Восхождение Морна. Том 11

Глава 1. Он знает ваше имя...

Отряд втянулся в Ольховку шагом, без спешки. Шестеро гвардейцев в имперской чёрно-синей форме, крытая повозка с решётчатым оконцем и двое штатских на казённых лошадках позади. Я стоял на крыльце с кружкой остывшего чая и смотрел, как вся эта процессия ползёт по единственной здешней улице, обрастая хвостом из мальчишек и собак.

Старшего я вычислил сразу. Лет сорока, широкий в кости, с обветренным лицом и ранней сединой на висках. Мундир на локте штопаный, но сидел как влитой, и сапоги были стоптаны ровно, по-рабочему — так снашивает обувь человек, который весь день на ногах при деле, а не тот, кто топчется с ноги на ногу от безделья. Держался он спокойно, без начальственной суеты, и остальные пятеро явно на него равнялись.

Пока я разглядывал старшего, он успел разглядеть меня. Что-то коротко бросил через плечо — и колонна, до того нацеленная на дом старосты, вся разом качнулась в мою сторону, будто кто дёрнул за общую верёвку. Гвардейцы придержали лошадей, повозка встала. Старший спешился первым, бросил поводья ближнему из своих и пошёл ко мне через двор, на ходу стягивая перчатку.

У крыльца он остановился и коротко склонил голову.

— Поручик Ярцев, Жаровская гвардия. — Рукопожатие оказалось сухое и крепкое, без малейшей попытки помериться силой. — Господин Морн? Не каждый день выпадает встретить человека из Великого Рода. Для меня честь познакомиться с вами.

Сказано это было спокойно, без придыхания.

— Поручик, — я пожал ему руку в ответ, — тогда давайте сразу условимся. Мы не в столице, так что все эти реверансы можно отложить. Я и в столице-то их не жаловал, а тут и подавно: по-простому оно как-то честнее.

Ярцев слушал, не перебивая.

— И вот ещё что. В письме я назвался настоящим именем только затем, чтобы вы пошевелились побыстрее. Сработало, спасибо. Но здесь про это лучше забыть. Ни моего имени, ни моих спутников в Ольховке знать не должны. Для всех мы обычные наёмники, которые впутались в странную историю. Договорились?

Ярцев чуть склонил голову.

— Как скажете, господ… — он осёкся, увидев мой скептический взгляд. — То есть, как скажете.

Он обернулся, кивнул, и один из его людей перетащил ко мне на крыльцо тяжёлый дорожный ящик.

— Тогда начнём с этого. Список ваш собрали весь, до последнего пузырька. Наш лекарь, правда, ворчал, что половину такого добра в Жаровске днём с огнём не сыщешь. Ну так он всегда ворчит, ничего страшного.

Я приоткрыл крышку. Внутри, в соломе, тускло поблёскивали ряды склянок: всё, что я расписал в письме два дня назад, когда стало ясно, что своими силами Миру я буду поднимать до самой осени.

— Прикажете занести? — Ярцев кивнул на своих. — Ребята мигом.

— Сам управлюсь.

И вот тут-то к крыльцу подошёл человек, который не понравился мне ещё до того, как открыл рот.

Небольшой, аккуратный, в тёмном чиновничьем сюртуке без единой пылинки, что после целого дня в седле само по себе тянуло на маленькое чудо. Двигался мягко и бесшумно, ступал так, будто под ним не деревенская грязь, а чужой господский паркет, который жалко пачкать. И улыбался ещё так… ласково, участливо и почему-то заранее, как человек, который уже подсчитал, сколько с тебя причитается, и терпеливо ждёт, когда об этом догадаешься ты.

— Вьюнов, Аркадий Ильич, — представился он с лёгким поклоном. — Сыскная управа города Жаровска, дознаватель по особым поручениям. А это Макеюшка, писарь мой. Вы на него внимания не обращайте, он у нас тихий.

Макеюшка, тощий парнишка с чернильными пальцами, бережно прижимал к груди походный ларец.

Про Сыскную управу я к тому времени уже успел расспросить у Миры. Это было что-то вроде Серого Приказа, только этажом ниже: Приказ ловит тёмных магов, заговорщиков и прочую нечисть государственного размаха, а управа — мелких убийц, воров и прочую шелуху. Разница примерно как между сборной страны и городской секцией: устав тот же, приёмы те же, только жалованье меньше, а грязи, в которой приходится возиться, наоборот, больше.

Я быстро пробежался по ним даром.

«Ярцев, Глеб Савельевич. Поручик Жаровской гвардии. Текущее состояние: служебная собранность (61%), сдержанное любопытство (28%), уважение (8%)…»

И ни капли того, что я привык находить у людей при должности: ни расчёта, ни задней мысли, ни прикидки, что с меня можно поиметь. Служивый без второго дна встречается примерно так же часто, как трезвый гармонист на третий день свадьбы. Я даже перечитал строку, но дар стоял на своём: мужик просто делал свою работу и был ровно тем, кем выглядел.

«Вьюнов, Аркадий Ильич. Дознаватель Сыскной управы. Текущее состояние: предвкушение (54%), расчёт (31%), любопытство (11%)».

А вот тут было на что посмотреть. Расчёт и любопытство у дознавателя дело обычное, на них я и внимания не обратил. Другое дело предвкушение. Так смаковать работу может только тот, кто уже прикинул, что с неё поимеет.

И, если подумать, верно прикинул. Дело ему выпало из тех, что случаются раз в карьеру: запрещённый культ, готовящееся жертвоприношение, да ещё и живой тёмный жрец в придачу. Раскрутить такое — и можно разом перескочить через несколько ступенек, из захолустной управы куда-нибудь поближе к столице. Аркадий Ильич понимал это не хуже меня и уже мысленно получал будущие награды.

Ну ладно. Голодный до карьеры чиновник — компания хлопотная, но пока безобидная.

Бумаги разложили в доме, за большим столом. Макеюшка расставил письменное хозяйство с ловкостью полкового фельдшера, а Вьюнов уселся напротив, сцепил пальцы на животе и завёл разговор издалека. Кто таков, куда направляюсь, по чьему поручению. Ну и все прочие вопросы, за которыми крылся один и тот же смысл — попытка выяснить, каким же ветром нас вообще занесло в Ольховку.

Можно было, конечно, показать ему подорожную от Громобоя и покончить с этим допросом одним махом, но я специально не спешил, и на то было несколько причин.

Во-первых, мне и правда было любопытно посмотреть, как здесь поставлена работа у местных законников — так, для общего развития. В Сечи свои порядки, а в столице я толком пожить не успел, разобраться в здешних реалиях у меня попросту не было времени, так что случай подвернулся кстати.

А во-вторых, я этому скользкому типу совершенно не доверял. Бывают такие люди, на которых только посмотришь — и рука сама тянется хорошенько вмазать. А потом сходить помыться, на всякий случай. Так вот Вьюнов был как раз из этой породы, и я бы совершенно не удивился, если бы однажды узнал, что он состоит на прикорме у самой Бездны.

Впрочем, наблюдать за ним было по-своему любопытно. Держался Вьюнов свободно, я бы даже сказал развязно, с этакой ленцой и наглинкой. Особенно это бросалось в глаза рядом с поручиком, который дознавателя явно недолюбливал, и на его фоне вся вьюновская вальяжность выпирала как на ладони.

И причина у неё была вполне понятная. Вьюнов прекрасно знал, что перед ним не просто наследник Великого Рода, а наследник ссыльный, и это, как говорится, две большие разницы. За таким не стоит род, за такого некому вступиться, и церемониться с ним совершенно незачем.

Начал он, впрочем, издалека и вроде бы даже с заботой о моём благополучии.

— Я вот что скажу вам, господин Морн… — Вьюнов покачал головой, будто прикидывая, как бы помягче донести до меня простую вещь. — Зачем вам вся эта возня с бумагами? Показания, протоколы, разъезды. Человеку вашего положения тут и вовсе светиться незачем, тем более раз вы, как я понимаю, путешествуете инкогнито. Так давайте я сам всё оформлю, чтобы лишний раз вас не беспокоить. А вы себе езжайте дальше, куда ехали.

Звучало почти трогательно. Заботливый чиновник печётся о моём покое и совершенно бескорыстно снимает с меня лишние хлопоты. Вот только бескорыстия в этом человеке было примерно столько же, сколько мяса в постном супе, и я прекрасно понимал, что он попросту хочет прибрать дело к рукам.

И, в общем-то, я бы, может, даже и согласился на такой расклад. Если бы не одно но.

Вика.

Для наших новых знакомых она была дознавателем Серого Приказа на особом задании, и в протоколе о раскрытом культе её имя обязательно должно было появиться. Я слишком хорошо видел, как сильно ей хочется доказать и своей семье, и себе самой, что подняться на самый верх она способна и без родового титула. И лишать её такой возможности я не собирался.

Тем более ради этой хитрой морды.

— Большое спасибо за заботу, но бумажной волокиты я никогда не боялся, — с улыбкой ответил я. — Так что оформляйте всё по правилам. И не забудьте указать, что дело, по сути, раскрыла дознаватель Серого Приказа Виктория Соколова.

При словах «Серый Приказ» по лицу дознавателя пробежала короткая кривая судорога, которую он тут же убрал. Оно и понятно: две конторы друг друга на дух не переносили, вот только нелюбовь эта была какая-то односторонняя. Управа Приказ тихо ненавидела, как всякий мелкий чин ненавидит тех, кто сидит этажом выше и получает в несколько раз больше, а Приказ управу попросту не замечал, как крупный пёс не замечает моську, тявкающую из-за забора.

Вот в эту-то больную мозоль я, сам того не желая, и наступил. Впрочем, Вьюнова это совершенно не остановило и он решил зайти с другой стороны.

— Вы только не обижайтесь, господин Морн, — обронил он, разглядывая свои ногти, — но дельце-то Тихоновское не вы раскрыли и уж точно не дознаватель Серого Приказа.

Макеюшка перестал строчить.

— Во как… — я подался вперёд и участливо поинтересовался: — А можно узнать, кто ж это тогда сделал?

— Ну-у-у… — сожалеюще улыбнулся Вьюнов. — Мы ведь за старостой этим не первый год следим. Дело велось, ниточки тянулись, люди работали не покладая рук. Ждали только, покуда он сам себя окончательно выдаст. А тут, стало быть, приходите вы всей компанией на готовенькое и забираете себе уже загнанную добычу. Как-то нехорошо выходит, согласитесь? Не по-людски.

«Вьюнов, Аркадий Ильич. Текущее состояние: блеф (58%), расчёт (27%), настороженность (9%)…»

У меня от такой наглости на мгновение даже дар речи пропал.

Вот же крыса канцелярская. Врёт как дышит, а сам смотрит на меня честнейшими, самую малость даже обиженными глазами. Причём делает это настолько естественно, что я и сам чуть было не поверил, будто они тут действительно спецоперацию готовили.

Ну хорошо… Не хочешь говорить с вежливым Морном, побеседуешь с моей тёмной версией. Ты, Аркадий Ильич, кажется, забыл, в каком городе я провёл последние несколько месяцев.

Я наклонился вперёд.

— Слышь, дознаватель. — Улыбка сползла с моего лица. — Ты сейчас кого развести пытаешься? У вас тут девчонку убили, храм погасили, культ под самым носом десять лет сидел, а вы всё это время ровным счётом ничего не делали. И теперь ты мне что-то заливаешь про то, что у вас всё было под контролем?

До Вьюнова наконец начало доходить, что аристократ ему попался какой-то неправильный. Вся заготовленная укоризна сползла с его лица, а вместе с ней и уверенность, что он держит ход разговора под контролем.

Я же замолчал на секунду, будто мне только что пришла в голову любопытная мысль.

— Слу-у-ушай… — я посмотрел на него с искренним интересом. — А может, вы и сами в этом деле по самые уши? Может, вы вместе с Тихоном это здесь и устроили?

Я перегнулся через стол и уставился на дознавателя тяжёлым взглядом, каким в прошлой жизни встречал опоздавших на тренировку.

— А ну, признавайся. Давно богу Пепла молишься?

— Ч-что? — Вьюнов моргнул.

— Что слышал. Метку где носишь? На плече? На груди? Макеюшка, пиши: подозреваемый Вьюнов на прямой вопрос ответить отказался, занервничал, забегал глазами. — Я подался ещё ближе. — Жертвы сам подбирал или тебе Тихон подсказывал кто послабее? Отвечай, когда следствие спрашивает!

Краем глаза я поймал поручика. Тот сидел прямой, как штык, каменно глядел в стену перед собой, и только желваки на скулах ходили ходуном да кадык дёргался — мужик явно держался из последних сил, чтобы не заржать в голос.

— Господин Морн! — Вьюнов подскочил на табурете, прижимая руки к груди. — Да что вы, да Бог с вами, какой Пепел, я и в храм городской по средам хожу, вы у кого хотите спросите! Это ж я неловко пошутить хотел, а вышло не очень, каюсь, кругом виноват!

— Пошутить он хотел… — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Смешно.

— Виноват, кругом виноват. — Он уже пятился к двери, сгребая со стола свои бумаги и волоча за рукав ничего не понимающего писаря. — Вы не извольте беспокоиться, я всё как есть заполню, честь по чести: и отряд ваш впишу, и дознавателя Приказа, всё в лучшем виде, комар носа не подточит! Макеюшка, да идём же ты, чего встал! Доброго дня, господин Морн, покорнейше прошу простить, недоразумение вышло, всецело моя вина!

Дверь за ними захлопнулась.

Секунду в доме стояла тишина. А потом поручик, который всё это время героически держался, наконец сломался. Он захрипел, зажал рот кулаком, потом махнул на приличия рукой и заржал в голос — да так, что откинулся назад и едва не загремел с табурета.

— Пепел… — простонал он, утирая глаза. — «Метку где носишь»… ой, не могу. Простите, господин Морн. Я уж восемь лет мечтал поглядеть, как этого хорька кто-нибудь осадит.

Отсмеявшись, он вытер лицо ладонью и снова стал прежним, прямым и сухим. Но смотрел на меня теперь совсем иначе — так смотрят не на диковинного столичного гостя, а на человека, с которым, глядишь, ещё придётся встать плечом к плечу. Ну или хорошенько напиться по случаю.

Я уже собирался сказать что-нибудь необязательное, чтобы закрыть тему, когда дверь снова отворилась.

На пороге стоял один из гвардейцев Ярцева — тот самый, что последний час караулил амбар, где держали Тихона. Лицо у него было такое, будто он только что увидел покойника, встающего с погребального костра. Красное, здоровое лицо служаки разом сделалось цвета непропечённого теста.

— Господин поручик… — выговорил он, и голос у него сел. — Вы бы… вы бы подошли. Там это… старик очухался.

— И что с того? — Ярцев уже поднимался, чувствуя неладное по одному тону. — Очухался и очухался. Пусть сидит.

— Так он говорит, господин поручик. — Гвардеец сглотнул. — Только он не по-своему говорит. Голос не его. И… и он вас зовёт, господин Морн. По имени. Хотя откуда бы ему ваше имя знать.

В доме стало очень тихо. Смех, ещё минуту назад стоявший под потолком, будто выдуло сквозняком, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль да скребётся где-то под полом мышь.

А я-то думал, что выжег эту пепельную дрянь из старика подчистую. Видать, не до конца.

Я поднялся из-за стола.

— Показывай, — сказал я гвардейцу.

Ярцев уже был у двери, на ходу перетягивая перевязь так, чтобы рукоять оказалась под ладонью. Спорить я не стал. Толку от его сабли против того, что могло сейчас сидеть в старике, было немного, но человека, который в трудную минуту тянется к оружию, а не пятится к стенке, я уважал в любой жизни.

На улице уже стемнело. Ольховка отходила ко сну: где-то мычала недоеная скотина, в дальней избе плакал ребёнок, над крышами стояла тонкая и бледная луна. Амбар темнел на отшибе, у самого забора. Двое гвардейцев мялись у входа с факелами, и по тому, как они жались друг к другу, было ясно, что внутрь заходить им совершенно не хотелось.

— Давно это с ним? — спросил я на ходу.

— Да только-только, — зачастил гвардеец. — Тихий был весь вечер, сидел, в стенку смотрел. А тут вдруг заговорил. Мы сперва решили, бредит. А как имя ваше назвал, так у меня, извиняюсь, всё нутро и опустилось.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло сеном и пылью, а поверх этого тянуло холодком, какого в жилом амбаре взяться неоткуда. Свет факела шарил по стенам, выхватывая из темноты то, что тут годами копилось и ржавело без дела. В дальнем углу, на куче соломы, сидел Тихон.

Тот же ссохшийся старик в мятой рубахе, каким я его пленил в храме. Голова опущена, руки на коленях, и выглядел он настолько мелко и жалко, что было бы глупо его бояться.

Впрочем… расслабляться тоже не стоило.

— Тихон, — позвал я.

Старик поднял голову.

Из-под седых бровей на меня смотрели два ровных чёрных провала, без белка, без радужки, без дна, будто кто-то аккуратно выел глазницы изнутри и налил туда темноты.

Оно смотрело на меня спокойно. С ленивым, сытым любопытством.

— Морн, — сказало оно голосом, который был чем угодно, только не голосом тщедушного деревенского старика. — Наконец-то…

Сухие губы Тихона растянулись в улыбке, которая ему никогда не принадлежала.

— У меня к тебе есть предложение.

Глава 2. Судья

Первым делом я выставил из амбара гвардейца. Тот стоял у входа, таращился на Тихона во все глаза и явно не понимал, что вообще творится. Хотя, если разобраться, ничего такого уж сверхъестественного он и не видел. Ну голос потусторонний, ну глаза чёрные без белков. Мало ли на что горазды жрецы бога Пепла, про которых и не такое рассказывали.

К тому же моя Оценка исправно показывала его чувства, и страха там было всего ничего, зато корысти и любопытства хоть отбавляй. Парень весь обратился в слух, ловил каждое наше слово и явно прикидывал, что из этого разговора окажется полезным.

Тут даже гадать было не нужно. Наверняка находится на прикорме у Вьюнова и надеется получить за работу парочку золотых.

Наивный чукотский юноша.

Пришлось наплести ему с три короба. Дескать, сидит в Тихоне древняя тварь, и которая очень любит при случае перескакивать из старого тела в новое, помоложе да покрепче. А молоденькие гвардейцы для этого дела подходят лучше всего. За себя я, мол, спокоен, отобьюсь как-нибудь, а вот за него ручаться не возьмусь, так что пусть лучше подышит воздухом снаружи.

И парня как ветром сдуло.

Так что остались мы в амбаре втроём. Я, Тихон и то, что смотрело на меня через его пустые чёрные глазницы.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон».

Больше моя Оценка ничего мне не показывала. Но и эта скупая строчка стоила немало. Раз его состояние проступило передо мной привычными буквами, значит, тело Тихона и пепельная сущность наконец-то разошлись в разные стороны. Ведь раньше прочитать его у меня совершенно не получилось, а теперь сознание старика лежало передо мной как на ладони. Хоть какой-то, а прогресс.

А ещё это, скорее всего, означало, что задерживаться в этом теле пепельная сущность не собирается. Погостит и съедет, как квартирант, который уже присмотрел жильё получше.

— У меня к тебе есть предложение, — повторил старик чужим голосом.

— Я тебя услышал. — Перевернул пустую бочку и уселся напротив. — Только предложения я привык выслушивать после того, как пойму, с кем вообще разговариваю.

ПсевдоТихон склонил голову набок, разглядывая меня чужими глазами из-под седых бровей.

— Это же очевидно, мальчишка.

— Очевидно мне пока одно. В тело деревенского старосты влезла какая-то сущность, называться она упорно не желает, но при этом очень хочет, чтобы я выслушал её предложение. Так дела не делаются, Пепельный.

По лицу старосты расползлась кривая усмешка.

— Теперь понимаю, почему брат тебя выбрал. Есть в вас что-то общее.

— Наглость? Красота? Природное обаяние?

За стеной амбара что-то шаркнуло, тихо, украдкой. Кто-то там либо подслушивал, либо просто шёл мимо, но мне это вовремя напомнило, что время надо беречь.

— Слушай, давай ближе к делу. Нас всё равно рано или поздно прервут, а как начнётся суд, на разговоры времени уже не останется. Да и ты, сдаётся мне, влез в это тело последний раз. Я ведь прав?

Пепельный хмыкнул и медленно кивнул.

— Ну хорошо. Зовут меня Морраг, но в этом мире меня знают как бог Пепла. — Он примолк, будто сам прислушивался к тому, что говорит. — Хотя знают, положим, не совсем меня. И не совсем так. Скорее, они знают того, чью тень я отбрасываю. Я его осколок. Его воля. Часть его души, если тебе от этого спокойнее.

— Не сказал бы, что рад знакомству, Морраг. Без обид, но с людьми, которые пытались меня прикончить, у меня как-то не складывается.

Старик хищно оскалился.

— А меня и не надо любить, мальчишка. Мне это без надобности. Я ведь не мой старший братец, Ярг, мне не нужно, чтобы толпа фанатиков день напролёт восславляла моё имя.

Вот тут он меня по-настоящему озадачил, что я честно и показал, посмотрев на него как на деревенского дурачка, который на полном серьёзе объясняет, что земля стоит на трёх китах.

— Серьёзно? Это ты мне сейчас будешь втирать, что тебе не нужны фанатики?

— Мне довольно и одного. — Морраг качнул головой Тихона, лениво, будто отмахнулся от мухи. — Одного, да правильного.

Куда он гнёт, я понял без подсказок, и понравилось мне это примерно как приглашение сунуть руку в мешок с гадюками. Но плясать под его дудку, не выяснив главного, я не собирался.

— К этому мы ещё вернёмся. А пока начнём с простого. Как ты вообще выжил? Я думал, что полностью уничтожил пепельную часть Тихона.

— Ты сам мне помог. Неосознанно, конечно, но помог. — Спокойно ответил Морраг. — В храме ты уничтожил все мои проявления. Стены, накопленную энергию, чашу — всё, что было моим, ты выжег дотла. Но оставался один-единственный сосуд, который ты всё-таки не тронул. Живой человек, которого ты пощадил. Вот в него я и ушёл. В Тихона. Забился поглубже и переждал, пока ты добиваешь остальное. Ты ведь не мог меня там достать, Морн. Для этого пришлось бы убить человека, а ты, насколько я понимаю, на такое бы не пошёл.

— Я уже убивал, — заметил я.

— В бою. — Морраг качнул головой Тихона. — Убить в драке и добить беззащитного — вещи разные, и кому, как не тебе, об этом знать…

Вот так просто.

В прошлой жизни я вбивал ученикам одну простую истину: любая твоя привычка, даже самая правильная, — это дырка в обороне, и весь вопрос в том, когда противник её нащупает. Вбивал, вбивал, а потом взял и пощадил лежачего. И в этой самой пощаде, тёплой и человеческой, преспокойно отсиделась тварь, которую следовало дожечь до пепла.

Браво, Артём. Гуманист хренов.

— Учту на будущее, — сказал я.

— А вот этого не надо. — Оскал сделался почти довольным. — Твоя пощада — единственная причина, по которой мы сейчас с тобой беседуем. Был бы ты из тех, кто добивает лежачих, я бы уже подыскивал себе другого собеседника.

Ещё один гуманист. Ну-ну…

— Ладно, выжил, так выжил. Тогда объясни мне другое. — Я кивнул на него. — Твой жрец травил храм огня. Погубил ни в чём не повинную девчонку. Собирался скормить тебе моих людей. И всё это время ты как-то не возражал. А теперь являешься ко мне с каким-то там предложением. Тебе самому последовательность событий не кажется странной?

— Кажется. — Голова Тихона качнулась медленно, будто старик заново привыкал ею ворочать. — Только этот старик никогда не был моим жрецом. Собственно… настоящего жреца у меня нет уже очень давно. Это непросто объяснить.

Он умолк, словно прикидывал, поймёт ли собеседник.

— Настоящий жрец служит воле своего бога. А Тихону и ему подобным до моей воли не было никакого дела. Единственное, что ими двигало — это желание увеличить собственную силу, прикрываясь верой в своего бога.

— Красиво рассказываешь, — сказал я. — Вот только жертва из тебя выходит так себе.

Старик замолчал. Соломенная труха на полу шевельнулась и потянулась к нему, будто в амбар потянуло сквозняком, которого не было, а по седой бороде поползла серая рябь.

— Придержи язык, мальчишка. — Голос остался спокойным, и от этого стало заметно неуютнее. — Я Морраг. Я не был жертвой никогда и не буду ею впредь. И говорю я сейчас с тобой единственно потому, что хочу прекратить творящуюся несправедливость.

Надо же, какие мы обидчивые. Ну ладно… учтём на будущее.

— О какой несправедливости речь?

— Тихон был крупицей, песчинкой в том, что раскручивается в этом мире уже не первый год. Я давно сюда не заглядывал и упустил тот час, когда всё ещё можно было остановить малой кровью.

— Упустил? — Я приподнял бровь. — А поговорить со своими, как со мной сейчас, тебе кто мешал? Явился бы, объяснил, что так делать нехорошо, и разошлись бы по домам.

— Поговоришь с ними, как же. — Впервые за весь разговор в чужом голосе прорезалось что-то вроде усталости. — Я попробовал вразумить двоих особо ретивых. И знаешь, чем это кончилось? Свои же решили, что устами этих двоих говорит мой старший братец. Что это Ярг с ними что-то сделал, лишь бы я не вернул свою силу в этом мире. Так что их зарезали, той же ночью, и моего разрешения для этого никто не спрашивал. А на большее, чем разговор, у меня пока не хватает сил.

Логично, кстати. Словами перебудить фанатика — гиблое дело. Чем разумнее ты приводишь доводы, тем больше агрессии получишь в ответ. А может, там и вовсе нет фанатиков. Может, управляют этими идиотами жадные до силы люди, которым на мнение Пепла плевать с высокой колокольни. И будут это делать до тех пор, пока им не надают по шапке.

Ну и третий вариант, самый простой: Морраг мне сейчас нагло и с чувством звездит. Его я тоже со счетов не сбрасывал.

Только проверить бога мне было нечем: Дар эту тварь в упор не видел. Оставалось старое переговорное правило: длинное враньё всегда сыплется на деталях. Так что пусть говорит — чем больше подробностей я из него вытяну, тем проще будет поймать его на нестыковке.

— Ладно, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Ты говорил про несправедливость. О чём речь? Если про этот храм, то могу сразу расстроить: туда тебе пути больше нет.

Старик покачал головой.

— Храм — мелочь, дальняя лавка на отшибе. Главное непотребство творится во Вьюжном. В том самом месте, куда направляется ваша группа.

— Откуда ты знаешь, куда мы направляемся?

Старик скептически приподнял бровь.

— Я бог, мальчишка. Я многое знаю.

— А ещё тебе досталась память Тихона.

— Ну и это, — не стал спорить Морраг. — А раз группа у вас подобралась весьма… необычная, то и задание во Вьюжном у вас, надо думать, серьёзное. И вот его выполнение может оказаться в моих интересах.

И снова Пеплу удалось меня удивить.

— Извини, конечно, но ты тут каким боком? И даже не думай, что я стану раскрывать перед тобой детали нашего дела.

— Оставь детали при себе, меня они совершенно не интересуют. — Голос старика снова потяжелел. — Здесь, в Ольховке, Тихон воровал мою силу десять лет, но всё, что он успел нацедить в этой деревне, во Вьюжном крадут за одну ночь. А потом этой же силой там переделывают живых людей в странных существ, которых вы называете зверолюдами, и гонят их партиями, как скот с ярмарки. Ты спрашивал, о какой несправедливости я говорил? Вот об этой самой.

Пу-пу-пу…, а мы то всё не могли понять, как они так быстро и так дешево штампуют зверолюдов. И вот тебе ответ — божественная энергия Пепла, которую эти умельцы смогли использовать в своих целях. Интересно…

— Ну допустим, — сказал я. — Только всё равно не сходится. Ты ведь знаешь, что мы едем с определённой миссией, а значит наверняка столкнёмся с твоими последователями и разберёмся с ними. Тогда зачем этот разговор?

— Затем, что ты Морн, — произнёс он, и в чужом голосе впервые прозвучала тяжесть. — Вспомни своё пламя. Пепел не горит, мальчишка. Всё, что могло сгореть, в нём уже сгорело — таков закон мироздания, и даже огонь ему подчиняется. А твоё пламя выжигает и пепел. Ты никогда не спрашивал себя, почему?

— Просвети.

— Потому что это пламя не воина, а судьи. Когда двое богов делят один мир, между ними должен стоять кто-то третий — иначе братья рано или поздно вцепятся друг другу в глотки. Мы оба это понимали, и потому сами выбрали себе судью: твой род. Мы с Яргом вместе дали Морнам огонь, перед которым равны оба брата, — огонь, которого боится даже то, что не горит. Так что вы не служили Огню, что бы вам ни пели последние сотни лет. Вы судили нас обоих. И пока Морны судили, в мире был порядок.

— Красивая легенда. Только почему я об этом слышу в первый раз? Пока мне рассказывали только одно: возрождай погасшие храмы Огня.

Старик неожиданно улыбнулся.

— Так возрождай, кто тебе мешает? Тебе ведь не солгали, судья, — тебе сказали половину правды. Если огонь вам давали двое, то и силу род получал от двоих. Так было, пока триста лет назад Морны не оставили свою службу и не встали на сторону одного из братьев. С тех пор вы берёте силу только у Огня, потому и живёте вполсилы. А вторая половина никуда не делась. Она цела и ждёт у меня. Это не награда, судья, а долг, за которым триста лет никто не приходит.

Самое хреновое, что слова Моррага звучали вполне логично, и я пока не мог придумать причины ему не верить.

А ещё его история слишком уж хорошо объясняла то, что я знал и без него. Род Морнов слабеет — это факт, об этом мне говорила сама Искра. Только объяснение у неё было своё: по миру гаснут храмы, а вместе с ними тает и родовое пламя. У Моррага выходило иначе: род триста лет живёт на урезанном пайке, потому что за второй половиной никто не приходит. Оба объяснения складные. Оба ложатся на факты. И проверить, которое из них правда, я не мог — а хуже всего, что правдой они могли оказаться оба разом.

Чёртовы боги со своими разборками…

Только вот Пепел явно не знал о пророчестве Искры, которая прямым текстом сообщила, что рано или поздно мне придётся выбирать между братьями. И про «судью» там не было ни слова. Выкладывать этот козырь я не собирался.

— Ладно. Тогда расскажи, что случилось триста лет назад. Почему род оставил вашу службу?

— Не расскажу. — Впервые за разговор Морраг ответил не сразу. — Слово обвинителя ничего не стоит, пока судья не может его проверить. А мне от тебя нужен суд, а не сочувствие. Сделай проще: спроси у прошлой избранницы… Искры. Кто первым нарушил равновесие — спроси этими самыми словами и внимательно прислушайся к её ответу.

Слово «избранница» я поймал сразу. Оговорки такого сорта дорогого стоят: выходит, Искра в этой истории не просто дух-прародительница — у неё там была своя роль, и Морраг о ней знает. Уточнять я не стал. Пусть думает, что я пропустил эту деталь мимо ушей: вопрос, который противник считает незаданным, всегда можно задать позже — и в куда более неудобный для него момент.

— И с чего ты взял, что она мне соврёт? Она, к слову, о тебе дурного слова не сказала. Наоборот — велела не записывать тебя во враги и отбивать у фанатиков.

— Ты путаешь доброту с виной, судья. Искра заступается за меня не из старой дружбы. Она тоже виновата передо мной — и знает это. Потому и велит меня беречь. И потому же соврёт тебе в глаза: признать собственную вину вслух она не сможет. Когда поймёшь, что тебе солгали, — возвращайся. Тогда и договорим.

Умно, ничего не скажешь. Вопрос он мне в голову уже вложил: теперь тот будет зудеть, пока я его не задам. А я задам — никуда не денусь. И вот что противно: что бы Искра ни ответила, слушать её я теперь буду и прикидывать, не врёт ли. То есть недоверие к ней Морраг посеял прямо сейчас, ещё до всякого её ответа.

В прошлой жизни так работали склочные тёщи: «а спроси-ка у своего, где он шлялся в четверг». И всё — что бы муж ни ответил, вечер по-любому будет испорчен. Дёшево, грязно и практически безотказно.

— Спрошу, — сказал я. — Но сначала объясни, где здесь логика. Ты ищешь честного судью — и зовёшь на это место Морна. Из того самого рода, который, по твоим же словам, тебя предал и триста лет служит твоему брату. С чего ты решил, что я буду судить по совести, а не встану на сторону Огня, как все мои предки?

— С того, что ты не такой, как они. Триста лет я смотрел, как Морны рождаются и умирают. Каждый из них с детства рос на одной и той же сказке — про верный род при великом Огне. А человек, воспитанный сказкой, судить не может: он её защищает. Любой из твоих предков встал бы за Огонь не раздумывая — не по злому умыслу, а просто потому, что его так растили. И только тебя эта сказка не коснулась. Сказать, почему?

— Удиви меня.

Морраг ответил не сразу, и я успел прикинуть, что сейчас услышу. Скажет про пробудившееся родовое пламя: ты, мол, отмечен, старая кровь проснулась. Или про то, что я единственный за триста лет вошёл в его храм и вышел оттуда победителем. Может, про Дар помянет. Варианты один другого лестнее, и на любой у меня был готов скучающий кивок.

Только вот я совершенно не угадал.

— Потому что ты умер, Морн, — сказал старик. — И вернулся совсем другим человеком…

Глава 3. Вторая половина Дара

Я мог соврать. Сделать честное лицо, сказать «не понимаю, о чём ты» — и посмотреть, что он ответит. Приём старый и в переговорах иногда срабатывает, но только против того, кто спрашивает и ждёт ответа. А Морраг не спрашивал. Он сказал, что я умер и вернулся в чужом теле, — сказал спокойно и буднично, как говорят о вещах, давно всем известных и не стоящих обсуждения.

— И что теперь? — спросил я.

— А что теперь?

— Ты знаешь про меня то, что никто больше не знает. Обычно из такого знания стараются извлечь пользу.

Старик коротко хмыкнул.

— Какую? Объявить на весь свет, что в Артёме Морне живёт чужая душа из другого мира? И кто мне поверит? Я — тварь, которая пыталась захватить храм Огня. И что бы я про тебя ни рассказал, люди услышат одно: побеждённая нечисть пытается опорочить своего победителя.

— Тогда зачем ты вообще мне это рассказал?

Он помолчал.

— Затем, что ты спросил, почему из всех Морнов я выбрал именно тебя. Я ответил. И напрасно ты держишься за это знание как за страшную тайну. В вашем мире такого не случается, спорить не стану. Но миров много, а я стар. Души переходят из тела в тело чаще, чем ты думаешь: иногда сами, иногда их переносят. Так что кем ты был раньше и как сюда попал, меня совершенно не интересует.

— А что интересует?

— Дело, для которого ты подходишь лучше любого из живущих.

Ну хоть кому-то я подхожу.

— Хорошо, зайдём с другой стороны, — сказал я. — Допустим, ты не врёшь. Допустим, всё, что ты рассказал про судей и половину силы, — это чистая правда. Тогда объясни мне одну вещь: с какой стати я вообще должен тебе помогать? Во Вьюжный мы и так едем, у нас там свои дела. Так зачем мне выполнять твой… квест?

— Своё задание вы выполните и без меня, тут я не спорю, — спокойно согласился Морраг. — Только выполнить его можно по-разному. Вы придёте, найдёте лабораторию, освободите людей, сожжёте всё, до чего дотянетесь, и уйдёте довольные собой. А через полгода в другом городе откроется точно такая же лаборатория. Потому что источник останется цел.

— Значит, есть источник…

— Есть человек, который называет себя моим жрецом, и есть алтарь, через который он тянет мою силу. Пока цела эта связка, силу будут красть дальше, а уж где именно — вопрос десятый. Мне нужно, чтобы ты убил жреца и разбил алтарь. И то и другое, Морн. Убьёшь жреца — к алтарю встанет новый. Разобьёшь алтарь — жрец возведёт другой. Одно без другого бесполезно.

Вот теперь разговор пошёл предметный. Не про судей для богов и не про долги трёхсотлетней давности, а про конкретную задачу с конкретными условиями. С таким мне было работать приятно и понятно.

— Допустим. А мне с этого что?

— Тебе мало? — Старик приподнял седые брови. — Ты освободишь людей, которых там переделывают в скотину. Разве не ради этого ты вообще влез в это дело?

— Одно другому не мешает. Людей я вытащу в любом случае, с тобой или без тебя, и денег за это не возьму. Но ты просишь сверх того: найти твоего жреца, добраться до алтаря и разбить его. Это работа, которая нужна тебе, а не мне. А за работу, которая нужна кому-то другому, я привык получать плату. Хоть с людей, хоть с богов — в этом вопросе я за равноправие.

— Занятные у тебя представления о добрых делах, Морн.

— Я бы сказал — прагматичные.

Морраг помолчал, и по лицу Тихона расползлась кривая усмешка. Похоже, ответ ему понравился.

— Хорошо. Тогда платой за работу станет вторая половина твоего дара — я открою тебе к ней доступ.

Ответить я не успел. Что бы там ни мелькнуло у меня на лице, Морраг прочитал это раньше, чем я открыл рот.

— Вижу, этого достаточно.

Если честно — более чем.

Я своими глазами видел, на что способна пепельная магия. Я бил Тихона в полную силу, а он рассыпался серой пылью и собирался обратно в другом месте, целый и невредимый. Уметь так же — очень полезный навык для человека, которого регулярно пытаются убить, и отказываться от него я не собирался ни при каком раскладе.

Так что осторожность осторожностью, но отмахиваться от такого предложения было бы попросту глупо.

— И ещё, — решил добить меня Морраг. — Я помогу твоей химере избавиться от пепельной метки.

Тут я подобрался.

Морраг словно прочитал мои мысли и пояснил:

— Твоя химера получила не обычный удар пепельной магией. Тихон готовил её в жертву, и алтарь успел принять часть её плоти. Сама такая метка не сходит: её не вывести ни огнём, ни зельями, ни временем — она останется до конца её жизни. Снять её можно только специальным ритуалом, который известен только мне.

— Так снимай. Прямо сейчас.

Старик несколько секунд смотрел на меня, склонив голову набок.

— А ты уверен, что она сама этого захочет? Скоро твоя химера начнёт замечать в себе перемены. Передай ей: пусть не пугается и не делает резких движений. Она умная — присмотрится и поймёт, что перемены эти ей только на пользу. Потому что от таких подарков, поверь мне, не отказываются.

— Что за перемены?

— Пусть расскажет тебе сама, когда всё начнётся. И сама потом решит, лишаться этих… способностей или нет. Откажется — её право: сниму метку, в качестве выполнения нашей части сделки. А захочет оставить — подскажу, как убрать боль и обратить дар себе на пользу.

Я прикинул сделку так и эдак. Работа, которую мы почти наверняка сделали бы и даром. Плата, от которой не откажется ни один человек в здравом уме. Сверху — помощь Мире, о которой я даже не просил.

Получалось как-то слишком щедро.

А слишком щедрых условий я не люблю, потому что в прошлой жизни сам учил своих администраторов работать ровно так же. Первое занятие бесплатно, никаких обязательств, приходите просто посмотреть. Человек приходил посмотреть, ему всё нравилось, с ним занимался лучший тренер зала и никто не заикался о деньгах. А через месяц у того же человека была годовая карта, персональные тренировки три раза в неделю и спортивное питание с доставкой на дом. И ведь никто его не обманывал: он всё получал честно. Просто влипают в такие истории всегда через ту самую услугу, от которой глупо отказываться.

Я всё это понимал и, что самое смешное, всё равно собирался согласиться.

— Тогда теперь у меня вопрос практического характера. — Я кивнул в его сторону. — Разговор у нас явно не последний. Как мне тебя искать? Через него? Его завтра увозят в Жаровск.

— Тело мне больше ни к чему, я забрал из него всё, что было моим. А если захочешь поговорить — подойди к любому остывшему костру и произнеси вслух моё настоящее имя. Пепел есть везде, Морн, и где есть пепел, есть и я.

Из глазниц потекла серая дымка и вся, до последней струйки, ушла в щели между досками. Тело обмякло, голова свесилась на грудь. На соломе спал обычный тщедушный старик.

«Тихон Ефимович. Состояние: глубокий сон», — подтвердила Оценка.

Впрочем, поспать у него толком не получилось. Не прошло и минуты, как старик дёрнулся, всхрапнул и открыл свои мутные и совершенно человеческие глаза. Несколько секунд он смотрел в темноту амбара, потом разглядел меня, попробовал отползти и упёрся спиной в стену. Правда, делать это со связанными ногами и руками было как-то непросто.

— Ты… — прохрипел старик, вжимаясь спиной в стену. — Это ты… Что произошло? Что ты здесь делаешь?!

«Страх — 91%, растерянность — 6%, остальное — 3%», — отчиталась Оценка.

Судя по трясущимся губам, старик действительно не понимал, что здесь происходит.

— Ничего, Тихон Ефимович. — Я поднялся с бочки. — Уже ничего. Для тебя всё закончилось.

Он что-то кричал мне вслед, но слушать я его уже не стал.

Снаружи меня, конечно, уже ждали. Гвардеец мою байку про тварь, которая любит перепрыгивать в тела помоложе, воспринял серьёзно и внутрь так и не сунулся — зато сбегал за подмогой, и теперь рядом с Ярцевым стояла пара его вооружённых людей, а сам молодой держался позади всех.

Ну и конечно не обошлось без Вьюнова, который подтянулся следом.

— Всё, господа, представление окончено, — сказал я. — В старике сидели остатки той твари из храма, и я их выжег. А внутри теперь обычный перепуганный дед, которому когда-то захотелось стать владычицей морскою.

— Владычицей морскою… — пробубнил писарь, тершийся за спиной у Вьюнова. Потом поднял голову и озадаченно спросил: — Слушайте, он же вроде дед. Почему владычицей? И при чём тут море? Мы же в деревне. — Он покрутил головой по сторонам. — Тут только лес да пара подозрительных коров.

Чем ему не угодили коровы, я так и не понял.

Впрочем, неважно, потому что отсылку мою не оценил вообще никто. Эх… Не завезли, выходит, в этот мир солнца русской поэзии. Ну ничего. Разберусь с местной нечистью — обязательно выпущу сборник стихов имени Артёма Морна.

Мороз и солнце; день чудесный!

Ещё ты дремлешь, друг прелестный,

А между тем в Ольховке снег,

И жрец, что звался человек,

В телеге едет под конвоем,

И храм, что он губил года,

Опять горит, и в нём тепло,

А нам с утра — сто вёрст пути

В тот город, где всегда темно.

Там нет ни веры, ни друзей,

Ни бани, ни родных печей,

Зато в достатке хмурых рож,

И каждый третий там похож

На тех, кого мы жгли в Ольховке,

А значит, снова быть беде.

Вставай, пернатый, хватит спать,

Придётся с ними воевать.

Нет, оригинал был определённо лучше.

— Эммм… уважаемый!

Я мотнул головой, выныривая из своих раздумий, и обнаружил прямо перед собой раскрасневшуюся физиономию Вьюнова.

— Мне передали, что заключённый с вами о чём-то говорил. Что он вам сказал? Я треб… — Он осёкся, наткнувшись на мою поднятую бровь, и тут же сбавил обороты. — То есть… я прошу занести содержание разговора в протокол. Это важно.

Ярцев за его спиной тяжело вздохнул, махнул рукой и пошёл обратно в дом. Этого моё объяснение устроило целиком и полностью, а копаться в чужих разговорах поручик, похоже, считал делом неблагородным.

— Да сказал, что в амбаре ему неудобно, — я задумчиво почесал затылок. — Просился пожить в доме. Чтобы в мягкой постели, говорит, чтобы с горячим ужином, чтобы всё как у людей. Ну а я ответил, что приехавший дознаватель наверняка будет против.

Пауза.

— Или вы за?

Гвардейцы разом перевели взгляд на Вьюнова. Тот заметался глазами по лицам, прикидывая, в какой именно момент разговор свернул не туда.

— Что?! Нет, конечно! Никаких ему удобств! Обалдел совсем что ли?!

— Вот и я ему сказал, что нет.

Я хлопнул дознавателя по плечу, оставил его переваривать услышанное и, насвистывая, зашагал к дому. День выдался урожайным, и мне предстояло очень много обдумать.

Но это я ещё не знал, что меня ожидает утром…

Гвардеец влетел в дом без стука — тот самый, которого я вчера напугал до икоты, — красный, взмокший, и с порога выпалил такое, что остатки сна разом выдуло из головы:

— Господин Морн! Там… там вся деревня! Дом окружают! С оружием!

Я сел на лавке и помотал головой, разгоняя дрёму. За окном едва серело. Часа три сна я всё-таки урвал после долгой ночной беседы со своими — и на том спасибо.

А вот с улицы доносился нехороший звук. Ровный злой гул, из тех, что я за прошлую жизнь научился узнавать по одному тембру, ещё не видя людей. Так гудит трибуна перед тем, как кто-нибудь полезет через ограждение бить морду не очень честному судье. Только на трибунах ревут из-за пропущенного мяча, а тут повод был явно посерьёзнее. Да и матчей вчера, явно никаких не было…

Я натянул сапоги и вышел на крыльцо.

Двор перед домом был забит людьми. Мужики, бабы, старики, даже мальчишки лет десяти, которых, судя по всему, никто не звал, но кто ж их удержит, когда вся деревня куда-то идёт. Кто с вилами, кто с топором, а один особо решительный успел выломать кол из ближайшего забора и теперь держал его перед собой обеими руками, будто не до конца понимал, с какого конца за эту штуку хвататься.

Впрочем, тут он был не одинок. Оружие в этой толпе держали примерно так же уверенно, как я в семнадцать лет обнимал первую в своей жизни девушку: вроде бы и хочется, а что с ней делать дальше — большой вопрос.

Я прошёлся глазами по первым рядам и выцепил парочку знакомых физиономий. Бывшие послушники, те самые, что уже как-то заглядывали ко мне ночью в гости с самыми серьёзными намерениями. Сам бой у них из головы вымело начисто, тут уж пепел постарался, а вот память о переломанных носах и вывернутых руках запомнилась на всю жизнь.

Оба смотрели куда угодно, только не на крыльцо. Стоять им тут не хотелось до зубовного скрежета, а деваться было некуда: вся деревня пошла, и мужику, который в такой день отсиживается дома, потом бы жизни не дали.

С этими всё понятно. А вот чего хотела остальная толпа, я пока не сообразил.

Мы же вроде не били никого ночью? Наверное…

Кстати, а где Сизый?

Пернатый обнаружился у поленницы. Он стоял в тени, поглаживал биту и разглядывал толпу с видом ребёнка, которого завели в лавку со сладостями и велели пока ничего не трогать.

Судя по тому, что мне выдала Оценка, он тоже не имел ни малейшего понятия, чего они приперлись. Но это его совершенно не беспокоило. Местные хотят драки? Будет им драка — не впервой. Дело-то нехитрое.

Только вот мне доводить до этого совершенно не хотелось. Хотя бы потому, что мне ещё из этих вот людей жреца для храма выбирать, а по моему опыту, люди с переломанными рёбрами редко идут на контакт.

Я вышел вперёд и поднял руку.

— Кто-нибудь объяснит, что стряслось? Вы чего пришли-то?

Из передних рядов выступил кряжистый бородатый мужик. Я его помнил: в первый день он громче всех поносил Зоряну.

— Ты нам голову не морочь, — заявил он и ткнул в мою сторону черенком вил. — Тихон Ефимыч тут сорок лет старостой. Сорок! Он нас к Огню и приводил, всех до одного. Он в послушники ребят отбирал, он в храм ходить велел, когда иные уж рукой махнули. А вы, чужаки, пришли и говорите, что он тёмный жрец? Да с чего вы взяли? Где это видано, чтоб человек сорок лет прятался?

— А коли искать злодея, — подхватила баба сбоку, — так вон он, злодей, все знают! Ермилка! Бирюк угрюмый, доброго слова от него сроду не слыхали. На отшибе жил, вот и снюхался с нечистым!

Толпа одобрительно загудела. Ермил. Ну конечно. Десять лет Тихон плавно вбивал деревне в голову эту версию, и она прижилась намертво. Пленённый староста по-прежнему ими управлял, и делал это грамотно.

— Старосту отдайте! — крикнул кто-то из задних рядов, откуда кричать всегда безопаснее.

— Не имеете права!

За спиной хлопнула дверь, и на крыльцо вышел Вьюнов. Застёгнутый на все пуговицы, гладко причёсанный, с бумагами под мышкой — в такую рань это выглядело почти подвигом. Он оглядел двор с высоты трёх ступенек, и на лице у него проступило то самое выражение, с каким брезгливый человек смотрит на разлитое молоко.

— Тихо! — Голос у дознавателя оказался неожиданно звонким. — Аркадий Вьюнов, дознаватель Сыскной управы города Жаровска. Вы сейчас, любезные, все до единого совершаете воспрепятствование имперскому дознанию. Вы вообще понимаете, чем это вам грозит?

Гул стих, но расходиться никто не думал. Мужики переглядывались, ждали, что скажет бородатый, а бородатый молчал.

— А означает это, — с удовольствием продолжил Вьюнов, — что каждый, кто через минуту останется на этом дворе, поедет в Жаровск в одной повозке с вашим старостой. Мест хватит. Считаю до десяти.

И начал считать.

За свою жизнь я повидал немало способов испортить и без того паршивое положение, но способ, выбранный Вьюновым, уверенно входил в первую тройку.

Мужик с вилами перехватил черенок поудобнее, из задних рядов крикнули, что всех не увезёте, а бабы придвинулись вплотную к передним и начали подпихивать своих мужиков в спину.

Ярцев у ворот молча положил ладонь на рукоять.

— Четыре, — сказал Вьюнов.

— Достаточно, — негромко произнёс я, даже не повернув головы. Но это сработало и Вьюнов заткнулся.

Я спустился с крыльца и пошёл прямо в толпу. Дошёл до бородатого и остановился в полутора шагах от него. Он оказался ниже меня на полголовы и старше лет на тридцать.

— Не беспокойтесь. Никто никого не будет арестовывать, — сказал я в притихший двор. — Виноватый тут один, и судить будут только его.

— Складно говоришь… — буркнул бородатый. — Только не верим мы, что Тихон виноват в чём-то. Подставили его, понимаешь?

— А я и не прошу вас верить мне на слово, — обратился я к толпе. — Мы в Ольховке всего пару дней, а эти, — я кивнул на гвардейцев, — и вовсе только вчера приехали. Так что на вашем месте, я тоже бы сомневался.

Он моргнул. Спорить с человеком, который с тобой соглашается, было крайне неудобно.

Я же продолжил.

— Но у нас есть неопровержимые доказательства.

— Так покажи! — крикнула какая-то баба.

— Покажу. В полдень, у храма Огня.

Двор загудел снова, но уже вразнобой: оружие опустилось, бородатый обернулся к своим, и трое или четверо заговорили разом, перебивая друг друга.

— В полдень, у храма! — сказал я громче, чтобы слышали задние ряды. — Надеюсь, все услышали!

Расходились они неохотно, оглядываясь и сбиваясь у ворот в кучки, где немедленно принимались пересказывать друг другу то, что все только что видели своими глазами.

Вика подошла и встала рядом.

— Артём… у нас же нет никаких доказательств. Их не было в храме и они не видели того, что видели мы. Да и ты сам сказал, что в Тихоне не осталось ни грамма Пепла, и теперь он не более чем обычный старик, который может почувствовать настроение толпы и начать изображать из себя невинную жертву.

— У нас есть Ермил и Митяй.

Вика чуть не закатила глаза.

— Ермила считают первым подозреваемым, он в качестве свидетеля точно не подойдёт. А Митяй обвинит кого угодно, лишь бы с сестры сняли клеймо предательницы. Если ты хочешь переубедить толпу, то тебе нужно найти аргументы по-серьёзнее.

Я молчал.

— Вообще… есть у меня одна идея.

— Какая?

— Пока сырая… — Медленно произнёс я. — Мне нужно посетить храм.

Глава 4. Последний свидетель

Тянуть с задуманным я не стал и сразу двинул к храму. Вика было дёрнулась следом, но я попросил её остаться и приглядеть, чтобы Вьюнов с перепугу не устроил чего-нибудь неожиданно-идиотского, — и по тому, как она поджала губы, стало ясно, что она ещё переваривает мой вчерашний отказ.

Ну и ладно. С этим разберёмся позже, когда выдастся свободная минута.

По пути к храму меня ждало первое за утро доброе известие. Пепла вокруг поубавилось. Ещё недавно он лежал тут мёртвыми серыми наносами, глушил траву и хрустел под сапогом, а теперь истончился и почти начисто сошёл.

Из-под остатков серой корки пробивалась примятая, но живая зелень, и только у самого входа, где пепла навалило больше всего, держался бледный серый налёт, да и тот понемногу редел. Храм потихоньку отвоёвывал своё. Без спешки, медленно, но всё-таки забирал, и это было отличным знаком.

Внутри было пусто и тихо. Небольшой огонёк всё так же теплился в чаше, и на мой приход отозвался коротким наклоном пламени в мою сторону. Я постоял над чашей, положил ладони на прокалённый борт и потянулся к огоньку своим родовым пламенем. Только осторожно, вполсилы.

И огонёк ответил.

Он поднялся, вытянулся в короткий язычок пламени, и по храму пошло тепло, которого от еле тлеющего уголька быть не должно. Я убрал руки, и пламя нехотя опало к прежнему размеру — но за тот короткий миг, что оно тянулось ко мне, я успел почувствовать больше, чем мог бы объяснить словами.

Не рассудком. Рассудок как раз молчал. А вот руки на прокалённом борту чаши знали наверняка: огонёк меня слышит, узнаёт и пойдёт за мной, стоит только позвать как следует. Так нога сама знает высоту родного порога, через который не переступал уже очень много лет. Я в этом храме не был ни разу в жизни — и всё равно стоял в нём как в доме, из которого уехал так давно, что успел забыть дорогу, а ноги её всё равно нашли.

Значит, сработает. Если в нужный момент подпитать огонёк своей силой, то задуманный мной план должен сработать. Идея была, конечно, сырая, но других вариантов я пока что не придумал.

Обратно я шёл, уже зная, что скажу своим. И к совещанию, которое собралось в Тихоновском доме, едва я вернулся, вышел готовым.

Само же обсуждение дальнейших действий вышло очень горячим.

— Тут и думать не о чем. — Вьюнов смахнул с рукава невидимую пылинку. — Мы имперское следствие. За нами закон и гвардия. А это, — он мотнул подбородком в окно, — обычный сброд, который посмел встать на пути у дознания. Гвардейцы разгонят их за четверть часа. Пара сломанных рёбер — и остальные живо вспомнят своё место.

— Согласна, — коротко обронила Вика.

Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на толпу с холодным брезгливым интересом. После храма она со мной почти не разговаривала, и сейчас, похоже, ей было даже приятно встать не на мою сторону.

— Сорок лет… — продолжила она. — Сорок лет они ели с тёмным жрецом за одним столом и ничего не заметили. А теперь эти же слепцы будут указывать нам, кого казнить, а кого миловать? Много чести. И Серый Приказ никогда не пойдёт на поводу у толпы.

— Вы, может, и не пойдёте. — От двери прилетел грубоватый голос. — А я обычных деревенских калечить не стану.

Это был Ярцев. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел прямо на Вьюнова. Лицо у него было спокойное и тяжёлое.

Дознаватель медленно повернулся к нему.

— Поручик, вы, кажется, забыли, кто здесь отдаёт приказы.

— Не забыл. — Невозмутимо ответил Ярцев. — Только я всё равно не буду исполнять такой приказ. И своим людям запрещу это делать.

— Ещё как будете… — Голос Вьюнова стал тихим и вкрадчивым. — Иначе в рапорте будет сказано, что поручик Ярцев воспрепятствовал имперскому дознанию. А это уже не выговор, поручик. Это трибунал.

Повисла тишина. Ярцев оторвался от косяка и шагнул вперед, всем видом демонстрируя, что угроза трибуналом пугает его так же сильно, как угроза дождём — утку.

— Пишите что хотите. — Ярцев и не думал повышать голос. — Вы, наверное, не знаете, но я вырос в очень похожей деревне. И людей этих понимаю намного лучше, чем вы, господин дознаватель. Они ведь не против закона поднялись. Нет. Они просто пытаются отбить своего человека у чужаков, которых видят впервые в жизни. Виноват их староста, не виноват — им это неведомо. А верить на слово приезжим в дорогих мундирах они точно не станут. И резать их за это я не стану. Что хотите со мной делайте. На такую службу я не подписывался.

Вьюнов набрал воздуха для ответа, и я понял, что пора вмешаться, пока эти двое не сцепились всерьёз.

— Хватит, — сказал я.

И оба, что характерно, замолчали.

— Силой вы ничего не добьётесь, — сказал я. — Ну, разгоните вы их. Кого-то покалечите, кого-то, может, и насмерть забьёте. И что дальше? Полдеревни до конца жизни будет уверено, что чужаки увезли невиновного деда, а настоящий виновник, Ермил, остался гулять на воле.

Я обвёл их взглядом, чтобы дошло до каждого.

— И знаете, чем это кончится? Ермила они рано или поздно сами прирежут. Чисто в отместку за старосту, которого он якобы подставил. А заодно и гвардейцев ваших будут ненавидеть до третьего колена. И вот вам итог: деревня, где своих убивают, а власть ненавидят, — это готовое место для нового жреца Пепла. Он туда придёт на всё готовенькое. И мы, по сути, сами для него всё и подготовим.

Вика повернулась ко мне.

— И что ты предлагаешь? Уговаривать их?

— Как я уже сказал, нужно устроить открытый суд, — я оглядел их всех. — Выложить всё, что у нас есть, по порядку, так, чтобы понял последний пастух. И чтобы каждый из них полностью разуверился в Тихоне. А заодно снять обвинение с Ермила и Зоряны. Вот тогда и старика можно будет спокойно увозить отсюда.

Они переглянулись. Ярцев, Вьюнов, Вика — все трое, прикидывая друг по другу, кто выскажется первым.

Повисла пауза.

Первым сдался Ярцев. Он благодарно мне кивнул, но и без слов было понятно, что суд его устраивает куда больше, чем массовая резня. Вьюнов пожевал губами, повертел мысль так и эдак и наконец выдавил, что план, пожалуй, разумный. А Вика только фыркнула, но спорить не стала, что у неё всегда означало согласие.

К полудню перед храмом стояла вся Ольховка.

Пришли действительно все, включая даже тех, кто из дому выбирался разве что до колодца и обратно. Бабы встали кучно, ближе к тропе, — так, чтобы в случае чего первыми оказаться подальше. Мужики держались плотной подковой напротив стола, руки у половины были заняты: у кого топор за поясом, у кого вилы, поставленные торчком с невинным видом, будто человек шёл сено ворошить и просто по дороге завернул послушать. Детишки же облепили поваленную сосну на краю пепелища и оттуда глазели на гвардейцев, как на бродячий цирк.

Гвардейцы Ярцева встали двумя тройками по краям площадки. Стояли грамотно: не перед толпой, чтобы не дразнить, и не позади нас, чтобы не выглядело, будто чужаки прячутся за спины. Сам Ярцев торчал у арестантской повозки, положив ладонь на пояс рядом с рукоятью.

Мира сидела с краю, на ступеньках, укутанная по самые уши, и молча следила за толпой.

Я пробежался Оценкой по людям.

«Недоверие — 74%». «Недоверие — 81%». «Недоверие — 88%, Недоверие — 97%».\

Мда. Результат пока не очень утешительный.

Тем временем Вьюнов вышел к поставленному у входа столу, разложил бумаги, придавил край чернильницей и заговорил тем особым голосом, каким чиновники по всем мирам объявляют, что теперь тут распоряжаются они.

— Именем Сыскной управы города Жаровска дознание объявляется открытым и ведётся при народе, — сообщил он площади. — Слово имеет тот, кому оно дано. Кто вздумает шуметь, перебивать или подстрекать — поедет в Жаровск и будет отвечать по всей строгости закона.

Люди примолкли.

Дальше он огласил дело: культ Бога Пепла, отравление храма, гибель послушницы десять лет назад. Читал громко, с выражением, паузы делал в нужных местах — и каждую такую паузу площадь встречала одинаково. Никто не охал, никто не спорил. Люди просто переглядывались, и цифры над их головами ползли вверх.

Оно и понятно. Жители деревни по-прежнему были уверены, что Тихон тут совершенно не при чём.

Потом вызвали свидетелей, и всё пошло немного не по плану.

Первым к столу подошёл Митяй, бледный, со ссадиной на виске, которая за эти дни ещё толком не подсохла. Дважды он пытался начать, дважды сбивался, а на третий прикрыл глаза, тяжело выдохнул и всё-таки заговорил.

— В ту ночь, когда меня пленили, я решил проследить за Ермилой, — сказал он. — Он мимо нашего дома прошёл, крадучись, в сторону леса. Я и подумал: неспроста. Ну и двинул следом. А дальше… — Митяй потёр висок и оглянулся на площадь. — А дальше не помню ничего. Сзади приложили. Очнулся уже в храме, связанный.

— Кто приложил? — спросил Вьюнов, не поднимая глаз от бумаги.

— Так староста и приложил. Тихон.

Вот тут площадь и проснулась.

— А ты его видел? — крикнули из толпы. — Лицо видел?

Митяй повернулся ко мне. Растерянно, беспомощно, как школьник, которого вызвали к доске с задачей, решение которой ему вчера объяснили на словах.

— Так Ермил же со мной рядом и лежал, — забормотал он. — Связанный, в храме. Кто ж меня тогда огрел, если не староста? Больше и некому. Мне и господин наёмник говорил…

Договорить ему не дали.

— Слыхали?! — Бородач из первого ряда развернулся к своим и вскинул руку. — Лица он не видел! Ему наёмники сказали, а он за ними повторяет! Вот вам и весь свидетель, люди добрые!

Площадь загудела так, что двое гвардейцев переступили с ноги на ногу, а Ярцев у повозки повёл плечом, устраивая руку поудобнее.

Следующим вывели Ермила. Ссутуленный, он встал перед деревней, которая уже всё для себя решила, и заговорил, глядя поверх голов.

— В ту ночь я осерчал, не спалось, вот и пошёл по деревне пройтись, — сказал он. — Дошёл до дальних сараев, за огородами уже. Гляжу, староста стоит. Трое наших при нём, из бывших послушников, стоят навытяжку, а он им говорит негромко, и они идут, куда скажет. Как телята за мамкой. А над ним серый столб пепла висел и держался в воздухе.

Он перевёл дух и продолжил:

— Потом он их в лес повёл. Я двинулся следом, поглядеть что они собираются делать. Митяй, видать, за мной увязался, я его и не приметил. А в лесу староста меня скрутил.

Люди его до конца выслушали, но верить, похоже, не особо собирались.

— А чего ж ты тогда сразу к людям не побежал? — спросили негромко. — Углядел такое — и молчком в лес? Да ещё и в одиночку?

Ермил стоял и молчал.

— А про Зоряну кто языком трепал? — крикнула баба сбоку. — Кто её при всех предательницей целых десять лет называл? А теперь на деда напраслину возводит!

Ермил опустил голову и уставился в землю.

Ну всё, приехали. Мне было понятно, что мужику просто стыдно за свои действия касательно Зоряны, и оправдать себя в этой области он точно не сможет. Только вот толпа это молчание восприняла по своему.

А потом к людям вывели Тихона, и тут начался театр одного актёра.

Старик, которого я вчера в амбаре видел пустой сгоревшей оболочкой, вдруг ожил. Тело помнило, как быть добрым дедом Тихоном, у которого вся деревня под крылом. Он ссутулился сильнее прежнего, мелко затряс головой, и руки у него задрожали — жалко и очень убедительно.

— Родненькие мои, — заговорил он тонким надтреснутым голоском. — Да что ж это делается-то. Оговорили меня, оболгали. Голова у меня худая стала, старая, я и не разберу, за что меня вяжут. Огонь я всю жизнь берёг. Всю жизнь, как есть.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы передние ряды успели переглянуться.

— Вы ж меня с малых лет знаете, детушки, — сказал он, обводя площадь мокрыми глазами. — У кого крыша текла, к тому я с мужиками и шёл. У кого корова пала, тому я со схода помощь выбивал. Аглае слепой дрова кто возил каждую зиму? Митяю кто помогал, когда мать одна осталась? Сорок лет вы меня видели, каждый божий день, вот на этой самой земле. Так какой из меня жрец проклятый, ребятушки? Вы гляньте на меня. Я ж даже животинку зарубить не могу, мне бабка Прасковья кур режет.

Из бабьих рядов кто-то всхлипнул за компанию.

— А теперь я вам скажу, за что мне стыдно, — продолжил он. — Я ведь давно на него думал.

Он повернул голову в сторону Ермила.

— Я, детушки, все эти годы полагал, что Зоряну он извёл. Из ревности. Она ему от ворот поворот дала, а он девку по всей деревне порочил, и после смерти порочил, вы сами слыхали. Так я его пощадил. Смотрел, как он мучается, и молчал. Думал, парню и без того тяжело живётся, чего ж я на него народ подниму.

Он опять утёрся рукавом.

— А теперь-то мне, старому дураку, ясно стало, что дело куда хуже.

— Врёшь, паскуда… — яростно прошипел Ермил.

Но староста будто и не услышал.

— Он же в лес уходил, по три дня пропадал, и никто не знает, чем он там занимался…

Ермил дёрнулся в его сторону, но больше одного шана ему сделать не дали: первый гвардеец повис у него на плече, второй перехватил с другой стороны, и вдвоём они удержали его с большим трудом.

— Врёшь, гнида! — Ермил рвался вперёд, а старик отшатнулся и заслонился ладонями, и лучше этого жеста не придумал бы ни один суфлёр. — Ты её убил! Ты убил Зоряночку! Ты!

Толпа взвыла.

Кто-то из мужиков уже перехватил поудобнее оружие, бабы завизжали, а тихий маленький Тихон стоял, прикрывшись руками, и плакал обильными старческими слезами, которые катились по морщинам на верёвку, стянувшую ему запястья.

Ну красавец просто. Отыгрывает на все сто.

Вьюнов пожевал губами и покосился на меня. Взгляд был красноречивый: дело, которое он уже мысленно подшил себе в копилку триумфов, разваливалось на глазах, и виноват в этом выходил не он, а некий А. Морн, который настоял на этом цирке с конями.

Вика повернула голову, и в глазах у неё читалось короткое злое «ну?».

Ну что… пришла пора доставать козыри.

— Тихо, — сказал я негромко, но так, что передние ряды услышали и осеклись. — Дознание идёт, и основного свидетеля вы ещё не слушали.

Кто-то было вякнул из середины, что за свидетель такой, но его тут же ткнули локтем в бок.

Я развернулся лицом к храму и опустился на одно колено. Ладонь легла на нижнюю ступень, и камень под пальцами оказался тёплым — не как нагретый солнцем булыжник, а как капот машины, которая полдня простояла у обочины на жаре: тепло шло изнутри, из самой глубины плиты, и никакого отношения к небу над головой не имело. Храм не остывал. Он просто ждал, когда с ним наконец заговорят.

Ну что ж, поговорим.

Я пустил в камень родовое пламя — ровной струёй, как заливают воду в пересохший колодец, если хотят, чтобы он ожил. От ладони по ступеням протянулась тонкая огненная дорожка, перевалила через порог, скользнула в темноту и побежала вглубь, туда, где под сводами стояла чаша. Я почувствовал, как она добралась. Как чаша приняла огонь, узнала его и потянула к себе, жадно, будто отпила залпом.

— Помоги своей верной послушнице, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только камень. — Защити её имя.

Из пролома в крыше поднялся золотой столб — ровный, гладкий, без единого языка по краю. Подержался пару секунд и осел, оставив на площади запах горячей пыли.

Я поднялся и повернулся к людям.

Огонь из ладони ушёл в глаза — сухой жар под веками я чувствовал сам, а всё остальное мне рассказали чужие лица. Вьюнов за столом сделался белым, как его же бумаги, и вцепился в чернильницу обеими руками, будто она могла его от чего-то спасти. Бабы в передних рядах попятились и начали наступать на ноги задним, а задние упёрлись и не пустили. Ярцев застыл у повозки с рукой на рукояти, судя по лицу, уже забыл, зачем он её туда положил.

Потом свет за спиной погас, и по площади разошлась тишина.

Прошла секунда… Другая… Третья…

Но ничего не происходило.

— И это всё? — крикнули из задних рядов. — А свидетель-то где?

Гул пошёл по толпе, как круги по воде от брошенного камня: сначала там, где крикнули, потом шире, а потом уже везде разом. Задние навалились на передних, где-то справа потребовали немедленно отпустить старика, и по тому, как деревня качнулась вперёд на полшага, я понял, что второго шанса мне никто не даст.

И тут мальчишка на поваленной сосне дёрнул отца за рукав и молча ткнул пальцем мне за спину.

Отец поднял голову. За ним ещё двое. Потом замолчали все.

Я обернулся.

В темноте дверного проёма стояла тень. Постояла, будто примеряясь к свету, а затем медленно вышла на площадь.

Это была Зоряна.