Восхождение Морна. Том 2

Глава 1. Кошка на карнизе

— А теперь за мной, — бросила Мира и шагнула к окну.

Я хотел спросить куда, зачем и какого хрена вообще происходит, но она уже была снаружи. Просто перетекла с подоконника на карниз, одним слитным движением, без паузы и усилия. Секунду назад стояла в комнате, а теперь висела на стене дома, вцепившись когтями в щели между камнями, и смотрела на нас снизу вверх с выражением «ну и чего вы ждёте?».

Люди так не двигаются. Даже маги ранга А так не двигаются.

— Твою мать, — выдохнул Соловей. — Это что сейчас было?

Марек не ответил. Он стоял у окна с рукой на рукояти меча и смотрел на меня. Ждал. Соловей тоже повернулся в мою сторону, и даже Сизый поднял голову.

Три пары глаз. Один вопрос.

Я посмотрел на кошку за окном, потом на трупы у двери, потом на своих людей.

Думай, Артём. Думай! Причем очень быстро!

Варианты были так себе. Позади остался дом, набитый трупами людей Засыпкина, и лысый наверняка уже выслал подкрепление. Минут пять, может десять, и здесь будет полно стражи. Выход на улицу перекрыт, это к гадалке не ходи. Впереди незнакомая химера, которая только что устроила бойню и теперь зовёт за собой неизвестно куда.

Незнакомая. Опасная. И при этом единственная, кто сегодня встал на нашу сторону.

Я активировал дар, глядя на силуэт за окном.

Семьдесят три процента расчёта, одиннадцать настороженности, шесть нетерпения. И ноль враждебности. Ноль. Если бы она хотела нас убить, ей не нужно было устраивать весь этот спектакль с бойней внизу. Достаточно было просто не вмешиваться.

Логика простая: враг моего врага, возможно, не друг. Но прямо сейчас он полезнее, чем два десятка арбалетчиков, которые через четверть часа будут прочёсывать каждый угол.

— Идём, — сказал я. — Я первый, проверю дорогу. Марек, поможешь Соловью на подъёмах. Сизый, замыкаешь и смотришь по сторонам. Если что-то заметишь — сразу говори, не геройствуй.

Марек кивнул и шагнул к своему бывшему сослуживцу. Тот открыл рот, явно собираясь возразить, что он и сам справится, что дырка в спине это ерунда и вообще он в своё время с тремя стрелами в заднице до лагеря добежал. Но капитан просто взял его за локоть и посмотрел так, что Соловей заткнулся на полуслове.

— Понял, — буркнул Сизый.

Первый раз за весь день он сказал что-то осмысленное. И первый раз посмотрел на меня без этого своего вызова в глазах. Не то чтобы с уважением, до уважения нам ещё далеко. Но хотя бы без желания немедленно послать куда подальше.

Прогресс, Артём. Маленький, но прогресс.

Я перекинул ногу через подоконник. После душной комнаты с запахом крови и пыли свежий воздух ударил в лицо почти приятно. Почти, потому что вместе с воздухом пришло осознание высоты.

Карниз оказался узким, сантиметров двадцать, не больше. А может и меньше, потому что моя нога еле поместилась, и пятка тут же заскользила по нагретому солнцем камню. Внизу в тени между домами темнел переулок, метра три до земли, и я разглядел какие-то бочки, кучу тряпья и что-то подозрительно похожее на дохлую кошку.

Отличные варианты для приземления, Артём. Просто замечательные. На выбор: бочка, которая проломит тебе рёбра, куча тряпья, в которой наверняка живут крысы, или дохлая кошка для полноты впечатлений.

Рёбра тут же напомнили о себе, словно услышали, что я о них подумал. Резкая боль прострелила бок, когда я потянулся к водосточной трубе, и пришлось на секунду замереть, пережидая. А следом подтянулось похмелье, которое я уже успел похоронить где-то между дракой в таверне и судом на площади. Оказалось, рано радовался. Оно просто пряталось за адреналином и теперь вернулось, да ещё и с процентами.

Голова раскалывалась так, будто в ней поселился дятел с особо садистскими наклонностями.

Идеальное состояние для акробатики средь бела дня. Просто идеальное.

Мира тем временем уже оказалась на крыше дома напротив. Я даже не заметил, когда она туда перебралась. Моргнул, и вот она уже там, наверху, тёмный силуэт на фоне ясного неба. А рядом с ней два тела, лежащие в неестественных позах. Те самые арбалетчики, что караулили наше окно. Один раскинул руки, будто пытался обнять черепицу. Второй скрючился у самого края крыши, и под ним растекалось что-то тёмное.

Когда она успела?

— Быстрее, — позвала она негромко. Голос долетел отчётливо, хотя она даже не повысила тон. — Какие же люди медленные…

Ну извини, что не все мы родились с когтями и умением бегать по стенам. Некоторым приходится пользоваться тем, что есть.

Я добрался до водосточной трубы и ухватился за раскалённый на солнце металл. Труба была старая, ржавая, и под моими пальцами она протестующе скрипнула, словно предупреждая: «Ещё один рывок, и я отваливаюсь, а ты летишь вниз знакомиться с дохлой кошкой».

Но я всё равно полез.

Каждый рывок вверх отдавался в рёбрах тупой, ноющей болью. Пальцы соскальзывали с горячего железа, ржавчина крошилась под ладонями и набивалась под ногти. Где-то на середине пути труба качнулась особенно сильно, крепление с противным скрежетом вышло из стены на пару сантиметров, и я на мгновение завис, вцепившись в эту ненадёжную конструкцию и прислушиваясь к тому, как в груди колотится сердце.

Спокойно, Артём. Всего лишь три метра. Если упадёшь, то максимум что-нибудь сломаешь. Не смертельно. Наверное.

Черепица была раскалённой, солнце жарило вовсю. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. Где-то внизу город жил своей обычной дневной жизнью: лаяли собаки, перекрикивались торговцы, скрипели колёса телег. Мирные звуки, которые совершенно не вязались с трупами арбалетчиков на соседней крыше.

Мира уже двигалась куда-то дальше, к группе силуэтов у дымохода. Четверо. Все с арбалетами, все смотрят в нашу сторону. Ещё не заметили её, слишком увлечены тем, что происходит у окна, из которого мы вылезли.

Впрочем, это их проблемы.

— Давай! — крикнул я вниз. — Поторопитесь!

Когда я наконец перевалился через край крыши и рухнул на черепицу, первой мыслью было «никогда больше не буду пить». Второй — «вру, буду, но не перед тем, как лезть на крыши». Третьей мысли не случилось, потому что я заметил, что Мира опять исчезла.

Но уже спустя мгновение у меня получилось её отыскать.

Гепарда уже была на соседней крыше, метрах в пятнадцати от нас, и двигалась к группе силуэтов у дымохода. Не шла и не бежала — именно двигалась, короткими перебежками, между которыми замирала так, что глаз терял её на фоне черепицы. Тёмный плащ сливался с тенями, а её тело принимало такие углы и изгибы, что казалось частью крыши, выступом, неровностью, чем угодно, только не живым существом.

Как кошка, подкрадывающаяся к добыче. С той разницей, что добыча тут была вооружена арбалетами и весила килограммов по восемьдесят каждая.

Арбалетчики её не видели.

Все четверо смотрели в нашу сторону, целясь туда, где мы только что появились. Один уже поднимал оружие, выцеливая Марека, и что-то говорил напарнику вполголоса. Наверное, распределяли цели.

И в этот момент Мира перестала красться.

Она не пошла, нет… скорее потекла. Низко, почти на четвереньках, так, как двигаются настоящие гепарды за секунду до финального рывка. Спина выгнулась, лопатки выступили под тканью плаща, и я увидел, как напряглись мышцы на её ногах.

А потом она рванула вперёд.

Первого достала когтями снизу вверх, поднырнув под руку с арбалетом. Четыре борозды от паха до ключицы, тёмные на тёмном, и брызги, которые веером ушли в сторону. Он ещё падал, а она уже оттолкнулась от его тела и прыгнула ко второму.

Тот успел развернуться на звук. Даже начал поднимать арбалет. Но Мира приземлилась не перед ним, а сбоку, и её хвост — длинный, гибкий, в полтора метра — хлестнул его по щиколоткам. Ноги ушли в одну сторону, тело в другую, и пока он ещё летел к черепице, она уже была сверху. Когти вошли в горло раньше, чем его спина коснулась крыши.

Третий вскинул арбалет и выстрелил.

Болт ушёл в пустоту. Мира метнулась влево так резко, будто у неё вместо позвоночника стальная пружина. Одно слитное движение — и вот она уже за его спиной, и её лапы бьют в основание черепа. Не когтями. Просто ладонями, с такой силой, что его лицо впечаталось в кирпичный дымоход. Хруст разнёсся над крышами, и я не мог понять, что именно сломалось — кирпич или его череп.

А вот четвёртый не стал испытывал судьбу и просто побежал.

Умный ход. Единственно правильный, если подумать. Когда трое твоих товарищей умирают за пять секунд, а ты даже не успеваешь понять, что происходит, бежать — это не трусость, это здоровый инстинкт самосохранения.

Вот только бежать от гепарда было изначально провальной затеей.

Мира упала на четвереньки и рванула следом, и я впервые увидел, как по-настоящему бегает её порода. Не человеческий бег, а что-то совсем другое: длинные, стелющиеся прыжки, когда тело почти параллельно земле, а ноги едва касаются черепицы.

Три прыжка. Три удара сердца. И она уже впереди него, развернувшаяся в воздухе, встречающая когтями.

Он пробежал ещё два шага. По инерции, не понимая, что уже мёртв. Потом остановился, схватился за горло и медленно, почти удивлённо опустился на колени.

Горла у него больше не было.

И тут у меня за спиной хлопнула дверь.

Чердачный люк распахнулся с грохотом, и из темноты полезли люди. Трое здоровых мужиков с мечами наголо и перекошенными от азарта рожами. Первый уже перемахивал через край люка, второй напирал сзади, третий что-то орал, подбадривая товарищей.

Трое на одного. Средь бела дня. На раскалённой крыше, где каждый шаг грозит сломанной шеей. С похмельем, которое раскалывает череп изнутри, и рёбрами, которые при каждом вдохе напоминают о своём существовании.

Отличный расклад, Артём. Просто замечательный. Ты всегда умел выбирать время и место для неприятностей.

Хотя, если подумать, бывало и хуже. Не помню когда именно, но наверняка бывало. По крайней мере, хочется в это верить.

Первый ударил размашисто, с плеча. Слишком медленно. Слишком очевидно.

Я нырнул под клинок и врезал ему кулаком в кадык. Коротко, без замаха. Хрящ хрустнул, и боец захрипел, хватаясь за горло. Глаза выпучились, рот разинулся в беззвучном крике. Я перехватил его меч, пока тот падал, и добавил рукоятью в висок. Готов. Будет валяться минут двадцать, если вообще очнётся.

Второй налетел сразу, не дав перевести дыхание. Рубанул сверху, метя в голову. Я отшатнулся, пропуская клинок мимо, и нога поехала по нагретой черепице. Чуть не упал сам, но удержался, выставив руку.

Он попёр вперёд, почуяв слабину. Ещё удар, ещё. Теснил к краю крыши, и глаза у него горели азартом человека, который уже видит победу.

Рано радуешься, приятель.

Я сделал вид, что оступился. Качнулся назад, опустил меч. Он купился и рванулся вперёд, вкладывая в удар весь вес.

И я просто шагнул в сторону.

Его клинок рассёк воздух там, где только что была моя голова. Инерция потащила его дальше, к самому краю. Он попытался затормозить, замахал руками, пытаясь поймать равновесие.

Я помог ему. Пинком в спину.

Короткий вопль, грохот где-то внизу, потом тишина. Надеюсь, приземлился не на дохлую кошку. Хотя ему уже без разницы.

Третий оказался умнее. Пока я разбирался с его приятелями, он обошёл по краю крыши и теперь подбирался справа. Думал, что я его не вижу.

Думал неправильно.

Я развернулся, когда он был в двух шагах. Он успел вскинуть меч для удара, но я уже был внутри его защиты. Перехватил запястье, дёрнул на себя и крутанул. Сустав хрустнул, меч полетел куда-то в сторону, а сам он по инерции влетел прямо на меня.

Я встретил его лезвием поперёк горла.

Не ударом, нет. Я просто позволил ему самому напороться на клинок. Сталь вошла глубоко, до самого позвоночника, и я почувствовал, как дёрнулось под лезвием что-то важное. Артерия, наверное. Или трахея. Или всё сразу.

Он ещё пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Глаза вытаращились от удивления, руки дёрнулись к горлу и бессильно упали. Я отступил на шаг, и он рухнул лицом в черепицу.

Всё заняло секунд пятнадцать. Может, двадцать.

Рёбра орали благим матом, в висках стучало, руки подрагивали от адреналина. Но двое лежали на крыше, третий валялся где-то внизу, в переулке, и никто из них больше не двигался.

Это главное.

— Чисто! — крикнул я вниз, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поднимайтесь!

Марек перевалился через край крыши первым, втаскивая за собой Соловья. Окинул взглядом два тела на черепице, глянул вниз, туда, где лежало третье. Потом посмотрел на меня, на окровавленный меч в моей руке, на пятна крови на рубашке.

И молча кивнул.

От Марека это значило больше, чем от других — десять минут похвалы.

Соловей втянулся следом, шипя сквозь зубы при каждом движении. Болт в спине явно напоминал о себе. Но даже с дыркой под лопаткой он нашёл в себе силы присвистнуть, оглядев поле боя.

— А говорил, что просто пойдёшь проверить дорогу, — буркнул он. — Мог бы и нам оставить.

Мира вернулась, когда я почти привёл дыхание в норму.

Разбежалась, оттолкнулась от края соседней крыши и перемахнула трёхметровый провал между домами так легко, будто это была не пропасть, а лужа на дороге. Приземлилась на корточки, выпрямилась, отряхнула ладони. Скользнула взглядом по телам на черепице, потом по мне.

— Неплохо. Не ожидала, — сказала она коротко и двинулась к краю крыши. — Идём. Нужно убираться, пока не набежала стража.

— Ранг B, — сказал Марек тихо, когда она отвернулась. — Минимум.

— Выше, — ответил я. — Намного выше.

Мира спустилась первой, скользнув по стене так, будто сила тяжести была для неё необязательной рекомендацией. Мы полезли следом, цепляясь за выступы и водосточные трубы, и когда мои ноги наконец коснулись земли, я позволил себе секунду просто постоять и подышать.

Переулок был узким и пустым. Где-то вдалеке брехала собака, с главной улицы доносился приглушённый гул голосов, но сюда, в эти каменные щели между домами, городская жизнь не добиралась. Высокие стены отбрасывали густые тени, и даже полуденное солнце едва пробивалось к булыжникам мостовой.

— За мной, — бросила Мира и двинулась вглубь переулка, не оглядываясь.

Мы шли задворками, и время тянулось как патока.

Минут двадцать, может больше. В какой-то момент я перестал считать повороты и просто переставлял ноги, стараясь не отставать от мелькающего впереди силуэта. Мира вела уверенно, не сверяясь с ориентирами, не замедляясь на перекрёстках. Сворачивала в проходы, которые я бы в жизни не заметил, ныряла под арки, перелезала через заборы с грацией, от которой хотелось одновременно восхищаться и материться.

Я пытался запомнить дорогу и быстро сдался. Левый поворот, правый, через чей-то двор, мимо сараев с запахом навоза, под аркой с осыпающейся штукатуркой, снова налево, потом куда-то вниз по склону. После третьего круга по одинаковым переулкам стало ясно, что без провожатого я отсюда не выберусь, даже если очень захочу.

Может, она специально так вела. Петляла, путала след, делала так, чтобы мы не смогли найти это место снова без её помощи. А может, это просто был самый безопасный маршрут через город, где на каждом углу мог сидеть человек Засыпкина.

С ней хрен разберёшь. Лицо непроницаемое, движения выверенные, и ни одного лишнего слова за всё время пути.

Пару раз мы проходили совсем близко от людей. Мужик у стены, который ковырялся в зубах после обеда и даже не поднял головы. Две старушки на перекрёстке, слишком занятые перемыванием костей какой-то соседке, чтобы смотреть по сторонам. Мальчишка-посыльный, который пробежал в десяти шагах от нас и ничего не заметил, потому что Мира знала, когда нужно замереть и слиться с тенью подворотни.

Она чувствовала город как своё тело. Знала, куда смотрят глаза, где лежат пятна света, в какой момент скрипнет доска под ногой. И мы шли за ней, как утята за уткой, доверяя этому знанию, потому что других вариантов всё равно не было.

Я разглядывал её спину и пытался понять, с кем имею дело.

Химера-гепард. Ранг А, не меньше, а скорее выше. Движения убийцы, повадки разведчика, спокойствие человека, который привык к крови на руках. И при этом она пришла нас спасать, потому что… а, собственно, почему?

Этот вопрос зудел где-то на краю сознания, но я отложил его на потом. Сейчас главным было не сдохнуть и добраться до укрытия, а допрос с пристрастием можно устроить позже.

Соловей держался на удивление неплохо для человека с обломком арбалетного болта в спине. Шёл сам, не шатался, даже не особо кривился на поворотах. Только дышал тяжелее обычного, с присвистом, и пару раз я заметил, как он украдкой хватается за стену, когда думал, что никто не смотрит. Опирался на секунду, переводил дух и шёл дальше, будто ничего не случилось.

Старая школа. Такие не жалуются, пока ноги носят. А когда перестают носить, падают молча и стараются не мешать остальным.

Марек шёл замыкающим, то и дело оглядываясь назад. Рука на рукояти меча, плечи напряжены. Он не доверял Мире, это читалось в каждом его движении. Не доверял, но шёл следом, потому что других вариантов не было.

Сизый же двигался как лунатик.

Механически переставлял ноги, не глядя по сторонам, не реагируя на звуки. После всего, что случилось сегодня, он будто выключился изнутри. Суд, клеймо, Клинов с его враньём, засада в переулке… Слишком много для одного дня. Даже для такого колючего засранца, как он.

Я понимал это чувство. Когда дерьмо валится на голову без остановки, в какой-то момент просто перестаёшь реагировать. Не потому что стало легче, а потому что нервы кончились и чувствовать больше нечем.

Ну ничего, оправится пернатый. Надо только выбраться из этой заварушки.

Убежище я учуял раньше, чем увидел.

Запах ударил в нос за квартал до здания, и я чуть не споткнулся от неожиданности. Тяжёлый, едкий, с привкусом чего-то химического, от которого сразу защипало в носу и на глаза навернулись слёзы. Так пахнет в мастерских, где годами вымачивают ткани в красителях, где чаны с краской стоят рядами, а рабочие ходят с лицами, навсегда окрашенными в цвета своего ремесла.

Этот запах впитывается в стены, в землю, в сам воздух. Никакие годы запустения его не выветрят, разве что снести здание и сжечь его обломки.

— Твою мать, — просипел Соловей, зажимая нос рукой. — Это что, дохлятина?

— Красильня, — ответила Мира, не сбавляя шага. — Заброшенная.

— И ты там живёшь? Добровольно?

— Три недели.

Соловей посмотрел на неё с выражением человека, который пытается решить, восхищаться ему или ужасаться. Судя по его лицу, ужас пока побеждал.

Само здание выглядело так, будто его забросили лет двадцать назад и с тех пор сюда не заходила ни одна живая душа. Приземистое, двухэтажное, из почерневшего от времени кирпича. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось небо. Окна заколочены досками, а стены покрылись таким слоем грязи и копоти, что определить первоначальный цвет было решительно невозможно.

Вокруг здания валялся мусор, битые бочки, какие-то ржавые конструкции непонятного назначения. Крапива вымахала в человеческий рост и подступала к самым стенам, будто пыталась поглотить постройку и утащить её обратно в землю.

Отличное место для тайного убежища. Если враги тебя и найдут, то сначала задохнутся от запаха, потом заблудятся в крапиве, а потом провалятся сквозь гнилой пол. Идеальная защита, если подумать.

— Отбивает нюх, — сказала Мира, будто прочитав мои мысли. Она подошла к стене и отодвинула доску, за которой открылся узкий лаз. — Поэтому я его и выбрала. Ни одна ищейка не возьмёт след.

Мы протиснулись в лаз один за другим. Марек шёл последним и задвинул доску на место так аккуратно, будто делал это не в первый раз.

Внутри было темно, сыро и воняло ещё сильнее.

Если снаружи запах просто бил в нос, то здесь он обволакивал со всех сторон, забивался в горло, оседал на языке. Я чувствовал его вкус, и вкус этот был отвратительным, как будто кто-то смешал тухлую капусту с медным купоросом и заставил меня это лизнуть. Глаза слезились, и первые несколько секунд я вообще ничего не видел, только смутные очертания стен и какие-то нагромождения в углах.

Потом Мира зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты небольшое помещение.

Подвал. Низкий потолок с выступающими балками, каменный пол, покрытый чем-то, о чём я предпочёл бы не думать. Вдоль одной стены лежали тюфяки, накрытые старыми мешками, и выглядели они так, будто в них уже кто-то умирал, причём не один раз. В углу громоздились какие-то ящики, мешки и свёрнутые верёвки.

Грубый стол в центре комнаты был завален бумагами и картами. Я разглядел схему города, испещрённую пометками красным и чёрным. Какие-то списки, написанные мелким убористым почерком. Несколько свитков, перевязанных бечёвкой. Чернильница, перья, огрызок свечи в жестяной плошке.

На стене кто-то прибил ещё одну карту, побольше. Вся северная граница Империи, от моря до гор, и на ней десятки точек, соединённых линиями. Красные кружки, чёрные крестики, стрелки в разные стороны. Возле одного из кружков, того, что обозначал Рубежное, мелким почерком было выведено: «Засыпкин, магистрат. Транзит».

Любопытно. Я-то думал, что связался с местным жуликом средней руки, а оказалось, что жулик этот часть чего-то куда более масштабного. Целая сеть, и наш лысый друг в ней даже не самый крупный узел. Что ж, тем интереснее будет разматывать этот клубок.

В другом углу обнаружился целый арсенал: ножи разных размеров, моток тонкой проволоки, несколько флаконов с чем-то тёмным, аккуратно сложенная одежда тёмных тонов. Всё разложено по местам, всё под рукой, всё готово к использованию в любую секунду.

Уютно тут. Прямо как дома, если твой дом — крысиная нора в заброшенной красильне, а ты — профессиональный убийца на задании.

Видно было, что Мира обжилась здесь уже давно. Несколько недель, не меньше. Тропинки протоптаны в пыли на полу, вещи разложены с той особенной аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших жить на бегу. Ничего лишнего, ничего для красоты, только то, что нужно для работы и выживания.

И при этом на столе, рядом с картами и списками, лежала маленькая фигурка из дерева. Птичка какая-то, грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Я посмотрел на Миру, потом на фигурку, потом снова на Миру.

Она перехватила мой взгляд и ничего не сказала. Просто отвернулась и начала доставать что-то из мешка у стены.

Ладно. У всех свои секреты.

— Садись, — Мира кивнула Соловью на ближайший тюфяк. — Рану нужно обработать.

— Да ладно, царапина, — Соловей отмахнулся с видом человека, которому дыры в спине не впервой. — Я и не такое хаживал. Однажды в Южном порту мне копьём пропороли бок, так я ещё три дня потом…

— Садись.

Она сказала это негромко, без нажима, но Соловей осёкся на полуслове и сел. Просто взял и сел, без возражений, без своих обычных шуточек про «до свадьбы заживёт» и «бабы любят шрамы».

Интересная девушка. Очень интересная. И, судя по тому, как быстро заткнулся Соловей, он тоже это понял.

Мира достала из мешка небольшой флакон с чем-то густым и тёмным. По запаху я сразу понял, что это не дешёвка с рыночного лотка: травы, какие-то эфирные масла, и под всем этим что-то ещё, металлическое и странное. Алхимия. Настоящая, качественная алхимия, за которую в столице берут столько, что на эти деньги можно месяц жить в приличной гостинице, каждый вечер ужинать мясом и ещё останется на девочек.

— Снимай броню, — велела Мира. — И рубашку под ней.

— Ух ты, — Соловей расплылся в ухмылке, — только познакомились, а уже раздеваешь. Я, конечно, не против, но обычно дамы хотя бы имя для начала спрашивают.

Мира молча смотрела, как он возится с застёжками кольчуги, шипя сквозь зубы при каждом движении. Когда броня наконец упала на пол, а следом полетела пропотевшая рубашка, она окинула его взглядом с головы до ног: засохшая кровь на боку, щетина трёхдневной давности, и торчащий из спины обломок древка.

— Я бы обязательно спросила, если бы собиралась запомнить.

Соловей открыл рот, закрыл, потом хмыкнул с чем-то похожим на уважение.

В тусклом свете лампы я увидел его спину.

Шрамов там было столько, что они наползали друг на друга, как черепица на крыше. Старые перемежались со свежими, побелевшие от времени соседствовали с ещё розовыми, а через всю лопатку тянулся длинный след от меча, рядом с которым красовалась пара круглых отметин от арбалетных болтов.

Парня дырявили с завидной регулярностью, и он каждый раз выживал. Это о чём-то да говорило.

А поверх всего этого великолепия красовалась свежая дыра, из которой торчал обломок древка. На фоне остальных она смотрелась почти скромно, как новый постоялец в переполненной гостинице.

— Впечатляет, — сказала Мира, склонившись над раной. В голосе не было ни восхищения, ни отвращения. Просто констатация факта.

Соловей приосанился, насколько это возможно, когда сидишь голый по пояс и тебе ковыряются в спине.

— Двадцать пять лет на службе, — сообщил он с плохо скрытой гордостью, выпятив грудь и расправив плечи. — Каждый шрам это история. Вот этот, например…

Он изогнулся, пытаясь ткнуть большим пальцем себе за плечо, и чуть не свалился с тюфяка.

— …от поединка с тремя наёмниками в Южном порту. Три здоровых лба, все с мечами, а я только из таверны, выпивший слегка, и без доспехов, в одной рубашке. И они думали, что легко со мной справятся, потому что я был навеселе, да и хромал после той истории с лошадью, но я им показал…

— Мне не интересно, — перебила Мира, не отрываясь от раны.

Она говорила это тем же ровным тоном, каким сказала бы «на улице темно» или «в этом углу паутина». Без попытки обидеть или поставить на место. Просто информация: твои истории меня не интересуют.

Соловей моргнул, явно не ожидавший такого поворота, но сдаваться не собирался.

— …показал, что опыт важнее молодости! Первого я уложил за три удара, просто раз-два-три, и он уже на земле. Второй попытался зайти сбоку, но я его встретил локтем в челюсть, а потом…

— Рана глубокая, но чистая.

Мира подняла голову и посмотрела на меня, полностью игнорируя Соловья, который продолжал что-то бубнить про наёмников. Её янтарные глаза блеснули в свете лампы, и я снова подумал о том, как странно она выглядит: кошачья морда с хищными чертами, а взгляд холодный и расчётливый, совсем человеческий.

— Мазь затянет за несколько часов. К утру сможет драться.

— Эй! — Соловей возмущённо обернулся, забыв, что ему мажут спину, и зашипел от боли. — Я тут рассказываю! Самое интересное пропустишь, там ещё погоня была, и баржа с контрабандой, и…

— Я слышу, — ответила Мира, возвращаясь к обработке раны. Её пальцы двигались быстро и уверенно, размазывая тёмную мазь вокруг раны. — Не слушаю, но слышу.

На лице Соловья отразилась сложная борьба между уязвлённым самолюбием и пониманием того, что спорить с этой женщиной бесполезно. Самолюбие сопротивлялось отчаянно, но в итоге проиграло с разгромным счётом.

— Жёсткая ты, — буркнул он наконец, скривившись то ли от мази, то ли от уязвлённой гордости.

— Практичная.

— И холодная.

— Эффективная.

— И вообще…

— Не дёргайся, а то криво заживёт.

Рядом со мной раздался звук, который я не сразу опознал. Что-то среднее между кашлем и сдавленным смешком. Я повернул голову и увидел, что Марек стоит у стола, скрестив руки на груди, и на его каменном лице играет тень улыбки.

— Чего? — Соловей уставился на него, нахмурившись.

— Ничего, — Марек пожал плечами, но улыбка никуда не делась. — Просто впервые за двадцать лет вижу, как тебя так качественно отшивают. Обычно ты хотя бы до середины истории добираешься, прежде чем пошлют.

— Меня не отшивают! — Соловей возмущённо выпрямился, забыв про рану, и тут же скривился от боли. — Я просто… она просто… мы просто разговариваем!

— Ты разговариваешь. Она тебя игнорирует. Для тебя это, конечно, разговор, но я бы не обольщался.

— Да иди ты, каменная морда…

Даже в тусклом свете лампы было видно, как Соловей покраснел. Уши, щёки, даже шея пошла пятнами. Он открыл рот, явно собираясь выдать что-то язвительное и уничтожающее, но Мира закончила с повязкой и отступила назад, лишив его аудитории и возможности эффектно огрызнуться.

— Готово. Не дёргайся два часа, потом можешь двигаться нормально.

— Спасибо, — выдавил Соловей.

— Не за что. Для нашего дела мне понадобятся здоровые бойцы.

Нашего дела. Мне понадобятся.

Я отметил формулировку. Она спасла нам жизни, залатала Соловья, привела в своё убежище — и теперь ненавязчиво обозначает, кто тут главный и чьи это бойцы.

Интересный подход. Как жаль, что со мной подобное не сработает.

— Ладно, — сказал я, решив, что хватит ходить вокруг да около. — Ты спасла нам жизни, залатала Соловья и привела в своё логово. Может, теперь расскажешь, кто ты такая и зачем тебе всё это?

Мира посмотрела на меня, потом на Марека, который так и не убрал руку с рукояти меча, потом на Соловья, который сидел голый по пояс и делал вид, что ему не больно. Её взгляд задержался на Сизом в углу — тот вжался в стену и смотрел на неё с выражением кролика, который ещё не решил, спасли его или просто перенесли в другую клетку.

— Справедливый вопрос, — сказала она наконец.

И замолчала.

Секунда. Две. Три.

Я активировал дар.

«Мира. Вид: химера-гепард. Возраст: ~24 года. Ранг ядра: А. Эмоциональное состояние: расчёт (71%), настороженность (14%), усталость (11%), что-то ещё (4%)».

Семьдесят один процент расчёта. Она прикидывала, что нам рассказать, а что оставить при себе. Это было ожидаемо и даже нормально — на её месте я бы тоже не выкладывал всё первым встречным. Но вот эти четыре процента «чего-то ещё» меня заинтересовали. Слишком размыто для моего дара, значит, эмоция сложная или она сама не до конца понимает, что чувствует.

— Меня зовут Мира, — начала она. — Это вы уже знаете. И я… работаю на Союз Свободных Стай.

— Работаешь, — повторил Марек. — В каком качестве?

— В качестве того, кто решает проблемы.

— Какие проблемы?

— Разные.

Марек хмыкнул и скрестил руки на груди.

— Двадцать человек за минуту, — сказал он. — Я долго служил. Видел магов ранга А в бою. Видел мастеров клинка, легендарных наёмников, имперских ассасинов. Никто из них не двигался так, как ты.

Мира чуть склонила голову набок. Кошка кошкой, даже в мелочах.

— И?

— И мне интересно, какие именно «проблемы» нужно решать, чтобы научиться убивать с такой эффективностью.

Повисла пауза. Мира смотрела на Марека, Марек смотрел на Миру, и между ними что-то происходило. Какой-то молчаливый разговор двух профессионалов, которые узнают друг друга по почерку и пытаются понять, насколько опасен собеседник.

Я снова глянул на её показатели. Расчёт подскочил до семидесяти шести процентов, настороженность — до восемнадцати. Она воспринимала Марека всерьёз. Хорошо. Значит, не совсем оторвана от реальности.

— Я занимаюсь поиском пропавших химер, — наконец сказала она. — Тех, которых похитили и продали в рабство. Иногда их можно найти живыми. Иногда — нет. Иногда нужно сделать так, чтобы те, кто их похитил, больше никого не похитили.

— И часто приходится «делать так»? — спросил я.

— Достаточно.

Соловей присвистнул и тут же скривился от боли — повязка на спине не располагала к резким движениям.

— Охотница на работорговцев, значит. Ну и работёнка. Небось, и платят хорошо?

— Не жалуюсь.

— А отпуск дают? Больничные? Пенсия есть?

Мира закатила глаза. Даже кошачья морда не мешала этому жесту быть универсально понятным.

— Да я просто интересуюсь! Может, тоже захочу карьеру сменить. Двадцать пять лет в строю, а пенсии — хрен да маленько. А тут смотри — романтика, путешествия, знакомства с интересными людьми…

— Которых потом приходится убивать, — закончила Мира.

— Ну, у каждой профессии свои минусы.

Я не выдержал и хмыкнул. Соловей был неисправим. Дыра в спине, незнакомое убежище, женщина-убийца, которая только что устроила бойню в переулке — а он всё равно пытается шутить и флиртовать. Наверное, если бы его вели на эшафот, он бы и девушке-палачу комплимент отвесил.

— Ладно, — я вернулся к делу. — Допустим, ты охотница на работорговцев из Союза. Это объясняет, почему ты здесь. Но не объясняет, почему спасла нас. И как узнала, где мы будем.

Мира кивнула. Коротко, по-деловому.

— Я в Рубежном третью неделю. Слежу за Засыпкиным.

— За магистратом?

— За одним из узлов сети, которую я распутываю.

Она подошла к столу с картами и положила ладонь на стопку бумаг.

— Засыпкин — не главный. Даже не особенно важный. Но через него проходит транзит. Химер ловят в приграничных землях, свозят сюда, а потом переправляют дальше на восток. Он обеспечивает документы, подкупает нужных людей, организует охрану, а так же ломает волю химер. Хотят тут, подозреваю, в деле замешан какой-то незарегистрированный химеролог.

— И ты три недели за ним следишь, — сказал я. — Почему не взяла его раньше?

— Потому что мне нужна вся сеть, а не один узел. Возьму Засыпкина — остальные залягут на дно, поменяют маршруты, найдут нового посредника. Через полгода всё начнётся сначала, только уже без моего участия.

Логично. Холодно, расчётливо, но логично. Она думала как стратег, а не как мститель. Это было… ну, скажем так, обнадёживающе. С мстителями сложно договариваться, а вот со стратегами можно найти общий язык.

— Когда начался суд над твоим голубем, — Мира кивнула в сторону Сизого, — я была на площади. В толпе. Смотрела и слушала.

Сизый в углу дёрнулся, но промолчал.

— Потом ты увёл его из-под ареста, — продолжала она. — Под честное слово Морнов. Это было… неожиданно.

— Неожиданно?

— Наследник великого дома рискует репутацией рода ради какой-то химеры с рабским клеймом. Это не вписывалось в то, что я знаю о вашей аристократии.

Я хотел сказать что-нибудь язвительное про нашу аристократию, но сдержался. Не время.

— И тогда я решила посмотреть, что будет дальше.

— Посмотреть, — повторил я. — То есть ты за нами следила.

— Да.

Она сказала это просто, без тени смущения. Как будто слежка за незнакомыми людьми — совершенно нормальное занятие для вечера субботы.

— Подожди, — я поднял руку. — На площади было полгорода. Ты хочешь сказать, что стояла в толпе, и никто не заметил химеру-гепарда?

Мира закатила глаза. Подняла левую лапу, и на тыльной стороне вспыхнула татуировка — сложный узор из переплетённых линий, мерцающий голубоватым светом. Воздух вокруг неё задрожал, поплыл, как над раскалённой мостовой в летний полдень…

И в следующее мгновение вместо кошки передо мной появилась женщина.

Человеческая женщина. Высокая, гибкая, с копной золотистых волос и лицом, от которого у придворных художников случился бы творческий экстаз. И при этом безошибочно узнаваемая. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же хищная грация в каждой линии тела. Как будто кто-то взял гепарда и перерисовал его человеком, сохранив всё главное. Даже глаза остались прежними: янтарные, с вертикальными зрачками, которые смотрели на меня с лёгкой насмешкой.

— О-о-о, — выдохнул Соловей, и в этом звуке было столько чувства, что я всерьёз забеспокоился за его рану. — А вот так мне нравится больше. Намного больше. Можем начать знакомство заново? Меня зовут…

Мира щёлкнула пальцами, и иллюзия схлопнулась. Снова кошачья морда, снова пятнистая шерсть, снова когти вместо ногтей.

—… нет, так нет, — закончил Соловей уныло. — Я понял.

— А почему сейчас не ходишь так? — спросил я. — Было бы проще.

— Потому что сражаться под иллюзией невозможно. Любое резкое движение, любой всплеск адреналина — и она слетает. А пока держишь её, будто связан по рукам и ногам. Годится для слежки, не годится для боя.

Логично. И объясняло, почему она не пряталась, когда резала арбалетчиков на крышах.

— Ладно, — кивнул я. — Ты была на площади. Что дальше?

— Когда ты увёл голубя из-под ареста, я пошла за вами. Но не сразу. Сначала услышала кое-что интересное.

Она сделала паузу.

— Засыпкин отдавал приказы своим людям. Прямо там, у магистрата. Думал, что его никто не слышит.

— И что он сказал?

— Что вас нужно перехватить на подступах к таверне. Что главная цель — химера. И что тебя, — она кивнула в мою сторону, — трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

Значит, мне не показалось.

— Поэтому они целились только в Сизого, — сказал я. — А меня обходили.

— Именно.

Голубь в углу издал какой-то звук. Не слово — просто звук, что-то среднее между горьким смешком и рычанием.

— Я следила за вами до самого переулка, — продолжала Мира. — Когда арбалетчики открыли огонь, я была уже на крыше. Ну а дальше вы знаете.

Я следил за её показателями, и там происходило что-то интересное. Расчёт упал до шестидесяти процентов, а вот те странные четыре процента выросли до девяти.

— Это объясняет «как», — сказал я. — Но не объясняет «зачем». Почему тебе не плевать на какого-то голубя с рабским клеймом?

Мира не ответила сразу.

Вместо этого она отвернулась к столу. Пальцы скользнули по бумагам, задержались на краю, потом потянулись к той самой деревянной фигурке, которую я заметил раньше. Птичка. Грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Мира взяла её в ладонь и из её горла вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не совсем рычание, но что-то близкое. Что-то, от чего Соловей перестал ухмыляться, а Марек снова положил руку на меч.

Потом она повернулась и посмотрела на Сизого.

Не на меня. Не на Марека. Прямо на голубя в углу, который вжался в стену и смотрел на неё расширенными глазами.

— Потому что у меня к этому голубю слишком много вопросов.

Глава 2. Наследник не просит. Наследник предлагает

Сизый дёрнулся так, будто его ткнули раскалённой кочергой.

— Вопросы? Какие ещё, нахрен, вопросы?

Голос сорвался на последнем слове, перья на загривке встопорщились, и он попятился к стене, будто хотел врасти в камень и исчезнуть.

Мира не ответила. Она отвернулась к столу, порылась в бумагах и вытащила ту самую деревянную фигурку, которую я заметил раньше. Птичка размером с большой палец, грубо вырезанная, с облупившейся синей краской на крыльях.

— Три года назад ты взял контракт на охрану каравана, — сказала она, не глядя на Сизого. — Южный тракт, торговый маршрут. Пятеро химер в команде.

Голос был ровный, почти скучающий. Как у следователя, который зачитывает протокол допроса в сотый раз за день. Но я видел, как напряглась её спина под курткой и как кончик хвоста подёргивается мелкой дрожью.

— Ты был у них старшим.

Это был не вопрос. Это было обвинение.

Сизый побледнел. Я не знал, что голуби вообще могут бледнеть, но вот оно: кожа вокруг клюва посерела, сам клюв стал почти белым, а перья прижались к телу так плотно, что он будто уменьшился в размерах.

— Откуда ты…

— Керра, Вихрь, Грач, — перебила Мира. Голос изменился, стал глуше и напряжённее, будто каждое имя давалось ей с усилием. Она загибала пальцы, перечисляя. — Ты. И ещё одна молодая химера. Ласточка по имени Ласка.

Сизый дёрнулся так, будто она его ударила.

— Откуда ты знаешь про Ласку?

Мира подняла деревянную фигурку. Птичка лежала на её ладони, маленькая, с криво вырезанными крыльями. Детская работа, но видно было, что делали старательно, с любовью.

— Это она сделала. Подарила мне перед уходом, перед тем как присоединиться к вашей стае.

Голос у неё дрогнул на последних словах, совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Я три года работала на другом континенте. Глубокое прикрытие, никаких контактов с домом. Когда вернулась, узнала, что Ласка пропала и что её давно записали в погибшие вместе с остальными.

Она сжала фигурку в кулаке.

— Начала искать и выяснила, что один из той пятёрки выжил. Голубь по кличке Сизый, который сбежал от работорговцев и несколько лет скитался по задворкам Империи. Нашла твой след довольно быстро, ты не особо прятался. Но когда добралась до места, тебя уже продали за долги и увезли сюда.

Она повернулась к Сизому, и в её янтарных глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отступить на шаг.

— Ласка — моя младшая сестра.

Сизый смотрел на фигурку, и клюв у него приоткрылся, но слова застряли где-то в горле. Несколько секунд он просто стоял и пялился, будто пытался понять, как эта деревяшка оказалась здесь, в вонючем подвале заброшенной красильни, в руках у незнакомой кошки.

— Она говорила про сестру, — выдавил он наконец. — Говорила, что у неё есть сестра где-то далеко. На каком-то важном задании. Говорила, что они похожи, хотя совсем разные. Я тогда не понял, как это возможно…

Он осёкся и посмотрел на Миру. На кошачью морду с пятнистой шерстью. На острые уши, прижатые к голове. На когти, которые медленно выдвигались из подушечек пальцев.

— Гепард и ласточка, — сказал он медленно, будто сам не верил в то, что говорит. — Один создатель. Одна семья.

— Да.

Одно слово, короткое и тяжёлое.

И тут Сизого будто подкосило.

Он попятился, споткнулся о какой-то ящик, врезался спиной в стену и сполз на пол. Медленно, как марионетка, у которой обрезали нитки. Крылья безвольно распластались по грязным камням, голова упала на грудь.

— Твою мать…

Он повторил это раза три, каждый раз тише. Будто мантру, которая должна была защитить от реальности.

Не защитила.

Я активировал дар и посмотрел на Миру.

«Эмоциональное состояние: боль (31%), надежда (22%), гнев (19%), что-то ещё (28%)».

Это «что-то ещё» росло с каждой секундой. Тёмное, острое, опасное. Я не мог определить, что именно, но мне это не нравилось.

Мира сделала шаг к Сизому. Потом ещё один.

— Она была самой молодой в вашей стае.

Голос стал ниже, и я услышал в нём что-то новое. Вибрацию, которая шла откуда-то из груди. Не совсем рычание, но уже близко.

— Самой неопытной. Это был её первый серьёзный контракт.

Ещё шаг. Когти скребнули по камню.

— И ты её туда потащил.

Вот теперь она рычала. По-настоящему, не скрываясь. Низкий, утробный звук, от которого хотелось попятиться и вжаться в стену. Человеческие слова выходили из горла вперемешку с этим рыком, и звучало это жутко.

— Я не знал!

Сизый вскинул голову с отчаянием в глазах.

— Клянусь, я проверял! Контракт был чистый! Заказчики проверенные! Маршрут согласован с гильдией!

— Маршрут привёл вас в засаду.

Мира остановилась прямо над ним и присела на корточки, опустившись на его уровень. Рычание стало тише, но никуда не делось — просто ушло глубже, превратилось в постоянный фон, в вибрацию, которую я чувствовал скорее грудью, чем слышал ушами.

— Ты был старшим. Ты отвечал за всех.

Она наклонилась ближе, и Сизый вжался в стену так, будто хотел продавить её насквозь.

— Ты должен был её защитить, но не справился.

Сизый открыл клюв, но она не дала ему сказать ни слова.

— Моя сестра оказалась в клетке. Из-за тебя.

Последние слова она выплёвывала сквозь рычание, и половина звуков тонула в этом рыке.

Я активировал дар и глянул на показатели. Гнев подскочил до сорока семи процентов и продолжал расти. Боль держалась на двадцати девяти, а вот расчёт упал до восьми. Это было плохо, потому что когда у профессионального убийцы расчёт падает ниже десяти, эмоции берут верх над разумом.

А когда эмоции берут верх у существа, которое за минуту вырезало два десятка вооружённых людей, рядом лучше не стоять.

Сизый вжался в стену и молчал. Я глянул на его показатели и увидел то, что ожидал: страх на двадцати процентах, а вот вина зашкаливала за шестьдесят. Он не просто боялся Миры. Он был с ней согласен.

Именно он был старшим и именно он взял Ласку на задание, которое оказалось ловушкой. Всё это было правдой, и судя по показателям, последние три года Сизый твердил себе это каждый день. Не важно, что он не мог этого знать, не важно, что проверял заказчиков и маршрут, не важно, что сам едва выжил. В этом была его вина.

Марек стоял у стены с рукой на рукояти меча и явно не знал, что делать. Соловей замер на тюфяке и даже не пытался шутить, что само по себе было тревожным знаком.

А Мира смотрела на Сизого, и я видел, как дрожат её пальцы и подёргивается кончик хвоста. Она балансировала на грани между желанием разорвать его на части и пониманием, что он нужен ей живым. Пока нужен.

Гнев дошёл до пятидесяти четырёх процентов. Расчёт упал ниже пяти.

— Хватит.

Я поднялся и шагнул вперёд, перекрывая ей путь к голубю. Не самое умное решение в моей жизни, если подумать. Встать между разъярённой кошкой-убийцей и её добычей — это примерно как сунуть руку в капкан и надеяться, что его заклинит.

Мира уставилась на меня. Зрачки сузились в щёлки.

— Отойди.

— Нет.

— Это не твоё дело, Морн.

— Моё. Он моя собственность, помнишь?

Формально это было правдой, Сизый юридически принадлежал мне со всеми вытекающими правами и обязанностями. Но я сказал это не ради юридической точности. Мне нужно было её остановить, а апелляция к закону работает лучше, чем апелляция к морали. Особенно с теми, кто привык решать проблемы когтями.

— Уйди.

Она чуть присела, смещая центр тяжести вниз. Я видел такую стойку у бойцов за секунду до атаки.

— Я не хочу тебя ранить.

— И не ранишь.

Я смотрел ей прямо в глаза и не собирался отводить взгляд. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня кое-чему, и одна из этих вещей была простой: хищники атакуют тех, кто показывает страх, а тех, кто стоит спокойно и смотрит в ответ, они сначала оценивают. Ну или сразу убивают, тут как повезёт. Но мне почему-то казалось, что Мира из первой категории.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал я ровно. — Сестра пропала три года назад. Ты искала её, и вот наконец появился кто-то, кто был там, кто видел, кто, может быть, виноват.

Рычание в её горле стало тише. Не прекратилось, но отступило.

— Тебе хочется сорваться и сделать больно. Это нормально, я бы тоже хотел на твоём месте… Но он не враг. Он такая же жертва. Его тоже ловили, держали в клетке, продавали. Три года он жил с этим. Три года слышал её голос каждую ночь.

Гнев в её показателях дрогнул. Пятьдесят один… сорок восемь… сорок четыре…

— Если ты убьёшь его сейчас, то ничего не узнаешь. Ни где её держали, ни куда увезли, ни жива ли она вообще. Ты правда этого хочешь?

Мира стояла передо мной, и я видел, как она борется с собой. Когти на её пальцах то выдвигались, то втягивались, выдавая внутреннюю борьбу, которую она пыталась скрыть за неподвижным лицом. Несколько долгих секунд разум боролся с инстинктом, а потом её плечи чуть опустились.

— Ладно, — голос был хриплый, будто она выдавливала слова через силу. — Ладно…

Она отступила на шаг, потом ещё на один, и наконец села на край стола, скрестив руки на груди. Взгляд, которым она смотрела на Сизого, нельзя было назвать дружелюбным, но хотя бы без немедленного желания убить. Уже прогресс.

Голубь всё это время сидел у стены, обхватив себя крыльями и глядя куда-то в пол. Когда он заговорил, голос у него был тихий и надтреснутый.

— Я любил её. Ласку. По-настоящему любил, врубаешься? Когда её тащили к клетке, она кричала моё имя, но я… я валялся мордой в грязи с тремя ублюдками на хребте и не мог ни хрена сделать.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в пол, собираясь с силами, а потом поднял голову и посмотрел прямо на Миру.

— Я три года живу с этим дерьмом. Каждую ночь слышу, как она орёт, каждый день башка гудит от мыслей, что мог бы по-другому всё провернуть. Так что не надо мне тут предъявы кидать, я сам себе предъявляю похлеще твоего.

Мира слушала молча, и я глянул на её показатели. Гнев медленно отступал, уступая место чему-то другому. Не жалости, скорее узнаванию. Она смотрела на Сизого и видела в нём то же самое, что чувствовала сама.

— Что с ней случилось после засады? — спросила она наконец. — Что они сделали с Лаской?

В подвале стало очень тихо, только где-то капала вода и потрескивал фитиль в масляной лампе. Сизый поднял на неё глаза и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

— Нас не убили сразу. Забрали живыми и держали вместе несколько месяцев в каком-то подвале, похожем на этот, только хуже. Надели ошейники с ментальной дрянью, которая волю выжигает, и каждый день приходили ломать.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стену.

— Ласка сломалась первой, недели через две или три, там хрен разберёшь со временем. Я по ночам слышал, как она воет в соседней клетке, сначала громко, потом всё тише, а потом вообще затихла. Просто лежала и пялилась в стену, будто никого вокруг нет. Когда за ней пришли, она даже не дёрнулась, встала и пошла за ними, как собачка на поводке.

Мира слушала молча, и я видел, как мелко дрожат её руки.

— Я держался дольше. Сколько точно, не скажу, дни сливались в одну кашу, башка постоянно гудела от этой дряни. Но однажды охранник облажался, не проверил замок на ошейнике, и я рванул. Бежал несколько дней, падал, поднимался, снова бежал. Очнулся в каком-то овраге, весь в грязи и засохшей крови.

Сизый поднял голову и посмотрел Мире прямо в глаза.

— Она была жива, когда её увозили. Сломана, но жива.

Мира замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как она перестала дышать на несколько долгих секунд. Она пришла сюда, готовая услышать, что сестру убили. Несколько месяцев думала, что Ласка мертва. А теперь…

— Куда её увезли? — она говорила хрипло и тихо, едва выдавливая слова.

— Не знаю. Меня к тому моменту уже держали отдельно. Слышал только, как телега выезжает со двора, скрип колёс, и… всё.

Мира задавала вопросы ещё минут десять, и с каждым из них надежда в её глазах угасала всё больше. Она спрашивала методично, профессионально, выжимая из Сизого каждую каплю информации, но капель было слишком мало, и все они вели в никуда.

Река? Сизый слышал плеск воды на второй или третий день, но в этих краях рек десятки, и любая из них могла оказаться той самой. Баржа? Да, их перегружали, он помнил скрип досок под ногами и запах тины, но куда она шла, вверх по течению или вниз, он понятия не имел. Овраг, в котором он очнулся? Где-то в лесу, но он блуждал несколько дней в полубреду, прежде чем выбрался к границе, и восстановить маршрут было невозможно.

Голос Миры становился тише с каждым вопросом, а паузы между ними всё длиннее. Потом она замолчала совсем.

Я смотрел, как она отворачивается к столу и опирается на него обеими руками, низко опустив голову. Плечи напряжены, спина сгорблена под плащом. Так выглядят люди, которые добрались до конца дороги и обнаружили там глухую стену.

Несколько месяцев Мира искала сестру. Несколько недель просидела в этом подвале, выслеживая Засыпкина и его людей. И вот единственная ниточка, которая могла привести её к Ласке, оборвалась в руках. Сизый ничего не знал. Не потому что не хотел говорить, а потому что правда не помнил.

Деревянная фигурка птицы затрещала в её пальцах, и из горла Миры вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не рычание, что-то другое, более человеческое. Звук, который издаёт живое существо, когда боль становится слишком сильной для слов.

Я посмотрел на неё через дар и увидел то, что ожидал. Отчаяние под сорок процентов, боль под тридцать, а расчёт почти на нуле. Она не знала, что делать дальше. Впервые за весь вечер передо мной стояла не хищница, способная вырезать два десятка вооружённых людей за минуту, а просто женщина, которая потеряла последнюю надежду найти сестру.

Марек стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Соловей сидел на своём тюфяке, и впервые за всё время, что я его знал, не пытался отпустить какую-нибудь шуточку. Даже Сизый молчал, глядя на Миру с выражением, в котором вины было куда больше, чем страха.

Тяжёлая тишина висела в воздухе, и никто не знал, что сказать.

А я смотрел на карту на стене. На красные кружки и чёрные крестики, на линии, соединяющие города и деревни. На надпись «Засыпкин, магистрат. Транзит» возле кружка, который обозначал Рубежное.

И думал.

Сизый не помнил, куда его везли. Это было логично. Он сидел в клетке под брезентом, с ошейником на шее, и ментальная магия превращала его мозги в кашу. Жертва не видит дороги, по которой её тащат на бойню.

Но кто-то видел.

Клинов был пешкой, мелкой сошкой, которая выполняла приказы и получала свою долю. Он мог знать какие-то детали, но не картину целиком. А вот тот, кто организовывал транзит, кто договаривался с перекупщиками, кто годами крутил эту машинку и смазывал нужные шестерёнки золотом… Этот человек знал всё. Маршруты, явки, имена покупателей.

Засыпкин.

Лысый ублюдок сидел в своём особняке, уверенный, что победил. Суд завтра утром, приговор предрешён, а единственный свидетель его грязных делишек скоро будет болтаться в петле. Чего ему бояться?

Вот только у меня был козырь, о котором магистрат не знал. Точнее, знал, но не догадывался, как я собираюсь его использовать.

Я позволил себе улыбку.

— Что тут смешного? — Мира подняла голову и посмотрела на меня сначала с непониманием, потом с раздражением.

— Ничего, — я пожал плечами. — Просто подумал кое о чём.

— О чём?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Кажется, я знаю, на кого нам нужно надавить. И у меня есть кое-кто, кто может в этом помочь.

***

Охрану я засёк за две улицы до особняка.

Двое у парадного входа, стоят по обе стороны от крыльца и старательно изображают бдительность. Третий прохаживается вдоль забора с таким скучающим видом, будто его поставили сюда в наказание за какой-то давний проступок. Шаги размеренные, взгляд блуждает где-то поверх крыш, и каждые полминуты он останавливается, чтобы поковырять в зубах.

И вот такие профессионалы охраняют наследника великого дома? Удивительно, что нас всех до сих пор не перебили.

Я остановился в тени между домами и прислонился к стене, разглядывая особняк.

Красивое здание. Двухэтажное, из белого камня, с коваными решётками на окнах и черепичной крышей, которая даже в лунном свете отливала благородной медью.

Магистрат расстарался для дорогого гостя. Наверняка это лучший дом в городе, не считая его собственного. Интересно, сколько Засыпкин заплатил за эту показуху? Или просто выселил хозяев на недельку, пообещав компенсировать неудобства? С него станется.

Отличный план, Артём. Пробраться ночью в дом к брату, который тебя ненавидит, и предложить ему сделку. Что может пойти не так?

Да почти ничего, если подумать. Есть, конечно, шанс, что Феликс сам стоит за сегодняшним покушением, что это он отдал приказ арбалетчикам, и тогда я сейчас лезу прямо в пасть к волку. Но нет. Не сходится. Феликс слишком умён для такой грубой работы, он весь в отца. Играет в долгую, просчитывает последствия, никогда не делает того, что может потом аукнуться.

А мёртвый брат — это проблема. Большая, жирная проблема. Расследование, вопросы от отца, имперские следователи с их дотошностью. Они начнут копать и найдут много интересного. И даже если Феликс выкрутится — пятно останется. А пятна на репутации в нашей семье не прощают.

Нет, Засыпкин действовал сам. Запаниковал, когда я не сдался, и решил форсировать события. Не подумал своей лысой башкой, что покушение на наследника великого дома — это совсем другой уровень проблем.

И теперь у меня есть козырь, о котором Феликс пока не знает. Осталось только правильно его разыграть.

Мира скользила где-то справа, в тенях между домами. Я её не видел и не слышал, но знал, что она там. Иногда что-то мелькало на самом краю зрения, неуловимое движение, которое могло быть кошкой, могло быть тенью от ветки, а могло быть химерой-убийцей, способной вырезать два десятка вооружённых людей за минуту. Стоило повернуть голову — пусто. Только лунный свет на булыжниках и тишина.

Полезный навык. И немного жуткий, если честно. Идёшь по ночному городу, а где-то рядом крадётся хищник, который разорвал бы тебя на куски раньше, чем ты успел бы моргнуть. И эта хищник сейчас на твоей стороне.

Кажется.

Я обошёл особняк с тыла, держась вдоль стены соседнего дома. Здесь было темнее, фонари не доставали, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь булыжник или кучу мусора. Богатый квартал, но даже в богатых кварталах есть задворки, куда не заглядывают приличные люди.

Чёрный ход нашёлся за кухней, в глухом закутке между основным зданием и какой-то пристройкой. Старая дверь, рассохшаяся и покосившаяся на петлях, с замком, который видал лучшие дни ещё при прошлом императоре.

Я достал из-за пояса узкую полоску металла. Подарок Соловья, который сунул мне её перед уходом со словами «на всякий случай, наследник». У него был целый набор таких штук, разных форм и размеров, и он обращался с ними так нежно, как иные обращаются с фамильными драгоценностями.

«Это не отмычки,» — сказал он тогда, заметив мой взгляд. — «Это инструменты. Отмычками пользуются воры, а я — специалист широкого профиля».

Специалист, значит. Ну-ну.

В прошлой жизни у меня был один ученик, Лёха Косой, который до того, как пришёл в зал, промышлял по взломом квартир. Руки у него были золотые, а совесть дырявая, но боец из него вышел неплохой. А ещё он любил хвастаться своими старыми навыками и как-то раз, после тренировки, показал мне основы. «Вдруг пригодится, Палыч, — сказал он тогда. — Мало ли, забудете ключи дома».

Я тогда посмеялся и забыл. А вот сейчас вспомнил.

Полоска металла легла в пальцы почти привычно. Нащупать штифты, поднять их по одному, почувствовать момент, когда механизм поддаётся. Руки помнили движения, хотя эти руки никогда раньше не держали отмычку. Странное ощущение. Будто надел чужую перчатку, которая вдруг оказалась впору.

Замок щёлкнул через полминуты. Я замер на месте, прислушиваясь, и несколько долгих секунд просто стоял, не дыша.

Тишина. Никаких шагов, никаких голосов, никакого «кто там?». Только где-то в глубине дома потрескивал камин, и этот звук казался громким в ночной тишине.

Я выдохнул и толкнул дверь. Петли скрипнули, но негромко, почти деликатно, будто дом сам не хотел меня выдавать.

Кухня. Большая, с низким потолком и длинным столом посередине. Печь в углу ещё хранила тепло, угли едва тлели под слоем золы, отбрасывая слабое красноватое свечение. На столе стояло накрытое полотенцем блюдо и кувшин с чем-то тёмным, рядом валялись хлебные крошки и огрызок яблока. Кто-то ужинал здесь совсем недавно, может час назад, может два.

Слуги разошлись по своим углам, это было понятно по тишине в доме. Никакой возни, никаких шагов по коридорам, никакого звяканья посуды или приглушённых разговоров. Дом спал, или по крайней мере притворялся спящим. Только хозяин наверняка ещё бодрствует, сидит в кабинете у камина и наслаждается вечером.

Пьёт вино из хрустального бокала, смотрит на огонь и думает о том, какой он умный и как ловко всё устроил. Может, уже представляет завтрашнее утро: площадь, помост, толпа зевак, которые пришли поглазеть на казнь. Сизый в петле, дёргается, хрипит, пока жизнь из него уходит по капле. А старший брат стоит в первом ряду и смотрит, как его собственность вздрагивает в последний раз. И ничего не может сделать, потому что слово дано, потому что честь рода, потому что так надо.

Красивая картинка, правда? Наверняка Феликс её уже сто раз прокрутил в голове, добавляя детали и смакуя каждый момент. Выражение моего лица, когда петля затянется. Звук, с которым тело обмякнет. Тишина на площади, а потом одобрительный гул толпы.

Может, он даже придумал, что скажет мне после. Что-нибудь снисходительное, с ноткой братского сочувствия в голосе. «Мне жаль, Артём. Правда жаль. Но ты сам виноват, не нужно было упрямиться. Видишь, к чему приводит глупая гордость?»

Размечтался, братец. Сегодня ночью сценарий немного изменится.

Я скользнул в коридор и сразу понял, что лёгкой прогулки не будет.

Дом был старый, из тех, что строили лет пятьдесят назад и с тех пор толком не ремонтировали. Снаружи всё выглядело прилично — белый камень, кованые решётки, черепица, — но внутри годы брали своё. Половицы рассохлись, разошлись в стыках, и каждая вторая скрипела так, будто под ней сидела придавленная кошка, которая очень хотела сообщить миру о своих страданиях.

Первый же шаг выдал такую трель, что я замер на месте и секунд десять просто стоял, как дурак, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось где-то в горле, и я был уверен, что сейчас откроется какая-нибудь дверь и заспанный слуга спросит, какого чёрта тут происходит.

Тишина. Никто не выглянул, никто не крикнул. Повезло.

Дальше я двигался медленнее. Гораздо медленнее. Прощупывал каждую доску носком сапога, прежде чем перенести вес. Искал места, где дерево лежит плотнее, где меньше щелей, где меньше шансов выдать себя дурацким скрипом. Шаг влево, пауза. Шаг вправо, пауза. Два быстрых шага по самому краю, вдоль стены, где доски упираются в камень и почти не гуляют.

Это было похоже на какой-то дурацкий танец, который придумал человек с очень специфическим чувством юмора. Или на детскую игру, где нельзя наступать на трещины, иначе тебя съест чудовище. Только чудовище здесь было вполне реальным и звалось Феликсом Морном.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тренер с репутацией, человек, которого боялись и уважали, чьё слово было законом для сотен учеников. А теперь крадусь по чужому дому, как вор, и боюсь наступить не на ту половицу.

Охрененный карьерный рост, ничего не скажешь.

Голоса я услышал раньше, чем увидел свет.

Сначала неразборчиво, просто звук человеческой речи где-то впереди, за поворотом коридора. Низкий мужской голос, потом что-то выше, тоньше. Слов не разобрать, только интонации. Один говорит лениво, властно. Второй просительно, с надрывом.

Я подошёл ближе, ступая ещё осторожнее.

Комната в конце коридора. Дверь приоткрыта, не до конца прикрыли или специально оставили щель для сквозняка. Полоса тёплого света падает на вытертые доски пола, и в этой полосе пляшут тени от огня в камине.

Голос Феликса, теперь я узнал его безошибочно, звучал лениво, тягуче. С той особенной интонацией, которую используют люди, привыкшие, что мир вертится вокруг них и никуда не денется.

— Ну же. Сними это.

Второй голос был женским. Молодым и насквозь пропитанным страхом. Настоящим, животным страхом человека, который понимает, что выхода нет.

— Господин, я… пожалуйста… я не могу…

— Я сказал — сними.

Я подошёл к двери вплотную и заглянул в щель.

Феликс сидел в кресле у камина, и конечно же он нашёл идеальную точку, где огонь подсвечивает его профиль самым выгодным образом. Даже здесь, даже в чужом доме, даже когда рядом никого, кроме перепуганной служанки. Привычка, въевшаяся в кровь. Он, наверное, и в сортир ходит так, чтобы свет падал правильно.

Бокал вина в руке, нога закинута на ногу, на лице Смертельная скука и лёгкое раздражение от того, что приходится терпеть чьё-то утомительное присутствие. Он смотрел на служанку как на мебель, которая почему-то вздумала иметь своё мнение и отнимать его драгоценное время.

Камзол на нём был домашний, из тёмного бархата, но даже домашний камзол сидел как влитой, будто его шили прямо на теле. Ни складочки, ни морщинки, воротник идеально ровный. Волосы уложены так, что ни один не выбивается, хотя на дворе ночь и нормальные люди в это время уже давно растрёпаны и помяты.

Интересно, он спать тоже ложится в таком виде? Или у него есть специальный слуга, который причёсывает его посреди ночи, если вдруг кто-то придёт?

Перед ним стояла девушка. Молоденькая, лет восемнадцать, может меньше — с такими лицами сложно угадать, особенно когда они залиты слезами и перекошены от страха. Простое платье служанки, серое, застиранное до белёсых пятен на локтях. Белый передник, повязанный криво, будто она одевалась в спешке. Косынка на голове сбилась набок.

Она дрожала так сильно, что я видел эту дрожь даже через щель в двери. Мелкую, частую, как у воробья, которого достали из-под снега. По щекам катились слёзы, одна за другой, и она их даже не пыталась вытереть, будто уже не замечала. Или понимала, что это бесполезно, что они всё равно не кончатся.

Пальцы вцепились в ворот платья, сжались так, что ткань пошла складками. Она смотрела на Феликса снизу вверх, и всё её тело кричало о том, что она уже сдалась. Что никто не придёт на помощь, что никто не услышит, что за стенами этого уютного дома её крик потонет без следа.

— Господин, умоляю…

Голос срывался на всхлипы. Она качнулась, будто хотела упасть на колени, но не решалась, не зная, разозлит это его или смягчит.

Феликс отпил вино и поморщился. Не от вкуса — вино наверняка было отличным, Засыпкин не стал бы поить гостя дрянью. Поморщился от её голоса, от её слёз, от самого факта, что она смеет затягивать неизбежное.

— Ты меня утомляешь. Считаю до трёх. Раз…

Девчонка всхлипнула и потянула за завязки на вороте. Пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с узлом.

— Два…

Она дёрнула сильнее, завязка поддалась, и ворот распахнулся. Ткань соскользнула с плеч, и девчонка замерла, вцепившись в платье на уровне груди. Последний рубеж. Последняя попытка сохранить хоть что-то.

— Господин, прошу вас… — голос сорвался на шёпот. — У меня жених в деревне… мы обручены… пожалуйста…

Феликс устало вздохнул.

— Мне нет дела до твоего жениха. Три.

Он не повысил голос. Не пригрозил. Просто произнёс это слово, и девчонка поняла, что время вышло.

Её пальцы разжались.

Платье упало к ногам серой лужицей ткани, и она осталась стоять перед ним в одной нижней рубашке. Тонкой, почти прозрачной, которая ничего не скрывала. Тёмные соски проступали сквозь ткань, и я видел, как она дрожит всем телом, обхватив себя руками в жалкой попытке прикрыться.

— И это тоже, — Феликс качнул бокалом в её сторону.

Всхлип. Ещё один. Она стянула рубашку через голову, и теперь стояла перед ним совсем голая. Маленькая, худенькая, с острыми ключицами и рёбрами, проступающими под кожей. Грудь небольшая, упругая, соски сжались от холода и страха.

Слёзы текли по её щекам, капали на грудь, на живот, на бёдра.

Феликс разглядывал её поверх бокала. Без похоти, без желания. Так смотрят на товар на рынке.

— Повернись.

Она повернулась. Медленно, деревянно, как кукла на шарнирах. Спина узкая, лопатки торчат, а ниже — круглая упругая попка, которая смотрелась почти неуместно на этом худеньком теле. Она стояла, опустив голову, и её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

— Теперь иди сюда.

Девчонка обернулась, и в её глазах было то выражение, которое я видел у людей, когда они понимали, что выхода нет. Что никто не придёт на помощь, что чуда не случится, что сейчас произойдёт то, чего они боялись больше всего на свете.

Она сделала шаг к креслу. Потом ещё один. Ноги её не слушались, она шла как на казнь, и Феликс смотрел на неё с ленивым предвкушением сытого кота.

Хватит.

Я толкнул дверь и вошёл.

Феликс обернулся так резко, что вино плеснуло через край бокала и закапало на бархат камзола. Тёмные пятна расползлись по ткани, но он этого даже не заметил. Слишком занят был тем, что пялился на меня. Глаза круглые, рот приоткрыт, на лице смесь изумления и недоверия.

Секунда. Две. Я видел, как работает его мозг, как за этими ледяными глазами щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Как я сюда попал? Где охрана? Что мне нужно?

Потом он довольно быстро взял себя в руки. Лицо разгладилось, плечи расслабились, и на губах появилась та самая улыбка, которую я уже видел в кабинете Засыпкина.

— Артём. Какой приятный сюрприз.

Голос ровный, ленивый, будто я не вломился в его дом посреди ночи.

— Не ожидал увидеть тебя так скоро. И так… — он окинул меня взглядом с головы до ног, — неформально.

Я не ответил. Вместо этого посмотрел на служанку.

Девчонка стояла, где стояла. Голая, дрожащая, с мокрым от слёз лицом. Одной рукой прикрывала грудь, другой — между ног, и это было так по-детски беспомощно, что у меня что-то сжалось внутри. Она таращилась на меня круглыми глазами, в которых ужас мешался с надеждой.

Симпатичная девчонка, если присмотреться. Даже сейчас, зарёванная и трясущаяся. Понятно, почему Феликс положил на неё глаз.

Бедная дурочка. Я пришёл сюда не ради неё. Просто оказался в нужном месте в нужное время.

Хотя нет. Знаю.

— Оденься и пошла вон, — сказал я ей.

Она вздрогнула, будто очнувшись. Несколько секунд просто стояла, не веря, потом бросилась к своей одежде. Схватила рубашку, натянула через голову, путаясь в рукавах. Платье, передник, всё как попало, криво, косо, но ей было плевать. Лишь бы прикрыться, лишь бы уйти.

— Серьёзно, братец? — голос Феликса был ленивым, почти скучающим. — Врываешься ко мне посреди ночи и портишь развлечение?

— Развлечение, — повторил я. — Так ты это называешь?

— А как это называешь ты?

Я посмотрел на него. На этого шестнадцатилетнего мальчишку в дорогом камзоле, который сидел в кресле с бокалом вина и искренне не понимал, что сделал что-то не так. Для него эта девчонка была вещью. Игрушкой, которую можно взять, поиграть и выбросить.

— Я называю это тем, что ты пользуешься властью над теми, кто не может тебе отказать. Это жалко, Феликс.

Он фыркнул.

— Жалко? Это от тебя я слышу про жалкое поведение? — он откинулся в кресле и ухмыльнулся. — А кто перед отъездом кувыркался со служанками до самого утра? И ты смеешь читать мне мораль?

Я пожал плечами.

— Разница в том, что мои девицы были там по собственному желанию.

Феликс открыл рот, потом закрыл. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он не нашёлся, что ответить, и это было маленькой победой.

Служанка тем временем кое-как оделась. Платье сидело криво, завязки болтались, но ей было всё равно. Она бочком двинулась к двери, каждую секунду ожидая окрика. Но окрика не было. Феликс молчал, я молчал, и она наконец добралась до порога.

Там она на секунду остановилась и посмотрела на меня. Глаза всё ещё мокрые от слёз, губы дрожат, но в её взгляде было что-то новое. Благодарность. Короткий кивок, почти незаметный, и она выскользнула за дверь.

Её шаги простучали по коридору, сначала быстрые, потом бегом, потом совсем затихли где-то в глубине дома.

Ушла. Спаслась. По крайней мере на сегодня.

Завтра Феликс уедет, и она останется здесь, в этом городе, в этом доме, с воспоминаниями о ночи, которая могла закончиться совсем иначе. Будет просыпаться в холодном поту, будет вздрагивать от мужских голосов, будет обходить стороной господ в дорогих камзолах. А может, и нет. Может, решит, что ей повезло, и выкинет всё из головы.

Не моё дело. У меня своих проблем хватает.

— Ну и зачем ты это сделал? — Феликс поставил бокал на столик рядом с креслом и откинулся на спинку, разглядывая меня с искренним недоумением. Будто я совершил что-то странное и нелогичное. — Она была вполне симпатичной. И почти согласилась.

— Почти, — повторил я. — Это то слово, которое ты обычно используешь?

— А какое слово используешь ты?

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли смущения. Ни капли стыда, ни капли понимания, что он только что делал что-то неправильное. Для него это было нормально. Естественно. Так же естественно, как дышать или пить вино у камина.

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, что я чувствую.

Отвращение? Да, пожалуй. Злость? Немного. Удивление? Нет, вот этого не было. Я знал, с кем имею дело. Феликс был тем, кем был — красивой оболочкой с гнилью внутри. Идеальным продуктом нашей семьи, нашего воспитания и этого мира, где сильные берут то, что хотят, а слабые терпят и благодарят за это.

Родион Морн гордился бы им. Хотя, чего это я… уже гордится.

— Я пришёл не за этим, — сказал я и прошёл к камину, встав так, чтобы видеть и Феликса, и дверь одновременно. Никогда не поворачивайся спиной к тому, кому не доверяешь. А я не доверял здесь никому, и меньше всего — родному брату.

— О? — Феликс приподнял бровь. — Тогда зачем? Неужели соскучился?

— Вроде того.

Я огляделся по сторонам, не торопясь отвечать.

Чужой дом, чужие вещи, но Феликс расположился здесь так, будто жил тут всю жизнь. Бокал на столике, камзол расстёгнут на груди, ноги вытянуты к огню. Хозяин положения, который милостиво принимает незваного гостя.

Ну-ну. Посмотрим, надолго ли хватит этой милости.

— Знаешь, — я повернулся к нему, — у меня сегодня был интересный день.

— Неужели?

— Представь себе. Сначала суд, где какой-то лысый ублюдок пытался повесить на мою химеру три убийства. Потом прогулка по городу, очень освежающая кстати. А потом…

Я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза.

— Потом меня попытались убить.

Что-то изменилось в его лице. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал этот момент. Дрогнули веки, напряглись мышцы вокруг рта. Феликс не ожидал этого. Не знал.

Я активировал дар, чтобы убедиться.

«Феликс Морн. Эмоциональное состояние: удивление (29%), настороженность (34%), расчёт (31%), раздражение (6%)».

Он правда не знал. Засыпкин действовал за его спиной, на свой страх и риск, и теперь мой дорогой братец лихорадочно соображает, что это значит и как ему реагировать.

Хорошо. Очень хорошо. Именно на это я и рассчитывал.

— Убить? — Феликс потянулся к бокалу и сделал глоток. Движение небрежное, расслабленное, но я видел, как напряглись его пальцы на ножке. — Кто бы стал тебя убивать, братец? Ты же теперь никому не интересен.

— Видимо, кому-то всё-таки интересен. Два десятка арбалетчиков в переулке, стреляли на поражение. Профессионалы, между прочим. Дорогие.

Я подошёл ближе и остановился у кресла, глядя на него сверху вниз.

— Один из моих людей получил болт в спину. Мог сдохнуть прямо там, на грязных камнях.

— Печально, — Феликс пожал плечами. — Но при чём тут я?

— При том, что Засыпкин — твой новый друг. Вы вместе устроили этот цирк с судом, вместе давили на меня в его кабинете. А сегодня его люди стреляют в меня из арбалетов.

Феликс поморщился.

— Засыпкин мне не друг. Он полезный инструмент, не более. Я не контролирую каждый его шаг.

— Очевидно.

Я присел на подлокотник соседнего кресла так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Близко, но не угрожающе. Два брата, которые мирно беседуют у камина. Почти семейная идиллия, если не считать того, что один из нас готов перегрызть другому глотку при первой возможности.

— Проблема в том, братец, что мне плевать, контролируешь ты его или нет. Важно другое. Ты приехал сюда, связался с этим человеком, и теперь его люди охотятся на наследника дома Морнов. На твоего старшего брата.

Феликс молчал, и я видел, как за его глазами щёлкают шестерёнки. Он уже понял, к чему я веду. Умный мальчик, быстро соображает.

— И что с того? — спросил он наконец. — Ты жив, здоров, сидишь тут и портишь мне вечер. Какой-то провинциальный идиот запаниковал и наделал глупостей. Бывает.

— Бывает, — согласился я. — Вот только этот идиот сидел рядом с тобой на суде. Все в городе видели, как вы шептались. Все знают, что ты остановился в его лучшем доме.

Я наклонился ближе.

— Как думаешь, что скажет отец, когда узнает? Что его младший сын связался с крысой, которая осмелилась поднять руку на члена семьи? И что этот младший сын ничего не сделал, чтобы крысу наказать?

Вот теперь я его зацепил.

Настороженность в показателях подскочила до сорока двух процентов, а раздражение выросло до четырнадцати. Он злился, но не на меня. На Засыпкина, который подставил его своей самодеятельностью. На ситуацию, которая вышла из-под контроля.

— Ты мне угрожаешь? — голос Феликса стал холоднее.

— Нет. Я тебе предлагаю.

— Что именно?

Я откинулся назад и позволил себе улыбку.

— Сделку, братец. Взаимовыгодную сделку, от которой мы оба получим то, что хотим.

Феликс смотрел на меня несколько секунд, не говоря ни слова. Потом поднялся с кресла, подошёл к столику у стены и налил себе ещё вина из графина. Не предложил мне, разумеется. Да я бы и не взял — после истории со Стрельцовой у меня выработалась стойкая привычка не пить то, что наливают люди, которые хотят моей смерти.

— Сделку, — повторил он, вертя бокал в пальцах. — Ты врываешься ко мне посреди ночи, прерываешь мой отдых, несёшь какую-то чушь про покушение, а теперь предлагаешь сделку.

Он обернулся и посмотрел на меня с выражением человека, которого очень забавляет происходящее.

— И с чего ты взял, что мне это интересно?

— С того, что ты до сих пор не позвал охрану.

Феликс замер с бокалом у губ. На мгновение, на долю секунды, но я заметил. Попал.

— Ты меня слушаешь, — продолжил я. — Не орёшь, не зовёшь на помощь, не пытаешься меня выставить. Сидишь, пьёшь вино и ждёшь, что я скажу дальше. Знаешь почему? Потому что тебе любопытно. Потому что ты уже понял, что у меня есть что-то, чего у тебя нет. И ты хочешь знать, что это.

Феликс отпил вино и пожал плечами. Небрежно, как будто мои слова его совершенно не задели. Но я видел, как напряглись мышцы на его шее, как чуть сузились глаза.

«Эмоциональное состояние: расчёт (47%), настороженность (28%), любопытство (19%), раздражение (6%)».

Сорок семь процентов расчёта. Он уже прикидывает варианты, взвешивает риски и выгоды. Рыбка заглотила наживку, осталось только подсечь.

— Ладно, — он вернулся к креслу и сел, закинув ногу на ногу. — Допустим, мне любопытно. Допустим, я готов выслушать твоё… предложение. Что ты хочешь?

— Засыпкина.

Феликс приподнял бровь.

— Засыпкина? Ты пришёл сюда ради какого-то провинциального чинуши?

— Я пришёл сюда ради информации, которая есть у этого провинциального чинуши. А ещё ради того, чтобы он ответил за сегодняшнее нападение. И за кое-что ещё.

Я встал и прошёлся по комнате, разглядывая картины на стенах. Охота на оленя, охота на кабана, какая-то батальная сцена с конницей. Типичный набор для загородного особняка, ничего интересного. Но мне нужно было двигаться, нужно было время, чтобы правильно выстроить следующую фразу.

— Ты знаешь, чем занимается твой «полезный идиот»? — спросил я, не оборачиваясь. — Помимо того, что оказывает тебе услуги?

— Просвети меня.

— Он работорговец. Ловит химер в приграничных землях, ломает волю и продаёт на восток.

Я обернулся и посмотрел на Феликса. На его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Быстро, на долю секунды, но я успел заметить. Он не знал. Связался с Засыпкиным ради давления на меня, но понятия не имел, во что именно вляпался.

— И? — спросил он, быстро взяв себя в руки.

— И это продолжается годами. Десятки химер прошли через его руки. Может, сотни. Целая сеть, которая тянется через половину Империи.

Я подошёл к камину и оперся локтем о каминную полку, разглядывая фарфоровых охотников.

— У меня есть свидетель. Химера, которая прошла через всю эту систему изнутри. Видела охотников, видела перевалочные пункты, знает имена и лица. А ещё есть агент Союза Свободных Стай, которая несколько месяцев следила за за этим синдикатом и собирала доказательства. Карты маршрутов, схемы транзита. Всё задокументировано.

Феликс молчал. Я видел, как он крутит бокал в пальцах, как смотрит на огонь, как обрабатывает информацию. Умный мальчик, быстро соображает. Уже понимает, к чему я веду, и прикидывает, как это можно использовать.

— Допустим, это правда, — сказал он наконец. — Допустим, у тебя действительно есть эти… доказательства. Что мне с того?

— А ты подумай.

Я повернулся к нему и улыбнулся.

— Представь себе картину. Молодой Морн, ещё даже не прошедший церемонию, раскрывает крупную сеть работорговли на границе Империи. Спасает десятки невинных существ от рабства и смерти. Наводит порядок там, где местные власти годами закрывали глаза.

Я видел, как меняется выражение его лица. Как загораются глаза, как расправляются плечи. Он уже видел эту картину, уже представлял себе заголовки и восторженные шёпотки при дворе.

— Отец будет в восторге, — продолжил я. — Двор будет впечатлён. Союз Свободных Стай будет благодарен, а их благодарность стоит дорого. И всё это — твоё. Твоя победа, твоя слава, твой политический капитал.

— А ты? — Феликс прищурился. — Что получаешь ты?

— Я получаю Засыпкина. Живого, в сознании, способного отвечать на вопросы. Всю информацию, которую из него удастся вытрясти. И отмену суда над моей химерой.

Феликс поморщился, будто я предложил ему съесть лимон.

— Многовато для одной сделки, тебе не кажется?

— В самый раз. Учитывая, что я отдаю тебе политический капитал, который стоит в десять раз больше.

Он откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Ритм неровный, рваный. Нервничает. Хорошо. Пусть понервничает, ему полезно.

— Зачем тебе информация? — спросил он после паузы. — Что ты собираешься с ней делать?

Голос ровный, почти равнодушный. Но я заметил, как он чуть подался вперёд, как сузились его глаза. Ему действительно интересно. Не потому что переживает за меня, упаси боже. Просто пытается просчитать, во что я его втягиваю и как это может ударить по нему самому.

— Мне нужно найти одну химеру. Сестру моей союзницы. Засыпкин продал её три года назад.

— И всё?

Феликс прищурился, разглядывая меня так, будто я был головоломкой, которую он никак не мог собрать. Одна деталь не вписывалась в общую картину, и это его раздражало.

— Ты затеваешь всё это ради какой-то птички?

— Ласточки, если быть точным.

— Какая разница.

— Для тебя — никакой. Для меня — достаточная.

Он не понимал. Я видел это по его лицу, по тому, как дёрнулся уголок его рта, по лёгкой морщинке между бровей. Для Феликса мир был простым и понятным: есть выгода, есть цена, есть сделка. Всё остальное — сантименты для слабаков. Зачем рисковать ради чужой химеры? Зачем вообще кому-то помогать, если это не приносит прямой, измеримой, ощутимой пользы?

Бедный Феликс. Вырос в семье, где любовь измеряется полезностью, а верность — выгодой. Где отец заказывает убийство старшего сына, потому что тот оказался недостаточно талантливым.

Неудивительно, что он не понимает простых вещей. Удивительно, что я сам ещё способен их понимать после месяца в этой семейке.

— Ладно, — Феликс махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Допустим, я соглашусь. Как ты себе это представляешь?

— Просто. Мы идём к Засыпкину вдвоём.

— Вдвоём?

— Моего авторитета не хватит, — усмехнулся я. — Подумай сам. Кто я для Засыпкина? Опальный наследник, которого родной отец вышвырнул из дома как паршивого щенка. Изгнанник с даром ранга Е, над которым смеётся весь двор. Неудачник, который болтается по границе Империи и влипает в неприятности на каждом шагу.

Я прошёлся по комнате, разглядывая корешки книг на полке. Феликс молчал, и я чувствовал его взгляд на своей спине. Пусть смотрит. Пусть слушает.

— Засыпкин меня не боится. Он это доказал сегодня, когда послал два десятка арбалетчиков в переулок. Да, они целились в голубя, не в меня. Но ему было плевать, что меня могут задеть. Плевать, что болт мог прилететь мне в голову вместо Сизого. Он даже не задумался о последствиях, понимаешь? Потому что для него я — пустое место. Досадная помеха, которую можно не принимать в расчёт.

Я повернулся к Феликсу.

— А вот ты — совсем другое дело. Будущий глава великого дома, любимец отца, человек со связями при дворе. Тебя он тронуть не посмеет. А если мы придём вместе, то и меня не тронет.

Феликс молчал, крутя бокал в пальцах. Огонь отражался в тёмном вине, и я видел, как он просчитывает варианты, ищет подвох. Не находит, и это его раздражает.

— Знаешь, — сказал он наконец, — ты меня удивил.

Он поставил бокал на столик и поднялся с кресла. Движения всё ещё плавные, всё ещё небрежные, но что-то изменилось. Какая-то новая нотка в голосе, какое-то напряжение в плечах, которого не было раньше.

— Ещё недавно на церемонии ты чуть не плакал от стыда. А теперь врываешься ко мне посреди ночи и предлагаешь сделки, от которых даже мне становится интересно.

Плакал? Хм. Интересная интерпретация. Помнится, на той церемонии мне было настолько плевать на происходящее, что я едва сдерживал зевоту. Но если Феликсу приятнее думать, что старший брат рыдал в подушку — пусть думает. Не буду разрушать картину мира.

Он подошёл ближе и остановился в паре шагов, разглядывая меня так, будто видел впервые. Наклонил голову набок, прищурился. Прямо натуралист, обнаруживший новый вид жука в своей коллекции.

— Что с тобой случилось, братец?

— Люди меняются.

— Не так быстро.

А вот тут ты прав, братец. Люди не меняются так быстро. Люди вообще не меняются — они просто лучше прячут то, что было всегда. Или, в моём случае, в них вселяется душа пятидесятичетырёхлетнего мужика, который слишком стар для этого дерьма и слишком упрям, чтобы сдохнуть.

Но тебе об этом знать не обязательно.

Он смотрел на меня, и я видел это в его глазах. Не страх, куда там. Феликс не из тех, кто боится. Но что-то похожее на настороженность. На понимание, что человек перед ним — не тот, кого он знал всю жизнь. Что где-то за эти недели произошло что-то, чего он не понимает и не контролирует.

И это его напрягало. Бедный Феликс. Привык, что весь мир разложен по полочкам, что все вокруг предсказуемы и управляемы. А тут вдруг переменная, которая не вписывается в уравнения. Старший брат-неудачник, который должен был тихо сгнить на границе, а вместо этого он приходит с собственными планами.

Как неудобно, наверное. Как некомфортно.

Пусть напрягается. Пусть лежит ночами и пялится в потолок, перебирая варианты. Откуда взялся этот новый Артём? Что он задумал на самом деле? Можно ли ему доверять?

Спойлер: нельзя. Но это он поймёт потом.

А пока пусть гадает. Правды он не узнает никогда. И что самое приятное — это будет грызть его изнутри, медленно и неотвратимо. Феликс привык понимать людей, привык видеть их насквозь, привык быть самым умным в комнате. А тут вдруг загадка, которую не решить. Головоломка без ответа. Это для таких, как он, хуже любого поражения.

— Ладно, — он дёрнул плечом, отбрасывая неприятные мысли. — Я согласен. Когда выдвигаемся?

— Прямо сейчас.

Я направился к двери. Он двинулся следом, и я услышал его шаги за спиной. Ровные, уверенные. Феликс уже взял себя в руки, уже спрятал сомнения куда-то вглубь, уже снова стал тем самым холодным, расчётливым ублюдком, которого я знал.

Ничего. Сомнения никуда не денутся. Будут сидеть там, внутри, и ждать своего часа.

Уже на пороге я обернулся.

— Ну что, братец, навестим нашего лысого друга?

Глава 3. Ночной визит

Засыпкин шёл по коридору магистрата, и каждый шаг отдавался гулким эхом под сводчатым потолком. Поздний час, факелы в держателях почти догорели, и тени плясали по стенам так, будто здание само нервничало вместе с ним.

Рядом семенил Прошка — его личный помощник, тощий парень с бегающими глазками и привычкой кланяться на каждом слове. Полезный малый, исполнительный. Но сегодня он не кланялся и не заглядывал в глаза, как обычно. Сегодня он смотрел куда угодно, но только не на Засыпкина.

Прошка говорил, сбиваясь и глотая окончания, и с каждым словом у Засыпкина всё сильнее сводило челюсти.

— …нашли два часа назад, господин магистрат. Стража оцепила район. Там… — Прошка сглотнул, кадык дёрнулся на тощей шее. — Там много крови. Тела везде. На земле, у стен. Один на крыше застрял, его снять не могут, он там за трубу зацепился чем-то…

— Сколько? — Засыпкин сам удивился, как хрипло прозвучал голос.

— Двадцать восемь, господин магистрат. Все наши.

Засыпкин остановился.

Прошка тоже остановился и уставился в пол, явно жалея, что вообще открыл рот.

Двадцать восемь. Профессионалы, которых он отбирал лично. Арбалетчики с южных застав, наёмники из гильдии, люди, которые знали своё дело и брали дорого именно потому, что делали его хорошо.

И все мертвы.

— Как? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Порезаны, господин магистрат. Некоторых будто… — Прошка опять сглотнул, — будто когтями рвали. Капитан Дорохов говорит, никогда такого не видел.

Засыпкин провёл ладонью по лысине и почувствовал, что рука мокрая. Вытер о камзол, но легче не стало.

Приказ был чётким: голубя убить, Морна не трогать. Ни в коем случае не трогать. Он же не идиот, чтобы поднимать руку на наследника великого дома, пусть даже опального. Голубь — другое дело. Голубь — просто собственность, движимое имущество с клювом и перьями. Подстрелили при попытке к бегству, какая трагедия, примите соболезнования.

Чистая, аккуратная работа. Так должно было быть.

А вышло — двадцать восемь трупов и голубь, который жив, здоров и наверняка уже выболтал Морну всё, что знает. Про охотников, про ошейники, про ту ночь три года назад. Про всё.

Засыпкин почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Если Морн поверил… если он решил копать дальше…

— Где тела? — спросил он, отгоняя мысль.

— Свезли в мертвецкую при страже. Капитан Дорохов велел никому не показывать, пока вы не распорядитесь.

Хоть что-то. Хоть какая-то польза от этого солдафона.

— Пошёл вон, — сказал Засыпкин.

Прошка исчез так быстро, будто только этого и ждал. Шаги простучали по коридору и затихли где-то за поворотом.

Магистрат остался один.

Нужно думать. Свалить на кого-то, подчистить следы, связаться с людьми в столице. Может, ещё не поздно. Может, Морн не поверил россказням какой-то птицы. Может…

Засыпкин толкнул дверь своего кабинета.

Темно. Камин догорел, угли едва тлели, и в комнате стоял тот особенный холод, который бывает в помещениях, где давно никого не было. Он щёлкнул пальцами, активируя светильник на стене.

Магический жёлтый свет залил комнату.

В его кресле — в его любимом кресле у камина, том самом, которое он заказывал из столицы и ждал три месяца — сидел Артём Морн. Рядом, в гостевом, расположился кто-то ещё, и Засыпкину понадобилась секунда, чтобы узнать его младшего брата.

Оба смотрели на него. Спокойно, выжидающе. Как коты, которые загнали мышь в угол и теперь наслаждаются моментом.

Портфель выскользнул из пальцев и глухо ударился о пол.

— Закройте дверь, магистрат, — сказал Артём Морн. — И садитесь. Нам есть о чём поговорить.

Засыпкин стоял у двери и смотрел на нас.

Мы ждали его почти час. За это время я успел изучить кабинет до последней трещины в штукатурке: тяжёлые шторы винного цвета, книжные полки с томами, которые явно никто никогда не открывал, портрет какого-то надутого господина над камином. На столе — чернильница, стопка бумаг и початая бутылка янтарного напитка, который я, кстати, уже чуть-чуть оприходовал.

Неплохой коньяк, между прочим. Засыпкин себе в удовольствиях явно не отказывал.

Рядом расположился Феликс. Поза расслабленная, нога закинута на ногу, пальцы постукивают по подлокотнику. Но лицо уже застыло в ледяной маске, которую он надевал для разговоров с прислугой. Губы чуть поджаты, подбородок задран на пару градусов выше нормы. Младший братец готовился к представлению и, судя по виду, его это изрядно веселило.

Два Морна в кабинете провинциального чиновника. Посреди ночи. В темноте, которую разгоняет только тусклый свет магического светильника.

Классика!

В прошлой жизни я сотни раз видел такое в фильмах: злодей входит в комнату, а там уже сидят те, кого он меньше всего хотел бы видеть. Обычно в креслах у камина, обычно с бокалами в руках, обычно с какой-нибудь многозначительной фразой наготове. Это всегда казалось дешёвым штампом, приёмом для ленивых сценаристов. Мол, не можете придумать нормальную сцену — посадите героев в кресла и пусть ждут.

А теперь я сам сижу в чужом кабинете, в чужом кресле, смотрю на человека, который сегодня днём послал арбалетчиков убить моего голубя. И думаю: работает. Чёрт возьми, это реально работает. Портфель на пол уронил, дар речи потерял, стоит столбом и хлопает глазами. Прямо как в кино.

Надо будет извиниться перед сценаристами. Мысленно.

Хотя нет. Что-то здесь не так, ведь Засыпкин справился с собой быстрее, чем я ожидал.

Несколько секунд постоял, переваривая увиденное, потом нагнулся за портфелем. Руки тряслись, и он чуть не уронил его снова, но всё-таки подобрал. Закрыл дверь — аккуратно, тихо, будто боялся разбудить кого-то. Прошёл к своему столу, обогнув нас по широкой дуге, как обходят бродячих собак на улице. И сел в свободное кресло.

Оно было попроще моего — обычный стул с подлокотниками, никакой столичной роскоши. Видимо, всё самое лучшее магистрат держал для себя любимого, а для посетителей сойдёт и так.

— Господа, — он откашлялся и попытался придать голосу твёрдость, — какая неожиданность. Не знал, что вы планируете визит. Мог бы подготовить угощение, вина…

— Сядьте, — перебил Феликс.

Проблема была в том, что Засыпкин уже сидел.

Я покосился на брата — неужели не заметил? Заметил, конечно. Просто фраза была заготовлена, отрепетирована, и выбрасывать её на помойку только потому, что магистрат не дождался команды, было бы обидно. Засыпкин, к его чести, понял правила игры и осел в кресле ещё глубже, изображая послушание.

Феликс выждал пару секунд — для эффекта, надо полагать — и поднялся. Прошёлся по кабинету медленно, разглядывая корешки книг на полках. Снял одну, повертел в руках, поставил обратно. Подошёл к окну, отодвинул штору, посмотрел в темноту. Всё это молча, не торопясь, с видом человека, у которого впереди вечность и он намерен потратить её на созерцание чужого кабинета.

Хорошая техника. Я сам использовал похожую в прошлой жизни, когда нужно было вытрясти из ученика правду о пропущенной тренировке. Молчание давит сильнее крика. Человек начинает нервничать, заполнять паузу словами, и рано или поздно говорит то, что не собирался.

Вот только Феликс немного переигрывал. Слишком плавные движения, слишком выверенные паузы. Слишком очевидно, что он наслаждается моментом. Настоящие мастера допроса не показывают, что им весело. А этот прямо светился от удовольствия.

Ладно, пусть развлекается. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Я приехал из столицы, — начал Феликс наконец, и в голосе его звучала такая скука, будто он объяснял очевидные вещи неразумному ребёнку, — чтобы разобраться с одним деликатным делом. Делом, которое касается только меня и моего брата.

Он развернулся от окна и уставился на Засыпкина. Тот вжался в кресло ещё глубже, если такое вообще было возможно.

— И знаете, кого я здесь обнаружил?

Феликс подошёл к столу и положил на него ладони, наклонившись к магистрату. Портрет над камином теперь смотрел им обоим в спины, и надутый господин на нём выглядел так, будто тоже ждал ответа.

— Провинциального чиновника, который возомнил себя большим человеком. Который устроил цирк с судом, притащил лжесвидетелей, попытался отобрать имущество у наследника великого дома.

— Но господин Морн…

Засыпкин подался вперёд, и в голосе его мелькнуло возмущение. Праведное, почти искреннее возмущение человека, которого обвиняют в том, что он сделал по чужому приказу.

— …вы же сами ве…

— Молчать!

Феликс рявкнул так, что Засыпкин вжался в спинку кресла и заткнулся на полуслове.

Братец выпрямился, одёрнул камзол и снова надел маску ледяного спокойствия. Сорвался на секунду, но быстро взял себя в руки. Видимо, намёк на то, что он сам заказал этот цирк, задел его сильнее, чем хотелось бы показать.

Этому фокусу он тоже научился у отца. Родион Морн умел рявкнуть так, что люди потом неделю заикались, а через секунду уже смотреть на тебя спокойно и холодно, будто ничего не случилось. Слуги от такого теряли дар речи.

Приятно знать, что семейные традиции живут.

А ещё приятнее было смотреть, как Феликс топит магистрата, с которым сам же договаривался. Красивая комбинация: сначала подговорить человека сделать грязную работу, а потом возмущённо ткнуть его носом в результат. Мол, как вы посмели, я ни о чём таком не просил, вы всё неправильно поняли. Классика. Папаша бы тобой гордился.

Засыпкин это тоже понял. Я видел, как дёрнулся уголок его рта, как сузились глаза. На секунду там мелькнуло что-то похожее на ненависть — не ко мне, к Феликсу. К человеку, который использовал его как инструмент, а теперь выбрасывает за ненадобностью.

Но он промолчал. Проглотил и промолчал, потому что понимал расклад. Слово провинциального чиновника против слова наследника великого дома — даже не смешно.

— Вы понимаете, что натворили? — продолжал Феликс. — Понимаете, что дом Морнов может уничтожить вашу карьеру одним письмом в столицу? Что через неделю вы будете сидеть не в этом кресле, а в долговой яме, если повезёт?

Он выпрямился и скрестил руки на груди.

— Если повезёт, Засыпкин. Если же нет, то есть варианты похуже.

Хорошо давит. Статус, угрозы, намёки на страшное будущее. Всё правильно, всё по учебнику.

Вот только я смотрел на Засыпкина и видел, что это не работает.

Страх никуда не делся, это да. Магистрат по-прежнему потел, по-прежнему вжимался в кресло, по-прежнему избегал смотреть Феликсу в глаза. Но что-то изменилось. Плечи чуть расслабились. Дыхание выровнялось. И где-то в глубине зрачков появился холодный, расчётливый блеск.

Он что-то понял. Что-то важное.

Феликс говорил про суд. Про документы. Про химеру и лжесвидетелей. Он не сказал ни слова про арбалетчиков в переулке. Про людей Засыпкина, которых Мира порезала на куски за несколько минут. Про трупы, которые остались лежать на крышах и в подворотнях.

Он реально думает, что мы не догадались, кто именно стоит за покушением.

«Магистрат Засыпкин. Эмоциональное состояние: страх (48%), расчёт (31%), надежда (16%), что-то ещё (5%)».

Шестнадцать процентов надежды, в то время когда мы начинали было только четырнадцать. Получается, что Феликс своими угрозами не напугал его, а наоборот, успокоил. Показал, что не владеет полной картиной.

Крыса решила, что ещё может выкрутиться.

Пора это исправить.

— Кстати, магистрат, — я подался вперёд, — как там поживают ваши люди?

Феликс бросил на меня раздражённый взгляд. Мол, я тут ещё не закончил, не лезь. Но я уже видел, что его метод не работает. Засыпкин успокаивался с каждой минутой, а нам нужен был результат, а не спектакль.

— Какие люди? — Засыпкин моргнул. — Не понимаю, о чём вы…

— Ну как же. Те самые. Которые сегодня днём поджидали нас на крышах в переулке за таверной «Три бочки».

Магистрат на секунду замер, после чего его лицо приняло озабоченное выражение.

— На вас напали? — он даже привстал с кресла. — Господин Морн, какой ужас! Слава богам, что вы живы! В последнее время в городе развелось столько разбойников, я давно говорю страже, что нужно усилить патрули, но вы же знаете, как это бывает, бюджет, люди…

Неплохо. Почти убедительно даже. Одним словом — политик.

— Разбойники, — повторил я задумчиво. — Интересная версия.

— Это настоящая беда для торгового города! Я немедленно распоряжусь начать расследование, лично прослежу…

— Разбойники с арбалетами, — продолжил я, будто не слышал. — С хорошими арбалетами, дорогими. Которые заняли позиции на крышах заранее. Перекрыли все выходы из переулка. Работали слаженно, как одна команда.

Засыпкин захлопнул рот.

— Очень профессиональные разбойники, вам не кажется? — я улыбнулся. — Прямо как наёмники из гильдии. Или арбалетчики с южных застав. Такие, знаете, которых нанимают за хорошие деньги для грязной работы.

Тишина. Магистрат смотрел на меня, и я видел, как за его глазами лихорадочно крутятся мысли. Искал выход, лазейку, хоть что-нибудь.

— Господин Морн, — он попытался улыбнуться, вышло криво, — я понятия не имею, о чём вы говорите. Если на вас напали какие-то люди, это ужасно, но при чём тут я? Мало ли кто мог…

— Мог, — согласился я. — Мало ли кто. Вот только они целились не в меня.

Засыпкин замолчал.

— Они пытались убить моего голубя, — я откинулся в кресле. — Странное поведение для обычных разбойников, правда? Зачем им какая-то химера?

Магистрат сидел неподвижно. Даже моргать перестал.

— Если только, — я сделал паузу, — это не были разбойники. Если только кто-то очень хотел, чтобы мой голубь замолчал навсегда. Кто-то, кому он мог рассказать что-нибудь… неудобное.

Я наклонился вперёд и посмотрел Засыпкину прямо в глаза.

— Ваши люди облажались, магистрат, и теперь мертвы. А у вас очень серьезные проблемы.

По лицу Засыпкина пробежала судорога. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я… я не знаю, о чём…

— Знаете, — отрезал я. — И я знаю. И теперь мой голубь жив, здоров и очень, очень разговорчив. Так что давайте обойдёмся без сказок про разбойников.

«Засыпкин. Эмоциональное состояние: страх (82%), паника (34%), расчёт (6%), надежда (1%)».

Один процент надежды. Было шестнадцать. Вот теперь он готов к разговору.

Феликс молчал, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я ему в суп плюнул. Ему явно не нравилось, что я перехватил инициативу и сломал его спектакль.

Ничего, переживёт. Зато сработало.

— Но в перестрелке всякое бывает, — Феликс наконец заговорил, и голос у него был холодным. — Болт мог попасть куда угодно. Вы это понимали. И всё равно рискнули.

Он замолчал. Я видел, как что-то меняется в его лице. Как исчезает выражение скучающего превосходства и появляется что-то другое.

— Нет, — сказал он медленно. — Тут что-то не сходится…

Феликс отошёл от стола.

— Вы — провинциальный магистрат. Чиновник средней руки в пограничном городке. Вы не дурак, Засыпкин, я это понял ещё при первой встрече. Вы умеете выживать, умеете лавировать, умеете не наживать себе врагов, которых не можете уничтожить.

Он говорил спокойно, почти задумчиво.

— И вдруг вы решаете напасть на наследника великого дома. Опального, да. Сосланного, да. Но всё ещё Морна. Всё ещё человека, за смерть которого спросят.

Феликс повернулся к Засыпкину.

— Вы не самоубийца. Значит, кто-то убедил вас, что это сойдёт с рук. Кто-то пообещал прикрытие. Или…

Он замолчал. И я увидел момент, когда до него дошло. Увидел, как расширились зрачки, как дёрнулся уголок рта.

— Или вы с самого начала знали, на кого повесят убийство.

Тишина.

— Вся столица в курсе, что между мной и братом нет любви, — голос Феликса стал тише. — Это обсуждали после церемонии. Об этом шептались в салонах. И вот я приезжаю в дальний город, где нет свидетелей из приличного общества. Останавливаюсь в вашем лучшем доме. А на следующий день моего брата «случайно» убивают наёмники.

Он сделал шаг к Засыпкину. Потом ещё один.

— На вас бы никто не подумал. Зачем магистрату убивать проезжего аристократа? Никакого мотива. А вот у меня мотив есть. Он у меня на лбу написан.

Феликс сделал ещё один шаг к креслу, и Засыпкин попытался вжаться в спинку так глубоко, будто надеялся провалиться сквозь обивку и исчезнуть. Не вышло. Он остался на месте, а Феликс навис над ним, упёршись ладонями в подлокотники, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица магистрата.

— Кто? — тихо спросил он.

Засыпкин открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип.

Феликс не стал ждать ответа. Его рука метнулась вперёд и легла на горло магистрата, не сжимая, просто обхватив кадык ладонью, и в этот момент я увидел, как на тыльной стороне его кисти начинает разгораться узор печати.

Оранжевое свечение расползалось по линиям татуировки, пульсируя в такт сердцебиению, а вокруг пальцев заплясали язычки пламени, пока ещё маленькие, пока ещё на расстоянии от кожи Засыпкина, но уже достаточно близко, чтобы магистрат почувствовал жар.

Глаза у него стали совсем круглыми, и он уставился на эти огоньки так, будто увидел собственную смерть. Что, в общем-то, было недалеко от истины: одно движение мысли, один всплеск эмоций, и пламя перекинется на его горло, а потом на лицо, и никакие мольбы уже не помогут.

— Феликс.

Я не повысил голос и не сделал резких движений, просто подошёл и положил руку ему на плечо.

— Он нам нужен живым и способным говорить.

Несколько долгих секунд брат не двигался, и я видел, как он балансирует на грани. Одно движение, одно сокращение мышц, и Засыпкин захрипит уже по-настоящему, а потом затихнет навсегда.

— Отпусти, — сказал я тем же ровным тоном.

Феликс разжал пальцы и отступил назад так резко, что чуть не споткнулся о ковёр. Развернулся, прошёл к окну и встал спиной к комнате, упёршись ладонями в подоконник. Плечи ходили ходуном, дыхание было громким и рваным, и я видел, как мелко дрожат его руки.

Ну надо же. Младший братец умеет чувствовать. Кто бы мог подумать.

Свечение на его печати медленно угасало, из оранжевого превращаясь в тусклый багровый отсвет. В комнате пахло палёным — не сильно, но отчётливо. То ли волосы Засыпкина подпалились, то ли воротник камзола. А может, просто воздух вокруг пальцев Феликса нагрелся достаточно, чтобы оставить этот запах.

Магия огня. Красивая штука, когда смотришь со стороны. Но не так красиво, когда эта штука в паре сантиметров от твоего горла.

Засыпкин сидел в кресле и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Одной рукой он вцепился в подлокотник так, что костяшки побелели, другой ощупывал горло, снова и снова, по кругу. На шее наливался багровым след от ладони Феликса — не ожог, просто отпечаток, но магистрат трогал его с таким ужасом, словно там уже образовалась дыра.

Глаза у него были как у кролика, которого вытащили из шляпы и показали фокуснику-живодёру.

Я подождал. Дал ему несколько секунд на то, чтобы вспомнить, как дышать, и убедиться, что голова всё ещё на плечах. Торопиться некуда. Человек, который только что заглянул в глаза собственной смерти, обычно становится очень разговорчивым. Нужно только правильно выбрать момент.

Феликс у окна наконец выровнял дыхание. Повернул голову вполоборота, и я увидел его профиль в лунном свете: челюсть сжата, глаза прищурены, на скулах ходят желваки. Он злился. Не на Засыпкина, на себя. На то, что сорвался, потерял контроль, показал слабость.

Бедный мальчик. Всю жизнь учился быть ледяной статуей, а тут вдруг выяснилось, что под мрамором есть что-то живое. Неприятное открытие, понимаю.

— Итак, — я повернулся к Засыпкину и позволил себе лёгкую улыбку, — где мы остановились? Ах да, вы собирались рассказать, кто отдал приказ совершить нападение.

Магистрат вздрогнул и уставился на меня так, словно я только что попросил его спрыгнуть с крыши.

— Я… господин Морн… — голос у него был сиплый, севший, и он откашлялся, морщась от боли в горле. — Я могу всё объяснить…

— Отлично. Объясняйте.

— Это было не моё решение! Приказ пришёл сверху, мне не оставили выбора, я просто…

— Стоп.

Я поднял руку, и он заткнулся на полуслове.

— Давайте кое-что проясним. Вы сейчас будете рассказывать мне историю. Длинную, печальную историю о том, как вас заставили, как вам угрожали, как вы на самом деле хороший человек, который просто попал в плохую ситуацию.

Засыпкин открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.

— Проблема в том, что у меня есть дар. Редкий, бесполезный дар ранга Е, над которым все смеются. Но знаете, что он делает? Он показывает мне, когда люди врут. Не идеально, но достаточно точно. Так что каждый раз, когда вы будете пытаться мне насвистеть, я буду это видеть.

Я наклонился ближе и посмотрел ему прямо в глаза.

— И каждый раз, когда я увижу ложь, мой брат будет подходить чуть ближе. А он, как вы заметили, сегодня не в настроении.

Засыпкин покосился на Феликса у окна. Тот не обернулся, но даже со спины было видно, как напряжены его плечи.

Магистрат сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее, и он снова потрогал багровый след на горле.

— Что вы хотите знать?

— Кто отдал приказ убить мою химеру?

— Никто!

Я активировал дар.

«Засыпкин. Ложь: 71%».

— Семьдесят один процент, — сказал я вслух. — Врёте.

Он вздрогнул и уставился на меня с выражением человека, которому только что сообщили, что его мысли транслируются на площадь.

— Как вы…

— Неважно. Попробуйте ещё раз.

Краем глаза я заметил, как Феликс чуть повернул голову в мою сторону. Оценивающий взгляд, быстрый и острый. Он не знал, что мой дар умеет такое. Никто не знал. Все думали, что «Оценка» — бесполезная игрушка для определения ранга, и я не спешил их разубеждать.

Брат помолчал секунду, потом отлепился от стены и медленно двинулся к креслу Засыпкина. Понял, чего я добиваюсь и решил подыграть.

Умный мальчик.

Засыпкин облизнул губы. Взгляд метнулся к двери, потом к приближающемуся Феликсу, потом обратно ко мне. Искал выход и не находил.

— Это было… моё решение, — выдавил он наконец. — Но меня подтолкнули. Дали понять, что если голубь будет говорить, у меня будут проблемы. Большие проблемы.

«Ложь: 34%».

— Уже лучше, — кивнул я. — Не чистая правда, но ближе. Кто дал понять?

— Люди из столицы. Я не знаю имён, только…

— Стоп. Сорок восемь процентов. Имена ты знаешь.

Феликс остановился прямо за креслом Засыпкина. Положил руки на спинку, и на костяшках его пальцев тускло мерцнула печать. Не огонь ещё, просто отсвет. Напоминание.

Засыпкин побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что бледнеть уже некуда.

— Господин Морн, вы не понимаете. Если я назову эти имена, меня уничтожат. Не вы, не ваш брат — они. У них длинные руки, они везде, они…

— Меня это не волнует.

Я встал с кресла. Не потому что надо было куда-то идти, а чтобы посмотреть на Засыпкина сверху вниз. Так разговаривать удобнее. Феликс за спиной молчал, но я чувствовал его внимание. Каждое слово ловит.

— Вот что меня волнует, — я повернулся к Засыпкину. — Три года назад через ваш перевалочный пункт прошла химера. Ласточка по имени Ласка. Молодая, сломленная, с ошейником на шее. Куда её отправили?

Магистрат моргнул. На его лице появилось что-то похожее на облегчение — вопрос про какую-то химеру был явно не тем, чего он ожидал.

— Я не помню каждую птицу, которая…

— Шестьдесят три процента. Помните.

— Даже если помню, это было три года назад! Документы, записи, я не могу просто…

— Где хранятся документы?

Он замолчал. Я видел, как за его глазами крутятся шестерёнки, как он прикидывает варианты. Сказать правду — и потерять единственный козырь. Соврать — и получить ещё один визит от Феликса с его горячими ручками.

Выбор, прямо скажем, так себе.

— Мельница, — сказал он наконец. — За северными воротами. Там хранится всё. Документы, записи, списки… всё.

«Ложь: 12%».

Почти правда. Что-то он недоговаривает, но основное — не врёт.

— Охрана?

— Тридцать человек. Может, чуть больше, они меняются посменно.

Засыпкин поёрзал в кресле и добавил торопливо:

— Это не мои люди. Я вообще… я просто следил за финансами. Накладные, маршруты, расписания. Вёл книги, считал расходы. Охрана, ловцы, всё остальное… это другие люди. Я даже на мельницу редко езжу, может раз в месяц, проверить записи и…

— Счетовод, значит.

— Именно! Я просто…

— Счетовод, который составляет маршруты для перевозки живого товара. Расписания для охотников. Считает барыши от продажи разумных существ.

Засыпкин заткнулся.

— Что ещё там есть?

Он помедлил. Видно было, как прикидывает, что можно сказать, а что лучше придержать.

— Химеролог, — выдавил он наконец. — Человек по имени Крюков. Он там главный.

— Достаточно.

Я повернулся к двери. Феликс молча двинулся к выходу.

И тут Засыпкин сполз с кресла.

Не встал, не шагнул навстречу. Именно сполз, как мешок с мукой, и грохнулся на колени прямо посреди кабинета. Пополз к нам, цепляясь за ковёр, и в голосе у него было что-то такое, от чего хотелось отступить на шаг.

— Господа… господа Морны, умоляю… Я всё рассказал, всё что знал, я же сотрудничал… Пощадите, прошу вас, у меня семья, дети, я просто делал что велели, я маленький человек, винтик, меня заставили…

Он ухватил Феликса за полу камзола, и брат отдёрнул ткань с таким выражением, будто к нему прикоснулась крыса.

— Не убивайте, христом-богом прошу, я вам ещё пригожусь, я знаю людей, связи, я могу…

— Встаньте, — сказал я.

Он не встал. Только поднял на меня мокрое от слёз лицо и продолжал бормотать, захлёбываясь словами. Сопли, слюни, трясущиеся губы. Жалкое зрелище.

А ведь ещё днём этот человек посылал арбалетчиков убить моего голубя. И не моргнул бы, если бы болт попал мне в голову.

— Встань.

Он кое-как поднялся, цепляясь за кресло. Ноги не держали, и он плюхнулся обратно на сиденье. Хорошо. Пусть сидит.

— Сиди здесь. Жди. Никуда не выходи, ни с кем не разговаривай. После мельницы вернёмся и решим, что с тобой делать.

Засыпкин закивал так часто, что я испугался за его шею.

— Да, да, конечно, я никуда… я буду ждать, сколько скажете, хоть до утра, хоть до…

— Вот и славно.

Я уже взялся за ручку двери, но обернулся.

— Кстати. Ты ведь уже знаешь, что случилось с твоими людьми сегодня днём?

Засыпкин замер и осторожно кивнул.

— Умелые бойцы на своей территории, в знакомых переулках, — сказал я. — И кто-то прошёл сквозь них как нож сквозь масло. За несколько минут, Засыпкин. Ты вообще представляешь, какой силой надо обладать, чтобы такое провернуть?

Он сглотнул.

— Так вот, этот кто-то сейчас снаружи. Ждёт нас. И самое забавное — этот кто-то очень на тебя обижен. Лично. За всё, что ты делал последние годы. Единственная причина, по которой ты ещё дышишь — я попросил подождать. Пока подождать.

Я присел на край стола и посмотрел на него сверху вниз. Помолчал, давая ему время прочувствовать момент, а потом сменил тон.

— Но ты мне сегодня помог. Рассказал полезные вещи. И если на мельнице всё окажется так, как ты говоришь, может, мы ещё поладим. Роду Морнов всегда нужны полезные люди на местах. Люди, которые умеют считать деньги, знают нужных людей, понимают, как всё устроено.

В его глазах мелькнула надежда. Жалкая, трусливая надежда крысы, которой показали щель в стене. Он уже видел себя ценным союзником, незаменимым человеком на границе, который пьёт вино с наследником великого дома и обсуждает дела.

Правда, до него почему-то не доходит, что полезные люди нужны везде. На рудниках, например. Или в Мертвых Землях, говорят, постоянно требуются добровольцы.

— Так что сиди тихо, магистрат, и жди. Не дёргайся, не пытайся бежать или предупреждать своих на мельнице. Веди себя хорошо — и всё у нас с тобой сложится.

Я встал и пошёл к двери.

— А если дёрнешься…

Обернулся на пороге.

— Я просто отойду в сторону и посмотрю, как тебя разрывают на куски.

Глава 4. Слепой штурм

Феликс стоял посреди подвала и выглядел так, будто его заставили нырнуть в выгребную яму.

Причём не в какую-нибудь приличную выгребную яму при аристократическом поместье, а в самую что ни на есть деревенскую, которую не чистили лет двадцать и в которой, помимо очевидного содержимого, успело завестись что-то живое и очень недовольное вторжением.

Он уже успел осмотреть потолок с подозрительными бурыми пятнами, стены с чёрной плесенью, которая расползалась узорами почище иных татуировок, и тюфяки в углу, на которых, судя по виду, умирали целыми поколениями и не всегда от старости. Теперь разглядывал собственные сапоги, испачканные чем-то тёмным и липким, и на лице у него было выражение человека, который очень сильно жалеет о своих жизненных решениях.

А если конкретно, то о решении пойти со мной вместо того, чтобы остаться в тёплом особняке с камином и служанками, которых можно безнаказанно третировать.

— И ты здесь живёшь? — спросил он у гепарды. — Добровольно?

— Три недели, — ответила Мира.

Она сидела на перевёрнутом ящике у стены и чистила когти какой-то тряпкой.

— Три недели, — повторил Феликс с таким ужасом, будто она сказала «три года в аду, питаясь исключительно крысами». — В этом… месте.

— Запах отбивает след, — Мира даже не подняла головы от своих когтей. — Ни одна ищейка не доберётся до двери, не потеряв сознание.

Феликс посмотрел на неё, потом на стены, потом на потолок с бурыми пятнами. Видимо, прикидывал, стоит ли возможность остаться незамеченным того, чтобы дышать этой дрянью.

— Охотно верю, — выдавил он наконец. — Подозреваю, что сюда даже крысы не рискуют соваться. У них, в отличие от некоторых, исправно работает инстинкт самосохранения.

Братец скривился и попытался найти в комнате хоть что-нибудь, на что можно было бы опереться, не рискуя подхватить какую-нибудь заразу, но так ничего и не нашёл. Стены были покрыты той же плесенью, стол завален картами и бумагами, а единственное свободное кресло занимал Соловей, который полулежал на нём с видом смертельно раненого героя из дешёвой пьесы.

Повязка на его спине уже не кровила, и двигался он почти нормально, но упускать возможность подраматизировать он явно не собирался.

— О, младший Морн! — Соловей расплылся в ухмылке, которая на его небритой физиономии смотрелась откровенно разбойничьей. — Добро пожаловать в наши скромные апартаменты. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Вина, к сожалению, предложить не могу, но вот эту подозрительную жидкость в бутылке — запросто.

Он кивнул на мутный сосуд в углу, содержимое которого я бы не рискнул даже нюхать.

Феликс посмотрел на бутылку, потом на Соловья, потом на меня. В глазах читался немой вопрос: «Ты сейчас серьёзно? Вот с этими людьми ты собираешься штурмовать укреплённую позицию?»

Если бы он знал, сколько народу этот полуголый мужик с дыркой в спине отправил на тот свет за двадцать пять лет, то смотрел бы на него совсем по-другому. С уважением, например. Или со страхом. Или с тем и другим сразу, как положено смотреть на людей, которые убивают так же легко, как дышат.

Но объяснять я ничего не стал. Пусть сам разбирается.

— Кстати, — Соловей приподнялся на локте, скривившись от боли в спине, но явно не желая пропускать веселье, — а взгляд-то одинаковый у вас с братцем. Такой, знаете, «я лучше вас всех и мне тут не место». Это у Морнов фамильное, что ли?

Феликс одарил его взглядом, которым обычно смотрят на говорящую мебель.

— Следи за языком, когда со мной разговариваешь.

— Ой, да ладно вам, — Соловей отмахнулся и ухмыльнулся ещё шире. — Чего такие серьёзные? Мы тут все свои, можно и расслабиться…

— Соловей, — негромко сказал Марек из угла, не отрываясь от проверки оружия. — Это наследник великого дома. Помни, с кем и как можно говорить.

Соловей покосился на капитана, потом на Феликса, потом снова на капитана. Пожал плечами и откинулся обратно на кресло, всем видом показывая, что тема закрыта. Ухмылка никуда не делась, но язык он всё-таки прикусил.

Сизый сидел в дальнем углу, забившись между ящиками и стеной, и смотрел в пол. После разговора с Мирой из него будто весь воздух выпустили. Ни огрызаний, ни ругани, ни его обычного «чё пялишься». Просто сидел и молчал, и это было как-то неправильно, как молчащий будильник или пустая бутылка на столе.

Я знал, о чём он думает. О Ласке, конечно. О том, что её сестра оказалась живой, настоящей и очень, очень опасной. О том, что теперь есть шанс её найти, но для этого сначала нужно пережить эту ночь.

— Ладно, — я хлопнул ладонью по столу с картами, прерывая эту комедию взаимного разглядывания. — Хватит принюхиваться. Нужно решить, как будем брать мельницу.

Марек подошёл к столу и упёрся в него кулаками, разглядывая карту города, которую Мира разложила поверх своих бумаг. Я встал рядом.

— Мельница за северными воротами, — сказал я, ткнув пальцем в край карты, где городские постройки сходили на нет. — Это всё, что мы знаем о расположении.

— Я видела её снаружи, — Мира подошла ближе. — Пару раз проходила мимо, когда следила за людьми Засыпкина. Старое здание, три этажа, хозяйственные пристройки. Забор по периметру, ворота с южной стороны. Но внутрь не совалась, не было причин.

— То есть мы идём вслепую, — это был не вопрос.

— Почти.

Марек нахмурился и провёл пальцем по карте, будто мог нащупать нужную информацию.

— Там около тридцати человек, — сказал он. — Это со слов Засыпкина. Насколько им можно верить?

— Он был достаточно напуган, чтобы не врать по мелочам. Но точное число… — я пожал плечами. — Может быть двадцать. Может быть сорок. Узнаем на месте.

— Маги?

— Засыпкин не говорил. Но там сидит какой-то химеролог по имени Крюков, он главный. Если он сам не маг, то наверняка держит парочку под рукой. Такие места без магической поддержки не охраняют.

— То есть мы не знаем.

— Мы не знаем.

— Расположение постов?

— Неизвестно.

— Патрули?

— Неизвестно.

— Внутренняя планировка?

— Марек, — я посмотрел на него. — Мы не знаем ничего, кроме расположения и примерного числа охраны. Это всё.

Капитан помолчал.

— Разведка? — спросил он без особой надежды.

— Нет времени.

Я кивнул в сторону Миры.

— Сегодня днём она положила почти три десятка человек посреди города. Думаешь, это останется незамеченным?

Марек медленно кивнул, понимая, к чему я веду.

— К утру слухи расползутся по всему Рубежному. К полудню о бойне узнает каждая собака. А Засыпкин — не сам по себе, за ним стоят люди из столицы. Серьёзные люди, которые вложили в этот бизнес серьёзные деньги. Как думаешь, что они сделают, когда узнают, что их местный управляющий вляпался в дерьмо по самую макушку?

— Пришлют помощь, — Марек понял сразу. — Или прикажут всё зачистить и залечь на дно.

— Именно. Документы уничтожат, свидетелей уберут, мельницу сожгут к чертям собачьим. И всё, что мы получим — это кучу пепла и ни одной зацепки.

Я постучал пальцем по карте.

— У нас есть эта ночь. Может быть, завтрашнее утро, если повезёт. Потом окно закроется, и всё будет зря.

Соловей, который до этого полулежал в кресле и слушал наш разговор вполуха, лениво ковыряя ногтем подлокотник, вдруг оживился.

— Дайте-ка подытожу, — он приподнялся на локте с таким энтузиазмом, будто ему предложили бесплатную выпивку, а не самоубийственную вылазку. — Тридцать рыл охраны, плюс-минус. Возможно, маги, возможно, нет — сюрприз будет. Укреплённая позиция, которую мы в глаза не видели. Планировки нет, расположения постов нет, путей отхода нет.

Он загнул пальцы, пересчитывая, и расплылся в ухмылке.

— И выдвигаемся мы прямо сейчас, посреди ночи, без подготовки, без разведки и без подкрепления. Потому что ждать нельзя. Я правильно понял?

— Всё верно, — кивнул я.

— Блеск! — Соловей аж просиял. — Просто блеск. Обожаю такие расклады.

— Ты не идёшь, — сказал Марек.

Улыбка сползла с лица Соловья как масло со сковородки.

— Что значит «не идёшь»?

— То и значит. У тебя дыра в спине и правая рука работает почти не работает. Какой из тебя боец?

— Нормальный! — Соловей возмущённо дёрнулся и тут же скривился от боли. — Я и не в таком состоянии воевал. Однажды под Вышгородом мне копьём пробили бедро, так я ещё три часа…

— Соловей.

— …держал позицию, и ничего, выжил, а тут какая-то царапина…

— Соловей.

— …да я в полной темноте одной левой положу больше народу, чем вы все вместе…

— Ты остаёшься здесь, — отрезал я.

Соловей открыл рот, закрыл, снова открыл. Посмотрел на меня, потом на свою перевязанную спину, потом снова на меня.

— То есть, — произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус, — вы хотите, чтобы я сидел в этой вонючей дыре и ждал, пока вы там геройствуете без меня?

— Именно.

— Один?

— Ты справишься.

Пауза. Соловей посмотрел на потолок с видом человека, которого жестоко предала судьба, потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Ладно. Но учтите: если вы все там поляжете, а я тут выживу, буду до конца дней рассказывать, что вы сами виноваты. Не взяли лучшего бойца, вот и результат.

Феликс кашлянул. Негромко, с той особой деликатностью, которая означает «заткнитесь все и слушайте, сейчас будет важное».

— У меня шестеро людей в городе. Приехали со мной из столицы. Все проверенные, все умеют обращаться с оружием.

Козырный туз, выложенный на стол с небрежной грацией. Вот вам решение всех проблем, благодарить можете потом.

Я покачал головой.

— Не пойдёт.

— Почему?

— Потому что «проверенные люди» из столицы — это оксюморон. Там каждый второй на кого-нибудь работает, а каждый первый — ещё и на кого-нибудь другого.

Феликс нахмурился, но я не дал ему вставить слово.

— Отец точно приставил к тебе соглядатая. Это как минимум. Может, двоих, он параноик, ему нравится перестраховываться. И если хоть один из твоих «проверенных» напишет отчёт о том, что наследники дома Морнов ночью штурмовали какую-то мельницу…

Я не стал заканчивать, так как в этом не было нужды. Феликс и сам прекрасно понимал, что будет дальше. Вопросы, расследование, скандал. Отец терпеть не может скандалы. Особенно те, которые он не контролирует.

— Ты не знаешь наверняка, — сказал Феликс, но в голосе уже не было уверенности.

— Знаю. И ты знаешь. Просто не хочешь признавать, потому что это означает, что папочка тебе не доверяет.

Вот теперь я его зацепил. По-настоящему зацепил. Он замер, и несколько секунд просто смотрел на меня. Не с ненавистью даже — скорее с холодным бешенством человека, которому ткнули пальцем в то, о чём он предпочитал не думать.

Из угла донёсся голос Соловья:

— Ох, как всё запущено в благородных семействах. У нас в казарме проще было: не доверяешь человеку — бьёшь ему в рожу и дальше живёшь спокойно.

Феликс даже не повернулся в его сторону. Для него Соловей был чем-то вроде говорящей мебели, на которую не стоит тратить внимание.

— Ладно, — процедил он. — Допустим, ты прав насчёт людей. Тогда я иду сам.

Интересно. Я ожидал, что он попытается торговаться, давить, искать компромисс. А он просто заявил, что идёт, будто это само собой разумеется.

— Нет.

Феликс моргнул. Один раз, медленно. Так моргают люди, которые не уверены, что правильно расслышали.

— Что значит «нет»?

— То и значит. Ты остаёшься здесь.

Марек в углу перестал возиться с оружием и поднял голову. Я чувствовал его взгляд на себе, оценивающий и внимательный. Мира тоже смотрела, только она при этом продолжала чистить когти, будто наш разговор был чем-то вроде фонового шума.

— Это… — Феликс запнулся, подбирая слова. — Это не обсуждается. Я владею магией огня. Меня с детства учили сражаться.

— И хорошо учили, — согласился я. — Я видел две твои победы, ты действительно хорош. Техника, скорость, контроль — всё при тебе.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я веду.

— Но на турнире есть правила. Рефери. Арена с чёткими границами. Противник, который стоит перед тобой и ждёт сигнала к началу. А там, — я кивнул в сторону двери, — ничего этого не будет. Только ты, темнота, и люди, которые очень хотят тебя убить. Сколько раз тебе в спину стреляли из арбалета?

Феликс открыл рот и закрыл. Хороший вопрос, правда? Риторический, конечно. Ответ был очевиден: ни разу. Потому что на турнирах такое не практикуется. Там всё честно, благородно и по правилам. А в реальном бою правил нет, есть только те, кто выжил, и те, кто нет.

— Там будет тридцать человек, — продолжил я. — Может, больше. И все они очень захотят тебя убить, как только поймут, что происходит. Не победить в честном поединке, не показать своё мастерство, а просто убить. Быстро, грязно, любым способом.

Я шагнул к нему ближе.

— Нож в спину из тени. Болт в затылок, пока ты красиво готовишь заклинание. Двое держат, третий режет горло. Ты хоть раз дрался так?

Феликс молчал. Я видел, как у него в глазах что-то меняется. Не страх — он был слишком гордый для страха. Скорее понимание. Неприятное, царапающее понимание того, что старший брат-неудачник, возможно, знает что-то, чего не знает он сам.

— Я справлюсь, — сказал он, но уже без прежней уверенности.

— Может быть. А может, нет. И если нет, то вместо одной проблемы у меня будет две: выполнить задачу и при этом не дать убить наследника великого дома.

Из кресла снова подал голос Соловей:

— Слушай, а ты точно его брат? Потому что разговариваешь ты с ним, как сержант с новобранцем, который первый раз меч в руках держит.

— Заткнись, — бросил Феликс, не оборачиваясь.

— Грубо. Я тут, между прочим, раненый лежу, могли бы быть и повежливее.

Марек поднялся из своего угла и подошёл к столу. Остановился рядом со мной, скрестив руки на груди, и посмотрел на Феликса тем особенным взглядом, которым старые вояки смотрят на молодых петухов.

— Артём прав, — сказал он. — В ближнем бою от вас толку не будет. Без обид.

— Без обид? — Феликс повернулся к нему. — Ты бывший капитан охраны, Марек. Бывший. И теперь будешь указывать мне, что я умею, а что нет?

— Я не указываю, а просто говорю, что видел. Маги вашего ранга умирают так же легко, как и любой другой боец.

Феликс замолчал. Одно дело спорить со мной — опальным братом, неудачником, изгнанником. Совсем другое — с капитаном гвардии, который явно знает, о чём говорит.

— Но, — продолжил Марек, и я посмотрел на него с интересом, — огневая поддержка нам бы пригодилась. Издалека. Когда видишь всю картину и можешь бить прицельно.

Я прикинул расклад. С одной стороны, Феликс в ближнем бою был бы проблемой. С другой — огненный маг, который работает огнём с дистанции, это серьёзный аргумент. Особенно если противников действительно много.

— Ладно, — сказал я. — Идёшь. Но держишься позади, в бой не лезешь, работаешь только на дистанции. Если увидишь, что кто-то из наших в беде — прикрываешь. Если нет — стоишь и смотришь.

Феликс скривился. Видимо, роль «стоять и смотреть» его не особо вдохновляла. Но спорить не стал. Понял, наверное, что это лучшее предложение, которое он получит.

— И ещё одно, — добавил я. — Если вдруг решишь, что настал твой звёздный час, и полезешь в ближний бой доказывать, какой ты герой, — вытаскивать тебя я не буду. У меня и без того дел хватит.

— Я не идиот.

— Отлично. Значит, у нас с тобой больше общего, чем я думал.

Феликс открыл рот, чтобы ответить, потом закрыл. Видимо, не смог решить, оскорбили его только что или похвалили.

Я отвернулся от Феликса и посмотрел на Миру.

— Четверо, — сказала она, загибая пальцы. — Я, ты, твой капитан, твой брат. Негусто, но справимся.

— Пятеро. Сизый идёт с нами.

Мира перестала чистить когти. Подняла голову и посмотрела на меня так, будто я только что предложил взять на штурм укреплённой позиции дохлую кошку. Для разнообразия.

— Нет.

— Да.

— Ты его видел? — она кивнула в угол, где Сизый сидел, вжавшись между ящиками. — Он сейчас не боец. Он обуза. Будет путаться под ногами, отвлекать, а в худшем случае — подставит кого-нибудь из нас.

Я посмотрел на голубя. Перья прижаты к телу, крылья обхватывают плечи, взгляд в пол.

— Я разберусь, — сказал я.

Мира фыркнула. Звук получился наполовину человеческий, наполовину кошачий, и в нём было столько скепсиса, что хватило бы на десятерых.

— Как? Погладишь по головке и скажешь, что всё будет хорошо?

Я не ответил. Просто пошёл к углу, где сидел Сизый.

Он не поднял головы, когда я остановился рядом. Даже не шевельнулся. Просто сидел и смотрел в одну точку на грязном полу, будто там было что-то невероятно интересное. Спойлер: там не было ничего интересного. Пятно от чего-то, о чём лучше не думать, и пара дохлых жуков.

Я присел на корточки.

— Сизый.

Ничего.

— Посмотри на меня.

Он поднял голову. Медленно, будто это требовало огромных усилий. Глаза не пустые — злые. Но злость эта была направлена внутрь, не наружу. Он грыз себя, пережёвывал раз за разом всё, что случилось три года назад, и с каждым разом становилось только хуже.

Знакомая картина. Видел такое не раз.

— Там, на мельнице, сидят люди, которые это сделали, — сказал я. — Которые ловили вас, держали в клетках, продавали. Которые надели ошейник на Ласку и сломали её.

При звуке этого имени что-то дрогнуло в его лице.

— И я хочу знать: ты будешь сидеть здесь, в этом вонючем подвале, пока мы разбираемся с ними за тебя? Или пойдёшь и сам посмотришь им в глаза?

Сизый молчал. Но я видел, как меняется его взгляд. Как злость, направленная внутрь, начинает искать выход наружу.

— Три года ты жил с этим, — продолжил я. — Три года думал о том, что мог бы сделать иначе. и вот твой шанс сделать хоть что-то. Не думать, не вспоминать, не жалеть, а именно сделать.

Я встал и протянул ему руку.

— Там документы, записи, может — след Ласки. И там люди, которым давно пора ответить за всё. Ты со мной или нет?

Несколько секунд он смотрел на мою ладонь. Потом поднял взгляд, и в глазах было то, что я хотел увидеть. Не надежда — ярость. Холодная, сосредоточенная ярость существа, которому наконец показали, куда её направить.

Сизый взял мою руку и поднялся. Молча. Но плечи уже не висели, и когти чуть выдвинулись из подушечек пальцев.

Я обернулся к остальным.

— Вот теперь нас пятеро. Выдвигаемся.

***

До северных ворот мы добрались без приключений, если не считать того, что Феликс дважды вляпался в какую-то дрянь и один раз чуть не свернул себе шею на выбоине. Для человека, который с детства учился фехтованию, он удивительно паршиво ориентировался в темноте. Видимо, в столичных залах для тренировок всегда горят светильники.

Мельница обнаружилась там, где и говорил Засыпкин — за северными воротами, в полумиле от городской стены. Старая, почерневшая от времени громадина без крыльев. Их сняли давно, но силуэт всё равно узнавался: приземистая башня в три этажа, хозяйственные пристройки по бокам и высокий забор.

В окнах горел свет. Тени двигались за мутными стёклами, и где-то внутри хлопнула дверь.

Не похоже на заброшенное здание. Совсем не похоже.

Мы залегли в овраге метрах в ста от периметра, и я сразу понял, что ночь будет длинной. Земля была холодной, влажной и воняла так, будто здесь сдохло что-то крупное. Может, с мельницы несло. Может, просто болото рядом. А может, это Феликс наступил в очередную кучу и теперь благоухал на весь овраг.

Отличное начало операции, Артём. Просто блестящее. Лежишь мордой в грязи, нюхаешь чью-то тухлятину и готовишься штурмовать укреплённую позицию с четырьмя людьми, один из которых никогда не был в настоящем бою.

Что может пойти не так?

Мира устроилась справа от меня, и если бы я не знал, что она там, то не заметил бы. Тёмный плащ сливался с землёй, а её глаза — единственное, что выдавало присутствие — были прикрыты. Она не смотрела на мельницу. Она её слушала. Уши чуть поворачивались, ловя звуки, которые я даже не различал.

— Восемь снаружи, — сказала она наконец, не открывая глаз. — Двое у ворот, двое у заднего входа, четверо патрулируют периметр.

— Наемники?

— Уж точно не деревенские увальни с вилами.

Замечательно. Значит, лёгкой прогулки не будет.

Хотя о чём это я? Когда у меня последний раз была лёгкая прогулка? Кажется, в прошлой жизни. В буквальном смысле.

Феликс лежал чуть поодаль, и даже в грязи умудрялся выглядеть так, будто делает земле одолжение своим присутствием. Камзол он сменил на что-то тёмное и попроще — видимо, у Миры нашлась запасная одежда — но всё равно выделялся среди нас как породистый жеребец в табуне ломовых лошадей. Что-то в посадке головы, в развороте плеч. Порода, которую не спрячешь под чужим тряпьём.

Феликс разглядывал мельницу, прищурившись. Наверняка прикидывал, с какого угла лучше поджечь. Огненные маги — они такие.

Марек лежал слева, неподвижный как камень. Только пальцы едва заметно двигались — он проверял оружие на ощупь, не глядя. Меч в ножнах, ножи на поясе, ещё что-то за голенищем сапога.

Сизый притаился у края оврага и не сводил глаз с мельницы.

После нашего разговора в подвале он изменился. Не стал прежним — тот колючий засранец, которого я купил на аукционе, пока ещё не вернулся. Но и пустая оболочка, которая сидела в углу и смотрела в пол, тоже исчезла. Вместо неё было что-то новое, незнакомое. Тихое и сосредоточенное, как натянутая тетива.

Он смотрел на мельницу так, как смотрят на человека, который задолжал тебе много и долго. С терпеливой, холодной ненавистью того, кто знает, что скоро придёт время платить по счетам.

Я не был уверен, хорошо это или плохо. Злость — отличное топливо для боя, но она же заставляет людей делать глупости: бросаться вперёд, когда надо отступить, рисковать, когда надо ждать.

Ладно, разберёмся по ходу. Не впервой.

Несколько минут мы просто лежали и смотрели.

Мира считала охрану, а я пытался понять логику патрулей. Получалось плохо. Двое у ворот стояли неподвижно, ещё двое маячили где-то у заднего входа, а четверо оставшихся бродили вдоль забора без всякой системы. То один остановится покурить, то другой свернёт к пристройке отлить. Никакого графика, никакого порядка.

Это могло означать две вещи: либо охрана здесь расслабленная и непрофессиональная, либо они специально ломают паттерн, чтобы нельзя было предсказать их движения. Судя по тому, как они держали оружие и проверяли углы — второе.

Хреново.

— Без нормальной разведки никак, — тихо сказал Марек. — Нужно хотя бы пару часов, чтобы понять, как они двигаются.

— Времени нет.

— Тогда будем импровизировать.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о выборе блюда на ужин, а не о штурме укреплённой позиции вслепую.

— План простой, — сказал я, и все повернулись ко мне. — Сначала снимаем внешнюю охрану. Тихо, без шума. Потом быстрый штурм через боковой вход.

— А если не будет бокового входа? — спросил Феликс.

— Тогда мы его сделаем.

Он хмыкнул, но промолчал. Видимо, в его понимании «сделать вход» означало выжечь дыру в стене. Что ж, если понадобится — почему бы и нет.

— Внутри работаем жёстко, — продолжил я. — Марек и я — первая линия. Мира — фланги и тыл. Феликс — позади, огневая поддержка на дистанции. Сизый, ты держишься рядом со мной. Видишь опасность — предупреждаешь. Видишь открытую спину — бьёшь. Но в одиночку никуда не лезешь, понял?

Сизый кивнул. Молча, без обычного «сам знаю» или «чё ты меня учишь». Это было странно и немного тревожно, но сейчас не время для психоанализа.

— Нам нужен кто-то живой, — добавил я. — Желательно взять химеролога, про которого упоминал Засыпкин. Крюков, кажется. Он должен знать, куда отправляли товар.

— А если не найдём?

— Тогда берём любого, кто выглядит умнее остальных. Разберёмся на месте.

Марек кивнул. Его такие ответы устраивали.

Я посмотрел на Сизого и указал в сторону забора.

— Видишь того, у угла?

Охранник стоял отдельно от остальных, прислонившись к столбу. Руки в карманах, взгляд блуждает где-то в темноте — скучал, наверное, думал о тёплой постели и выпивке после смены. Не знал, что жить ему осталось пару минут.

— Он твой, — сказал я.

Сизый посмотрел на охранника, потом на меня. В жёлтых глазах не было ни страха, ни сомнений, только холодная готовность.

— Понял.

И исчез.

Не ушёл, не отполз — растворился в тенях так, будто его никогда здесь не было. Серое оперение слилось с темнотой, и я потерял его из виду почти сразу. Знал, что он где-то там, между кустами и кочками, но глаза его не находили.

Несколько секунд ничего не происходило. Охранник у забора зевнул, переступил с ноги на ногу и потёр шею. Посмотрел на небо, будто проверял, скоро ли рассвет.

А потом Сизый возник у него за спиной как из воздуха. Только что там было пусто, а в следующий миг уже маячил серый силуэт, который по-приятельски похлопал охранника крылом по плечу.

Тот дёрнулся и начал оборачиваться.

— Курлык, ёпта, — услышал я тихий голос.

— Что за…

Договорить он не успел, потому что булава уже прилетела ему по затылку. Тело начало оседать, но Сизый подхватил его под мышки и оттащил тень.

Вот и он. Тот самый колючий засранец, которого я покупал на аукционе.

Мира скользнула вперёд, и я потерял её почти сразу. Темнота поглотила её целиком, оставив только ощущение движения где-то на границе зрения. Она двигалась не так, как Сизый — не пряталась, а перетекала из тени в тень, будто была их частью.

Мы ждали минуту, может две. Где-то у дальнего угла мельницы раздался тихий звук, не крик, скорее вздох, потом ещё один, а потом тишина.

Три пальца показались из темноты — Мира давала знак.

— Пошли, — сказал я.

Мы двинулись к забору, пригибаясь и держась в тени.

Марек шёл первым, я за ним, Феликс замыкал. Земля под ногами хлюпала, и я старался ступать туда, куда ступал капитан — он как-то умудрялся находить относительно сухие места даже в темноте. Наверное, чутьё.

Сизый уже ждал нас у боковой двери амбара, прижавшись к стене. Булава в лапе была тёмной от крови, и на клюве тоже что-то блестело. Не стал спрашивать — и так понятно.

Мира появилась рядом так тихо, что я едва не подпрыгнул. Просто вдруг оказалась там, где секунду назад её не было, и смотрела на меня своими жёлтыми глазами с выражением «ну и чего вы так долго возитесь?»

— Готовы? — спросил я.

Марек кивнул и перехватил меч поудобнее. Феликс за моей спиной что-то пробормотал, и я увидел, как на его ладонях начало разгораться тусклое оранжевое свечение. Сизый просто оскалился, и в лунном свете это выглядело жутковато.

Ладно. Хватит тянуть.

Марек ударил в дверь ногой, и она слетела с петель с таким грохотом, что о тихом проникновении можно было забыть, хотя о нём стоило забыть ещё в тот момент, когда мы решили штурмовать это место впятером без разведки.

Мы ворвались внутрь, и первое, что я увидел — троих мужиков за столом, которые играли в кости.

На столешнице валялись кружки с элем, огрызки хлеба и рассыпанные карты, а тусклая масляная лампа отбрасывала жёлтые блики на чью-то куртку, брошенную на спинку стула. Уютный такой вечерок в кругу коллег, если не считать того, что где-то рядом, за этими стенами, в клетках гнили разумные существа.

Ближайший ко мне успел только повернуть голову, и тут Марек снёс её одним ударом. Чисто, быстро, без лишних движений. Тело ещё сидело на стуле, а голова уже катилась по полу, и кровь хлестала из обрубка шеи, заливая стол, карты и недопитый эль.

Второй вскочил и открыл рот, то ли чтобы закричать, то ли чтобы выругаться. Мира добралась до него раньше, чем он успел издать хоть звук. Когти вошли в горло сбоку и вышли с другой стороны, забрав с собой всё, что там было, и мужик рухнул на стол, опрокидывая кружки и разбрасывая кости.

Третий оказался умнее своих приятелей и сразу рванул к двери в глубь здания. Наверное, хотел поднять тревогу или просто спасти свою шкуру. Сизый догнал его в два прыжка и врезал булавой по затылку. Тело впечаталось в стену и сползло на пол, оставляя тёмный след на побелке.

Три секунды. Три трупа. Неплохое начало.

А потом началось веселье.

Где-то в глубине здания заорали, потом засвистели в свисток, потом затопали ноги по деревянным полам, и из соседней комнаты полезли люди. Сначала четверо, потом ещё трое, потом ещё и ещё. Они выскакивали из дверей, из-за углов, с лестницы, которая вела на второй этаж, и каждый был вооружён — мечи, топоры, дубины, у одного я заметил арбалет.

Марек сплюнул на пол и поднял меч.

— Ну что, суки, поиграем?

Помещение оказалось большим, бывший амбар или что-то в этом роде. Высокий потолок с балками, деревянные столбы через каждые пять шагов, вдоль стен какие-то ящики и бочки. Места для манёвра хватало, но противников было слишком много, и они всё прибывали, выскакивая из дверей и с лестницы.

Двадцать? Двадцать пять? Я сбился со счёта после дюжины.

Мира скользнула вправо, обогнула столб и врезалась в троих, которые пытались зайти нам во фланг. Я не успел толком разглядеть, что она делала, потому что смотреть на неё в бою было всё равно что следить за падающими каплями дождя. Мелькнули когти, брызнула кровь, и трое превратились в двоих, потом в одного, потом — в кучу тел на полу.

— Слева! — крикнул Сизый.

Я увернулся от меча, который шёл мне в голову, и ответил уколом в горло. Противник захрипел и осел, а я уже искал следующего, потому что останавливаться было нельзя. В такой драке секунда простоя — это верный шанс получить удар в спину.

Марек работал рядом, и его печать на плече разгорелась бронзовым светом. Магия усиления — каждый его удар отбрасывал противников на несколько шагов, а один раз я видел, как он разрубил чужой клинок вместе с рукой, которая его держала.

Феликс держался позади, как договаривались. Огонь срывался с его ладоней короткими точными выбросами: вспыхнула чья-то куртка, ослеплённый мужик заорал и схватился за лицо, другой отпрыгнул от огненного шара и напоролся на меч Марека. Братец работал чисто, без лишних эмоций, и я даже немного удивился. Ожидал, что он начнёт выделываться или полезет в ближний бой доказывать, какой он крутой. Не полез. Может, и правда не идиот.

Сизый держался рядом со мной, как я и велел. Булава свистела в воздухе, и голубь не фехтовал — он месил. Ломал руки, рёбра, черепа. Лицо забрызгано кровью, перья слиплись от чужой и своей, но в глазах не было ничего, кроме холодной сосредоточенности. Три года он ждал этого момента, и теперь выдавал всё накопленное.

— Маг! — крикнула Мира откуда-то справа.

Я повернул голову и увидел мужика у дальней стены. Высокий, жилистый, с татуировкой, которая светилась коричневым от локтя до плеча. Земляная магия. Он ударил ладонью в пол, и каменные шипы полезли из-под досок прямо на нас.

Дерьмо.

Я рванулся вбок, Сизый прыгнул в другую сторону, и шипы прошли между нами, разодрав половицы в щепки. Один из наших противников не успел убраться и получил каменный кол в бедро. Заорал так, что у меня заложило уши.

Мира добралась до мага раньше, чем тот успел повторить фокус. Она выскочила из тени за его спиной, и когти вошли ему в шею сбоку. Маг дёрнулся и упал, а земляные шипы рассыпались в пыль.

Один готов, подумал я. Сколько ещё?

Ответ пришёл почти сразу. Второй маг выскочил из боковой двери, и от него пахнуло холодом даже на расстоянии. Ледяная магия. Татуировка на его руке светилась белым с голубым отливом, и воздух вокруг него покрылся изморозью.

Феликс среагировал мгновенно. Огненный шар полетел в ледяного мага, тот ответил волной холода, и посреди амбара образовалось облако пара. Горячее и холодное столкнулись, нейтрализовали друг друга, и оба мага начали кружить, обмениваясь ударами. Феликс пятился, не давая противнику сократить дистанцию, и огонь с его ладоней становился всё ярче.

Справляется, отметил я краем сознания и вернулся к своим проблемам, потому что проблем хватало.

Передо мной оказались двое. Один с мечом, другой с дубиной. Тот, что с мечом, хромал на правую ногу — старая травма или свежая, не важно. Туда и бить.

Я сделал ложный выпад влево, заставив того, что с дубиной, дёрнуться на перехват, и тут же ушёл вправо, под хромого. Меч скользнул мимо моего плеча, а мой клинок вошёл ему в колено больной ноги. Хромой взвыл и рухнул, а я уже разворачивался к его напарнику. Тот замахнулся дубиной, но слишком широко, слишком медленно. Я поднырнул под удар и ткнул его в подмышку, туда, где кольчуга не защищала.

Дубина выпала из ослабевших пальцев, и мужик посмотрел на меня с удивлением. Будто не мог понять, как это семнадцатилетний пацан только что его убил. Я не стал объяснять, просто вытащил меч и пошёл дальше.

Марек рычал где-то слева, и по звукам было понятно, что у него всё в порядке. Звон стали, хруст костей, чьи-то крики. Обычный рабочий процесс для капитана гвардии.

Мира появилась у меня за спиной так внезапно, что я чуть не ударил её рефлекторно.

— Третий маг, — сказала она. — Усиление. Пошёл на твоего капитана.

Я глянул в ту сторону и увидел.

Здоровый мужик, на голову выше Марека и вдвое шире в плечах. Татуировка светилась бронзовым, почти как у капитана, и он шёл прямо на него, расталкивая своих же людей. Маг против мага, усиление против усиления.

Марек встретил его на полпути. Мечи столкнулись с таким звоном, что зазвенело в ушах, и оба качнулись от удара. Противник был сильнее, это было видно сразу. Моложе, свежее, с бо́льшим резервом. Но Марек был опытнее. Он не пытался переломить противника грубой силой, вместо этого уходил, кружил, заставлял того тратить энергию на промахи.

Помочь ему я не мог — вокруг ещё оставались враги, и Сизый уже отбивался сразу от троих. Я рванул к нему, срубил одного со спины и встал рядом, плечом к плечу.

— Справа, — бросил голубь.

Я ударил вправо, не глядя, и попал во что-то мягкое. Крик, падение тела. Сизый добил кого-то слева, и на секунду вокруг нас образовалась пустота.

Феликс закончил с ледяным магом. Я не видел как именно, но когда обернулся, братец стоял над телом и тяжело дышал. Рукав камзола обгорел, на щеке была копоть, но он был цел. Ледяной маг лежал у его ног с дырой в груди, прожжённой насквозь.

Молодец, подумал я. Не ожидал.

Марек всё ещё кружил со своим противником. Они обменялись ещё несколькими ударами, и я видел, как капитан устаёт. Печать на его плече мерцала, теряя яркость — резерв заканчивался. Ещё минута, и он окажется без магии против мага на пике силы.

Мира метнулась к ним, но её перехватили двое, выскочивших из-за ящиков. Она закружилась между ними, и я знал, что через пару секунд они будут мертвы, но этих секунд у Марека не было.

Противник почувствовал слабость и ринулся вперёд, вкладывая всю силу в удар. Меч пошёл сверху вниз, и Марек поставил блок, но его отбросило назад, ноги заскользили по залитому кровью полу.

Сейчас добьёт, подумал я.

Но Марек не был капитаном гвардии двадцать лет за красивые глаза. Вместо того чтобы отступать дальше, он упал на спину, пропуская следующий удар над собой, и рубанул противника по ногам. Клинок врезался в колено, и здоровяк рухнул как подкошенный. Марек перекатился, вскочил и добил его, пока тот пытался подняться.

Вокруг становилось тише. Крики стихали, звон стали слышался всё реже. Я огляделся и понял, что живых врагов почти не осталось. Несколько человек ещё ползли к выходам, пытаясь сбежать, но Мира догоняла их одного за другим, и каждый раз за ней оставался очередной труп.

— Феликс, дверь! — крикнул я.

Братец понял с полуслова. Огненная стена выросла в дверном проёме, отрезая путь к отступлению. Двое, которые почти добрались до выхода, шарахнулись назад и напоролись на Сизого. Булава хрустнула дважды, и всё закончилось.

Я стоял посреди амбара и пытался понять, куда ступить, чтобы не вляпаться в очередную лужу крови.

Не получалось. Крови было слишком много, она натекла повсюду, пропитала солому на полу, забилась в щели между досками, и теперь при каждом шаге под сапогами противно хлюпало. Запах стоял соответствующий: железо, дерьмо и что-то ещё, сладковатое и тошнотворное, от чего хотелось не дышать вообще.

Двадцать три тела. Может, двадцать пять, я сбился со счёта где-то после пятнадцатого, когда они полезли из всех щелей разом и стало не до арифметики. Теперь они валялись вповалку, некоторые друг на друге, и в тусклом свете масляных ламп это выглядело как декорация к какой-нибудь особенно мрачной пьесе про ад.

Только вот запах в театрах обычно не передают. И слава богам, потому что зрители разбежались бы после первого акта.

Где-то в углу кто-то ещё скулил, тихо и жалобно, как побитая собака. Мира прошла мимо, не замедляя шага, и скулёж оборвался коротким влажным звуком. Она даже не посмотрела вниз, просто продолжила идти к стене, где было почище, и там остановилась, вытирая когти о какую-то тряпку.

Практичная девушка. Мне такие нравятся. В том смысле, что я предпочитаю, когда они на моей стороне, а не на противоположной.

Марек привалился к столбу и тяжело дышал, упершись ладонью в колено. Меч он воткнул в пол острием вниз и теперь опирался на рукоять, как на трость. Печать на его плече погасла, и выглядел капитан так, будто его сначала пропустили через мясорубку, потом собрали обратно и заставили ещё раз пробежать марафон. В полном доспехе. В гору. По колено в грязи.

Но он улыбался.

— Неплохо, — выдохнул он и сплюнул на пол. Плевок смешался с кровью и исчез в общем месиве. — Давненько так не разминался.

— Разминался? — повторил я. — Двадцать с лишним трупов — это у тебя разминка такая?

— Ну, — Марек пожал плечами и поморщился от боли в плече, — бывало и хуже. Помню, под Вышгородом нас зажали в овраге, человек сорок против семерых, и вот там было…

— Потом расскажешь.

— Как скажешь, наследник.

Он снова ухмыльнулся и принялся вытирать меч о чью-то куртку.

Феликс сидел на перевёрнутом ящике и смотрел на свои руки. Просто смотрел, не шевелясь, с выражением человека, который пытается понять, что только что произошло и как он оказался в этом месте.

Пальцы у него подрагивали мелкой дрожью, которую он явно пытался скрыть, но получалось плохо. Резерв выжжен почти досуха, я видел это по его печати, которая едва тлела на запястье бледным огоньком. Он выложился полностью, до последней капли, и теперь сидел опустошённый, как бурдюк после долгой попойки.

Но в глазах у братца горело что-то новое. Что-то, чего я там раньше не видел.

Не ужас. Не отвращение. Что-то другое, тёмное и жадное. Так смотрят люди, которые только что попробовали наркотик и поняли, что им понравилось. Первый настоящий бой. Первая настоящая кровь на руках, не учебная, не понарошку. И оказалось, что это совсем не страшно. Оказалось, что это даже… приятно?

Добро пожаловать в семью, Феликс. Теперь ты настоящий Морн.

Хотя нет, погоди. Он и раньше был настоящим Морном. Это у меня тут история с перемещением из другого мира.

Сизый сидел на корточках у стены и методично вытирал булаву о чью-то куртку. Раз, два, три. Перевернул. Раз, два, три. Снова перевернул. Повторить.

Руки у него ходили ходуном, и перья слиплись от крови так, что он стал похож на воробья, который искупался в луже с вином. Своя кровь, чужая, хрен разберёшь в таком освещении. Но глаза у него блестели так, как я ещё ни разу не видел за всё время нашего знакомства.

Три года он ждал этого момента. Три года просыпался по ночам в холодном поту, слышал крики Ласки, видел лица охотников и представлял, как будет их убивать. Медленно, со вкусом, чтобы они успели понять, за что умирают.

И вот дождался.

Не совсем так, как представлял, наверное. Не те люди, не те лица, и месть получилась не такой сладкой, как в мечтах, потому что месть никогда не бывает такой сладкой, как в мечтах. Но всё-таки. Хоть что-то. Хоть какой-то выход для всего того дерьма, которое копилось внутри три долгих года.

Он поднял голову и поймал мой взгляд. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и я не знал, что сказать. «Молодец»? «Хорошо поработал»? «Как себя чувствуешь после первого в жизни массового убийства»?

— Курлык, ёпта — сказал Сизый наконец.

И улыбнулся. Криво, одним уголком клюва, но это была настоящая улыбка, первая за всё время, что я его знал.

— Ты молодец, — согласился я.

Я позволил себе выдохнуть. Расслабил плечи, которые не замечал, что были напряжены, и опустил меч, который всё ещё сжимал в руке. Пальцы разжались с трудом, мышцы затекли и не хотели слушаться, и я только сейчас понял, как сильно устал.

Мы сделали это.

Два десятка трупов на полу, кровь хлюпает под сапогами, вонь такая, что глаза слезятся, и мы все живы. Все пятеро. Без серьёзных ранений, если не считать пары порезов у Марека и подпалённого рукава у Феликса.

Неплохо. Очень даже неплохо для слепого штурма без разведки и подготовки.

Осталось найти этого Крюкова, вытрясти из него всё, что он знает, и можно будет…

Внезапный свист резанул воздух.

Тонкий, пронзительный, на грани слышимости, такой, от которого сразу заныли зубы и что-то неприятно завибрировало где-то за глазами. Я даже не сразу понял, что это звук, настолько он был странным, неправильным, будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только в тысячу раз громче и противнее.

Мира рухнула на пол.

Не упала, не споткнулась, а именно рухнула, как подкошенная, с воем вцепившись когтями себе в голову. Тело её выгнулось дугой, ноги заскребли по доскам, и из горла вырвался звук, который я никогда не хотел бы услышать снова. Не крик, не вой, что-то среднее, животное и страшное.

Сизый упал рядом с ней и забился в судорогах, скребя когтями доски так, что летела щепа. Клюв раскрылся в немом крике, глаза закатились, и из него не вырывалось ни звука, только хрип, будто кто-то душил его изнутри.

Что за…

Железная дверь в дальнем конце амбара вылетела с петель.

Створка пролетела через половину помещения и врезалась в стену с грохотом. Из проёма выходили люди. Пятеро. И за их спинами маячил ещё кто-то в белом халате.

Маги. Я видел их печати, которые горели так ярко, что резало глаза. Узоры расползались по рукам, по шеям, у одного забирались на щёку.

Они ждали. Сидели за этой чёртовой дверью, пока мы жгли себя об охрану. А потом вышли добивать.

Марек попытался поднять меч и едва не выронил его. Феликс посмотрел на свои ладони, попытался сформировать огонь, и на кончиках пальцев мелькнула искра и тут же погасла.

А эти пятеро смотрели на нас. Спокойно, без спешки.

Один из них шагнул вперёд и улыбнулся.

— Ну что, ребятки, наигрались? А теперь мы будем вас убивать…