Восхождение Морна. Том 10

Глава 1. Зов Хозяина

Несколько дней спустя. Где-то рядом с городком Магнитный.

Сизый заорал в полный голос. Вопль раскатился по стоянке и спугнул с ближней сосны какую-то мелкую птаху. Полутораметровый в холке голубь шарахнулся назад, перья у него встали дыбом от хвоста до самого загривка, и с размаху впечатался задом в составленные у костра сёдла, от чего вся пирамида с грохотом поехала в сторону.

— Братан… — Сизый затряс башкой, будто ему в ухо попала вода. — Братан, ты совсем уже, что ли? Мы так не договаривались!

— Вообще-то, договаривались. — Я поудобнее перехватил Приручатель, от которого привычно тянуло холодом. Чёрный, длиной всего в ладонь, он будто выпивал вокруг себя свет и даже на сером утреннем фоне смотрелся особенно мрачно. А сейчас этот артефакт мелко и паскудно подрагивал в кулаке, будто внутри ворочалось что-то живое и здорово мной недовольное. — Ты вчера сам на всё согласился.

— Ты сказал, что мы всего разок попробуем! Разок! А это уже…

«Четвёртый,» — лениво подсказал Себастьян мне в голову.

Кот сидел на тюке, обернув лапы хвостом, и щурился с таким наслаждением, что руки сами тянулись его потискать. Только нельзя. Во-первых, я суровый аристократ, который не должен показывать свои чувства. А во-вторых, передо мной взрослый боевой фамильяр с парой десятков крупных сражений за плечами, так что тискать его вышло бы как-то… неуместно.

«Господин Морн, вы даже не представляете, до чего мне приятно это зрелище,» — промурлыкал он у меня в голове. «Все четыре дня пути, что я слушал бесконечные байки о подвигах этого пернатого, с лихвой окупились.»

Я хмыкнул, и Сизый сразу смекнул, что это кот опять меня развеселил.

— А ты чего разлёгся, шерстяной?! — Он развернулся всем телом к коту. — Опять про меня гадость какую-то сказал, да? Точно сказал! По морде твоей довольной вижу! Смотри, доиграешься у меня, все усы повыдергиваю!

Только вот Себастьян даже ухом не повёл. Вместо ответа он лениво отвернулся, задрал заднюю лапу и принялся вылизываться, всем видом показывая, что никакие голуби его не интересуют. Хвост лишь качнулся пару раз, снисходительно, и от этого Сизый окончательно насупился: крыть было нечем, так что всё возмущение ушло в бессильное сипение.

Сизый ещё немного сипел, когда по стоянке прокатился ветер, поднял мелкую ледяную пыль и швырнул мне холодную пригоршню за воротник.

Третий день дорога вела нас через равнину, и с каждым днём становилось всё холоднее. Меня самого изнутри грел родовой огонь, поэтому на мороз я почти не обращал внимания, а вот остальным пришлось спасаться от него кто как умеет.

У Виктории и Миры были дорогие согревающие артефакты, из тех, что окутывают хозяина ровным теплом в любой холод, так что обе держались легко и даже куртки не до конца запахивали. Себастьян тоже согревался собственным огнем, но этого всё же не хватало, и поэтому он разгуливал в маленькой шубке, сшитой точно по кошачьему росту.

Но хуже всех приходилось Сизому: магия его не грела вовсе, так что он наматывал на себя слой за слоем всякую одежду и в итоге напоминал ходячий тюк тряпья, из которого торчали только клюв да обиженные глаза, не обещающие окружающим ничего хорошего.

Далеко впереди, у самого края неба, серой стеной поднимались Уральские горы, но лежали они в стороне от нашего пути. Ближе, за полоской леса, виднелся городок Магнитный, куда ещё на рассвете ушла Мира разведать дорогу.

Гепарда пока не вернулась, но переживать за неё было бы откровенной глупостью. Громобой как-то обмолвился, что в бою она стоит целого архимага, так что я бы скорее посочувствовал тому дураку в Магнитном, у которого хватит ума её как-либо разозлить.

А вот мне расслабляться было рано. До Вьюжного оставалась неделя пути, и за эту неделю я должен был научиться полноценно работать Приручателем, ведь на месте права на ошибку у меня уже не будет.

Беда в том, что тренироваться мне было решительно не на ком. Виктория хоть и дикая, но всё же не химера, так что она отпадала сразу. Мира отпадала следом, потому что пробовать на ней я бы рискнул разве что от усталости жить. Ну или любопытства ради: чисто узнать, насколько быстро гепарда размажет одного безумно наглого аристократа. Не годился и Себастьян, так как между нами и без всякого артефакта была предельно тесная связь, которую просто некуда было «подделывать».

Вот и выходило, что на всю компанию нашёлся ровно один подходящий кандидат, и звали его Сизый. Голубю, понятно, всё это удовольствия не доставляло, хотя и особой боли тоже. По его собственным словам, мучение походило скорее на зуд, вот только чесалась не нога и не спина, а сам мозг, до которого никак не дотянуться.

На это Себастьян, само собой, тут же заметил, что вообще удивлён, что у Сизого там нашлось чему чесаться. Комментарий был хорош, но передавать его я не стал: голубю и без кошачьих подколов сегодня доставалось.

Поэтому для себя я решил так: как только увижу, что Сизый и в самом деле стискивает зубы и пересиливает настоящую боль, в ту же секунду остановлюсь и больше не стану его мучать. Но пока что до этого было далеко, потому что возмущался он куда громче, чем страдал, и шумел скорее для порядка. А раз так, я снова поднял Приручатель и приготовился к следующей попытке.

— Попробуем ещё раз, — повторил я уже мягче, почти примирительно. — Сиди смирно, и через минуту всё кончится.

— Да за что мне всё это, а? — Сизый сгорбился, втянул голову в плечи и посмотрел на меня с такой вселенской тоской, словно я не крыло его просил поднять, а вёл беднягу прямиком на вертел. — Чем я-то провинился? Жил себе спокойно, никого не трогал…

Я пропустил причитания мимо ушей, поднёс Приручатель к губам и принялся играть.

Со стороны это выглядело довольно глупо: взрослый человек подносит к губам чёрную дудку, старательно дует в неё, перебирает пальцами, а та не издаёт ни единого звука. Да она и не могла его издать, потому что мелодия эта существовала только у меня в голове. Я вёл её по холодным отверстиям кости, прижимал их по очереди, отпускал, снова прижимал, и каждую ноту слышал внутри себя так отчётливо, словно кто-то насвистывал её прямо у меня над ухом.

Тем временем артефакт нащупал мои собственные каналы, протиснулся по ним до самого ядра и крепко прижался к нему, а от ядра, повинуясь мелодии, к Сизому потянулись тонкие энергетические нити. Я почти видел, как они тянутся через всю стоянку, как слепо шарят в воздухе в поисках цели и как наконец находят чужое ядро и впиваются в него.

Голубя ощутимо повело. Дрожь в кулаке из мелкой и злой сделалась ровной и тягучей, расползлась по руке до самого локтя, а сам Сизый дёрнулся всем телом, будто его прошило слабым разрядом тока.

Самое подлое в этой штуке было то, как именно она работала с химерами. Приручатель не ломился в чужое ядро напролом, а действовал тоньше: считывал, чей зов Сизый послушался бы без единого вопроса, и принимался его копировать.

Это был зов создателя, того мастера, что когда-то слепил голубя из обычной птицы и навсегда привязал к себе. Кость подделывала и ядро этого человека, и его каналы, до последней чёрточки, а потом тянула получившуюся фальшивку к Сизому, чтобы тот поверил, будто его зовёт настоящий хозяин, и покорно пошёл на зов.

Сизый, ясное дело, верить не желал. Я чувствовал, как он упирается, как изнутри отталкивает чужой поддельный голос, и от этого сопротивления тонкие нити, протянутые от кости к голубю, то и дело срывались и тянулись заново.

Стоило мне приглядеться к ним повнимательнее, как тут же откликнулась Оценка и разложила всю эту борьбу на сухие данные, проступившие прямо поверх дрожащих нитей.

«Перехват воли: частичный. Сопротивление носителя: восемьдесят семь процентов».

Сизый держал оборону на целых восемьдесят семь процентов, и всё-таки правое крыло у него медленно, через силу поползло вверх, будто кто-то невидимый тянул его за верёвочку.

«Поднимай…», — мысленно надавил я, наигрывая всё ту же мелодию.

Других я пока не знал, да и эту, по совести, выучил не своим умом. Её подсказал мне сам Приручатель, и вышло это довольно нелепо.

Дело в том, что в тот единственный раз, когда артефакт по-настоящему сработал, никакой мелодии я не играл вовсе. Тогда всё вытянул на себе Себастьян. Он сам разглядел те дурацкие магические нити, что потянулись к нему от артефакта, и сам же за них ухватился. И не сделай он этого, ничего бы у меня тогда не вышло.

Получалось, что в прошлый раз Приручатель послушался меня вовсе не от моего умения, а лишь потому, что фамильяр сам пошёл навстречу. Откажись Себастьян помогать, и максимум, на что я мог бы рассчитывать, это вырубить его одним грубым ударом зова, болезненно и жёстко. Что, в целом, на тот момент и было моим планом Б.

Полагаться на такую удачу второй раз я не собирался, так что пришлось садиться за учёбу, благо времени в дороге хватало с лихвой. Поначалу дело не шло совсем: я брал Приручатель, пытался нащупать ту самую ноту, а пальцы лишь вслепую тыкались в холодные отверстия, без всякого толку.

И тогда артефакт словно сжалился надо мной и тихонько напел свой мотив прямо мне в голову, одной чистой интонацией, вообще без всяких слов.

Тот мотив и стал моей первой зацепкой. С него-то я и понял, что таких мелодий в Приручателе спрятана целая уйма, по одной на каждую команду. Стоило мне ясно подумать о чём-то новом, и где-то на самом краю сознания тут же начинал брезжить очередной напев, неуловимый и дразнящий. Беда в том, что услышать его мало: каждую такую песню приходилось разучивать с нуля, по ноте, как чужую балладу на незнакомом языке.

Вот и выходило, что на всё про всё у меня была ровно одна рабочая мелодия, и означала она примерно «иди на зов хозяина». Ничего другого я ей сказать не мог, поэтому и своё «подними руку» пытался пропихнуть через этот единственный мотив, окольным путём.

И получалось, прямо скажем, так себе.

Поначалу Сизый поддался. Правая рука нехотя, рывками поползла вверх, к небу, и он провожал её взглядом, полным чистого, неподдельного возмущения, потому что рука и впрямь больше ему не подчинялась. А потом голубь упёрся.

Мелодия в моей голове разом пошла рябью, ноты посыпались одна за другой, и в ту же секунду Сизый перехватил свою же предательскую руку второй, здоровой, и силой потащил её обратно вниз, к земле. Лицо у него перекосило от натуги, он стиснул зубы, зажмурился что было сил, а в следующий миг просто пропал с места и вынырнул в нескольких метрах в стороне, оборвав все нити разом.

Связь лопнула так резко, что у меня перед глазами мелькнула белая вспышка. Я опустил Приручатель, перевёл дыхание и только теперь почувствовал, что лоб у меня взмок: по виску медленно сползала капля пота, несмотря на весь утренний холод.

— Вот это… — сказал Сизый сипло, отдуваясь и не сводя с артефакта опасливого взгляда, — было очень неприятно, братан. Мне как будто руку наживую выворачивали… бррр… проще уж не сопротивляться.

Удержание доползло до полутора секунд, а ведь ещё вчера я едва вытягивал полсекунды, не дольше. Тренер во мне отметил прогресс и остался доволен: рост налицо, вдвое против вчерашнего, а значит методика работает. Вот только радоваться было нечему, потому что весь этот прогресс измерялся болью Сизого, и каждая лишняя секунда удержания означала ровно одно — я чуть дольше и чуть сильнее выкрутил руки тому, кто звал меня братаном и терпел всё это молча.

Нет. Надо заканчивать…

— Может, кто-нибудь объяснит, — раздался голос Виктории, — зачем ты с утра пораньше мучаешь свою химеру?

Я обернулся на голос и увидел, что Виктория высунула голову из палатки и мрачно оглядывала нашу стоянку, ещё толком не проснувшаяся и оттого недовольная всем на свете.

И в этом была вся Виктория Романова. Смелая, упёртая, она работала наравне с любым мужиком в отряде и за словом в карман не лезла. Но порода всё равно брала своё, потому что в глубине души она оставалась дочкой Императора и к нашей походной жизни так толком и не привыкла.

Её тянуло обратно к прежней жизни, к тёплой постели и расторопным слугам. К тому уютному быту, где утро начиналось не с лютого мороза, а с горячего завтрака, поданного прямо в постель.

— Кто сказал «мучаю»? — отозвался я. — Это совместные утренние упражнения.

— Совместные, ага, — просипел Сизый, потирая ноющее плечо. — Я бы с удовольствием поменялся местами.

Виктория на всё это только закатила глаза и отвернулась в глубину палатки, чтобы наконец одеться. Спала она, как выяснилось, в одном тонком белье, и моё присутствие её при этом ничуть не смущало, так что полога она задёргивать не стала и от чужих глаз закрываться не подумала.

Я скользнул по ней спокойным взглядом и заодно оценил фигуру. М-да… задница дочке Императора досталась что надо, высокая и крепкая, из тех, на которых взгляд цепляется сам собой, сколько его ни уговаривай смотреть в сторону.

Вот и мой задержался на ней ровно на секунду дольше приличного, прежде чем я заставил себя оторваться и спокойно повернуться обратно к голубю.

— Ладно, Сизый, на сегодня хватит, — сказал я и спрятал Приручатель во внутренний карман, подальше от чужих глаз. — Можешь выдыхать.

Голубь облегчённо обмяк всем телом, словно из него разом выпустили воздух, и тут же принялся бережно ощупывать пострадавшую руку, всем своим видом изображая тяжелораненого, которого вот-вот придётся выносить с поля боя.

Я же снова покосился на палатку, откуда тянуло недовольным сопением вперемешку с шорохом одежды, и в который раз поймал себя на мысли, что общего языка с дочкой Императора я так и не нашёл, как ни старался.

Злилась она всё из-за того же Жилина, которого я увёл прямо у неё из-под носа. Для неё это было первое серьёзное задание в жизни, и провалить его сразу, на старте, оказалось ударом по самолюбию, который она мне до сих пор не простила.

А задание было не из простых. Серый Приказ направил в Сечь целый отряд под предлогом расследования нападения зверолюдов, хотя на самом деле охотились его люди за золотым змеем по фамилии Жилин, которого требовалось живым доставить в столицу, чтобы там уже без всякой спешки разобраться, как через него выйти на тех, кто этого змея когда-то создал.

Вместе с этим отрядом в Сечь прислали и Викторию, вот только сама она в официальную версию не слишком-то верила. Куда больше она склонялась к мысли, что вся история с Жилином лишь удобный повод, а истинный замысел отца в том, чтобы под шумок свести её со мной.

Думала она так или нет, а задание ей всё равно поручили настоящее, и завалила она его именно по моей вине. Ведь это я в ту ночь помог Жилину уйти, и золотой змей, которого Приказ рассчитывал доставить в столицу, попросту растворился у них из рук.

Вот такой я, Артём Морн, нехороший человек. По её мнению, разумеется, потому что сам себя я по-прежнему считал настоящим красавчиком.

В этот момент полог палатки откинулся, и Виктория выбралась наружу уже в дорожном костюме, застёгнутом под самое горло. Она с хрустом потянулась, подставила лицо тусклому утреннему солнцу и, не открывая глаз, бросила:

— Так. И когда у нас будет завтрак?

— Припасы лежат в общей сумке, — отозвался я с самым невозмутимым видом. — А готовить, между прочим, сегодня твоя очередь.

Глаза у неё распахнулись, а с лица мигом слетели остатки сонной полудрёмы.

— Моя? — переспросила она с таким искренним, почти оскорблённым возмущением, словно я предложил ей не кашу сварить, а вычистить отхожее место за всем лагерем. — Я что, по-твоему, кухарка?

— Сегодня, выходит, да, — я пожал плечами и не сдержал улыбки. — Хотя дело твоё. Если возиться неохота, можешь и не утруждаться, тогда просто посидишь голодной. Мира ушла на разведку, а я, так уж вышло, с утра совсем не голоден.

Я перевёл взгляд на Сизого, и тот сразу же подхватил мою мысль, всем своим видом показывая, что уж его-то в это дело впутывать точно не стоит.

— А я-то тут при чём? Я уже позавтракал, — поспешил выгородить себя голубь. — С утра пораньше сгонял в лесок и от души пощипал мерзлики, их там после первых морозов высыпало целая россыпь. Да такие сладкие, что аж скулы сводит. Так что на меня можете не рассчитывать.

Виктория медленно обвела всю нашу компанию таким тяжёлым взглядом, что в нём без труда читалось всё, что она о нас думает, а обо мне в особенности. Потом проворчала себе под нос что-то явно нелестное, развернулась и нехотя шагнула в сторону сумки с припасами, окончательно смирившись с горькой участью лагерной кухарки.

И вот в этот самый момент из-за деревьев бесшумно, словно тень, выскользнула Мира, и вся наша утренняя возня с готовкой разом перестала кого-либо волновать.

Мы не сговариваясь поднялись ей навстречу, потому что по одному её лицу сразу стало ясно, что вернулась она с новостями.

— Быстро уходим! — бросила она вместо приветствия, и взгляд её янтарных глаз остановился на мне. — Не знаю, как они это пронюхали, но в Магнитном нас уже ждут.

Новость была скверная сама по себе, однако следующие её слова оказались куда хуже.

— И это ещё далеко не всё. На обратном пути я заметила за собой слежку, потому что кто-то шёл за мной по пятам от самого Магнитного, а значит, и про нашу стоянку им теперь прекрасно известно.

Договорив, она коротко кивнула в сторону темнеющего за спиной леса, и в этом жесте читался уже готовый план отхода.

— Получается, кто-то из Серого Приказа сдал наши планы, и вот это мне не нравится больше всего. Но разбираться, кто именно, будем после, уже на ходу. А пока надо как можно скорее уходить в лес, пока они не вышли на наш след и не обложили нас со всех сторон.

Глава 2. Тот, кого искали

Столица. Личные покои Императора…

Личные покои Императора лежали в самой глубине дворца, дальше парадных залов и приёмных, дальше длинных галерей, по которым с утра до ночи текла придворная толпа, и доходил сюда лишь тот, кого Пётр Четвёртый сам желал видеть рядом в те поздние часы, когда корона ненадолго отпускала его и позволяла отдохнуть от собственного веса.

Здесь не было ни хрустальных люстр в человеческий рост, ни холодного мрамора с золотыми прожилками, которым полагалось подавлять всякого, кто входил в тронный зал. Вместо этой тяжёлой, парадной роскоши тут жила мягкая и обжитая теплота, какая бывает в домах, где человеку и вправду хорошо. Толстый южный ковёр гасил любые шаги, в широком камине ровно и сыто горели дрова, а вдоль стен тянулись низкие книжные полки, к которым, как был убеждён весь двор, хозяин этих покоев не прикасался ни разу за всю свою жизнь.

Сам Император полулежал в глубоком кресле у самого огня, утонув в нём так основательно, словно собирался провести здесь не остаток вечера, а весь остаток отпущенных ему лет. Полы домашнего халата, шитого тяжёлой золотой нитью, разошлись на круглом животе, в пухлой руке мерно покачивался серебряный кубок с вином, а на лице играло то самое благодушное и чуть осоловелое выражение, по которому вся Империя без труда узнавала своего государя.

У него были румяные щёки, мягкие, словно стёртые временем черты и бегающие глазки, что не задерживались ни на чём дольше одного удара сердца. Стоило взглянуть на него один раз, и всякому становилось ясно, что перед тобой сидит добрый и совершенно безобидный человек, который по какому-то невероятному недоразумению каким-то образом оказался на троне.

Напротив отца, по обе стороны от камина, расположились двое его старших сыновей, и трудно было бы сыскать во всей Империи людей более несхожих между собой, хотя кровь в их жилах текла одна и та же.

Дмитрий, его старшенький, сидел прямо и спокойно, держа на колене раскрытую книгу, которую всякий раз бережно прикрывал ладонью, едва отец принимался говорить, чтобы не упустить ни единого слова из отцовской болтовни и ничем не выказать невнимания. Ему недавно сравнялось двадцать пять, лицо у него было открытое и приятное, из тех, что располагают к себе сразу и без всякого усилия, а в серых глазах жил ровный и внимательный ум, что замечает чужую беду прежде, чем человек успеет о ней сказать вслух.

Лучшего наследника престола нельзя было и пожелать — по крайней мере, так казалось со стороны. Дмитрий держался с достоинством, которое не приобретают, а получают от рождения, говорил мало и всегда по делу и располагал к себе любого иностранного посла или аристократа одной своей открытостью. Как лицо Империи, как человека, которого не стыдно усадить во главе стола перед чужими правителями, его можно было считать безупречным.

Загвоздка была в другом. Хороший наследник и хороший правитель — это, как давно усвоил Пётр, далеко не одно и то же. Чтобы достойно представлять Империю, довольно благородства и открытого сердца. Чтобы удержать её в руках, нужно нечто прямо противоположное.

А Дмитрий был слишком мягок и слишком прям. Он верил людям прежде, чем те успевали дать к тому повод, и замечал опасность лишь тогда, когда отбиваться было уже поздно. На троне такого человека сожрут в первый же год, а он до последнего будет искать оправдания тем, кто его предал.

Вот и получалось так, что придворные искренне любили Дмитрия, и в этой всеобщей, ничем не омрачённой любви таилась его самая большая беда, о которой он сам пока даже не догадывался.

Александр, второй сын, напротив, почти не находил себе места. Он то поднимался пройтись вдоль камина, то снова падал в кресло, барабанил пальцами по подлокотнику, без конца снимал и надевал тяжёлый родовой перстень, и во всём его теле жило беспокойное, дёрганое нетерпение человека, для которого всякая минута покоя оборачивается мукой.

Он был младше брата всего на полтора года, но рядом со спокойным, уравновешенным Дмитрием казался не столько моложе, сколько вылепленным из другого, куда более грубого теста.

Всё в нём было резким — и черты лица, и тёмные горячие глаза, и дурная привычка перебивать собеседника на полуслове, принимая решение прежде, чем дослушает до конца. В нём ясно проступал покойный Пётр Третий, его родной дед, тот самый, что правил открыто, громко и сильно, и оттого продержался на троне всего восемь лет, пока Двенадцать Домов не свели его в могилу.

Сам же Пётр в это время неспешно и бессвязно жаловался не пойми кому, не то сыновьям, не то собственному кубку, на нерасторопность нового повара, на упрямый осенний сквозняк, что никак не желал выветриваться из дворца, и на посла из Франкии, не умеющего по-человечески съесть фазана. Слова текли из него ленивым ручейком, ни к чему не обязывая и никуда не ведя, и под этот мерный, убаюкивающий говорок Александр всё мрачнел, а Дмитрий, напротив, согласно и мягко кивал, словно отец говорил вещи, достойные самого пристального внимания.

В дверь покоев коротко стукнули, и, не дожидаясь дозволения войти, на пороге вырос Громобой. Появление командира Длани всегда неуловимо меняло самый воздух в комнате, и личные покои Императора не сделались исключением. Ступал он тяжело и ровно, и даже толстый южный ковёр не мог приглушить в его шаге той скрытой земляной мощи, от которой пламя в камине на миг приседало, а вино в кубках подёргивалось мелкой дрожью.

Бритая голова, тёмно-бурые линии земляной печати, что тянулись у него от скулы через лоб и уходили за самый затылок, и огромные плечи, заслонявшие собой едва ли не половину дверного проёма, делали его слишком большим для этой тёплой, обжитой комнаты.

Дмитрий при виде вошедшего почтительно склонил голову. Александр невольно подобрался и выпрямился, как подбирается молодой пёс при появлении матёрого волкодава. А Пётр радостно всплеснул пухлыми руками, едва не выплеснув вино себе на халат.

— Громобоюшка! Вернулся! Ну наконец-то, а я уж весь извёлся, всё думаю, куда ж мой верный защитник запропастился, кто мне расскажет, что там на белом свете творится. — Он заёрзал в кресле, тщетно пытаясь усадить гостя взглядом. — Садись, садись… ах нет, ты же не помещаешься в мои кресла, вечная с тобой беда. Ну стой тогда, раз такой большой уродился. Рассказывай. Ты ведь с юга вернулся, правильно? Там, говорят, страшно. Мёртвые земли, твари всякие, ходоки эти немытые. И как там, тепло ли хоть, не простыл?

Громобой коротко поклонился и остался стоять у двери, сложив руки за спиной. Из всех живущих он один знал, чего стоит этот ласковый, дурашливый тон и кто прячется за ним на самом деле, — и за долгие годы выучился не выдавать своего знания ни словом, ни тенью на лице.

— На юге спокойно, Ваше Величество. Я был в Сечи.

— В Сечи! — Пётр произнёс это название так, будто слышал его впервые в жизни, хотя за последние месяцы оно звучало в его покоях чаще любого другого. — Это ведь та самая дыра у Мёртвых земель, куда ссылают всякое отребье и всех, кому при дворе не нашлось места. Помню, помню. И что же там, в этой Сечи, нашлось любопытного? Уважь старика, развлеки.

— Молодой Морн, Ваше Величество. Старший сын графа Родиона, тот самый, что был сослан туда после Церемонии Пробуждения.

— Ах, этот! — Пётр оживился, заёрзал и едва не опрокинул блюдо с виноградом. — Который с даром оценщика, правильно? Я ведь, помнится, и графа тогда на приёме утешал, славный человек граф, держался молодцом, а у самого, поди, сердце кровью обливалось. И что же сталось с нашим бедным мальчиком? Совсем зачах в этой дыре?

Громобой выдержал короткую паузу, ровно такую, чтобы дать Императору доиграть, и заговорил спокойно, тем ровным низким басом, от которого у всех сидящих слегка подрагивало в груди.

— Не зачах, Ваше Величество. Совсем напротив. За неполные полгода молодой Морн неофициально подмял под себя весь Нижний город. Ходоки, которые за всю историю Сечи не шли ни за комендантом, ни за Академией, теперь идут за ним целыми ватагами. Он навёл в городе такой порядок, какого там не видали со дня его основания, поставил своё дело, начал отстраивать новые здания. А чуть больше недели назад у него неожиданно пробудилось родовое пламя Морнов.

Дальше он говорил долго и обстоятельно, ничего не упуская и ничего не приукрашивая. Рассказал, как мальчишка ввёл в городе порядок, какого там сроду не водилось: за товар, испорченный по дороге, и за человека, не вернувшегося из Мёртвых земель, теперь отвечали не одним лишь горем семьи, а общим уговором, по которому каждому полагалась своя доля возмещения.

Рассказал, что ватаги по-прежнему лютуют и бьют друг другу морды по кабакам, но всё чаще по пьяни и заметно реже, чем год назад, а поножовщины, на которой держалась добрая половина здешних похорон, почти сошли на нет. Город ещё не стал тихим, но из него медленно, упрямо уходила та злая, голодная бестолковость, что копилась там несколько веков.

Шло всё это не быстро, и Громобой не стал делать вид, будто всё уже сделано. Мальчишка молод, людей у него мало, опереться по-настоящему не на кого, и оттого порядок наводился не наскоком, а исподволь, шаг за шагом.

Но именно эта неспешность Громобоя и насторожила сильнее всего. За ней стоял ясный, холодный расчёт. Мальчишка терпеливо, шаг за шагом, увеличивал своё влияние в городе. Такая выдержка приходит с годами и с опытом, а у этого она была уже сейчас, в семнадцать лет, и вот это настораживало куда больше неожиданного пробуждения родового пламени.

В покоях повисла тишина, и в этой тишине отчётливо слышно стало, как потрескивают, оседая, дрова в камине.

Александр поднялся первым, рывком, едва не опрокинув за собой кресло. Горячая, знакомая нотка, которую Громобой слышал в его голосе ещё с тех пор, когда нынешний принц был колючим мальчишкой, прорвалась наружу прежде, чем он успел её удержать.

— Ссыльный мальчишка прибирает к рукам целый город, будит родовое пламя, и всё это преспокойно проходит прямо у нас под носом? — Он остановился у камина и резко обернулся к отцу. — И ты думаешь, мальчишка делает это сам, без чьей-либо помощи? Сечь — нейтральный город, отец, так уже было несколько сотен лет, с момента заключения договора между Великими Домами. А теперь Морны тихо, без спроса, прибирают её к рукам, будто никакого уговора и не было. Это не дерзкий ссыльный, который выбился в люди. Это старый граф Родион решил, что можно не считаться со старыми договорённостями, и проверяет, сойдёт ли ему это с рук.

Он перевёл дыхание, и голос его зазвучал жёстче.

— И другие Дома очень скоро начнут задавать вопросы. Если граф переступил черту, а трон смолчал и проглотил, для них это будет значить только одно: император постарел и обмяк, раз не может осадить зарвавшегося графа. А стоит им однажды в это поверить, то удержать их всех будет уже нечем. Так начинаются не мятежи на окраине, отец, а большие войны, когда Дом идёт на Дом, а трон смотрит на это и ничего не может поделать. И всё из-за одного мальчишки, на которого мы вовремя не нашли управы. Таких давят сразу, в самом зародыше, пока они не вошли в полную силу. Один твой приказ, отец, и к утру от главы рода Морнов не останется и пепла.

Тем временем Дмитрий спокойно закрыл книгу, отложил её на колено и посмотрел на Александра без тени вызова, с тем терпеливым и внимательным участием, с каким смотрят на любимого, но не в меру горячего родственника.

— Кого ты собирался давить, Саша? — проговорил он негромко. — Мальчишку, которого родной отец вычеркнул из рода и отослал умирать на самый край света, а он не умер, не спился и не озлобился на весь свет, а вместо этого навёл порядок там, где порядка не бывало целое столетие? Ты точно слушал, о чём именно говорил Громобой? Этот мальчик не взял город силой и не залил его кровью. Он дал людям дело и защиту, и люди сами, по доброй воле, пошли за ним. За такими не посылают убийц глухой ночью. Таких приближают к себе и держат рядом, пока их не приблизил кто-нибудь похитрее нас с тобой.

— Приближают, — желчно усмехнулся Александр. — Чтобы он приблизился, осмотрелся, освоился да и перерезал нам глотки в благодарность за ласку. Эта твоя всепрощающая доброта, брат, однажды тебя погубит.

— А твоя горячность погубит тебя куда раньше, — без малейшей обиды отозвался Дмитрий.

Пётр всё это время неспешно переводил мутный, благодушный взгляд с одного сына на другого, точно праздный зритель на ярмарочном представлении, который не вполне разбирает, что творится на помосте, но на всякий случай заранее всему радуется. Когда же перепалка между братьями стала слишком уж горячей, он жалобно сморщился и всплеснул руками.

— Ну вот, опять поссорились, и часу не просидели смирно, — заныл он. — А я ведь не за тем вас сюда позвал. Я-то думал, посидим по-семейному, винца выпьем, Громобоя послушаем, он у нас мастер рассказывать… А вы сразу спорить, да друг на друга шипеть. Один сразу резать бежит, другой миловать всех предлагает — оба хороши. Вечно вы так, никакого сладу. Дети должны жить дружно и кушать как следует. Кстати, фазана-то мне так и не принесли. Куда они там все запропастились, а?

Александр открыл было рот, чтобы ответить, но осёкся, поймав на себе мягкий и предостерегающий взгляд старшего брата, и тяжело опустился обратно в кресло. Дмитрий снова раскрыл свою книгу. А Пётр, как будто разом потеряв всякий интерес к разговору, который сам же только что и затеял, опять принялся жаловаться — то на нерасторопного повара, то на новую свою фаворитку, которая за последний месяц набрала пару килограмм и тем несказанно его огорчила, и под эту нескончаемую стариковскую воркотню остаток вечера незаметно растёкся в ничто.

Когда свечи в высоких подсвечниках прогорели до половины, Император наконец отпустил сыновей спать, расцеловав на прощание обоих в лоб с такой умильной и слезливой нежностью, что Александр едва сумел сдержать недовольную гримасу.

Дмитрий ответил отцу искренней тёплой улыбкой и вышел первым, а следом за ним, буркнув что-то приличествующее случаю, выскользнул и Александр, и быстрые, злые его шаги ещё долго отдавались эхом в дальней галерее, пока не стихли совсем.

Когда дверь закрылась за наследниками, Пётр начал меняться. Беготня в глазах унялась, взгляд застыл и сделался твёрдым, грузное тело подобралось и налилось скрытой силой, а с румяного лица медленно сползло благодушие, и проступили другие черты — холодные, с ясными неподвижными глазами, в которых не было ничего, кроме выверенного и беспощадного ума.

— Ну, — произнёс Пётр, и от прежних капризных, тягучих интонаций в его голосе не осталось решительно ничего. Голос сделался ровным, негромким и точным. — Как тебе их реакция?

Громобой ответил не сразу, потому что хорошо знал, что этот человек спрашивает не затем, чтобы услышать в ответ что-нибудь приятное.

— Каждый ответил ровно так, как от него и ждёшь, Ваше Величество. Годы идут, а они всё те же. Старший услышал про мальчишку и первым делом разглядел в нём человека, а младший — угрозу, которую надо извести под корень. Старший добр и умён, тут ничего не скажешь. Он сразу же разглядел в Морне не врага, а возможного мощного союзника. Но доброта его открыта всякому, кто захочет ею воспользоваться, и Дома почуют эту открытость очень скоро.

— В первую же неделю, — спокойно поправил его Пётр. — А младший?

— Младший быстр, смел и не знает меры в своих порывах. Он бросится в драку прежде, чем успеет разобраться в причине конфликта.

— Он бросится в драку прежде, чем конфликт вообще успеет начаться, — негромко поправил Пётр, и в его ровном голосе впервые за вечер проступила усталость, которой он никогда не позволял себе при сыновьях. — Дмитрия они сожрут заживо за его доброту, и года не пройдёт. Александра заманят в ловушку его же собственной горячностью, и он влетит в неё с гордой улыбкой на лице, до последнего мгновения веря, будто побеждает. Точь-в-точь как мой отец.

Он поставил кубок на низкий столик подле кресла, тяжело поднялся и медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и в этой неторопливой, грузной поступи не осталось уже ничего от рыхлого толстяка, который четверть часа назад ронял виноградины себе на халат.

— А теперь расскажи мне про мальчика.

Громобой помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил прямо, как привык говорить всегда.

— Ваше Величество… этот мальчик не похож ни на одного семнадцатилетнего, какого мне доводилось встречать за всю мою жизнь. Он не рвётся в драку очертя голову, но и не бежит от неё. Он смотрит на человека всего минуту, а видит его насквозь, и уже из того, что разглядел, строит свой следующий ход. Вокруг него собрались люди, и каждый из них пойдёт за ним хоть в самые Мёртвые земли, и пойдёт не за деньги, а потому что он дал им то, чего прежде не давал никто.

— То есть он строит вокруг себя свою собственную империю… — негромко проговорил Пётр, всё так же глядя в огонь.

— Это так, Ваше Величество, да только не в том смысле, в каком опасается ваш сын, Александр. Я внимательно приглядывался к нему и не нашёл в нём ни тени протеста против трона. Он не точит зуб на Империю, не мечтает её перекроить и не собирает вокруг себя армию отвергнутых. Ему попросту мало быть тем, кто он есть. Он хочет расти сам и тянет за собой всех, кто оказался рядом, и от этого людям подле него становится лучше, чем было раньше.

Пётр слушал, не оборачиваясь, и огонь всё так же ровно бегал по его неподвижному лицу.

— И вдобавок пробудил родовое пламя. — Он повернулся к Громобою. — Насколько оно сильно? Ты видел его в деле?

— Видел, Ваше Величество. И скажу прямо: мальчик без труда дорастёт до ранга А, что, учитывая его начальные позиции, случается крайне редко. Но вы же и сами знаете, что люди с двойным даром очень плохо поддаются официальной градации.

— Это верно, — усмехнулся Император, который в своё время прошёл ровно тот же путь и пробудил второй дар уже взрослым.

Скрыть это от двора стоило ему тогда немалых трудов. Они с Громобоем на пару сочинили нелепую байку о том, будто государь без памяти увлёкся новой фавориткой и на несколько месяцев заперся с нею в дальних покоях, пока на деле приходил в себя и осваивался с проснувшейся силой. И девицу подобрали под стать выдумке — пустоголовую хохотушку, которая была только счастлива, что весь двор считает её свежей утехой самого Императора, хотя на деле они и спали-то всего пару раз.

Жаль её, конечно: так глупо подставить себя под гнев Паутины — это надо уметь. Но свою задачу она выполнила идеально, а до того, что сталось с ней дальше, Петру, если уж говорить начистоту, не было ровным счётом никакого дела.

Долгое время Пётр молчал, всё так же неотрывно глядя в огонь, и отблески пламени неровно бежали по его застывшему, точно вырезанному из камня лицу.

— Мало быть тем, кто он есть, — повторил он наконец. — Видит человека насквозь, и выжил там, где должен был сгинуть без следа. — Он медленно обернулся к Громобою, и в светлых, холодных его глазах читался трезвый расчёт. — Я искал себе такого наследника всю свою жизнь, Громобой. И вот он наконец нашёлся, да только кровь в нём чужая, не Романовская. Что ж. Это дело поправимое.

Он подошёл к столику, взял было кубок, но пить не стал, а долго и задумчиво смотрел на тёмную, недвижную поверхность вина.

— Виктория спокойно приняла задание во Вьюжном?

Громобой усмехнулся. Ему всегда нравилась эта вздорная девчонка, и вспоминать о ней без теплоты он попросту не умел.

— Само задание ей пришлось по душе, Ваше Величество. А вот то, что вы задумали свести её с Морном, Викторию… как бы это сказать… слегка раздосадовало.

Теперь пришёл черёд улыбаться Императору.

— Всегда знал, что дочь у меня на редкость проницательна. Ну ничего. Опасная дорога да общая беда сближают кого угодно куда вернее любых сватов. Ты уверен, что там им ничто не грозит?

— С ними гепарда Мира, Ваше Величество. А этой химере я доверяю, как себе самому.

— Прекрасно, — кивнул Император. — Просто прекрасно. Значит, пока что всё идёт ровно так, как мы и задумали.

Громобой молча склонил голову, но десяток секунд спустя всё же задал вопрос, который не давал ему покоя с самого начала.

— Ваше Величество. Я не смею оспаривать ваши замыслы, но… как вы возведёте Морна на трон, пока живы ваши сыновья? Дмитрий, положим, отречётся сам, мне порой и вовсе кажется, будто он только этого и ждёт. Но Александр престола без драки точно не отдаст, и драка эта будет страшная.

Пётр несколько мгновений перебирал ягоды в вазе, не глядя на собеседника, потом поднял на Громобоя тяжёлый взгляд и ответил.

— Что ж. Тогда Морну придётся ещё раз доказать, что он стоит моего выбора и способен принимать самые жёсткие меры.

Брови Громобоя дрогнули.

— Вы… вы хотите сказать, что ему придётся убить Александра?

Пётр снова отвернулся к камину и посмотрел в огонь, с которым иногда… совсем редко… вёл долгие беседы.

— Всё во благо Империи...

Глава 3. Неизвестная магия

Лагерь мы свернули быстро, без суеты, и в этой скорости не было ни капли паники. Да и откуда ей взяться: каждый в нашем отряде вполне мог постоять за себя, а Мира и вовсе считалась убийцей высшего ранга, так что суматошная беготня смотрелась бы здесь попросту нелепо.

И вот именно поэтому у меня в голове не укладывалось, какого чёрта мы вообще делаем ноги. Я хотел узнать у Миры, что её так напугало, но не успел: она уже растворилась где-то между стволов, проверяя, не ждёт ли нас засада впереди.

Так что расспросы пришлось отложить на потом и заняться сборами. Руки делали привычную работу сами, а голова тем временем была занята другими мыслями: я гадал, какая именно сволочь из Серого Приказа надумала слить наши планы Бездне. Получается, что Жилин был прав, когда твердил, что у них везде свои люди.

Из раздумий меня выцепил недовольный голос Сизого.

— Братан, я не понял, мы чего, реально бежим? — он сматывал чей-то ремень, и когтистые пальцы мелькали так быстро, что ремень сворачивался сам собой, пока хозяин был занят куда более важным делом — возмущением. — Мы же крутые! У нас Мира! У нас ты! У нас, на минуточку, я! От кого мы бежим-то?

— Судя по всему, от тех, с кем даже Мира не захотела связываться, — отозвался я и кивнул в сторону тропы, мол, хватит болтать, грузись. — А когда гепарда предлагает отступить, я предпочту пойти вместе с ней и не задавать лишних вопросов.

Сборы заняли считанные минуты. Одеяла и мешки полетели к сёдлам, ремни затянулись, и каждый закинул себя в седло без лишних слов — все, кроме Сизого, который направился к своему пони.

И это животное досталось ему не случайно. Дело в том, что большие лошади пугали нашего голубя до дрожи в перьях, но признаться в этом он не согласился бы даже под пыткой, а потому всякий раз заводил одну и ту же песню: породистый конь, мол, слишком нервный, слишком резвый и тонкой птичьей души не понимает, тогда как пони — животное серьёзное и основательное.

На деле же всё упиралось в простую мелочь: рядом с конём Сизый доставал макушкой тому до брюха, а с пони они хотя бы глядели друг другу в глаза.

Глаза эти, правда, особой симпатии не выражали. Сизый косился на своего скакуна так, будто подозревал его в тайном сговоре с врагом, а пони отвечал ему тяжёлым, философским взглядом старого работяги, которому опять навязали в напарники свежего болтливого практиканта. Доверия между ними не было с первого дня, и начинать строить его они, похоже, не собирались.

Так что Сизый забрался в седло, повозился, устраиваясь поудобнее, и пони под ним обречённо вздохнул, раздув бока.

«Мудрое решение, господин Морн», — промурлыкал в голове Себастьян, с уютом устраиваясь на моём седле. — «Но, признаюсь, мне и самому интересно, кто там за нами гонится такой…».

— А мне-то как интересно, — ответил я и обернулся к Виктории. — Готова?

Виктория недовольно фыркнула, бросила на меня такой взгляд, что им впору было гвозди заколачивать, и, не удостоив ответом, первой направила коня к тропе.

— Чего-то она не в духе, — заметил я вслух, провожая её глазами. — Наверное, потому что так и не позавтракала.

— Это да, братан, — со знанием дела подхватил Сизый. — Голодная женщина — это дикая женщина. А дикая женщина — это, между прочим, опасная женщина. И что-то вокруг меня в последнее время становится критически много таких женщин. Не к добру это…

— Это дааа, — со вздохом согласился я и тронул коня следом.

Лес у небольшого городка под названием Магнитный оказался из тех угрюмых северных чащ, где деревья стоят так плотно, что между ними держится вечный полумрак, а под копытами не земля, а ковёр из палой хвои, прихваченный первым морозцем и оттого хрусткий, как несвежий сухарь.

Тропа вилась через эту чащу узкой полосой, и Мира заверила, что от нашего маршрута мы отклонимся самую малость, зато уйдём от чужих глаз. Лишний крюк её ничуть не смущал, а раз так, не смущал и меня.

Порядок движения сложился сам собой. Первой шла Виктория: на ней висело несколько артефактов такой цены, что за каждый можно было купить по деревне, и все они умели чуять засады и ловушки, так что лучшего разведчика на острие нам было не сыскать. Следом трусил на своём пони Сизый, за ним держался я, а замыкала цепочку Мира, прикрывая нам спину. Ехали мы неспешно, придерживая коней, чтобы поменьше шуметь и не выдать себя хрустом на весь лес.

Холод здесь стоял ещё злее, чем на равнине, и забирался под одежду с упорством сборщика податей, но меня изнутри грел родовой огонь, так что я мог не думать о способах согреться и спокойно поговорить с гепардой.

Я придержал коня, поравнялся с Мирой и задал вопрос, который вертелся у меня на языке с той самой минуты, как она сказала, что за ней следили.

— Слушай, ты мне можешь честно сказать, какого чёрта мы убегаем? Ты же разобралась бы с этой погоней одним хвостом, да ещё и языка бы взяла для допроса. А вместо этого мы рванули в лес, будто за нами гонится целая армия.

Мира ответила не сразу, будто и сама до конца не понимала, почему мы поступили именно так, а не иначе.

— Понимаешь, какая штука, — заговорила она наконец, и я впервые за всю дорогу услышал в её голосе что-то похожее на растерянность. — Я ведь именно так и собиралась поступить, когда засекла за собой хвост. Я выманила эту парочку из Магнитного, увела их подальше от города, чтобы к ним не подоспело никакое подкрепление, выбрала удобное место за холмом, устроила там засаду по всем правилам — и всё это оказалось впустую.

— В каком смысле впустую?

— В самом прямом. Я бью со всей силы, а удар проходит сквозь них насквозь, будто я машу кулаками в пустоту. Они даже не пытались уклоняться, просто пропускали меня через себя, а потом сами били в ответ. Хотя на их месте я бы постыдилась так драться: эти двое до того нерасторопные, что я при всём желании не представляю, кого они вообще способны достать. Ни разу не попали, представляешь?

Я покосился на неё с подозрением.

— И ты после этого отступила? С чего вдруг? У любой магии есть предел, так что рано или поздно резерв заканчивается. И раз достать тебя они всё равно не могли, оставалось только гонять их по кругу, пока не выдохнутся.

Мира нервно сглотнула.

— Мы провозились двадцать минут, Артём, — глухо произнесла она.

Я мысленно присвистнул. Вот это уже основательно меняло расклад, потому что я примерно представлял себе, какое количество ударов гепард успевает нанести за двадцать минут непрерывного боя. Выходило, что ни моего резерва, ни резерва Виктории на этих двоих не хватит даже близко: на полной выкладке мы вычерпаем себя досуха минут за пять, а они выдержали против Миры двадцать, да ещё и в конце сами вынудили её уносить ноги.

— И как же ты в итоге от них оторвалась?

— Бросила им под ноги артефакт зыбучих песков и выгадала немного форы. Только легче мне от этого не стало ни на каплю. — Она нервно прикусила губу. — Я до сих пор не могу понять, с чем именно столкнулась и откуда в этой невзрачной парочке такая силища. Татуировки у них, конечно, есть, но слабые и недоразвитые, это видно с первого же взгляда. Да и бойцы из них, честно говоря, никудышные, у меня на это глаз намётан.

Где-то в ветвях над нами завозилась и тенькнула мелкая пичуга. Мира на мгновение вскинула на неё глаза, проследила, как та перепорхнула на соседнюю ель, и только потом продолжила, уже спокойнее.

— Для обычной магии Миражей они держатся непозволительно долго. А если это магия Размытия, то меня в дрожь бросает от одной мысли об уровне их резерва. Вот только и здесь всё упирается в те же татуировки, которые ничего подобного не показывают. Не сходится одно с другим, как ни крути. — Хвост за её спиной коротко и недовольно хлестнул по воздуху. — А я очень не люблю лезть в драку с тем, чего не могу понять.

— Значит, ты и сама толком не знаешь, что это было, — подытожил я.

— В том и беда, что не знаю, — призналась она и нехотя качнула головой. — Я перебрала всё, что видела за свою жизнь, и ничего из этого не подошло. Видимо, я раньше с подобным никогда не сталкивалась… — Она повела плечом. — Поэтому сейчас у нас план будет такой: для начала мы попробуем оторваться, а если не получится, то поглядим на них издалека и только потом попробуем ещё раз атаковать.

Прозвучало это настолько здраво и взвешенно, что мне сделалось слегка не по себе. Когда Мира вдруг начинает осторожничать, всем вокруг стоит немедленно насторожиться следом за ней, причём с удвоенной, а лучше с утроенной силой.

Я уже собирался спросить что-то ещё, но Виктория впереди резко натянула повод, и её конь встал так внезапно, что Сизый на своём боевом ко… пони едва не воткнулся ей в круп.

— Слышь, подруга, ты хоть знак какой подавай, когда тормозить собираешься! — возмущённо проворчал Сизый, осаживая своего скакуна.

И тот, что удивительно, поддержал седока обиженным ржанием, явно соглашаясь, что так с порядочными животными не поступают. Эти двое, которые с самого начала путешествия косились друг на друга как кровные враги, вдруг нашли общего обидчика и моментально превратились в спевшийся дуэт. Видать, ничто так не сближает, как возможность хором поныть.

Но Виктория словно и не услышала их возмущения.

— Не поняла, — проговорила она негромко, и в голосе её не было ни вчерашнего раздражения, ни обычной спеси. Одна лишь сосредоточенность.

Её рука сама собой метнулась к груди, к одному из тех дорогих амулетов, что висели на ней гроздью, и пальцы стиснули потемневший серебряный кругляш так, будто пытались выжать из него воду. Виктория замерла, вглядываясь в чащу впереди, туда, где тропа ныряла за плотную стену елей, и я видел, как между бровей у неё залегла напряжённая складка.

Потом она обернулась через плечо и отыскала глазами Миру.

— Там впереди кто-то есть, — сказала она тихо. — Амулет начал нагреваться.

Спешились мы молча, без команды, просто поняли друг друга без слов. Лошадей оставили на тропе под присмотром притихшего Сизого, а сами двинулись вперёд пешком, осторожно переступая через корни и стараясь не хрустеть мёрзлой хвоей. Мира шла первой, я держался следом, Виктория дышала мне в спину, и так, прячась за стволами и пригибаясь под нижними ветвями, мы крались всё дальше и дальше.

Мы держались чуть в стороне от тропы, под прикрытием деревьев, но шли вдоль неё, не теряя из виду, и она всё тянулась и тянулась вперёд, петляла между елей, ныряла в низинки и снова взбиралась на пологие бугры. Метров пятьсот мы отмахали этой крадущейся, выматывающей походкой, на которой каждый шаг приходится выверять, прежде чем перенести на него вес, и я уже начал думать, что Викторию подвёл её хвалёный амулет, когда деревья впереди наконец расступились.

И тогда я увидел их.

Двое всадников стояли прямо посреди тропы, неподвижные, как два столба, и явно поджидали именно нас. Тёмные фигуры в одинаковых тёмных плащах, спокойные, даже не думающие прятаться. И что-то с ними было не так. Что именно, я понять не мог, как ни старался, но это неправильность чувствовалась даже отсюда, издалека.

Я, разумеется, тут же сделал то, что делал всегда, и попробовал прочитать их Оценкой.

Ничего.

Я проморгался и посмотрел ещё раз.

Тот же результат. Точнее, его отсутствие.

— Ну отлично, — пробормотал я себе под нос. — Просто прекрасно.

Мира рядом со мной едва слышно зашипела сквозь зубы.

— Этого не может быть, — выдохнула она, и в её голосе мне снова послышалась растерянность. — Я оставила их позади. Мы шли быстро, тропа одна, в обход тут не пройти, я бы услышала. А они каким-то образом нас обогнали и уже ждут впереди. — Хвост за её спиной нервно хлестнул по воздуху. — Не нравится мне это, Артём. Совсем не нравится. Давай вернёмся, пока они нас не заметили, и поищем другую дорогу.

Мысль была разумная, и я уже почти с ней согласился, но тут за моей спиной Виктория медленно, сквозь зубы, выпустила воздух, и от того, как зловеще это прозвучало, мне сразу стало ясно, что добром дело не кончится.

Ведь как выяснилось, бегать от кого-то дочь Императора абсолютно не любила.

— Да к чёрту! Надоело бегать! — выпалила она, и в голосе её лязгнуло уязвлённое самолюбие, накопленное за всю долгую дорогу от самой Сечи.

И прежде чем кто-то из нас успел вставить хоть слово против, Виктория сорвалась с места. На ходу она стянула с пальца кольцо, резко оттолкнулась от земли и снарядом вылетела вперёд, метров на пять разом, нацелившись на одного из всадников.

Бить она начала ещё в полёте, не дожидаясь, пока ноги коснутся земли. Правая рука с зажатым в кулаке кольцом коротко рубанула воздух, и впереди неё всё разом загустело, как остывающий кисель.

Снег и мёрзлая хвоя на широкой полосе придавились к земле так, будто сверху молча опустили невидимую каменную плиту. Молодую ёлку у тропы согнуло дугой, ствол затрещал, иголки посыпались вниз сплошной зелёной осыпью, а сама земля под всадниками просела и пошла мелкими трещинами. Таким ударом любого обычного человека впечатало бы в грунт тонким неаппетитным блином.

Сидеть в кустах и смотреть, чем всё это кончится, было уже нельзя, и я рванул следом за Викторией. На бегу я выпустил за спиной крылья родового огня, но в спешке не рассчитал замах: рыжий язык пламени плеснул шире, чем надо, лизнул ближайшую ель, и сухая нижняя ветка занялась весёлым потрескивающим огоньком прямо у меня над головой.

— Да чтоб тебя, Морн! — рявкнула Мира, обгоняя меня.

А потом, не сбавляя хода, перелилась на четыре лапы прямо на бегу, гепардом стелясь над мёрзлой хвоёй, и рыжей молнией метнулась вперёд, к всадникам, разом оставив меня позади. Вот только добраться до них она так и не успела, потому что к этому моменту удар Виктории уже дошёл до цели, и стало ясно, что бить, в общем-то, не по кому.

С этими двумя точно было что-то не так. Гравитация прошла сквозь них ровно так же, как до того прошёл удар Миры, не пригнув их к земле ни на палец. Они так и остались стоять в самом центре придавленной полосы, неподвижные и невозмутимые, как два гвоздя, вбитых в доску, и единственное, что в них изменилось, это лёгкая рябь, пробежавшая по их очертаниям, будто кто-то бросил камень в воду, где отражались две фигуры, и отражение на миг повело и смазало.

Зрелище это подействовало даже на Викторию.

— Да чтоб тебя, — выдохнула она, и вот теперь в её голосе впервые звякнуло не самолюбие, а что-то похожее на страх.

А дальше всё пошло наперекосяк, как обычно и бывает, когда грубая сила бьётся о то, что ей неподвластно. Виктория не привыкла, чтобы её дар вот так позорно проваливался в пустоту, а потому разозлилась и поддала ещё, со всей дури, не глядя и не разбирая, куда именно бьёт.

Удар вышел широкий и неприцельный: гравитация выплеснулась во все стороны разом, и теперь к земле придавило уже не двух всадников, а вообще всё вокруг, и меня в том числе.

Меня вжало в мёрзлую хвою так, что колени сами собой подогнулись, и я едва устоял на ногах. Где-то сбоку трещали ветки, обламываясь под незримым прессом, рядом ухнула наземь целая еловая лапа, и весь лес словно разом присел под тяжестью чужого дара.

— Вика, мать твою! Свои! — рявкнул я, с трудом выгребая слова из вдруг отяжелевшего воздуха.

Она спохватилась, и давление тут же схлынуло, отпустив придавленный лес. Вот теперь была моя очередь.

Я развернул за спиной огненные крылья во весь размах и резко свёл их вперёд. С крыльев сорвались десятки огненных перьев, раскалённых росчерков, что с воем рассекли воздух и сплошным веером понеслись к ближнему всаднику. Каждое такое перо прошивало насквозь дубовую доску, а уж все разом они должны были превратить чужака в решето.

Вот только огонь дошёл до цели и попросту исчез, будто я плеснул горящим маслом в бездонный колодец. Ни вспышки, ни копоти, ни хотя бы паршивого облачка дыма. Тёмное пятно плаща лишь качнулось навстречу, словно заинтересовалось моим пламенем, и тут же вернулось на прежнее место, целое и невредимое.

Вот это мне не понравилось больше всего. Выглядело так, будто моему огню там были только рады.

— Какого чёрта они не нападают?! — выкрикнул я, посылая в них ещё одну порцию огня.

В тот же миг за спинами всадников из воздуха возникла Мира и несколько раз полоснула их когтями, метя по шее и под лопатки. Без толку. Когти прошли сквозь них, не оставив ни царапины, и Мира отпрянула, скользнула обратно, разом растеряв всю свою уверенность.

А потом эти двое наконец зашевелились.

Они одновременно подняли руки, одним и тем же неторопливым, плавным движением, и воздух между их ладонями вдруг налился глухим, тяжёлым гулом. Прямо на глазах там, в пустоте, начала сворачиваться молния, но не та быстрая злая искра, что бьёт с неба и тут же гаснет, а что-то медленное, плотное и неспешно набирающее силу. Белёсые жилы тока сползались к одной точке, свивались тугим клубком, потрескивали, и от этого треска у меня заныли зубы, а на языке стало кисло, как от меди.

Я никогда не видел, чтобы заклинание готовили так медленно и так основательно, и каждой клеткой чувствовал: когда эта штука наконец сорвётся с их рук, прятаться будет уже поздно.

Мира поняла это раньше меня.

Она рванула что-то с пояса, какой-то невзрачный артефакт, шагнула вперёд и встала прямо между нами и наливающейся молнией, заслоняя нас своей спиной.

— Бегите, — бросила она, не оборачиваясь, и в этом коротком слове не было ни капли надежды на то, что сама она уйдёт следом.

Я сразу понял, что Мира собиралась принять удар на себя и выгадать нам несколько минут времени. Вот только бросать её я не собирался ни за что на свете, и плевать, что это было не самым умным решением из всех возможных.

— Мира, ты с ума…

Договорить я не успел.

Между нами и всадниками сверху посыпались какие-то мелкие круглые штуковины, до боли похожие на обычные яблоки. Они стукнулись о мёрзлую землю, раскатились в стороны и разом лопнули, и вся тропа впереди, вместе с двумя фигурами и их жуткой молнией, в одно мгновение утонула в густом, непроглядном дыму.

Я заозирался, пытаясь понять, откуда это свалилось и кого ещё принесло на наши головы, и тут заметил её.

Сбоку от тропы, под вывороченными корнями огромного дерева, темнел широкий лаз, и из этого лаза выглядывала девушка. Молодая, с круглым простым лицом, она махала нам рукой и беззвучно, одними губами, звала к себе, торопя и указывая в темноту прохода.

Мы переглянулись. Раздумывать и взвешивать было некогда: за спиной, в дыму, наливалась силой та самая молния, и стоило промедлить лишнюю секунду, как она ударила бы нам в спины. Так что выбора нам, по сути, и не оставили.

Поэтому со всех ног рванули к девушке и нырнули вслед за ней в темноту под корнями…

Глава 4. Погасший Храм

Темнота под вывороченными корнями оказалась не такой беспросветной, как чудилось снаружи. Впереди, за поворотом узкого земляного хода, теплился слабый рыжеватый свет, и мы двинулись на него гуськом, пригибаясь под свисающими отовсюду корешками, которые щекотали затылок с непозволительной фамильярностью.

Девушка шла первой, и я, пристроившись ей в спину, поневоле смотрел на неё, потому что больше в темноте смотреть всё равно было не на что. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал, что идёт она как-то странно.

Там, где мы все спотыкались, пригибались под корнями и шарили ладонью по сырой стене, чтобы не потерять в полумраке направление, она скользила между земляных выступов легко и плавно, ни разу ни обо что не запнувшись, будто исходила этот лаз вдоль и поперёк столько раз, что могла бы пройти его и с закрытыми глазами.

Рыжеватый отблеск, тянувшийся откуда-то спереди, скользил по ней неровно, рывками. То выхватывал из темноты плечо, то светлую прядь у виска, то линию щеки, то снова отпускал её во мрак, и в этих коротких вспышках я никак не мог толком разглядеть, кого же перед собой вижу.

В одну секунду, когда свет ложился ей на скулу и подчёркивал тонкую сетку морщинок возле глаз, я готов был дать ей лет сорок, не меньше. А в следующую, стоило отблеску качнуться в сторону, эти морщинки бесследно исчезали, и рядом со мной шагал уже почти подросток, угловатый и хрупкий, без единой чёрточки на гладком лице. Угадать её возраст было тем ещё квестом.

Фигура, по счастью, оставалась самой обыкновенной, без чего-либо выдающегося, ни роста особого, ни стати. А вот наряд жил какой-то своей, отдельной и весьма бурной жизнью.

Это было даже не платье, а целая охапка лёгких лоскутов, листьев и складок, которые держались друг за друга на честном слове, словно одежду эту не сшили, а вырастили прямо на хозяйке. В подобное на картинках в детских книжках любят наряжать лесных дриад да эльфов из старых сказок, тех самых, что заводят доверчивых путников в чащу, чтобы те уже никогда оттуда не вышли.

Беда была только в том, что от каждого её шага вся эта живописная листва норовила уехать куда-то вверх и вбок и с завидным постоянством показывала мне ровно то, что приличной лесной отшельнице гостям показывать вроде как не положено.

Я вздохнул и культурно уставился в потолок, на переплетение корней над головой. Подглядывать за собственной спасительницей было бы как-то совсем некрасиво, а портить отношения с единственным человеком, который за весь этот безумный день протянул нам руку помощи, из-за пары случайно мелькнувших подробностей не хотелось тем более. Так что я мысленно махнул рукой и решил, что разглядывание корней на потолке тоже по-своему увлекательное занятие.

Впрочем, и загадочный возраст, и норовистое платье были бы ещё полбеды. Куда сильнее меня беспокоило другое. Оценка, зараза такая, рядом с этой девушкой снова начала ощутимо сбоить, и вот это уже не списывалось ни на игру света, ни на причуды лесной моды.

Лаз тем временем забирал всё ниже и уводил куда-то в сторону, и чем дальше мы спускались, тем теплее и суше становился воздух вокруг, хотя под землёй, на такой глубине, по всем приметам должно было тянуть промозглым холодом и сыростью.

Вместо этого здесь было тихо и тепло, пахло сухой землёй и древесными корнями, и от этого спокойного, какого-то обжитого духа делалось так уютно, что я и сам не заметил, как едва не забыл, в какую серьёзную передрягу мы все только что угодили.

И вот это, как выяснилось через пару мгновений, было зря.

Метров через сто ход внезапно раздался вширь, потолок ушёл куда-то вверх, идти стало свободнее и легче, и вот тут, стоило мне самую малость отпустить напряжение в затёкшей шее, меня и накрыло запоздалым осознанием.

Сизый… Себастьян…

Я встал посреди хода как вкопанный, так что шедшая позади Виктория едва не уткнулась мне в спину. Эти двое ведь остались там, наверху, у лошадей, в полукилометре от того самого места, где нас перехватила девушка. Остались совсем одни, без всякого прикрытия, недалеко от тех молчаливых всадников, которых не брали ни огонь, ни гравитация.

— Стой! — Я в два шага нагнал девушку. — Мне нужно наверх. Там, возле лошадей, остались двое моих друзей, голубь и кот, и я не могу их там бросить. Ты можешь отвести меня обратно?

Девушка остановилась, обернулась ко мне и улыбнулась, тепло и спокойно, словно ей было известно что-то, чего я пока не знал.

— Об этом не стоит беспокоиться, — отозвалась она мягким, певучим голосом. — Я позаботилась о них ещё до того, как пришла к вам на помощь. И с лошадьми вашими тоже всё в порядке.

А в следующее мгновение ход сделал последний поворот и вывел всех нас в просторную землянку. Под низким потолком из переплетённых корней горело несколько масляных ламп, и в их тёплом свете я сразу увидел у дальней стены Сизого с Себастьяном, целых и совершенно невредимых.

Я выдохнул. Друзья были здесь, целые и невредимые, и это было главное.

Облегчение, правда, продержалось недолго, так как по всему выходило, что девушка увела Сизого с Себастьяном с тропы ещё до того, как вышла к нам навстречу. А для этого ей нужно было заранее знать, где мы встали с лошадьми и кого оставили без присмотра.

Знать это она могла только в одном случае: если какое-то время следила за нами из укрытия. Других объяснений я попросту не находил.

— Братан, ну наконец-то! — встрепенулся со своего места Сизый, едва завидев нас. — Ты представляешь, эта странная девка заявила, будто ты сам велел идти за ней! Наплела с три короба! Я-то ей сперва не поверил, чуял же, что дело нечисто, но Себастьян возьми да и пойди за ней как миленький, а его чуйке я доверяю. Ну и куда мне деваться? Не одного же его с этой ненормальной отпускать!

Девушка чуть виновато опустила глаза.

— Простите меня, господин голубь, — сказала она, обращаясь к Сизому. — Действовать нужно было быстро, а вы упирались и ни в какую не хотели идти, вот и пришлось вас немного обмануть. Вы уж не сердитесь на меня…

Сизый аж приосанился. Его, кажется, впервые в жизни назвали «господином», да ещё таким мягким, почтительным голосом, и от этого вся его обида испарилась без следа. Перья на груди распушились, клюв довольно щёлкнул, и стало совершенно ясно, что прощение выдано, причём безоговорочно.

— Ну, раз такое дело… — важно протянул он. — Так и быть, прощаю. По первости. Но ты это, в следующий раз без обмана, поняла? Я существо гордое, моё доверие заслужить надо.

Я мысленно усмехнулся и осторожно толкнулся к коту.

«Себ, ты как вообще?»

«В полном порядке, господин Морн», — отозвался Себастьян, и в его мысленном голосе не было ни капли беспокойства. — «Здесь… на удивление уютно. Согласитесь?»

В целом-то я был с фамильяром согласен, но с выводами всё равно не спешил. Слишком уж много за сегодняшний день накопилось вещей, которым я при всём желании не находил никакого разумного объяснения, и каждая новая странность послушно ложилась поверх предыдущей.

С другой стороны, выбора у нас всё равно особо не было. Мы уже здесь, в относительной безопасности и все вместе. А где-то там, наверху, бродят два всадника, секрет магии которых нам пока не удалось разгадать.

Так что я решил пока придержать свои подозрения при себе и довериться той, кто только что вытащил всех нас из очень скверной передряги.

А вот Виктория ждать и присматриваться не стала. Воспитание дочери Императора не позволяло ей тянуть с благодарностью: раз человек оказал услугу, его положено поблагодарить сразу, а уже потом, на свежую голову, разбираться, что он за птица и можно ли ему доверять.

Так и оставаясь взъерошенной и злой после боя, с тёмными разводами гари на щеке, Виктория шагнула к девушке и протянула ей руку тем выверенным, отработанным жестом, которому её явно учили с самого детства.

— Спасибо, что вытащила нас, — произнесла она. — Я Виктория. И если бы не твоё появление, нам всем бы пришлось очень туго.

В ответ девушка отшатнулась.

Получилось это так резко, что красивый жест Виктории сразу растерял всю свою выверенность, а протянутая рука повисла в пустоте, нелепая и никому не нужная. По лицу нашей спасительницы мелькнул короткий испуг, она вся словно сжалась, но тут же справилась с собой и спрятала руки за спину.

— Прости, — проговорила она тихо. — Я очень давно живу одна и совсем отвыкла от прикосновений. Не обижайся, пожалуйста, дело вовсе не в тебе.

Виктория медленно опустила руку, и на её лице раздражение боролось с растерянностью. Отказ от обычного рукопожатия выбивался из всех известных ей правил, а правила дочь Императора уважала даже там, где сама же их и нарушала. Она открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь колкое, но в последний момент передумала и просто отступила, решив, видимо, разобраться со странностями лесной отшельницы как-нибудь потом.

Пока они приходили в себя после этой неловкой сцены, я воспользовался паузой и наконец рассмотрел нашу спасительницу как следует. В тёплом свете ламп это удавалось куда лучше, чем в полумраке лаза.

И чем дольше я смотрел, тем меньше пугающего в ней находил. На вид я дал бы ей лет двадцать пять, хотя поручиться за это не взялся бы ни за какие деньги: лицо у неё было из тех редких лиц, которым с равным успехом можно дать и шестнадцать, и все сорок. Бывают такие люди, чей возраст просто отказывается читаться.

Одежда, которая в темноте чудилась мне нарядом не то дриады, не то лесной нечисти, вблизи тоже оказалась самой обыкновенной. Просто кто-то сшил её своими руками из того, что нашлось вокруг: из лоскутов, листьев и каких-то стеблей. Неумело, зато старательно. Так что и девушка целиком производила теперь впечатление не загадочного лесного духа, а скорее одичавшего в глуши Маугли, немного диковатого, но вполне безобидного.

Чтобы разрядить повисшую неловкость, а заодно понемногу прощупать почву, я решил перевести всё в обычный разговор и первым делом представил наших.

— Меня зовут Артём, — сказал я. — Вот это Мира, это Сизый, а моего фамильяра зовут Себастьян.

— Зоряна, — негромко представилась девушка и чуть склонила голову.

После чего обвела рукой обрубки бревен и охапки сухой травы вдоль стены, предлагая располагаться.

— Вы присаживайтесь, — добавила она. — Я очень давно не принимала гостей, так что с угощением совсем беда, да и обычной еды у меня никакой нет. Но есть сок огненных елей. Он, правда, чуть отдаёт перчинкой и с непривычки немного удивляет, зато потом очень нравится, вот увидите.

Она достала откуда-то из угла глиняный кувшин и принялась разливать по выщербленным чашкам что-то густое и тёмно-оранжевое.

Мира тем временем поймала наши взгляды и едва заметно повела лапой: мол, сидите спокойно, первой попробую я. Я не стал спорить и мысленно согласился, что так оно правильнее. Пару дней назад гепарда между делом обмолвилась, что устойчива почти ко всем известным ядам. Химеры и сами по себе переносят отраву куда легче людей, а таких, как Мира, к этому готовят отдельно, так что лучшего дегустатора в нашей компании было не найти.

Мира приняла чашку, спокойно поднесла к морде и сделала маленький глоток.

Несколько секунд ничего не происходило. А потом она вдруг закашлялась, резко и надсадно, так что Сизый дёрнулся на месте, а Виктория привстала.

Гепарда, впрочем, тут же вскинула свободную лапу, призывая нас не дёргаться.

— Всё нормально, — просипела она, отдышавшись. — Не в то горло пошло, только и всего. А сок и правда отличный.

Я выдохнул, взял свою чашку и наконец опустился на ближайшее бревно. Сделал осторожный глоток и едва не присвистнул от неожиданности. Вкус был как у апельсинового сока, в который кто-то от души сыпанул молотого перца: сначала сладко, а следом по языку расходилась самая настоящая острота. По всем законам такая штука жажду утолять не должна была вовсе, а вот поди ж ты, утоляла, да так хорошо, что я и не заметил, как в мгновение ока осушил чашку.

Девушка устроилась напротив, на низком бревне у стены, сложила руки на коленях и какое-то время молчала, словно собиралась с мыслями. Я не торопил её, дал устроиться, а потом всё-таки задал вопрос, который вертелся у меня на языке с той самой минуты, как мы сюда спустились.

— Слушай, а что ты вообще делаешь здесь одна, в такой глуши?

Зоряна ответила не сразу. Сначала опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях, потом тихонько вздохнула, словно решая, с чего начать и стоит ли вообще рассказывать свою историю.

— Глушь эта только с виду глушь, — произнесла она наконец негромко. — На самом деле место здесь не простое. Тут неподалёку, в часе ходьбы отсюда, стоит храм Бога Огня. Несколько лет назад я в нём служила.

Виктория, которая до того стояла с подчёркнуто безразличным видом, при этих словах удивлённо вскинула брови.

— Послушница Бога Огня? — переспросила она. — Я думала, таких уже почти не осталось. Отец как-то говорил, что за последнюю сотню лет большинство этих храмов погасло, один за другим, и никто толком не знает почему.

— Твой отец прав, — Зоряна опустила глаза, и пальцы её на коленях чуть заметно сжались. — Их и правда почти не осталось. Огонь уходит из мира тихо, без шума, и с каждым годом его всё меньше. Погас и мой храм. Он и сейчас стоит на своём месте, целый, не разрушенный, только тёмный, пустой и… очень холодный, потому что все его давно покинули. Одна я решила не уходить. Живу тут, приглядываю за ним как могу. Кто-то ведь должен…

При словах про угасающий огонь моё собственное пламя вдруг колыхнулось где-то глубоко внутри, будто услышало про что-то родное и нехорошее. Я и сам не заметил, как подался вперёд.

— А почему погас твой храм? — спросил я. — Как вообще такое могло случиться? Насколько я знаю, священный огонь погасить очень тяжело. Даже почти невозможно.

И вот тут с девушкой произошла странная перемена. Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг запнулась, и на лицо её набежала тень растерянности.

— Если честно, я почти не помню последние дни в храме, — проговорила она медленно. — Так, осколки какие-то, обрывки. Помню только, что однажды очнулась посреди главного зала, а вокруг уже никого нет, огонь не горит и тишина такая, какой там раньше никогда не было. А что было до этого, и как вообще до такого дошло, я не помню. Всё как в тумане.

Я хотел было расспросить поподробнее, потому что провал в памяти именно вокруг такого события смахивал уже не на простую забывчивость, а на что-то куда серьёзнее. Но не успел.

Снаружи, над толщей корней и земли, глухо зашуршало, а потом по лесу ровным шёпотом покатился дождь. Поначалу это был просто шум, мягкий и убаюкивающий, но длился он недолго. Где-то совсем близко небо вспороло резкой белой вспышкой, на миг пробившейся даже сюда, под землю, сквозь щели в потолке, а следом ударил гром, такой тяжёлый и раскатистый, что с корней над нашими головами посыпалась струйка сухой земли.

И в этот самый миг, едва ударил гром, Зоряна сорвалась с места.

Она метнулась через всю землянку с быстротой, которой я в ней никак не подозревал, вжалась в меня и спрятала лицо у меня на груди, вцепившись пальцами в куртку. Гром напугал её до полусмерти: она дрожала мелкой частой дрожью, точно перепуганный зверёк, и явно не отдавала себе отчёта, что вообще делает. Я машинально обхватил её за плечи, больше от неожиданности, чем осознанно.

А в следующую секунду понял, что она ледяная.

Не просто прохладная, как бывает у человека, продрогшего под осенним дождём, а ледяная насквозь, до самой сердцевины, таким мёртвым стылым холодом, какого у живого тела не бывает даже в самый лютый мороз. От неё веяло стужей, как тянет из распахнутого настежь погреба среди жаркого лета, и держать её в руках было всё равно что обнимать сугроб, который зачем-то нарядили в платье и научили дышать.

Я попробовал найти этому хоть какое-то разумное объяснение. Списал на то, о чём она и сама говорила: на долгую жизнь в одиночестве, в холодной землянке, без огня в очаге и без единой живой души рядом. Звучало так себе, но это было хоть что-то, за что цеплялась голова. Однако ощущение никуда не делось, и я постарался его запомнить, чтобы позже, на свежую голову, спокойно разобраться, что всё это значит.

— Прости, — пробормотала девушка, отстраняясь и отводя глаза. — Я ужасно боюсь грозы. Особенно молнии. Никак не могу с собой совладать.

И тут подала голос Виктория. Прозвучал он подчёркнуто любезно, вот только под этой любезностью отчётливо чувствовалась колкость.

— Надо же, — протянула она, разглядывая Зоряну с куда более пристальным интересом, чем раньше. — А кто нам тут совсем недавно заявлял, что на дух прикосновений не переносит? Выходит, ещё как переносишь. Только мужские, да?

Зоряна на эту шпильку никак не ответила, будто и не услышала вовсе. Спокойно поднялась с бревна и расправила складки на платье.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, обводя нас тем же тёплым, ровным взглядом. — Я пока выйду, осмотрюсь вокруг и заодно выясню, куда подевались эти двое всадников. Лучше знать наверняка, ушли они или всё ещё рыщут поблизости. Отдыхайте, здесь вас никто не потревожит.

И прежде чем кто-то успел возразить, она скользнула к лазу и растворилась в темноте прохода так же бесшумно, как до того появилась на тропе.

Стоило ей уйти, как в землянке немедленно повисло то особое молчание, которое наступает, когда несколько человек одновременно прикусывают языки, дожидаясь, пока чужие уши отойдут подальше. Первой не выдержала, разумеется, Виктория.

— Не нравится мне она, — заявила дочь Императора, скрестив руки на груди. — Не нравится, и всё тут. Слишком правильная, слишком добрая, слишком вовремя подвернулась. Так не бывает. Да ещё и с храмом какая-то мутная история…

— Тебе вообще мало кто нравится, подруга, — флегматично заметил Сизый, который к этому времени окончательно освоился и вернул себе обычное расположение духа. — А девчонка, между прочим, ничего так. Да, со странностями, не спорю, и обманула меня нагло, было дело. Но при этом утащила нас с лошадьми с холода в тепло, ещё и напоила. По мне, так отличная хозяйка, что бы ты там себе ни напридумывала.

— Тебя бы кто спросил, — фыркнула Виктория.

Я перевёл взгляд на Миру, потому что её мнение в таких вещах стоило десятка чужих. Гепарда стояла у самого лаза, чуть склонив голову набок, и янтарные глаза её были сощурены, а хвост за спиной не находил себе места, выписывая в воздухе медленные нервные дуги.

— Что скажешь? — спросил я. — Ты у нас лучше всех чуешь, когда дело пахнет жареным.

— В том и беда, что ничего не чую, — отозвалась Мира, не оборачиваясь, и в голосе её прозвучало неприкрытое недовольство собой. — Совсем ничего, Артём. Ни угрозы, ни злого умысла, ни даже самой обычной опасности, которую я обычно ловлю задолго до того, как она себя проявит. От неё не тянет ничем дурным, понимаешь? А меня это пугает сильнее, чем если бы тянуло. Потому что не бывает так, чтобы живой человек, проведший годы один в лесу у погасшего храма, был настолько… пустым. Должно же хоть что-то чувствоваться. А там пустота.

«А я вот вынужден не согласиться с нашими спутницами», — лениво вплёлся в разговор мысленный голос Себастьяна, и я скосил глаза на кота, который успел свернуться клубком у одной из плошек и щурился на огонёк с откровенным наслаждением. — «От нашей загадочной хозяйки исходит тепло, господин Морн. Знакомое, родное тепло, до того приятное, что я, признаться, давно не чувствовал себя настолько уютно. И что бы там ни говорила наша вечно подозрительная гепарда, существо, от которого веет таким теплом, при всём желании не может желать нам зла».

Я слушал их всех и молчал, потому что мнения разделились ровнёхонько пополам, и каждое по-своему имело смысл. Виктория видела угрозу, Сизый видел спасительницу, Мира не чуяла ничего и оттого тревожилась, а Себастьян нежился в тепле и был всем доволен, как кот на печке. А я был где-то посередине, так как тоже не чувствовал от неё угрозы. Но при этом ощущение холода на её ладонях продолжало меня напрягать.

Долго гадать нам, впрочем, не дали. Где-то через час, когда дождь снаружи уже отшумел и стих, в лазе снова послышался шорох, и девушка вернулась, такая же спокойная и улыбчивая, какой ушла.

— Можете выдохнуть, — сказала она с порога. — Всадники покинули лес. Я проследила за ними почти до опушки, они повернули и двинулись обратно, в сторону Магнитного. Не знаю, что ими двигало, но больше они вас не побеспокоят. Дорога свободна, можете идти, куда собирались.

Новость была хорошая, и отряд заметно расслабился, а Сизый даже издал ликующее «курлык» и заявил, что всегда верил в эту замечательную девушку. Мы начали собираться, проверяя оружие и одёргивая одежду, и я уже прикидывал, сколько светового времени у нас осталось, когда девушка вдруг шагнула ко мне и заговорила, чуть понизив голос.

— У меня будет к вам одна небольшая просьба, — произнесла она, и в глазах её мелькнула какая-то затаённая надежда. — Если, конечно, она вас не слишком обременит. Тут недалеко, как раз на вашем пути, стоит маленькая деревенька. В ней живёт моя мать. Я была бы вам безмерно благодарна, если бы вы передали ей от меня весточку.

— Весточку? — переспросил я. — И что нужно передать?

— Скажите ей, что-то, что она ищет, лежит в тайнике, — ответила девушка, и каждое слово она выговаривала медленно и отчётливо, словно боялась, что я перепутаю. — Она поймёт. В печи, во второй печурке справа, той самой, где я в детстве сушила варежки. Задний кирпич там лежит без раствора, его нужно просто поддеть и вынуть, а за ним, в самой толще печи, спрятан свёрток. Мать знает эту печурку, она сразу догадается, о чём речь, и поверит, что весть и вправду от меня.

Виктория, которая прислушивалась к разговору с нескрываемым недоверием, не утерпела и вмешалась.

— А чего ты сама к ней не сходишь? — спросила она в лоб, без всяких церемоний. — Деревня под боком, мать родная. Что тебе мешает дойти и сказать всё это самой?

Девушка опустила глаза, и по лицу её скользнула та же тень застарелой боли.

— Мы с матерью давно не разговариваем, — проговорила она негромко. — Она была против того, чтобы я уходила служить Богу Огня. Мы расстались тяжело, наговорили друг другу много лишнего, и с тех пор так и не помирились. Я не могу прийти к ней сама, не могу, и не спрашивай почему, это слишком долго и слишком больно объяснять. Но если весть передадите вы, посторонние люди, ей будет проще её принять. Прошу тебя, Артём. Для меня это очень важно.

В голосе её было столько тихой, придавленной мольбы, что отказать ей у меня попросту не повернулся язык, тем более что просьба и впрямь была пустяковая. Так что я кивнул и пообещал, что мы непременно заглянем в деревню и передадим её матери всё слово в слово. Зоряна благодарно склонила голову, а в глазах у неё что-то блеснуло, подозрительно похожее на слёзы.

Мы выбрались наружу через лаз, один за другим, и я невольно зажмурился, так как после полумрака землянки даже мутный послегрозовой свет показался глазам непривычно ярким. Гроза отгремела и ушла дальше, оставив после себя умытый, набрякший влагой лес, в котором с каждой ветки капало, под ногами хлюпала раскисшая земля, а воздух был густой и сырой, как простыня, которую забыли на верёвке под дождём.

Лошади и впрямь обнаружились тут же, в загончике за стеной, под навесом, целые и сухие. Перед тем как мы взялись за сборы, Зоряна подошла к ним, достала откуда-то из складок одежды несколько яблок и оделила каждого, и вот это, признаться, зацепило меня сильнее всего.

Дело в том, что наши лошади были животными с норовом. Чужаков они не жаловали и запросто могли цапнуть за плечо или приложить копытом, так что подходить к ним без опаски решился бы не каждый. А тут стояли смирно, тянулись к ладони Зоряны мягкими губами и косили на неё тёплым, доверчивым глазом, будто знали сто лет. Не каждый конюх мог похвастаться таким обращением, а уж незнакомая лесная отшельница и подавно.

Я добавил эту мелочь к остальным сегодняшним странностям и взялся за сборы. Возни вышло немало: мы все успели вымокнуть в первые же минуты, пока приторачивали поклажу, и только Сизый ворчал, что его пони воняет мокрой псиной, хотя псиной там и не пахло.

Пони, словно расслышав это оскорбление, неторопливо повернул голову и попытался цапнуть Сизого за крыло.

— Ты что творишь, чудовище?! — взвился Сизый, шарахаясь в сторону. — Я тебя везти на себе позволяю, а ты меня кусать?! Да я тебя самого сейчас клюну, понял?! Неблагодарная ты животина!

Пони от этой пламенной речи ни капли не впечатлился. Он всё так же меланхолично дожёвывал яблоко Зоряны и смотрел на возмущённого Сизого с таким непробиваемым спокойствием на морде, что становилось ясно: видал он этого голубя в гробу, причём не раз.

Наконец всё было готово. Я подошёл к коню, взялся за луку седла и одним движением забрался наверх. И уже оттуда, сверху, какой-то внутренний толчок заставил меня в последний раз обернуться к нашей странной хозяйке.

Зоряна стояла у самого входа в лаз и смотрела нам вслед, всё с той же мягкой улыбкой на губах. Вокруг неё капало с каждой ветки, лес стоял умытый и продрогший, лужи рябили под капелью, а сама она оставалась сухой, будто весь этот ливень обошёл её стороной, постеснявшись коснуться. Земля под её босыми ногами тоже была сухой, светлой и тёплой на вид, словно дождь так и не добрался до этого пятачка.

И в этот самый миг в глубине её глаз мелькнул огонь.

Я невольно моргнул, а потом, чтобы рассмотреть всё получше, обернулся ещё раз. Но у входа в лаз уже никого не было…

Глава 5. Хорошая легенда

Лес выпустил нас из своих сырых, промозглых объятий ближе к полудню, и я невольно зажмурился от ударившего в глаза дневного света. Впереди, за полосой засохшего, прибитого первыми морозами кустарника, открылась широкая равнина, а на ней, километрах в двух от нас, приткнулась небольшая деревенька. Видимо, та самая, про которую говорила Зоряна. До неё было ещё шагать и шагать, так что время на последние приготовления у нас, по счастью, имелось.

— Так, граждане путешественники, привал, — объявил я, осаживая коня. — Прежде чем соваться к людям, давайте-ка решим, кто мы вообще такие.

А подумать тут было над чем. Если бы кто-то задался целью собрать отряд, который невозможно забыть при всём желании, у него получились бы ровно… мы. Два человека, две химеры и кот, на морде которого крупными буквами написано, что всех вокруг он держит за полных идиотов. Нет, я в курсе, что такое выражение от природы выдано каждому коту, но Себастьян за долгие годы жизни довёл его до уровня высокого искусства.

Так что нас запомнят при любом раскладе, тут уж ничего не поделаешь. Вопрос только в том, как именно. Либо как скучный бродячий отряд, про который уже через десять минут все забудут, либо как дикую банду, о которой будет знать последний деревенский дурачок.

Самое обидное, что дошло это до меня только сейчас, у самой деревни, а не парой дней раньше, когда было время подготовиться.

Хотя чему удивляться. Мира всю жизнь работала одна и привыкла, что её либо не видят вовсе, либо видят последние пару секунд перед смертью. У Сизого незаметность в принципе не входила в базовую комплектацию. А у Виктории, подозреваю, вообще никогда не стояло такой задачи.

Вот и выходит, что думать за всех приходится именно молодому наследнику Морнов. Эх… и что бы они без меня делали.

— А чего тут решать-то? — пожал плечами Сизый, для которого любой план длиннее одного действия был уже непосильной интеллектуальной нагрузкой. — Едут себе люди, мало ли таких по дорогам шастает. Кому какое дело, кто мы, да откуда?

— Ты не поверишь, Сизый, но люди, особенно в глухих деревнях, обожают чесать языками про всё необычное, — терпеливо объяснил я. — Поэтому нам нужна легенда настолько скучная, чтобы про нас забыли раньше, чем мы выйдем за ворота. — Я оглядел свой импровизированный отряд. — Ну, идеи есть?

— Может, назовёмся наёмниками? — предложила Мира. — Скажем, что сопровождаем знатную госпожу по опасным землям. — Она кивнула на Викторию. — Химеры в охране событие редкое, но в целом дело обычное, и вряд ли кого-то прям сильно удивит.

Я подумал и всё-таки покачал головой.

— Идея неплохая, но боевые химеры — удовольствие не из дешёвых. Значит, и госпожа при них выходит ого-го какая важная птица. А чем важнее птица, тем больше вокруг неё крутится охотников пощипать перья. Будем потом каждый вечер отгонять желающих лёгкой наживы.

— И что с того? — равнодушно бросила Виктория. — Кому станет хуже, если мы немного проредим местных разбойников?

— В принципе — никому. Беда в том, что после такой прополки за нами потянется длинный шлейф из трупов. А мне, честно говоря, шлейф из трупов сейчас нужен меньше всего.

Мира пожала плечами, мол, как знаешь.

— Тогда представимся бродячими артистами, — Виктория повела рукой в сторону химер, будто уже видела нас на ярмарке. — Ты сам сказал, что боевых химер здесь встречают нечасто. Вот и пусть телепортирующийся голубь и смертоносная кошка станут для местных лучшим развлечением за весь год.

Я невольно представил эту картину и чуть не расхохотался.

А ведь если вдуматься, труппа из нас вышла бы убойная. Мира с её ножами — лучшая метательница, какую только видел свет: завязывай глаза, ставь живую мишень, публика визжит от ужаса и восторга. Сизый — жонглёр, балабол и конферансье в одном флаконе, такого хлебом не корми, дай покрасоваться перед толпой. Себастьян — факир с загадочным взглядом, который одним своим видом убеждает зевак, что знает все тайны мироздания и парой из них, так и быть, поделится за пару серебряных монет.

И гвоздь программы — Виктория. Одно небрежное движение руки, гравитация на пятачке посреди площади исчезает, и вот над толпой уже парит человек. Не хочешь человека — пожалуйста, запустим в небо возмущённого голубя, эффект тот же.

С такой программой мы бы гремели на всю Империю и собирали площади под завязку — от столичных подмостков до последней дыры у мёртвого леса. Только вместо этого нам приходится гнать на край Империи, чтобы раскрыть действия тайной организации…

— Задумка отличная, — признал я, всё ещё посмеиваясь про себя. — Из Сизого, между прочим, вышел бы прекрасный жонглёр, прямо чувствую, как пропадает его безграничный талант. Но мы вроде как хотим проскользнуть тихо, а не собрать вокруг себя всю деревню. Так что план с бродячими артистами оставим на другой раз.

— Это мне-то?! Перед людьми кривляться?! — голубь подскочил так, будто его кровно оскорбили. — Да ни за что! У меня, вообще-то, гордость имеется!

— Вот тебе и ответ, — хмыкнул я, повернувшись к Вике. — Представление ещё даже не объявили, а ведущий артист уже устроил забастовку. Нет уж, мы с вами пойдём другим путём.

Виктория чуть приподняла бровь, признавая, что крыть нечем.

— Мы с вами небольшая артель. Гоним химер во Вьюжный, на заработки. Там, в горах у самой кромки Мёртвых земель, людей вроде нас ценят на вес золота. В копях полно дорогой руды, вот только добывать её — опасное дело. Рудокоп лезет в штольню, а на него то со скалы тварь сорвётся, то из тёмного забоя выползет какая-нибудь зубастая дрянь. В одиночку там долго не живут, поэтому без надёжной охраны в горы за рудой никто и не суётся.

Я кивнул на химер.

— А вот химерам всё это нипочём. Кошачьи лазают по отвесным скалам не хуже горных коз и встречают любую тварь ещё на подходе, не давая ей добраться до людей. Летающие тем временем кружат над копями и сторожат сверху: чужак ещё только подбирается к руднику, а они уже его заметили и подняли тревогу. Потому хозяева рудников и нанимают артели вроде нашей. Одних нанимают охранять рудокопов в горах, других — сопровождать караваны с рудой по дороге, третьих ставят на любую другую опасную работу, до которой у обычных гвардейцев духу не хватает.

Я ткнул пальцем поочерёдно в каждого, раздавая роли.

— Я, стало быть, наниматель. Мира с Сизым — рабочая сила. Виктория — помощница при мне. Себастьян… — я немного подумал, после чего пожал плечами. — Просто кот. Тут и придумывать ничего не надо в принципе. Ты главное огнем поменьше плюйся, и тебя никто не раскусит.

«Какое неслыханное облегчение, господин Морн,» — немедленно отозвался у меня в голове ленивый голос Себастьяна. — «А то я уже начал опасаться, что и мне в этом представлении выпишут какую-нибудь роль. Лицедей из меня, признаться, никудышный — провалил бы всю затею на первой же проверке».

А вот Сизый, в отличие от довольного кота, моей легендой не проникся совершенно. Точнее, проникся, но исключительно глубоким возмущением.

— Стоп-стоп-стоп. Это я, значит, обычная сторожевая птица?! — он аж задохнулся от такого неприкрытого святотатства, и перья на загривке встали дыбом, как иголки у напуганного ежа. — Братан, ты сейчас про кого вообще? Про меня? Про Сизого?! Да я боевая химера, между прочим! У меня за плечами два десятка крупных сражений! А ты меня в какого-то обычного сторожа определяешь?! Может, мне ещё мешки с рудой на горбу таскать прикажешь, а?!

— Если попросят — таскай, — невозмутимо отозвался я. — Хорошая легенда тем и хороша, что в неё веришь сам, всем нутром. Так что на людях ты никакой не великий и ужасный Сизый, а простая рабочая химера по кличке… а, чёрт с ним, Сизым и останешься. Откликаешься на свист, умных слов не говоришь, а ещё лучше вообще держишь клюв на замке.

Судя по тому, как Сизый молча открыл и тут же закрыл клюв, не сумев выдавить из себя ни звука, последнее условие он считал заведомо и решительно невыполнимым, и тут, надо сказать, я был с ним полностью согласен.

— Ладно, посмеялись и хватит, — я спрыгнул с коня и принялся отвязывать от седла объёмистый тюк. — Теперь переодеваемся. Наши дорожные костюмы для простой работящей артели совсем не годятся, так как слишком чистые и дорогие. Хорошо, что я ещё в Сечи сообразил прихватить одёжку попроще.

Я распустил завязки и запустил руку внутрь, где плотным комом была утрамбована вся наша будущая маскировка. Простая, грубая, дешёвая — ровно такая, в какой ходит полстраны. Я доставал вещь за вещью и раздавал по кругу: Виктории — холщовую рубаху и серую юбку, Мире — деревенский сарафан, себе — латаную куртку, видавшую куда лучшие времена.

И пока Сизый молча переваривал крушение всех своих представлений о собственной значимости, девушки занялись делом. И вот тут мне открылась картина, ради которой, пожалуй, стоило затеять весь этот маскарад.

Виктория переодевалась с таким безразличием к чужим взглядам, какое встречается только у людей, с самого детства привыкших, что вокруг них вечно крутится толпа прислуги. Ей было совершенно всё равно, кто и куда смотрит. Она стягивала и натягивала одежду с тем холодным спокойствием, будто вокруг стоял не отряд живых мужчин, а пара деревянных столбов у дороги.

А вот сама одежда вызывала у неё столько неподдельного отвращения, сколько иная брезгливая особа не выказала бы и к дохлой крысе на обеденном столе. Она держала выданную рубаху двумя пальцами, и разглядывала с таким страданием на лице, словно я протянул ей не одежду, а драный мешок из-под гнилой картошки. Наконец она процедила сквозь зубы, ни к кому конкретно не обращаясь:

— И это, по-вашему, одежда? Да в этом даже нищие на паперти не ходят. Ткань жёсткая, как наждак, вся в каких-то узлах. У меня от одного прикосновения уже всё тело чешется.

— Зато не жалко, — сказал я с самым серьёзным видом. — Случись что, порвётся или в грязи изваляешь — а нам и не жалко совсем. С шелками так не походишь, над каждым пятном будешь трястись. А тут полная свобода. Цени!

В ответ Виктория одарила меня таким взглядом, что в нём ясно читалось моё ближайшее будущее: а именно тихая, мучительная и обязательно медленная смерть где-нибудь в придорожном овраге, подальше от лишних свидетелей. Я мудро рассудил, что испытывать судьбу дальше не стоит, и предусмотрительно прикусил язык.

А вот с Мирой вышло куда занятнее, и я, чего скрывать, наблюдал за ней с тем тихим, почти детским удовольствием, какое испытываешь, когда у несокрушимого с виду человека вдруг обнаруживается неожиданная, до смешного обычная слабость.

Дело было вовсе не в стеснении. Раздеться при всех для неё было не сложнее, чем поправить ремень — профессионалу её закалки на такие мелочи попросту наплевать. Проблема была в самой одежде.

Привыкшая к боевому снаряжению, в простом деревенском сарафане Мира чувствовала себя до того непривычно и неуютно, что-то и дело одёргивала подол и поводила плечами, словно платье ей мешало и сковывало движения. Грозная убийца, способная вырезать отряд головорезов, в этом платье вдруг становилась похожа на нескладную деревенскую девчонку, и эта мысль явно не давала ей покоя.

А следом обнаружилась вторая беда, уже более серьёзная. Хвост. Длинный и гибкий, метра в полтора, он торчал сзади и задирал подол кверху, выставляя на всеобщее обозрение упругую попку. Мира пристраивала его и так, и эдак, но платье всё равно задиралось, и со спины открывался вид, после которого её точно запомнила бы вся деревня.

Она не стала с этим долго возиться, а просто спустила лямки, спокойно развернула платье на себе задом наперёд, достала кинжал и одним коротким движением распорола ткань там, где приходился хвост. Затем продела его в свежую прорезь, вернула лямки на место и повела плечами, проверяя, держится ли. Платье село ровно, подол опустился куда положено, и проблема исчезла так же буднично, как и появилась.

— Я, конечно, не специалист, — заметила она, оглядев себя, — но что-то мне подсказывает, что боевые химеры-наёмники обычно не ходят в одежде местных доярок.

— Согласен, — отозвался я. — Но другой одежды пока что всё равно нет, так что будем обходиться тем, что есть.

Покончив с переодеванием и ещё раз прогнав легенду, мы тронулись к деревне.

Вблизи Ольховка выглядела ещё благополучнее, чем издалека. Дома стояли ровными рядами, крыши крепкие, заборы свежие и недавно покрашенные, по дворам бродила сытая, ухоженная скотина, а над трубами поднимался ровный домашний дым. Обычная зажиточная деревня, каких много, и ничего особенного в ней вроде как не было.

Разве что та девушка в лесу оставила после себя странное послевкусие. Но я тут же напомнил себе, что мир вокруг магический, и мне его ещё познавать и познавать. Может, жрицы огня все немного странные? Гадать сейчас не было смысла, так что я выкинул эти мысли из головы. Дело наше простое: передать весточку и идти дальше.

Нас заметили задолго до того, как мы подошли к первым домам. Сначала на дороге показался мальчишка лет десяти, который гнал хворостиной двух гусей. Увидев нас, он замер на секунду, а потом бросил своих гусей и со всех ног рванул обратно в деревню, выкрикивая что-то на ходу. Я даже не успел понять, тревога это или радость, но уже через пару минут получил ответ.

Народ начал стягиваться нам навстречу — постепенно, один за другим. Сначала подошли несколько мужиков, что работали ближе к дороге, за ними потянулись женщины, отложившие свои дела, а следом высыпала детвора, которую всегда тянет поглазеть, стоит в деревне случиться чему-то интересному. Так что к тому моменту, как мы поравнялись с крайними дворами, нас встречало уже человек двадцать, и я слегка напрягся, прикидывая, чем всё это может обернуться.

Как ни странно, нас смотрели с откровенным, почти детским любопытством. Люди разглядывали химер, перешёптывались, показывали пальцами, и во всём этом не было ни капли угрозы — только живой интерес тех, к кому гости заглядывают хорошо если пару раз в год.

— Глянь, глянь, кошка какая огромная!

— Да не кошка это, дурёха, а химера. Получеловек-полуживотное!

— А голубь-то, голубь! С человека ростом! И красивый такой…

Сизый, естественно, тут же раздулся от важности и принял позу настолько героическую, насколько это вообще возможно для существа, которому полчаса назад велели изображать молчаливую птицу. Хорошо хоть, рта не раскрывал, и на том спасибо.

Из общей массы вперёд вышел крепкий мужик средних лет, вытирая руки о холщовый фартук, и оглядел нас с головы до ног спокойным, оценивающим взглядом.

— Здорово, путники, — сказал он без враждебности, но и без особого тепла. — Издалека идёте? И куда, если не секрет?

— И тебе не хворать, — отозвался я, входя в роль простого работяги из артели. — Идём во Вьюжный, на заработки. А к вам завернули по дороге, обещание одно выполнить. Но если приютите усталых людей на пару часов да накормите, в долгу не останемся.

Эти простые слова словно сняли с людей последнее напряжение. Мужик кивнул, лицо его разом подобрело, а вокруг сразу загалдели все разом.

— Да чего там в долгу, какие счёты! Заходите, конечно!

— Алёна, ставь чугунок, гости же!

— А правда, что во Вьюжном за химер хорошо платят?

Нас повели в деревню, наперебой расспрашивая обо всём на свете: откуда мы, что видели в дороге, кусается ли кошка, говорит ли птица, и сколько стоит такого зверя прокормить. Я отвечал общими словами, не вдаваясь в детали, и всё ждал удобного момента, чтобы перейти непосредственно к делу.

Момент подвернулся, когда нас вывели на небольшую площадь в центре деревни, где вокруг нас сам собой собрался почти весь местный люд.

— Помощь нам и правда не помешает, — сказал я, повернувшись к мужику в фартуке, который так и держался за главного. — Дело в том, что мы ищем одну женщину, потому что её дочь просила кое-что ей передать. Эту девушку мы встретили в лесу по дороге к вам, и назвалась она Зоряной.

Гомон резко оборвался. Будто кто-то наверху повернул рычаг и выключил в деревне все звуки. Улыбки застыли на лицах, а потом начали медленно сползать. Женщина, которая только что звала какую-то Алёну ставить чугунок, прижала ладонь ко рту. Мужик в фартуке отступил на шаг, и его взгляд, ещё секунду назад спокойный и доброжелательный, налился чем-то тяжёлым и нехорошим.

Воздух, мгновение назад тёплый и радушный, сделался ледяным.

— Чего ты сказал? — тихо переспросил кто-то из задних рядов. — Как, говоришь, назвалась?

Не успел я ответить, как из толпы вперёд выскочил молодой парень, лет восемнадцати, жилистый, с разом вспыхнувшими глазами. Он подлетел ко мне почти вплотную, сжав кулаки, и едва не сорвался на крик.

— Кто тебя подослал?! — выкрикнул он мне в лицо. — Услышали про погасший храм и приехали поиздеваться над чужим горем, да? Совести у вас нет, сволочи!

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут сквозь толпу прозвучал спокойный, негромкий голос, и этого голоса хватило, чтобы парень осёкся:

— Тихо, Митяй. Остынь.

Люди расступились, пропуская вперёд немолодого кряжистого мужика, в котором за версту угадывался местный староста. Лет шестидесяти с лишним, широкий в кости, с густой седой бородой и таким открытым, светлым лицом, что рядом с ним напряжение само собой шло на убыль.

— Простите парня, добрые люди, — сказал он, остановившись передо мной. — Жизнь у него непростая, горя пережил много, оттого и кидается. Меня зовут Тихоном, я тут старостой значусь не первый десяток лет. А теперь повторите-ка, кого вы, говорите, в лесу встретили?

— Зоряну, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Она просила передать матери пару слов. Сказала, что она живёт здесь, в деревне. Разве это проблема?

Тихон выслушал меня, ни разу не перебив, и реакция его оказалась совсем не такой, как у остальных. На его лицо легла тихая, светлая печаль, и он медленно покачал седой головой.

— Эх, сынок, — вздохнул он. — Боюсь, кто-то вас крепко и очень нехорошо обманул… Не могли вы встретить Зоряну. Никак не могли. Ведь её уже десять лет как нет в живых…

Глава 6. Старая история

Десять лет как нет в живых…

Где-то на задворках сознания ещё трепыхалась ленивая мыслишка, что дед меня просто разыгрывает. Пусть глупо, пусть жестоко, но всё-таки разыгрывает. Удобная, понятная версия, в которую отчаянно хотелось верить, потому что она избавляла от необходимости принимать всерьёз всё остальное.

Вот только девушка точно была. Мы видели её своими глазами, говорили с ней, и я даже к ней прикасался. Да, рука оказалась ледяной, да, вела себя Зоряна так, что любой нормальный человек на моём месте уже сверкал бы пятками, но кого, в самом деле, волнуют такие мелочи? Мало ли как одичает человек, проживший в лесу в полном одиночестве невесть сколько лет.

Будь я сейчас дома, в родном мире, я бы просто посмеялся над неудачной шуткой или принялся выискивать глазами скрытую камеру, до того кинематографично выглядела вся эта история. Так и тянуло дешёвым фильмом ужасов, из тех, что крутят глубокой ночью по бесплатным каналам, где добрый словоохотливый помощник главного героя в один прекрасный момент оборачивается к камере и оказывается давно сгнившим в могиле призраком.

Я бы честно досмотрел такое до конца, хрустя попкорном и заранее зная, в какой именно сцене дурак-герой полезет в подвал, которого следовало бы обходить за версту.

Вот только смеяться над таким дураком хорошо из мягкого кресла, по ту сторону экрана. А меня занесло прямиком внутрь этой декорации, в мир с настоящей магией, с химерами, с проклятиями, которые работают, и с мёртвыми землями, по которым бродят твари, появившиеся неизвестно откуда и неизвестно зачем.

В этом мире любая бабкина сказка имела прескверную привычку рано или поздно оказываться чистой правдой. И если дома детскими страшилками про чудищ в темноте только пугали друг друга у костра, то тут их стоило слушать внимательно и запоминать — как инструктаж перед выходом в опасную взрослую жизнь. Ну а если плохо слушал, то пеняй на себя.

Так почему бы в таком месте не водиться ещё и призракам? Ну а что, они отлично бы вписались в общую картину. Одной диковиной больше, одной меньше — в моём личном списке невозможного, который здесь приходилось переписывать чуть ли не каждый день, давно уже не осталось свободного места для удивления.

И всё-таки кое-что проверить стоило. Я провёл Оценкой по старосте, чтобы понять, не водит ли меня добрый дед за нос.

«Тихон, староста деревни Ольховка. Возраст: шестьдесят два года. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: радушие — 52%, искреннее тепло к гостям — 27%, тихая хозяйская гордость за своё хозяйство — 16%, настороженность — 5%. Скрытых мотивов не обнаружено».

Чистый, как родниковая вода. И читался легко, без малейшего сопротивления, потому что закрыться от Оценки старику было попросту нечем. Будь он магом, и знай о моих способностях, то смог бы почувствовать чужой взгляд и попробовать закрыться. Но тут ни дара, ни артефактов — простой деревенский дед без капли магии, которого я считывал куда глубже, чем любого мало-мальски ушлого мага.

За широким плечом Тихона маячил ещё один человек, которого я за хозяином поначалу и не заметил. Высокий, костлявый, с грубо вытесанным лицом. Кожа на нём была тёмная и задубелая, как у человека, что всю свою жизнь проводил под открытым небом. Что, скорее всего, было правдой.

Стоял он молча, заложив руки за пояс, и буравил нас тяжёлым немигающим взглядом, в котором не было ни капли того тепла, что шло от седого старосты. Смотрел так, словно прикидывал, кого именно будет валить первым, если ситуация выйдет из-под контроля. И мне это совершенно не нравилось, потому что именно с такими вот типами вечно потом проблемы возникают.

— А это Ермил, помощник мой, — спохватился староста, перехватив мой изучающий взгляд. — Правая рука, можно сказать. Надёжный, как кремень, на нём вся деревня держится.

Он покосился на угрюмого помощника, на его сведённые брови, и добавил мягче, словно извиняясь:

— А что глядит так сурово, вы не серчайте. Он у нас от рождения такой, неразговорчивый да нелюдимый. Душа-то добрая, просто к чужим с опаской относится.

«Ермил, помощник старосты. Возраст: сорок восемь лет. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: глухая, придавленная тоска — 48%, застарелая боль — 33%, холодное недоверие к чужакам — 19%. Скрытая мотивация: отсутствует».

Староста, видно, и сам почувствовал, что разговор посреди улицы затянулся.

— Да что мы всё на ветру топчемся, — спохватился он и всплеснул руками. — Гости с дороги, голодные, а я вас баснями у плетня держу. Идёмте-ка ко мне во двор, гости дорогие. И накормим, и напоим, и про Зоряну я вам всё как есть расскажу. История тут долгая, впопыхах такую не рассказывают.

Спорить я не стал. Отказываться было невежливо, а портить отношения с человеком, под чьей крышей мы собирались дождаться нужную нам женщину, в мои планы не входило. Да и, чего греха таить, мне самому до зуда хотелось послушать, что за историю припас этот дедуля. Уж больно необычной получалась история…

Двор у старосты оказался под стать хозяину: просторный и ухоженный, без единой соринки. Пока мы располагались, люди вокруг будто по команде пришли в движение. Откуда-то притащили длинные лавки и сколотили из них стол, бабы забегали с горшками и крынками, мужики выкатили пузатый бочонок, и не успел я толком оглядеться, как перед нами уже дымилась гора снеди, на которую Сизый уставился с таким благоговением, будто перед ним самолично разверзлись врата голубиного рая.

А вот кто где устроился за столом, говорило о здешнем отношении к нам красноречивее любых слов.

К примеру, Виктория устроилась чуть на отшибе, с краю, и вокруг неё возникла пустота: деревенские косились на чужачку с опаской, подойти поближе никто не решался, словно от неё веяло холодком, который чуяли даже те, кто понятия не имел, кто она такая.

А вот вокруг Миры мигом собралась орава деревенской детворы. Малышня обступила её плотным кольцом, тянула чумазые ручонки, гладила, теребила, дёргала за хвост, наперебой засыпала вопросами, и Мира всё это безропотно сносила с видом кошки, которая давно смирилась, что от детских приставаний всё равно не уйти, так что проще обмякнуть и перетерпеть, пока маленьким мучителям не надоест с ней играться.

Сизый ждать никого не стал. Пока остальные только рассаживались, голубь уже деловито подобрался к столу и вовсю хомячил, сметая всё, до чего дотягивался клювом, с таким видом, будто опасался, что добро вот-вот отнимут.

Себастьян же, напротив, к общей суете не присоединился вовсе. Запрыгнул на крышу избы, разлёгся там и наблюдал за всем двором с ленивым, чуть снисходительным удовольствием сытого хищника, которому спешить решительно некуда.

А Тихон, не дожидаясь, пока всё накроют, начал свой рассказ. Говорил негромко, размеренно, с той тяжёлой, привычной скорбью, с какой вспоминают давнее, давно отболевшее горе.

— Зоряна-то наша девкой славной росла. Тихой, богомольной, к храму с малых лет тянулась. Бывало, ребятня по дворам носится, орёт, а эта сидит себе у крылечка, былинку в руках мнёт да слушает, как старухи о божественном толкуют. — Он мягко улыбнулся в бороду, и от этой улыбки лицо его на миг помолодело. — Вся деревня в ней души не чаяла. Кому хворого обиходить, кому за дитём приглядеть, кому доброе слово сказать, она первая, всегда. Светлая была девочка, что твой солнечный лучик. Такую разве не полюбишь.

Он покивал каким-то своим мыслям, и улыбка медленно сползла с лица.

— В послушницы она по своей воле пошла, сама напросилась. Мать-то, Аглая, поперёк вставала, ох как вставала. В ногах у неё валялась, не пускала: одна ж дочь, отрада, кормилица под старость. А Зоряна ни в какую. Моё, говорит, это, матушка, призвание, тут вся моя жизнь. Душа просит. Ну и отпустили в конце концов, куда деваться. Против призвания не попрёшь, это все знают.

Тихон помолчал, тяжело огладил бороду, и в голосе прорезалась первая трещинка.

— А года за полтора до того, как всё стряслось, начала наша Зоряна меняться. Не вдруг, не в одночасье, а потихоньку, исподволь. Из храма выйдет, идёт по деревне, а сама будто и не здесь вовсе. Глаза пустые, мимо людей смотрит, словечка не вытянешь. Бывало, окликнешь, а она вздрогнет, как со сна, и шарахнется. Последний год так и вовсе чернее тучи ходила. Высохла вся, осунулась, прежнего света в ней и следа не осталось.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла та особая, запоздалая вина, какую носят в себе люди, не уберёгшие близкого.

— Я ведь чуял, сынок… нутром чуял, что неладно с девкой. Не дитя, седьмой десяток разменял, на своём веку всякого навидался. Подходил к ней не раз: что с тобой, говорю, Зорянушка, кто обидел, какая печаль гложет? Ты не таись, мне скажи, я ж тебе как родной дед. А она глянет так, словно сквозь меня, и одно: всё ладно, дедушка, причудилось тебе. И замкнётся, как ставни на ночь захлопнёт. Стеной отгородится, и не достучишься. — Тихон с горечью махнул рукой. — Вот и не достучался. Видать, уже тогда сидел в ней этот лихой человек, что переманил девочку к чужому Богу. А она, глупая, молодая, и поддалась. Не разглядела вовремя, где истинный бог, а где морок.

Он снова помолчал, собираясь с духом.

— И в одну чёрную ночь, десять лет тому назад, отреклась она от старого огня да сотворила своё чёрное дело. Храм наш в ту ночь и погас, её рук работа. Только не рассчитала девка силёнок. Тот пепел, которым она гасила, по ней же в первую очередь и ударил: нашли её поутру у холодного алтаря, бездыханную. — Тихон горестно вздохнул. — Я её сам и схоронил. По-людски, как положено, не побрезговал. Кому ж ещё, как не мне. Мать от горя слегла, брат мал ещё был. А чужой грех на живых не виснет, дитя в нём не виноватое. Земля у нас всех примет, и грешного, и праведного.

Я внимательно его слушал, но пока не торопился с выводами. Так как при всём желании не мог представить, что та светлая девушка, которая помогла нам в лесу была послушницей Бога Пепла.

— А с чего вы вообще взяли, что это её рук дело? — спросил я как можно спокойнее. — Насколько я знаю, последние сто лет храмы гаснут один за другим, и в этом нет ничего необычного.

— Так улики ж, сынок, остались, — покачал головой Тихон. — В келье у неё после такое нашли, что вся деревня обмерла. И идол пепельный, из золы слепленный, и письмена чёрные. Добрый человек на такое и глянуть-то побрезгует.

Виктория, до того молча слушавшая с краю, вдруг подобралась. Я скосил на неё глаз и понял, что в дочери Императора проснулся дознаватель Серого Приказа, каковым она, собственно, и была. От прежней отстранённой скуки не осталось и следа, а на её месте оказалась ищейка, которой эта складная история тоже казалась немного странной.

— А сама девушка? — спросила она. — Кто-нибудь видел, что обряд проводила именно Зоряна? Или вы нашли только вещи, которые мог подбросить кто угодно?

— Видали, голубушка, как не видать. — Тихон чуть запнулся. — Покойница Лукерья своими глазами в ту ночь у алтаря тёмную фигуру приметила. В балахоне, при свечах. Зоряна и есть, кому ж ещё…

— А остальные где были? — подняла бровь Виктория. — Неужели в целом храме бога Огня была всего лишь одна послушница? А другие? Жрец куда пропал? Почему они ничему не помешали?

— Так в ту ночь и не было при храме никого, голубушка, одна Зоряна. — Тихон сокрушённо покачал головой. — Аккурат накануне прислали из соседнего прихода: подсобите, мол, обряд большой затевают, рук не хватает. Жрец наш и собрался, и послушников всех с собою забрал, а Зоряну оставил при храме за старшую, огонь стеречь. Доверял ей крепко. А когда вернулись, храм уже стылый стоит. Жрец после того у нас не задержался. Не смог, говорит, тут больше оставаться, где такое попустил. Собрался да и ушёл, с тех пор о нём ни слуху ни духу.

Дед-то наверняка пересказывал чужие слова, тут к нему и претензий нет. А вот сама история выходила какая-то мутная.

Думай, Артём, думай!

Если храм в ту ночь и правда опустел, то у этого всего два объяснения. Либо Зоряна действительно жрец бога Пепла и просто дожидалась момента, когда останется в храме одна. Либо кто-то другой специально выманил всех из храма за день до случившегося, а потом повесил на бедную девочку всех собак.

И второй вариант подходил ничуть не хуже первого.

— Стало быть, лица свидетельница не разглядела. — снова заговорила Вика. — Узнала по росту? По фигуре? И где теперь сама Лукерья, я бы с ней потолковала.

— Прибрал Господь Лукерью, годов уж восемь как, — развёл руками Тихон. — Старенькая была.

Виктория помолчала, а потом задала вопрос, которого староста явно не ждал:

— Сколько лет было Зоряне, когда всё это случилось?

— Двадцать пять годков, голубушка. Самый цвет. — Тихон вздохнул. — Что ж ты спрашиваешь такое?

— А то, — спокойно отозвалась она, — что обряд, способный погасить храмовый огонь, быстро не готовится. Тем более в одиночку. На такое уходят десятилетия кропотливой подготовки, да и то результат держался бы на честном слове. А Зоряне было всего двадцать пять, и выходит, что взяться за обряд ей пришлось бы едва ли не в пелёнках. Что-то здесь не сходится.

В разговоре повисла тишина. Похоже, Виктория когда-то подробно изучала проблемы погасших храмов и сейчас ухватилась за возможность докопаться до сути.

Тихон, однако, и бровью не повёл. Только посмотрел на Викторию долгим внимательным взглядом, и развёл руками всё с той же кроткой простотой:

— Так я ж, голубушка, в магии вашей ничего не смыслю. Я ж мужик простой, моё дело за порядком приглядеть да землю пахать. Как оно там с обрядами заведено, сколько чего готовится, мне неведомо. Что сам видел да что люди рассказывали, то тебе и передаю, без всякой хитрости. А сходится оно у вас или не сходится, тебе виднее, не мне.

Складно ответил, ничего не скажешь. И не подкопаешься.

Я переглянулся с Викторией, и мы, кажется, думали об одном и том же. Единственная свидетельница уже десять лет как в могиле, а всё, что она якобы видела, — тёмная фигура в балахоне. Лица она не разглядела. Если добавить сюда нестыковку с возрастом, доказательства выходили совсем уж хлипкими. В моём прежнем мире такие улики завернул бы любой адекватный следак. Если бы, конечно, его не замотивировали думать в нужную сторону.

Я хотел копнуть глубже, но тут во двор вошёл ещё один человек. Молодой парень, почти мальчишка, прошёл к столу и сел с краю, в стороне от всех и уставился на нас. Я его сразу узнал. Когда речь зашла о Зоряне, он один дёрнулся так, что его пришлось оттаскивать, пока остальные просто хмурились и отводили глаза. Парню эта тема явно резала по живому, и мне стало любопытно почему.

— А вот тот парень, что сверлит нас взглядом, — спросил я, кивнув в его сторону. — Он кто?

Тихон проследил за моим взглядом и тяжело вздохнул.

— А, это младший брат Зоряны. Митяй. Ему тогда годков девять было, как всё стряслось. Так с тех пор и не отошёл: всех сторонится, слова не вытянешь. А что кинулся, вы зла не держите. Он по сей день не верит, что сестра могла такое сотворить, вот и бросается на всякого, кто Зоряну недобрым словом помянет. Оно понятно, родная кровь.

Он помолчал и понизил голос, будто доверял мне семейную тайну:

— Да что брат. Мать вон, Аглая, и та не верит. Десять лет уж, как каждый божий день ходит к мёртвому храму. Прибирает там, порядок наводит, огонёк затепливает, в память о доченьке. Всё дочку отмолить надеется. А я ей, веришь ли, и сказать боюсь, что зря старается. Иные грехи, сынок, и за сто лет не отмолишь. По крайней мере, я так раньше думал.

— Погодите. — Я нахмурился. — Вы же сами сказали, что храм погас. Так что ей делать каждый день в пустых развалинах? Молиться там, где бога давно нет?

Ответила, неожиданно, Виктория.

— Бог там есть, — сказала она негромко. — Точнее, остаётся. Огонь погас, но место намоленное, а силу свою храм держит десятилетиями. Стены помнят. — Она перевела взгляд на старосту. — Мать ведь не просто прибирается. Она дочь отмаливает. Верит: если ходить туда день за днём, поддерживать огонь, то рано или поздно Бог Огня смилуется и простит Зоряне отступничество.

Тихон посмотрел на неё с тихим, скорбным уважением и закивал.

— Так, голубушка. Всё так. — Он вздохнул. — Только я-то, старый дурак, в это прощение давно верить перестал. Уж больно тяжёлый грех. А оно вон как обернулось.

Тем временем стол накрыли, и народ помаленьку расселся. Тихон поднялся, обвёл двор тёплым взглядом и поднял кружку.

— Ну, гости дорогие. Видать, сама судьба вас к нам привела, аккурат на такое дело. Десять лет душа Зорянина по лесу маялась, неприкаянная, а тут вы, и весточку от неё принесли. — В голосе дрогнуло что-то почти отеческое. — Стало быть, услышал её бог. Сжалился. Раз отпустил матери словечко передать, значит, простил напоследок, дал грехи искупить. А я ведь, грешным делом, уж и надежду потерял. Выходит, зря. На то он и бог, чтоб миловать даже тех, на ком все давно крест поставили.

В дальнем конце стола резко скрипнула лавка. Митяй вскинул голову, и на бледном лице открыто проступила злость, такая, что я понял: ещё секунда, и парень вскочит и наговорит лишнего. Но Тихон только повернул к нему седую голову и обронил мягко, без капли нажима:

— Тихо, Митяюшка. Сядь. Не порти людям праздник.

Парень дёрнулся, будто его придержали за плечо, опустил глаза и сел.

Тихон же как ни в чём не бывало договорил:

— А я вот что удумал. Раз такое дело, раз простил её бог, схожу-ка я завтра поутру к храму сам. Затеплю огонёк за упокой Зоряниной души, помяну по-человечески. Давно пора. — Он поднял кружку выше. — Ну, за то, чтоб душенька её наконец упокоилась. И за гостей, что ей в том пособили.

Выпили. Брага оказалась крепкой и пахучей, в голову ударила мягко, по-доброму, тёплой волной разошлась по телу, и стало как-то спокойнее, что ли. После раскисшей дороги, холодного леса и стылой землянки тело само радовалось теплу, еде и крыше над головой, и тревога на время отступила, придавленная сытой ленью.

Хозяином Тихон оказался на редкость щедрым: кружки у нас не пустовали ни единой минуты, и стоило кому-нибудь сделать пару глотков и поставить кружку обратно на стол, как тут же подскакивала расторопная баба с пузатым кувшином и подливала до самых краёв.

Сизый, окончательно махнув крылом на все приличия, самозабвенно уничтожал всё, до чего только мог дотянуться, и время от времени довольно курлыкал с набитым ртом, кося по сторонам сытым осоловелым глазом.

Мужики тем временем разговорились между собой, и за столом потёк обычный неспешный разговор о деревенских делах, какой заводят за кружкой в любом уголке мира, что в этом, что в моём прежнем.

Один с досадой сетовал на нынешний урожай, который вышел совсем не таким щедрым, как им всем рисовалось ещё по весне. Другой, морща лоб, озабоченно прикидывал вслух, хватит ли заготовленных дров, чтобы протянуть всю зиму, если она снова выдастся такой же долгой и лютой, как в прошлый раз. Третий, уже изрядно захмелевший и оттого красный и довольный, хвастался на весь стол, что его поле в этом году дало зерна куда больше соседского, и всё норовил поймать чужой взгляд, чтобы лишний раз поделиться своей нехитрой гордостью.

В какой-то момент кто-то на дальнем конце стола затянул было протяжную песню. Её нестройно, вразнобой подхватили ещё несколько голосов, дотянули до середины, запутались в словах, махнули рукой и со смехом бросили. Но пока пели, было в этом что-то хорошее, тёплое, настоящее, и даже у меня на душе на минуту полегчало.

Я пил со всеми, но осторожно, по одному глотку, ровно настолько, чтобы сойти за своего и никого не насторожить излишней трезвостью, и при этом ни единой каплей больше. Ел за обе щёки, поддакивал в нужных местах, улыбался чужим шуткам, а сам нет-нет да и поглядывал украдкой то на молчащего в своём углу Митяя, то на радушного седого хозяина во главе стола.

Время неторопливо шло, огонь в плошках понемногу выгорал и оплывал, за маленьким окошком давно стояла глухая чернота, голоса вокруг делались всё громче, развязнее и бестолковее, как оно всегда и бывает, когда выпивка понемногу берёт над людьми верх. И чем дольше тянулся этот сытый, тёплый, разморённый вечер, тем сильнее грызло ощущение, что что-то пойдёт не так.

А испортил всё Ермил. Весь вечер он только мрачнел и пил крепче остальных, так что кончилось это предсказуемо. И на очередном упоминании о Зоряне его наконец-то прорвало.

— Послушница, тоже мне, — пробормотал он хрипло, ни к кому не обращаясь, и в его голосе клокотала такая застарелая, перегоревшая злость, что за столом разом притихли. — Тварь она была, а не послушница. Гордячка проклятая. Ходила, нос задирала, ни на кого не смотрела, святошу из себя строила…

Кто-то из мужиков примирительно тронул его за плечо, негромко, по-свойски проворчал, мол, будет тебе, Ермил, помянули и хватит, не ко времени. Сосед подвинул ему кружку, кто-то заговорил на другую тему. Ермила пытались мягко увести в сторону, не дать разойтись, как привычно осаживают своего же подвыпившего друга, за которым такое, видно, водилось не впервой. Но его уже несло.

— Чего «хватит»? — он стряхнул чужую руку с плеча. — Я правду говорю. Ходила как святая, а кончила-то как? У холодного алтаря, в грязи. Поделом ей. Святоше нашей.

— Замолчи…

Митяй сидел прямо напротив него, через стол. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а тяжёлый и неподвижный взгляд застыл на Ермиле.

— А то что? — Ермил грузно повернулся к нему всем телом, и в осоловелых глазах сверкнул нехороший блеск. — Что ты мне сделаешь, щенок? Сестрица твоя…

Договорить он не успел. Митяй взвился, опрокинув лавку, метнулся через весь стол и вцепился Ермилу в глотку. Тот лишь качнулся от наскока, перехватил парня за грудки и отшвырнул от себя, как котёнка. Митяй отлетел, спиной впечатался в стену, но тут же оттолкнулся и кинулся снова, вслепую, отчаянно, целя кулаками в лицо.

И тут стало видно, что Ермил очень неплохой боец. Двигался он экономно, без замаха и суеты, как человек, за плечами у которого не одна драка.

Стоило Митяю налететь, как один скупой шаг в сторону увёл помощника старосты с линии удара, и кулаки парня ушли в пустоту, а в следующий миг короткий тычок под рёбра согнул его пополам. Тяжёлая ладонь легла Митяю на загривок, и не успел тот опомниться, как уже лежал лицом в столе, придавленный так, что было не шевельнуться.

Ермилу хватило пары секунд, чтобы показать: в драке против него парню ловить нечего.

Дальше тянуть я не стал. Одним движением перемахнул через лавку, в два шага оказался прямо за спиной у Ермила и опустил ладонь ему на предплечье, которым он вдавливал затылок Митяя в столешницу.

— Завязывай, — сказал я ровно, спокойно, почти дружелюбно. — По-хорошему прошу.

Охотник не шелохнулся. Помолчал секунду, другую, а потом медленно, словно нехотя, повернул ко мне тяжёлую голову. В осоловелых от браги глазах не было ни капли испуга, одно только тупое пьяное упрямство и злость человека, которому помешали прямо в процессе развлечения.

Он только набычился, не подумав отпускать парня, и всем видом спрашивал, кто я, собственно, такой, чтобы раздавать ему тут указания. Вместо ответа я чуть сжал пальцы, спокойно навалившись сверху всем весом, пока не нащупал нерв над локтем и не придавил его как следует.

Надо отдать Ермилу должное, мужиком он оказался крепким и держался до последнего: не охнул, не дёрнулся, только желваки заходили под кожей. Вот только долго делать вид, что всё в порядке, у него всё равно не вышло, потому что я видел, как взгляд у него плывёт, как лоб покрывается испариной, а губы понемногу белеют.

— Успокойся, — проговорил я негромко, так, чтобы слышал только он, и глядя ему при этом прямо в глаза. — Это драка сейчас никому не нужна.

Ещё пару секунд он смотрел на меня в упор, тупо и упрямо, словно прикидывал, выдержит ли, если продолжит сопротивление. А потом будто что-то в нём щёлкнуло: понял, видно, что приезжий мальчишка не из тех, кого возьмёшь напором, и что упираться себе дороже. Он медленно разжал тяжёлую ладонь, выпустил наконец помятого Митяя и подался назад, отваливаясь от стола.

Я тут же убрал руку с его предплечья.

Ермил молча сгрёб со стола свою кружку, запрокинул голову и осушил её одним долгим, жадным глотком, так что по небритому горлу заходил кадык, а после со стуком впечатал пустую посудину обратно в доски. Обвёл нас всех мутным тяжёлым взглядом, задержал его на мне чуть дольше прочего, словно затёсывая в память, и, не проронив больше ни единого слова, развернулся и пошёл прочь со двора.

Шёл он тяжело, косолапо, чуть пошатываясь, и по дороге задел плечом одного из мужиков, да так, что тот отлетел в сторону и едва не упал. А у самой калитки его прорвало в последний раз: он от души саданул кулаком по бревенчатой стене сарая, так что глухо ухнуло дерево и где-то в темноте заполошилась потревоженная птица. И только после этого сгинул в ночи, скрываясь за калиткой.

Митяй рванулся следом, и я едва успел поймать его за плечо и притянуть назад.

— Пусти! — сипло выдохнул он, дёргаясь всем телом в сторону калитки. — Пусти, я ему сейчас…

Но я держал крепко и не дал ему вырываться.

Тем временем за столом висела тяжёлая, неловкая тишина. Мужики переглядывались, не зная, куда девать глаза, хозяин хмурился. Надо было разрядить обстановку, пока вечер окончательно не скис, и я обвёл двор широкой добродушной усмешкой.

— А я уж было решил, что у вас тут совсем скучно живут, — сказал я в пространство и поднял кружку. — Это ж какой деревенский праздник без хорошей драки? Считай, и не гуляли. Ну, за гостеприимство.

Секунду стояла тишина, а потом кто-то из мужиков не сдержался и хрюкнул, за ним прыснул второй, и вот уже весь стол гоготал, облегчённо и от души, радуясь поводу спустить пар. Кто-то хлопнул ладонью по доскам, кто-то потянулся за кружкой, разговор сам собой пополз дальше, и про недавнюю стычку все как будто забыли.

Под этот смех я и увёл Митяя. Приобнял за плечи, по-свойски, словно просто отвожу перебравшего парня проветриться, и повёл прочь от стола, в дальний угол двора, к поленнице, где было потемнее и потише, подальше от чужих ушей.

Там он наконец перестал вырываться, обмяк, привалился спиной к сложенным дровам. В тусклом свете выползавшей из-за туч луны видно было, как по его осунувшемуся лицу катятся злые, бессильные слёзы, а он сердито, по-детски размазывает их кулаком.

— Ненавижу его, — выдавил он, не глядя на меня. — Ненавижу…

— За дело хоть? — Я привалился к поленнице рядом. — Мужик, конечно, тот ещё индюк. Но паршивый характер — это ещё не преступление. Мало ли на свете злобных козлов, которые бросаются на всех подряд. Если на каждого реагировать, никаких нервов не хватит.

— Да при чём тут характер! — Митяй вскинулся, и в голосе у него зазвенело что-то отчаянное. — Не в том дело. Не в том. — Он сглотнул, оглянулся на освещённый двор, понизил голос почти до шёпота и выпалил то, ради чего, видно, и рвался: — Это он. Понимаешь? Ермила и есть тот самый жрец Пепла, который убил мою сестру!