Восхождение Морна. Том 12

Глава 1. Чистая работа

Тимоха наконец хоть немного отдышался и с самым важным видом вытащил из-за пазухи тяжелый гарнизонный свисток. Прижав его к губам, парень выдул три коротких и рваных трели, которые на местном уставном языке означали стандартный вызов подмоги.

В мою гудящую от алкоголя голову сразу лениво закрался вопрос о том, какого черта этот сообразительный малый не воспользовался свистком раньше, когда нас тут резали на части. Но ответ пришёл сам собой — сигнальный свисток работал на магии, и вражеская артефактная заглушка явно его заблокировала.

Не успел этот мерзкий писк затихнуть в ушах, как парень сплюнул на мостовую сгусток крови и добавил сверху четвертую трель, на этот раз протяжную. Уж не знаю, какими именно уставными инструкциями они там руководствуются, но чуть позже до моего хмельного мозга дошло простейшее значение этого дополнения, ведь оно означало просьбу пригнать сюда побольше народу, а лучше вообще всех, кто еще способен передвигаться на своих двоих.

Первая группа патрульных появилась минуты через четыре, бегом и с оружием наголо, искренне настраиваясь на жестокую спасательную операцию. Ребята явно рассчитывали увидеть кровопролитную драму и героическую гибель сослуживцев, но вместо этого замерли на месте точно каменные изваяния.

В этот момент я решил пропустить окружающий пейзаж через призму своего алкогольного восприятия и взглянуть на всё их глазами. Представьте себе эту прекрасную картину. Тесный и темный переулок буквально завален тушами поверженных врагов. Около двух десятков здоровых мужиков разложены по булыжникам в самых нелепых позах, при этом кто-то тихо скулит от боли, кто-то притворяется мертвым и лежит совсем смирно, а самые умные сидят вдоль стены со сцепленными на затылке пальцами, чтобы лишний раз не напрашиваться на неприятности.

Вокруг живописно разбросаны обрывки крепких сетей, обломки тяжелых багров, дубины и ножи. И прямо посреди этого роскошного натюрморта возвышается сержант Семёнов с огромным чужим мечом в руках. Вся физиономия у него избита в абсолютное мясо, но сам он выглядит едва ли не самым счастливым человеком во всем этом городе. Рядом скромно стою я, гордый аристократ с залитой чужой и своей кровью рожей, а чуть в стороне переминается с лапы на лапу полутораметровый голубь в разодранном на тряпки фраке.

Старший прибывшего патруля, седой и жилистый десятник по фамилии Кузьмич, медленно обвел этот дурдом взглядом. Он попытался переварить увиденное своим трезвым умом и наконец выдавил из себя вопрос о том, как же мы умудрились вляпаться в такую передрягу и какого чёрта лешего бойцы Жаровского гарнизона ходят в обносках?!

Семёнов расплылся в такой довольной ухмылке, что на его избитом лице едва не лопнула кожа, после чего с непередаваемым наслаждением в голосе рассказал, что именно мы провернули и кого в итоге повязали.

Тут же в разговор бесцеремонно влетел Сизый, который активно замахал руками и немедленно уточнил, что он чуть ли не в одиночку тут всех положил. Точнее… его братан и сержант Семёнов, конечно, очень помогли, но вот Сёма, к примеру, почти весь бой просидел у стенки.

Сёма от такой наглой лжи мгновенно оскорбился и во весь голос возмутился прямо со своего места, напомнив этой пернатой сволочи, что был тяжело ранен и не заслужил подобных упреков.

Кузьмич тем временем моментально выключил режим изумленного зеваки и включил нормального армейского командира, который привык действовать на автомате. Он быстро оценил обстановку, набрал в легкие воздуха и рявкнул на весь переулок так, что у меня в ушах снова неприятно зазвенело.

— Перекрыть все выходы из переулка! Ни одну любопытную морду сюда не подпускать! Остальным собрать всё оружие и вязать тех гадов, которые ещё подают признаки жизни!

Патрульные метнулись выполнять указания без лишних вопросов, потому что спорить с таким тоном у них в отряде было явно не принято. Вместе с отрядом из сумерек вынырнул неторопливый мужик в потертом кожаном фартуке с сумкой через плечо. Судя по всему, это был их полковой лекарь.

Он бегло оценил обстановку, сразу заприметил мое залитое кровью аристократическое лицо и направился прямиком ко мне. Мужик вскинул ладони, над которыми мгновенно закружилась мягкая зеленоватая дымка целительской магии, и тут у меня прямо перед глазами вспыхнула полупрозрачная плашка интерфейса «Оценки».

Я прочитал системные строчки и едва не поперхнулся собственным дыханием от неожиданности, ведь передо мной стоял маг-целитель С-уровня. В моей хмельной голове это укладывалось с трудом, потому что встретить специалиста такого высокого ранга в глухом Жаровске, да ещё и на обычной службе в патруле, это событие из ряда вон выходящее. Таких кадров обычно берегут для столицы или богатых дворянских домов, не меньше.

— Господин, позвольте я осмотрю ваши раны и подлатаю вас, — спокойно проговорил лекарь, уже готовый приложить светящиеся зеленым светом руки к моим повреждениям.

Я опустил взгляд на свою разодранную одежду, посмотрел на рану на бедре, откуда все ещё сочилась темная кровь, и лениво отмахнулся ладонью.

— Иди к Сёме, — я мотнул головой в сторону стены, где беспомощно лежал наш раненый парень. — У него там что-то действительно серьезное, а мои раны вполне подождут.

— Но господин, ваш… кхм… статус обязывает меня оказать помощь именно вам в первую очередь, — лекарь упрямо нахмурился и сделал шаг ко мне, искренне опасаясь за свою голову в случае осложнений у аристократа. — Если с вами что-то случится, меня ж потом по миру пустят. Вдруг там яд какой или внутреннее кровоизлияние?

— Я сказал, пошел к Сёме, — жестко и без капли сомнений отрезал я, глянув на целителя так, что у того сразу пропало всякое желание спорить с нетрезвым благородным господином. — Когда подлатаешь парня и убедишься, что он не сдохнет, тогда и подойдешь ко мне. Повторять не стану.

Целитель мгновенно проглотил все свои возражения, нервно кивнул и тут же переключил внимание на раненого бойца, спешно направляясь к стене.

Сам же Кузьмич тем временем шагнул к ближайшему телу, валявшемуся лицом в грязи, и без лишних церемоний перевернул мужика носком сапога. Наклонившись ближе, седой ветеран вгляделся в рассеченную физиономию бандита, после чего удивленно крякнул.

— Ничего себе улов… — проворчал Кузьмич, приглядевшись к усатой роже. — Семёнов, ты хоть соображаешь, кого вы тут положили?

— Раньше не видел… — Семёнов тяжело сплюнул кровью прямо под ноги. — Они на нас из темноты оравой выскочили, некогда было познакомиться.

— Это же Рваный, — десятник ткнул сапогом в следующего бессознательного типа. — Он с корешами три месяца в розыске за разбой. А вот этот хмырь со сломанным носом у стены вообще из гильдии наемников.

Тут взгляд Кузьмича зацепился за детали на мостовой. Он наклонился, поднял с камней обрывок тяжелой плетеной сети, повертел его перед носом у Семёнова, а потом указал пальцем на валявшийся рядом багор с аккуратно обмотанным мягкой тканью крюком.

— Жора, — проговорил десятник совсем другим голосом. — Жора, это ж чистодельщики.

— Чего? — Семёнов даже замер на месте.

— Да ты сам посмотри… — Кузьмич присел над ближним связанным бандитом, схватил его за волосы и рывком задрал грязный рукав. Выше локтя на бледной коже темнела специфическая татуировка в виде грубого круга с точкой посередине. — Смотри, Жора! Это же Пахан и его шестерки! А я-то думал, куда эта мразь пропала. Который год поймать не можем!

Десятник тяжело поднялся, ошалело качнул головой и ткнул сапогом в бок двухметрового амбала со сломанным носом.

— И они сегодня не одни пришли, — Кузьмич хмуро сплюнул под ноги и указал пальцем на троих молчаливых типов с одинаковыми короткими клинками. — Смотри на форму и оружие. Это же наемники из приезжих. Их, похоже, спецом подтянули, чтобы задание выполнить.

Вот теперь в переулке замолчали абсолютно все. Семёнов замер с открытым ртом, патрульные переглянулись, и даже Сизый перестал важно чистить перья своим стальным крюком, настороженно оглядываясь по сторонам.

До моего хмельного мозга постепенно доходило, что вся эта ночная заваруха оказалась куда глубже и темнее, чем банальная стычка в подворотне. Я-то грешным делом думал, что на нас выскочила обычная уличная мразь, решившая легким путем разжиться деньгами загулявшего аристократа. А тут тебе и крупная банда, и откуда-то взявшиеся наёмники.

Мне явно нужны были ответы, вот только единственный осведомленный источник продолжал бесстыдно дрыхнуть у моих ног.

Я честно простоял над этой бессознательной тушей около десяти минут, но в моем нетрезвом состоянии просто так вышагивать по мокрым камням было откровенно скучно. Поэтому я неторопливо откупорил найденную у кого-то из нападавших на поясе флягу и без лишних церемоний вылил половину ее тухлого содержимого прямо на избитую физиономию сутулого.

Мужик мгновенно захлебнулся тухлой водой, судорожно дернулся и зашелся хриплым кашлем, выплевывая грязь прямо на мокрые булыжники. Сознание возвращалось к нему неохотно, но уже через пару секунд он полностью пришел в себя.

По моему знаку патрульные подхватили его под мышки и жестко усадили спиной к холодной каменной стене. Бандит проморгался, отряхнул мокрую рожу и медленно обвел мутным взглядом весь переулок. Он оценил помятых и уже аккуратно упакованных в веревки своих людей, посмотрел на суровый гвардейский наряд и… мгновенно ушел в глухую оборону.

Выглядело это следующим образом: выражение лица Пахана за долю секунды потеряло любую человеческую живость, а мутные глаза стали абсолютно пустыми и стеклянными, будто передо мной сидел не живой мужик, а деревянный манекен. Он просто отгородился от внешнего мира, превращаясь в бесстрастный кусок камня, до которого невозможно достучаться обычными словами.

В тот же миг прямо перед моей физиономией привычно выплыла полупрозрачная синеватая плашка Оценки, выдавая короткую системную сводку.

«Пахомников Виктор, прозвище — Пахан. Дар — отсутствует. Возраст — 54 года. Текущее эмоциональное состояние: спокойствие — 71%, сухой расчет — 23%, страх — 6%. Скрытая информация: боится, что узнают правду.»

Семёнов мгновенно взялся за дело и выстроился перед бандитом по всей строгости служебного устава. Сержант отработанным чеканным тоном посыпал вопросами про количество людей в банде, заказчика этой ночной заварухи и адреса их убежищ.

Только вот с тем же успехом он мог допрашивать обычный булыжник. Пахан смотрел ровно сквозь сержанта и молчал с той упертой, холодной уверенностью, которую обычно вбивают только годами тюремной закалки и долгими допросами. Этот хмурый мужик прекрасно понимал правила игры и умел держать язык за зубами на профессиональном уровне.

— Бесполезно, Жора, — хмуро сплюнул себе под ноги Кузьмич, наблюдая за этой совершенно бессмысленной картиной. — Этот упертый хрен не заговорит. Таких обычно сразу отправляют с конвоем в столицу, прямиком к специальным мастерам. Вот у тех ребят они в итоге и начинают петь, причем как самые настоящие соловьи. А у нас его хрен кто разговорит.

А вот тут оба ветерана стражи фундаментально ошибались, ведь мне абсолютно не требовалось, чтобы этот опытный рецидивист добровольно открывал рот и выкладывал нам всю правду на блюдечке.

Мне было вполне достаточно, чтобы он хотя бы начал врать.

Полупрозрачная плашка Оценки продолжала спокойно висеть прямо перед глазами, моментально обновляя данные по эмоциональному состоянию бандита на каждое его микродвижение. Это был не совсем точный, но всё же детектор лжи, который невозможно обмануть никакой выдержкой, потому что он считывал не выражение лица, не дрожь в пальцах и даже не интонации голоса, а само нутро человека. В моем прошлом мире следователи за подобный инструмент без раздумий продали бы душу.

Я медленно подошел ближе и слегка покачиваясь присел на корточки прямо напротив молчаливого главаря.

— Давай сразу договоримся, Пахан, — выдал я слегка пьяным голосом. — Я задаю тебе конкретные вопросы, а ты можешь спокойно врать, зажиматься, юлить, придумывать сказки на ходу или даже молчать, если нравится. Мне вообще без разницы.

В его до этого абсолютно мертвых и стеклянных глазах на долю секунды мелькнула искренняя настороженность.

— Начнём с чего-нибудь простого. Наёмники. Их к вам приставили, чтобы меня поймать? — влобовую спросил я, лениво разглядывая его рожу.

Пахан упрямо сжал губы и не произнес ни единого звука, вот только полупрозрачная плашка перед глазами мгновенно обновилась. Уровень спокойствия просел сразу до пятидесяти процентов, а цифра страха впервые дернулась вверх, выдав полные двадцать процентов.

— Это была Бездна? — тут же закинул я второй вопрос, внимательно въедаясь взглядом в интерфейс.

И вот тут рецидивиста накрыло по-настоящему. Он продолжал молчать с каменным лицом, но системная плашка буквально взвыла от изменений. Страх подпрыгнул до невероятных шестидесяти процентов, а от его прежнего ледяного расчета не осталось и следа.

— Так и знал, что это они, — довольным тоном подытожил я.

— Ты что, по лицу читать умеешь? — не выдержал Пахан, искренне возмутившись и с диким недоверием уставившись на мою пьяную физиономию.

— По лицу, по ушам, по печёнке, — покладисто согласился я, после чего продолжил: — Поехали дальше. Меня вам велели взять живым, правильно?

Пахан зыркнул исподлобья и затравленно кивнул. Отпираться после всего, что я тут навскрывал, было глупо даже по его меркам.

— Вот это меня и смущает, — я говорил медленно, вслух, уже скорее сам с собой, чем с ним. — Заказ-то серьёзный — всё-таки пленение представителя Великого Дома. За такую работу наверняка платят огромные деньги. Только вот… никак не могу понять, почему этот заказ доверили именно им? Почему они не наняли тех, кто на таких делах специализируется? Странно всё это.

Я просто думал вслух, пытаясь распутать в сознании несостыковку, но никак не ожидал, что ответ снова появится в эмоциях Пахана.

Страх поднялся до 100%, а в скрытой информации появилась интересная надпись: «боится, что Морн узнает про другие случаи».

Секунду мы молча смотрели друг на друга. Он — понимая, что, кажется, спалился. Я — понимая, что можно раскручивать его дальше.

— Твою ж мать… — тихо сказал я. — Я же не первая ваша жертва, верно?

— Гонишь! — истерично взревел Пахан. — Ты ничего не докажешь! Языком молоть — не мешки ворочать!

— А мне не надо доказывать, родной. Мне надо спросить. — Я наклонился ближе. — Какой я по счёту. Второй? Пятый? Десятый?

На каждом числе он цедил своё «гонишь» всё тише, а проценты дёргались, как стрелка весов, — и всё не останавливались. Десятый. Двадцатый. Я называл числа, пока у самого не пересохло во рту.

— Да ты их вообще считал?

Плашка мигнула и развернула то, что до сих пор пряталось в глубине:

«Скрытая информация: в промысле девять лет. Количества похищенных людей толком не помнит».

И вот тут Пахана прорвало.

— Да откуда ты всё это знаешь?! — он подобрался и ощерился. — Девять лет ни одна гвардейская морда ни сном ни духом! Потому что работа чистая! Все довольными расходились! Батька заплатил — сынок дома, целёхонький, и все молчат в тряпочку! Никто не в обиде! А ты… ты что вообще такое?!

Он осёкся, сообразив, что только что проорал чистосердечное на весь переулок, но было поздно.

— Стоять… — растерянно произнёс Семёнов. — Погодите, господин Морн. Ерунда какая-то выходит. Я двадцать лет служу, и заявлений о похищениях у нас отродясь не было. Ни од-но-го!

Странно это всё. Хотя… это я больше рассуждаю логикой своего мира. Здесь же всё могло быть немного иначе.

— Вы же это делали ради выкупа? Сколько просили?

Пахан усмехнулся разбитым ртом:

— Нормально просили… без фанатизма.

А вот, похоже, и один из ответов на мой вопрос. Думаю, они не просто правильно подбирали семьи, но и просили такие деньги, которые не были совсем уж критичны для семейного бюджета — и главе семьи действительно было проще заплатить, чем ввязываться в разборки с преступной группировкой.

— Семью перед делом изучали? Заранее?

Пахан ничего не ответил, но плашка перед глазами моментально полыхнула такой сытой, профессиональной гордостью, что никаких слов уже и не требовалось. Я мысленно присвистнул от такой наглости.

— Вот именно поэтому, сержант, от пострадавших и не поступало ни одного заявления, — я неторопливо повернулся к Семёнову. — Смотри, как грамотно у них всё устроено. Запрашиваемая цена всегда вполне подъёмная, чтобы человеку было куда проще заплатить, чем рисковать и бороться. Параллельно на каждую семью собирали компромат или стряпали его прямо в процессе, гарантируя, что после возвращения близких никто не побежит за помощью к гвардейцам. Тут ведь провинция, и слишком многое держится на репутации.

Я снова перевел взгляд на сидящего у стены главаря.

— Так ведь работали?

— Примерно… — с мрачной гордостью подтвердил Пахан и тут же получил от Кузьмича увесистый подзатыльник чисто на ветеранском рефлексе.

— Теперь главное, — я сделал шаг назад к Пахану, отчего тот аж вжался лопатками в сырую каменную кладку. — Прямо сейчас у вас кто-то сидит в заложниках. Так?

Цифра страха на системной плашке мгновенно подскочила до восьмидесяти четырех процентов.

— Сколько их там? Молчи, я и сам прекрасно посчитаю. Двое… четверо… шестеро. Стоп. Именно шестеро. Охраны при них тоже негусто. Двое… трое. Трое охранников.

Как же хорошо иметь дело с людьми, которые совершенно не умеют сдерживать свои эмоции. Правда, здесь помог эффект неожиданности — думаю, после сегодняшнего дня в преступных кругах пойдёт слушок, что Морн умеет читать мысли.

— Теперь главное, где именно вы их держите?

Пахан сжал зубы намертво, твердо намеренный унести эту тайну в могилу. Местность я знал паршиво, поэтому просто коротко мотнул головой в сторону сержанта.

— Сержант, зачитывай мне подряд все заброшки и глухие углы Жаровска, которые знаешь. А ты, Пахан, просто сиди и слушай.

Семёнов мгновенно включился в игру и начал неторопливо перечислять городские трущобы, пока я внимательно въедался взглядом в цифры перед глазами.

— Нижние причалы, соляные амбары, скотные ряды, старый рунный цех…

— Стоп, — перебил я сержанта на полуслове, когда цифра страха на плашке полыхнула до предела и тут же свалилась до семидесяти девяти процентов.

— Прохоровский рунный цех, — с искренним наслаждением уточнил Семёнов. — Тот, что на самом краю восточных пустырей. Там ещё при прошлых хозяевах нестабильные артефакты фонили, вот его к черту и забросили. Десять лет пустой стоит, идеальное место для всякой мрази.

— Да что ж ты за тварь такая… — почти с глубоким уважением выдохнул Пахан, глядя на меня снизу вверх абсолютно диким, налившимся ужасом взглядом.

А дальше я имел исключительное удовольствие наблюдать, как на моих глазах окончательно просыпается местный гарнизон, которому впервые за долгое время дали нормально работать по реальной цели.

Семёнов развернулся во всю ширину своей служебной власти, и быстро выяснилось, что ширина эта самая что ни на есть государственная. Сержант мгновенно раздал короткие, злые команды, и всего через какую-то четверть часа возле Прохоровского цеха собралось добрых полсотни гвардейцев, поднятых по боевой тревоге.

Ребята действовали жестко и без лишних реверансов. Тяжелые дубовые ворота вынесли буквально с одного сокрушительного удара притащенного тарана. Вся местная охрана, состоявшая из троих заспанных мордоворотов, мгновенно бросила оружие и упала мордами в грязь. Даже подраться не получилось.

Но всё легкое хмельное веселье моментально испарилось, стоило нам спуститься в подвал.

Запах сырости, плесени и давно не мытых тел ударил в нос у первой же огромной клетки. Это было не временное деревянное заграждение, а монументальное сооружение из толстого корабельного железа с испачканной соломой на холодном каменном полу.

Внутри заперли шестерых измождённых, до полусмерти запуганных людей. Молодой парень в остатках некогда дорогого, а ныне изорванного камзола, сразу начал просить о помощи. Совсем молодая девушка лет двадцати при виде ярких гвардейских фонарей в ужасе забилась в самый дальний угол. Рядом молча сидели двое забитых подмастерьев, пожилой приказчик с абсолютно погасшим взглядом и совсем ещё юный мальчишка лет пятнадцати, дрожащий от каждого громкого звука.

— Гусятников… — потрясённо выдохнул кто-то из гвардейцев, высоко поднимая фонарь к лицу парня в изорванном камзоле. — Пётр Гусятников, первой гильдии купца сын. А его батька полтора месяца всем уши прожужал, будто парень уехал по торговым делам в столицу. Вот значит, какие у него тут торговые дела.

— А это Шелеховых племянница… — Кузьмич молча стащил шапку, разглядывая девушку в углу. — Да как так-то…

Замок на решетке долго не поддавался, поэтому Сизый просто размахнулся и снес ржавую дужку сокрушительным ударом обуха. Гвардейцы тут же распахнули тяжелую дверь, бережно подхватили изможденных людей под руки и начали осторожно выводить их на свежий воздух. Пленников усадили прямо на сухую траву у входа в цех, накинули им на плечи теплые форменные шинели и стали пополам с бранью отпаивать горячим чаем из походных фляг, пока на улицах постепенно рассеивалась ночная тьма.

А к самому рассвету подтянулось и высокое начальство, причем прибывало оно по нарастающей.

Сначала к заброшенному цеху на намыленном коне прискакал дежурный офицер ратуши. Он бегло глянул на цепочку спасенных узников, моментально побелел и ускакал обратно с такой скоростью, будто за ним гнались все демоны Бездны. Через какую-то четверть часа у ворот рунного цеха с грохотом встали две роскошные кареты с пышными гербами, и из них высыпало сразу столько золотого шитья и дорогого сукна, что у меня от непривычки зарябило в глазах.

Возглавлял эту процессию комендант города полковник Стрешнев, явившийся при полном параде, но с невероятно мрачно-трагичным лицом. Следом вывалился какой-то местный чиновник Лобанов, чрезвычайно толстый, мятый и перепуганный до полусмерти, а за ними юркой стайкой высыпалась многочисленная свита.

Ближе к шести утра подтянулись и сами родственники. Купец Гусятников ворвался сквозь выставленное оцепление как разъяренный таран, на ходу снес с ног двух зазевавшихся гвардейцев и прилюдно зарыдал во весь голос, мертвой хваткой вцепившись в обретенного сына.

Смотреть на это всё было откровенно… приятно.

Тем временем полковник Стрешнев медленно обошел весь двор рунного цеха, внимательно посмотрел на железные клетки, на шестерых спасённых пленников, закутанных в гвардейские шинели, на длинную колонну связанных бандитов и на Пахана отдельно.

Затем комендант молча выслушал рапорт Кузьмича, выдержанный в строго сухом и уставном стиле: сводная группа под командованием сержанта Семёнова, успешная ночная операция, опасная банда взята в полном составе, потерь среди личного состава нет. Про то, что вся их сводная группа состояла из трех гвардейцев, химеры и одного нетрезвого ссыльного аристократа, старый ветеран дипломатично умолчал.

Затем Стрешнев шагнул к Семёнову. Сержант мгновенно вытянулся по стойке смирно, несмотря на лопнувший на плече мундир, сбитые кулаки и заплывший глаз.

Вокруг моментально стихли разговоры, а спасенные пленники вместе со своими слезящимися от счастья родственниками и стоящими в оцеплении гвардейцами устремили на сержанта полные благодарности взгляды. То и дело из толпы доносились сбивчивые «спасибо», люди наперебой пытались пожать ему руку, а сослуживцы уважительно хлопали по плечам.

— Столько лет… — громко и веско произнес полковник, выждав паузу и давая всем собравшимся услышать каждое слово. — Столько лет эта мразь орудовала в городе. Две столичные комиссии, четыре дознавателя Серого Приказа, а взял их обычный сержант провинциального города.

Стрешнев гордо осмотрел замерших чиновников, купцов и гвардейцев, после чего с особым чувством добавил:

— А я всегда говорил, что умеет Жаровск выращивать настоящих людей! — он снова посмотрел на Семёнова. — Говори сержант, чего хочешь? Всё выполню!

Семёнов посмотрел по сторонам и неожиданно стушевался.

— Не заслужил я, господин полковник, — без капли сомнений произнёс сержант. — И благодарности эти не мне предназначаться должны. Я здесь вообще лишь на подхвате был, да команды выполнял.

Стрешнев нахмурился, а по толпе присутствующих прошёл изумленный шепоток.

— Это ещё как, Семёнов? — с искренним недоумением спросил комендант, переводя взгляд с сержанта на притихших гвардейцев. — А кто тогда всё это сделал?

— Всё, что сегодня произошло — работа исключительно одного человека. Именно он составил план, он был наживкой и, положа руку на сердце, только благодаря его помощи, мы с моими бойцами не лежим сейчас мёртвыми посреди улицы. И этот человек, — сержант развернулся и рукой указал прямо в сторону, где я спокойно прислонился спиной к каменной ограде, меланхолично отхлебывая остатки пойла из найденной фляги. — Артём Морн!

И в ту же секунду буквально все присутствующие повернули голову в мою сторону.

Да твою же мааааать…

Глава 2. Непризнанный гений

Секунд пять я честно наслаждался возникшей немой тишиной, после чего оттолкнулся лопатками от каменной кладки, на которую опирался последние десять минут, и неторопливо пошёл вперёд.

Полковник Стрешнев смотрел на меня так, будто вместо обещанного героя-сержанта ему подсунули опасного самозванца. Оно и понятно: в его идеальном сценарии столь масштабную операцию должен был провести бравый местный служака, а не ссыльный аристократ, от которого за версту разило перегаром.

— Морн, — медленно повторил комендант, смакуя каждую букву и пытаясь сопоставить оборванца перед собой с громкой фамилией. — Тот самый Морн?

— А вы знаете каких-то других Морнов? — откликнулся я, делая очередной неторопливый глоток из фляги.

По двору рунного цеха мгновенно прокатился нервный смешок. Купцы переглянулись, а купец Гусятников-старший и вовсе нервно дернул щекой, уставившись на меня с дикой смесью благодарности и подозрения.

Стрешнев, впрочем, быстро взял себя в руки. На такую должность дураков не ставят, да и к подобным сюрпризам опытные военные привыкают быстро. Секунда замешательства — и комендант снова расправил плечи, мгновенно оценил обстановку и понял, что замять заслуги залётного представителя Великой Семьи уже не получится. Оставалось только возглавить этот хаос.

— Что ж… — громко отчеканил комендант, разворачиваясь к купцам, чиновникам и застывшим гвардейцам. — Я обещал сержанту исполнить любое желание. Но раз он передал свои лавры вам, то и слово моё переходит следом. Говорите, господин Морн. Жаровск всегда был щедр к своим героям.

И снова несколько десятков пар глаз разом скрестились на мне. Напряжение во дворе рунного цеха буквально выжало всю остальную суету: даже Сизый, отыскавший среди обломков пару мелких рунных пластин и самозабвенно пихавший их в прорехи своего изорванного фрака, резко замер и уставился на меня с любопытством.

Я же торопиться не собирался. Медленно опустив флягу, я прикинул расклад и спокойно встретил взгляд Стрешнева.

— Мне обязательно отвечать прямо сейчас?

Комендант едва заметно хмыкнул, и в его глазах промелькнула тень узнавания.

— Узнаю породу Морнов… Сначала всё взвесят, выберут вариант пожирнее, а потом заберут своё по полной программе. — Он на секунду задумался, чуть прищурившись. — Ну хорошо. Насколько я понимаю, вы приехали на аукцион, а значит, задержитесь в городе на пару дней. Время у вас есть.

После этих слов напряжение спало, и во дворе закрутилась привычная чиновничья суета. Все последующие полчаса слились в одну пеструю картину, которую проще рассказать парой фраз, чем расписывать всё в подробностях.

Сперва комендант позвал меня в свою ложу на торгах. И причиной тому, думаю, была и щедрость, и испуг одновременно. Ведь полковник оказался между двух огней, и его политический локатор сейчас сбоил на полную мощность.

С одной стороны, приблизить к себе опального аристократа — значит рисковать отношениями с родом Морнов, ведь Стрешнев понятия не имел, насколько серьёзна моя ссылка и не сочтут ли в столице такой жест за прямую поддержку изгоя.

С другой — не позвать человека, который за одну ночь закрыл банду такого масштаба, было бы непростительной глупостью. Люди бы просто не поняли такой неблагодарности. В итоге комендант выбрал наименьшее из зол, видимо решив, что раз я по слухам пробудил огонь, значит и возвращение в столицу не за горами.

Следом подошел Гусятников-старший. Первые эмоции у купца уже схлынули, но пальцы всё ещё заметно подрагивали, выдавая пережитый шок. Впрочем, старый делец быстро взял себя в руки и не стал размениваться на пустую болтовню, а сразу заговорил на единственном понятном ему языке — языке долгов и обязательств.

Он прямо заявил, что отныне я для него — персона особой важности. И если у меня возникнут любые проблемы или вопросы по торговой части в Жаровске, его слово, связи и гильдейские ресурсы будут в моём полном распоряжении.

А ведь торговые дела у меня здесь действительно намечались. Впереди маячил заход собственного торгового дома на местный рынок, а гильдейская верхушка Жаровска никогда не жаловала чужаков. Проломить их сопротивление в одиночку было бы задачкой со звёздочкой, но с поддержкой одного из самых влиятельных людей города расклад менялся кардинально. Такой союзник был очень кстати.

Именно поэтому я не стал разыгрывать из себя гордеца. Лишь молча кивнул, принимая этот подарок судьбы, и крепко пожал ему руку.

Параллельно в голове закрывалось моё пари с купцом в лисьей шубе. Причём закрывалось с таким неприличным запасом, что победа выходила даже какой-то нечестной. Мы ведь договаривались всего на одно приглашение в ложу, а у меня их в кармане образовалось сразу три. И это при том, что новость о ночных приключениях ещё даже не успела разлететься по улицам Жаровска.

И вроде бы всё складывалось идеально — сиди да радуйся. Но ровно в этот момент наружу вылезла другая проблема.

Всё упиралось в дедовское поручение. Он прямо просил выкупить артефакт тихо и без лишнего шума. Я же в итоге пошумел так, что к открытию торгов гарантированно стану главной звездой всего аукциона. И стоит мне проявить хоть какой-то интерес к условной «безделушке», как пара-тройка местных продуманных уникумов тут же засомневается и решит перебить мою ставку просто из принципа. Мало ли там действительно что-то ценное.

Впрочем, прямо сейчас этот геморрой воспринимался лишь как легкая неприятность. Меня гораздо сильнее интересовал другой вопрос, и для его решения стоило без зазрения совести выжать максимум из выданного комендантом обещания.

Выждав, пока первая волна народно-чиновничьего восторга немного утихнет, я неторопливо подошёл к куче трофеев, которую гвардейцы свалили прямо на землю. Наклонившись, я выудил из общей массы серую литую железку размером с два кулака — ту самую хреновину, которая совсем недавно наглухо перекрыла мне доступ к магии.

— Комендант, — я поднял трофей повыше, привлекая внимание Стрешнева. — Пожалуй, в качестве награды я заберу вот этот артефакт. Он показался мне весьма… любопытным.

Стрешнев удивленно моргнул и тут же перевел взгляд на своего помощника. Тот подскочил к начальнику, как ужаленный, и принялся что-то торопливо шептать ему на ухо, активно жестикулируя в сторону улик. Выслушав короткий доклад, комендант строго кивнул и снова повернулся ко мне.

— Господин Морн, но это же ключевое вещественное доказательство, — проговорил Стрешнев, напуская на себя привычную военную строгость. — Любой артефакт, используемый «Чистодельщиками», должен быть передан на хранение гвардии до полного окончания следственных действий.

— Так я и не спорю, — легко согласился я, подбросив тяжелую железку на ладони. — Пусть числится вещественным доказательством, я только за. Просто оформите передачу предмета Артёму Морну, как эксперту-Оценщику. Под мою личную ответственность. Если артефакт понадобится дознавателям — пришлёте за ним человека.

Помощник коменданта снова припал к уху своего начальника, торопливо зашептав и кивая в мою сторону. Стрешнев помедлил, взвешивая риски, но спорить из-за куска железа явно не хотел.

— Что ж… думаю, мы можем пойти вам навстречу, — наконец произнес полковник, чуть сузив глаза. — При условии, что на время следствия предмет не покинет пределов Жаровска. Вам ведь хватит трех дней, чтобы утолить свое любопытство?

— Более чем, — кивнул я, пряча железку.

Оставалось последнее незакрытое дело.

— Официальную премию от города должны получить сержант Семёнов и его люди, — громко проговорил я, указав на служаку. — Они показали себя настоящими храбрецами, поэтому не должны остаться без награды. Я ведь прав?

С этими словами я перевел взгляд на Стрешнева и открыто улыбнулся. Полковник уставился на меня в ответ и с видимым усилием натянул подобие улыбки, мысленно отправляя меня ко всем чертям. Оно и понятно — кому захочется разбазаривать деньги из городской казны, которую комендант, наверняка, привык считать чуть ли не собственным кошельком.

— Конечно… — сквозь зубы процедил комендант, едва сдерживая раздражение.

После этих слов Семёнов, стоявший навытяжку с рассечённой бровью и заплывшим глазом, выпрямился ещё сильнее, едва не хрустнув позвонками. По его перемазанному сажей лицу было видно, что до этой самой секунды служака всерьёз ждал подвоха, выговора или очередной начальственной несправедливости. Но теперь в его взгляде вспыхнула настоящая гордость за выполненное дело.

Когда внимание толпы переключилось на Стрешнева, раздающего отрывистые приказы гвардейцам, я неторопливо подошёл к сержанту вплотную. Естественным образом заслонив этот шаг от глаз офицеров и купцов, я незаметно переправил из своего кармана в его широкую, огрубевшую ладонь несколько увесистых, плотно закрученных стопок золотых фишек.

— Здесь больше тысячи, как и обещал, — тихо проговорил я, слегка сжав его пальцы, чтобы он не дернулся от неожиданности. — Забирай. Вы сегодня сработали как надо. Красавцы, настоящие мужики.

Честный и суровый служака от такой похвалы и неожиданной суммы густо зарделся, а его единственный здоровый глаз блеснул искренней, почти детской благодарностью. Перечить или отказываться он не стал — лишь с уважением кивнул, пряча золото за отворот мундира.

Дальше двор начал постепенно пустеть.

Пока дознаватели заполняли первые протоколы, купцы один за другим раскланивались и уезжали. За полчаса суета улеглась сама собой: чиновники отбыли вслед за комендантом, освобождённых заложников увезли по домам, и предрассветная площадь окончательно опустела.

В итоге около развороченного цеха остались лишь заспанные гвардейцы, заканчивавшие осмотр места преступления, да Семёнов, на коленке подписывавший последние бумаги. Ну и Сизый, разумеется.

— Ну что, куда теперь, братан? — деловито поинтересовался птиц, поправляя крылом растрёпанные перья. — Может, ну его, этого кузнеца? Спать хочется — просто ужас.

Предложение звучало заманчиво, но я лишь мотнул головой. Сон подождёт. Чуйка упорно твердила, что к Гришке нужно идти прямо сейчас. Слишком уж странно подействовала на меня ильичёвская водочка — она не просто пьянила, а словно напрочь сшибала с моей Оценки все ограничения, выдавая много интересной информации. Глупо было бы не воспользоваться моментом.

К тому же, я всерьёз опасался, что наутро я ничерта не вспомню из своих ночных похождений.

Проблема заключалась лишь в том, что Мойша, прекрасно знавший все подворотни Жаровска, уже куда-то технично свалил, а точного адреса кузнеца я не знал.

— Сержант, ты там закончил? — окликнул я Семёнова, как раз откладывавшего в сторону бумаги. — Знаешь, где находится кузня Гришки? Проведёшь?

— Так меня отпустили уже со смены, господин Морн, чего ж не провести-то, — охотно отозвался Семёнов, поправляя сбившийся ремень и похлопывая себя по боку. — Всё равно мне примерно в ту сторону.

Мы неторопливо пошагали по погружённому в предрассветный сон городу. Улицы вымерли, и только сырой туман стелился по булыжной мостовой. Не успели мы пройти и пары улиц, как Семёнов привычным движением полез во внутренний карман измятого мундира и выудил оттуда потёртую плоскую флягу.

— После такой ночки, простите за откровенность, само пламя велело, — прокряхтел он, скручивая резьбовую пробку и с явным наслаждением делая внушительный глоток. Прочистив горло, он с уважением протянул посудину мне: — Будете, господин Морн?

Я не стал отказываться, взял флягу и сделал пару хороших глотков. Горло мгновенно обожгло терпким теплом с ярко выраженной кислинкой ядрёной брусничной настойки на крепчайшем домашнем самогоне — настоящая гвардейская классика для быстрого прогрева костей после долгих ночных дежурств.

Вернув флягу сержанту, я на ходу поймал себя на мысли о том, как удачно всё складывается. У меня ведь всегда водилась одна давняя слабость: я не просто собирал вокруг себя нужных людей, а любил находить скрытые таланты и раскачивать их потенциал по максимуму, давая им то, чего не мог предложить никто другой. И обычный с виду кузнец Гришка, к мастерской которого мы сейчас пробирались, вполне мог оказаться очередным самородком, чьи способности в правильных руках способны выдать невероятный результат.

Мы завернули за очередной поворот, где сырой предрассветный туман становился гуще и уже ощутимо лип к лицу. За пару кварталов до нужного переулка сквозь вымершую тишину до нас наконец донёсся чёткий, ритмичный звук металлического удара. Похоже, кузнец Гришка плевать хотел на общепринятые представления о сне… даже не представляю, сколько жалоб на него приходит.

Сама кузница выглядела ровно так, как и должно выглядеть современное технологичное производство в этом захолустье. Никаких вам сказочных резных фасадов — только строгое, монолитное здание, с массивными створками ворот из темного сплава и четкой геометрией стен.

Выдавала ее только вытяжная система: мощный контур над крышей фонил тусклым густым багровым свечением, показывая, что внутри идет серьезный термический и магический процесс.

Семёнов затормозил прямо перед тяжелой дверью. По его перекошенному лицу было отчётливо видно, что прошлый визит сюда оставил у сержанта исключительно тёплые воспоминания в кавычках.

— Дурью вы какой-то занимаетесь, господин… — вполголоса буркнул он, толкая створку плечом. — Он вас…

— Пошлёт, — с легким вздохом перебил я. — Семёнов, не надо мне каждые пять минут озвучивать этот прогноз. Я уже понял, что там парень с характером.

Внутри ударил в нос привычный густой замес из раскалённого железа, угля и впитавшегося в стены пота. В глубине помещения тускло нагорало оранжевое пятно горна. Мехи стояли без движения, но работа здесь явно не останавливалась.

У наковальни суетился парень лет двадцати, голый по пояс под прожжённым кожаным фартуком. Сложение у него было характерное: правое плечо заметно выше левого от постоянной работы с тяжестью, мокрые волосы липли к лбу, а левое предплечье покрывала россыпь белых шрамов от старой окалины.

Парень вколотил очередной тяжелый удар, привычным движением повернул заготовку длинными клещами, опустил молот еще дважды, и только после этого соизволил поднять на нас глаза.

Увиденное ему явно не понравилось. Парень в дорогом камзоле, живописно заляпанном кровью, сержант гвардии с подбитым глазом и полутораметровая химера в изорванном фраке. Компания, от встречи с которой скорее будешь ждать неприятностей, чем крупных заказов.

— Закрыто, — равнодушно сказал кузнец. — Валите отсюда.

Голос у него звучал сухо и вымотанно до предела. Никакого вызова, никакой грубости или элементарного любопытства к нашей пестрой компании — мы ему попросту мешали работать.

В ответ на эту короткую отповедь Семёнов тут же повернулся ко мне и уставился своим единственным зрячим глазом, молчаливо торжествуя. На его помятой физиономии открытым текстом читалось размашистое «я же вам говорил».

Я лишь ухмыльнулся на немой упрёк сержанта и спокойно шагнул дальше в глубь мастерской.

В прошлой жизни мне регулярно приходилось укрощать подобные экземпляры. Всё их поведение строилось на упрямстве и сквернейшем характере — такие фанатики искренне ненавидят, когда их отрывают от работы. Любой посторонний в мастерской для них становится раздражающим шумом, поэтому с ними бесполезно торговаться или давить статусом. Дворянские титулы и толстые кошельки вызывают у них только глухую злобу.

Подобная броня непробиваема для обычных уговоров, из-за чего единственный ключ к такому «ремесленнику» всегда лежит в плоскости чистого профессионального азарта.

Поэтому, не произнеся больше ни слова, я подошёл к верстаку и с глухим стуком выложил на вытертое дерево тяжелый металлический брусок.

— Твоя работа?

Молот в руке парня замер на самом взлёте, так и не опустившись на наковальню.

В ту же секунду перед глазами привычно выкатилась полупрозрачная плашка Оценки.

«Григорий Пономарев. Ранг: D. Потенциал: не читается. Дар: подчинение металла. Возраст: двадцать лет. Состояние: усталость — 71%, злость — 22%, надежда — 7%. Скрытая информация: за девять лет не довёл до ума ни одного своего изобретения. Последние сутки не ел».

Интересно. Сама по себе способность к подчинению металла у ремесленников встречалась нередко, но меня куда сильнее заинтересовал пунктик о нечитаемом потенциале. Это объясняло, откуда взялся артефакт, из-за которого мы чуть не погибли, но одновременно задавало куда больше вопросов. Перед нами сидел не просто заурядный кузнец с рядовой абилкой, а настоящий самородок, чьи истинные границы система даже не могла толком измерить.

Впрочем, одних только чар для создания такой вещи явно не хватило бы. Тут требовались прямые руки, соображающая голова и, судя по цифрам на плашке, изрядный запас рабочей злости, которую в обществе обычно вежливо называют характером.

— Так что… твоя работа? — повторил я, кивнув на выложенный артефакт.

Гришка медленно опустил тяжелый инструмент на настил, подошёл ближе, на ходу вытирая мокрые ладони о прожжённый фартук, брезгливо взялся за глушитель, повертел его в пальцах и с хрустом поскрёб ногтем по литому боку. А затем… неожиданно отшвырнул брусок в угол, и тот с оглушительным грохотом впечатался в кучу металлолома.

— Хлам, — коротко отрезал он.

Признаться, я настраивался на совсем иной сценарий. Я-то рассчитывал на долгий и торжественный разговор, в котором мне пришлось бы раскрывать местному самородку глаза на всю грандиозность его изобретения. А вместо этого парень просто списал уникальный артефакт, будто речь шла о криво выкованной кочерге или старом бракованном гвозде.

— Поясни, — попросил я. — Потому что эта штука всего пару часов назад напрочь заблокировала моё родовое пламя, земляной резонанс сержанта и телепортацию химеры. Причём одновременно и на всей площади переулка.

— Ну и что? — Гришка пожал плечами и шагнул обратно к наковальне, всем видом демонстрируя крайнюю степень утомления. — Она и должна была всё сбить. Один раз, а потом подохнуть.

— Один раз? — Я не спешил соглашаться с такой трактовкой. — Эта хреновина весь бой сдерживала магию!

— Не-а… — Гришка снял со стены ржавый обрезок железа и начал нервно крутить его в пальцах, явно испытывая потребность заняться хоть чем-то во время беседы. — У меня так и не вышло сработать настоящий блокиратор. И этот артефакт только сбивает чужую магию, а не полностью её блокирует.

— В каком именно смысле сбивает?

— В самом, что ни на есть, прямом, — ответил Гришка. — Внутри этого купола магия вовсе не отключается, она просто начинает отзываться криво, с задержкой и вовсе не с той отдачей, к которой ты привык.

Он говорил быстро и с явной неохотой.

— А дальше в дело вступает обычная психология. Ты понимаешь, что магия не работает, паникуешь и делаешь самый простой вывод, что дальше придётся сражаться без дара. После этого человек либо вообще сдаётся и перестаёт сопротивляться, либо начинает судорожно проверять, работает ли дар. И тратит на эти бесполезные попытки те самые две-три секунды. Как раз то время, за которое противник успевает спокойно подойти и всадить ему нож под рёбра.

— А если всё-таки ударить магией? — спросил я.

— Тогда штука тупо сгорит, — Гришка с глухим стуком бросил ржавый обрезок на верстак. — Я не смог решить главную проблему: материал не держит обратный удар. Когда ты внутри купола пытаешься выдать мощный магический импульс, вся эта сила бьёт по самому артефакту. Внутренние каналы не выдерживают перегрузки, плавятся за долю секунды, и купол сразу схлопывается. Я пытался переделать структуру, менял сплавы, но всё впустую — это тупик. Так что этот хлам действительно ни на что не годен.

Получается, воспользуйся я тогда родовым пламенем в полную силу — и всплеск магии мгновенно выжег бы всю внутреннюю структуру этого артефакта. Купол схлопнулся бы в первую же секунду боя, и нам не пришлось бы рисковать жизнями. Мы сами подарили врагу преимущество, поверив в иллюзию собственной беспомощности.

Хотя, если трезво взглянуть на вещи, Гришка явный перфекционист и слишком суров к своему творению. Артефакт, пусть и одноразовый, всё равно оставался невероятно ценной штукой. В реальном бою пара секунд чужой растерянности и паники гарантированно решают исход стычки. Для любого наёмника подобный «хлам» был бы бесценен. Но сам мастер, похоже, искренне считал его обычным браком, не заслуживающим внимания.

Я медленно перевёл взгляд с некогда перспективного артефакта на самого кузнеца.

— А клинок? — спросил я. — Я же видел твою заготовку. Ты заложил туда структуру, способную удерживать неограниченное количество магических свойств. Чтобы обойти предел вместимости металла и выковать такую вещь, нужен настоящий гений. А ты берёшь работу такого уровня и спокойно отдаёшь её в местном казино за какие-то четыре вшивых золотых? У меня это в голове не укладывается.

Гришка поморщился, будто от зубной боли, и неохотно буркнул:

— Срочно нужен был один редкий сплав для работы. Денег под рукой не оказалось, вот и пришлось временно скинуть заготовку. Ничего с ней не случится, скоплю денег и выкуплю обратно, так что нечего тут трагедию строить.

— И всё же, — я не отступал, ухватившись за главное. — Как тебе вообще удалось обойти предел вместимости? Запитать на одно лезвие столько магических свойств сразу — это же принципиально невозможно.

— Да ничего я не обходил! — раздражённо огрызнулся кузнец, махнув рукой. — Всё там весьма условно. Общий магический объём клинка жёстко ограничен обычным пределом металла. Он не резиновый.

Он упёрся сухими кулаками в верстак и наклонился вперёд:

— Свойства просто делят этот объём между собой, — пояснил Гришка, суховато и без всяких прикрас. — Либо одно-единственное магическое свойство работает в полную силу, как положено, либо твои десять наложенных чар едва теплятся, выдавая десятую часть от своих возможностей. Хочешь поджечь клинок и одновременно пустить по нему молнию с заморозкой? Пожалуйста. Только получишь жалкую искру, лёгкий сквозняк и пар изо рта. Это такой же сырой брак, над которым ещё работать и работать, а не готовое оружие.

В голове, и без того тяжёлой от выпитого, на мгновение стало совсем скверно. Я-то уже успел поверить, что нашёл для себя идеальное оружие, а тут меня с размаху обломали. Досадно…

Я молча переварил услышанное и снова посмотрел на кузнеца.

— Кто ты вообще такой? — тихо проговорил я. — Ты делаешь вещи, которых в природе существовать не может. И всё равно называешь их обычным браком.

— Никто, — отрезал Гришка и с глухим стуком взялся за молот, всем своим видом показывая, что тема закрыта и продолжать разговор он не намерен.

Я не торопясь прошёл дальше вглубь мастерской, туда, где под слоем угольной пыли и въевшейся ржавчины громоздилась ещё добрая дюжина непонятных мне вещей, брошенных на полпути.

Кованая решётка для горна осталась недоделанной с одного края, будто мастер бросил работу на полуслове. Рядом лежал хитрый пружинный механизм с открытым нутром, по форме похожий на замок, но оценивать его качество я бы не взялся. Чуть поодаль лежала еще одна серая литая штука, похожая на давешний глушитель, только на вид тоньше и аккуратнее. И так по всей мастерской располагался с десяток подобных кусков металлолома.

— Это всё твоё? — спросил я, поворачиваясь к Гришке.

— Ну моё, — буркнул Гришка. Он подошёл к неоконченной решётке для горна и ткнул в неё пальцем. — Тут я хотел выковать решётку такой формы, чтобы горн не остывал сам по себе и не жрал уголь вёдрами. И вроде месяц назад придумал толковую штуку. Несколько раз перековывал прутья, чтобы жар внутри закольцовывался, а они всё равно прогорали и плавились в одном и том же месте. Чистый металл такую температуру тупо не держит. В общем, ничерта не вышло.

— А эта штуковина? — я кивнул на металлическую коробочку с пружинами.

— Секретный замок, — Гришка взял железяку в руки, попытался вернуть на место выступающую деталь, но внутри всё с сухим треском заклинило. Он с досадой швырнул её обратно в угольную пыль. — Хотел сделать механизм, который блокируется при попытке любого взлома. Причём, без использования магических чар. По задумке пластины должны сами перекрывать доступ при чужом нажатии. Три дня бился, а пластины всё равно закусывает от трения на третьем обороте.

Он резко отвернулся к горну и сдулся, как проколотый мех, окончательно закрываясь в привычной защитной усталости.

— Не работает там ничего. Забей.

Вот теперь картина сложилась полностью.

Дело было не в отсутствии таланта, потому что Гришка замахивался на вещи, которые в Империи никто даже не пробовал делать. Нет. Просто он раз за разом загорался сумасшедшей идеей и с азартом брался за работу. Но как только задумка упиралась в, казалось бы, непреодолимые трудности, весь его пыл моментально угасал и у Гришки опускались руки.

Так что после пары неудачных попыток он психовал, объявлял вещь бесполезным браком и с досадой бросал её в самый дальний угол мастерской. Ему банально не хватало терпения сидеть неделями, месяцами или даже годами над одним и тем же механизмом, доводя каждую мелкую деталь до идеала. Было куда проще сбежать к новой яркой фантазии, чем честно признать самому себе, что любой рабочий результат требует долгого, скучного и нудного труда.

Я обвёл взглядом мастерскую ещё раз, уже совершенно другими глазами. И чем дольше я смотрел на эти брошенные железяки, тем чётче понимал одну простую и очевидную вещь.

Гришке было банально тошно делать обычные, серые вещи, которые тысячами клепали остальные кузнецы в городе. Ему было скучно идти по затоптанной колее, поэтому он искал принципиально новые ходы и замахивался на гениальные задачи, от которых у нормальных мастеров волосы встали бы дыбом. Но каждый раз парень упирался в одну и ту же собственную стену.

— Зачем ты вообще за них берёшься, если в итоге бросаешь всё на полпути? — спросил я напрямик.

— Потому что мне тошно мастерить обычные вещи! — раздраженно ответил Гришка. — Да и тут… Мне приходит идея, я загораюсь, начинаю делать, но ничего в итоге не работает так, как изначально задумывалось!

— И ты просто выкидываешь её в угол.

— А что мне, всю жизнь над одним изобретением сидеть? — огрызнулся он, резко отворачиваясь к горну и хватаясь за щипцы.

Я сделал шаг в его сторону.

— Твоя проблема вовсе не в том, что твои идеи не работают, Гриш. А в том, что ты бросаешь их в ту самую секунду, когда заканчивается первый азарт и начинается обычная нудная работа. У тебя таланта выше крыши, но абсолютно нет терпения. Ты хочешь, чтобы гениальная вещь получалась с первого раза, а когда металл начинает упрямиться и требовать долгой доводки, мгновенно психуешь и бежишь придумывать следующую игрушку.

— А толку сидеть и долбиться лбом в то, что заклинило? — буркнул он, не поворачивая головы.

— Толк в том, что заклинивший механизм надо брать и тупо доводить до ума, а не сбегать от него, — ответил я, не спуская с него глаз. — У тебя здесь вся мастерская завалена гениальными вещами, которые не работают ровно по одной причине. Ты сам не захотел просидеть над ними ещё некоторое время, чтобы заставить их работать.

В кузне воцарилась тяжелая тишина, разбавляемая только тихим потрескиванием углей в глубоком чреве горна.

Гришка замер, и тяжелые щипцы в его пальцах ослабли, отчего железо со звонким стуком опустилось на край наковальни. А когда он поднял голову, его взгляд изменился. Исчезли колючая агрессия и та глухая, въевшаяся усталость, с которой битые жизнью ремесленники встречают чужаков.

В этот момент тишину мастерской бесцеремонно нарушил Сизый, который явно заскучал от умных разговоров и решил проявить исследовательский интерес. Он с глубоким видом знатока нагнулся над пыльным верстаком, взял в руки какую-то хитроумную заготовку из двух соединенных шестерен и попытался с умным лицом крутануть деталь.

Механику тут же заклинило, но вместо того чтобы отложить деталь, Сизый рванул её сильнее и зацепил локтем тяжелый кузнечный молот. Железо с грохотом повалилось на пол, сшибая по пути ведро с кузнечным шлаком и какую-то медную посуду, которая с оглушительным звоном покатилась по доскам.

Когда эхо наконец утихло, Сизый так и остался стоять на месте с зажатой в кулаке железкой, виновато втянув голову в плечи.

Мы с Гришкой одновременно повернулись на шум. Наш молчаливый, сухой взгляд оказался настолько тяжелым, что Сизый без единого звука аккуратно положил заготовку обратно на верстак и боком отступил назад, скрываясь в тени возле двери.

Я перевел дыхание и вернулся к делу.

— Меня зовут Артём Морн, — сказал я прямо. — Слышал, небось?

Гришка заметно дёрнулся. Плечи его напряглись, а пальцы снова нервно царапнули засаленный фартук. Имя он явно знал, и ассоциации с ним в Империи ходили специфические.

— Ну… есть немного, — буркнул он, снова уходя в защиту.

— Значит, ты понимаешь мой подход. Я всегда довожу дело до ума, за что бы ни взялся. Тебе этого, к сожалению, пока не дано.

В глазах кузнеца на секунду блеснула детская, наивная надежда.

— Ты знаешь какой секрет? — тихо спросил он.

Опять эта вечная попытка найти легкую разгадку, волшебное слово или тайну, которая разом решит все проблемы без нудного труда.

— Нет у меня никаких секретов, — отрезал я. — Но я могу научить тебя тупо завершать начатое. Более того, я дам тебе отдельную кузню в Сечи. Тебе больше не придется горбатиться по ночам только потому, что днём хозяин мастерской запрещает переводить металл на эксперименты. Дам неограниченное финансирование, материалы и толпу толковых подмастерьев для черновой работы.

Гришка смотрел на меня, но взгляд его потерял фокус и сместился куда-то в темноту угла, к пыльным заготовкам на бревенчатой стене. Он молчал, переваривая услышанное. Вся его привычная защита рушилась: ему только что предложили всё, о чём он тайком мечтал, работая по ночам в чужой мастерской. И по тому, как тяжело выровнялось его дыхание, я понял, что парень готов сорваться прямо сейчас.

А потом Гришка тяжело вздохнул. В этом звуке не было упрямства, одна сплошная горечь человека, которому только что показали дверь на свободу, а он знает, что не сможет в неё войти. Как бы сильно ему этого не хотелось.

— Не могу я уехать… — вытравил он из себя, глядя куда-то в пол.

— Почему?

— Я должен пятьдесят тысяч золотых.

Сизый закашлялся, Семёнов выматерился и вышел на улицу, а я на секунду даже протрезвел. Чтобы понимать масштаб этого бреда: два моих баронства со всеми их деревнями, полями и торговыми пошлинами не приносили столько даже за чистый календарный год. А тут сидит чумазый кузнец-самоучка в дырявом фартуке и на голубом глазу озвучивает цифру, на которую можно спокойно купить лучшие артефакты Империи.

Иными словами — я знатно так охренел.

Но всё же первое порывистое желание крутануть пальцем у виска и послать дурака к черту пришлось подавить. Я перевел дыхание и заставил себя включить холодную голову, потому что в сказки про космические долги у нищих кузнецов мне почему-то не верилось.

Огромная цифра пугает только до тех пор, пока ты видишь её целиком и не пытаешься разобрать на части. А за такими страшными суммами почти всегда стоят раздутые проценты и банальный расчёт на то, что парень испугается и покорно потащит эту удавку на шее до конца жизни.

Я оперся спиной о край верстака, не спеша откупорил флягу и с откровенным сомнением оглядел всю эту нищую, заваленную ржавым браком кузню. Потом снова перевёл взгляд на Гришку.

— И кому же ты умудрился так задолжать? — спросил я ровным голосом, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Так увлёкся своей работой, что разнёс случайно половину городского квартала? Давай, выкладывай по пунктам, что тут у вас произошло.

— Это отцовский долг… — вытравил он из себя коротко, уставившись себе под ноги, будто одно это словосочетание всё автоматически объясняло и снимало любые дальнейшие вопросы.

— Подробнее, — отрезал я, даже не думая спускать это на тормозах.

Гришка заговорил неохотно, цедя слова сквозь зубы.

Отец его, как выяснилось, был из той же породы непризнанных гениев, только отличался куда более злым и упрямым нравом. Он горбатился на одну крупную столичную шишку, которая держала мастера при себе, регулярно снабжала редкими материалами, заваливала сложнейшими заказами и, судя по всему, знала истинную цену его таланту куда лучше, чем сам старик.

Только вот закончилось всё паршиво. Очередная задумка отца пошла не так, и от случайной искры на воздух взлетело целое хранилище с готовыми артефактами хозяина. Сам мастер сгорел на месте, а весь этот колоссальный ущерб столичная шишка аккуратно и без лишнего шума повесила на его осиротевшую семью.

— Кто считал ущерб? — спросил я, отставляя флягу.

— Хозяин, — свинцовым голосом откликнулся Гришка.

— Кто проверял его цифры?

— Никто. Мне тогда всего одиннадцать лет было.

— Опись сгоревшего вообще была?

— Была какая-то бумага с печатями. Я её один раз видел, да и то мельком.

— Отец отвечал по договору за сохранность чужого склада?

— Не знаю, — Гришка нервно сжал кулаки. — Нам просто сказали, что отвечал.

— Сколько он получал за свою работу?

Гришка задумчиво качнул головой, вспоминая прошлое.

— На жизнь хватало. Отец получал хорошие деньги, хозяин его не обижал и материалами заваливал по первой просьбе.

— Тогда объясни мне одну простую вещь, — сказал я, снижая голос до сухого, ровного шепота.

В такие моменты кричать или паясничать бессмысленно, потому что суровая прагматичная логика любит тишину.

— Любой мастер, который работает с опасной магией и редкими артефактами, рано или поздно что-то взрывает. Это естественный рабочий риск, и любой богатый заказчик заранее закладывает эти убытки в стоимость предприятия. Кто в трезвом уме повесит всю ответственность за случайный взрыв на самого ремесленника? А главное, какой делец станет требовать астрономические пятьдесят тысяч с парня, который физически не сможет их вернуть даже за три жизни?

Гришка молчал. Ответить ему было нечего, да я и не ждал от него ответа. Вопрос был риторическим, а в моей голове вся эта грязная комбинация уже сложилась в идеальную картину.

Хозяин просто потерял первоклассного мастера и тут же нашёл ему бесплатно подвернувшуюся замену в лице его талантливого сына. Зачем платить человеку хорошие деньги, когда можно выдумать неподъёмный долг, повесить его на мальчишку и заставить того горбатиться задарма до самой старости, да ещё и на почве чувства вины перед памятью отца.

— И как ты вообще собираешься жить дальше, если убежать нельзя, а выплатить эту сумму физически невозможно? — спросил я, разглядывая его хмурое лицо.

— А я и не пытался сбежать, — Гришка тяжело опустил взгляд и снова сжал в ладони массивную рукоять молота. — Какой смысл дергаться, если результат известен заранее?

Вместо долгих объяснений он медленно поднял правую руку и повернул её тыльной стороной ко мне. На коже просматривался сложный серебристый узор, привычная татуировка магов-кузнецов, но прямо поверх этой тонкой работы кустарно выжгли сторонний рисунок. В центр металлической вязи был вбит угловатый ромб, внутри которого чётко просматривался стилизованный слепой зрачок.

— На тебе печать, — проговорил я, рассматривая татуировку.

— Да… — глухо отозвался он, опустив плечи. — Ставится через городской магистрат по долговому праву. Всё по закону, стоит кучу денег, а дрянь эта висит десятилетиями и не требует никакой подпитки. Снять её может только тот маг, который её ставил, ну или сам хозяин векселя, если с ним полностью расплатиться.

Тут из густой тени за моей спиной нерасторопно вынырнул Сизый. Он сощурил один глаз, вытянул шею и в упор уставился на тёмный рисунок на Гришкиной кисти, после чего досадно причмокнул языком.

— «Зрачок хозяина», — негромко прохрипел Сизый, ткнув корявым пальцем в сторону клейма. — Старая гильдейская дрянь для беглых рабов. Владелец долга чувствует натяжение этой нити сразу же, как только ты отходишь от своего дома или места работы дальше определённого расстояния. Более того, он показывает точное направление, по которому ты сбежал, да ещё и приносит невыносимую боль долговому рабу.

Гришка хмуро молчал, всем своим видом подтверждая слова Сизого, а потом безнадёжно опустил руку.

— А кто владелец долга?

— Князь Волков, — сказал Гришка, вытирая руки о дырявый фартук, будто эта фамилия была самым обычным словом. — Из столицы. Он, говорят, как раз сейчас у нас в городе, на торги приехал. Со своей дочкой.

Я не удержался и коротко усмехнулся. Судьба явно обладала паршивым чувством юмора и с каким-то маньячным упрямством продолжала сводить меня с этой семейкой.

Князь Волков. Один из глав Великих Домов. Бывший муж погибшей Розы и родной отец Алисы, моей бывшей невесты. В который раз приходилось убеждаться, что весь этот огромный мир на поверку оказывается всего лишь тесной деревней, где все так или иначе толкаются локтями на одном пятачке.

Впрочем, внешне я никак не выдал своего удивления.

— Если я улажу вопрос с этим долгом, ты поедешь в Сечь? — спросил я прямо, откинувшись спиной на край верстака.

Глаза у парня моментально зажглись живым, почти отчаянным огнем, но уже через секунду по лицу проскочила тень глубокого, въевшегося в кости сомнения.

— Если вы собираетесь просто перекупить мой долг у Волкова, то лучше не надо, — хмуро проговорил он, сжав губы. — Не вижу никакого смысла менять одного хозяина на другого. С ним хотя бы всё предельно понятно: сиди в мастерской, работай, выдавай артефакты, и тебя не тронут. А чего ожидать от вас, я, если честно, вообще не знаю.

— Я не собираюсь выкупать твой долг. И мне не нужна от тебя рабская покорность. Мне нужно только одно: чтобы ты перестал страдать херней и превратился в настоящего мастера, чьё имя прогремит на всю Империю. Мне нужен человек с таким потенциалом.

Пока мы говорили, боковым зрением я уловил подозрительные телодвижения за нашей спиной. Сизый времени даром не терял. За время нашего короткого диалога этот пернатый пройдоха успел обойти мастерскую по периметру уже раза два, с въедливым любопытством наглого таможенника ощупывая каждый запыленный угол.

— Клещи положи, — бросил Гришка ему в спину ровным голосом, даже не поднимая головы от стола.

Голубь моментально замер с самым невинным и оскорбленным выражением, на какое только способна птичья морда.

— И напильник тоже, — добавил я после короткой, звенящей паузы.

Сизый тяжко, со смыслом вздохнул и нехотя выложил инструмент обратно на деревянный верстак, всем своим видом демонстрируя, как сильно его ранит подобное недоверие.

— И вон тот моток медной проволоки тебе вообще нафиг не нужен, — возмутился Гришка.

С внимательностью у парня был полный порядок.

— Ну так что думаешь? — я вытащил из кармана флягу и протянул ему. — Ты со мной?

Гришка несколько секунд молча разглядывал потемневшее серебро фляги, потом решительно кивнул, выхватил её у меня из рук и приложился долгим, основательным глотком.

Быстро опустевшая фляга его, впрочем, не устроила: не говоря ни слова, он отошёл в дальний угол мастерской, подальше от жара горна, порылся в сундуке и вытащил оттуда собственный кувшин.

Дальше мы просидели в кузне ещё добрый час, и разговор окончательно пошёл без тормозов. Сизый умостился на перевёрнутом ведре и в деталях объяснял сержанту, как правильно заходить со спины в узком переулке. Сержант, полностью отмякший от алкоголя и усталости, медленно кивал и раз за разом пытался накормить птицу сушёной рыбой.

Под конец сержант на полном серьёзе заявил, что Сизый сегодня спас ему шкуру. Пернатый в ответ буркнул, что сержант — мужик нормальный, хоть и в мундире. На этой почве они и решили побрататься.

— Тут на соседней улице дед один живёт, — подал голос Гришка, вытирая губы засаленным рукавом. — Из совсем старых мастеров. Набьёт нам парный магический узор за десяток золотых монет и остатки этого пойла. Он этот ритуал знает ещё с тех времён, когда Жаровск был небольшим городишкой.

Идея зашла на ура, и мы вывалились из кузни на улицу. На дворе стояло около семи утра. Город уже давно проснулся и вовсю гудел: по улицам с грохотом беспорядочно передвигались телеги водовозов, торговцы вовсю раскладывали товар на лотках, а к рынку тянулись вереницы работяг.

Наша компания смотрелась среди этого утреннего оживления как десант из сумасшедшего дома. Пьяный в дым сержант в расстёгнутом мундире, качающийся Гришка с кузнечным молотом за поясом, я с флягой и голубь, который на всю улицу орал что-то невнятное, подражая гвардейским командам. Прохожие вжимались в стены, а лоточники судорожно оттягивали свои лотки в подворотни, от греха подальше.

До дедовского дома мы дошли спустя минут десять. Гришка не стал церемониться и разбудил старика дробным стуком кулака прямо в закрытые ставни полуподвала.

Дед вылез на порог с тяжелой кочергой в руках, злой как чёрт, покрывая бранью весь наш род до седьмого колена за то, что его подняли в такую рань. Но когда перед его носом звякнули десять золотых монет и выросла бутыль с остатками кузнечного пойла, старик моментально сменил гнев на милость и пригласил дорогих гостей в дом.

Внутри воняло воском, жжёной костью и сушёной полынью, но под этим слоем запахов отчётливо ощущался сухой, озоновый треск застоявшейся магии. Лишних вопросов дед задавать не стал — видать, за свою долгую жизнь и не такое видал. Он молча смахнул со стола какой-то хлам, достал из кованого сундучка костяные иглы и глиняную плошку.

Вместо обычной туши старик полоснул себя по ладони широким ножом, сцедил пару капель собственной крови в раствор, бросил туда щепотку серебряной стружки и коротко прошептал заклятие. Замешанная краска мгновенно вспыхнула изнутри глухим синим светом и зашипела, отдавая густым железистым паром.

Набивал он не стандартные гильдейские геометрические знаки, а древний, хулиганский по своей сути ритуал. На предплечье у сержанта, а также прямо на коже под перьями Сизого вырисовывался дикий, но чёткий парный портрет: они обнимаются за плечи, а пернатый пройдоха по центру щёлкает клювом и с самой наглой рожей демонстрирует вытянутый вверх большой палец.

Я стоял у стены и молча наблюдал за этим цирком со стороны, так как не собирался впрягаться в пьяные ритуалы и набивать себе на шкуру всякий хлам. Но при этом сам процесс показался мне очень любопытным.

Каждый удар костяной иглы отзывался не обычным уколом, а сухим колючим разрядом. Магия вжигалась прямо в плоть вместе с кровью и серебром, моментально вышибая из сидевших на столе всю хмельную дурь.

Сизый во время процедуры дергался, но держался: сидел выпятив грудь колесом, изо всех сил впивался когтями в край дубового стола и только хрипло шипел, когда дед вбивал светившуюся тушь ему под перья. Сержант сидел напротив и сжимал зубы так, что желваки ходили ходуном и трещали эмалью, но тоже не издал ни единого звука — изо всех сил держал фасон перед птицей.

Дед отложил костяную иглу, смахнул со лба пот засаленным рукавом и коротко выдохнул. В этот же миг свежая татуировка на коже сержанта и под перьями Сизого натянулась, налилась густым серебряным светом и вспыхнула тугим, пульсирующим контуром. Магия заклинания прошла сквозь кожу, скрепив этих двоих глухой печатью братания. В ту же секунду старик, даже не глядя на нас, молча сгреб со стола десять золотых монет, забрал кувшин с остатками пойла и ушел к себе в каморку, захлопнув деревянную дверь.

Из душного полуподвала мы вывалились прямо под яркое утреннее солнце. Жаровск уже окончательно проснулся, так что наша компания из троих помятых мужиков и ошалевшей птицы привлекала слишком много ненужного внимания.

Поэтому возле развилки у центральной площади мы решили попрощаться. Сержант, чуть качаясь и потирая саднящее плечо, побрел в сторону казарм — отсыпаться перед нарядом, а Гришка коротко кивнул мне и пошагал обратно в кузню.

Мы же отправились в «Серебряный молот».

В таверне стояла глухая утренняя тишина. Едва мы ввалились на свой этаж, Сизый умчался вперёд по тёмному коридору, но тут же затормозил и возмущённо выругался.

Дело в том, что из четырёх номеров на этаже нормальная дверь осталась только на нашем. В остальных трёх проёмах сияли пустые дыры, откуда разило перегаром и разносился тяжелый, богатырский храп заезжих мужиков.

Загадка…, но сейчас, если честно, мне было плевать на причину произошедшего.

Я подошёл вплотную, прислонился лбом к прохладному дубовому косяку и тихо постучал. Замок щёлкнул далеко не сразу. Внутри долго слышалась сонная возня, глухое шарканье босых ног по доскам, и только потом ключ со скрипом повернулся в скважине.

Дверь приоткрылась, и я на секунду замер. Мира стояла на пороге совершенно голая, сонная и растрепанная, протирая глаза кулаком. Свет из коридора скользнул по поджарому животу, очертил крутой изгиб бедер и небольшую грудь с натянувшимися от ночного прохладного сквозняка сосками. Она даже не подумала прикрыться — просто смотрела на меня туманным ото сна взглядом и пыталась понять, чего я её разбудил.

Тем временем Сизый влетел в номер, на ходу тормозя лапами по доскам, но тут же испуганно ойкнул и замер. Он запнулся об собственный хвост, потерял равновесие и с глухим стуком вписался носом в паркет прямо у моих ног. Не пытаясь подняться или хотя бы оторвать голову от пола, пернатый тяжело вздохнул, перекатился на бок и моментально отключился, оглушительно захрапев на всю комнату.

— А ты чего разделась? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь и сбрасывая тяжелую куртку прямо на лавку у входа.

— Жарко, — затяжно зевая, протянула Мира.

Она не стала судорожно прикрываться или прятать глаза. Вместо этого химера неторопливо потянулась всем телом, прогибаясь в пояснице с чисто кошачьей грацией. От этого движения упругие груди приподнялись, а тугие соски от ночного сквозняка натянулись ещё сильнее, превратившись в твердые горошины. Багровый отсвет печи сочно скользнул по плоскому, подтянутому животу, обрисовал крутые, налитые бедра и затерялся где-то в аппетитной ложбинке между ягодицами. От этой картины, пропитанной дикой и естественной грацией, внизу живота мгновенно натянулась тяжелая, горячая струна, а штаны стали ощутимо теснее.

— Когда химерам жарко, мы спим голышом, — добавила она, лукаво поглядывая на меня из-под спутавшихся волос. — Чего замер-то? Как погуляли?

Внутри номера стоял густой, почти осязаемый полумрак, насквозь пропитанный женским теплом, запахом распаренной кожи и легким хмельным ароматом. Единственным источником света оставался магический ночник на тумбочке. Его мутное, густое алое свечение не заливало комнату целиком, а лениво облизывало темноту, выхватывая из тени самые сочные, откровенные детали и подсвечивая их мягким, глубоким багрянцем.

С трудом переведя дыхание, я повернул голову в сторону кровати — и тут же проглотил тяжелый, сухой ком.

Вика лежала на боку, полностью сбросив одеяло на пол, и тоже была полностью обнажена. Густой красный свет ночника жадно гладил её бархатистую, чуть влажную кожу, медленно стекал по изящному изгибу шеи и обрисовывал пышную, невероятно аппетитную грудь, которая тяжелой волной приподнималась в такт неравномерному дыханию. Тёмные соски налились от жара, а тонкая линия талии резко взрывалась круглой, спелой линией бёдер, уходящей в глубокую, манящую тень между плотно сжатыми ногами. Спала она тяжело, чуть приоткрыв губы, и одна влажная прядь темных волос прилипла к глубокой ложбинке между грудей, куда невольно затягивало весь взгляд.

Две абсолютно разные, обнаженные бабы в одной комнате, алое мерцание магии и спёртый женский жар выбивали последние мысли о суровой реальности. Кровь с глухим стуком ударила в виски и устремилась прямо в пах, превращая тугую тягу в настоящую стояковую боль, но я лишь сжал челюсти и заставил себя удержать лицо.

— А она чего голая? — выдохнул я, чувствуя, как хмель, усталость и резкий прилив крови к паху устраивают в голове настоящий кавардак.

— Понятия не имею, — пожала плечами Мира, совершенно не смущаясь своей наготы. Она подошла к стулу у стены, присела на край и неторопливо поправила сушащееся платье. Алый свет ночника тут же скользнул по её тонкой талии, выхватил мягкую линию бедер и заиграл на гладкой коже. — Наверное, тоже жарко было…

Вика на кровати тихо застонала во сне, медленно потянулась всем телом и неторопливо перевернулась на живот. Одеяло окончательно сползло на пол, открывая под алый свет ночника всю её сплошную, ничем не прикрытую наготу. Она чуть подогнула одну ногу в колене и как будто специально, с пьяной бессознательной грацией, отставила и выпятила вверх круглую, спелую попку.

«Твою же мать…» — мысленно выдохнул я, чувствуя, как кровь в висках застучала с удвоенной силой, а в паху окончательно всё одеревенело.

Удержаться на грани становилось настоящей пыткой. Я на секунду зажмурился, сжал челюсти так, что зубы хрустнули, и сделал глубокий, медленный вдох, с трудом выравнивая сбитое дыхание. Заставив себя отключить мозги и не разглядывать этот соблазнительный пейзаж, я шагнул к кровати, поднял с пола тяжёлое одеяло и одним уверенным движением накрыл Вику по самые плечи, спрятав весь этот эротический соблазн от греха подальше.

Мира, внимательно следившая за каждым моим движением, чуть прищурилась, и на её губах промелькнула едва заметная, хищная ухмылка.

— Если тебе совсем тяжело, — неторопливо произнесла она, даже не думая прикрывать свою обнаженную грудь, — я знаю способы, как удовлетворить любого мужчину. Быстро и без лишней возни.

Я коротко хмыкнул, переведя на неё холодный, спокойный взгляд.

— Я в порядке, — отрезал я без тени колебания. — Давай спать. А с утра я расскажу, чего мы там ночью натворили.

Мира лишь равнодушно пожала плечами, мол, как знаешь, подошла к кровати и скользнула под одеяло с другого края.

Я взял со стола огрызок карандаша, нашёл чистый обрывок бумаги и быстро набросал пару коротких строчек — суть того, что нужно сделать сразу после пробуждения, пока свежая память не размылась окончательно.

Затем свернул бумажку в плотную трубку, сдёрнул правый сапог и запихнул её глубоко в голенище. После чего сделал два шага к столу и с глухим стуком водрузил этот пыльный сапог прямо по центру дубовой столешницы. Поставить его в самое очевидное место, чтобы утром он первым делом мозолил глаза и намертво привлёк внимание — идея казалась идеальной.

Сдёрнув второй сапог и оставшись прямо в одежде — на всякий случай, чтобы лишний раз не искушать судьбу, — я наконец улёгся посередине, строго между девушками, и тяжело уткнулся затылком в жёсткую подушку.

— Дышать не забывай, — негромко мурлыкнула Мира уже из темноты, — говорят, вам, мужчинам, это помогает успокоиться…

Потолочная балка расплывалась перед глазами, а мысли уже плыли сами по себе — так бывает за секунду до того, как бесповоротно проваливаешься в сон. Я прогонял прошедшую ночь задом наперёд, как сухой отчёт, который никто, кроме меня, всё равно не потребует: приглашения, ложа коменданта, вексель, глушитель, кузнец, брошенные по углам чужие гениальные идеи, пятьдесят тысяч, печать, владелец долга…

Волков.

Я открыл глаза в темноте.

Отец Алисы.

Человек, который держит на привязи единственного мастера, способного сковать мне клинок под истинное пламя, — отец моей бывшей невесты. И он сейчас в этом городе.

С дочерью.

Я отчётливо понимал, что мне нужно срочно продумать план действий.

Но вместо этого провалился в темноту…

Глава 3. Похмельные хроники

Утро… таверна… общее охреневание от воспоминаний…

Густая зелёная жижа в кружках сохраняла всё тот же ядовитый оттенок, а зал продолжал медленно плыть перед глазами. Настойка Фёдора Ильича словно поставила реальность на паузу в самый неподходящий момент и теперь неторопливо возобновила ход событий с той же самой точки.

На дубовом столе выстроились четыре кружки, над которыми застыли четыре посеревших, искривленных физиономии. Чуть сбоку возвышался сам хозяин таверны. Он замер с пустым подносом под мышкой с той особенной, запредельной неподвижностью, с какой опытный сапёр замирает над сработавшей растяжкой. Взрыв казался неизбежным, и оставалось лишь дождаться, кого и насколько далеко сейчас разбросает.

Из всей публики один Фёдор Ильич точно понимал неизбежность расплаты за ночные подвиги, поэтому плавно и аккуратно отступил на пару шагов к стойке, опираясь на богатый жизненный опыт.

Воспоминания о прошедшей ночи возвращались в головы не сплошным потоком, а накатывали тяжёлыми, рваными волнами от финала к истокам. Память пробивала сознание толчками, причем у каждого за столом этот процесс шел с разной скоростью. Кто-то мгновенно захлебывался стыдными подробностями прямо на старте, а кто-то погружался в них постепенно, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки внешнего достоинства.

Первым до твёрдого берега реальности добрался Сизый, причем его возвращение в строй напоминало скорее не обычное пробуждение, а триумфальную коронацию.

— Так вот почему я проснулся во рваном фраке! — громко, на весь зал провозгласил пернатый, резко расправляя плечи. — А сколько он стоил вообще? А, да какая разница… Я теперь только так ходить и буду! Только мне бы новый купить…

Мира очнулась без лишнего шума. В отличие от Сизого, устраивавшего из своего пробуждения целое представление, химера просто разомкнула веки, оценила обстановку одним коротким, хищным взглядом и вальяжно откинулась на дубовую спинку стула. В её расслабленной позе не проскользнуло ни капли похмельной растерянности или стыда — лишь привычная вальяжная уверенность сытого зверя.

— Отличное было утро, — ровно и густо произнесла она, чуть прищурившись на багровый свет, пробивавшийся сквозь мутное окно. — И вечер вышел не хуже. Повторить бы, только с большим размахом, и только когда закончим с делами.

Она плавно повернула голову в сторону бывшего гвардейца, держащегося за свой поднос.

— Фёдор Ильич, вы нам оформите бутылочку с собой?

Трактирщик судорожно кивнул, мелко сглотнув и явно не понимая, шутит ли гепарда или говорит на полном серьёзе.

— Д-да… конечно, сделаем, — пробормотал он, осторожно отступая ещё на полшага.

А вот Вику накрывало тяжело, словно пробивало рваными волнами. Каждая новая эмоция отпечатывалась на её лице с такой убойной отчетливостью, будто она переживала всё ночное безумие заново.

Сперва на лбу залегла глубокая морщина смутного узнавания. Вика скривилась, отмахнулась от первой мысли с досадой, но тут же нахмурилась сильнее — видать, память подкинула эпизод поинтереснее. Спустя секунду её лицо вытянулось, губы сжались в тонкую нить, и наследница издала звук, который больше всего был похож на стон отчаяния.

Дальше стало только хуже. Вика замерла с протянутой к кружке рукой, окаменев с открытым ртом, и на секунду перестала дышать. Цвет лица сменился с похмельной бледности на пунцовый багрянец — судя по тому, как у неё дернулась жилка на шее, память как раз добралась до самого финала. И на этом этапе контроль над мимикой дознавательница потеряла окончательно.

— Я что… я снова перед тобой разделась?! — сдавленно выдохнула она, уставившись на меня дикими глазами.

Фраза прозвучала в той самой паршивой паузе, когда гул в заведении на секунду затих. Несколько зевак за ближними лавками мгновенно повернули головы в нашу сторону и откровенно уставились на багровеющую наследницу.

— Согласен, в последнее время это происходит слишком часто, — спокойно произнёс я, слегка наклоняясь вперед и сбивая лишний накал. — Не знал, что в Сером Приказе работают эксгибиционистки.

Вика резко дёрнулась в мою сторону, вспыхнув ещё сильнее, и сдавленно шикнула:

— Сам ты эксби… экси… бици… Короче, сам козёл!

Не дав мне ответить, она перевела налившийся яростью взгляд на соседние столы и оскалилась.

— А вы чё уставились?! — рявкнула Вика на весь трактир, свирепо разглядывая мужиков. — Заняться нечем?!

Зеваки мгновенно отвернулись и уткнулись носами в свои кружки, предпочитая не связываться с взбесившейся девицей. Но этот крик тут же отозвался в её собственной голове тяжёлым молотом. Вика согнулась, зашипела и обеими руками схватилась за пульсирующие виски, спрятав лицо в ладонях.

— Убейте меня, — глухо протянула она сквозь пальцы, ни к кому конкретно не обращаясь. — Кто-нибудь. Прямо сейчас. Не принципиально каким способом…

Ко мне волна возвращалась последней, накрывая с задержкой.

Игра в «Кубок Судьбы», пари, бледные Оценщики… Затем перстень Мозыря, клинок, Гришка, роль приманки в ночной охоте на «чистодельщиков», глушитель, допрос, комендант и, наконец, сам князь Волков.

Каждое воспоминание тут же откликалось сухой болью в теле. Ноющее бедро больше не удивляло, потому что я ясно вспомнил и рукоять ножа, и злую рожу нападавшего наёмника. Сбитые костяшки и ломота в боку тоже быстро встали на свои места, так что мне оставалось только мысленно поблагодарить полкового лекаря, успевшего ночью хоть как-то меня подлатать.

Картинка вроде полностью сложилась, но тут ровный ход мыслей споткнулся о непонятный провал. В памяти всплыл эпизод из казино, который я буквально увидел со стороны. Шумный зал, звон фишек, спертый воздух и я, сидящий за столом с пером в руках.

Твою же мать… нашёл время, когда писать письма не самым любимым родственникам!

И ведь самое хреновое заключалось в том, что я вообще не помнил содержание этого текста. В голове не осталось ни единого слова, зато сама сцена отпечаталась во всех подробностях.

Я отчетливо помнил, как подозвал проходящего официанта и прямо спросил, работают ли в городе ночные курьеры, способные сорваться хоть на другой конец Империи прямо сейчас. Парнишка резво кивнул. Тогда я выгреб из кошелька целую горсть золотых и вместе с запечатанным конвертом впечатал их парню прямо в ладонь. Приказ был простой: немедленно передать письмо курьеру, чтобы тот доставил его лично в руки главе дома Морнов.

В этот момент у официанта так загорелись глаза, будто он всерьез решил сменить профессию и несколько недель поработать в доставке. Сумма-то на ладони лежала весьма приличная. Однако остатки здравого рассудка во мне ещё теплились. Я вовремя прочитал его мысли и с ласковой улыбкой предупредил, что если конверт не уйдет адресату через пять минут, я сдеру с него шкуру, набью ее сеном и поставлю перед входом в казино вместо чучела.

Пожалуй, это был единственный случай в моей жизни, когда я искренне мечтал, чтобы исполнитель накосячил и «пролюбил» вверенный ему документ.

И дело даже не в том, что я опасался реакций Родиона. Отца сложно удивить, да и каких-то действий я от него совершенно не боялся. Проблема заключалась в абсолютной неизвестности. Очень не хочется ловить прилетающие от родителя плюхи, даже не понимая, за какой именно подвиг меня решили наказать.

Вот сиди теперь и гадай, что взбрело в мою хмельную голову. Рассказал ли я ему про проблему Феликса? Описал все подробности встречи с дедушкой? Или вообще решил похвастаться личной встречей с богом Пепла? Какая именно из этих гениальных мыслей показалась моему пьяному мозгу достойной отцовского внимания, оставалось загадкой.

Эх, Артёмка-Артёмка. Хоть бери перо и прямо сейчас пиши второе письмо с пометкой: «Отмените предыдущую писанину, автор был пьян и не совсем в адеквате.»

Я глубоко вздохнул, откинулся на жесткую спинку лавки и оглядел свою помятую команду:

— Дааа уж… обратную настойку надо продавать в комплекте с хорошим успокоительным. Или сразу с палачом, чтобы не мучиться от стыда, когда вспомнишь всё, что успел сотворить за ночь.

Стужев за стойкой тут же издал сдавленный звук, и с особым усердием принялся протирать и без того чистую кружку.

— Так, — сказал я вслух. — Я помню всё, что мы творили в казино. Помню каждого купца и стражника, которых уложила Вика, и помню все подробности утреннего освобождения пленников…

— Чего?! — ошалело перебила Вика, которая пока понятия не имела о наших ночных подвигах. — Каких ещё пленников?!

Мира только тихо вздохнула и улыбнулась одними уголками губ:

— А я ведь предупреждала, что Артём физически не способен просто въехать в город и спокойно из него выехать, не найдя приключений на свою голову.

— Да я знаю! — вскинулась Вика, на мгновение забыв про похмельную боль. — Но не в первую же ночь!

Я поднял ладонь, прерывая этот разгорающийся консилиум по перемыванию моих косточек:

— Так, девушки, у нас сейчас есть проблема куда серьезнее ночных разборок с местной бандой, наемников Бездны, приглашения от лучшего Оценщика города на разговор.

— Что… ? — ахнула Вика и поперхнулась воздухом, но всё-таки решила замолчать и дослушать.

— Меня куда больше интересует, почему из всего этого букета я начисто забыл ровно одну деталь. Тот самый эпизод, который запросто может обернуться для меня полноценной войной с собственным родом. Не помню вообще ничего, от слова «совсем». Это как вообще понимать?!

Вика на секунду зажмурилась, явно заставляя себя выдохнуть и подавить первый порыв засыпать меня десятком встречных вопросов. Она взяла паузу, сжала кулаки и спросила самое главное:

— И что именно ты забыл? — нахмурилась она, уставившись на меня въедливым, тяжёлым взглядом.

— Что именно я написал отцу… — коротко отрезал я и на несколько секунд замолчал, прикидывая в голове реальный масштаб бедствия. Затем перевел взгляд на трактирщика. — Фёдор Ильич.

— Да, Артём Родионович? — Стужев за стойкой вытянулся в струнку и напрягся так сильно, что кружка в его пальцах жалобно скрипнула.

— Настойка вернула мне память обо всём, кроме этого эпизода, — отчеканил я, не спуская с него глаз. — Объясни мне понятным языком, как так вышло. Если это бракованное снадобье, я хочу знать заранее, что ещё у меня выпало из головы.

Стужев виновато развёл руками:

— Артём Родионович, вполне возможно, вы вчера писали на какой-то специальной бумаге с чарами, которые конфликтуют с действием настойки. Ничего другого я, если честно, предположить не могу.

Я откинулся на спинку лавки и стал гонять в голове эту версию. А ведь трактирщик прав. Стужев со своим зельем вряд ли накосячил, настойка отработала нормально и действительно вернула память о прошедшей ночи. Значит, проблема была именно в самом письме.

Пока я обдумывал эту мысль, в памяти всплыла одна ключевая деталь. Я отчётливо вспомнил, как на автопилоте доставал из внутреннего кармана специальную бумагу Великих Домов. Ту самую, где текст способен прочитать только твой прямой кровный родственник.

И вот на этой мелочи пазл моментально сложился.

Видимо, настойка попыталась с боем вытащить из башки всё подряд, а магия защищённого бланка расценила это как стороннее вмешательство и просто заблокировала зелью доступ к памяти о содержании текста. Получился чистый конфликт алхимии и магии крови.

Ну да ладно, тут оставалось только довериться самому себе. Судя по воспоминаниям, совсем уж откровенных глупостей я не совершал, мебель в заведении не ломал и на коменданта с голыми кулаками не бросался. А значит, в том послании вряд ли было что-то в духе: «Бать, ты меня достал, выходи один на один, помашемся на огне». На такое даже у пьяного меня фантазии бы не хватило. Наверное…

Впрочем, расслабляться рано. Мне в любом случае придется написать второе письмо, на этот раз целиком и полностью посвященное текущему состоянию моего горе-братца. Он, конечно, редкостный идиот и успел натворить дел, но смерти всё же не заслуживает. Да и отдавать его на «съедение» богу Пепла мне бы очень не хотелось.

Ладно, с этим вопросом разобрались. Теперь погнали дальше.

«Себастьян,» — я решил обратиться к коту. — «У тебя есть какие-то новости? Как прогулялся по городу?»

Себастьян сладко зажмурился, и в моей голове его голос прозвучал с откровенным, смакующим наслаждением.

«О, господин Морн… это была не просто прогулка, а настоящее эстетическое откровение. Я познакомился с одной ну просто невероятно пушистой особой. Какой мех, вы бы только видели. Мягкий, как дорогой бархат, а усы… усы такие длинные и изящные, что у меня буквально перехватило жыхание. Это была настоящая… грациозная… пластичная… кошка…».

Я едва удержал улыбку, разглядывая эту мечтательную усатую рожу.

«Это всё очень трогательно,» — вздохнул я, — «но о делах ты в процессе не забыл?»

«Не забыл. Но ничего серьёзного разузнать не получилось», — легко отозвался Себастьян, хотя в его ментальном голосе так и сквозило ехидство. — «Точнее, ничего из того, с чем вы не успели столкнуться сами. Иными словами, этой ночью именно вы работали главным возмутителем спокойствия во всем округе, так что все локальные сплетни крутились исключительно вокруг вашей скромной персоны. Дайте городу время, господин Морн. День, а лучше два, и народ снова начнет шептаться о чем-то другом».

Кот на секунду задумался, склонил голову набок и с тонким сарказмом добавил:

«Если вы, конечно, не решите устроить ещё одну грандиозную попойку…».

Я хмыкнул, оценил подначку и решил перевести тему в более приятное для него русло.

«Ну ладно…, а с кошечкой-то своей встретиться собираешься?»

«Естественно, господин Морн,» — отозвался кот и с превосходством приподнял подбородок. — «Только настоящие мужчины с пустыми лапами на свидания не приходят. Я уже присмотрел на заднем дворе у местного торговца отличнейшую, жирненькую рыбину. Вечером сделаю аккуратное техничное изъятие и вручу в качестве скромного, но крайне утонченного подарка».

Осталось разобраться с ещё небольшим списком утренних странностей.

— Фёдор Ильич, у меня есть ещё несколько вопросов, — обратился я к бывшему гвардейцу. — Куда испарились двери с моего этажа? Кто устроил хаотичную перетасовку постояльцев по чужим номерам? И откуда у моей двери образовался целый сундук с оружием?

— Двери демонтированы по вашему личному приказу, — без малейшей паузы выдал Стужев. — Ночью прямо из казино от вас прилетела записка. Требование было предельно четким, цитирую по памяти: «двери на этаже заменить на надежные, а все ненадежные снести к чертовой матери». У нашего столяра Шумилы к тому часу оказалась ровно одна подходящая конструкция, дубовая, окованная железом и с двойным засовом. Вот он ее и поставил на вашу комнату. А остальные сказал, что в течение дня поменяет.

Я на секунду зажмурился, и в голове тут же всплыл тот самый гениальный порыв вчерашней мысли. Черт возьми, а ведь несколько минут назад я искренне хвалил пьяного себя за адекватность.

Логика у меня ночью была просто «железобетонная», ничего не скажешь. Я ведь как рассуждал. Раз уж мы так красиво выставили казино на бабки, к нам по-любому припрутся их местные вышибалы или обычные карманники. А хлипкая деревянная дверь даёт только иллюзию безопасности, из-за которой ты расслабишь булки и завалишься спать. И мой пьяный мозг выдал гениальное решение: снести эти двери и поставить новые, понадёжнее.

План был просто огонь.

— Ну хорошо…, а люди-то откуда там взялись?

— Так вы ж сами вчера устроили в моей таверне безумную гулянку, — трактирщик спокойно пожал плечами, словно этот факт объяснял вообще любые аномалии. — Постояльцы под вечер хорошенько перебрали и, возвращаясь к себе, банально путали этажи и нумерацию комнат. А так как дверей в проемах не оказалось, они в темноте просто завалились на первые попавшиеся свободные койки.

— Ну понятно… хотя бы это звучит более-менее логично. А с сундуком что?

— А его принесли с самым рассветом, несколько стражников из гарнизона, — Фёдор Ильич кивнул в сторону Вики. — Сказали, что госпожа вчера честно выиграла его в армрестлинг. Проигравшая сторона уговор выполнила, так что содержимое теперь принадлежит вам по праву.

Я перевел взгляд на Вику. Девица моментально залилась густой краской и принялась с большим интересом разглядывать носки собственных сапог.

— Играть просто так, на интерес, мне показалось скучным, — пробубнила она себе под нос, явно не горя желанием встречаться со мной взглядом. — А денег у этих местных стражников отродясь не водится…

— И ты не придумала ничего лучше, кроме как спорить на оружие? — я сочувственно покачал головой. — Вика, ты хотя бы на секунду задумалась, откуда именно эти орлы вытащили целый арсенал? Они ж его явно из оружейки вытащили.

Вика виновато ёжилась, но спорить не стала.

— Я верну, — буркнула она тихим, но вполне отчетливым голосом.

В этот самый момент тяжёлая дубовая дверь таверны подалась, и в зал буквально впорхнул Мойша. Выглядел он так, будто только что отмахал кросс по пересеченной местности, но при этом изо всех сил пытался сохранить лицо солидного дельца. Локтем он судорожно прижимал к боку продолговатый сверток.

— Господин Морн, едва успел! — Мойша затормозил у нашего стола, перевел дыхание и с глубоким, искренним уважением слегка наклонил голову. — Всё сделал в лучшем виде, как вы и просили. Клинок выкупил.

Он аккуратно водрузил сверток на поцарапанную столешницу и бережно раскинул ткань. Внутри лежала хорошая, добротная ножевая заготовка без лишней хохломы и дешевых украшательств. На рукояти до сих пор белел стандартный ценник аукционной лавки.

— Только вот на самом выходе возник небольшой нюанс, — Мойша нервно посмотрел по сторонам. — Только я с железкой за порог, вижу, от стены отлепляются двое. Выправка сухая, взгляды цепкие, одеты неброско. Помяните мое слово, господин Морн, это точно были гильдейские — заинтересовали вы их вчера. Вы только не переживайте, я парень тертый. Сразу дал кругаля через гончарные ряды, нырнул в разделочный цех к мяснику, выскочил через задний двор и ещё двумя переулками петлял для гарантии. Так что хвост сбросил и сразу к вам.

Он вытер вспотевший лоб рукавом и угодливо улыбнулся, всем видом показывая готовность и дальше выполнять любые поручения.

— Вы, если что, имейте меня в виду, — Мойша чуть подался вперед, преданно заглядывая мне в глаза. — Я в этом городе каждую подворотню знаю, с нужными людьми на короткой ноге и достать могу буквально всё, от редких артефактов до специфической информации. Вы только скажите, господин Морн, я для вас из-под земли достану. Буду полезен в любом вопросе, даже не сомневайтесь.

Я спокойно посмотрел на выбитого из сил парня, потом перевел взгляд на клинок.

— Остынь, — я качнул головой и слегка улыбнулся. — Мне это оружие уже не нужно, так что отнеси его Гришке-кузнецу и передай ему «привет» от Морна.

Мойша на секунду хлопнул глазами, явно не ожидая такого простого поворота, но не стал спорить, собранно кивнул и аккуратно подтянул ткань с клинком обратно к себе.

— Понял вас, господин Морн. Сегодня же доберусь до кузницы и передам Гришке лично в руки.

Затем он выдержал короткую паузу, собираясь с духом, и решительно сменил тему.

— И ещё момент, про который вам точно стоит знать, — Мойша подался через стол. — Город с самого утра бурлит. Все только и обсуждают, как вы вчера местных Оценщиков на место поставили. Вы же показательно утерли им нос, а ваша Оценка оказалась куда сильнее их жалких способностей.

Подмазывается, сволочь. Но делает это настолько вдохновенно, что я решил не перебивать. Послушаем дальше.

— Народ ведь прекрасно знает, что эта Гильдия работает как самый настоящий картель, — продолжал парень, вовремя уловив мой спокойный взгляд. — Верить им нельзя, дурят на каждом шагу. Но раньше альтернативы просто не было, вот и приходилось платить и кланяться. А тут появились вы.

Отработав обязательную реверансную часть, Мойша перешел к делу и оживленно всплеснул руками.

— У меня с утра уже трое солидных… знакомых… пытаются через меня выяснить, как с вами пересечься. Накупили на аукционах сомнительного старья и мечтают показать его вам, чтобы вы взглянули хотя бы одним глазком.

— Замечательно, — я усмехнулся. — Организуй встречу. Я не против взглянуть.

— Серьезно? — Мойша даже чуток подпрыгнул на лавке. — Прямо вот так просто?

— С одним условием. Моя Оценка стоит денег. Десять процентов от реальной стоимости артефакта.

Мойша на мгновение завис, быстро пересчитывая цифры в уме, а потом озадаченно почесал затылок.

— Господин Морн, а в чем ваша выгода? Они ведь сами сомневаются в своих покупках. Вдруг там полный хлам, который и пары золотых не стоит? Вы же только время потеряете и ничего не заработаете.

— А вдруг наоборот? — я ухмыльнулся, глядя на его озадаченную физиономию. — Вдруг среди этого барахла окажется древний раритет, и я за пять минут работы подниму кругленькую сумму?

Я откинулся на спинку стула и слегка сцепил пальцы в замок.

— В любом случае, тратить весь день на эти встречи я точно не собираюсь. Возьму только троих. Тех, чьи артефакты обошлись им дороже всего.

Собственно, на сами деньги мне было глубоко плевать. Финансы у нас пока имелись, да и золотые монеты в этом мире — дело наживное. Однако драконовский ценник в десять процентов и жёсткий лимит «только для троих» работали как идеальный фильтр. Во-первых, это отсекало от меня толпу любителей халявы с их вечной паранойей и дешёвыми артефактами. А во-вторых, на такой ценник могли подписаться только по-настоящему богатые люди.

Отличный, между прочим, способ без лишней пыли познакомиться с местной элитой и денежными мешками. Влезть к ним в доверие, оказать услугу, а заодно присмотреть, кто из них чего стоит на этом празднике жизни. И всё, что для этого требовалось — с умным видом покрутить в руках пару дорогостоящих цацек.

Мойша лишь с уважением кивнул, моментально уловив всю глубину задумки, и уже приготовился было выдать очередную порцию комплиментов. Однако договорить нам не дали.

Входная дверь таверны не просто открылась — она содрогнулась от мощного удара и с грохотом врубилась в стену. Разноголосый гул в зале мгновенно срезало.

На пороге стоял тот самый плотный купец в роскошной лисьей шубе, с которым мы вчера поспорили на жирный заказ на поставку металла.

За его спиной выстроилась внушительная группа сопровождения. Снаряжение подогнано идеально, движения скупые, взгляды профессиональные. У двоих парней в глубине группы из-под закатанных рукавов рубашек на бицепсы уходили замысловатые магические татуировки, сигнализирующие о серьёзной магической силе. Ранг С, может, даже B.

Купец сорвал с головы шапку, обвел помещение налитыми кровью глазами и шагнул через звенящую тишину прямо к нашему столу. Каждая половица под его тяжёлыми сапогами трещала так, будто мы присутствовали при развязке дешевого триллера.

А затем купец с размаху грохнул кулаком по столешнице, пустив по столу мелкую дрожь.

— Морн! — взревел он, давясь собственной злобой. — Не видать тебе никакой поставки металла, понял?! Я ни за что не переоформлю этот контракт на тебя!

Он брызгал слюной, переводя налитый ненавистью взгляд с меня на Мойшу.

Я же оставался абсолютно спокоен. Плюс-минус чего-то подобного от этого кадра я и ожидал, так что никакого сюрприза не получилось.

— Не держишь свое слово, значит? — ровным тоном уточнил я, даже не моргнув.

— Какое ещё слово?! Вы всё с самого начала подстроили! — продолжал орать купец, активно размахивая руками прямо перед моим носом. — Ты заранее сговорился с моими врагами и изначально знал, что получишь эти приглашения! Спектакль разыграли, суки! Да ты обыкновенный мошенник! Теперь-то я отлично понимаю, почему родной папаша от тебя отказался!

Зал окончательно оцепенел. Напряжение в воздухе встало такое, хоть ножом режь. Мойша рядом со мной вжал голову в плечи и едва не слился с лавкой, а Вика инстинктивно начала крутить кольцо-артефакт на пальце.

Я неторопливо взял салфетку, смахнул с рукава пару мелких капель чая и аккуратно отложил её в сторону. После чего спокойно поднялся с лавки и выпрямился во весь рост, полностью накрывая купца своей тенью.

— А ну-ка повтори… как ты меня назвал?

Глава 4. Долги надо платить

Купец икнул, попятился на полшага и упёрся спиной в тяжелую грудь своего охранника. Повторять сказанное он, судя по всему, резко передумал. До спесивого торгаша наконец дошло главное правило этого мира: статус Великого Дома не смывается даже временной опалой. Так что перед ним стоял не просто наглый подросток с претензиями на важность, а человек с сильной кровью и серьёзными возможностями. Пусть и временно отлученный от семейного кормушечного аппарата.

И вот этот купчишка додумался назвать меня мошенником при всём честном народе. За подобные выкрутасы в высшем обществе головы отлетали со свистом и без лишних разбирательств. Не от моих рук, разумеется. Я всё-таки человек исключительно миролюбивый и максимум сверну рыло набекрень для профилактики, а вот другие представители Великих Домов точно бы не стали церемониться и выписали мужику билет на тот свет без права на апелляцию.

Так что повезло пузатому, что свой дневной лимит по набитым мордам я с лихвой закрыл ещё до завтрака.

Поймав мой спокойный, слишком уж будничный взгляд, купец мгновенно сдулся. Спесь слетела с него в одну секунду, уступив место здоровой животной панике. Заплывшие жиром глазки хаотично забегали по моему лицу, пока сам он всеми силами пытался слиться с наемником и стать хотя бы вдвое меньше.

Зал таверны окончательно впал в анабиоз, превратившись в немую декорацию, где с десяток посетителей застыли с поднятыми кружками в предвкушении кровавой разборки. Но начинать дела в новом городе с публичного мордобоя казалось паршивой визитной карточкой, пусть даже конкретно этот торгаш с особым усердием напрашивался на наглядный урок.

Однако я всегда считал, что пускать в ход кулаки — это последнее дело. Нет уж… дураков надо воспитывать без лишнего шума, попутно выжимая из ситуации максимальную выгоду для собственного кармана.

Звенящее напряжение в зале неожиданно разрядил звук торопливых шагов со стороны кухни. К нашему столу на всех парах подлетала миленькая юная официантка. Судя по румяным щекам и выбившимся из-под чепчика прядям, бедняжка полчаса не разгибаясь простояла у жаровни, а потому понятия не имела о развернувшейся здесь драме.

Это счастливое неведение накрылось ровно в тот момент, когда девчонка затормозила у самой столешницы. Поочередно встретившись взглядом с возвышающимся во весь рост мной, перепуганным купцом и двумя угрюмыми магами с татуировками на бицепсах, она тихонько, по-мышиному пискнула. Руки ее заметно задрожали, но врожденная исполнительность всё же пересилила испуг.

Пытаясь как можно быстрее закончить работу и сбежать, девчонка принялась с молниеносной скоростью выкладывать завтрак.

Первым на дубовую доску с пылу с жару опустился тяжелый поднос, на котором аппетитно скворчала яичница. Ее ярко-желтые желтки подрагивали от каждого движения дрожащих рук девчонки, а рядом исходили соком сочные, подрумяненные сосиски.

Вслед за ними на стол с глухим стуком встали четыре кружки, выплеснув густой аромат луговых трав и меда. Завершили этот натюрморт пышные, еще горячие сдобные булочки. Запах сливочного масла и корицы оказался настолько мощным, что мгновенно перебил висевшую в заведении агрессию, заставив животы у половины замершего зала предательски уркнуть.

Даже Сизый, сохранявший до этого каменную физиономию, не выдержал. Он слишком хорошо меня знал и мгновенно считал смену обстановки: раз я подпустил к столу девчонку с едой, значит, резать никого прямо сейчас не планирую.

Окинув оценивающим взглядом румяные булочки, он перевёл взор на парализованного страхом торгаша и абсолютно искренне высказался:

— Считай, мужик, что эта девчонка со своими аппетитными булками только что спасла тебе жизнь.

От этого заявления Вика, всё это время напряженно крутившая кольцо на пальце, поперхнулась воздухом от возмущения. Она аж зашлась в коротком кашле, вылупилась на Сизого и одарила его таким ошалелым взглядом, словно вместо боевого товарища неожиданно материализовался потирающий руки маньяк.

— Фу, Сизый, ну ты и извращенец! — выдохнула она с неописуемым отвращением. — Ей же на вид не больше семнадцати!

Наше недоразумение замерло, так и не донеся руку с топырящимися перьями до тарелки, и уставился на Вику с искренним изумлением. На его пернатой, выразительной физиономии отразился глубочайший мыслительный процесс: Сизый наклонил голову сначала в один бок, потом в другой, пока клюв чуть приоткрылся, а шестеренки в голове со скрипом прокручивали сказанное. Когда же до голубя наконец дошла вся двусмысленность собственного ляпа, вся боевая невозмутимость развалилась на куски.

— Да вы чего совсем с дуба рухнули?! Я про те, что на тарелке! — моментально взвизгнул он, сменив баритон на фальцет и судорожно тыча мозолистым пальцем в сдобную выпечку. — Вон они, с корицей, дымятся ещё! Я про еду говорил, про жратву! Какая девчонка, вы чего из меня делаете… ну этого… ну вы поняли!

Сама официантка, до которой подтекст реплики дошёл с небольшой задержкой, мгновенно вспыхнула маковым цветом от кончика носа до самых ушей. Не издавая больше ни звука, она с писком испуганного суслика прижала пустой поднос к груди, крутанулась на каблуках и на всех парах унеслась в сторону кухни, с грохотом сбив боком ближайший тяжелый табурет.

Именно этот падающий с оглушительным треском предмет интерьера и послужил детонатором для замершего в оцепенении зала. Едва заметный, сдавленный смешок у барной стойки мгновенно подхватил громкий басовитый хохот у окна, и уже через секунду вся таверна буквально зашлась от душевного гвалта, с облегчением сбрасывая с плеч густое смертельное напряжение.

Мужики у стены снова застучали ложками, и густое напряжение у нашего стола окончательно рассеялось, уступив место запаху свежей выпечки и чая.

Лишь когда гул таверны окончательно вернулся в свое обычное русло, я плавно опустился обратно на стул. Без единого суетливого движения, с абсолютной, давящей уверенностью человека, который полностью контролирует каждое мгновение происходящего.

Я взял кружку, отхлебнул обжигающий травяной чай, вытер губы и только после этого поднял на купца тяжелый, безразлично-будничный взгляд, в котором читался простой факт: его судьба сейчас находится исключительно в моих руках.

Сидевшая по левую руку Мира, наблюдая за всей этой комедией с откровенной скукой, решила воспользоваться моментом и свалить. Но стоило ей подняться из-за стола, как перепуганный купец, пребывавший в полушаге от инфаркта, истолковал подъем боевой химеры как команду к немедленной расправе.

— Я… господин Морн… — зазаикался Мездрин, судорожно вжимаясь спиной в деревянный стул и выставляя перед собой трясущиеся ладони. — Я, наверное, слишком грубо выразился… Но вы же согласитесь, что такой спор нужно аннулировать! Это ведь нечестно… Нельзя так! Вы же аристократ, вам знакомы понятия чести!

Мира лишь тихо хмыкнула на этот визг. Совершенно не обращая внимания на впавшего в истерику купца, она грациозно наклонилась ко мне и едва ощутимо коснулась губами уха, обдав кожу теплым дыханием:

— Я пойду. У меня еще дела в городе, а вы тут и без меня справитесь.

Развернувшись, она плавной, отработанной походкой направилась к выходу.

Я же перевёл взгляд на Мездрина. Ишь как запел. В одну секунду вспомнил и про дворянскую честь, и про аннулирование уговора, хотя еще минуту назад орал на весь зал про мошенника, от которого отказался собственный род.

Первым порывом было просто снести ему челюсть прямо здесь, выбив всю дурь вместе с зубами, ибо статус представителя Великого Дома требовал немедленного и жесткого ответа за публичное оскорбление. Вот только я в жизни не поверил бы, что этот торгаш резко выпил сыворотку бессмертия и на одном храбром импульсе решился на подобный наезд.

Таких типов за свою жизнь я повидал немало. Они никогда не отличались особым умом, зато обладали феноменальной изворотливостью и шкурой чуяли, кому нужно своевременно лизнуть, перед кем вовремя прогнуться, а где можно безнаказанно показать власть. Даже вчерашний глупый спор на металл не отменял этого расклада. Купец тогда просто перебрал с алкоголем, уверовал в свою безнаказанность и впервые в жизни попытался сыграть на равных с тем, кто стоит на голову выше по крови.

На его беду, оппонентом оказался именно я. Что ж… не прокатило, не фартануло.

К тому же его судорожная смена тональности наводила на вполне конкретные мысли: купчишку кто-то грамотно накрутил или попросту прижал к ногтю. Наёмники за его спиной абсолютно не тянули на обычную свиту местного торгаша. Плотные, качественные татуировки C или B-ранга на бицепсах намекали на серьёзную выучку и весьма кусающийся ценник, а значит, эту охрану к нему приставил кто-то куда более влиятельный, чем сам испуганный торгаш.

Намечался крупный контракт на поставку металла, и, похоже, неизвестный кукловод применил изящную схему, позволяющую сбить меня с дистанции без прямого столкновения.

Логика чужого плана читалась на раз.

Напуганный до усрачки купец врывается ко мне, в присутствии десятков свидетелей орет про мошенника и задевает честь Великого Дома. По местным понятиям аристократ за такое хамство должен немедленно пустить хаму кровь. А стоит мне прикончить или покалечить торгаша, как в игру тут же включатся городские власти. Начнется долгое, нудное разбирательство, контракты на время следствия заморозят, а металл в итоге уплывет правильным людям, ведь город не может ждать разрешения чужих разборок.

Убить дурака означало сыграть по чужому сценарию. А выступать пешкой в чужой игре как-то не в моих правилах.

Поэтому я просто слегка наклонил голову, въедаясь взглядом в дрожащие губы торгаша, и выдержал паузу. Ровно такую, чтобы тот успел попрощаться с жизнью пару-тройку раз.

— Присаживайся, — произнес я предельно спокойно. — И по пунктам выложи свои претензии. Только на этот раз очень внимательно следи за своим языком, потому что второго такого захода я тебе уже не прощу.

Торгаш так и остался стоять посреди помещения, прерывисто дыша и судорожно комкая в дрожащих руках пышную лисью шапку. Садиться он явно не торопился.

За его спиной молчаливыми изваяниями застыли двое наемников. Но если купец откровенно дрожал, то в этих бывалых лбах не проглядывалось и тени робости. Пальцы с открытым вызовом поглаживали тяжелые рукояти на поясах, пока сами парни явно ждали повода устроить хорошую драку.

Торгаш метнул назад жалкий, умоляющий взгляд в надежде на хоть какую-то поблажку, однако наёмники лишь с жёсткими ухмылками подтолкнули его продолжать.

Окончательно осознав, что сдавать назад ему не дадут собственные же охранники, купец пересилил себя и сделал тяжелый шаг к моему столу. И в этот самый момент прямо над его плешивой макушкой вспыхнула прозрачная плашка интерфейса:

«Мездрин Прохор, прозвище — Лис. Дар — отсутствует. Возраст — 52 года. Текущее эмоциональное состояние: злость — 61%, азарт — 9%, страх — 30%. Скрытая информация: боится того, что его ждёт в случае срыва сделки».

Приглашением присесть он так и не воспользовался. Мездрин замер на полпути, судорожно вцепившись пальцами в спинку свободного стула. В его бегающих глазах читалась мучительная борьба двух одинаково скверных вариантов: сесть означало публично признать поражение и замять конфликт; продолжать же нависать над дворянином перед всем залом было смертельно опасно.

Но все же полученная от хозяина инструкция, судя по всему, перевесила элементарный инстинкт самосохранения.

Купец начал заводиться прямо на глазах. На лбу выступила испарина, ноздри раздулись, а голос вопреки всякому здравому смыслу снова взялся набирать прежние наглые, агрессивные обороты.

Я же молча и меланхолично разглядывал его снизу вверх. Спешить мне было некуда, раздражения я тоже не чувствовал, да и брызжущий слюной торгаш аппетита абсолютно не портил. После такой насыщенной ночки, мне очень хотелось есть, поэтому я просто подцепил вилкой сочную жареную сосиску и сделал один укус.

К слову, было очень вкусно.

— Ты… то есть вы… то есть ты хоть понимаешь, с кем связался?! — взвизгнул он, окончательно путаясь в обращениях от страха и напущенной спеси.

— Вик… — негромко позвал я.

Сидевшая по правую руку наследница не сделала ни одного лишнего движения. Она лишь едва заметно прищурилась, направляя Дар, и в то же мгновение воздух над столом торгаша натянулся плотной, ощутимой тяжестью.

Магия гравитации сработала без шума и спецэффектов, обрушив на группу Мездрина колоссальный вес.

Дубовые половицы под ногами купца глухо треснули. Вслед за ним тяжело просели оба наемника и трое их подручных в задних рядах. Вся шестерка в единый миг подалась вниз, будто на загривки им упала свинцовая плита.

Из-за резко выросшего веса каждое тело намертво вросло в деревянный пол. Мездрин так и замёр с вытаращенными глазами и разинутым ртом, а старший наемник застыл истуканом с пальцами, сжавшимися вокруг рукояти меча.

Мужики за соседними столами сообразили, что происходит, раньше, чем я донес вилку с сосиской до рта. Зал сорвался с мест с единым грохотом: люди бросали недопитое пиво, наступали друг другу на пятки и с боем протискивались в узкий дверной проём. Запах уплотнившейся в воздухе боевой магии местная публика узнавала мгновенно.

Прошло меньше полуминуты, и в зале не осталось ни души, кроме нашей группы да парализованной компании Мездрина. Из-за дубовой стойки медленно высунулся Фёдор Ильич — бледный, как мел, но с абсолютным пониманием обстановки.

— Гвардию звать, Артём Родионович? — спросил трактирщик тихо, не делая резких движений.

— Не надо, — отмахнулся я, даже не оборачиваясь в его сторону. — Сами разберемся.

Я снова перевёл спокойный взгляд на купца, медленно накалывая на вилку следующую сочную сосиску.

— Знаешь, Мездрин, в моем понимании мира сделка есть сделка. Проиграл спор — плати. А взялся за дело — доводи до конца, даже если ради этого придется… сложить голову.

— Вы… — просипел торгаш, с вылупленными глазами борясь с навалившимся на него весом. Каждое слово давалось ему с явным трудом, будто на грудную клетку давила чугунная плита. — Вы мне угрожаете… ?

— Да нет, что ты, — я слегка пожал плечами, отправляя кусок в рот. — Просто рассуждаю о жизни и правилах игры.

Закончив с мыслью, я бросил через плечо:

— Сизый. Если из его свиты кто-нибудь дёрнется — сразу сноси ему голову.

Охранявший мою спину пернатый хищно улыбнулся.

— А вот это, Мездрин, — резюмировал я, встретившись с побелевшими, заплывшими страхом глазами купца, — уже непосредственная угроза. Чувствуешь разницу? Так что присаживайся.

Коротким кивком я дал сигнал Вике ослабить хватку и свинцовая тяжесть схлынула с зала так же мгновенно, как и накрыла его минутой ранее.

От неожиданной разрядки ноги Мездрина подкосились. Он судорожно вцепился в спинку стула, за который держался всё это время, сполз по ней вниз и в последний момент успел кое-как втиснуть задницу на сиденье. Рыжую лисью шапку он так и не выпустил из пальцев, лишь принялся судорожно и машинально мять ее, превращая дорогой мех в бесформенный колтун.

— Ну, — произнес я, спокойно подцепив вилкой третью сосиску и пока удерживая ее в воздухе. — Я слушаю. Только сразу учти: к людям, которые начинают переговоры с вранья, у меня околонулевая терпимость.

Купец дважды судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть вставший в сухом горле ком. Ему требовалось время, чтобы банально вернуть контроль над связками после гравитационного пресса.

— Контракт… — просипел он наконец и тут же осекся, испуганно метнув взгляд на бревенчатый потолок. — Я не могу передать его вам. И не потому, что упрямлюсь или не хочу соблюдать уговор. Я… я просто физически не могу этого сделать.

— Занятно, — хмыкнул я, опустив вилку и не сводя с него тяжелого, немигающего взгляда. — Ещё вчера вечером ты абсолютно спокойно ставил этот документ на кон в споре. Тебя никто за язык не тянул, и ты отлично понимал все риски. Так в чем же настоящая причина такого резкого изменения в твоем поведении?

Под моим напором его спесь окончательно растаяла, уступив место чистому животному страху.

— Заём! — с трудом выдавил из себя торгаш. — Я же под этот контракт большую сумму взял у серьёзных людей! Наличка нужна была срочно — занести чиновникам, чтобы вообще влезть в сделку… Понимаете?! Если я отдам контракт вам, мне нечем закрывать долг, и кредиторы из меня кишки выпустят! А если упрусь и не отдам — вы меня прямо на этом стуле прикончите! Я при любом раскладе труп!

Вот теперь расклад сложился полностью.

Идея была прозрачной и по-своему банальной. Чтобы зайти в крупный проект, Мездрину потребовался стартовый капитал на взятки местной «элите». Деньги он перехватил у серьёзных людей, наобещав им золотые горы с будущих прибылей.

Ну а вчера вечером, находясь в эйфории от удачного заноса, купец решил сыграть по-крупному и еще больше увеличить свой профит — забрать у меня права на поставки металла в Сечь.

Когда же он продул — а о проигрыше ему, судя по всему, доложили очень быстро, — до него наконец дошёл весь масштаб катастрофы. Отдать документ мне означало остаться без залога перед кредиторами, которые за такой промах быстро пустят его в расход. Отказаться и пойти на конфликт — гарантия столкнуться с представителем Великого Дома, для которого убрать зарвавшегося торгаша не составит никакого труда.

Мездрин сам загнал себя в классический цугцванг, где абсолютно любой следующий шаг становился смертельным.

— У кого взял деньги? — спросил я прямо, не повышая тона.

— У людей… — едва слышно прошептал Мездрин, окончательно втянув плечи в шею и судорожно сминая в пальцах лисью шапку. — Очень опасных людей, Артём Родионович. С ними лучше вообще не пересекаться…

Я молча разглядывал его пару секунд. Попытка напустить туману выглядела жалко — торгаш просто оттягивал неизбежное, боясь собственной тени. Поэтому пришлось доходчиво объяснить ему правила игры.

— Значит так… от контракта я отказываться не намерен, — произнес я, ровно наблюдая за дёрнувшейся жилкой на его виске. — Но если ты продолжишь мямлить и юлить, я чисто физически не смогу помочь тебе вылезти из этой петли. Не зная всей картины, я просто заберу своё, а тебя оставлю разгребать последствия в одиночку. Это понятно?

Купец испуганно уставился на меня и коротко, судорожно кивнул.

— Тогда начнём заново. У кого ты взял деньги?

Мездрин задрожал, дико мечась глазами между мной и своим охранником. Губы его беззвучно пошевелились, а затем он сухо вытолкнул из горла:

— Вол…

Договорить он не успел. Старший наёмник действовал без предупреждения. Он сделал один короткий шаг вперёд, и над его правой ладонью мгновенно закрутился тугой, свистящий мини-смерч.

— Заткнись, — сухо бросил он купцу.

Реакция моих напарников оказалась практически мгновенной.

Вика даже не дернулась на скамье — лишь глаза вспыхнули темнотой, и повторный удар гравитации со слитным гулом накрыл зал. Воздушный вихрь на ладони мага мгновенно схлопнулся, так и не успев набрать силу, а самого его вместе со всей шоблой сходу впечатало обратно в дубовые половицы.

Сизый тоже не терял времени даром. Пространство за спиной наемника слегка подёрнулось маревом, и Сизый возник из тени прямо за его плечом — с подхваченным на ходу со стола кухонным ножом.

Не давая магу опомниться, Сизый сочным, коротким движением вжал широкое лезвие в кожу на его горле, пустив тонкую струйку крови. А затем наклонился к самому уху врага и выдохнул с хищной, откровенной ухмылкой:

— Ну давай… Дёрнись. Дай мне повод.

В то же мгновение Себастьян лёгким прыжком взлетел на край столешницы. Чёрная шерсть на его холке вздыбилась глухой щёткой, а из приоткрытой пасти вырвался низкий, вибрирующий рык вместе с язычком алого пламени, готового вспыхнуть в полноценное заклинание.

И только Мойша, всё это время буквально вжимавшийся в бревенчатую стену у входа, тоскливо пискнул:

— Г-господин… может, я… могу быть полезен?

Если честно, я забыл о его существовании, искренне полагая, что паршивец давно свалил.

— Чем? — коротко спросил я.

— Кажется… кажется, я знаю, о ком говорит господин Мездрин, — сбиваясь, выпалил Мойша. — Просто я видел его вчера, выходившим из дома, который принадлежит Дому Волковых. Вот и подумал…

Волковы. Опять, мать их, Волковы. Судьба, похоже, решила развлечься по полной программе и с каким-то мазохистским упрямством сводила меня с этим замечательным семейством при каждом удобном случае. Будто у меня без них проблем не хватало.

Ну что ж… Если вселенная так настойчиво намекает на рандеву — кто я такой, чтобы отказываться? Встретимся, побеседуем. Заодно узнаем, насколько крепкие у них зубы.

Я бросил вилку на тарелку и поднялся из-за стола, на ходу переключая внимание на своих людей. Ситуацию надо было закрывать быстро, пока Сизый окончательно не перерезал магу горло прямо на глазах у полуживого от страха купца.

— Сизый, — начал я, мельком глянув на мага, который под ножом моего телохранителя боялся даже сглотнуть слюну. — Сейчас же найдёшь Гришку и передашь ему, чтобы вечером, сразу после окончания торгов, пришёл сюда.

— Сделаю, — хмыкнул Сизый, с искренним сожалением чуть ослабляя хватку на чужом горле.

— Вика, — я повернулся к девушке, которая всё ещё удерживала гравитационную «плиту» над поверженной шоблой. — А тебе нужно будет сгонять к местным сыскарям и проверить, как там продвигается дело по бывшему жрецу пепла. В юридические тонкости не влезай, подробностей не выпытывай — просто мягко, но убедительно сожми им яйца и узнай текущее положение дел. Мне бы хотелось первым узнать, если кто-то попробует его вытащить.

Вика лишь скупо кивнула, а в её глазах на секунду вспыхнул такой откровенно-хищный огонёк, что мне даже на мгновение стало искренне жаль городских сыщиков. Ребятам предстоял очень тяжелый день.

Закончив с раздачей ценных указаний, я перевёл взгляд на Мездрина. Купец в этот момент с трогательной беспомощностью пытался сообразить, в какой именно поворот своей жизни он повернул не туда и почему его тщательно продуманный план пошел по швам с грацией падающего комода.

— А ты подготавливай бумаги на передачу контракта, — отчеканил я. — К моему возвращению всё должно быть подписано. Свой выигрыш я заберу в любом случае.

— Д-да как же… — пропищал Мездрин, судорожно глотая воздух и всплёскивая руками. — Волковы же меня убьют! Они с меня шкуру сдерут за этот контракт!

— Волковых я беру на себя, — отрезал я, перебивая его скулёж. — Твоя задача — подготовить все бумаги.

Повернувшись к застывшему у двери Мойше, я кивнул на выход:

— Веди. Показывай, где этот дом.

С самим главой дома Волковых я лично ни разу не общался, но в памяти прежнего Артёма Морна его силуэт отпечатался слишком чётко. Нахлынувшие воспоминания рисовали портрет редкостной дряни — напыщенный, тщеславный тип, искренне считающий себя пупом земли и готовый удавиться за каждый медяк.

Да и по делам его прошлым картина вырисовывалась предельно суровая. Во-первых, грязная история с Розой, которую он в своё время увёл у Родиона — причем не из-за каких-то пылких чувств, а исключительно из мелкой, крысиной зависти, просто чтобы отжать хоть что-то у более успешного «друга». Ну а во-вторых, этот делец был по самые уши замешан в подпольной работорговле химерами.

Словом, дрянь исключительная. А значит, лёгкой прогулки в разговоре ждать не приходилось. Этот за любой кусок, который посчитает своим, будет рвать горло до последнего.

Из этих размышлений меня выдернул Мойша. Торговец резко затормозил на углу квартала и, стараясь держаться в тени зданий, дрожащим пальцем указал на добротный двухэтажный особняк из тёмного камня за кованой оградой:

— Вот… здесь это. Только я дальше не пойду, господин Морн… простите, но не пойду…

— Свободен, — коротко бросил я, даже не глядя на него.

Оставив мнущегося Мойшу на углу — парень буквально растворялся в тени, всеми силами изображая элемент городского пейзажа, — я толкнул створку тяжелой кованой калитки. Металл отозвался глухим, сочным скрипом.

По мощёному двору я шагал не спеша, чеканя каждый шаг. Просторная территория перед особняком дышала показушным богатством, но меня куда больше интересовала парочка рослых охранников на широких ступенях крыльца. В стёганых камзолах с гербовыми львами Волковых, при оружии и с правильной, бывалой выправкой.

— Передайте главе дома Волковых, что к нему прибыл Артём Морн, — ровно произнёс я, застыв в двух шагах от крыльца и чуть вскинув подбородок. — Для короткого делового разговора.

Стражники быстро обменялись короткими, понимающими взглядами. Мой ровный, уверенный тон и общая посадка плеч подействовали как надо — качать права они не рискнули. Старший из них лишь коротко кивнул, торопливо скользнул за тяжелую дубовую створку и исчез в глубине дома. Второй остался на месте — насупленный, собранный, не сводивший с меня зорких глаз и державший правую ладонь аккурат над навершием эфеса.

Ожидание затянулось минут на пять. За это время я успел рассмотреть и лепнину над карнизом, и позолоту на ручках двери. Наконец, массивное дерево снова бесшумно подалось назад.

Вышедший охранник суховато выпрямился и сделал приглашающий жест рукой:

— Проходите, Артём Родионович. Вас примут. Кабинет на втором этаже, прямо по коридору до конца.

Внутри особняк встретил меня густой тишиной, запахом дорогого воска и полированного дерева. Я поднялся по крутой дубовой лестнице, миновал узкий коридор, со стен которого на меня с сомнением взирали написанные маслом портреты престарелых предков рода, и остановился перед резной ручкой массивной двери из можжевельника.

Взявшись за холодный металл, я бесшумно потянул створку на себя и сделал шаг через порог, готовый увидеть перед собой напыщенного индюка с закрученными усами.

Но… всё оказалось несколько иначе.

В глубине кабинета, на широком диване из тёмной кожи, полулежала девушка. Она откинулась на мягкие подушки, закинув ногу на ногу так, что глубокий разрез шёлкового халата распахнулся до самого бедра. Тонкий, почти невесомый материал сорочки мягко облегал тело, выгодно подчеркивая каждую линию и изгиб.

Свет одинокой свечи играл на распущенных по плечам волосах. Каждая деталь этой сцены — ровная осанка, ленивая поза, открытая кожа — излучала абсолютную расчетливость. Это был выверенный до миллиметра образ, созданный с одной целью: сбить вошедшего с толку и сходу забрать контроль над ситуацией.

Она не спеша оторвала взгляд от книги, лежавшей прямо на коленях, и посмотрела на меня.

— Алиса… ?!