Восхождение Морна. Том 14

Глава 1. Аукцион неприятных сюрпризов

В отличие от предыдущих дней, сегодня я шел на торги с одной конкретной целью. Себастьян шествовал рядом, вальяжно помахивая хвостом и глядя на толпу зевак с таким видом, будто этот величественный антикварный зал арендовали исключительно ради его королевской особы. Кот прекрасно знал, что сегодня для него будут покупать дорогой артефакт, и воспринимал это не как щедрый подарок, а как совершенно естественное признание собственной исключительности.

Перед самым входом в основной зал ко мне подскочил посыльный от Гусятникова. Парнишка шустро поклонился и передал плотный конверт с векселями. Гусятников не подкачал: вместо запрошенных пятидесяти тысяч золотых внутри лежало пятьдесят пять. Купец разумно рассудил, что торги могут пойти слегка не по плану, поэтому решил накинуть немного сверху на случай непредвиденных расходов.

Вопрос с финансами был окончательно закрыт, и теперь оставалось разобраться с последним пунктом моей сегодняшней программы — приобрести ошейник для Себастьяна. Желательно быстро, без лишней суеты и, самое главное, без очередного раунда светских бесед, от которых меня за последние дни уже начинало откровенно подташнивать.

Поэтому сегодня я решил обойтись без вип-ложи и устроился в рядах для обычных покупателей. Отсюда прекрасно просматривалась сцена, а большего мне, собственно, и не требовалось. Выкупить нужный артефакт, забрать покупку и тихонько улизнуть, пока никто не успел втянуть меня в очередную увлекательную беседу о политике, деньгах или судьбе Империи.

Правда, с последним пунктом уже намечались определённые сложности.

Комендант, восседавший на своей трибуне, то и дело бросал в мою сторону такие заинтересованные взгляды, будто я прямо у него на глазах собирался провернуть государственный переворот. Причём непременно с привлечением городского гарнизона. Видимо, доброжелатели уже успели доложить ему о моих встречах с Обуховым и Волковой. А учитывая, что обе эти встречи состоялись за весьма короткий промежуток времени, комендант наверняка теперь ломал голову, какую очередную комбинацию затеял опальный наследник Морнов и насколько сильно она аукнется лично ему.

И ведь не объяснишь, что я всего лишь пытаюсь разобраться с собственными проблемами. У людей, облечённых властью, вообще есть одна неприятная особенность: они искренне убеждены, будто всё происходящее вокруг непременно имеет какое-то отношение к их драгоценным персонам.

Впрочем, комендант был не единственным, кто решил устроить за мной негласное наблюдение.

Мозырь тоже обнаружил моё присутствие практически сразу. И теперь периодически косился в мою сторону с таким выразительным видом, словно я ещё на прошлой неделе занял у него приличную сумму, благополучно спустил деньги на девочек и выпивку, а сегодня отчаянно делал вид, что мы вообще незнакомы. Причём этот взгляд становился всё настойчивее.

«Да помню я про тебя, помню! И про наш разговор тоже. Только вечером, как и договаривались. Не раньше.»

Мысленно отгородившись от обоих назойливых наблюдателей, я поудобнее устроился в кресле и демонстративно уткнулся в аукционный каталог. Всё. Нет меня. Я в домике. Для особо любопытных вообще уехал из города, сменил фамилию и подался служителем в храм Огня. Причём желательно в самый дальний, куда вообще не пускают посетителей, а на воротах висит табличка «Осторожно, злые фанатики».

Сначала ошейник. Потом всё остальное.

Пока публика вокруг неспешно занимала места, обменивалась последними сплетнями и с деловитым видом изучала перечень выставленных лотов, я невольно покосился на Себастьяна. Собственно, именно ради него мы сюда и явились.

И тут мне вспомнился наш вчерашний разговор.

Накануне, когда речь окончательно зашла о покупке фамильярского ошейника, я ради интереса поинтересовался у кота, как он вообще относится к перспективе обзавестись подобным украшением. Вопрос, между прочим, был далеко не праздный. Насколько я успел разобраться в местных обычаях, для химер, к примеру, ошейник считался вовсе не безобидным аксессуаром, а вполне определённым символом подчинения. Чем-то вроде публичного признания, что отныне ты принадлежишь хозяину и самостоятельно распоряжаться собственной судьбой больше не имеешь права.

А Себастьян, при всей своей внешней невозмутимости, обладал таким запасом кошачьей гордости, что его хватило бы на целый выводок породистых аристократов. Поэтому мне было действительно интересно, не сочтёт ли мой фамильяр подобный подарок личным оскорблением.

Кот тогда лишь брезгливо дёрнул ухом и посмотрел на меня с таким укоризненным превосходством, будто я ляпнул какую-то несусветную глупость. По его прагматичной логике, мощный усиливающий артефакт оставался артефактом вне зависимости от того, в какую форму его заковали ювелиры.

«А что вы предлагаете, господин Морн?» — философски изрёк он с тончайшей кошачьей иронией. — «Кольцо мне на хвост нацепить? Или серьгу в ухо вставить? Согласитесь, это выглядело бы весьма глупо и совершенно неподобающе для солидного кота. А ошейник — вещь приметная, красивая и чисто функциональная. Так что не ищите проблему там, где её нет.»

Ну что ж… коту виднее.

Тем временем утренние торги входили в самую оживленную фазу. Зал постепенно раскачивался: под высокими лепными сводами нарастал равномерный гул голосов, шуршали страницы каталогов, а в воздухе всё отчетливее пахло азартом и большими деньгами. Наконец над помостом с гулким эхом грянул чистый звук бронзового гонга, возвещая о появлении очередного лота.

Распорядители подтянули на центр сцены небольшой бархатный столик, на котором покоилась редкая, изумительно тонкой работы вещица из светлого серебра и искрящегося лунного камня. Как пояснил аукционист, этот артефакт был предназначен для проверки эмоциональной близости. Вещь дорогая, изящная и невероятно популярная среди местной знати — каждый уважающий себя аристократ почитал за долг проверить с её помощью чистоту чувств своей половины.

Аукционист расписал товар с истинно поэтическим размахом, сорвал дежурные аплодисменты и, желая подогреть интерес к торгам, предложил залу устроить наглядную демонстрацию прямо на сцене, призывая добровольцев из первых рядов.

Желающие нашлись мгновенно. На помост поднялась богатая, роскошно одетая дама бальзаковского возраста и её молодой, безупречно причесанный кавалер, державшийся с тщательно отрепетированной галантностью. Они важно замерли перед чашей, демонстрируя публике образцовую идиллию.

Дама коснулась серебра первой, увлекая за собой спутника. Лунный камень ожил, выдал короткую вспышку и… замер, испустив лишь едва заметное, бледное и болезненно-тусклое свечение.

В зале повисла заминка. Поначалу никто толком не понимал, каким именно должен быть идеальный отклик — в конце концов, инструкций к антикварным реликвиям никто не озвучивал. Сообразив, что пауза затягивается, кто-то на первых рядах робко хлопнул, зал тут же подхватил аплодисменты, и аукционист облегченно выдохнул, объявив демонстрацию успешной. Мол, глубокая привязанность налицо, хоть и сдержанная, по-настоящему аристократическая.

Дама сияла от гордости, но останавливаться на достигнутом явно не собиралась. Хитро улыбнувшись, она обернулась к сидевшей неподалеку в проходе молоденькой служанке, которую прихватила с собой.

— А знаешь, голубчик, давай-ка проверим для порядка и Лизоньку, — неожиданно промурлыкала дама, бросив на своего кавалера кокетливый, полный игривого превосходства взгляд. — Чисто ради забавы. Ты ведь не против провести этот маленький эксперимент с нашей милой служанкой?

Молодой человек мгновенно потерял всё своё лощенное аристократическое обаяние. Лицо его вытянулось, а щеки побледнели сразу на несколько тонов, приобретя выразительный оттенок сырой штукатурки. Он судорожно дёрнул головой, открыв рот, чтобы выдать какую-то правдоподобную отговорку, но благородная публика уже уловила запашок жареного. По рядам прокатился нетерпеливый гул, переросший в откровенное улюлюканье, и зал единодушно затребовал продолжения банкета.

Отступать кавалеру было попросту некуда — любой отказ в такой обстановке равнялся чистосердечному признанию.

Опешившая служанка, до этого тихо ждавшая хозяйку у края помоста, густо покраснела до самых кончиков ушей. Под десятками любопытных глаз она робко, чуть ли не на цыпочках, шагнула вперед и с боязливым трепетом протянула дрожащую руку к серебряной чаше, несмело коснувшись её края рядом с пальцами господина.

Артефакт не просто отозвался — он вспыхнул мгновенно, без ничтожной задержки. Лунный камень вспыхнул яростным, ослепительным лазорево-белым светом. Магический импульс оказался настолько мощным и ровным, что залил всю сцену до самых дальних декораций, заставив стоящего подле аукциониста невольно зажмуриться и прикрыть лицо рукавом.

Ни о каком «тусклом аристократическом мерцании» здесь и речи не шло: магия орала на весь Жаровск об абсолютном, страстном и бескомпромиссном единении двух душ.

И в этот момент над огромным залом аукционного дома повисла звенящая тишина. Настоящий вакуум. Замерли даже распорядители у дверей, а на галерке кто-то с отчетливым стуком уронил на паркет костяной веер.

Дама медленно, с механической плавностью поворачивала голову к своему избраннику. В её взгляде утонченная благосклонность на глазах превращалась в нечто, обещающее кавалеру быстрый, но очень болезненный конец его спокойной и беспечной жизни. Молодой человек судорожно сглотнул, суетливо ослабил и без того свободный шейный платок и попытался вымучить на лице непринуждённую улыбку, однако губы его лишь жалобно поддёргивались.

Лизонька, не дура, оценила масштабы катастрофы первой: она пулей соскочила со сцены и моментально растворилась в толпе зевак. Вспотевший аукционист, понимая, что семейная драма может выйти из-под контроля, поспешно замахал руками на подмастерьев и объявил стартовую цену под оглушительный взрыв хохота, топанье ног и откровенный свист аудитории.

Я наблюдал за этим фарсом с чистейшим, неподдельным наслаждением. Артефакт работал безупречно, без единой заминки — просто выяснилось, что настоящая эмоциональная близость у предприимчивого альфонса была вовсе не с богатой женщиной, а с её молоденькой служанкой.

Что, если подумать, было совсем не удивительно. У меня вообще в этой ситуации было больше вопросов к самой даме. На что она рассчитывала, когда добровольно привела под крышу к молодому здоровому парню такую красотку? Это же была чистейшей воды провокация, за которую рано или поздно приходится платить.

И плата не заставила себя ждать. Страсти на сцене вмиг накалились до предела.

Опомнившись от шока, дама издала звук, похожий на шипение раненой кобры, и с грацией разъяренной фурии ринулась на своего кавалера. Тяжелый каталог со свистом рассек воздух и звонко врезался молодому человеку прямо в лоб. Парень взвизгнул, замахал руками и бросился наутек вокруг аукционистского стола, мастерски уворачиваясь от летящих ударов.

— Да послушай же ты! — отчаянно вопил он, запыхавшись и пытаясь прикрыться от града ударов свернутым каталогом. — Это всё проклятая магия! Артефакт врет! Клянусь тебе всеми святыми, я люблю только твоё состоя… то есть тебя! Тебя люблю!

Публика в зале буквально валялась от хохота. На галерке кто-то громко и беззастенчиво хлопал себя по коленям, соседи по рядам со слезами на глазах переглядывались, а несчастные распорядители лишь безнадёжно махали руками, даже не пытаясь разнять эту вспыхнувшую «семейную идиллию».

Наконец, мастерски увернувшись от очередного, особенно свирепого удара, бедный кавалер сиганул прямо в проход между рядами, перепрыгнул через чью-то оставленную трость и выскочил из зала так резво, словно за ним гнался сам дьявол. Дама, тяжело дыша, с пылающим от гнева лицом и горящими глазами, гордо прошествовала следом, шурша пышной юбкой и оставляя за собой шлейф дорогого парфюма вперемешку с искренней ненавистью.

Вспотевшему аукционисту оставалось лишь утирать лоб батистовым платком и в растерянности смотреть на разгромленный реквизит.

Когда веселый гомон и сдавленный смех в зале наконец хоть немного стихли, ведущий судорожно прокашлялся, попытался вернуть торгам подобающий солидный вид и со второй попытки озвучил стартовую цену за «лунный камень совместимости».

Долго уговаривать публику, впрочем, не пришлось. Не успел аукционист даже толком взмахнуть деревянным молотком, чтобы объявить начало торгов, как со второго ряда поднялся рослый, плечистый купец. У него был тяжелый, видавший виды взгляд человека, явно натерпевшегося от женских интриг и семейных сцен за всю свою долгую жизнь. Он перебил стартовую цифру с таким внушительным запасом, что у всех остальных потенциальных претендентов напрочь отпало желание торговаться.

И едва сделка была оформлена, а аукционист под общий гул с облегчением стукнул молотком, новый владелец решительно поднялся со своего места. Он уверенно шагнул к краю сцены, сгреб артефакт в широкую мозолистую ладонь и, резко развернувшись к публике, громогласно объявил на весь огромный зал:

— Покупаю эту дрянь исключительно с одной целью! — купец с глубочайшим презрением потряс лунным камнем прямо перед носом у бледного распорядителя. — Уничтожу её к чертовой матери прямо сегодня же! Вдребезги расхреначу молотом! Такая опасная шутка вообще не должна существовать в природе, иначе житья мужикам в этом городе больше не будет!

Зал замер буквально на одну короткую долю секунды, осознавая сказанное, а затем буквально взорвался оглушительным, яростным одобрением. Мужская часть зрителей в полном составе поднялась со своих мест и аплодировала стоя, с галерки донесся оглушительный свист и улюлюканье, а пара особо пострадавших от семейных дрязг господ даже демонстративно вытирала с глаз суровые мужские слезы.

Мужская солидарность была полной, безоговорочной и всеобъемлющей.

Я молча хмыкнул, одобряя этот радикальный, но исключительно здравый подход, и поудобнее устроился в кресле, мысленно возвращаясь к собственным делам. С цирком на сегодня было покончено, а значит, настало время переходить к следующему пункту нашей скромной программы.

Под аккомпанемент всё еще не утихших в зале разговоров распорядители выкатили на помост следующий лот.

Это был древний, внушительный артефакт, выполненный из тяжелого темного металла и густо испещренный тускло мерцающими рунами. Реликвия предназначалась для выявления лжи во время особо ответственных и сложных переговоров. Само собой, если на переговорщиках нет амулетов ментальной защиты.

Аукционист с жаром расписывал её непревзойденные свойства, клятвенно обещая покупателям абсолютную, хирургическую точность, и в пылу своего фирменного красноречия неосторожно активировал рунный контур прямо на подставке, наплевав на правила безопасности и не дожидаясь штатных магов-настройщиков.

И тут-то всё закономерно пошло по известному месту.

Невидимая глазу волна плотного магического марева мгновенно скатилась со сцены, накрыв не только первый ряд, но и добрую половину аукционного зала, наглухо заперев нас в прочном куполе абсолютной правды.

Сама конструкция реликвии была завязана тонко: магия не заставляла людей говорить против их воли. Но стоило кому-нибудь открыть рот, как привычные фильтры вежливости, осторожности и здравого смысла переставали работать, и вместо тщательно подобранных слов наружу вырывалось именно то, что человек думал на самом деле. Причём остановить этот поток откровений после первой произнесённой фразы оказывалось куда сложнее, чем просто промолчать.

И развергся хаос!

Началось всё с совершенно невинной мелочи. Сидевший неподалёку дородный дворянин, попытавшись нагладить усы и с привычной светской улыбкой ответить на какой-то дежурный вопрос соседа по ряду, вдруг совершенно некстати выпалил:

— Да пошёл ты со своими расспросами! Я сюда припёрся исключительно для того, чтобы не сидеть дома и не смотреть на постную физиономию своей благоверной!

Сосед напротив от такой душевной простоты аж поперхнулся, вздрогнул и, честно глядя дворянину в глаза, без малейшей паузы выдал в ответ:

— А я тебя терпеть не могу и считаю набитым дураком! И ужинаю с тобой только потому, что ты, идиота кусок, постоянно проигрываешь мне в карты и оплачиваешь выпивку!

Дворянин багровел, открывал рот, чтобы высказать всё, что об этом думает, но изо рта лишь посыпались всё новые и новые подробности его подлинного отношения к присутствующим. По соседним рядам тут же прокатилась цепная реакция.

Какой-то усатый купец с третьего ряда, попытавшийся вежливо уклониться от расспросов коллеги по гильдии, вдруг на весь зал заявил, что партии зерна у него на складе на самом деле прелые и заражённые долгоносиком, а перекупил он их исключительно из вредности, чтобы обанкротить конкурента.

Искры этой словесной бойни мгновенно полетели дальше. Чуть в стороне молодая леди, вместо того чтобы скромно поблагодарить кавалера за дежурный комплимент по поводу её нового платья, во всеуслышание сообщила, что его тяжелые духи ранят её до глубины души, а вообще от него невыносимо разит дешевым табаком и конским потом.

Волна взаимных откровений покатилась по рядам, и зал моментально взорвался возмущенными криками: кто-то уже вскакивал с кресел, кто-то в панике зажимал рты руками, а особо прозорливые гости судорожно пытались отступать к выходу.

На самой сцене творилось нечто совсем уж невообразимое. Снизу, прямо к деревянному помосту, уже подступили несколько разгневанных покупателей. Один из них, грозно потрясая тростью с серебряным набалдашником, на весь зал обвинял организаторов в намеренной провокации, а стоявший рядом купец вопил, что аукционист — жулик и подсовывает публике бракованный и очень опасный товар.

Вспотевший ведущий, окончательно растеряв остатки светского лоска и самообладания, судорожно вцепился руками в края трибуны. Он честно попытался пролепетать что-то успокаивающее про техническую заминку и временный сбой рунного контура, но под безжалостным воздействием собственной реликвии его голосок сорвался. Вместо гладких оправданий он, брызжа слюной, во всю глотку выдал прямо в лицо наступающим покупателям:

— Да чтоб вы все провалились, скоты неблагодарные! Я тут за копейки работаю, а вы ещё и меня виноватым сделать собираетесь?!

Зато Сизый просёк фишку быстрее всех. Полутораметровая туша шустро сорвалась с места и вихрем понеслась по рядам, сея хаос и панику. Оставив попытки притворяться безобидной птицей, Сизый с чистейшим, злорадным наслаждением принялся шнырять между ногами паникующих зрителей, вклиниваться в самые неудобные моменты и глумливыми, едкими вопросами подкалывать растерянных соседей, с предвкушением наблюдая за тем, как рушатся остатки аристократического приличия.

Я мгновенно захлопнул рот до судороги в челюстях и постарался дышать через раз, превратившись в соляной столп. При моём специфическом багаже секретов, планов и деликатных контактов оказаться под действием купола абсолютной правды было смерти подобно.

Сизый, заметив мою окаменевшую физиономию и подозрительное, гробовое молчание, тут же развернулся ко мне всем своим массивным туловищем и, хитро скосив жёлтый глаз, ехидно проскрежетал:

— А ну-ка, братан, скажи-ка мне честно, без утайки… — начал он противным, звонким голосом. — Кто из девушек тебе больше нра…

Я в одно молниеносное движение перехватил наглую пернатую морду рукой, намертво зажав клюв мощными пальцами. Сизый возмущенно забил руками и попытался договорить свой каверзный вопрос прямо сквозь мою ладонь, но было уже поздно.

К счастью, среди всеобщего бедствия кто-то из перепуганных распорядителей наконец сообразил добежать до помоста, сбить защитные накопители и вырубить к чертям обезумевший артефакт.

Магическое поле схлопнулось с глухим хлопком, выпуская нас из ментального плена. Зал мгновенно погрузился в оглушающий, кипящий гул возмущенных голосов и взаимных обвинений. А красный как рак аукционист судорожно кланялся разъярённой публике прямо из-за своей трибуны. На ходу комкая в кулаке насквозь промокший батистовый платок, он суетливо рассыпался в извинениях и наперебой клялся провести самое тщательное, всестороннее разбирательство.

Я молча отпустил клюв Сизого, стряхнул с рукава пару серых перьев и поправил манжет. Для себя я сделал простой и очень полезный вывод: даже безупречно работающий, невероятно дорогой артефакт способен устроить своему владельцу знатный филиал ада на земле, если перед его включением хотя бы ненадолго не включать собственную голову.

Суматоха в зале постепенно улеглась. Распорядители судорожно бегали между рядами, раздавали дежурные извинения и изо всех сил пытались вернуть торгам хотя бы подобие приличности. Наконец ведущий с трудом восстановил порядок, звучно постучал молотком и объявил аукцион продолженным.

И вот тут он назвал тот самый лот, ради которого я вообще сюда сегодня пришёл.

Настало время Себастьяна.