Восхождение Морна

Глава 1. Начало возвышения

Дорогие читатели, для тех, кто предпочитает слушать, доступна аудиоверсия книги:

https://author.today/audiobook/565152

***

Сирена ударила по ушам, когда я заканчивал пятидесятый повтор связки.

Деревянный меч выскользнул из пальцев и брякнул о камни. Колени подломились, я опустился на корточки, пытаясь продышаться. Пот заливал глаза, рубашка плотно прилипла к спине, а в груди свистело при каждом вдохе. Да уж… с дыхалкой у меня явно проблемы.

Целый месяц я в этом теле, а оно у меня до сих пор как варёный кабачок. В прошлой жизни эти чёртовы пятьдесят повторов были всего лишь разминкой перед разминкой. Потом шла растяжка, потом настоящая тренировка, а после я два часа орал на учеников, что они тряпки и позорят мою седую голову.

А сейчас я стою посреди тренировочной площадки графского поместья Морнов, смотрю на своё трясущееся отражение в луже от вчерашнего дождя и думаю, тот гусь, который надрал задницу прошлому владельцу тела, когда ему было десять, сегодня бы справился снова. Причем, без особых усилий.

Сирена продолжала выть, и до меня наконец дошло, что это тревога, сигнализирующая о нападении на поместье.

Я выпрямился через силу — мышцы взвыли, но я их послал лесом. До этого пахло травой и дымом из кухонных труб, теперь сверху наложилась гарь.

С востока донёсся грохот, потом ещё один, и земля под ногами едва заметно дрогнула. Там резиденция отца и хранилище артефактов, и именно туда уже неслись гвардейцы. Я слышал топот их сапог по гравию главной аллеи и лязг вынимаемых из ножен мечей.

Только уж слишком это было очевидно.

Я провёл в этом теле всего месяц, но душа помнила другую жизнь и то, как планируются настоящие операции. Сначала отвлекаешь в одном месте, потом заходишь там, где не ждут. Эту схему знает любой мало-мальски грамотный тактик. Классика, мать её.

Так что если бы я устроил нападение, то основной целью бы выбрал детские комнаты в западном крыле.

Там сейчас сопел в подушку сын графа Петрова, рядом дрых внук баронессы Северной, а в дальней комнате спала какая-то племянница не то герцога Орловского, не то Воронцова, я уже путался в этих гостях. Захвати таких — и великие дома сами принесут мешки с золотом, лишь бы вернуть детей живыми.

Я схватил деревянный меч со стойки и побежал. Не самое умное решение для парня, который минуту назад чуть не помер от пятидесяти махов, но на умные решения времени не было.

Поместье просыпалось в панике. Слуги выскакивали из дверей в ночных рубашках и тут же шарахались обратно, услышав взрывы. Где-то наверху орали, в соседнем коридоре баба в голос ревела про детей, а из обеденной залы донёсся звон разбитого стекла и визгливое: «Охрана! Охрана, мать вашу!».

Я проскочил мимо кухни, где повар стоял со связкой ножей у груди и крутил головой, как припадочный., свернул за угол оранжереи и выбежал на площадку перед западным крылом.

Площадка встретила меня тишиной. Очень подозрительной тишиной.

Девять силуэтов в чёрном перекрывали путь к двери — расставлены грамотно, все подходы под контролем. Я остановился в нескольких шагах и прикинул расклад.

Лица были под масками, но стойка и движения выдавали их с потрохами — спокойные, собранные, каждый на своём месте и при своём деле. Явно не обычная солдатня. Скорее, профессиональные убийцы с каким-то конкретным заказом.

Тот, что посередине, вытянул вперёд раскрытые ладони, и на коже у него наливались красным и золотом руны. Воздух вокруг плавился от жара. Маг готовил огненное заклинание и целился прямо в окна второго этажа — туда, где за тонкими занавесками спали дети.

Девять элитных убийц на одного семнадцатилетнего пацана с палкой вместо меча и телом, которое минуту назад еле дышало после полусотни махов. Прекрасный расклад, Артёмка.

В прошлой жизни я вбивал своим людям одно правило: когда шансов нет, делаешь их себе сам. За такие уроки бойцы сначала готовы были меня прибить, а потом, вернувшись с задания живыми, шли ставить выпивку. На следующей тренировке я снова подкручивал нагрузку, и они снова хотели меня прибить — но это уже их дело.

Ну что ж, посмотрим, чего я стою.

Маг поднял руки, руны полыхнули, и между ладонями стал собираться огненный шар — с человеческую голову размером. Думать было некогда: я размахнулся и метнул в него деревянный меч.

Меч пролетел через площадку и ударил мага в плечо. Тот вскрикнул, руны на ладонях дрогнули, заклинание сорвалось. Огненный шар вместо западного крыла ушёл вбок и рванул у конюшни — половину крыши снесло, в воздух взлетел фонтан пламени и щепок.

На меня одновременно повернулись девять голов.

Ну что, Артёмка. Внимание ты привлёк. Дальше-то что?

Главарь стоял в центре группы — высокий, широкоплечий, с двумя клинками в ножнах за спиной. Оглядел меня долгим взглядом профессионала, потом коротко кивнул троим своим:

— Убейте его быстро. У мага ещё есть время подготовить второе заклинание.

Трое сорвались с места, и я по первому же движению понял, кто что делает. Шли слаженно, без суеты, в строгом боевом порядке. Левый двигался чуть впереди и тянул моё внимание на себя. Правый брал по широкой дуге — чтобы ударить сбоку, пока я разбираюсь с левым. Третий, помоложе и поуже в плечах, шёл сзади и страховал, если кто из старших промажет. Заходили грамотно.

Когда левый оказался в метре от меня, его меч пошёл мне в горло. Я шагнул вперёд, внутрь удара, туда, где лезвие ещё не набрало силу. Клинок прошёл над моим плечом, а я очутился в мёртвой зоне его защиты.

Локоть вошёл ему в челюсть снизу вверх. Кость хрустнула, наёмник рухнул на колени, меч вывалился из пальцев. Я подобрал оружие и тут же всадил клинок ему в горло — упавших врагов добивают всегда, особенно если они остаются у тебя за спиной.

Правый был уже в двух шагах, но на мгновение замер — не ожидал, что напарник склеится так быстро. Этого мгновения мне хватило, чтобы выровнять стойку.

Наёмник опомнился и рванул вперёд, нацеливая клинок мне в грудь. Я встретил удар блоком, металл лязгнул о металл. На секунду наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и я видел его глаза сквозь прорези в маске. Сначала он не понял, что случилось. Потом дёрнул бровями. А на третьей секунде до него наконец дошло, что он уже покойник, и зрачки поплыли в стороны.

Он попытался отступить, но я не дал. Отвёл его клинок в сторону, открывая защиту, и моё лезвие прошло под его рукой, входя в незащищённый бок. Сталь засела глубоко, на камни площадки тёмной волной хлынула кровь.

Я выдернул меч и отступил на шаг, готовясь встретить третьего, но тот стоял в нескольких метрах и смотрел на своих. Один лежал лицом в крови, не шевелился. Второй сидел на коленях, держался за бок и пытался что-то сказать, но изо рта только булькало. А третий медленно, шаг за шагом, пятился к остальным, и меч у него в руке заметно подрагивал.

Сообразительный, сволочь.

— Он сильнее, чем нам говорили, — пробормотал кто-то из шестерых оставшихся.

Главарь же молча наблюдал за происходящим, без малейшего признака беспокойства. Потом снял со спины оба клинка, покатал в ладонях, проверяя баланс, и посмотрел на меня с чем-то похожим на профессиональный интерес.

— Любопытно. Очень любопытно.

Он двинулся ко мне неспешно, размеренно, как человек, который заранее знает, чем всё закончится. Клинки держал расслабленно, будто шёл перекинуться со мной парой слов, а не резать на кебаб. Но плечи говорили другое: собранные, чуть подтянутые к ушам, и левая нога стояла впереди ровно настолько, чтобы за полсекунды разогнаться в любую сторону.

Хреновы мои дела, прямо скажем. Против мастера двух клинков мне ловить нечего, и следующие полминуты я просто старался не сдохнуть раньше времени.

Первый удар прилетел так быстро, что блок я выставил уже на рефлексе. Второй пришёл сразу за ним, без паузы. Дальше — связка, которую он гнал как метроном: левый сверху, правый снизу, опять левый, опять снизу, и я только и делал, что подставлял предплечья под чужой ритм. Он думал на два движения вперёд и подгонял удары так, чтобы я не разорвал дистанцию ни на полшага.

Я пятился. Каждый блок ловил на излёте — и каждый отдавал в кость, копился там, делая руку всё тяжелее. Главарь дожимал меня к стене методично, без спешки. Спокойно, как на привычной работе.

— Хорошо дерёшься, — бросил он между ударами, даже не запыхавшись. — Техника для твоего возраста — отличная. Жалко, что ещё молодой совсем…

Правый меч пошёл мне в шею, я на рефлексе подставил клинок. И в ту же секунду левый прилетел сбоку по рёбрам — плашмя, но так, что внутри что-то хрустнуло, и я задохнулся. В глазах потемнело.

Колено сложилось само. Я осел на камни. Главарь занёс меч для последнего удара, и я понял очень простую вещь: по-честному мне его не взять. Ну и хрен с ним. Будем по-другому.

Я зачерпнул горсть песка и швырнул ему в лицо. Главарь мотнул головой, но щель между маской и капюшоном его не спасла, и часть песка прошла прямо в глаза, заставив его зажмуриться на секунду. И мне этого хватило.

Я рванулся вперёд — рёбра отозвались, но мне было плевать — и всадил меч ему в живот. Клинок вошёл в кожаную броню легко, по рукоять, и упёрся изнутри во что-то твёрдое. Видимо в позвоночник.

Главарь замер. Опустил голову, потом снова поднял глаза на меня. Пальцы разжались сами, и оба меча со звоном упали на камни.

— Грязный приём, — прохрипел он, и на подбородок потекла кровь.

— Но рабочий, — ответил я и выдернул меч.

Он завалился на бок и больше не шевелился. Кровь медленно расходилась по камням.

Оставшиеся шестеро не двигались. Стояли и смотрели то на меня, то на своего, и кто-то сзади выматерился сквозь зубы.

С востока уже было слышно, как бегут люди и звякают доспехи. Поместье шло на помощь, и наёмники это поняли раньше меня.

— Отступаем! План провалился!

Они развернулись и кинулись к западной стене, к верёвке, которую сбросили заранее. Гнаться я не стал. Догнать бы всё равно не догнал, да и сил не было. Просто сел на ступени и какое-то время ничего не делал, только дышал — мелко, чтобы рёбра не отзывались на каждый вдох. Руки тряслись.

Рёбра жгло. Руки ходили ходуном. Я опустил взгляд на меч, с которого ещё капало на камни, и попробовал прислушаться к себе. Человека я убил впервые в этой жизни, и по идее должно было сейчас накрыть. Хоть чем-нибудь. Раскаянием там, тошнотой, дрожью в коленях, видением мёртвых глаз. Я сидел, ждал. Не накрыло. Внутри всё было ровно так же, как до боя, только устал я сильнее.

Ну и ладно. Для первого месяца в новой жизни сошло.

Гвардия прибыла через несколько минут. Я всё ещё сидел на ступенях, дышал мелко и осторожно. Рёбра ныли так, будто их всё-таки сломали, но, кажется, обошлось.

Первым на площадку вылетел капитан Марек, здоровый рыжебородый мужик с грубо вырубленным лицом. Он встал на месте, обвёл взглядом площадку. Посмотрел на тела наёмников, на пятна крови, на западное крыло, в окнах которого уже горел свет. И наконец увидел меня.

За его спиной высыпали остальные гвардейцы и тоже останавливались, один за другим, как будто упирались в невидимую стену. Один матерился сквозь зубы, тихо и от души. Другой положил руку на рукоять меча, да так и держал, на всякий случай. Видимо, опасался, что покойники сейчас встанут и снова ринутся в бой.

— Наследник? — хрипло спросил Марек. — Что здесь произошло?

Хороший, кстати, вопрос. Я бы и сам послушал ответ. В голове был сплошной туман, события последнего часа путались, наезжали друг на друга и наотрез отказывались складываться в нормальную последовательность.

Я кое-как поднялся, опираясь на окровавленный меч, как на трость. Рёбра отозвались так, что в глазах потемнело, и я постоял секунду, прикрыв веки, чтобы не свалиться обратно. Потом всё-таки выпрямился. Валяться на ступенях перед людьми отца не хотелось, тем более что я тут вроде как геройствовал.

— Они шли к западному крылу, пока вы держали восточное, — сказал я, и голос всё-таки дрогнул, чёрт. — Классический отвлекающий манёвр.

Марек обошёл площадку. Я слышал, как его сапоги стучат по камням, пока он садился у каждого тела на корточки, переворачивал, прощупывал швы доспеха, брал в руки клинки и пробовал на баланс. Делал всё это спокойно, привычно, как человек, который этим занят не первый десяток лет. И с каждым следующим телом мрачнел сильнее.

— Сколько их было? — спросил он, не поднимая головы.

— Девять, — я кивнул на западную стену, где ещё болталась верёвка. — Шестеро решили, что контракт того не стоит, как только их главный замолчал. Контракты, они такие, заканчиваются вместе с тем, кто их подписывал.

Марек присел над главарём и начал обыскивать тело. Затем стянул маску. Под ней оказалось лицо мужика лет сорока, с короткой бородой и старым шрамом через левую бровь. Капитан долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на клинки, лежащие рядом. Взял один в руки и застыл…

На рукояти, у самого основания, было выжжено клеймо. Маленькое, размером с ноготь. Тень.

Лицо у Марека сделалось серым.

— Гильдия Теней, — глухо сказал рыжий. — Это их клеймо.

Он постоял, потом медленно поднялся на ноги. Глянул на западное крыло, где теперь в каждом окне горел свет и в окнах двигались люди, поднятые шумом. Я тоже посмотрел туда и понял, на что именно он смотрит.

Детские.

— Там сейчас не только наши, — сказал капитан, не отводя взгляда от окон. — Дети графа Петрова, внуки баронессы Северной, племянница Орловского. Все вместе, в одном крыле. И если бы они дошли…

Договаривать не понадобилось. Какой бы выкуп ни заплатил отец, после такого Морнам было бы уже не отмыться.

Марек повернулся ко мне и посмотрел так, как раньше не смотрел. В этом взгляде было уважение, но не только оно. Что-то ещё, чему я не нашёл названия.

— Как вам это удалось?

Я пожал плечами и сразу пожалел. Бок прострелило так, что в глазах потемнело, и я несколько секунд просто стоял, держась за меч и пережидая накатившую боль.

— Повезло, — сказал я наконец. — Оказался в нужном месте в нужное время. И с мечом в руках.

Уточнять, что в начале драки этот меч был деревянный, я не стал. Мареку такие подробности ни к чему.

Капитан смотрел на меня ещё несколько секунд. Видно было, что он не сомневается в моих словах, просто не понимает, как семнадцатилетний пацан, который ещё недавно еле справлялся с тренировочным мечом, завалил профессионала из Гильдии Теней.

Я бы на его месте тоже не понял.

— Идёмте, наследник, — сказал он наконец. — Вам нужен лекарь. Рана может оказаться опасной.

Он повернулся к гвардейцам. Те всё ещё стояли полукругом и молча на меня косились.

— Двое в западное крыло, никого не впускать и не выпускать без моего разрешения. Остальные на периметр. Верёвки срезать, следы зафиксировать, до последнего отпечатка. Кто-то заплатил за это очень большие деньги, и я хочу знать кто.

Гвардейцы разошлись. Уходя, оглядывались на меня, и в этих взглядах было что-то, чего ещё вчера не было. Вчера я был молодым господином, которого надо охранять и терпеть. А сегодня уже непонятно кем.

Из главного здания донёсся крик:

— ГДЕ МОЙ СЫН?! МАРЕК! ГДЕ АРТЁМ?!

Отец вылетел на площадку в боевом доспехе, кое-как застёгнутом поверх ночной рубашки. Седые волосы растрёпаны, на левом наплечнике свежая вмятина и кровь, на скуле длинная царапина. На восточном фланге, видимо, тоже было весело.

Я смотрел на него и не узнавал. За тот месяц, что я провёл в этом теле, отец всегда был для меня застёгнутой на все пуговицы статуей в парадном зале, а сейчас передо мной стоял растрёпанный мужик в крови, который искал меня глазами и не мог найти, хотя я был в десяти шагах.

Наконец он меня заметил и замер.

Я стоял перед ним весь в чужой крови, которая успела пропитать тренировочную рубашку насквозь и уже стянула ткань подсохшей коркой, а с меча, который я так и не выпустил из руки, всё ещё капало на камни. У моих ног лежал главарь Гильдии Теней.

Отец медленно прошёл через площадку и осмотрел тело внимательным, оценивающим взглядом. Он сам в своё время убил немало народу и хорошо знал, на что смотреть. Задержал глаза на главаре с двумя клинками, потом на дорогом доспехе, потом на выжженном клейме Гильдии Теней. Потом он подошёл ко мне вплотную, резко повернулся к Мареку и сказал:

— Капитан. Благодарю за то, что успели прикрыть моего сына.

Марек выпрямился.

— Ваше Сиятельство, мы не успели. Когда мы прибыли, всё уже было кончено. Наследник сам остановил нападение.

Отец медленно повернулся ко мне. По его лицу было видно, как он считает в уме. Три тела на брусчатке, метка Гильдии Теней на одном из них, и я — семнадцатилетний пацан, который ещё месяц назад валился с ног после ста метров бега.

— Троих профессионалов? — переспросил он, и голос звучал так, будто он сам себе не верил. — В одиночку?

— Технически их было девять, — поправил я, потому что если уж хвастаться, то по полной. — Но шестеро убежали, когда дело пошло не по плану.

Он молча смотрел мне в лицо, после чего подошёл и положил руку мне на плечо. Пальцы были холодными даже через пропитанную кровью ткань, и они подрагивали.

— Завтра церемония, Артём. Завтра ты получишь дар. И после церемонии я объявлю тебя единственным наследником дома Морнов.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде была гордость — это я разглядел сразу. Но за гордостью сидело ещё что-то, и оно с гордостью не клеилось. Слова он произносил правильные, но вот интонация мне казалась какой-то подозрительной.

Странно всё это.

— Я не подведу тебя, отец.

— Знаю. — Он сжал моё плечо и отпустил.

Затем развернулся к Мареку, и в голосе уже не осталось ничего от того, что было секунду назад:

— Капитан, тела убрать. Охрану по всему периметру усилить втрое, смены каждые четыре часа. И найдите мне языка среди тех, кто сбежал. Хочу знать, кто их нанял и сколько заплатил.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство.

Врач пришёл минут через десять — пожилой человек с седой бородой и руками, которые явно видели много сломанных костей за свою практику. Он осматривал мои рёбра молча, осторожно прощупывая каждый участок, и я стискивал зубы так сильно, что челюсть начала болеть вместе с рёбрами.

— Трещина, — объявил он наконец. — Два ребра. Могло быть значительно хуже, молодой господин. Ещё немного силы в том ударе, и осколки пробили бы лёгкое. Захлебнулись бы собственной кровью прямо на площадке, и никакая магия бы не помогла.

— Спасибо за эту жизнеутверждающую информацию, — сказал я. — Вы всем пациентам так поднимаете настроение или я особенный?

Врач хмыкнул и начал туго бинтовать мне грудную клетку, причём делал это с такой силой, что я начал подозревать — он мстит мне за сарказм.

— Неделю полного покоя, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Никаких тренировок. Никаких физических нагрузок. Повязки менять каждый день, мазь наносить утром и вечером.

— Завтра церемония Пробуждения, — напомнил я ему.

Врач посмотрел на меня так, как смотрят на упрямого ребёнка, который отказывается есть кашу.

— Церемонию вы переживёте, там от вас требуется только стоять и держать руки на камне. А после неё — в постель, и лежать, пока я не разрешу встать. Это понятно?

— А если кто-нибудь опять нападёт?

— Тогда вежливо попросите их зайти в другой раз.

Он закончил перевязку, поставил на стол пузырёк с какой-то мутной жидкостью — пахло от неё так, что я всерьёз задумался, чего там больше, болотной воды или козьего навоза, — и пошёл к двери, бормоча себе под нос что-то про молодёжь, у которой ума на полкопейки, а желания помереть раньше времени — на целый золотой.

Я остался один. Сел на край кровати, посидел так минут пять, и всё это время рёбра под повязкой давали о себе знать тупым давящим ритмом, в такт дыханию. За окном светало. Поместье просыпалось — где-то во дворе говорили слуги, дальше скрипнул колодезный ворот, ещё дальше прошла лошадь. Утро как утро, как будто ночью никто и не приходил нас убивать.

В дверь постучали, и вошёл слуга.

— Молодой господин, ваш отец просит вас спуститься в большой зал. Гости собрались и хотят… — слуга на секунду запнулся, — …выразить благодарность.

Выразить благодарность. Звучит как что-то, от чего нельзя отказаться без последствий для репутации. Ну ладно…

Я натянул чистую рубашку поверх повязки, прикусил изнутри щёку, чтобы не дёрнуть лицом, и пошёл за слугой. На каждой ступеньке бок отзывался тупо и предсказуемо, но я держал шаг ровным. Спуститься в зал прихрамывающим раненым воробушком — последнее, что мне сейчас нужно.

В большом зале уже стояла толпа. Кто-то ещё не отошёл от паники, кто-то откровенно сгорал от любопытства, но всех их объединяло одно — каждый сейчас прикидывал, насколько это всё цепляет лично его и не пора ли тихонько двигаться к выходу.

Первым подошёл граф Петров — крупный, чернобородый, из тех, кто привык, чтобы подходили к нему. Сегодня он сделал шаг первым и сам протянул руку. А затем пожал так, что я мысленно простился с парой пальцев.

— Мой сын и дочь живы благодаря вам, — сказал он, и в голосе было столько искренности, что я даже немного смутился. — Они спали в западном крыле, и если бы эти твари добрались до детских комнат…

Он не договорил.

— Я в долгу перед вами, Артём. А дом Петровых своих долгов не забывает. И если когда-нибудь понадобится помощь — считайте, она у вас уже есть.

Следом подвалила баронесса Северная. Пожилая, спина как линейка, и обычно под её взглядом хотелось вытянуться и доложить, что всё по уставу. А тут смотрю — глаза мокрые. Руку для пожатия даже не подала, вместо этого шагнула ко мне и чмокнула в лоб, по-простому, как внука.

— Моему Алексею шесть, — голос у неё сел до полушёпота. — Он спал в комнате под самым окном. Если бы эти убийцы…

Она остановилась, покачала головой.

— Благодарю вас, молодой Морн. От всего сердца.

К рассвету слухи о ночном нападении разошлись по всему поместью и начали обрастать подробностями. История в чужих устах жила собственной жизнью, и угнаться за её поворотами я даже не пытался.

Когда я шёл по коридору, до меня долетали обрывки разговоров:

— …троих убил, представляешь? Сам, один, без помощи…

— …да я своими глазами видел клеймо Гильдии на мече…

— …говорят, он был вообще без доспехов, в одной тренировочной рубашке…

— …а я слышал, что их было двенадцать, и он всех положил…

Двенадцать. Отлично. К обеду их станет двадцать, а к вечеру я, наверное, буду сражаться с целой армией. Впрочем, пусть болтают. Репутация — штука полезная, особенно если её не нужно подкреплять делами каждый день.

Когда я шёл наверх, гвардейцы на посту вытянулись и отдали честь. Обычно они это делают, потому что положено. Сегодня делали потому, что им хотелось это сделать, — разница была заметна без слов. Слуга, который ещё вчера ограничивался при встрече вежливым кивком, согнулся в таком поклоне, что я всерьёз пожалел его спину.

У поворота меня перехватил старый мастер оружия. Шестьдесят с хвостиком, весь седой, без единого тёмного волоса, тренирует молодых бойцов в нашем поместье уже лет сорок, и за все эти сорок лет, насколько я помню по рассказам, ни разу не похвалил ни одного человека. Принцип у него был железный: похвалишь бойца — и всё, расслабится, начнёт думать, что уже всему научился, а значит — пиши пропало. Поэтому держал он парней в строгости.

Он подошёл, оглядел меня сверху донизу своими выцветшими глазами, и хлопнул по плечу. Лапища у него была тяжёлая, известная всему гарнизону: после такого хлопка взрослые гвардейцы оседали на колено. Я тоже едва устоял.

— Неплохо, молодой господин, — сказал он, что в его исполнении это тянуло на парадный орден. — То, что ты сегодня сделал… такому не учат. Это либо в человеке есть, либо нет. У тебя, выходит, есть.

Я кивнул ему и пошёл дальше. Пусть верят во что им удобнее. Пусть думают, что наконец-то их многолетние тренировки начали давать результат, — никому от этого хуже не станет, а мне даже спокойнее.

Правда была совсем другая, и она во мне сидела глубже, чем любые здешние тренировки. За плечами у меня было пятьдесят четыре года жизни в другом теле, сотни реальных боёв, тысячи часов на матах и полигонах. Старая душа, которая хорошо помнила, как убивают живого человека, и ещё лучше помнила, как при этом самому остаться в живых.

Но всё это было только моё. И знать им об этом было совершенно незачем.

Когда я наконец добрался до своей комнаты и закрыл за собой дверь, солнце уже поднялось над восточной стеной поместья и заливало комнату золотым светом. Я подошёл к окну и посмотрел на столицу, которая виднелась на горизонте.

Над всем городом возвышались шпили императорского дворца, ниже золотились купола Семи Храмов, а ещё ниже до самого горизонта тянулись черепичные крыши, в которых отдельных домов уже было не различить.

Завтра церемония. Завтра я узнаю свой дар и пойму, с чем мне предстоит работать.

Пять поколений Морнов строили репутацию этого рода. Прадед Всеволод одним заклинанием снёс крепость Чёрный Клык, и эту историю до сих пор пересказывали мальчишки по всей Империи. Дед Игорь командовал армиями двадцать лет и не проиграл ни одной кампании. А отца просто считали одним из сильнейших магов огня в Империи.

Они получали свои способности от рождения и просто использовали то, что им досталось. Родились с талантом — молодцы, повезло.

А я возьму свой дар, каким бы он ни был, и выжму из него всё до последней капли. Потому что я знаю то, чего не знал ни один из них — как поставить технику любому, у кого есть пара рук и желание работать, как из чужих слабостей вытащить пользу и где искать обходные пути там, где остальные тренеры уже махнули рукой.

Я брал на тренировки тех, на ком ставили крест ещё в детстве, и через пару лет они выходили на ринг и били ребят, которым с пелёнок прочили большое будущее.

Теперь моя очередь применить всё это к себе.

Я лёг на кровать, и рёбра тут же напомнили о себе тупой ноющей болью. Но усталость оказалась сильнее, и я провалился в сон почти мгновенно.

Завтра будет очень интересный день.

Я стоял в комнате для подготовки и смотрел на своё отражение в зеркале, пытаясь понять, как этот разодетый павлин связан со мной.

Парадный мундир дома Морнов сидел идеально. Родовые цвета, алый с золотом, шли по плечам и манжетам, на груди серебром был вышит феникс, такой большой, что лапами доставал до воротника, а ниже грудь крестили ряды пуговиц, тяжёлых и явно не пустых внутри. Рёбра ныли под тугими бинтами, но снаружи этого не было видно.

Настоящий герой, победивший девятерых убийц из Гильдии Теней. Ну, или троих, если считать по-честному, но кого интересует правда?

К обеду история обросла такими подробностями, что я сам заслушался. Теперь весь город был уверен, что я в одиночку положил всех девятерых наёмников, причём последние двое якобы умоляли о пощаде, а я великодушно отпустил их, чтобы они разнесли весть о моей непобедимости.

Держу пари, к вечеру окажется, что я голыми руками задушил семерых драконов и спас принцессу от кровожадного чудовища. Или чудовище от кровожадной принцессы. Или всех троих от самих себя. Детали уже не имели значения, потому что в мире аристократов репутация давно заменила правду, и я не собирался с этим спорить.

Пусть верят во что хотят. Мне это только на руку.

Дверь открылась без стука, и я увидел в зеркале отражение Алисы.

Моя невеста выглядела так, будто её три часа собирала команда лучших служанок империи, что, вероятно, было правдой. Платье цвета слоновой кости облегало фигуру там, где нужно, тёмные волосы были уложены в сложную причёску, а в волосах сверкали изумруды, которые были помолвочным подарком от нашей семьи. Девушка была красивая, камни на шее дорогие, а взгляд при этом стоял трезвый и расчётливый, как у прожжённой интриганки, прикидывающей, на сколько вырос в цене жених после вчерашней ночи.

Я попытался вспомнить о ней хоть что-то личное, кроме формальных встреч в присутствии родителей и разговоров о погоде. Не вспомнилось ничего, потому что вспоминать было попросту нечего.

Она подошла и взяла меня за руку чуть крепче, чем требовалось для простого жеста поддержки, и посмотрела мне в глаза с выражением, которое наверняка не раз репетировала перед зеркалом.

— Весь город только о тебе и говорит, — сказала она тихо, и в её голосе было столько восхищения, что хватило бы на троих. — Ты отбил нападение Гильдии Теней в одиночку. Все ждут, что сегодня ты получишь великий дар.

Зелёные глаза были красивыми и внимательными, слишком внимательными для простого восторга влюблённой невесты. Она смотрела на меня так, как купец смотрит на товар, который вот-вот вырастет в цене.

— Род Морнов никогда не рождал слабых магов, — продолжила она, и её пальцы сжали мою руку ещё крепче. — А после того, что ты сделал… ты особенный, Артём. Я всегда это знала.

Всегда знала. Ага. Вчера утром она едва кивала мне при встрече, а сегодня я внезапно стал особенным. Удивительно, как быстро меняются чувства, когда жених убивает пару наёмников.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку, и губы были тёплыми, а прикосновение — отрепетированным до последнего миллиметра.

— После церемонии объявим дату свадьбы. Ты даже не представляешь, как я жду этого дня.

В коридоре послышались шаги и голоса, и Алиса тут же отступила на шаг, поправила причёску и вышла первой, не дожидаясь моего ответа. Я проводил её взглядом и усмехнулся про себя.

Красивая, умная и очень расчётливая. Далеко пойдёт, и я не имел ничего против того, чтобы пойти вместе с ней. Политический брак, это нормально для аристократического мира, так было всегда и так будет ещё тысячу лет. А то, что она при этом красавица, приятный бонус, который я намеревался использовать по полной программе.

Правда, за весь разговор она ни разу не спросила, как я себя чувствую после вчерашнего боя. Но это мелочи. В конце концов, зачем спрашивать о здоровье товара, если он и так выглядит достаточно свежим?

Церемониймейстер ждал у высоких двустворчатых дверей. Древний старик в золотых одеждах, с посохом, который был, наверное, старше самого дворца. Он посмотрел на меня оценивающим взглядом профессионала, который провёл тысячу таких церемоний и произнёс:

— Господин Морн, вы готовы?

Я кивнул, хотя готовность была понятием относительным. Узнать, какой дар мне выпал, я был готов на сто процентов. А вот к тому, что вместо великого огня Морнов из меня может полезть какая-нибудь способность типа «шикарно вязать носки» или «чувствовать настроение голубей», я был готов немного меньше.

Впрочем, какая разница. Готов или нет, церемония всё равно состоится.

— Когда двери откроются, идите медленно, — сказал старик, понизив голос до заговорщического шёпота. — Не спешите. Пусть все вас рассмотрят. Сегодня вы в центре внимания всей Империи, и было бы глупо не воспользоваться этим.

Он стукнул посохом три раза, двери начали медленно распахиваться, и грянули фанфары — громкие, торжественные, такие, от которых закладывает уши и хочется немедленно совершить какой-нибудь подвиг.

Белый зал императорского дворца оправдывал своё название и превосходил все ожидания. Мраморные колонны толщиной в три обхвата уходили к расписному потолку, где боги и герои древности сражались с демонами в вечной битве, которую художник изобразил с такими подробностями, что становилось немного неловко. Огромные хрустальные люстры заливали помещение светом тысячи свечей, и этот свет отражался от мрамора, от золота, от драгоценностей на шеях дам, превращая зал в сияющую шкатулку. Родовые гербы великих домов украшали стены, каждый размером с хорошую дверь, и я насчитал как минимум двадцать, прежде чем сбился со счёта.

Четыреста человек смотрели на меня, и я физически ощущал тяжесть их взглядов.

В первом ряду сидели родители — отец с лицом, высеченным из того же мрамора, что и колонны, мать улыбалась сквозь слёзы, промакивая глаза кружевным платком. Рядом с ними расположилась Алиса, уже успевшая занять своё законное место рядом с будущей свекровью, и её лицо выражало идеальную смесь гордости и скромности. Граф Петров кивнул мне с уважением, которого не было ещё вчера утром. Баронесса Северная смотрела с умилением, как на любимого внука. Генерал Громов подался вперёд с интересом охотника, увидевшего редкую добычу.

Я шёл через зал медленно, как велел церемониймейстер, и каждый мой шаг гулким эхом отдавался под сводами.

Слева шептались дамы в платьях, которые стоили больше, чем годовой доход крестьянской деревни, справа генералы в парадных мундирах обменивались многозначительными взглядами. Кто-то показывал на меня пальцем и что-то говорил соседу на ухо, и я готов был поспорить, что это была очередная версия моего ночного подвига, ещё более героическая, чем предыдущая.

В центре возвышения стоял Камень Пробуждения, огромный чёрный монолит ростом с взрослого мужика, по бокам у которого были выбиты древние руны, и слабый свет шёл откуда-то из самой толщи камня. Тысячу лет этот булыжник определял судьбы аристократов империи, и сегодня была моя очередь узнать, что он обо мне думает.

— Артём Морн! — голос церемониймейстера, усиленный магией, зазвучал на весь зал, отражаясь от стен и потолка. — Наследник графского дома! Защитник невинных! Воин, чьей доблестью этой ночью спасены дети великих домов! Предстань пред Камнем Истины и прими дар, который тебе уготован!

Защитник невинных… Хм! А ведь неплохо звучит! Надо будет попросить выбить это на визитках, если в этом мире, конечно, есть.

Я поднялся по трём ступеням на возвышение, и вблизи Камень оказался ещё больше, чем издалека. Холодный чёрный мрамор был отполирован тысячами прикосновений, по нему шли руны и пульсировали мягким светом. Я положил обе ладони на его поверхность, и камень неожиданно оказался тёплым, почти живым.

Зал замер. Четыреста человек затаили дыхание, и тишина повисла такая, что собственное сердцебиение в висках вдруг стало громким и навязчивым. Я закрыл глаза и прислушался к себе.

Внутри что-то просыпалось, что-то огромное и древнее, что дремало в этом теле все семнадцать лет и ждало именно этого момента. Будто кто-то открыл заслонку, которую держали закрытой с самого рождения, и за ней копилось то, для чего это тело и было создано.

Сила поднималась откуда-то из живота, шла вверх горячей волной, доходила до пальцев и продолжала качать дальше. Думать о чём-то другом я уже не мог, потому что внутри всё распирало, как будто в меня закачивали воздух. Камень под ладонями сначала потеплел, потом нагрелся, а потом стал почти горячим, но я не убирал рук, потому что чувствовал, что это только начало.

Внезапно вспыхнул яркий белый свет.

Зал ахнул в один голос, и этот звук был похож на удар волны о берег. Кто-то вскрикнул от неожиданности, кто-то зааплодировал, и аплодисменты подхватили остальные, превращаясь в нарастающую овацию, которая гремела под сводами, как гром.

— Смотрите на этот свет! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Боже, я такого не видел лет десять! — вторил ему другой голос.

— Это точно будет ранг A, не меньше!

— А что вы хотели? Это же дом Морнов!

Голоса сливались в восторженный гул, и я стоял в центре этого сияния, чувствуя, как сила продолжает расти. Свет становился ярче с каждой секундой. Он бил из камня прямой колонной вверх, цеплялся за хрустальные люстры, от них во все стороны разлетались острые яркие зайчики. Камень под ладонями пульсировал ровными тяжёлыми толчками, и каждый его толчок отдавался у меня в груди.

Ещё мгновение, и всё проявится. Ещё секунда, и я узнаю свой дар.

И тут свет начал меркнуть. Не плавно, как у догорающей свечи, а будто кто-то перекрыл его изнутри, и яркое белое сияние за две секунды превратилось в тусклый сероватый отблеск. Аплодисменты оборвались на полуслове, и зал ахнул снова, но это был уже совсем другой звук, не восторг, а недоумение пополам со страхом.

Что-то явно пошло не так…

Глава 2. Падение наследника

Церемониймейстер побледнел, склонился над Камнем и снова произнёс заклинание проверки. Руны вспыхнули и тут же погасли. Он повторил жест ещё раз, уже медленнее, будто не доверял собственным глазам.

Камень молчал.

— Дар определён, — сказал он наконец. — Артём Морн. Дар: «Оценка». Ранг…

Он осёкся, закрыл глаза и несколько секунд стоял неподвижно. Я смотрел на его шевелящиеся губы и не понимал, молится он или ругается. Потом старик открыл глаза, ещё раз посмотрел на символ над Камнем.

— Ранг Е.

В зале стало тихо. Не постепенно, а сразу, будто выключили звук. Четыреста человек в шелках и бархате, в орденах и фамильных драгоценностях сидели на своих местах и смотрели на меня с одинаковым выражением.

Я тысячу раз видел такие лица в прошлой жизни. Так смотрят на бойца, который только что провалил квалификацию: неловко за парня, но в глубине души каждый рад, что на ринге сейчас он, а не ты.

Где-то справа женщина в изумрудном платье прижала ладонь к губам, сдерживая то ли удивлённый вскрик, то ли смех. Мужчина рядом с ней так вцепился в подлокотник кресла, что скрипнуло дерево. В третьем ряду кто-то выронил веер.

Тишина продержалась секунд пять. Потом в дальнем углу кто-то коротко хихикнул и тут же зажал себе рот. Поздно. Смешок уже пошёл гулять под сводами, и за ним по залу поползла рябь.

— Е-ранг, — услышал я справа женский голос, приглушённый, но достаточно ясный. — У «великого воина». Это же… это же просто…

Она не договорила.

— Пять поколений, — подхватила другая, постарше. — Пять поколений великих магов. И вот теперь…

— Тише вы! Граф смотрит!

А он смотрел. Я стоял к родительской ложе спиной, но взгляд отца чувствовал затылком.

Тем временем зале происходило кое-что любопытное. Руки ныряли в складки одежды и в рукава, и то тут, то там между пальцами поблёскивали грани маленьких кристаллов. Артефакты записи, которые гости так старательно прятали от охраны на входе.

Теперь уже не прятались, так что к вечеру запись моего позора разойдётся по всем салонам столицы, к утру дойдёт до провинции. Артём Морн, герой и спаситель, будущий великий маг, оказался пустышкой с даром лавочника.

Замечательно.

Я обвёл взглядом зал. Лица, лица, лица, и на каждом написана своя версия одного и того же.

Граф Петров, чьих детей я спас прошлой ночью, вдруг крайне заинтересовался узором на собственных манжетах. Узор был, видимо, страшно важный, потому что оторваться от него и поднять глаза на сцену граф никак не мог.

Баронесса Северная, та самая, что вчера целовала меня в лоб и называла спасителем, склонилась к соседке и зашептала что-то за веером. Обе тряслись от едва сдерживаемого смеха.

Генерал Громов, ещё вчера называвший меня будущим защитником Империи, теперь смотрел так, словно раскусил на дипломатическом приёме протухшую оливку.

Тридцать секунд. Ровно столько понадобилось, чтобы превратиться из героя в посмешище.

— Артём…

Голос Алисы пробился сквозь шум зала, и я повернулся.

Она стояла в нескольких шагах от меня, и её пальцы уже работали над кольцом. Снимала она его с безымянного пальца медленно, с той особой грацией, которую вбивают в благородных девиц с пелёнок. Каждое движение было выверено, каждый жест поставлен. Получался маленький спектакль одной актрисы для четырёхсот благодарных зрителей, и надо отдать ей должное, выглядело всё очень правдоподобно.

— Мне очень жаль, Артём, — она протянула кольцо на раскрытой ладони, и в голосе было ровно столько печали, сколько требовал момент, и не каплей больше. — Но при таких обстоятельствах…

Фразу она не закончила. Повисла красивая пауза, из тех, что так любят в дешёвых пьесах: сердце разбито, слова застревают в горле, но долг превыше всего.

Где-то в глубине сознания шевельнулись чужие чувства. Воспоминания Артёма, мальчишки, который жил в этом теле до меня. Он любил её по-настоящему, со всей дурной пылкостью семнадцати лет.

Писал стихи, от которых у меня до сих пор сводило скулы от неловкости. Часами представлял их первую брачную ночь, и в этих горячечных фантазиях он был одновременно нежен и опытен, а она смотрела на него с обожанием. Засыпал, воображая, как она будет выглядеть в подвенечном платье, а потом без него.

Бедный мальчик.

Я смотрел на Алису и видел то, чего он не замечал. Восемнадцатилетнюю девочку с отрепетированными манерами и калькулятором вместо сердца. Для неё я был активом, выгодной сделкой в красивой упаковке, и этот актив только что рухнул в цене. Умная девочка спешила зафиксировать убытки, пока не стало ещё хуже.

— Понимаешь… — Алиса опустила глаза на кольцо, и голос у неё дрогнул, красиво, на полтона, ровно так, чтобы услышали в первых рядах. — Я не могу связать судьбу с магом Е-ранга. Прости меня. Пожалуйста, пойми, ничего личного…

Ничего личного. Моя любимая фраза. Обычно её говорят люди, которые только что сделали тебе что-то очень и очень личное.

Зал затаил дыхание. Четыреста человек подались вперёд в своих креслах и чего-то ждали.

Только вот чего?

Слёз, криков, того, что я упаду на колени и стану умолять? Картинка вышла бы красивая и правильная, и им хватило бы её для пересказов за ужином на полгода вперёд.

Но я не собирался играть по их правилам. Поэтому взял кольцо и расслабленно повертел его в пальцах. Работа хорошая, камень качественный, тысяч двадцать золотых не меньше, фамильная ценность как-никак. Потом протянул его обратно.

— Ну бывает, чего уж там. Удачи в поисках.

В зале повисло молчание, и я увидел, как у Алисы дёрнулось лицо. Почти незаметно, но я смотрел внимательно и поймал момент, когда отрепетированная маска дала трещину. Брови у неё сошлись к переносице, на щеках проступил румянец, которого в сценарии точно не было.

— И… это всё? — голос поднялся на октаву выше, чем она планировала. — Просто «бывает»?

Я изобразил лёгкое недоумение. Получилось, кажется, убедительно.

— А что ты хотела услышать?

— Я… — она сжала кольцо в кулаке. — Я не знаю! Но не это! Мы были помолвлены два года, Артём, целых два года! Планировали свадьбу, обсуждали, в каком крыле поместья будем жить и сколько у нас будет детей, и ты вот так просто говоришь «бывает»?!

С каждым словом голос её становился выше и громче. Публика вокруг уже не скрывала интереса. Забавно: она собиралась устроить мне публичное унижение, а в итоге сама устраивала сцену.

— Давай по порядку, — я вздохнул, как вздыхают, когда приходится объяснять очевидное. — Ты только что вернула мне кольцо. Так?

— Да, но…

— Значит, помолвка расторгнута, публично, при свидетелях. Всё верно?

— Верно, однако…

— Выходит, свадьбы не будет?

— Не будет, но я…

— Тогда объясни мне, — я сделал шаг ближе и посмотрел ей в глаза. — Чего именно ты ждала? Какой реакции?

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрыла. В зелёных глазах мелькнула растерянность, и я понял, что попал в точку. Она ждала, что я буду рыдать, умолять, цепляться за её юбку, чтобы вся эта сцена подтвердила её значимость и её правоту. А я взял и лишил её удовольствия.

Какая жалость.

— Я думала, ты хотя бы… — она запнулась, подбирая слова.

— Буду рыдать? — подсказал я. — Упаду на колени? Стану умолять тебя передумать, несмотря на то что ты только что назвала меня недостойным перед всей столичной знатью?

Где-то справа кто-то хмыкнул. Алиса это услышала, и её передёрнуло.

— Ты бессердечный, — выдохнула она, и в голосе у неё впервые прорезалось что-то настоящее. — Холодный и бессердечный… Я думала, ты меня любишь! А ты…

Слово «любишь» прозвучало почти искренне, если не знать, что она сама не верила в эту любовь ни секунды за все два года помолвки.

— Неудачник, маг Е-ранга, позор рода? — предложил я. — Не стесняйся, Алиса. Все здесь об этом думают. Ты просто первая, кто сказал вслух.

Она задохнулась. Румянец на щеках превратился в красные пятна, которые поползли по шее. Грудь у неё вздымалась неровно, губы дрожали, и она не могла найти слов.

Потом она просто развернулась и пошла к выходу. Каблуки её зло стучали по мрамору, и эхо разносилось под сводами. Толпа расступалась перед ней, но я видел их лица: одни сочувствовали, другие еле сдерживали смех, третьи уже наклонялись к соседям обсудить увиденное.

Я проводил её взглядом и позволил себе лёгкую улыбку.

И в этот момент перед глазами у меня полыхнула яркая вспышка. Голову пронзила короткая острая боль, как от тонкой иглы, воткнутой прямо в висок. Я зажмурился, поморщился, и боль ушла так же быстро, как пришла.

А когда я открыл глаза, над головой удаляющейся Алисы висели в воздухе полупрозрачные светящиеся буквы. И, судя по всему, кроме меня их никто не видел.

«Алиса Волкова. Возраст: 18 лет. Дар: Ледяное дыхание, ранг С (потолок развития: ранг В, достижим через 8 лет 3 месяца при оптимальной методике тренировок). Текущее эмоциональное состояние: облегчение (82%), сожаление (18%, искреннее). Скрытая мотивация: освобождение от политически невыгодного союза, сохранение репутации».

Я замер, уставившись на эти буквы.

Что это?

Надпись не исчезала, висела неподвижно и плыла за Алисой, пока та шла к выходу. Я моргнул раз, второй, потёр глаза. Текст никуда не делся.

Восемьдесят два процента облегчения. Она счастлива, что всё закончилось. Восемнадцать процентов сожаления, и, судя по уточнению «искреннее», сожалела она не обо мне, а о сорвавшейся выгодной партии и о том, что могло бы быть, получи я достойный дар.

Я медленно перевёл взгляд влево, на ближайшего гостя, пожилого барона в расшитом кафтане. Над его головой тет же появился новый текст.

«Барон Сергей Ковалёв. Возраст: 58 лет. Дар: Усиление голоса, ранг D (природный потолок достигнут 22 года назад, дальнейший рост невозможен)».

Я перевёл взгляд вправо, на даму в синем платье.

«Графиня Елизавета Рязанова. Возраст: 34 года. Дар: Иллюзии, ранг С (потолок: ранг В, достижим через 4 года 7 месяцев, но методика тренировок не оптимальна, текущий прогресс остановлен)».

Надписи множились, появляясь над каждой головой, куда бы я ни посмотрел. Я сделал медленный вдох, пытаясь унять колотящееся сердце.

Так вот что значит дар «Оценка».

Из воспоминаний Артёма я знал об этом даре всё необходимое. Его получали торговцы и ростовщики, оценщики антиквариата. Полезный талант для лавочника: посмотрел на вещь, и в голове всплывает примерная цена. Этот меч стоит двести серебряных, за тот гобелен дадут не больше пятидесяти. Это всегда была довольно условная оценка, которая помогала не прогадать в будущей сделке.

Только вот для аристократа, а тем более для наследника боевого рода, такая способность была совершенно бесполезной. Нельзя победить противника, узнав, сколько стоит его доспех, или защитить семью, оценив антикварную вазу в коридоре.

Вот почему весь зал смеялся.

Только вот то, что я видел перед собой, не имело ничего общего с оценкой товара.

Я видел людей. Их истинную силу, их скрытый потенциал, их слабости и тайны, которые они прятали за улыбками и титулами.

Генерал Громов, гроза северных границ и герой трёх войн. Официально ранг В. А надпись над его головой сообщала: «Ранг С, усилен артефактом». Старый хрыч врал о своей настоящей силе.

Граф Петров, который вчера жал мне руку и клялся в вечной дружбе. «Развитие остановлено 6 лет назад». Упёрся в потолок и с тех пор не вырос ни на волос, но продолжал делать вид, что прогрессирует.

Половина зала тренировалась неправильно. Треть уже достигла предела и не могла двинуться дальше. Четверть скрывала истинный ранг, кто завышал его, кто занижал.

Четыреста человек, и над каждым висел файл с информацией, за которую враги заплатили бы горы золота. А я получил всё это бесплатно, просто посмотрев в нужную сторону.

В прошлой жизни я был тренером. Тридцать лет смотрел на людей и учился видеть их потенциал, ловить ошибки в технике с первого взгляда, брать бездарей и делать из них чемпионов. Я давно знал, что талант — это процентов десять успеха, а всё остальное держится на правильной работе.

И теперь весь этот опыт сложился с моим новым даром и превратил торгашескую безделушку в инструмент совсем другого порядка.

Я медленно пошёл к выходу. Спина прямая, лицо спокойное, шаги размеренные, и со стороны ничто не выдавало того, что у меня творилось в голове.

Пусть думают, что я сломлен, что мой дар бесполезен, что перед ними обычный неудачник. Они ошибаются, все до единого, и это их проблемы.

Я посмотрел на своих родителей.

Мать стояла, закрыв лицо руками, а над её головой светилась надпись:

«Мария Морн (урождённая Северная). Дар: Огненное копьё, ранг В (потолок: ранг А, недостижим из-за травмы магических путей, полученной 16 лет 8 месяцев назад). Текущее эмоциональное состояние: стыд (64%), материнская боль (31%), разочарование (5%)».

Травма магических путей, полученная семнадцать лет и четыре месяца назад — сразу после рождения Артёма.

Она могла стать магом ранга А, одной из сильнейших в Империи. Но при родах что-то пошло не так, и теперь она навсегда застряла на В. Артём не знал об этом, потому что она никогда не рассказывала, и теперь я понимал почему.

Я перевёл взгляд на отца.

Граф Родион Морн возвышался над залом как памятник, который сам себе и поставил. Руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят, на лице то самое выражение холодного разочарования, которое он наверняка репетировал перед зеркалом лет двадцать подряд. Идеальная поза скорбящего отца, который из последних сил принимает горькую правду о недостойном сыне.

Надпись над его головой появлялась медленно, строка за строкой, как будто мой дар продирался сквозь какую-то защиту. Скорее всего, артефакты. Отец никогда не выходил из дома без полудюжины амулетов на все случаи жизни.

«Родион Морн. Дар: Пламя возмездия, ранг А (природный потолок достигнут 8 лет назад, дальнейшее развитие невозможно). Текущее эмоциональное состояние: облегчение (41%), расчёт (35%), настороженность (5%), удовлетворение планом (4%)…»

Сорок один процент облегчения.

Его сын только что опозорился на всю Империю, а он чувствует облегчение. Это нехорошо.

Я читал дальше, и внутри у меня холодело с каждой строкой.

«Скрытая информация: Заказчик контракта на убийство. Объект контракта: Артём Морн. Исполнитель: Гильдия Теней. Дата заключения контракта: 6 дней назад. Бюджет операции: 10 000 золотых. Цель операции: устранение наследника до церемонии Пробуждения во избежание публичного позора рода».

Я перечитал последние строки ещё раз, потому что с первого раза информация отказывалась укладываться в голове.

Заказчик контракта на убийство. Объект контракта — Артём Морн. Десять тысяч золотых.

Мой собственный отец заплатил годовой доход небольшого баронства за то, чтобы меня прирезали, как свинью.

Знаете, в прошлой жизни я повидал всякое. Видел учеников, подставлявших друг друга ради места в сборной, тренеров, сливавших своих подопечных за конверт с деньгами, родителей, калечивших детей в погоне за медалями. Но чтобы отец заказывал убийство собственного сына, потому что тот может оказаться недостаточно талантливым…

Такого мне в моей богатой коллекции дерьмовых человеческих поступков ещё не встречалось.

Картина складывалась сама собой, деталь за деталью, как пазл, в котором не хватало только последнего кусочка.

Прошлой ночью наёмники пришли не за детьми гостей. Дети были отвлекающим манёвром, красивой ширмой для настоящей цели. Они пришли за мной.

Я тренировался каждое утро в одно и то же время, в шесть часов, на пустой площадке за восточным крылом. Один. Без охраны. Без свидетелей. Вдали от основных зданий, где никто не услышит шум. Идеальная мишень, которая сама себя сервирует на блюдечке с голубой каёмочкой, да ещё и по расписанию.

И кто-то ведь сообщил наёмникам это расписание. Кто-то, кто его знал. Кто-то из нашего дома.

Какое удивительное, поразительное и совершенно невероятное совпадение.

Дальше всё просчитывалось элементарно. Девять профессионалов из лучшей гильдии убийц на континенте против одного сонного мальчишки с деревянной палкой. Полминуты работы, может, меньше, и заказ будет выполнен.

Расследование, разумеется, будет — очень тщательное, очень громкое, с привлечением лучших следователей Империи. И абсолютно, гарантированно безрезультатное, потому что Гильдия Теней потому и стоит таких денег, что не оставляет следов.

А дальше отец получает идеальный расклад.

Мёртвый сын, который никогда не опозорит род на церемонии. Трагедия вместо позора, сочувствие вместо насмешек. И красивую легенду в придачу: героический наследник, павший в неравном бою с убийцами, защищая детей гостей.

Политического капитала от такой истории хватило бы на годы вперёд. Репутация рода не просто сохранена, а приумножена. И, что немаловажно, появляется возможность через год-другой попробовать ещё раз — с младшим сыном, Феликсом.

Десять тысяч золотых за всё это? Смешная цена. Любой торговец назвал бы такую сделку выгодной.

Вот только план пошёл не совсем так, как задумывалось.

Наёмники не учли одной маленькой детали: что в теле избалованного мальчишки теперь сидела душа человека, который тридцать лет учил других людей убивать. И который, как выяснилось, сам не разучился.

Ирония была такой густой, что её можно было намазывать на хлеб.

Отец заплатил десять тысяч, чтобы избежать позора. А я своими руками, сам того не зная, превратил его в героя-отца, вырастившего героя-сына. Вместо мёртвого неудачника он получил живую легенду. Политический капитал, который должен был прийти с моей смертью, пришёл с моей победы.

И теперь он стоял на балконе и не знал, что со всем этим делать.

Я поднял глаза и встретился с ним взглядом.

Отец смотрел на меня сверху вниз, и впервые за весь месяц в этом теле я видел на его лице что-то кроме холодного превосходства. Растерянность, может быть. Или замешательство. Надпись над его головой услужливо обновлялась каждые несколько секунд — он просчитывал варианты, перебирал возможные ходы, пытался понять, как реагировать на сына, который ведёт себя совсем не так, как должен.

Работящий человек. Этого у него не отнять.

Интересно, что он сейчас думает? Что мальчик сломался и ушёл в отрицание? Что шок оказался слишком сильным? Или, может быть, у него шевельнулось что-то похожее на подозрение — смутное, неоформленное ощущение, что с сыном что-то не так?

Впрочем, какая разница. Пусть думает что хочет.

— Артём.

Голос отца прорезал шум зала, и четыреста человек послушно замолчали. Он даже не повысил тон — в этом не было нужды. За двадцать лет в большой политике граф Морн научился говорить так, что его слышали все, кому положено слышать, и не слышал никто, кому не положено.

Полезный навык. Надо будет освоить.

— При сложившихся обстоятельствах, — отец сделал паузу, давая залу проникнуться значимостью момента, — будет разумным продолжить твоё образование в менее публичной обстановке.

«Менее публичная обстановка». Красивая формулировка. Надо запомнить на будущее, вдруг пригодится, когда захочу кого-нибудь сослать на край света.

— Думаю, Академия в Серых Холмах будет рада принять тебя в свои ряды.

Серые Холмы.

В памяти Артёма это название отзывалось глухой тоской и смутными детскими страхами.

Захолустная академия на самой границе с Мёртвыми Землями, в неделе пути от ближайшего приличного города. Место, куда благородные семьи сплавляли детей, о которых хотели забыть. Младших сыновей, которые не оправдали надежд. Дочерей, которые опозорили род неудачным романом. Наследников, которые оказались недостойны наследства.

Кладбище карьер и репутаций. Последняя остановка перед полным забвением. Оттуда в приличное общество не возвращался буквально никто, по крайней мере, Артём не мог вспомнить ни одного примера.

Отец, судя по всему, считал это приговором. Изящной заменой смертной казни, которая не состоялась прошлой ночью.

Надпись над его головой услужливо обновилась, показывая его ожидания от моей реакции. Протест — сорок семь процентов. Слёзы и мольбы — тридцать один. Гневная отповедь — двенадцать. Молчаливое согласие, сопровождаемое видимым отчаянием — восемь. Спокойное принятие — два процента, отмечено как «маловероятно».

Он заранее подготовился к каждому варианту, просчитал ответы на возможные возражения, выстроил аргументацию. Тщательная работа, ничего не скажешь.

Жаль, что совершенно напрасная.

— Прекрасная идея, отец, — сказал я.

Голос прозвучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи. Именно так я и хотел.

Зал замер. Четыреста человек уставились на меня, ожидая продолжения — срыва, истерики, хоть какой-то нормальной человеческой реакции на то, что фактически отец только что публично от тебя отрёкся.

А я молча смотрел на отца и наблюдал, как меняются цифры над его головой.

Растерянность поползла вверх: пять процентов, двенадцать, девятнадцать. Следом потянулась настороженность. Он не понимал, что происходит, и это непонимание его беспокоило. Сын должен был плакать, умолять, может быть, кричать о несправедливости. А вместо этого стоял с каменным лицом и соглашался с приговором так, будто ему только что предложили прогулку в парке.

Что-то здесь было не так. Он это чувствовал, но не мог понять, что именно.

Хорошо. Пусть помучается.

— Через три дня, — сказал отец после паузы, которая затянулась чуть дольше, чем следовало бы для человека, полностью контролирующего ситуацию. — Карета будет готова к рассвету.

— Превосходно, — я кивнул с видом человека, которому только что предложили увлекательное путешествие в экзотические края. — Времени как раз хватит, чтобы собрать вещи. Много вещей брать не стоит, полагаю? На границе с Мёртвыми Землями вряд ли понадобятся парадные кафтаны.

Кто-то в третьем ряду нервно хихикнул и тут же замолк, прикрыв рот ладонью.

Отец смотрел на меня несколько долгих секунд, и я видел, как за его глазами работает холодный расчётливый ум, перебирая варианты объяснений. Шок. Отрицание. Истерика, принявшая странную форму. Что угодно, кроме очевидного — что его сын просто больше не тот человек, которого он знал.

— Можешь идти, — сказал он наконец.

Я коротко поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни градусом ниже — и спустился с возвышения.

Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Вчерашние почитатели шарахались в стороны, старательно отводя глаза, будто один взгляд на меня мог заразить их неудачей.

Какие же они все… предсказуемые.

Я шёл через строй бывших союзников, бывших друзей, бывших почитателей — и чувствовал странную лёгкость. Вчера мне пришлось бы улыбаться каждому из них, запоминать имена, титулы, родственные связи, учитывать расклады сил между домами и политические альянсы. Бесконечная игра в вежливость с людьми, которые продали бы меня за медный грош при первой возможности.

А теперь всё это больше не имело значения. Для них я перестал существовать в тот момент, когда церемониймейстер произнёс «ранг Е».

И честно говоря, это было лучшее, что случилось со мной за весь чёртов месяц в этом теле.

Двери закрылись за моей спиной, отрезая шёпот и шорох зала. Я пошёл по гулкому мраморному коридору, и мои шаги отдавались эхом под высокими сводами.

Серые Холмы. Академия для отверженных. Граница с Мёртвыми Землями.

Звучало мрачно. Звучало как конец.

Но у меня было кое-что, чего не было ни у кого другого: дар, который показывал истинный потенциал каждого человека.

А в этой академии для неудачников меня ждали десятки, может быть, сотни молодых магов, которых все списали со счетов. Талантов, которые никто не разглядел. Людей, способных на гораздо большее, чем думали они сами.

В прошлой жизни я занимался именно этим. Брал тех, от кого отказались все тренеры, и делал из них чемпионов. Находил алмазы в куче мусора и гранил их до тех пор, пока они не начинали сиять.

Губы сами растянулись в улыбке — первой искренней за весь этот безумный день.

Серые Холмы, значит.

Это же какой простор для работы открывается…

Глава 3. Всё произойдёт на моих условиях!

Третий день в поместье начинался ровно так же, как первый и второй. Слуги находили срочные дела в дальнем конце коридора ровно тогда, когда я попадался им на глаза. Гвардейцы переходили с положенного приветствия на короткий кивок и тут же отыскивали что-то увлекательное в потолке.

Выглядело всё культурно и без хамства, придраться было не к чему, только те же люди, что на прошлой неделе смотрели на меня как на героя церемонии, теперь смотрели как на сквозняк, и весь дом старательно делал вид, что меня больше не существует.

В аристократическом мире это, в общем-то, нормальная история: ранг «Е» вместо «А» в оценке дара, и наследник плавно перемещается из категории «символ и надежда» в категорию «неудобная мебель, которую скоро вынесут», а вслух об этом никто, конечно, не скажет, потому что зачем говорить, когда можно просто перестать замечать.

Из всех, кто оставался в доме, нормально держался только капитан Марек. На второй день он постучал ко мне ближе к вечеру, когда я разбирал вещи и прикидывал, что брать в новую жизнь. Стук был ровный, три удара подряд, без виноватой паузы между ними.

— Наследник, можно войти?

Голос звучал ровно, как и всегда, и за три дня в этом доме я успел соскучиться по такому тону.

— Входите, капитан.

Дверь открылась, и Марек вошёл, прикрывая её за собой. В тесной спальне его рыжебородая фигура занимала почти всё свободное место, мебель рядом с ним сразу делалась игрушечной.

Он провёл рукой по бороде. За полгода знакомства я научился читать этот жест: Марек так делает, когда тема непростая и формулировки ещё не выстроились в очередь. Торопить его не было смысла.

— Я хотел…

Он осёкся, посмотрел в окно, потом на меня, потом снова в окно. Я молча разбирал стопку рубашек. В таких разговорах подсказывать вредно, человек должен сам понять, что именно хочет тебе сказать.

— Наследник, то, что сделал граф… ваш отец…

Снова повисла пауза, но теперь было ясно, что он молчит не от неуверенности. Челюсть у Марека напряглась, кулаки сжались сами собой. Он просто сдерживал внутреннюю ярость.

— Это недостойно, — выпалил он наконец, и в голосе прорвалось то, что копилось не один день. — Недостойно главы Великого Дома. Вы защитили честь семьи, рисковали жизнью, спасли детей самых влиятельных людей Империи. А он…

Я отложил рубашку и обернулся.

— Я служил Морнам двадцать лет, — сказал он тише. — Служил вашему деду, когда тот ещё командовал четвертой армией. Служил вашему отцу с того дня, как он получил титул. И искренне думал, что понимаю, что значит честь этого дома.

Он выпрямился и расправил плечи.

— То, что я вижу сейчас, никак не связано с честью, наследник. Это обыкновенная трусость человека, который боится за свою репутацию больше, чем дорожит собственным сыном.

Марек сказал прямо, без той дипломатической ваты, в которой здесь принято подавать любую неприятную правду. Я оставил это без комментариев и просто кивнул.

— Сегодня утром я подал прошение об отставке, — объявил Марек. — Граф его принял. Причём, как мне показалось, даже с облегчением. Видимо, моё понимание о долге и чести больше ему не по душе.

Сама по себе отставка после конфликта с главой дома в Великих Родах дело обычное. А вот язвительность в голосе была совсем не в духе капитана Марека, и я приподнял бровь. Он коротко усмехнулся в бороду, мол, сам от себя такого не ожидал.

Значит, на этом разговор не заканчивался, и я ждал, к чему он клонит.

— Наследник, — Марек сделал шаг вперёд, и под его весом скрипнула половица. — Если вы позволите… я бы хотел отправиться с вами в Серые Холмы.

Так вот к чему всё шло.

— В качестве телохранителя или наставника, или просто человека, который помнит, что вы сделали для этой семьи, даже если сама семья предпочла об этом забыть.

Я молчал, прикидывая, что мне сейчас предложили. Капитан гвардии Морнов, двадцать лет выслуги, ветеран трёх пограничных войн, человек, которому в этом доме платили в месяц столько, сколько обычная деревня зарабатывает за год, предлагал пойти со мной в забытую богами академию на самом краю цивилизации, где не было ни денег, ни перспектив, и про славу можно было даже не вспоминать.

— У меня нет денег платить вам, капитан, — сказал я, пробуя его на прочность. — Отец выделил минимальное содержание, на жизнь в академии хватит впритык.

— Деньги мне не нужны, — Марек качнул головой, и в бороде мелькнула кривая усмешка. — Моих сбережений хватит на нас обоих года на три, если жить скромно.

Это уже была другая степень разговора, и я приготовился слушать.

— Мне нужна цель, наследник. Все эти годы я служил дому, защищал стены, тренировал молодых гвардейцев и выполнял всё, что граф ни прикажет. Хорошая была служба, спорить не буду, но за двадцать лет у меня ничего, кроме службы, и не было.

Он помолчал, подбирая, как сказать.

— Я знал командиров, которые родились с правильной фамилией и считали, что этого уже достаточно. Видел тех, кто громче всех орёт на учениях, а как только запахнет порохом, исчезают первыми. А были среди них и настоящие, за которыми солдаты идут даже без приказа, просто потому что в них верят. Настоящих узнаёшь по одному простому признаку: как человек держится, когда мир рушится. Большинство ломается и начинает искать виноватых, и только редкие принимают всё как есть и идут дальше.

Договорив, он выпрямился окончательно.

— Вы из таких, наследник. И за такими стоит идти хоть на край света.

Я активировал дар и посмотрел на него уже сквозь надпись.

«Марек Ковальски. Возраст: 53. Дар: Усиление тела, ранг В. Потолок: ранг А, достижим за 2 года 7 месяцев при оптимизации методики тренировок (текущая методика имеет критическую ошибку в цикле восстановления магической энергии после боя). Эмоциональное состояние: решимость 71%, уважение к Артёму Морну 24%, разочарование в графе Родионе 5%. Искренность предложения: 100%. Вероятность предательства: 0%».

По всем пунктам ровно то, на что я надеялся: предательства ноль, искренность на сто процентов, а сверху ещё и ранг А, который Марек способен взять за два с половиной года, если поправить ошибку в цикле восстановления, о которой он, судя по всему, даже не подозревает.

Я медленно протянул руку.

— Буду очень рад вашей компании, капитан.

Марек крепко пожал мою ладонь.

— Тогда считайте меня своим человеком с этого самого дня.

Он кивнул, развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Я постоял у стола, переваривая. За последние три дня это был первый момент, когда плечи перестали быть собранными в жёсткий замок, и я даже не заметил, в какой именно момент они расслабились. Потом вернулся к сборам.

Один союзник у меня уже есть, и в нынешней ситуации это уже многое меняет.

В дорожный сундук отправилась одежда, несколько книг по теории магии и тренировочное оружие. Когда за окном стемнело, в дверь снова постучали, на этот раз тихо и неуверенно, скорее царапнули, чем стукнули.

— Войдите.

Дверь приоткрылась медленно, и в комнату вошли две девушки.

Первой шла Лиза, младшая служанка лет восемнадцати, со светлыми волосами в простой косе, круглым миловидным лицом и голубыми глазами в пол-лица. За ней зашла вторая, постарше, лет двадцати, с тёмными волосами и более уверенной осанкой, в которой сейчас отчётливо проступала трещина.

Обе в тонких ночных рубашках из белого льна, которые при свете свечей не оставляли простора для воображения. У Лизы в руках был поднос с графином вина и тремя бокалами, классическое прикрытие для визита, у которого с самого начала была совсем другая повестка.

Я отложил книгу и откинулся в кресле.

Одну девушку отец мог отправить из ложно-заботливых соображений: мол, сыну скучно перед отъездом, пусть развеется. А когда двух сразу, это уже чистый расчёт.

И, если подумать, расчёт довольно неприятный. В семнадцать лет даже парень, неплохо владеющий клинком, в постели редко из себя что-то представляет. И Артём, в чьё тело я попал, исключением точно не был. Девушки у него случались, но он даже не пытался доставить им удовольствие. Ему вполне хватало того, что доставляют удовольствие ему.

Так что замысел отца читался на поверхности: пацан растеряется, попытается справиться сразу с двумя, не справится толком ни с одной, и обе уйдут разочарованными. Идеальный финальный мазок к портрету неудачника, который даже в постели ничего не смог.

А сделано всё было тонко, как и положено в большой политике. Без свидетелей и без прямого приказа, на одних только аккуратных слухах в прислуге, которые сами найдут себе дорогу куда нужно.

Жаль только, что папа в этой комбинации не учёл одной мелочи. Внутри его семнадцатилетнего сына сидел пятидесятичетырёхлетний мужик, у которого по части женщин опыта было больше, чем у всей графской дворни вместе взятой, и в придачу к этому опыту дар, читавший любую девушку как открытую книгу.

Я активировал дар.

«Елизавета Смирнова. 18 лет. Дар отсутствует (простолюдинка). Задание: от графа Родиона Морна, отправлена к сыну для „развлечения“. Эмоциональное состояние: страх 51%, смущение 28%, сочувствие к Артёму 15%, надежда на отказ 6%».

«Анна Воронова. 20 лет. Дар отсутствует (простолюдинка). Задание: от графа Родиона Морна, отправлена к сыну для „развлечения“, дополнительная цель — убедиться, что младшая справится. Эмоциональное состояние: страх 43%, смущение 31%, профессиональная обязанность 18%, сочувствие к Артёму 8%».

Картина сложилась без труда. Лиза совсем молодая, пригрозить ей увольнением было проще простого, а Анна, которая постарше и поопытнее, шла сразу как подстраховка и заодно как свидетель провала молодого господина, чтобы её рассказ потом можно было пустить по дому.

— Господин Артём, — Лиза заговорила первой, и голос у неё подрагивал. — Нас… нас прислали. Чтобы составить вам компанию перед отъездом.

Поднос звякнул бокалами, когда она ставила его на стол. Руки у неё тряслись.

Я неспешно к ним подошёл. Обе напряглись, но не отступили, прислуге с детства вбивают, что приказ господина закон, и эта дисциплина срабатывает раньше любого инстинкта.

— Что именно вам сказал граф? — спросил я ровно, переводя взгляд с одной на другую.

Девушки переглянулись, и первой заговорить решилась Анна.

— Граф сказал, что вам будет одиноко перед отъездом, — выговорила она осторожно. — Что мы должны… скрасить вам последнюю ночь в родном доме. И что если мы откажемся или вы будете… недовольны…

— Тогда вас уволят, — закончил я.

Обе кивнули.

— Без рекомендаций, — добавила Лиза тихо, и глаза у неё наполнились слезами. — У меня нет семьи, господин. Идти некуда. И у Анны…

— У меня младший брат, — Анна сглотнула. — Двенадцать лет. Я отправляю ему деньги на учёбу, и если меня уволят…

Папа, как всегда, выбрал тех, у кого не было ни малейшей возможности отказаться, дисциплинированных, с известными ему уязвимыми точками. Эту схему он отрабатывал не первый год.

Я медленно обошёл их по кругу, оценивая, и обе стояли неподвижно, не отступая ни на шаг. Лиза покраснела и уставилась в пол, Анна держалась чуть увереннее, смотрела мне в глаза, и только губы у неё всё-таки выдавали волнение.

— Мы постараемся, господин, — тихо проговорила Анна. — И сделаем всё, чтобы вам было… приятно.

Сказано было искренне, без всякой фальши. Обе действительно собирались выполнить приказ и при этом ещё постараться меня не задеть, и бедняги ни сном ни духом не догадывались, что попали в чужую комбинацию, где им заранее отвели роль инструмента. Впрочем, для них же лучше: лишние знания тут только сбили бы их с привычной колеи.

Я взял с подноса бокал, плеснул в него вина и сделал медленный глоток, пока девушки стояли в полном молчании.

— Закройте дверь на замок, — сказал я.

У меня за спиной тут же щёлкнул замок, и я продолжил:

— А теперь снимите рубашки.

Сзади послышался шорох ткани, и когда я обернулся, обе уже стояли обнажёнными. Лиза попыталась прикрыться руками, а Анна держалась чуть увереннее, и только пальцы у неё всё-таки дрожали.

Я подошёл и остановился в шаге от них, потом провёл пальцем по щеке Лизы. Она тут же зажмурилась, а пульс у неё под кожей зачастил так, что я этот стук считывал даже через подушечку пальца.

— Не бойтесь, — сказал я тихо. — К утру выйдете отсюда счастливыми. Обещаю.

Граф ждал, что я опозорюсь перед двумя девушками. Что ж, сегодня в этом доме действительно опозорится один Морн, только это буду не я.

Я взял Лизу за руку и повёл к кровати, и её пальцы у меня в ладони не переставали дрожать. Усадил её на край, потом точно так же подвёл и усадил Анну. Они сидели плечом к плечу и смотрели на меня снизу вверх, Лиза с откровенным страхом, Анна с попыткой сохранить хоть каплю самообладания.

С этого мига и началась та ночь, которую им обеим предстояло запомнить.

Пятьдесят четыре года жизни в теле взрослого мужика не проходят даром, и женское тело за это время начинаешь понимать лучше, чем многие лекари свой анатомический атлас. У него есть свои точки и свой ритм, и работать с ним нужно терпеливо, без той суеты, в которую обычно срывается любой семнадцатилетка.

Я начал с самого простого, с долгих неторопливых поцелуев. Лиза отвечала робко, губы у неё были мягкие и совсем неопытные, и дыхание под мой ритм она ловила медленно, по чуть-чуть. Плечи у неё постепенно отпускали, и та служебная скованность, с которой она сюда вошла, стала с неё сходить почти на глазах.

Потом я переключился на Анну. Она встретила поцелуй увереннее, попыталась перехватить инициативу, но я не дал, мягко вернул её на место и на правильный темп. Когда я оторвался, щёки у неё горели, а в глазах появилось что-то новое, совсем не связанное с инструкциями моего папаши.

Дальше я работал уже руками, не торопясь. Грудь у Лизы оказалась небольшой и упругой, и когда я провёл большим пальцем по соску, её всю передёрнуло, и из горла у неё вырвался короткий, пронзительный вскрик.

— Не двигайся, — сказал я тихо, когда она потянулась ко мне. — Просто насладись моментом.

Она закусила губу и кивнула, и я не остановился. Соски у неё под моими пальцами твердели, дыхание сбивалось, и тело само начинало выгибаться мне навстречу, подсказывая, куда идти дальше. Анна рядом смотрела, и её собственная грудь поднималась и опускалась всё чаще.

Когда я переключился на неё и взял сосок в рот, у Анны сразу же треснул весь её самоконтроль, из горла у неё вырвался короткий стон, и её пальцы вплелись мне в волосы.

Я не торопился. Моя рука медленно опустилась ниже, к бедру Анны, и прошлась по нежной коже внутренней стороны. К самому центру я пока не подбирался, специально оставляя её в ожидании. Лиза тем временем сжимала бёдра рядом и едва справлялась с собственным жаром, который нарастал в ней от одного только наблюдения.

Первый по-настоящему громкий вскрик у Лизы раздался, когда мои пальцы наконец нашли то самое место. Тело у неё выгнулось дугой, руки вцепились в простыни, и её крик прокатился по комнате и наверняка дошёл до ближайших коридоров. Я не стал её утихомиривать.

Чем больше людей слышит наше веселье, тем лучше.

Я дал ей секунд десять отдышаться и переключился на Анну. Она была уже на грани, всё её тело подрагивало от напряжения, и когда мои пальцы вошли в неё одновременно с языком на груди, она кончила сразу же, длинным и низким криком.

Это было только начало.

Дальше пошла настоящая работа: я менял позы и темп, чередовал девушек и переключался с одной на другую. Иногда работал с обеими одновременно, иногда сосредотачивался на одной, пока вторая отдыхала рядом и при этом сама распалялась снова, наблюдая, как другая теряет голову.

Лиза оказалась невозможно чувствительной, её можно было вести от одного оргазма к следующему почти без передышки, и каждое моё прикосновение прошивало её насквозь, до самых костей. Анна держалась дольше, но когда её самоконтроль ломался, ломался он уже окончательно, и она в полный голос кричала и оставляла мне на спине царапины, а на плече следы от своих зубов.

Где-то после десятого раза я бросил считать. Их оргазмы сливались в одну непрерывную волну, едва заканчивалась одна, начиналась следующая, а иногда они кончали одновременно, и тогда крики накладывались друг на друга и заполняли собой всю комнату. Простыни под нами промокли насквозь, и кровать гулко била о стену с таким ритмом, что слышно нас было, наверное, в соседнем баронстве. Воздух в комнате стал плотным и тяжёлым от пота и того особого запаха, который сложно было с чем-то перепутать.

Этого мне и нужно было. К утру в доме не должно было остаться ни одной души, до которой не дошло бы, чем обернулась изящная задумка графа.

Где-то после полуночи у обеих начала ломаться речь. Лиза один раз попыталась что-то сказать и выдала только обрывок, «я… не могу… ещё», и кончила снова, не закончив фразу. Семнадцатилетнее тело восстанавливалось так быстро, что там, где пятидесятичетырёхлетний мужик уже сдавался бы и просил пощады, этот спокойно шёл на следующий заход.

Когда за окном начало светать, я наконец остановился.

Лиза и Анна лежали поперёк кровати в общем клубке: волосы у обеих спутаны, на шеях и плечах краснели следы от моих губ и пальцев, а губы распухли от поцелуев. На лицах у обеих застыло выражение полного опустошения и блаженства, и даже во полудрёме их тела периодически потряхивало.

Я встал и потянулся, мышцы откликнулись приятной тяжестью, после чего я подошёл к окну и распахнул створки. В комнату хлынул свежий прохладный воздух, и только сейчас в нос ударила вся та духота, которую за ночь успела набрать спальня. Солнце только-только показалось из-за горизонта, и со двора уже доносилось звяканье ведра у колодца, потому что кто-то понёс воду на кухню. В поместье началась обычная утренняя рутина.

Я обернулся к кровати. Лиза начала моргать и пыталась сфокусировать взгляд, Анна лежала неподвижно и ровно дышала.

— Вам пора, — сказал я. — Дом просыпается.

Лиза попыталась подняться и чуть не упала. Я подхватил её под локоть и помог дойти до её рубашки, которая валялась у самой кровати. Анна поднималась сама, держалась чуть лучше, но ненамного. Обе натянули одежду, морщась от боли в каждой мышце, которая работала всю ночь.

— Господин Артём, — Лиза заговорила первой, и голос у неё сел и стал хриплым. — Это было… я даже не знаю, как…

— Лучшая ночь в вашей жизни, — закончил я за неё. — Я же обещал, а настоящие аристократы, милая, всегда выполняют свои обещания.

Анна посмотрела на меня уже совсем не тем взглядом, с которым входила в эту комнату вечером.

— Когда экономка будет вас спрашивать о результатах ночи, — сказал я, открывая замок, — расскажите ей правду, всё как было, в точности и без всяких прикрас.

Обе кивнули.

— И передайте графу, что я очень благодарен за подарок.

Лиза и Анна вышли в коридор, цепляясь за стену и друг за друга. Я закрыл за ними дверь, постоял у окна и потом распахнул его настежь, чтобы видеть, что будет дальше.

Внизу во дворе уже стоял отец и о чём-то разговаривал с главной экономкой, пожилой женщиной в строгом чёрном платье. По жестам они обсуждали что-то хозяйственное, скорее всего по моему сегодняшнему отъезду. Граф был спокоен и собран, как и положено главе Великого Дома ранним утром.

Из бокового входа в этот момент появились Лиза и Анна и медленно пошли через двор, продолжая цепляться за стены. Походка у обеих была неуверенная, рубашки помялись, а волосы лежали в полном беспорядке, и на лицах сияло такое откровенное блаженство, что увидеть его можно было бы и из дальнего конца двора.

Экономка увидела их первой и замерла на полуслове, и папка с бумагами выпала у неё из рук. Граф проследил за её взглядом, повернулся вслед, и я с удовольствием наблюдал, как у него постепенно сходит с лица обычная маска контроля.

Лиза вдруг споткнулась о собственную ногу, Анна подхватила её, и обе негромко рассмеялись. В утренней тишине двора этот смех прозвучал так удачно, что если бы я задумывал такую сцену специально, лучше всё равно не получилось бы.

Граф шагнул вперёд и, кажется, хотел их окликнуть, но в последний момент сдержался.

И правда, что он сейчас собирался им предъявить? Девушки сделали ровно то, что им было приказано: составили компанию молодому господину, и за рамки приказа никуда не вышли. А то, что результат развернулся на сто восемьдесят градусов от ожидаемого, это уже совсем другая претензия, и адресовать её придётся не им.

Граф медленно поднял голову и посмотрел на окно моей комнаты.

Я не прятался. Когда наши взгляды встретились через утренний двор, я не торопясь поднял руку и дружелюбно помахал ему.

Кровь бросилась отцу в лицо, скулы напряглись, и на одну долгую секунду мне всерьёз показалось, что он сейчас плюнет на приличия и пустит в моё окно огненный шар прямо при прислуге.

Но старый лис всё-таки справился с собой. Развернулся на каблуках и быстро ушёл в главное здание, а экономка засуетилась с бумагами и поспешила следом.

Я закрыл окно и тихо рассмеялся.

Через три часа подадут карету, и я навсегда покину это поместье. Но эту ночь и это утро в доме Морнов будут помнить очень долго.

Карета приехала раньше назначенного времени. Видимо, отец решил не затягивать с моим отъездом, потому что чем быстрее уедет позор семьи, тем спокойнее ему будет. Особенно после событий этой ночи.

Я стоял у ворот, пока двое конюхов таскали мои вещи к багажному отделению: сундук с одеждой, мешок с книгами по теории магии и ящик с тренировочным оружием. Скромный набор для наследника Великого Дома, но когда тебя ссылают из дома без почестей, груз сам по себе ужимается до самого необходимого.

Марек уже устроился внутри кареты и разложил на коленях большую дорожную карту. Палец у него медленно водил по маршруту, на полях стояли свежие карандашные пометки, и было видно, что расстояния он посчитал заранее. Старая военная привычка, и в нашем положении она вполне могла оказаться полезной.

Я обернулся и в последний раз окинул взглядом поместье Морнов. Белые каменные стены, как и двести лет назад, поднимались на полную высоту. С башен в утреннем ветре свисали родовые знамёна с золотым фениксом на алом фоне. Окна главного здания ловили первое солнце и отражали его тысячей бликов. Снаружи всё это и правда смотрелось очень красиво.

У парадного крыльца стояла мать.

Несмотря на ранний час, она всё равно вышло меня проводить. Даже несмотря на то, что явно провела бессонную ночь. Тёмно-синее платье было наброшено прямо поверх ночной рубашки, волосы остались не уложены, а лицо в утреннем свете выглядело совсем без кровинки. Глаза у неё покраснели, под ними легли тени, и она стояла в нескольких шагах от кареты, прижав одну руку к груди, и не сводила с меня глаз.

Я подошёл и взял её за руки. Утро было тёплое, но ладони у неё всё равно остались ледяными.

— Прости меня, Артём, — прошептала она, и голос у неё дрожал так, что слова едва можно было разобрать. — Я не смогла… я не знала, как помочь… я пыталась говорить с ним, но он…

Голос у неё сорвался, и из глаз хлынули слёзы, а пальцы её сжали мои с такой силой, что становилось понятно: ей хочется физически удержать меня здесь.

Я активировал дар.

«Эмоциональное состояние: материнская боль 78%, бессилие 15%, вина 7%».

О наёмниках она не знала. Или узнала слишком поздно, когда уже ничего нельзя было что-то изменить. В любом случае сейчас это уже не имело значения, помочь она мне тогда не могла и сейчас тоже не сможет. Травма магических путей много лет назад сделала её бессильной не только в магии.

— Всё хорошо, мам, — сказал я и обнял её, чувствуя, как дрожит её хрупкое тело. — Я не пропаду. Обещаю тебе.

Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом куда-то в район ключицы, и спина у неё затряслась от беззвучных рыданий. Я постоял так, не торопя её, и только когда она немного успокоилась, осторожно отстранился и поцеловал её в лоб.

— Береги себя.

Она кивнула, не в силах ничего сказать, и я повернулся к карете, открыл дверцу, забрался внутрь и устроился напротив Марека.

Мать всё ещё стояла у крыльца. Одну ладонь она прижимала к груди, другую держала поднятой в прощальном жесте, и было видно: пока этот жест не оборвётся, для неё я ещё здесь. Я махнул ей в ответ.

Потом мой взгляд скользнул выше, на окно отцовского кабинета на втором этаже.

Там стоял глава нашего рода.

Родион Морн смотрел вниз, сложив руки за спиной в привычной позе. Лицо у него было непроницаемое, та самая железная маска контроля, которая, наверное, давно к нему приросла настолько, что он не снимает её даже перед зеркалом.

Я снова активировал дар.

«Эмоциональное состояние: удовлетворение 68%, облегчение от решения проблемы 27%, настороженность из-за неожиданного спокойствия сына 5%».

Удовлетворение и облегчение почти на сотню. Проблема упакована в карету и отправляется на край света. А значит, всё идёт строго по плану.

Мы посмотрели друг другу в глаза через расстояние утреннего двора. Несколько долгих секунд тишины, в которой каждый оценивал противника. Я не отвёл взгляд первым, не показал ни намёка на гнев, обиду или боль. Просто смотрел холодно и спокойно, вкладывая в этот взгляд одно-единственное послание: я всё знаю, батя. Абсолютно всё.

Поза у него едва заметно поменялась. Руки за спиной сжались плотнее, челюсть напряглась, и настороженность в эмо-строке у него тут же подскочила с пяти процентов до десяти, а через пару секунд и до двенадцати.

Отлично, теперь пусть сидит у себя в кабинете и гадает, что именно я знаю и что собираюсь с этим делать.

Я закрыл дверцу и стукнул ладонью по обшивке.

— Поехали.

Карета качнулась и тронулась с места. Колёса загрохотали по булыжной мостовой, и поместье Морнов начало медленно удаляться за спиной — сначала ворота, потом башни, потом стены растворились за поворотом дороги, и я откинулся на спинку сиденья с выдохом, который сдерживал, кажется, последние три дня.

Свобода. Странное, почти забытое ощущение.

— Наследник, — голос Марека вернул меня из задумчивости. Он развернул на коленях большую дорожную карту, изрядно потрёпанную на краях и исписанную пометками, и указал толстым пальцем на отмеченный красным маршрут. — До Серых Холмов двенадцать дней пути, если погода не подведёт и дороги останутся проходимыми. Первые три дня идём строго на юг по Королевскому тракту, потом сворачиваем на восток и углубляемся в приграничные земли.

Я наклонился, изучая извилистую линию маршрута. Начинался он в столице, шёл через несколько крупных городов, потом дорога становилась тоньше, города сменялись посёлками, посёлки деревнями, и наконец маршрут заканчивался где-то у самого края карты, почти вплотную к отмеченной серым цветом зоне Мёртвых Земель.

Хм. Хорошее место мёртвыми землями не назовут.

— Сколько остановок запланировано?

— Четыре основных, — Марек провёл пальцем по точкам, отмеченным кружками. — Городок Светлый Ручей на второй день — там переночуем в приличной гостинице, пока ещё есть возможность. Город Каменный Брод на четвёртый — крупный торговый узел, можно будет пополнить запасы. Потом посёлок Ивановка на седьмой день, там уже гостиниц нет, придётся ночевать в местной таверне или прямо в карете. И наконец, город-крепость Железный Дол на десятый день — это последний крупный населённый пункт перед академией, последний шанс запастись всем необходимым.

Я кивнул, запоминая названия и мысленно прикидывая, сколько времени проведу взаперти в этой тряской коробке. Двенадцать дней. Могло быть и хуже.

Марек свернул карту, убрал её и достал другую, более детальную, на которой были прорисованы все дороги вокруг столицы с отметками патрулей и постов.

— Первые два дня должны пройти спокойно, — продолжил он. — Королевский тракт патрулируется имперской гвардией регулярно, каждые десять вёрст стоит пост, бандиты к этой дороге даже близко не сунутся. Слишком рискованно, слишком много солдат. А вот после Светлого Ручья…

Он замолчал, глядя в окно на проплывающий мимо пейзаж — холмы, рощи, редкие фермы с пасущимися овцами.

— После Светлого Ручья дороги становятся менее безопасными, — закончил я за него, и это не было вопросом.

— Именно так, — Марек кивнул и посмотрел на меня серьёзно. — Патрулей меньше, постов почти нет, зато много лесов, где легко устроить засаду. Бандиты знают эти места и любят поджидать путников на дальних участках. Но у нас есть преимущество — я двадцать лет служил в гвардии, знаю эти дороги и знаю, где обычно устраивают ловушки. А вы уже доказали, что умеете держать меч в руках. Вместе мы справимся.

Карета подпрыгнула на особо глубокой выбоине, нас обоих подбросило на сиденьях, и мы замолчали на несколько минут, просто глядя в окна. Столица медленно растворялась за спиной, величественные здания сменялись обычными домами, потом начались окраины с деревянными постройками, а за ними открылась холмистая местность с редкими деревушками, фермерскими полями и рощами.

— Наследник, — Марек снова нарушил тишину, и в голосе послышалась нота сомнения. — Могу задать вопрос?

— Конечно, капитан.

— Вы действительно верите, что в Серых Холмах сможете что-то изменить? — он подбирал слова аккуратно, но я слышал, что за ними стоит. — Я слышал об этой академии от солдат, которые служили на границе. Туда отправляют тех, от кого хотят избавиться без скандала. Там нет ресурсов для обучения, нет хороших преподавателей, нет связей с влиятельными домами. Это место, куда попадают, чтобы исчезнуть навсегда.

Я посмотрел на него и увидел в глазах искреннюю обеспокоенность. Марек не сомневался в моих способностях — он сомневался в том, что даже самый талантливый человек может что-то изменить в системе, созданной специально для того, чтобы ничего не менять.

Справедливые сомнения, если честно.

— Капитан, — сказал я спокойно, откидываясь на спинку. — Мой дар показывает истинный потенциал каждого человека. Видит скрытые возможности, о которых сам человек может даже не подозревать. Находит ошибки в методиках тренировок, показывает оптимальный путь развития.

Марек приподнял бровь, и я увидел, как в его глазах загорелся интерес.

— То есть вы можете посмотреть на человека и понять, что он делает неправильно?

— Больше чем просто понять, — я кивнул. — Дар показывает не только проблему, но и путь к её решению. Я вижу, какие именно аспекты методики нужно исправить, сколько времени это займёт, какого результата можно достичь.

Я посмотрел на Марека, решая, сколько можно раскрыть.

— Возьми себя, к примеру. Твой потолок — ранг А. Достижим через два с половиной года, если исправить критическую ошибку в цикле восстановления магической энергии после боя. Твоя текущая методика расходует слишком много времени на неэффективные упражнения.

Марек замер, уставившись на меня.

— Вы это… видите? Прямо сейчас?

— Именно. И вижу, как исправить, — я кивнул. — Дар не просто диагностирует проблему. Он показывает решение. Три конкретных изменения в тренировочном режиме, и через два с половиной года ты будешь магом ранга А.

Это была правда. Наполовину. Дар действительно показывал проблему — ошибку в цикле восстановления. А вот решение я знал из сорока лет опыта тренерской работы в прошлой жизни. Но Мареку знать об этом не обязательно. Пусть думает, что всё идёт от дара. Так проще, безопаснее и не вызывает лишних вопросов.

Капитан молчал несколько секунд, переваривая информацию.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Но это же… это невероятно ценный дар, наследник.

— Для меня — да, — я усмехнулся. — Для всех остальных, включая отца, это бесполезная торгашеская способность оценивать стоимость товаров. Дар «Оценка» ранга Е — насмешка судьбы для наследника боевого рода. Позор, от которого нужно избавиться как можно быстрее и тише.

Я посмотрел в окно на проплывающие поля.

— Отец даже не подозревает, что выбросил. Для него я просто неудачник с никчёмным даром. А на деле этот «никчёмный» дар может сделать из меня одного из самых опасных людей в Империи. Я вижу слабости каждого мага, знаю истинный потенциал каждого союзника и врага, могу вырастить армию, раскрывая скрытые возможности людей.

Марек медленно выдохнул.

— И он отправил вас в Серые Холмы, где полно отчаявшихся магов, которые будут благодарны за любой шанс…

— Ирония, правда? — я усмехнулся шире. — Батя думал, что ссылает меня на кладбище карьер. А на деле отправил туда, где мой дар получит максимальную отдачу.

Марек медленно кивал, и я видел, как в его голове складывается картина.

— Понимаю вашу мысль, — сказал он задумчиво, почёсывая бороду. — Но это колоссальная работа, наследник. Академия полна людей, которые уже отчаялись, смирились. Убедить их поверить в себя снова, заставить попробовать ещё раз, будет… непросто…

— Я не собираюсь никого убеждать, — перебил я, и в голосе прозвучала уверенность. — Не буду читать мотивационные речи и рассказывать, какие они все замечательные. Я просто покажу результат. Один человек вырастет с моей помощью — это привлечёт внимание остальных. Потом второй. Третий. Слухи разнесутся по академии быстрее, чем огонь по сухой траве. И дальше пойдёт цепная реакция.

Я постучал пальцем по краю карты для акцента.

— Отвергнутые понимают ценность второго шанса лучше, чем кто-либо другой. Если я докажу, что могу дать его им, они пойдут за мной. Не из слепой веры, а из простого расчёта — у них есть выбор: продолжать гнить в забытой академии или попробовать изменить свою судьбу.

Марек посмотрел на меня с новым уважением, и над его головой надпись обновилась: «решимость (77%), уважение (23%)».

— Значит, вы собираетесь превратить академию неудачников в место, где люди получают настоящий второй шанс?

— Именно так, — я кивнул с лёгкой усмешкой. — А что они с этим шансом сделают дальше — выбор каждого. Я могу показать путь, но идти по нему придётся им самим.

Карета продолжала катить по дороге, покачиваясь на неровностях. Марек вернулся к изучению карты, время от времени поглядывая в окно и сверяя ориентиры с нарисованными, а я смотрел на проплывающий мимо пейзаж и обдумывал планы.

Серые Холмы. Академия для отверженных. Край цивилизованного мира.

Звучало как приговор для большинства. Но для меня это была возможность.

Остаток дня прошёл в размеренном покачивании кареты и редких разговорах с Мареком о дорожных делах. Мы останавливались дважды — дать лошадям отдохнуть и размять затёкшие ноги. К вечеру сделали привал у придорожной таверны, переночевали в небольшой комнате с двумя жёсткими кроватями, и на рассвете тронулись дальше.

Второй день начался туманным и прохладным. Королевский тракт был широким и ухоженным, каждые несколько вёрст попадались патрули имперской гвардии, что успокаивало. Пейзаж менялся медленно — столичные окрестности уступали место более дикой местности, поля становились реже, лесов больше.

Было уже за полдень, когда я заметил дым.

Тонкая серая полоса поднималась над деревьями где-то впереди, там, где дорога делала широкий поворот вокруг холма. Слишком плотный и тёмный для обычного костра, слишком много для сигнального огня.

— Наследник, видите? — Марек наклонился к окну, прищурившись и глядя вперёд. — Похоже, у кого-то серьёзные неприятности.

Глава 4. Когда нельзя пройти мимо

Марек разложил на коленях потрёпанную карту, повёл пальцем по извилистой линии и остановился на развилке.

— Здесь дорога на Каменный Брод. Место бойкое, патруль ходит дважды в день, не реже.

Ходит. Ага. Я мысленно усмехнулся. Имперская гвардия вообще большие мастера ходить мимо того, за что им хорошо занесли — это я уже успел усвоить за неполных два месяца здешней жизни.

А на таких выселках, как наша развилка, у них этот талант, поди, в уставе записан отдельной строкой. До ближайшего гарнизона — три часа галопом, и то если лошадь не падёт; свидетелей — два с половиной хромых кота на десять километров. Так чего бы и не пройти стороной? Все при деле, все довольны, никто никого не нашёл.

— Дорога идёт мимо. — Марек сложил карту аккуратными, заученными движениями — пополам, ещё раз пополам, и ещё, пока та не превратилась в плотный квадратик размером с ладонь, — и сунул её во внутренний карман куртки, привычно похлопал сверху, проверяя, легла ли как надо. — Проедем не останавливаясь. Патруль рано или поздно подтянется, разберётся.

Я задрал голову. Солнце висело над кромкой леса тяжёлым желтком, и облака по краю наливались красным — густо, ржаво, нехорошо как-то. От земли уже тянуло вечерним холодком, тем самым, что сначала лезет под манжеты, а потом ты вдруг замечаешь, что зябнут уши. Ещё час тут будет светло. Ну, может, полтора, если повезёт.

Патруль рано или поздно подтянется. Весь вопрос — что они тут застанут к этому времени. Кости, угли и пару ворон над пепелищем или ещё живых людей, которым можно успеть помочь. Дым над лесом стоял густой, валил чёрными клубами, тяжёлыми, маслянистыми — такой бывает, когда что-то горит прямо сейчас. И это происходило в эту самую минуту, пока мы сидели на развилке и культурно обсуждали дальнейший маршрут.

— Проверим, что там, — сказал я.

Марек медленно повернул ко мне голову. По лицу было видно, что он собирается говорить: наверняка прикидывает, какими словами меня переубеждать, с какого козыря заходить, чтобы наследник не упёрся рогом.

— Наследник, при всём уважении, — сказал он ровно, без нажима, — но это не наше дело.

— А чьё тогда?

— Местных. Патруля. Да хоть лешего — лишь бы не наше.

Он коротко похлопал себя по нагрудному карману, где лежала карта.

— Моя работа — довезти вас до Академии. Живого и, желательно, без лишних дырок в шкуре. За это с меня спросят, и спросят строго. А лезть в чужую кашу, когда мы даже не знаем, кто её там заварил…

— А если там кто живой остался? Может они ждут помощи?

— А если там засело восемь рыл с луками, которые ждут следующего дорога, который к ним сунется?

Он замолчал. Затем выдохнул через нос — длинно, устало, как человек, который этот разговор уже вёл сегодня сам с собой и проиграл. Потёр переносицу большим и указательным.

— Ну хорошо… ладно. Тогда делаем так: я схожу один, быстро осмотрюсь и вернусь с докладом. Вы остаётесь здесь, в карете, с кучером. Если через полчаса не вернусь — он везёт вас дальше, без оглядки.

— Нет, — я покачал головой. — Идём вместе.

— Наследник…

— Спорить бесполезно, капитан.

Марек смотрел мне в глаза долго, секунд пять. И я смотрел в ответ, не моргая и не отводя взгляд. В прошлой жизни я через это проходил сто раз. Упрямые рожи учеников, которые на голубом глазу считали, что лучше тренера знают, как им тренироваться. Стоило раз дрогнуть, и всё, авторитет можно собирать тряпочкой с пола. Так что взгляд держать я умею.

Капитан кивнул. Медленно, без удовольствия. Так кивает человек, который перебрал все варианты послать наследника лесом и понял, что ни один из них до Академии его живым не довезёт.

— Ладно, наследник. Только сделаем всё так, как я скажу. Без споров и без самодеятельности.

Он сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил маленький кожаный мешочек на шнурке. Ловко развязал одной рукой, тряхнул над ладонью, и на кожу высыпалась щепотка серого пепла. Мелкого, как мука, и заметно жирного на вид, как будто его чем-то пропитали.

Я смотрел и ничего не понимал. Зачем мужику в кармане пепел? Какая-то местная примета на удачу? Я в этом мире уже два месяца, а каждый день вылезает что-нибудь эдакое.

Марек поднял руку и подбросил пепел вверх лёгким движением, как будто соль через плечо. Серая пыль на секунду зависла, словно прикидывала, куда ей податься, а потом тонкой струйкой потянуло её в сторону леса, прямо к столбу дыма над деревьями.

А, ну теперь понятно. Он так проверяет направление ветра.

Я мысленно цокнул языком. Соображает капитан, ничего не скажешь. Видно, что не первый раз в такой ситуации и пепел в кармане у него лежит не для красоты.

— Хорошо, — Марек проводил взглядом последние частицы пепла, убедился в направлении ветра и кивнул себе. — Ветер дует от места нападения к нам. Значит, если там остались собаки или лошади, они нас не почуют. Подходим с подветренной стороны, через рощу слева от дороги. Тихо и осторожно.

Марек развернулся ко мне, и я сразу увидел: это уже не тот мужик, который полчаса назад жевал хлеб с салом и подкалывал кучера. Капитан полностью включился в работу.

— Слушайте внимательно, наследник, повторять не буду. Там впереди может быть кто угодно. Раненые бандиты, целая банда, ловушка, засада, чёрт в ступе. Поэтому делаем так: я иду первым, вы за мной, шаг в шаг. Я встал — вы встали. Я присел — вы присели. Я побежал — вы за мной, без вопросов. Ясно?

— Ясно, капитан.

— И второе, — он не моргал, смотрел в упор, и от этого взгляда у меня внутри что-то подобралось, как перед спаррингом с серьёзным соперником. — Если начнётся заваруха и я крикну «назад» — вы разворачиваетесь и чешете к карете со всей дури. Никакого геройства. Просто бежите. Тоже ясно?

Я кивнул. Ясно-то ясно, только мы оба понимали, чего стоит этот мой кивок. Если Марек крикнёт «назад», а сам останется в драке, я к карете точно не побегу. Но капитан, кажется, и не рассчитывал на честный ответ. Ему хватило, что наследник в нужный момент изобразил послушание.

Он развернулся и постучал костяшками в окошко кареты. Кучер дёрнулся так, будто ему плеснули за шиворот холодной водой, и обернулся к нам с круглыми глазами. По его физиономии было ясно, что весь наш разговор он слушал от первой буквы до последней и уже мысленно прощался с лошадьми, с каретой и, возможно, со своей жизнью.

— Стоишь здесь и ждёшь нас, — отрезал Марек. — Полчаса. Не вернёмся за полчаса, едешь дальше по дороге, ищешь ближайший патруль. Докладываешь: видели дым, хозяева пошли проверять и пропали. Всё понял?

Кучер сглотнул так, что кадык скакнул вверх и обратно. Кивнул. И по физиономии его было видно, что в голове у мужика крутятся вполне резонные вопросы: а если патруля не будет? А если имперская гвардия в этих местах работает так же, как обычно, то есть никак?

Спросить вслух он, понятное дело, не рискнул. Умный мужик. Знает, когда нужно заткнуться и уверенно кивать.

Карета встала у обочины, колёса глухо скрипнули по утоптанной земле. Мы спрыгнули в траву, перемолотую сотней проехавших до нас колёс и копыт. Сухо хрустнуло под сапогами, в нос ударило пылью и сеном, тем самым осенним запахом, когда лето уже точно ушло, а зима ещё не пришла. Воздух к вечеру быстро остывал, и по рукам у меня пробежала короткая дрожь. После духоты в карете ощущалось как стакан холодной воды на голову. Приятно даже.

Марек обвёл взглядом местность. Не торопясь, цепко, останавливаясь на каждой подозрительной точке. Я тоже посмотрел по сторонам, и мне сразу не понравилось то, что увидел.

Справа холм закрывал обзор на дым, и что там за холмом сейчас творится, гадай сколько хочешь. Слева роща, густая, пятнистая в вечернем свете, и если у тех, кто жжёт деревню, осталась хоть капля мозгов, в этой роще уже сидит наблюдатель и считает наши пуговицы. А прямо перед нами поле, голое, как лысина у нашего соседского повара. Сунешься через него, и тебя за километр срисуют.

В общем, выбор так себе. Поэтому из трёх плохих вариантов пришлось выбирать четвёртый.

Марек постоял ещё секунд десять, глядя то на рощу, то на поле, то на небо. Я следил за ним краем глаза и понимал, что у мужика в голове сейчас крутится та же штука, что у меня перед боем в зале: куда светит солнце, куда падают тени, откуда нас видно, откуда нет. Только у Марека это всё было прошито в подкорку годами, а не наработано на спаррингах. Он считывал местность как я в своё время считывал противника по стойке. На автомате.

Я смотрел и тихо завидовал. Отлично работает мужик. По-взрослому.

— Идём через рощу, — Марек заговорил так тихо, что я не сразу разобрал слова, хотя до места нападения было ещё шагов триста. — Деревья стоят плотно, укрытий навалом. Если что не так и придётся работать клинками, будет куда нырнуть и где спрятаться от стрел.

Меч он вытащил медленно, придерживая лезвие у ножен пальцем, чтобы железо не звякнуло. Опустил клинок остриём к земле, вдоль ноги. Со стороны казалось, будто меч у него висит расслабленно. Но я-то видел, как лежат пальцы на рукояти. Если кто-то внезапно выскочит — капитан моментально снесет ему голову.

В роще сразу потемнело, как будто кто-то убавил свет. Кроны над нами держали последние закатные лучи, и под деревьями уже стояли долгие синие сумерки. Под сапогами шуршала старая, прелая листва, и Марек шёл по ней так, будто каждый листочек мог под ним щёлкнуть и выдать.

Шаг, пауза, перенос веса. Шаг, пауза, перенос. Я старался ставить ногу след в след за ним и всё равно шуршал в три раза громче. У капитана, видимо, в подошвах было что-то магическое. Иначе объяснить столь тихую поступь я просто не мог.

Шагов через тридцать он замер, поднял ладонь. Я последовал его примеру. Марек медленно поворачивал голову, и слушал. Я попробовал слушать вместе с ним, но кроме своего собственного дыхания и стука сердца где-то под горлом ничего поймать не смог.

Земля впереди была сухая, и по ней шла глубокая колея, в одну сторону, к деревне. Марек присел на корточки, потрогал борозду пальцами, размял землю, понюхал. Я стоял над ним и думал, что мужик работает как следователь на месте преступления, только без блокнота.

— Прошли три телеги, — сказал он тихо. — Или одна тяжёлая карета с конным сопровождением. Недавно. Час, может полтора назад.

Он поднялся, обтёр ладони о штаны и глянул на меня.

— Дальше идём совсем тихо, господин. И не отходите от меня ни на шаг.

Я кивнул и мы двинулись дальше.

Запах дыма пёр уже в полную силу, плотный, едкий, тяжёлый, как от большого открытого огня, который жрёт всё подряд. И сквозь него проступало что-то ещё, сладковатое, жирное и цепляющее за горло.

Я этот запах прекрасно знал. Один раз в жизни хватило, чтобы запомнить навсегда. Тренировочный лагерь под городом, соседний корпус выгорел ночью вместе с двумя ребятами, которые не успели выскочить. Я приехал утром, когда пожарные уже всё потушили. Так пахнет, когда горит человек.

Это был запах смерти…

Я ловил каждый звук и ждал хоть чего-нибудь живого. Голоса, крика, стона раненого, ругани, чего угодно. Но вокруг стояла тишина, и в этой тишине были слышны только наши шаги по листве да далёкое потрескивание огня где-то впереди.

Для места, где час назад шла резня, было неправильно тихо. Либо там уже все мертвы, либо нападавшие ещё на месте и спокойно ждут новых гостей.

Мы обогнули холм, перебираясь от ствола к стволу, и я включил дар на автомате, даже не подумав об этом отдельно. У меня в зале так же на автомате работала проверка слепых зон перед спаррингом, многолетняя привычка въедается в тело и срабатывает сама. За деревьями, сквозь листву, передо мной замигали полупрозрачные строчки чужих имён и рангов, и все эти строчки были живые. Внутри у меня что-то щёлкнуло и подобралось.

Марек резко остановился и поднял кулак, давая знак замереть. Я встал за ним и тоже превратился в дерево, стараясь дышать как можно тише. Капитан простоял так секунд десять, чуть склонив голову набок, и слушал лес тем особым слухом, который вырабатывается только у тех, кто этим слухом уже не раз спасал себе жизнь. Потом он коротко кивнул сам себе и пошёл дальше, ещё медленнее и ещё осторожнее, будто и правда ждал, что под каким-нибудь листом сейчас сработает растяжка.

А когда мы вышли на край рощи, всё встало на свои места.

Богатая карета валялась на боку метрах в двадцати от дороги. Колёса смотрели в небо, дверцы кто-то вырвал с петель и кинул рядом, в траву. Чуть поодаль догорали два обоза. Дым шёл густой, чёрный, маслянистый, и от него щипало в носу даже отсюда. В воздухе висела тяжёлая смесь палёного дерева и горелой ткани. Аккуратные ребята, ничего не скажешь, концы подчищают на совесть.

Упряжь валялась в траве, рассечённая в нескольких местах. Кучер лежал лицом вниз в тёмной луже, которая уже начала впитываться в землю по краям, оставляя бурую корочку. Спина у него походила на подушечку для иголок: три стрелы между лопатками, ещё одна торчала в пояснице. Стреляли с расстояния, прикинул я. Или вдогонку, когда мужик пытался убежать.

Два телохранителя лежали чуть поодаль. Доспехи на них были дорогие, тяжёлые, такие за месячное жалованье не купишь. У одного в рёбрах застряло копьё, и металл вокруг древка вмят внутрь, в самое тело. У второго рана шла поперёк горла, почти до позвоночника, голова заваливалась назад под таким углом, под каким живая голова заваливаться не умеет. Кровь успела залить весь нагрудник.

Вокруг ходили восемь человек в одинаковой коричневой коже. И сразу было понятно, что никакие это не разбойники.

У бандитов с дороги всегда проблемы с униформой: один в куртке с чужого плеча, другой в каком-то жилете на голое тело, третий вообще в обносках с убитого крестьянина. А эти были экипированы как единое подразделение. Одинаковая броня, одинаковые ремни, мечи на поясе сидели у всех на одной высоте, как по линейке отмеряли. Да ещё и эта явная армейская выучка.

Над телом одного из телохранителей возвышался мужик покрупнее остальных. Через всё лицо у него шёл толстый шрам, белёсый и давно зарубцевавшийся, от левого виска и почти до подбородка. Мужик неторопливо вытирал меч о край плаща мертвеца, проводя клинком по ткани короткими, экономными движениями. Ни эмоций, ни спешки. Как сапожник чистит инструмент после работы.

Остальные копались в карете и вокруг неё. Перебрасывались между собой короткими фразами, кидали друг другу найденное добро. Два кошелька, шкатулка, связка каких-то бумаг. Работали быстро и слаженно, без суеты, без тычков и без лишней болтовни.

Я задержал взгляд на главаре и включил дар.

«Фёдор Каменев. Возраст: 38 лет. Дар: Усиление удара, ранг C».

Затем прошёлся взглядом по остальным. Ранги D и C, ничего выдающегося, обычные середнячки. На поясах у всех болталось одинаковое клеймо: медведь, встающий на задние лапы. Где-то я это уже видел, причём недавно. Герб какого-то дома? Или знак частной охранной артели? Память Артёма крутилась в голове и пока не выдавала ответа.

Марек не стал торопиться, присел за кустом, оперся плечом на ствол молодой берёзы и стал спокойно разглядывать наёмников. Считал людей, прикидывал вооружение, смотрел, как они двигаются по поляне и как переговариваются между собой. Я следил краем глаза и понимал, что мужик работает в своём темпе, и торопить его сейчас всё равно что дёргать хирурга за локоть во время операции.

Через минуту он наклонился ко мне и заговорил еле слышно, почти губами.

— Восемь человек. Все вооружены. Двое с луками, остальные с оружием ближнего боя. Главарь, тот, со шрамом. Видите, как они на него косятся, когда говорят? Слушаются.

Помолчал ещё немного, не отрывая взгляда от поляны.

— Это не шайка. Смотрите, как держат оружие, как стоят. Видно, что у них есть порядок и привычка работать вместе. Это наёмники, наследник. Хорошие. Может, даже гвардейцы где-то на левой подработке. Профессионалы, короче.

— Их цель ещё в карете, — сказал я тихо. — И она ещё жива.

Марек бросил на меня короткий взгляд, но переспрашивать не стал. За дни в дороге он, видимо, уже свыкся с тем, что наследник иногда знает то, чего знать вроде как не должен был.

— Тогда времени у нас в обрез, — он снова повернулся к поляне. — Минута, может две. Дольше тянуть они не будут.

По лицу было видно, что мужик уже разложил поляну у себя в башке как шахматную доску и теперь молча гоняет фигуры. Кто из наёмников ближе к лучникам, кто прикроет главаря, у кого меч короче, у кого длиннее. И сколько секунд у нас всех есть до того, как эта расстановка перестанет иметь значение.

— Восемь против двух — хреновый расклад, наследник. Очень хреновый. Но если будет атаковать, то действовать надо быстро и внезапно. Пока они не опомнились.

Марек повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел в глаза в упор.

— Последний раз спрашиваю, наследник. И хочу честный ответ. Вы точно уверены? Мы ещё можем тихо отползти, добраться до патруля и доложить. Пусть имперские разбираются, им за это жалованье платят. Мы не обязаны за каждого встречного класть голову.

Я посмотрел на карету. На мёртвых телохранителей в траве, которые отработали до конца и полегли. На наёмников у обоза, спокойных и неторопливых, как мужики на смене. На солнце, которое уже почти село на верхушки деревьев.

— Патруль придёт через час, если вообще придёт, — сказал я. — А той, что в карете, минуты три осталось. Может, меньше.

Марек медленно выдохнул через нос.

— Ладно. Тогда делаем так. Я беру на себя лучников. С остальными по ситуации, но старайтесь держаться поближе ко мне. Если прижмут — кричите, я подстрахую.

Он повёл взглядом по поляне, прикидывая, где подойти, где залечь, где у нас под боком окажется ствол потолще на случай, если в нашу сторону полетит стрела.

— Подходим тихо, как можно ближе. Как только я двинусь, вы сразу за мной, без раздумий. Бьём быстро и жёстко, чтобы они опомниться не успели. Поняли, наследник?

— Понял.

— И главное. — Марек снова поймал мой взгляд. — Никакого геройства. Если что-то пойдет не так, разворачивайтесь и бегите отсюда.

Он пригнулся и двинулся вперёд, прячась за каждым кустом и каждым подходящим стволом. Я пошёл следом, стараясь не хрустеть листвой и ставить ногу ровно туда, куда секунду назад её ставил капитан.

Мы подобрались на шагов двадцать. Наёмники у обоза продолжали ковыряться в добыче и обмениваться короткими репликами. Лучники стояли чуть поодаль, расслабленные, луки опущены, тетива не натянута. На их лицах не было и тени тревоги. Эти ребята шли сюда устроить бойню, а не сражаться с равными противниками.

Марек ткнул пальцем на лучников, потом на себя. Потом мотнул головой в сторону остальных и ткнул в меня. Я кивнул.

Он показал три пальца. Затем два. Один.

И сорвался с места.

Я рванул следом. Сердце заколотило в горле так громко, что я на секунду решил, будто его слышит вся поляна. Марек бежал первым, я за ним, ноги несли сами, без приказа.

Первый лучник заметил движение и начал поворачиваться к нам, но капитан был уже в трёх шагах. Мужик дёрнулся натянуть тетиву и не успел: Марек врезал ему в грудь с такой силой, что я услышал, как сухо хрустнули рёбра. Лучника отбросило назад, он шмякнулся в траву, и капитан добил его мечом сверху, уже разворачиваясь к напарнику.

Второй лучник оказался шустрее. Успел выстрелить, причём почти в упор. Стрела с глухим стуком вошла Мареку в плечо, пробив край доспеха насквозь, но капитан даже шага не сбавил. Рванул вперёд, в два прыжка закрыл дистанцию и обрушил меч сверху вниз. Лучник вскинул лук, чтобы прикрыться, но дерево лопнуло пополам, и клинок пошёл дальше, в ключицу.

Остальные наёмники ненадолго зависли. Секунды две или три они стояли и пытались понять, что вообще происходит и кто на них напал. Нам этого хватило с лихвой.

Я включил дар прямо на бегу и пробежался им по тем, кто был ближе. Первый стоял ко мне спиной, метрах в пяти, с мечом в руке. Усиление физической силы, ранг D. Медленный, полагается на мощь, на технику ему скорее всего плевать. Отлично!

Я влетел ему в спину на полном ходу, и мужик даже обернуться не успел, как я уже всадил ему рукоятью меча по затылку. Колени у наёмника подломились, он осел в траву, а я добил его коротким ударом в основание черепа.

Второй уже шёл ко мне, разворачиваясь корпусом, меч на изготовке. Левша, отметил я. На лице бычья сосредоточенность, какая бывает у мужиков, привыкших переть напролом и продавливать любую защиту мощью.

Она атаковал первым. Быстрый удар слева. Я отбил, но мужик тут же пошёл вторым, потом третьим, давил темпом и не давал поставить ноги. Я отступал, блокировал, мысленно выискивал брешь в его связке и пока не находил.

Справа коротко свистнуло, и я краем глаза поймал движение. Ещё один заходил сбоку, явно намереваясь взять меня в клещи. Двое сразу, причём с разных сторон, это уже совсем нехороший расклад.

Я дёрнулся назад, ухватил первого за ворот доспеха и рванул на себя, одновременно подставляя под удар напарника. Меч второго вошёл первому в бок, и тот взвыл. Я толкнул раненого на товарища, оба запутались в ногах и оружии, и этого мне хватило за глаза. Одного добил коротким тычком в горло, второму всадил меч в живот.

Главарь и ещё трое уже неслись к нам со стороны кареты, но Марек двинулся им наперерез.

Печать на его руке полыхнула красно-чёрным огнём, и узор пополз вверх по предплечью, оплетая плечо светящимися ветвями. Воздух вокруг капитана задрожал от жара, как над раскалённой плитой, и я заметил, как под доспехом перекатились натянувшиеся мышцы.

Усиление тела, ранг B. Ну, сейчас и посмотрим, что эта штука даёт на практике.

Первый наёмник замахнулся и пошёл в атаку. Марек даже блокировать не стал, просто поймал лезвие левой рукой, прямо в перчатке. Металл коротко звякнул о металл, и меч встал. Наёмник дёрнул оружие на себя, попытался вырвать, ещё раз дёрнул. Марек сжал кулак, в перчатке противно скрежетнуло, и клинок согнулся под пальцами капитана, а потом лопнул пополам.

Мужик уставился на обломок в своей руке так, словно ему фокусник в кабаке только что показал живого зайца из шляпы. Марек врезал ему в грудь кулаком. Не мечом, не локтем, простым кулаком в перчатке. Я услышал, как у наёмника хрустнули рёбра, причём услышал отчётливо, через всю поляну. Тело отлетело шага на три назад, шмякнулось о борт перевёрнутой кареты тряпичной куклой, осело в траву и больше не дышало.

Ну нихрена себе.

Второй наёмник вскинул деревянный щит с металлическими полосами поперёк и попытался закрыться. И против нормального противника решение было бы вполне разумным. Но Марек просто врезал по этому щиту кулаком.

Дерево лопнуло с таким звуком, будто в него засадили из пушки. Железные полосы согнуло наружу, кулак прошёл сквозь щит, как сквозь газету, и без замедления въехал мужику в лицо. Нос, челюсть, лоб капитан проломил одним движением. Голову у наёмника откинуло назад под таким углом, под каким живые шеи не сгибаются. Тело обмякло и осело в траву мешком, а Марек уже разворачивал плечи к следующему противнику.

Третий быстро смекнул, что в этой драке ничего хорошего ему не светит, и припустил в сторону рощи. Марек оттолкнулся от земли и прыгнул следом. Именно прыгнул, а не побежал, как обычные люди в такой ситуации.

Три метра он покрыл одним рывком, приземлился прямо за спиной беглеца и врезал рукоятью меча по затылку. Удар вышел такой силы, что у наёмника вперёд мотнуло голову вместе с шеей. Мужик ткнулся лицом в траву и больше не шевелился.

Главарь к этому моменту замер на месте. Смотрел то на согнутый меч в траве, то на пробитый щит, из которого торчали щепки и куски расплющенного железа. Потом медленно перевёл взгляд на мёртвых товарищей. И только потом на нас.

Полминуты прошло. Может, чуть больше. И из восьми профессионалов на ногах остался только он.

Стоял один посреди поляны, тяжело дышал, меч ещё держал, но рука уже подрагивала. Арифметика тут была простая, и до главаря она дошла без задержки. Один против двух. Причём эти двое только что в одну калитку положили семерых, а один из них ломает чужие мечи голыми руками, как сухие ветки.

Меч полетел в траву.

— Сдаюсь, — выдохнул мужик хрипло. — В поясе восемьсот золотых. Забирайте всё. Только не убивайте…

Я включил дар.

«Текущее эмоциональное состояние: страх (45%), расчёт (32%), готовность к побегу (23%). Ложь: 87%. Истинное намерение: отвлечь внимание, выиграть время для атаки или бегства».

— Нет, — сказал я коротко.

Глаза у мужика сузились в щёлки.

— Восемьсот золотых, — повторил он медленно. — Полугодовой доход целой деревни, парень. Ты что, правда отказываешься от таких денег?

Я перевёл взгляд на тела телохранителей в траве. Один лежал в большой тёмной луже, другой сполз набок поверх собственной крови.

— Ты их убил, — сказал я. — Зарезал, как скотину на бойне. И действительно думаешь, что я тебя отпущу?

Лицо у главаря на секунду дрогнуло. По нему было видно, что мужик допёр: торговаться бесполезно. И в ту же секунду рука у него поползла к рукаву, а под рукавом блеснуло железо.

Марек опередил его на полсекунды. Меч капитана прошёл по горлу главаря одним плавным движением, и из раны ударила кровь. Мужик схватился за горло обеими руками, губы у него зашевелились, он явно пытался что-то выговорить, но изо рта вместо слов лезли только хрипы и кровавые пузыри. Колени подломились, тело завалилось вперёд лицом в траву и затихло.

На поляне стало тихо. Только потрескивали догорающие обозы где-то у меня за спиной да поскуливал раненый наёмник, которого я зацепил мечом в живот.

Я опустил меч и пошёл искать, куда сесть. Адреналин уходил из крови волнами, и ноги это сразу почувствовали. Стали тяжёлыми, ватными и какими-то чужими. Руки предательски тряслись. Я доковылял до большого валуна у края поляны, опустился на холодный камень и попытался отдышаться. Рёбра отозвались знакомой тупой болью, и каждый вдох колол изнутри в правом боку, словно там кто-то методично тыкал тупой иглой.

Бой шёл от силы минуту, может чуть дольше. А тело помнило, что после той ночной заварухи в поместье оно толком ещё не починилось.

Марек подошёл и оглядел меня сверху донизу.

— Целы?

— Цел. Рёбра ноют, но жить буду.

Капитан кивнул и зашагал к опрокинутой карете. Я поднялся с валуна, придержал ладонью бок и поковылял следом, стараясь дышать неглубоко и пореже, чтобы не дёргать рёбра. Марек у кареты опередил меня шагов на десять, остановился возле сорванной с петель дверцы и заглянул внутрь. На секунду застыл, потом обернулся в мою сторону.

— Наследник. Тут женщина. Живая.

Я добрался до кареты и заглянул внутрь следом за ним.

Она сидела в углу перевёрнутой кареты, прижавшись спиной к дорогой обивке, и даже сквозь грязь, кровь и растрепанные волосы было видно, что она красива. Очень красива. Тёмные волосы рассыпались по плечам волнами, обрамляя тонкое лицо с правильными чертами. Лицо было забрызгано засохшей кровью — чужой, судя по тому, что сама она цела, — но это не портило картину. Скорее придавало ей какой-то драматичности.

Глаза широко распахнуты, тёмные, почти чёрные в полумраке кареты, и в них читалось всё сразу: страх, надежда, облегчение, отчаяние. Она смотрела на нас так, будто не могла поверить, что мы настоящие.

Платье из тяжёлого шёлка, явно дорогое, с золотой вышивкой по краям, теперь измято и порвано на плече. На шее массивное ожерелье с крупными изумрудами, которые даже в тусклом свете ловили блики и отбрасывали зелёные отсветы на бледную кожу. Одно такое украшение стоило, наверное, больше, чем дом обычного горожанина вместе с участком земли.

Аристократка. Причём явно не из мелких

«Елена Стрельцова. Возраст: 32 года. Дар: Эмпатическое восприятие, ранг D. Статус: вдова барона Алексея Стрельцова. Текущее эмоциональное состояние: страх (67%), благодарность (24%), облегчение (9%). Физиологические показатели: пульс 98 ударов в минуту, дыхание учащённое, артериальное давление повышено».

Любопытная штука, кстати. На одних людей дар выдаёт мне только базу: имя, возраст, ранг. На других сверху наслаиваются эмоции. На этой даме сверх всего ещё и физиология идет, до пульса включительно.

Почему так выходит, я пока не разобрался. Может, дело в силе её собственного дара эмпатии, может, в дистанции, может, в том, как долго я на человека смотрю. Надо будет разобраться с этим. Только потом, на трезвую голову.

Сейчас передо мной обычная перепуганная баба со слабым эмпатическим даром. Совсем недавно она чуть не отправилась на тот свет, поэтому сейчас находится в шоке. И физиология это подтверждает. Всё выглядит логично, цепляться не за что.

— Вы в безопасности, — я протянул ей руку. — Как вас зовут?

Дама взялась за мою ладонь дрожащими холодными пальцами, и я помог ей выбраться из опрокинутого салона. Двигалась она медленно, ставя ногу за ногой так, будто колени могли отказать на ровном месте.

— Елена Стрельцова, — голос у неё подрагивал, а к концу фразы и вовсе сорвался. — Баронесса. Вдова барона Алексея Стрельцова.

По щекам у неё покатились слёзы. Засохшая корочка чужой крови потекла вместе с ними, и на коже остались светлые дорожки. Дама провела по лицу рукавом платья, и я отметил про себя, что движение вышло какое-то совсем уж простонародное. Так на кухне утирается баба, замешивая тесто, а никак не аристократка на столичных приёмах. Потом она перевела взгляд на тела своих телохранителей, и лицо у неё исказилось.

— Они… они убили Виктора и Павла, — она сглотнула, пытаясь справиться с голосом. — Прямо на моих глазах. Я слышала… слышала, как они кричали. А я просто сидела там и… ничего не могла сделать. Я думала, что следующей буду я.

Голос у девушки совсем сорвался, она прижала ладонь ко рту и зашлась в беззвучных всхлипах.

Марек тем временем уже шёл по телам наёмников, выворачивая карманы и обшаривая пояса. У главаря из нагрудного кармана выудил сложенный вчетверо листок бумаги, развернул, скользнул глазами по строчкам и протянул мне.

Я взял записку. Почерк был такой корявый, что буквы шатались по строке как пьяные мужики после получки. Писал либо человек, который сильно спешил, либо тот, у которого в школе с чистописанием отношения как-то сразу не сложились. И продолжать налаживать их он, судя по всему, не стал.

«Работа выполнена. Ждём остаток оплаты. Ф.К.»

Инициалы складывались в имя главаря. Фёдор Каменев.

— Вы знаете, кто заказчик? — повернулся я к Елене.

Лицо у дамы переменилось за одну секунду. Слёзы и страх куда-то испарились, и вместо них вылезло что-то настолько холодное и злое, что я машинально подобрался. Спина выпрямилась, плечи развернулись, в глазах полыхнуло так, что меня чуть не подпалило с двух шагов. Только что передо мной сидела разбитая девушка, а тут резко на сцену вышел берсерк, готовый лично оторвать кому-то голову.

Какая же быстрая трансформация…

— Корсаков, — выдохнула она, и в этом слове было столько яда, что можно было травить крыс. — Барон Иван Корсаков. Он давно хотел прибрать мои земли к рукам. После смерти мужа предложил руку и сердце, а когда я отказала, начал методично превращать мою жизнь в ад. Травил слухи по всей округе. Перекупал моих управляющих. Устраивал проблемы с поставками, с торговыми путями, с налогами. А теперь, видимо, решил, что проще меня просто убрать.

Я проверил её слова даром. Эмоциональное состояние обновилось: ненависть к Корсакову — семьдесят восемь процентов. Страх за собственную жизнь — пятнадцать. Решимость — семь.

Ненависть настоящая. Глубокая, выстраданная, копившаяся месяцами, а то и годами. Такое не подделать.

Марек поднял с земли меч одного из мёртвых наёмников и внимательно осмотрел рукоять. Повертел в руках, показал мне. На металле было выжжено небольшое клеймо — медведь на задних лапах, с поднятыми передними.

Герб дома Корсаковых. Память Артёма услужливо подсказала: баронство на границе с западными землями, средний достаток, репутация так себе.

Елена медленно отошла от кареты, держась за край двери, чтобы не упасть. Посмотрела на тела Виктора и Павла, и губы задрожали. Потом перевела взгляд на меня, и в глазах появилось что-то похожее на надежду.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала она тихо. — Если бы не вы… я бы сейчас лежала там, рядом с ними. Я даже не знаю, как благодарить. Как вас зовут, мой спаситель?

«Мой спаситель». Красиво сказано. Очень красиво.

— Артём Морн. А это капитан Марек Ковальски.

Её глаза расширились, когда она услышала фамилию.

— Морн? — она повторила медленно, будто пробуя слово на вкус. — Из того самого рода? Одного из великих домов Империи?

В голосе появилось то самое благоговение, которое я слышал уже не раз. Репутация рода работала в каждом уголке Империи.

— Да, — подтвердил я коротко.

Не хотелось объяснять, почему наследник великого дома катается по дальним дорогам без свиты и охраны. Пусть думает что хочет.

Елена выпрямилась, и осанка стала увереннее. Словно моё имя придало ей сил и напомнило, кто она такая.

— Тогда позвольте хотя бы отблагодарить вас должным образом, — сказала она, и голос окреп. — Моё поместье недалеко, час езды максимум. Прошу вас, примите моё приглашение. Ночлег, горячий ужин, всё, что в моих силах предложить. Это меньшее, что я могу сделать для человека, спасшего меня от смерти.

Марек поймал мой взгляд и едва заметно качнул головой. Нет. Потом кивнул в сторону — давайте поговорим.

— Извините нас на минуту, — сказал я Елене.

Мы отошли к обломкам колеса кареты. Марек бросил последний взгляд на женщину, убедился, что она не слышит, и повернулся ко мне.

— Наследник, — начал он тихо, и тон был серьёзным. — Мне это не нравится.

— Что конкретно?

— Она, — Марек кивнул в сторону Елены. — Посмотрите на неё внимательно, без спешки. Её людей только что вырезали у неё на глазах. Она сидела в этой перевёрнутой карете и слушала, как умирают её телохранители. Слышала крики, стоны, звон мечей, хрип перерезанных глоток. Видела, как в них всаживают копья и стрелы. Понимала, что следующая — она. И всё это минут пятнадцать назад, наследник. Пятнадцать.

Он помолчал, глядя на неё.

— И что мы видим сейчас? Она спокойна. Нет, правда спокойна. Руки почти не дрожат — только когда она специально их показывает. Голос контролирует отлично. Слёзы вытирает резко, но всё равно как-то правильно. Даже поза идеальная — спина прямая, подбородок поднят. Как на приёме у герцога, а не на месте резни.

Марек потёр переносицу.

— Я долго пожил, наследник. Видел людей после настоящих потрясений. После боёв, после смерти близких, после того, как они чудом выжили. И точно знаю, что настоящий шок выглядит по-другому. Люди трясутся всем телом, зубы стучат, не могут двух слов связать. Кого-то рвёт от стресса. Кто-то впадает в ступор и просто сидит, уставившись в одну точку. Кто-то начинает истерически смеяться. Но они не контролируют себя — вот в чём дело. А она контролирует. Слишком хорошо контролирует.

Я посмотрел на Елену. Она стояла у кареты, глядя на тела своих людей. Достала из кармана платок — белоснежный, с кружевами по краям — и промокнула глаза. Движение было плавным и изящным.

Хм.

Марек прав. Это действительно выглядит слишком… правильно. Слишком красиво для женщины, которая пятнадцать минут назад ждала смерти.

Но с другой стороны, аристократки именно так и воспитаны. им с детства вбивают: держи лицо, контролируй эмоции, не показывай слабости. Может, она просто из тех, кто умеет собираться в критические моменты?

Я снова активировал дар.

Данные не изменились. Страх, благодарность, облегчение. Пульс девяносто два — снижается. Дыхание выравнивается. Всё физиологические показатели говорят об одном: она действительно пережила сильный стресс и сейчас приходит в себя.

— Дар показывает, что она напугана по-настоящему, — сказал я Мареку.

Капитан посмотрел на меня долгим взглядом.

— Наследник, с уважением, но я не особо доверяю магическому сканированию, — сказал он медленно, подбирая слова. — Магию можно обмануть. Артефакты, зелья, правильная подготовка — способов полно. А вот глаза и чутьё обмануть сложнее. И моё чутьё говорит мне, что с этой женщиной что-то не так.

Он помолчал, давая мне время переварить.

— Но решение за вами, наследник. Я просто высказал своё мнение. Дальше — ваш выбор.

Я стоял и думал, взвешивая аргументы с обеих сторон.

С одной стороны, Марек прав в своих наблюдениях. Двадцать лет при дворе, где каждый второй играет роль и носит маску, научили его видеть фальшь за километр. Его инстинкты выработаны годами и стоят того, чтобы к ним прислушиваться.

С другой стороны, у меня есть дар, который показывает эмоции и физиологию напрямую. Без интерпретаций, без догадок — чистые данные. И все данные говорят: женщина напугана, благодарна, испытывает облегчение. Всё как и должно быть.

Может, Марек просто параноит? Придворная жизнь делает людей подозрительными ко всему подряд. Они начинают видеть заговоры там, где обычная случайность. А Елена просто умеет держать себя в руках, как её и учили с пелёнок.

Но был ещё один момент, который склонял чашу весов.

Если мы поедем с ней в поместье, то получим информацию. О Корсакове, о ситуации в этих землях, о местных расстановках сил. Сидя в карете и продолжая путь в академию, мы ничего не узнаем. А чем больше я знаю о том, что происходит в Империи за пределами столицы, тем лучше.

И последнее. Какими бы ни были подозрения Марека, бросить её здесь одну, среди мёртвых тел и догорающих обозов, было бы просто свинством. Мы её спасли — значит, несём за неё ответственность, пока не убедимся, что она в безопасности.

— Едем с ней, — решил я.

Марек молчал несколько секунд. Лицо непроницаемо, но я заметил лёгкое напряжение в уголках рта и то, как дёрнулась бровь. Он явно не одобрял решение, но спорить не стал.

— Как скажете, наследник, — кивнул он коротко.

Мы вернулись к Елене. Она всё ещё стояла у разбитой кареты, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на тела своих людей.

— Поместье час езды отсюда? — уточнил я.

Она кивнула, не отрывая взгляда от мёртвых телохранителей.

— Может, чуть больше. Дорога плохая после дождей.

— Тогда идёмте. Наша карета осталась у края рощи.

Марек взял её под локоть, помогая идти. Елена двигалась медленно, осторожно, будто боялась споткнуться. Ноги явно ещё не слушались после пережитого.

Когда мы вышли из рощи к дороге, кучер подскочил на облучке, увидев нас. Лицо осунулось, глаза бегали — явно провёл последние полчаса в напряжении, прислушиваясь к звукам боя и гадая, вернёмся ли мы вообще.

— Господа! — выдохнул он с облегчением. — Вы живы! Я уже думал… — он осёкся, увидев Елену. — А это…

— Всё в порядке, — сказал Марек коротко. — Открывай дверь.

Кучер распахнул дверцу кареты и отступил в сторону. Марек помог Елене подняться по ступенькам и устроиться на мягком сиденье.

— Как доберемся, отправлю людей из вашего поместья забрать тела павших бойцов, — сказал Марек, усаживаясь напротив. — Они достойны нормального погребения.

Елена благодарно кивнула, снова поднося платок к глазам.

Карета тронулась. Марек молча уставился на проплывающий мимо пейзаж, а Елена устроилась в углу, закутавшись в плащ, который ей дал капитан.

Через какое-то время её дыхание стало ровным и глубоким. Голова склонилась набок, опираясь на обивку. Вроде заснула.

Наконец Марек оторвался от окна и посмотрел на меня. Подождал, пока я встречу его взгляд, потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Наследник.

— Да?

— Когда приедем в поместье, будьте очень осторожны. Пожалуйста.

Я кивнул.

Посмотрел на Елену. Красивая женщина, которая только что чудом избежала смерти. Дар показывает правильные эмоции, правильную физиологию, правильные реакции. Всё сходится, всё логично.

Так почему же у меня не проходило странное ощущение, будто я что-то упускаю? Что-то важное, что лежит прямо на поверхности, но я просто не могу это увидеть?

Елена чуть пошевелилась во сне, устраиваясь поудобнее. Плащ сполз с плеча, обнажив изящную шею, край изумрудного ожерелья и ключицы. Потом сполз ещё ниже, открывая линию декольте и верхнюю часть груди там, где платье было разорвано во время нападения. Ткань разошлась достаточно, чтобы взгляд невольно задержался.

Кожа была бледной, гладкой, и изумруды на шее отбрасывали зелёные блики на округлость груди. Дыхание поднимало и опускало эту линию медленно, размеренно, гипнотизируя.

Уголок её губ дрогнул, и на секунду мне показалось, что она улыбается. Едва заметно, чуть-чуть, но определённо улыбается. Как человек, который знает, что на него смотрят, и получает от этого удовольствие.

Я моргнул, отвёл взгляд, потом снова посмотрел. Лицо было спокойным, расслабленным, нейтральным. Обычное лицо спящего человека. Плащ лежал там же, никуда не сдвинувшись. Дыхание ровное.

Случайность, наверное. Плащ просто сполз от тряски кареты. А улыбка мне просто привиделась.

Хотя…

Глава 5. Чужая игра

Поместье Стрельцовой выкатилось перед нами в последних лучах заката, и первое впечатление вышло, скажем так, умеренно оптимистичным.

Ничего выдающегося. Средний размер, каменная ограда без трещин, за забором ухоженные поля, по которым уже пошла вечерняя тень. Дом в два этажа, кряжистый, с претензией на достоинство, но без той показной роскоши, которой обычно грешат провинциалы, дорвавшиеся до денег. Крыша свежая, недавно перекрытая, по углам новенькие водостоки. Дорожки подметены так, что хоть босиком ходи.

Владелец этой земли точно умел считать деньги и не боялся тяжёлой работы.

Уже хорошо. Терпеть не могу поместья, где всё разваливается, а хозяева сидят на завалинке и плачутся на судьбу.

Карета встала у ворот, и слуги высыпали встречать хозяйку. Человек шесть, все в одинаковых серых ливреях, отутюженных до того состояния, когда о складку можно порезаться. Двигались быстро и слаженно, никакой суетливой беготни, по которой издалека видно плохо вышколенную прислугу.

Елена выглянула из окна кареты, и я тут же заметил, насколько быстро эта девушка изменилась.

Испуганная жертва, которая полчаса назад всхлипывала мне в плечо и хваталась за рукав, испарилась так, будто её и не было. Спина прямая, подбородок задран, взгляд цепкий и хозяйский. Голос тоже подтянулся. Из дрожащего шёпота он превратился в чёткие короткие команды, которыми гоняют слуг по большому хозяйству.

— Григорий, позаботься о гостях. Лучшие комнаты, горячая вода, чистое бельё. Ужин через час. И пошли кого-нибудь за телами моих людей, они остались на дороге у поворота в осиновую рощу.

— Слушаюсь, госпожа.

Старший слуга, сухощавый мужик лет пятидесяти с таким лицом, будто он эмоций отродясь не показывал, первым заметил, в каком виде вернулась хозяйка. Взгляд у него быстро прошёлся по чужой карете, по засохшей крови на платье, по пустому месту в карете, где должны были сидеть Виктор и Павел.

Зрачки чуть расширились и… на этом всё. Никакой паники. Никаких вопросов. И уж точно никакого беспокойного «Госпожа, что случилось?! Вы ранены?! Где ваши люди?!».

Просто короткий кивок и команды остальным слугам, будто хозяйка каждый вторник возвращается домой в чужой крови и на чужих лошадях, и Григорий к этому давно привык.

Либо здесь такое случается регулярно, либо этих слуг вышколили до состояния мебели. Ни тот, ни другой вариант мне не нравился.

Интересно девки пляшут.

Я активировал дар и быстро прошёлся по слугам. Данные нормальные, ничего криминального. А вот эмоциональный фон выдал любопытную картинку: преданность долгу семьдесят процентов, страх перед хозяйкой двадцать пять, остальное по мелочи.

Страх перед хозяйкой. Прямо вот страх. Не уважение к опытной хозяйке, не привязанность к семье, в которой служат, не банальная благодарность за нормальное жалование. У всей шестёрки одинаково: внутри что-то холодное и поджатое, как у пацана перед строгим тренером, который сейчас будет орать.

Наверное, она просто строгая до зубовного скрежета. Бывают такие, которые за криво постеленную скатерть готовы голову оторвать. В аристократических домах, говорят, это почти норма.

А может, и не норма. Я, если честно, пока ещё толком не разобрался, как тут всё работает.

Марек шёл рядом и молчал, но я кожей чувствовал, как он сканирует территорию. Где конюшни, где хозяйственные постройки, сколько выходов из главного здания, куда бежать, если что-то пойдёт не так. Годы в гвардии прокачивают мужика до состояния, в котором он во сне прикидывает пути отхода, на автомате, не приходя в сознание.

Полезная штука. Надо бы тоже наработать.

Внутри дом оказался таким же добротным, как снаружи. Широкие коридоры, полы натёрты до блеска, мебель тяжёлая, основательная, без идиотских завитушек и сусального золота. По стенам висели портреты предков с одинаково суровыми мордами и охотничьи трофеи. Кабанья голова над камином смотрела на меня сверху вниз, и в этом взгляде читался немой укор: и ты туда же, парень?

Не знаю, кабанчик. Пока что я тут просто оглядываюсь.

Мне выделили просторную комнату на втором этаже. Большая кровать под балдахином, письменный стол у окна, гардероб из тёмного дуба, на котором кто-то постарался натереть углы до блеска. В медном тазу уже стояла горячая вода, от неё поднимался пар и пахло какими-то травами, мятой пополам с чем-то горьковатым. Полотенца сложены аккуратной стопкой, рядом на столе кувшин с водой и тарелка с фруктами, сверху блестящее яблоко, как из натюрморта.

Заботливая хозяйка. Прямо до неприличия заботливая для женщины, у которой пару часов назад на глазах в кашу порубили двух телохранителей.

Я подошёл к окну и посмотрел во двор. Он уже плыл в сумерках, и только один слуга торопливо тащил через него охапку дров, прижимая к груди. У конюшни горел фонарь, оттуда долетали приглушённые голоса и короткий смешок. Обычный вечер в обычном поместье. Будто и не было никакого нападения.

Может, я параною. Может, аристократы действительно умеют держать лицо лучше, чем я думал. В конце концов, их с детства учат не показывать эмоций, улыбаться врагам и рыдать только в подушку, когда никто не видит.

А может, Марек прав, и здесь что-то нечисто.

Ладно. Ужин покажет.

Я плеснул в лицо горячей воды, стянул пропылённую дорожную одежду и натянул свежую рубашку из тех, что принесли слуги. Недешёвая ткань плавно легла на плечи. На рукаве серебром переливалась вышивка: герб Стрельцовых, стрела на синем поле.

Ненавязчивое напоминание о том, в чьём доме ночую. Тонко сработано.

Стук дверь вырвал меня из размышлений.

— Наследник, ужин через десять минут.

Голос ровный, как всегда. Но за пару дней пути я научился слышать, что у Марека под этим ровным. Сейчас под ним сидело привычное «что-то опять не так, наследник», только вслух он эту фразу не произносил.

— Иду.

В коридоре капитан подпирал перила у лестницы. Уже переоделся в чистое, а меч с пояса так и не снял, как с ним и спал, наверное. Морда каменная, других у него в наборе и не было. А вот глаза работали за двоих: ощупывали каждую тень, заглядывали в каждый угол, проверяли каждую закрытую дверь по обе стороны коридора, словно одна из них прямо сейчас даст ему повод выхватить клинок.

— Всё в порядке?

— Пока да, — он качнул головой. — Но мне здесь не нравится. Слишком всё… гладко.

— Гладко?

— Слишком правильно. Слишком спокойно. Не бывает так.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но прикусил язык. Чутьё Марека стоило дороже любых моих умных доводов. Если старый волкодав чует подляну, значит, она где-то рядом сидит и щерится.

Столовая выглядела ровно так, как я её себе и нарисовал, пока шёл по коридору. Длинный стол на двенадцать персон, массивные стулья с высокими спинками, канделябры с оплывшими свечами, по стене развешаны портреты каких-то суровых предков. Один из них, ближе всех к моему месту, смотрел на меня прямо в упор, с такой кислой миной, будто ему за минуту до этого подсунули лимон вместо груши.

Понимаю тебя, дедуля. Я тут тоже начинаю начинаю жалеть о своих некоторых решениях.

Стол уже был накрыт. Жареное мясо с румяной корочкой, от которой поднимался густой пар и пахло так, что слюна потекла самопроизвольно. Свежий хлеб в плетёной корзине, тушёные овощи в глубокой миске, графин с вином густого рубинового цвета. Пахло специями, чесноком, печёным жиром и чем-то ещё кисло-травяным, от чего желудок немедленно напомнил мне: «эй, ты вообще-то с самого рассвета ничего не ел! Не пора ли это исправить?»

Елена уже сидела во главе стола.

И вот тут я по-настоящему впечатлился.

За тот час, что мы провели по своим комнатам, она успела полностью переодеться и привести себя в порядок. Изорванного платья с пятнами крови как не бывало. Вместо него на ней теперь сидел наряд глубокого изумрудного цвета, который подчёркивал всё, что стоило подчеркнуть, и аккуратно прятал то, что прятать положено. Волосы, ещё недавно висевшие спутанными прядями, были уложены в сложную причёску. Над такой причёской две служанки явно работали полчаса, не меньше.

Час назад она выглядела как женщина, чудом избежавшая смерти на дороге. Сейчас она выглядела как хозяйка, принимающая дорогих гостей на званом ужине.

Либо у неё внизу полк служанок и феноменальная скорость восстановления, либо… я чего-то не понимаю.

— Прошу, садитесь, — она указала на места справа и слева от себя. — Надеюсь, комнаты вас устроили?

— Более чем, — я опустился справа, Марек занял место слева. — Горячая вода, чистые полотенца, фрукты на столе. Не хватало только шоколадки на подушке.

Она тихо рассмеялась, и смех у неё вышел лёгкий, мелодичный, как у светской дамы на выезде.

— В следующий раз учту.

Слуга бесшумно возник рядом, разлил вино по бокалам и так же бесшумно растворился у стены, как профессиональный призрак с многолетним стажем. Елена подняла бокал, и рубиновая жидкость поймала пламя свечей.

— За моих спасителей! За то, что судьба свела нас в нужный момент.

Вино оказалось вполне годным. Не то пойло, которым травят в придорожных тавернах под видом «домашнего», но и не коллекционные напитки, которые держат в подвале специально для важных гостей. Крепкое, чуть терпкое, с лёгким ягодным послевкусием. Ровно такое, какое и положено держать у баронессы средней руки. Достаточно приличное, чтобы не стыдиться перед гостями. Не настолько дорогое, чтобы хозяйство пустить по миру.

Я сделал ещё глоток и стал наблюдать за хозяйкой поверх бокала. Ела она мало, больше ковыряла вилкой в тарелке, но каждое движение получалось у неё невероятно отточенным. Манеры выверенные, осанка прямая, улыбка ровно дозированная.

— Расскажите о бароне Корсакове, — сказал я, переходя к делу. — Что он за человек? Чем так опасен?

Улыбка мгновенно исчезла с её лица, будто кто-то снаружи щёлкнул выключателем. Елена поставила бокал на стол, не резко, но с ощутимым стуком, и посмотрела мне прямо в глаза. Зрачки у неё потемнели.

— Барон Дмитрий Корсаков… — имя она произнесла с таким выражением, будто выплёвывала кусок тухлого мяса. — Представьте себе кабана, которого научили носить камзол и кое-как изображать из себя человека. Грубый, жадный, злопамятный. И при этом твёрдо уверенный, что весь мир обязан ему по гроб жизни.

Она взяла нож и принялась пилить мясо на тарелке. Движения стали резче, жёстче, и в них впервые за весь вечер прорезалось что-то настоящее.

— После смерти мужа он решил, что я должна благодарить судьбу за его внимание. И начал ухаживать. Если, конечно, его действия вообще можно назвать ухаживанием…

— А что он делал? — спросил я.

— Присылал цветы. — Она скривилась так, будто у неё внезапно заныл зуб. — С записками.

— Романтично, — заметил я нейтрально.

— О да. Очень. — Голос её стал жёстче. — В первой он подробно расписывал, как будет срывать с меня платье в брачную ночь. Во второй уже расписывал, что именно сделает со мной на супружеском ложе. В третьей… — она замолчала и сделала большой глоток вина, залпом, как воду. — В третьей пошли такие детали, что озвучивать их попросту неприлично.

Я представил себе содержание этих записок, и челюсть у меня сжалась сама собой. Есть мужики, которые слова «нет» в принципе не понимают. А есть те, что понимают прекрасно, просто считают это самое «нет» приглашением надавить ещё сильнее.

— Он являлся ко мне на ужины без приглашения, — продолжила Елена, и пальцы у неё побелели на ножке бокала. — Садился рядом и шептал на ухо, что именно со мной сделает, когда мы останемся вдвоём. Пускал по соседям слух, что свадьба между нами уже дело решённое, а я просто набиваю себе цену. Однажды заявился пьяным посреди ночи и стал ломиться в двери, крича на весь двор, что я его невеста и обязана его впустить. Что он устал ждать и возьмёт своё прямо здесь и сейчас.

Она поставила бокал на стол. Рука у неё едва заметно подрагивала.

— Слугам пришлось гнать его палками.

Палками. Барона. На такое идут или от полного отчаяния, или когда понимаешь, что иначе будет ещё хуже.

— Я отказала, — снова заговорила Елена. — Вежливо, как положено. Сослалась на траур, на свою неготовность к новому браку, на здоровье, ещё на что-то. А он… он воспринял мой отказ как личное оскорбление.

Она отложила нож и откинулась на спинку стула.

— С тех пор моя жизнь превратилась в сплошной ад. Он перекупает у меня поставщиков, распускает по всей округе грязные слухи, запугивает моих арендаторов. Люди, которые работали с нашей семьёй ещё при моём деде, теперь переходят на другую сторону улицы, как только меня замечают. Боятся.

Я активировал дар и быстро прошёлся по её показателям. Ненависть к Корсакову восемьдесят четыре процента, страх двенадцать, решимость четыре, остальное по мелочи. Всё считывалось искренним, признаков лжи дар не показывал.

Марек молча жевал мясо, но я по нему видел, что он слушает в оба уха. Ловит каждое слово, каждое изменение интонации. Морда каменная, а мозг работает на полную.

— А почему вы не обратились к властям? — спросил он, не отрываясь от тарелки. — К гвардейцам, к местному магистрату?

Елена посмотрела на него, и на губах у неё появилась усмешка. И горечи в этой усмешке было сильно больше, чем веселья.

— В суд? Уважаемый, а вы давно бывали в провинции?

— Достаточно давно, — признал Марек.

— Тогда позвольте объяснить, как у нас тут всё устроено. — Она сделала ещё глоток вина. — Корсаков самый богатый человек в округе. Половина судей получает от него «подарки» на каждый праздник. Вторая половина прекрасно помнит, что случилось с теми, кто от этих «подарков» по глупости отказывался. Магистрат закрывает глаза на всё, что происходит за пределами городских стен. А местный граф безвылазно сидит в столице и появляется здесь раз в три года, чтобы собрать налоги и уехать обратно.

Знакомая история. В столице любят красиво порассуждать о законе и порядке, но достаточно отъехать от неё на пару дней пути, и расклад становится простым: настоящая власть тут у того, у кого больше денег и больше людей с оружием.

— Я пыталась бороться по правилам, — Елена смотрела в свой бокал. — Подавала жалобы, собирала свидетелей, даже нанимала юристов. Но каждый раз происходило одно и то же: дело терялось, свидетели отказывались от показаний, а юристы неожиданно находили другую работу. А потом начались нападения.

— Получается, сегодняшнее нападение было не первым? — уточнил я.

— Третьим за два месяца. — Она загнула палец. — Сначала подожгли склад с зерном. Половина годового запаса, всё сгорело за одну ночь. — Второй палец. — Потом напали на моего управляющего. Сломали обе ноги и пообещали, что в следующий раз сломают шею. Он уехал на следующий день, даже вещи не собрал. — Третий палец. — А сегодня они пришли за мной.

Голос у неё дрогнул на последних словах. Она быстро отвернула голову, но я успел заметить, как у неё блеснули глаза.

— Почему именно вы? — Капитан отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Елену в упор. — В округе наверняка хватает других вдов с землями. Почему Корсаков вцепился именно в вас?

В глазах у Елены что-то мелькнуло. Слишком быстро, чтобы я успел разобрать. Она потянулась к бокалу и сделала большой глоток, явно выигрывая себе пару секунд на ответ.

— Мои земли граничат с его владениями, — сказала она наконец. — Если он их к себе присоединит, то получит контроль над всем торговым путём на юг. Караваны, обозы, всё, что идёт между побережьем и внутренними провинциями. Это огромные деньги, капитан. А люди резали друг другу головы и за куда меньшие суммы.

Ответ её прозвучал логично, разумно и убедительно, но при этом совершенно точно был неполным.

Марек чуть прищурился, и я понял, что он тоже это почувствовал. Давить, впрочем, не стал, просто кивнул каким-то своим мыслям и вернулся к еде.

Остаток ужина прошёл в странной атмосфере. Елена изо всех сил старалась поддерживать разговор. Спрашивала про столицу, про дороги, про погоду в этом году, в общем, обо всём подряд, кроме Корсакова. Я отвечал односложно, а Марек и вовсе ограничивался редкими кивками. Повисавшее между нами молчание она каждый раз торопливо заполняла новыми вопросами, и звучали они всё более натянуто.

Когда с десертом было покончено (медовые пирожные, кстати, оказались вполне себе приличными), Елена поднялась из-за стола.

— Благодарю за компанию, господа. День сегодня выдался… долгим. Если ночью что-то понадобится, просто позовите любого слугу, они у нас дежурят круглосуточно.

Она кивнула нам обоим и вышла из столовой плавной хозяйской походкой.

Марек дождался, пока её шаги окончательно стихнут где-то в глубине коридора, и только тогда повернулся ко мне.

— Ну и что скажете, наследник?

Я тоже подождал. Сначала пока слуга соберёт со стола последние тарелки, потом пока он бесшумно выйдет и прикроет за собой дверь. И только после этого поднялся со стула.

— Пойдём наверх. Не люблю обсуждать хозяев в их же собственной столовой.

Марек молча кивнул и поднялся следом.

Мы поднялись ко мне в комнату. Капитан первым делом подошёл к окну, отодвинул штору и несколько секунд внимательно смотрел во двор. Проверял, не маячит ли кто посторонний под окнами. Потом задёрнул ткань обратно и развернулся ко мне.

— Она врёт, — сказал он без всяких предисловий.

— Мой дар показывает, что говорит правду.

— Ваш дар показывает, что она сама верит в то, что говорит. — Марек опустился на край кровати и скрестил руки на груди. — А это, наследник, далеко не одно и то же.

Я прошёлся вдоль стены, обдумывая его слова. За окном уже совсем стемнело, и комнату теперь освещали только две магические свечи на столе. Огоньки подрагивали от какого-то невидимого сквозняка, и от этого по стенам пошли длинные шевелящиеся тени.

— Что именно вас смущает?

— Да всё, наследник… — Он устало потёр переносицу. — Нет, ладно, давайте по порядку. В историю с Корсаковым я, в целом, верю. Записки, домогательства, угрозы и прочая мерзость, такие ублюдки в природе встречаются, я сам пару штук на службе повидал. Нападения на её людей тоже похоже на правду. А вот дальше уже начинается какая-то муть.

Он начал перечислять.

— Первое. Почему именно она? Торговый путь, деньги, граничащие земли, это всё понятно и логично. Но вы заметили, как она замялась, когда я спросил её напрямую? Полсекунды, не больше, но она в этот момент думала над ответом. А после выдала готовую заготовку про торговлю и контроль над дорогой.

Марек выдержал короткую паузу.

— Второе. Эти её слуги. Вы видели их лица, когда она приехала? Ни удивления, ни страха, ни радости, что хозяйка вернулась живой. Вообще никакой реакции. Будто каждый день у них так.

Он чуть подался вперёд.

— Третье. Она сама. Посмотрите на неё, наследник, и подумайте. Пару часов назад её чуть не убили. Двое её людей мертвы и лежат в осиновой роще. А она сидит за ужином в свежем платье, с причёской, в украшениях, и ведёт светскую беседу. Где шок? Где слёзы? Где хотя бы дрожь в руках?

Я вспомнил, как она пилила ножом мясо. Движения и правда были резкими, дёрганными. С другой стороны, это могло объясняться обычной злостью на Корсакова, а вовсе не тем, что её саму несколько часов назад чуть не зарезали в осиновой роще.

— Может, она просто хорошо умеет держать себя в руках, — сказал я, хотя сам в это объяснение не очень-то верил.

— Может быть. — Марек пожал плечами. — А может быть, она не настолько напугана, как хочет нам показать. И, может быть, нападение оказалось для неё… не таким уж неожиданным.

Я подошёл к окну и встал.

— Думаете, она знала заранее?

— Я думаю, что мы тут чего-то не видим. — Капитан тяжело поднялся с кровати. — Чего именно, не знаю. Но двадцать лет при дворе научили меня одной простой вещи. Когда какая-нибудь история выглядит подозрительно гладкой, в ней обычно не хватает самого главного куска.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Держите дверь на засове, наследник. И если что-то покажется странным — я в соседней комнате. Стены тонкие, услышу.

— Спасибо, капитан.

Он кивнул и вышел в коридор. Я запер дверь на засов, как он и советовал, потом вернулся к окну и какое-то время тупо смотрел в темноту двора.

Марек был прав. Что-то здесь не сходилось. Только вот что именно?

Я уселся за стол и попытался разложить всю историю по полочкам у себя в голове. Елена с её слезами и идеальной причёской. Корсаков и его записки с мерзостями. Нападение в осиновой роще, которое подозрительно вовремя случилось. Слуги, у которых вместо лиц гипсовые маски. И мой собственный дар, который упрямо показывал, что Елена не врёт.

Как-то это всё не вязалось…

А может, дело в том, что я просто спрашиваю не те вопросы? Дар реагирует на ложь в словах. Но если человек искренне верит в то, что сам говорит, дар подсветит его искренность. А люди, особенно когда им очень выгодно, умеют убеждать себя в чём угодно. Я в прошлой жизни таких знал десятками: человек смотрит тебе в глаза и врёт, и сам в этот момент в свою ложь верит.

Свеча на столе оплыла наполовину, когда в дверь негромко постучали.

Я замер, прислушиваясь.

— Артём? — Голос Елены прозвучал приглушённо, почти на грани шёпота. — Вы ещё не легли?

Я перевёл взгляд с двери на засов. В принципе, можно было и не открывать. Сказать через дерево, что уже лёг, и пожелать спокойной ночи. Это было бы разумно, осторожно, правильно.

Но где я, и где осторожность?

Я отодвинул засов и открыл дверь.

Елена стояла в коридоре, и первое, что бросилось в глаза, она снова переоделась. Вместо вечернего платья на ней была надета ночная рубашка из тонкого белого шёлка, поверх которой кое-как набросили халат. Волосы распущены и тёмными волнами свободно лежали на плечах. Лицо без следов вечерней косметики выглядело сразу моложе и заметно уязвимее.

В руках она держала готовый комплект для соблазнения: бутылку вина и два бокала.

— Простите, что побеспокоила в такой поздний час, — она посмотрела на меня снизу вверх, и в полумраке коридора её глаза казались огромными и влажными от непролитых слёз. — Я не могу уснуть. Каждый раз, как только закрываю глаза, — голос у неё дрогнул, — …сразу вижу их. Виктора и Павла. Как они падают… Как кровь…

Она оборвала себя на полуслове и только покачала головой.

— Можно я немного у вас посижу? Просто поговорить. Мне страшно сидеть одной.

Классика жанра. Ночная рубашка, бутылка вина, «мне страшно быть одной». Классика.

В прошлой жизни я насмотрелся на этот приём достаточно, чтобы узнавать его с первых нот. Жёны спонсоров, которым было скучно на сборах. Разведёнки из родительского комитета, которые задерживались после тренировок «поговорить о успехах сына». Фитнес-инструкторши, которым вдруг срочно понадобилась консультация по технике удара — почему-то всегда после десяти вечера.

Если бы мне платили за каждый такой визит, я бы давно открыл обзавелся собственным островом.

— Входите.

Она проскользнула в комнату, и я закрыл дверь. Засов задвигать не стал — мало ли, вдруг придётся звать Марека.

Елена прошла к столу и поставила бутылку рядом со свечой. Наклонилась, разливая вино по бокалам, и халат соскользнул с плеча, обнажив бледную кожу и тонкую бретельку рубашки. Случайно или нарочно — поди разбери.

— Спасибо, — она протянула мне бокал и села в кресло у окна, подобрав под себя ноги. — Вы не представляете, как тяжело держать лицо весь день. Перед слугами, перед соседями, перед всеми. Делать вид, что всё под контролем, что я справляюсь, что мне не страшно…

Она сделала глоток вина и отвернулась к тёмному окну.

— А на самом деле я в ужасе. Каждую ночь жду, что они придут снова. Что в следующий раз рядом не окажется никого, кто мог бы помочь.

Я сел на край кровати, держа бокал в руках, и молча её разглядывал. Свет свечи играл на её лице, выхватывая из полумрака то изгиб скулы, то линию шеи, то блеск глаз. Красивая женщина. Очень красивая. И она это прекрасно знала.

— Расскажите мне о себе, — попросила она, поворачиваясь ко мне. — Отвлеките меня от этих мыслей. Почему наследник великого дома едет по провинции с одним телохранителем?

Я усмехнулся.

— Это длинная и не очень весёлая история.

— У нас целая ночь.

Целая ночь. Интересная формулировка.

— Я еду в академию, — сказал я, решив не вдаваться в детали. — В Серые Холмы. Отец решил, что мне будет полезно… сменить обстановку.

— Серые Холмы? — она приподняла брови. — Это же на самом краю Империи. Туда обычно отправляют…

Фраза повисла в воздухе. Елена явно поняла, что сказала лишнее, и торопливо отпила из бокала.

— Тех, от кого хотят избавиться, — закончил я за неё. — Да. Можно и так сказать.

— Простите. Я не хотела…

— Всё в порядке. — Я пожал плечами. — Иногда лучше начать заново подальше от столицы, чем задыхаться в золотой клетке.

Она смотрела на меня несколько секунд, и что-то изменилось в её взгляде.

— Мой муж говорил похожие вещи, — сказала она тихо. — Что положение в обществе как тюрьма. Все смотрят, все судят, все ждут, когда оступишься. Нельзя быть собой, нельзя показывать слабость, нельзя просто… жить.

Она поднялась с кресла и подошла ближе. Остановилась в шаге от меня, и я почувствовал запах её духов — что-то цветочное, тяжёлое, с ноткой мускуса.

— Выходит, мы оба беглецы, — голос стал ниже, мягче. — Вы — от прошлого. Я — от настоящего.

Её рука легла на мою. Пальцы тёплые, нежные. Большой палец медленно провёл по тыльной стороне ладони, от костяшек к запястью и обратно.

Не случайное прикосновение. Не дружеский жест. А приглашение.

Она села рядом на край кровати, и наши колени соприкоснулись. Халат соскользнул с обоих плеч, повиснув на локтях, и в вырезе рубашки я видел ложбинку между грудей, мягкую тень под тонким шёлком.

— Артём, — она смотрела мне в глаза, и зрачки расширились, почти поглотив радужку. — Вы спасли мне жизнь сегодня. Если бы не вы, я бы сейчас лежала на той дороге рядом с моими людьми. Или ещё хуже… попала бы в постель к этому чудовищу.

Она наклонилась ближе, и я почувствовал её дыхание на своей щеке. Тёплое, с лёгким запахом вина.

— Я хочу отблагодарить вас. По-настоящему.

Вторая её рука легла мне на грудь. Пальцы скользнули вверх, к вороту рубашки, задержались там, играя с краем ткани. Она была так близко, что я видел крошечную родинку у неё на шее и капельку пота, медленно стекающую к ключице.

— Вы же понимаете, о чём я, — прошептала она, и губы почти касались моих. — Позвольте мне быть с вами этой ночью.

Тело реагировало именно так, как она рассчитывала. Красивая женщина, ночная рубашка, полумрак, запах духов — всё работало как надо.

Но что-то царапало. Маленькая заноза в голове, которая не давала просто отключить мозг и плыть по течению.

Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком вовремя.

Её рука скользнула с моей груди ниже, по животу, и двинулась к поясу штанов. Пальцы уверенные, знающие, куда идут и зачем.

Я перехватил её запястье.

Мягко, но твёрдо. Остановил в нескольких сантиметрах от цели.

— Благодарность принята, — сказал я ровно. — Можете идти спать, баронесса.

Она замерла.

На секунду — только на секунду — я увидел её настоящую. Под маской испуганной вдовы мелькнуло что-то жёсткое, холодное, расчётливое. Как у торговца, которому только что отказали в сделке, которую он считал решённой.

Потом маска вернулась на место, и передо мной снова была уязвимая женщина на грани срыва.

— Я… простите меня. — Она торопливо натянула халат обратно на плечи. — Я не должна была… Просто после всего, что случилось… Я подумала…

— Вы устали и напуганы, — перебил я, не давая ей развить тему. — Это был тяжёлый день. Утром всё будет выглядеть иначе. Идите отдыхать.

Пауза. Она смотрела на меня, и я буквально видел, как за её глазами щёлкают шестерёнки, перебирая варианты. Настаивать? Отступить? Попробовать другой подход?

Потом что-то сместилось в её лице. Соблазнительница исчезла, и на её место пришла несчастная жертва. Глаза заблестели слезами, губы задрожали.

Быстрая смена масок. Впечатляет.

— Простите меня, — она прижала ладонь к груди, и голос дрогнул. — Я просто так устала бояться. Так устала быть одна.

Она снова села в кресло, сгорбилась, закрыла лицо руками. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Корсаков не остановится, — голос звучал глухо, сквозь пальцы. — Он самый влиятельный человек в округе. Все его боятся. Никто не встанет на мою сторону. Никто.

Она подняла голову. Слёзы текли по щекам, размывая остатки вечернего образа. В полумраке комнаты она выглядела маленькой, потерянной, сломленной.

— Единственное, что сможет его остановить — это статус, — продолжала Елена, и теперь в голосе появились просительные нотки. — Имя. Если кто-то достаточно важный публично встанет на мою сторону… он отступит. Не посмеет связываться.

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Вы — наследник дома Морнов. Пусть… — она запнулась, подбирая слова, — …пусть в опале, но всё равно Морн. Великий дом. Древняя кровь. Если вы скажете при свидетелях, что я под вашей защитой… он испугается. Я знаю, что испугается.

Вот оно. Вот зачем всё это было. Вино, ночная рубашка, слёзы, прикосновения. Не благодарность и не страсть. Сделка.

Она хотела моё имя. Мой статус. Даже опальный, даже изгнанный — я всё ещё был Морном. А Морны не прощают обид тем, кто трогает их людей.

Умно. Цинично. И, если честно, я не мог её за это винить.

— Артём, прошу вас. — Она встала с кресла и подошла ко мне, положила ладони на мои руки. Прикосновение было другим — не соблазняющим, а умоляющим. — Я понимаю, что не имею права просить. Мы едва знакомы. Но вы — моя единственная надежда. Без вашей помощи я мертва.

Я смотрел на неё и думал.

Манипуляция? Безусловно. Она пыталась затащить меня в постель, а когда не вышло — переключилась на план Б. Расчётливо, холодно, профессионально.

Но при этом всё, что она рассказала о Корсакове, было правдой. Записки с мерзостями, домогательства, нападения — всё это происходило на самом деле. И завтра или через неделю он пришлёт новых людей, и в следующий раз ей может не повезти.

Марек говорил, что она что-то скрывает. Наверняка так и есть. Но разве это значит, что нужно бросить её на растерзание?

В конце концов, я не святой и тоже получать выгоду.

Если помогу ей — получу союзника. Благодарного, обязанного мне. В моём положении союзники на дороге не валяются. А ещё — информацию. О местных раскладах, о Корсакове, о том, как устроена жизнь за пределами столицы.

Если не помогу — уеду завтра утром и забуду о ней через неделю. А она, скорее всего, умрёт. Или хуже… женится.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу.

Её лицо вспыхнуло надеждой.

— Правда? Вы серьёзно?

— Да. Но с условием.

— Любое условие, — она сжала мои руки крепче. — Всё, что угодно.

— Никакой войны. Никакой большой крови. Я не буду устраивать резню ради чужих земельных споров. Если моего слова и имени хватит, чтобы он отступил — хорошо. Если нет — я уезжаю, и вы решаете проблему сами.

Она кивала так быстро, что я испугался за её шею.

— Не будет войны, обещаю. Просто встаньте рядом со мной, когда он придёт. Просто скажите, что я под защитой дома Морнов. Этого хватит. Я знаю, что хватит.

Она порывисто обняла меня, прижалась всем телом — и я отчётливо почувствовал её грудь сквозь тонкий шёлк халата. Мягкую, упругую, тёплую. Халатик почти не скрывал ничего, и она это прекрасно знала.

Благодарность благодарностью, а про свой главный козырь она не забывала даже сейчас.

И вот скажите мне, зачем я такой умный? Нормальный семнадцатилетний парень на моём месте уже стаскивал бы с неё этот халатик, а утром уехал бы довольный и счастливый. Все в выигрыше: она получила защитника, он получил красивую женщину на ночь. Честный обмен, никто никого не обманул.

Но нет. Мне же надо копаться, анализировать, подозревать. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили видеть подвох даже там, где его, может, и нет. Профессиональная деформация, чтоб её.

Тем временем Елена отстранилась, поправила халат и пошла к двери.

— Спасибо, — сказала она, обернувшись на пороге. — Вы не представляете, как много это для меня значит.

Дверь закрылась.

Я остался один в комнате, где всё ещё висел запах её духов, и смотрел на закрытую дверь.

Итак, подведём итоги вечера. Отказал красивой женщине в сексе. Согласился влезть в чужие разборки с местным бароном-психопатом. Нажил себе проблем на ровном месте, хотя мог просто уехать утром и забыть обо всём этом, как о дурном сне.

Блестяще, Артём. Просто блестяще. Твой талант усложнять себе жизнь не знает границ.

Марек точно скажет, что я идиот. Что дал себя втянуть, что она мной вертит, что здесь за километр несёт подставой. И он, скорее всего, будет прав. Старый волк обычно прав в таких вещах.

Но с другой стороны — что я терял? Пару дней? Возможность спокойно доехать до академии? Подумаешь, великая жертва. Зато приобретал союзника, информацию, опыт местных реалий.

И, может быть, шанс набить морду человеку, который пишет женщинам записки о том, что именно с ними сделает.

Нет, я и сам не святоша — в прошлой жизни случалось отправлять дамам сообщения, от которых они краснели и хихикали в трубку. Но там была маленькая разница: они сначала давали понять, что не против. А этот ублюдок, судя по всему, путал «нет» с «уговори меня получше».

Я задул свечу и лёг на кровать, не раздеваясь. Уставился в потолок, прокручивая в голове весь этот безумный день. В какой-то момент мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в сон.

Казалось, прошло минут пять.

Проснулся я от ощущения, что мир решил устроить мне персональный ад.

Крики снаружи. Топот копыт по брусчатке. Собачий лай — истеричный, надрывный, такой, каким собаки заходятся, когда чуют что-то очень плохое. Много копыт. Много голосов. Лязг металла.

Прекрасно. Чудесно. Именно так я мечтал начать утро.

Я вскочил с кровати и метнулся к окну, но ставни были закрыты, и я видел только полосы рассветного света в щелях. Снаружи кто-то отдавал команды резким, лающим голосом. Скрип ворот, ржание лошадей, топот множества ног.

Сколько их там? Десять? Двадцать? Судя по шуму — целая армия. Или очень шумный десяток.

Дверь распахнулась без стука.

Марек. Одетый, при оружии, лицо как из камня высечено. За все дни пути я ни разу не видел его таким напряжённым. Даже когда резались с наёмниками, он выглядел расслабленнее.

— Наследник, — голос хриплый, отрывистый. — Корсаков. Он здесь.

Ну конечно. Кто же ещё. Вселенная явно решила проверить, сколько приключений я могу переварить за сутки.

Что ж, пора взглянуть на этого барона-психопата вживую.

Глава 6. Без права отступить

Я отодвинул засов на ставнях и распахнул их настежь.

Утренний свет ударил в глаза, и несколько секунд я просто моргал, пытаясь разглядеть хоть что-то. Потом картинка прояснилась, и я присвистнул сквозь зубы.

Двор был забит людьми.

Не пять и не десять — я насчитал больше тридцати всадников, выстроившихся полукругом перед главным входом. Одинаковые кожаные доспехи, одинаковые плащи болотно-зелёного цвета, одинаковые угрюмые физиономии людей, которых подняли ни свет ни заря ради чужих разборок. Построение чёткое, с понятной иерархией — кавалерия в центре, пехота по флангам, пара арбалетчиков чуть в стороне.

Да тут целая армия. Пусть и небольшая.

— А это кто там с бумагами стоит? — я кивнул на тощего мужичка в сером мундире, который топтался на отшибе от основной группы. В руках он сжимал кожаную папку и выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь землю.

Марек встал рядом и глянул через моё плечо.

— Городской регистратор, судя по мундиру. Из магистрата.

— И на кой-хрен Корсакову регистратор?

— Чтобы всё было по закону, — скривился Марек. — Что бы этот ублюдок ни задумал, хочет, чтобы выглядело официально. При свидетелях, с печатями и подписями. Чтобы потом никто не придрался.

Замечательно. То есть нас будут убивать не как-нибудь, а с соблюдением всех бюрократических процедур. Это, конечно, сильно утешает.

Я натянул рубашку — возиться с нормальной одеждой времени не было — и пристегнул меч к поясу. Потом снова подошёл к окну и нашёл взглядом того, кто всей этой толпой командовал.

Крупный мужчина на вороном коне, в самом центре построения.

Он был не просто крупным, а по-настоящему огромным. Широкие плечи, бычья шея, руки как два окорока. Но при этом в седле он сидел легко, почти расслабленно, а конь под ним стоял неподвижно, будто каменный. Хороший конь. Дорогой. И явно привыкший к весу хозяина.

Я активировал дар, ожидая стандартный набор данных — имя, возраст, ранг, эмоции.

И получил… какую-то кашу.

Строчки плясали перед глазами, буквы сливались в нечитаемое месиво. Цифры прыгали и менялись каждую секунду, будто кто-то взял нормальный текст и пропустил его через мясорубку.

«Дмитрий Корсаков. Возраст: 41 год. Дар: [данные нестабильны]. Ранг: D (возможна ошибка считывания). Физические параметры: [аномалия — требуется повторное сканирование]…»

Такого не было ни разу за всё время, что я пользовался даром. Ни разу. На церемонии я сканировал четыреста человек — всё работало идеально. Отца с его артефактами защиты — читалось с задержкой, но читалось. А тут — словно пытаюсь разглядеть человека сквозь грязное стекло, которое ещё и трясётся.

Попробовал ещё раз. И ещё.

Никаких изменений. Мусор, шум, ошибки.

— Наследник? — Марек заметил моё замешательство. — Что-то не так?

— Да что-то дар подводит, — признал я, не отводя взгляда от Корсакова. — Показывает какую-то муть вместо нормальной информации. Может, у него защитные артефакты навешаны?

Марек посмотрел вниз, прищурился, несколько секунд изучал барона.

— У богатых бывают подобные штуки, — сказал он медленно. — Амулеты против ментального воздействия, обереги от чтения мыслей. Но мне всё равно это не нравится. Вообще ничего здесь не нравится.

Мне тоже.

Я присмотрелся к Корсакову внимательнее, пытаясь понять, что именно царапает. Вот он спешился — одним движением, плавным и текучим, почти перетёк из седла на землю. Для мужика его габаритов это было странно. Очень странно. Люди такого размера двигаются иначе — тяжело, с запасом, как медведи. А этот — как большая кошка. Или как что-то, что не совсем успешно притворяется человеком.

На шее у него виднелись шрамы. Старые, побелевшие, но глубокие — кожа вокруг них собралась грубыми складками. Я видел такие в прошлой жизни. Следы от когтей. Крупный хищник, судя по расстоянию между полосами. Медведь или кто-то покрупнее.

Обычно люди после таких встреч не выживают. Этот — выжил.

Рядом с ним спешился мальчишка. Худой, нескладный, лет четырнадцати. Сразу отошёл от отца в сторону и замер, стараясь не отсвечивать. Смотрел на поместье без интереса — скорее с усталостью человека, которого вытащили из кровати, а зачем — не объяснили.

И вот на нём дар сработал абсолютно нормально.

«Игорь Корсаков. Возраст: 14 лет. Дар: Усиление тела, ранг E. Эмоциональное состояние: тревога (45%), страх за отца (31%), усталость (24%)».

Регистратор тем временем подошёл к Корсакову и что-то сказал ему, склонившись к уху. Барон выслушал молча и коротко кивнул. Чиновник раскрыл папку, достал перо и приготовился записывать.

— Спускаемся, — Марек уже двинулся к двери. — Если будет драка, лучше встретить её на открытом месте. В доме зажмут как крыс.

— В узком коридоре отбиваться проще, — возразил я. — Не смогут навалиться всей толпой.

— Смогут просто поджечь дом и ждать, пока мы выбежим. Или задохнёмся.

Убедительно.

Драка. Тридцать человек против нас двоих. Отличные шансы, просто прекрасные.

Хотя нет, вру. Марек один стоит десятерых, судя по тому, что он вытворял с наёмниками Гильдии Теней. Плюс я, если не облажаюсь. Плюс слуги поместья, которые… которые разбегутся при первом же звоне мечей.

Расклад в любом случае так себе.

Мы спустились по лестнице, и сразу стало понятно, что в доме творится полный бардак. Не тот организованный хаос, когда все бегают, но каждый знает своё дело. Нет, это была паника в чистом виде.

Две служанки метались по коридору с охапками какого-то тряпья, едва не врезавшись в нас на повороте. Из кухни доносились всхлипы и причитания — кто-то из женщин то ли молился, то ли проклинал судьбу, разобрать было сложно. За закрытой дверью справа мужские голоса спорили о чём-то вполголоса, и я уловил обрывки: «…через заднюю калитку…», «…да куда ты денешься, идиот, они наверняка…», «…а я говорю, надо было ещё вчера…»

Крысы готовились бежать с корабля. Не то чтобы я их винил.

Елену мы нашли на первом этаже, в коридоре у окна, выходящего во двор.

Она стояла неподвижно, глядя на всадников через мутное стекло. Уже одета — тёмно-серое платье, строгое, почти траурное. Волосы собраны в простой узел, никакой косметики, никаких украшений. Руки сложены перед собой, спина прямая.

И, как обычно, абсолютно спокойная.

— Он пришёл, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я знала, что придёт. Чувствовала. Но не думала, что так быстро.

Я подошёл ближе и встал рядом, глядя в то же окно. Отсюда двор просматривался хорошо — всадники, лошади, оружие. Корсаков в самом центре.

— Оставайтесь в доме, — сказал я. — Не выходите, что бы ни случилось.

— Хорошо.

Она кивнула, всё ещё не глядя на меня. Пальцы чуть сжались — единственный признак того, что внутри у неё что-то происходит. А может, и это было частью представления. С этой женщиной я уже ни в чём не был уверен.

Марек ждал у входной двери, рука на рукояти меча. Я подошёл, и он толкнул тяжёлую дубовую створку. Петли скрипнули — противный, тянущий звук, от которого хотелось поморщиться.

Утренний воздух ударил в лицо.

Холодный, влажный, пахнущий лошадьми, кожей и металлом. И чем-то ещё — густым, звериным, чего я не мог определить. Во дворе стоял гул: приглушённые разговоры, фырканье коней, звяканье упряжи. Кто-то негромко смеялся справа. Кто-то слева почёсывал лошадь за ухом и что-то ей нашёптывал.

Атмосфера была странной. Не напряжённой, не враждебной — скорее… будничной. Как будто эти люди приехали не убивать, а на обычную работу. Вторник, девять утра, нужно вырезать одно небольшое поместье, потом обед, потом можно и по домам.

Профессионалы, мать их.

Корсаков стоял в центре двора.

Вблизи он оказался ещё массивнее, чем из окна. И ещё неправильнее. Я смотрел на него и не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. Не конкретная деталь, а всё вместе — как он стоял, как дышал, как смотрел. Руки скрещены на груди, поза расслабленная, но от него исходило что-то такое, от чего хотелось сделать шаг назад. А то и сразу несколько.

Он смотрел прямо на меня. На губах играла лёгкая усмешка, и я наконец разглядел его зубы.

Белые. Ровные. И… неправильные. Клыки чуть длиннее, чем должны быть. Чуть острее. Мелочь, почти незаметная, но когда замечаешь — уже не можешь развидеть.

— А ты ещё кто такой?

Голос низкий, с хрипотцой.

— Артём Морн, — сказал я. — Гость баронессы Стрельцовой.

Я смотрел на него внимательно и поймал момент, когда он услышал фамилию. Едва заметное движение — плечи чуть дёрнулись, голова качнулась на миллиметр назад. Кто-то другой бы не заметил. Но я тридцать лет смотрел на людей, оценивая их реакции, и такие вещи видел даже во сне.

Имя он знал. И оно его… что? Удивило? Насторожило? Обрадовало?

Не понять. Слишком уж быстро он взял себя в руки.

— Морн? — он переспросил медленно, будто пробуя слово на вкус. — Из тех самых Морнов?

— Из тех самых.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Молча, не двигаясь, только глаза работали — сканировали, оценивали, прикидывали. Я знал этот взгляд. Видел его сотни раз в прошлой жизни, когда опытные бойцы оценивали новичков перед спаррингом. Как стоит, как дышит, как держит руки. Опасен или так, погулять вышел.

Потом что-то в его глазах изменилось. Он принял какое-то решение и пошёл ко мне.

Не быстро, не угрожающе. Просто пошёл.

Но с каждым его шагом я всё отчётливее понимал, насколько он здоровый. Из окна казалось, что он просто крупный мужик. Вблизи же это была ходячая гора. Выше меня на голову, шире в плечах раза в два, и при этом двигался он совершенно неправильно для человека таких габаритов. Слишком плавно, слишком мягко. Большие люди так не ходят. Они топают, продавливают землю, занимают пространство. А этот скользил, как хищник, который просто притворяется неуклюжим.

Отлично. Мало мне было проблем, так ещё и местный барон оказался каким-то мутантом.

— И что же наследник великого дома делает в этой дыре? — он остановился в трёх шагах, и я почувствовал запах. Густой и резкий, почти звериный.

— Путешествую. Остановился переночевать, — я пожал плечами, стараясь выглядеть расслабленным. Получалось так себе. — А вот что барон Корсаков делает у чужого поместья с тремя десятками головорезов — вопрос куда интереснее.

Усмешка стала шире. Зубы блеснули, и я снова отметил эти ненормальные клыки. Может, у него какая-то болезнь? Или это местная мода такая — подпиливать зубы для устрашения? Если да, то работает. Устрашает.

— Выдай мне эту тварь.

Без предисловий. Без объяснений. Просто приказ, как будто я его лакей.

— Кого именно? — спросил я, хотя прекрасно понял.

— Не строй из себя дурака, щенок. Стрельцову. Она убила моего друга, и я её заберу. Живой или мёртвой, мне плевать.

Друга. Не «моего человека», не «моего вассала». Друга. Интересная формулировка для местного феодала.

Я посмотрел ему в глаза, надеясь найти там безумие. Было бы проще, если бы он оказался сумасшедшим. С психами можно работать, потому что они непредсказуемы и легко отвлекаются. Но в глазах Корсакова безумия не было. Только холодная и спокойная решимость человека, который точно знает, чего хочет.

Такие не отступают. Такие прут до конца, пока не получат своё или пока их не остановят.

— Серьёзное обвинение, — сказал я. — Доказательства есть?

Он зарычал.

Не фигурально. Не «в голосе появились угрожающие нотки». А буквально зарычал низким утробным звук, который не должен вылезать из человеческой глотки. У меня волосы на загривке встали дыбом, и я машинально отступил на полшага, прежде чем успел себя остановить.

Замечательно. День становится всё лучше и лучше.

Краем глаза я заметил, как переглянулись всадники за его спиной. Некоторые явно видели такое не впервые, но всё равно напряглись. Другие смотрели на командира с плохо скрытым беспокойством, и мне это беспокойство было очень понятно.

— Доказательства? — Корсаков сплюнул на землю. — Да срать я хотел на доказательства. Я знаю, что она сделала. Она убила Алексея, и сегодня за это ответит.

— Если вы так уверены, обратитесь в суд. Пусть судья разбирается.

Он рассмеялся. Коротко и зло, без намёка на веселье.

— Суд? Какой, на хрен, суд? На этих землях я и есть суд, мальчик. Я тут закон. Я решаю, кто виновен и кто нет. И я решил, — он ткнул пальцем в сторону дома, — что эта тварь виновна. Так что-либо отходишь в сторону, либо…

Он не договорил, но и не надо было. Продолжение и так было понятно каждому из присутствующих.

— Я представитель дома Морнов, — сказал я, выпрямляясь. — Если вы тронете меня или тех, кто находится под моей защитой, последствия для вас будут очень… неприятными.

Пауза.

А потом Корсаков улыбнулся. Широко и почти радостно, будто я сморозил что-то невероятно смешное.

— Морнов, говоришь? — он сделал ещё шаг, и теперь между нами оставалось меньше метра. — Я же про тебя слышал, мальчишка. Про твою церемонию. Про то, как наследник великого рода получил дар лавочника и опозорился на всю Империю.

Он наклонился ближе, и голос стал тише, почти доверительным. Будто он делился со мной страшной тайной.

— Последние дни только об этом и болтают. Как великий Морн оказался пустышкой. Как его невеста сбежала прямо у алтаря. Как папочка отправил позор семейства куда подальше, чтобы поскорее забыть недоразумение, считавшееся наследником.

Каждое слово било под дых. Не потому что он врал, а потому что говорил чистую правду. Правда всегда бьёт больнее.

— Как думаешь, — Корсаков почти шептал, — если я тебя здесь прикончу, кто-то расстроится? Папаша? Который сам тебя сослал куда подальше от столицы? Да он свечку в церкви поставит за моё здоровье. За решение семейной проблемы.

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз.

— А может ещё и доплатит сверху. Как думаешь?

Руки сами сжались в кулаки. Я прекрасно понимал, что он провоцирует. Понимал, что нельзя вестись. И всё равно еле сдерживался, чтобы не врезать по этой ухмыляющейся роже.

Хотя, если честно, насчёт отца он, скорее всего, не ошибался. Родион Морн действительно мог поставить свечку. Может, даже две.

Ладно, Артём. Успокойся. Думай.

Тридцать человек против нас. Штурм займёт минут десять, от силы пятнадцать. Марек положит пятерых или семерых, прежде чем его завалят числом. Я, может, ещё двух-трёх, если сильно повезёт. Остальные перережут слуг, выволокут Елену, и дело с концом. Корсаков получит всё, что хотел, а я получу могилу в чистом поле.

Но и отступить я уже не мог.

Этот ублюдок не просто угрожал. Он оскорбил меня публично, при тридцати свидетелях и имперском регистраторе с бумагами. Назвал щенком, позором рода, пустышкой. Через неделю об этом будет знать вся округа, через месяц дойдёт до столицы. «Слышали про младшего Морна? Его какой-то провинциальный барон в грязь втоптал, а он хвост поджал и сбежал».

Репутация рода — единственное, что у меня осталось. Даже опальный, даже сосланный, я всё ещё был Морном. А Морны не бегут. Не отступают. Не глотают оскорбления.

Если я сейчас уйду, то перестану быть Морном и стану просто никем.

Паршивый расклад. Драться — смерть. Отступить — хуже смерти.

Если только не изменить правила игры.

— Дуэль, — сказал я.

Слово повисло в воздухе.

Двор мгновенно затих, будто кто-то выключил звук. Всадники перестали переговариваться, лошади замерли, даже ветер притих. Корсаков застыл с приоткрытым ртом, и я с мрачным удовлетворением отметил, что впервые за весь разговор сумел его удивить.

Регистратор поднял голову от своих бумаг и уставился на меня. В его глазах читался неподдельный интерес человека, который ожидал скучную резню, а получил бесплатное представление.

— Что ты сейчас сказал? — медленно переспросил Корсаков.

— Дуэль. Один на один, до первой крови или до признания поражения. Если я выигрываю, вы уводите своих людей и решаете дело через суд, как положено по закону. Если проигрываю, отхожу в сторону и не вмешиваюсь.

Справедливое предложение. Разумное. Цивилизованное.

Корсаков смотрел на меня несколько секунд, а потом начал смеяться. Громко, с надрывом, запрокинув голову назад. Смех был неприятный, какой-то скрежещущий, будто кто-то водил ржавым гвоздём по стеклу.

— До первой крови? — он качал головой, не переставая ржать. — Ты что, на турнире, мальчик? В рыцарские игры решил поиграть? С платочками и дамами на трибунах?

Смех оборвался так же резко, как начался. Корсаков шагнул вплотную ко мне, и я почувствовал его дыхание на своём лице.

Господи, чем он завтракал? Тухлой рыбой с чесноком? Если он планировал убить меня этим запахом, то был очень близок к успеху.

— Нет, — сказал он почти ласково. — Если дуэль, то насмерть. По старым правилам. Победитель забирает всё: земли, имущество, честь проигравшего. Никаких турнирных нежностей.

За спиной я услышал, как Марек резко выдохнул сквозь зубы. Насколько я помнил из памяти Артёма, дуэли насмерть формально были запрещены уже лет сорок назад. Но в провинции на такие мелочи смотрели сквозь пальцы, особенно когда местный барон сам устанавливал эти самые правила.

— Как-то… радикально, — сказал я, понимая, как жалко это прозвучало.

— Это единственный вариант, — Корсаков оскалился, и клыки блеснули в утреннем свете. — Или дерёмся насмерть, или проваливай отсюда, трусливый щенок Морнов. Беги к папочке и расскажи, как обосрался при встрече с настоящим мужиком.

Голос разнёсся по всему двору. Тридцать всадников слышали. Слуги в окнах слышали. Марек слышал. Чиновник уже достал перо и приготовился записывать, потому что такие слова имели юридический вес.

Публичное оскорбление. При свидетелях. С официальной регистрацией.

Этот ублюдок знал, что делает. Загонял меня в угол, откуда было только два выхода: драться или стать посмешищем на всю Империю.

Я подумал об отце. О том, как он отреагирует, когда до него дойдут слухи. «Слышали про вашего наследника, граф? Его какой-то провинциальный барон публично назвал трусом, а он поджал хвост и сбежал». Родион Морн и так считал меня позором рода. После такого он, пожалуй, пришлёт ещё одних убийц, чтобы довести дело до конца.

Хотя нет, зачем тратиться. Просто вычеркнет из семейных записей и сделает вид, что меня никогда не существовало.

Замечательные перспективы.

— Принимаю, — сказал я.

Слово вылетело раньше, чем я успел его обдумать. Впрочем, обдумывать там было особо нечего. Выбор между верной смертью и позором хуже смерти — это вообще не выбор.

Корсаков замер на мгновение. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, а может, даже на уважение. Впрочем, уважение к барану, который сам идёт на бойню, тоже своего рода уважение.

— Храбрый щенок, — сказал он тише, почти одобрительно. — Глупый, но храбрый. Такие мне нравятся.

Ага. Наверное, их особенно приятно убивать.

Чиновник подошёл ближе, и голос его зазвучал монотонно и скучающе. Можно подумать, он каждый день регистрировал дуэли насмерть между аристократами, а не отчёты о поголовье скота.

— Дуэль насмерть между бароном Дмитрием Корсаковым и… — он посмотрел на меня вопросительно, занеся перо над бумагой. — Ваш полный титул для протокола, сударь?

— Артём Морн. Наследник графского дома Морнов.

Рука чиновника дрогнула, и на бумагу капнула клякса.

Слышать имя в перебранке — это одно. Записывать его в официальный документ, который уйдёт в архивы магистрата и может попасть на стол к имперскому прокурору — совсем другое. До этого момента он, похоже, не особо вслушивался в наш разговор, занятый своими бумажками. А теперь до него дошло, что он собирается поставить свою подпись под протоколом дуэли между провинциальным бароном и наследником одного из величайших домов Империи.

И если что-то пойдёт не так, а оно точно пойдет, отвечать будет он.

Чиновник перевёл взгляд на Корсакова, потом на меня, и я буквально видел, как в его голове щёлкают счёты, подсчитывая возможные последствия для собственной карьеры.

Но профессионализм взял верх. Он промокнул кляксу, откашлялся и продолжил писать, хотя рука заметно подрагивала.

— Условия стандартные для поединков данного типа. Победитель получает право на земли и имущество проигравшего. В случае гибели обоих участников имущество отходит ближайшим наследникам согласно закону о престолонаследии. Представители сторон для засвидетельствования?

Корсаков кивнул на мальчишку, который всё это время стоял в стороне и старался не отсвечивать.

— Игорь Корсаков. Мой сын.

Мальчишка вздрогнул так, будто его ударили. Посмотрел на отца с выражением, в котором смешались страх и отчаяние, открыл рот, чтобы что-то сказать… и промолчал. Только кивнул чиновнику, опустив глаза.

Четырнадцать лет. Страх за отца — тридцать один процент, если верить моему дару. Этот пацан не хотел, чтобы его папаша дрался насмерть с незнакомцем. Интересно, почему? Боялся, что отец проиграет? Или знал что-то, чего не знал я?

— Капитан Марек Ковальски, — назвал я своего представителя.

Марек шагнул вперёд. Лицо у него было каменное, но я видел, как напряглись желваки на скулах и как побелели костяшки пальцев на рукояти меча. Он кивнул чиновнику коротко, подтверждая согласие.

Чиновник записал всё аккуратным почерком, проверил написанное, потом поднял голову.

— Время проведения поединка?

Корсаков посмотрел на небо. Солнце едва поднялось над горизонтом, и облака ещё розовели от рассветного света. Красиво, если подумать. Хорошее утро, чтобы умереть.

— Полдень, — сказал он. — Дам щенку время помолиться и написать завещание.

Какая трогательная забота. Прямо слёзы наворачиваются.

— Принято, — чиновник поставил печать на документ. Звук получился глухой и окончательный, как стук крышки гроба. — Дуэль официально зарегистрирована. Да рассудит вас сталь и боги.

Он свернул бумаги и убрал их в папку с таким видом, будто только что закончил оформлять сделку на покупку коровы, а не смертный приговор для одного из участников.

Корсаков развернулся и пошёл к своим людям. Они расступились перед ним, и я видел их лица. Напряжённые, настороженные, но не удивлённые. Видимо, барон регулярно устраивал подобные представления, и они давно к такому привыкли.

Марек подошёл ко мне вплотную и заговорил тихо, одними губами:

— Наследник, вы видели, как он двигается?

— Видел.

— Он боец. Настоящий. Не знаю, сколько людей он убил, но много. Это видно по тому, как он держится, как переносит вес, как смотрит. — Марек помолчал. — Я могу занять ваше место. По правилам дуэлей представитель имеет право…

— И тогда все скажут, что Морн испугался и спрятался за спину своего телохранителя, — перебил я. — Нет, капитан. Это моя драка.

Марек стиснул зубы. Я видел, что он хочет возразить, но понимает, что я прав.

— Он сам настоял на дуэли насмерть, — сказал капитан после паузы. — Сам. Как будто только этого и ждал с самого начала. Загонял вас к этому решению, как охотник загоняет оленя на стрелков.

— Я знаю. Заметил.

— И с ним что-то не так, — Марек смотрел на Корсакова через двор, и в его глазах было выражение, которое я видел у него только перед боем с наёмниками Гильдии. — Чувствую всеми костями. Он не человек. Или не совсем человек.

Я промолчал, потому что думал о том же самом. Рычание, которое не должно вылезать из человеческой глотки. Движения, слишком плавные для такой туши. Клыки, слишком острые для обычных зубов. Запах, слишком звериный для человека. И мой дар, который отказывался его нормально читать.

Слишком много странностей. И ни одного объяснения.

Но отступать было поздно. Документы подписаны, печать стоит, свидетели присутствуют. Официальная дуэль насмерть, зарегистрированная по всем правилам имперского законодательства. Обратного пути нет.

Я посмотрел на Корсакова через двор. Он стоял в кругу своих людей и что-то говорил, раздавая указания короткими рублеными фразами. Один кивал, другой уже разворачивал коня к воротам, третий за чем-то полез в седельную сумку.

Рядом с ним стоял сын и что-то говорил, быстро и умоляюще, хватая отца за рукав. Корсаков отмахнулся от него, даже не повернув головы. Как от мухи.

Я попробовал активировать дар ещё раз. Может, теперь заработает?

Нет. Та же каша, те же ошибки, те же аномалии. Будто я пытался прочитать книгу сквозь водопад.

Корсаков поймал мой взгляд через двор и широко улыбнулся.

— Скоро увидимся, щенок, — сказал он негромко. Почти шёпотом.

И я услышал каждое слово. Чётко и ясно, будто он стоял рядом и говорил мне прямо в ухо. С такого расстояния это было невозможно. Человек физически не мог бы расслышать слова, сказанные вполголоса через тридцать метров.

Но я услышал.

И он знал, что я услышу. Хотел, чтобы я понял. Чтобы знал, с чем имею дело.

Чиновник тем временем аккуратно складывал бумаги в папку, проверяя печати и подписи в третий раз. Добросовестный человек. Наверное, и отчёты о моей смерти оформит так же аккуратно.

Я стоял посреди чужого двора, в чужой провинции, и смотрел на человека, который собирался меня убить через несколько часов. Человека, который двигался как зверь, рычал как зверь и, судя по всему, слышал как зверь.

И который выглядел так, будто уже выиграл эту дуэль.

Глава 7. Один шанс

Ворота захлопнулись с глухим стуком.

И вот тут до меня наконец дошло.

Я только что согласился на дуэль насмерть. С мужиком, который весит как два меня, двигается как большая кошка, рычит как зверь, и которого мой дар отказывается читать. С мужиком, который смотрел на меня так, будто уже видел мой труп и прикидывал, где именно бы его прикопать.

В прошлой жизни я бы десять раз всё взвесил, прежде чем ввязываться в подобный блудняк. Просчитал бы варианты, оценил риски, составил план отступления. А тут — согласился за три секунды, даже не моргнув.

Что-то со мной происходит. То ли молодое тело влияет на мозги, то ли адреналин последних дней начисто отключил инстинкт самосохранения. Хотя я предпочитаю называть это авантюризмом с лёгкой примесью безрассудства.

Звучит благороднее, чем «полез в драку, не подумав».

— Наследник.

Я обернулся. Лицо у капитана окаменело, но глаза горели так, что можно было прикуривать.

— Вы только что подписали себе смертный приговор.

— Технически, — сказал я, — я подписал дуэльный протокол. Смертный приговор — это если проиграю.

Марек не оценил юмора. Вообще никак. Даже бровью не повёл.

— Во время штурма нас бы всех прикончили, — добавил я уже серьёзнее. — Тридцать человек, капитан. Против нас двоих и кухарки с поварёшкой. А так хоть какой-то шанс есть.

— Какой шанс? — Марек шагнул ближе, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах. — Вы видели, как он двигается? Как стоит? Как дышит? Я же служил, наследник. Сотни тысячи бойцов повидал за свою карьеру. Хороших, плохих, отличных. Но такого…

Он осёкся, подбирая слова.

— Такого — никогда. Он неправильный. Весь целиком. Я бы подумал, что он из… — Марек вдруг замолчал и нахмурился. — Нет. Не может быть. Не в наших землях.

— Из кого?

— Неважно. Бред это. Забудьте.

Очень убедительно, капитан. Прямо сразу забыл.

Я вспомнил, как Корсаков спешивался с коня. Перетёк из седла на землю одним плавным движением, без малейшего усилия. Центнер живого веса, а приземлился мягко, как кошка с подоконника. Люди так не двигаются. Даже очень хорошие бойцы так не двигаются.

— И эти шрамы на шее, — продолжал Марек, будто не мог остановиться. — Видели? Четыре полосы, глубокие, старые. Это следы от когтей, наследник. От очень больших когтей. Медведь так мог полоснуть. Или кто-то покрупнее.

— Может, неудачно побрился.

Марек посмотрел на меня как на идиота.

— Ладно, — я поднял руки. — Согласен, он действительно очень странный. И да, возможно, я только что совершил самую большую глупость в своей жизни. Но что сделано, то сделано. Документы подписаны, свидетели есть, чиновник всё зарегистрировал. Обратной дороги нет.

Марек молчал. Смотрел на меня тяжёлым взглядом, и я почти физически ощущал, как он сдерживается, чтобы не сказать что-то вроде «я же предупреждал» или «надо было слушать старших».

— Давайте лучше подумаем, как мне победить, — перевёл я тему. — Вот если бы драться с ним пришлось вам, как бы вы действовали?

Вопрос его удивил. Он моргнул, переключаясь с режима «хочу придушить этого мальчишку» на режим «тактический анализ».

— Точно не стал бы меряться силой, — сказал он после паузы. — Этого добра у него больше, чем у нас двоих вместе взятых. Так что никаких прямых блоков, только уклонения. Ждал бы, пока откроется, и бил на контратаке. Пытался бы измотать. Большие парни обычно выдыхаются быстро.

— Обычно, — повторил я.

— Да. Обычно. — Марек мрачно кивнул. — Но этот может преподнести парочку сюрпризов.

Мы помолчали, стоя посреди пустого двора. Утреннее солнце уже поднялось выше, и тени стали короче. До полудня оставалось часа четыре, может пять. Достаточно времени, чтобы подготовиться. И недостаточно, чтобы придумать, как победить человека, которого мой дар отказывается читать.

Я снова попробовал вспомнить, что показывало сканирование Корсакова. Мусор. Шум. Ошибки. Будто пытался открыть повреждённый файл или прочитать книгу сквозь грязное стекло. А ведь его людей я сканировал без проблем — чёткие данные, ранги, эмоции, всё как положено.

Значит, дело именно в нём. Что-то внутри него блокирует мой дар или искажает данные до полной нечитаемости.

И это пугало больше всего. Дар был моим главным преимуществом. Единственным, если честно. Без него я просто семнадцатилетний пацан против взрослого мужика, который явно убивал людей не раз и не два.

Отличные шансы. Просто прекрасные. Букмекеры бы рыдали от счастья.

— Идёмте, наследник, — Марек тронул меня за плечо. — Надо поесть. До полудня ещё есть время, а драться на голодный желудок — последнее дело.

— Это да, — согласился я. — Обидно будет умереть голодным. Прямо на надгробии напишут: «Здесь лежит Артём Морн. Мог бы ещё пожить, но не позавтракал».

Марек хмыкнул и даже почти улыбнулся. Почти.

Мы вернулись в дом, и Елена уже ждала нас в столовой.

Стол был накрыт на троих: жареное мясо с румяной корочкой, свежий хлеб в плетёной корзинке, печёные овощи, два кувшина — с водой и вином. Всё расставлено красиво, аккуратно, будто она готовилась к романтическому ужину, а не к завтраку перед смертельной дуэлью.

— Прошу, садитесь, — она указала на места с мягкой улыбкой. — Вам нужны силы.

Какая заботливая хозяйка. Прямо сердце тает.

Я сел за стол, Марек устроился напротив. Елена — рядом со мной. Не напротив, не на другом конце стола, а именно рядом. Так близко, что наши локти почти соприкасались.

Случайность, конечно. Абсолютная случайность.

Она взяла кувшин с вином и наклонилась, наполняя мой бокал. Наклонилась чуть больше, чем требовалось, и вырез платья оказался прямо на уровне моих глаз. Её пальцы скользнули по моей руке, когда она ставила кувшин обратно. Задержались на секунду дольше, чем нужно.

— Вы очень храбры, — сказала она тихо, глядя мне прямо в глаза. — Не каждый решился бы встать против Корсакова.

Классика жанра. Взгляд снизу вверх, лёгкое касание, придыхание в голосе. Работает на большинстве мужчин безотказно, особенно на тех, кому только что сделали комплимент о храбрости.

Проблема в том, что я не большинство. И мне пятьдесят четыре, а не семнадцать, сколько бы ни утверждало зеркало.

Я взял кусок мяса и начал есть, не отвечая. Мясо оказалось хорошим — сочное, с травами, прожаренное как надо. Хоть что-то в этом доме было настоящим.

Марек жевал молча, но я видел, как он бросает быстрые взгляды на Елену. И как хмурится с каждым разом всё сильнее. Старый волк чуял подвох не хуже меня.

Елена не сдавалась. Положила руку мне на предплечье, и прикосновение было тёплым, почти интимным.

— Если вы победите… — голос стал ещё мягче, почти шёпот, — я буду в вечном долгу перед вами, Артём. В вечном.

Так-так. Знакомое начало. Сейчас ещё скажет «но у меня совсем нет денег, чтобы отплатить» — и понеслась. Видел я такие сцены. В фильмах для взрослых. Обычно после этого следует музыка с характерным ритмом и вопрос «а чем же ты собираешься расплачиваться?»

Многозначительная пауза. Томный взгляд из-под ресниц. Лёгкое давление пальцев на руку.

Полный набор. Не хватало только соответствующего саундтрека.

Я посмотрел на её руку, потом на неё, потом снова на руку. Аккуратно убрал её пальцы и взял вилку.

— Просто поешьте, баронесса. Вам тоже нужны силы.

Она улыбнулась. Но что-то дрогнуло в её лице — быстро, на долю секунды. Раздражение? Досада? Злость на то, что сценарий пошёл не по плану? Потом снова мягкость и обожание, как ни в чём не бывало.

Как же грамотно она работает с собственными эмоциями.

Остаток завтрака прошёл в относительной тишине. Елена не сдавалась — касалась моего плеча, когда передавала хлеб, наклонялась ближе, чем нужно, когда подливала вино, задавала вопросы томным голосом. Я сосредоточился на еде и отвечал односложно. Мясо было вкусным, хлеб свежим, овощи — так себе. Вино я не трогал. Пить перед боем — идея из разряда «как умереть быстро и глупо».

Марек поднялся первым, отодвинув пустую тарелку.

— Пойду проверю оружие, наследник. Подойдёте, когда закончите.

Сбегаешь, капитан? Бросаешь меня наедине с этой женщиной? Спасибо, очень благородно.

Дверь за ним закрылась, и Елена мгновенно преобразилась — будто сбросила маску, которую носила всё утро.

— Все вон, — бросила она служанкам, застывшей у стены, и в голосе не осталось ничего от той мягкой, испуганной женщины, которая встретила нас за завтраком. Это был приказ, короткий и властный, не терпящий возражений.

Служанки исчезли так быстро, будто растворились в воздухе, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от остального мира.

Елена повернулась ко мне, и я увидел, как её пальцы потянулись к шнуровке на вороте платья. Она не стала возиться с узлами — просто дёрнула, резко, почти зло, и шнурок лопнул с сухим треском. Ткань разошлась, и платье соскользнуло с обоих плеч, обнажая ключицы, верхнюю часть груди и край кружевной сорочки, под которой угадывались тёмные круги сосков.

А потом она просто шагнула ко мне, одним плавным движением перекинула ногу через мои бёдра и опустилась сверху, прижимаясь всем телом так, что я почувствовал её тепло даже сквозь несколько слоёв ткани между нами. Её бёдра сжали мои, руки легли на плечи, и она наклонилась так близко, что я видел крошечные золотые искры в её тёмных глазах и чувствовал её дыхание на своих губах.

— Артём, — голос стал низким, хриплым, почти мурлыканьем, — я хочу, чтобы вы знали… что бы ни случилось сегодня, я навсегда запомню, что вы для меня сделали.

Её бёдра медленно качнулись, и это движение отозвалось во всём моём теле горячей волной, от которой перехватило дыхание. Духи окутали меня плотным облаком — что-то тяжёлое, сладкое, дурманящее, с нотками мускуса и каких-то ночных цветов. Её пальцы скользнули от моих плеч к вороту рубашки, потянули ткань в стороны, и я почувствовал прикосновение прохладных ладоней к голой коже груди.

Тело решило напомнить мне, что ему семнадцать лет и что те две служанки пару дней назад — это совсем не то. Лиза и Анна были милыми, податливыми, благодарными за каждое прикосновение, но они понятия не имели, что делают. Неопытные девочки, которых я вёл от начала до конца.

А эта… эта была настоящей женщиной, которая точно знала, как работает мужское тело, и использовала это знание как оружие. Каждое её движение было выверенным, каждое прикосновение било точно в цель, и я с ужасом понимал, что она разбирается в этом деле не хуже меня. А может, даже лучше.

Кровь прилила туда, куда ей приливать совершенно не следовало, и я понял, что Елена это тоже почувствовала — по тому, как она едва заметно улыбнулась и качнула бёдрами снова, медленнее, настойчивее, прижимаясь именно туда, куда нужно.

В голове помутнело, мысли стали вязкими и тягучими, как мёд на солнце, и единственное, чего хотелось — это зарыться лицом в её шею, вдохнуть этот дурманящий запах поглубже и забыть обо всём: о дуэли, о Корсакове, о том, что эта женщина явно что-то скрывает и использует меня в какой-то своей игре.

Её губы коснулись моей щеки, скользнули к уху, и я услышал жаркий шёпот:

— Позвольте мне отблагодарить вас… по-настоящему…

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Мужики вообще плохо соображают, когда красивая женщина сидит у них на коленях и делает всё, чтобы они перестали соображать окончательно. А мужики в семнадцатилетних телах, переполненных гормонами, соображают ещё хуже. Тело орало «да, да, боже, да!», член стоял так, что было почти больно, а мозг где-то на заднем плане вяло пытался достучаться с табличкой «это манипуляция, идиот, она тебя использует».

Я перехватил её запястья, и это потребовало всей силы воли, которая у меня ещё оставалась, потому что каждая клетка тела вопила, что я совершаю чудовищную ошибку. Отвёл её руки от своей груди, удерживая крепко, но не грубо, и заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Баронесса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя это было непросто с учётом того, что творилось у меня в штанах. — Давайте начистоту. Вы красивая женщина. Очень красивая. И моё тело прямо сейчас очень убедительно доказывает, насколько вы мне нравитесь.

Она улыбнулась, приняв это за капитуляцию, но я продолжил:

— Но я не настолько отчаявшийся, чтобы трахать женщину, которая раздвигает ноги только потому, что боится — вдруг я сбегу. Я дал слово, что помогу вам с Корсаковым, и слово Морна не нуждается в дополнительных гарантиях в виде секса. Если вы думаете иначе — вы меня оскорбляете.

Улыбка застыла на её лице, будто кто-то остановил время. Несколько секунд она смотрела на меня, и я видел, как за её глазами что-то щёлкает, перебирает варианты, просчитывает следующий ход. Потом медленно поднялась с моих колен и повернулась спиной, подтягивая платье обратно на плечи.

И я невольно залип взглядом на её заднице — круглой, упругой, идеально очерченной тонкой тканью сорочки, которая скрывала ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное. Она наклонилась, поправляя подол платья, и сорочка натянулась так, что я разглядел каждый изгиб.

Ну почему всегда так? Почему именно стервы и манипуляторши получают такие задницы? Где справедливость, я вас спрашиваю? Где она?!

В глубине души проснулся голосок, который ехидно поинтересовался: а не идиот ли ты, Артём? Вот это всё могло быть твоим. Прямо сейчас. На этом столе. Или на полу. Или у стены — с такой женщиной наверняка было бы интересно.

Я велел голоску заткнуться. Он неохотно подчинился, но напоследок показал мне средний палец.

— Как хотите.

Голос стал холодным. Она развернулась и вышла из столовой, не оглядываясь, и каблуки простучали по коридору быстрее, чем обычно. Злится. Хорошо. Злость — это честнее, чем-то представление, которое она разыгрывала.

Я выдохнул и посмотрел вниз.

Стояк всё ещё никуда не делся.

Предатель.

Посидел ещё минуту, приводя себя в порядок и дожидаясь, пока кровь вернётся в голову, где ей и положено быть. Потом поднялся и вышел во двор.

Марек уже стоял у стены, проверяя моё оружие, когда ворота скрипнули и во двор въехал одинокий всадник.

Это был Игорь Корсаков — сын барона-психопата.

Он спешился и пошёл к нам через двор, засунув руки в карманы. Походка неуверенная, плечи ссутулены, но взгляд прямой и твёрдый. Странное сочетание. Тело говорило «я хочу провалиться сквозь землю», а глаза — «но сначала скажу, что должен».

Марек мгновенно напрягся и шагнул вперёд, загораживая меня, будто я был хрустальной вазой, а не человеком с мечом.

— Стоять. Чего тебе нужно?

Игорь остановился в нескольких шагах и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Мне нужно поговорить с наследником Морнов. Один на один. Это важно.

Марек бросил на меня вопросительный взгляд: «Ну и что с этим делать?». Я кивнул, и капитан неохотно отступил в сторону, хотя руку с рукояти меча так и не убрал. Правильно. Мало ли что.

Игорь подошёл ближе и посмотрел мне прямо в глаза. В четырнадцать лет он уже умел держать взгляд так, как многие взрослые не научились за всю жизнь. Интересный мальчишка. Явно не в папашу пошёл.

— Вы наследник дома Морнов, — начал он без предисловий, и голос звучал ровно, по-взрослому. — Пусть опальный, но всё равно Морн. Если мой отец вас убьёт — а он убьёт — ваш род не оставит это просто так. Будет расследование, давление, возможно война. Отец этого не понимает. Или ему плевать.

Мальчишка привык думать за двоих. Это читалось в каждом слове, в каждой интонации. Пока папа рычит и машет мечом, сын просчитывает последствия.

— Почему ты так уверен, что он победит? — спросил я.

Игорь замолчал. Несколько долгих секунд он просто смотрел на меня, будто решал, стоит ли говорить правду. Потом заговорил тише, почти шёпотом:

— Три года назад к отцу приехал человек из Свободных земель, из-за Урала. Странный тип — всегда пах травами и чем-то горелым. Каждый второй день они запирались в подвале на целый день и проводили там какие-то… эксперименты. Магические. Я слышал крики. Иногда — рычание. Иногда — вой, от которого собаки на дворе сходили с ума.

Мы с Мареком переглянулись. Весёленькая история для семейного ужина.

— И что в итоге?

— Отец изменился. — мрачно произнёс Игорь. — Стал сильнее. Быстрее. Но что-то в нём сломалось. Или проснулось. Хрен разберёшь. Просто… он стал другим. Не тем человеком, которого я помнил.

— Этот человек был магом? — спросил Марек.

— Не знаю. Отец называл его «мастер». Больше ничего. Тот уехал через год, забрав целый сундук золота. А отец с тех пор…

Игорь осёкся и покачал головой, будто решил, что и так сказал слишком много.

— Неважно. Просто откажитесь от дуэли и уезжайте. Пусть он заберёт Стрельцову. Эта женщина не стоит того, чтобы за неё гибли люди.

Я посмотрел на него внимательнее. Мальчишка пришёл сюда не по приказу отца — это точно. Пришёл сам, рискуя нарваться на серьёзные неприятности. Зачем? Чтобы спасти незнакомца? Или чтобы спасти отца от последствий?

— Ты знаешь что-то о ней? О Стрельцовой?

Игорь встретил мой взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку взрослого человека, запертого в теле подростка.

— Вы спрашиваете, знаю ли я что-то о Стрельцовой? — он хмыкнул. — Знаю. Например, что у неё было три мужа. Три, наследник. Первый утонул на рыбалке, когда ей было девятнадцать. Второй упал с лошади и сломал шею через два года после свадьбы. Третий — Алексей, друг моего отца — погиб на охоте. Несчастный случай. Очень удобный несчастный случай, после которого она унаследовала все его земли.

Он сделал паузу, давая мне время переварить.

— Три мужа. Три смерти. Три наследства. И каждый раз она оказывалась единственной выгодоприобретательницей. Либо этой женщине фантастически не везёт с мужьями, либо…

Он не договорил, но и не нужно было.

— А твой отец? — спросил я. — Он тоже это знает?

— Отец? — Игорь криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что хватило бы на десятерых. — Отец знает. Но отца это не останавливало. Он хотел её много лет. Ещё когда она была замужем за Алексеем. Я видел, как он на неё смотрел на пирах, как находил поводы оказаться рядом, как бесился, когда она выбрала друга, а не его.

Мальчишка говорил ровно, без эмоций.

— А когда Алексей погиб и она отказала отцу… в нём что-то окончательно сломалось. Он решил: если не может получить её живой, то получит мёртвой. А месть за друга — очень удобный предлог, чтобы не выглядеть отвергнутым ревнивцем.

Я смотрел на этого четырнадцатилетнего пацана и понимал, что он умнее большинства взрослых, которых я встречал. Видит ситуацию насквозь, анализирует, делает выводы. И при этом ни черта не может изменить, потому что его отец — абсолютно неуправляемый зверь.

Паршивая судьба для умного ребёнка.

— Так ты думаешь, что она действительно убила своих мужей? — спросил я.

Игорь пожал плечами.

— Я думаю, что в этой истории нет хороших людей, наследник. Только плохие и те, кто ещё не понял, во что вляпался. — Он посмотрел мне в глаза. — Угадайте, к какой категории относитесь вы.

— Я не могу отступить, — сказал я. — Документы подписаны. Свидетели есть. Если я сбегу сейчас — это конец репутации рода.

Игорь кивнул. Без удивления, без злости, без попытки переубедить. Просто принял к сведению, будто именно такого ответа и ждал с самого начала.

— Тогда удачи вам, господин Морн. Она вам понадобится.

Он развернулся и пошёл к воротам. Я быстро активировал дар и считал его эмоциональное состояние: страх за отца — тридцать один процент, страх перед отцом — двадцать восемь, усталость — двадцать четыре, надежда — семнадцать.

Надежда? На что он надеется? На то, что я передумаю? Или на что-то совсем другое — например, что его папаша наконец получит по заслугам?

У ворот Игорь обернулся и посмотрел на меня через двор. В глазах читалось что-то вроде сожаления. Потом мотнул головой, будто отгоняя ненужные мысли, и исчез за воротами.

Марек дождался, пока створки закроются, и тихо выругался.

— Мастер из-за Урала. Ритуалы в подвале. Крики и вой по ночам. Чёрт возьми, наследник, очень надеюсь, что мальчишка начитался страшных сказок и несёт полную чушь.

— Но вы так не думаете.

— Нет, — Марек мрачно провёл рукой по бороде. — Не думаю. За годы службы я наслушался историй про эксперименты в Свободных землях. Там нет имперских законов, и маги с паршивой репутацией этим пользуются. Платят золото местным князькам и творят что хотят.

— Что именно творят?

— Вещи, за которые здесь казнят на месте без суда и следствия. Запрещённые ритуалы. Изменение человеческой природы. Вживление чего-то… чужого. — Марек поморщился, будто от зубной боли. — Не знаю точно, как это работает. Но те, кто проходит через эти ритуалы и выживает, становятся другими. Сильнее, быстрее и намного, намного живучее обычного человека.

Просто замечательно. Мой день становится лучше с каждой минутой.

— То есть вы думаете, что Корсаков…

— Думаю, что если мальчишка говорит правду и три года назад барон прошёл через один из таких ритуалов, то это объясняет всё. — Марек загибал пальцы, перечисляя. — Почему он двигается неправильно. Почему шрамы на шее похожи на следы от когтей. Почему ваш дар его не читает и почему он так уверен в победе.

Я молча переваривал информацию, глядя на закрытые ворота.

Итак, подведём итоги. Мой противник — не просто здоровый мужик с плохим характером. Он прошёл через какой-то запрещённый ритуал, превратился в нечто большее, чем человек, и теперь я должен с ним драться насмерть через пару часов.

Может, зря отказался от предложения Елены? Всё равно помирать — так хоть напоследок отжарил бы чёрную вдову по полной программе. Было бы что вспомнить по дороге в загробный мир.

В голове услужливо всплыл образ её задницы в тонкой сорочке, и внизу снова стало тесновато.

Да чтоб тебя. Не время, Артём. Совсем не время.

Мы направились к дому, но на полпути нас перехватила Елена — уже в новом платье, с идеально уложенными волосами и сияющей улыбкой.

— Артём! — она подошла и взяла меня под руку, будто мы были старыми друзьями. — Расскажите про условия дуэли. Я совершенно не разбираюсь в таких вещах.

— Всё просто. Дерёмся насмерть, победитель забирает земли и имущество проигравшего.

— То есть если вы победите… земли Корсакова станут вашими?

— Технически да.

— Какая интересная традиция, — промурлыкала она, и глаза на секунду блеснули так, что я мысленно добавил ещё один пункт в список «почему эта женщина опасна».

— Кстати о Корсакове, — сказал я как бы между прочим. — Ваш муж Алексей — он ведь был его другом, верно?

Пальцы на моей руке чуть сжались.

— Они были как братья. До того, как я вышла за Алексея замуж.

— А после?

— А после Дмитрий решил, что я украла у него лучшего друга. — Она пожала плечами. — Мужская дружба — странная штука. Иногда мне кажется, что он злится не из-за смерти Алексея, а из-за того, что Алексей выбрал меня, а не его.

Интересная мысль. И очень удобная версия событий.

Елена отпустила мою руку и улыбнулась той особенной улыбкой, которая обещала всё и ничего одновременно.

— Удачи на дуэли, Артём. Я буду за вас молиться.

И ушла в сад, покачивая бёдрами так, что я невольно проводил её взглядом.

Марек хмыкнул.

— Что? — спросил я.

— Три мужа, наследник. Три мёртвых мужа за десять лет. И местные власти ни в чём её не заподозрили? Не провели ни одного расследования?

— Капитан, вы много провинциальных чиновников в жизни видели? — Я повернулся к нему и усмехнулся. — Обычно это потные мужики за пятьдесят, с лысиной и тремя подбородками, которые последний раз видели женщину без одежды лет двадцать назад. А тут к ним в кабинет приходит вот это — с декольте до пупка и слезами на глазах, просит о помощи, случайно роняет платок и наклоняется его поднять… Как думаете, много ли вопросов у них после этого остаётся?

Марек помолчал, переваривая сказанное, потом крякнул и покачал головой.

— Понял, наследник. Вопросов больше не имею.

— Вот и славно. Идёмте готовиться к дуэли, пока у нас ещё есть время.

Мы вернулись во двор, и я начал разминаться, делая упражнения, которые повторял тысячу раз в прошлой жизни — растяжка, разогрев суставов, повороты корпуса для мобильности. Тело привычно отзывалось на команды, хотя рёбра при каждом резком движении напоминали о себе тупой ноющей болью. Врач в столице говорил про неделю полного покоя, прошло четыре дня, и оставалось только надеяться, что кости срослись достаточно, чтобы не развалиться при первом же ударе.

Забавно. В прошлой жизни я тридцать лет занимался единоборствами — бокс, борьба, немного муай-тай. Руки, ноги, локти, колени. А мечи… мечи были просто хобби, красивой игрушкой для выходных, когда хотелось почувствовать себя рыцарем из старых фильмов. Никогда не думал, что эти навыки понадобятся по-настоящему. Хорошо хоть прежний Артём фехтовал с детства — его мышечная память в этом теле стоила дороже всех моих спортивных достижений.

Пока тело работало на автомате, голова прокручивала тактику боя с крупным противником. Не блокировать удары напрямую — сила у него явно нечеловеческая, сломает руки вместе с мечом. Только уклонения, только контратаки, только работа на скорости и технике против грубой массы.

Раньше я вбивал в своих учеников простую истину: что обычно большие парни медленнее думают, поэтому их нужно изматывать, провоцировать на размашистые удары и терпеливо ждать ошибки.

Проблема в том, что Корсаков не выглядел медленным. Вообще ни разу. Тот, кто прошёл через какой-то запрещённый ритуал и превратился непонятно во что, вряд ли будет вести себя как обычный громила из подворотни.

Тем временем Марек сходил в дом и вернулся с моим мечом в руках — родовым клинком Морнов, который я взял с собой в путешествие. Хороший меч, сбалансированный, с идеальной заточкой и рукоятью, которая ложилась в ладонь как влитая. Капитан провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и одобрительно кивнул, прежде чем протянуть оружие мне.

— Если что-то пойдёт не так, наследник — бегите. Не оглядывайтесь, просто бегите. Я прикрою отход.

— Морны не бегут, капитан.

Марек посмотрел на меня долгим скептическим взглядом, в котором ясно читалось «мёртвые Морны тоже не бегут, но толку от них ещё меньше», однако вслух ничего не сказал. Мудрый человек. Знает, когда спорить бесполезно.

Я взял меч и сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс и привыкая к весу. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, послушный каждому движению руки.

Этим мечом Артём тренировался последние несколько лет, и тело помнило его как продолжение собственной руки — каждый изгиб, каждую особенность, каждый нюанс распределения веса.

Правда, «тренировался» — это громко сказано. Судя по воспоминаниям, которые достались мне вместе с телом, прежний Артём относился к занятиям с прохладцей — пара ленивых часов в неделю, больше для галочки, чем для результата.

А последние года два так и вовсе забил на фехтование почти полностью, предпочитая проводить время за книгами и налегая на сладкое с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Наследнику великого дома полагалось уметь держать меч, но никто не говорил, что он должен делать это хорошо.

«Спасибо» тебе, прежний Артём. Ты мне очень помог.

Когда ты знаешь, что это может быть последний час твоей жизни, время ведёт себя как последняя сволочь — ускоряется именно тогда, когда ты хочешь его растянуть. Вот только что было одиннадцать утра, а вот уже солнце карабкается к зениту, и во дворе становится всё многолюднее.

Люди Корсакова начали стягиваться к воротам задолго до полудня. Приезжали группами по трое-четверо, спешивались, проверяли оружие, занимали позиции вдоль стен.

Разговоров почти не было — только короткие реплики, кивки и оценивающие взгляды в мою сторону. Такие взгляды, какими смотрят на покойника, который ещё не знает, что он покойник.

Слуги Елены высыпали из дома и жались к стенам, бледные и испуганные. Кто-то шептался, кто-то молился, кто-то просто стоял молча и смотрел на двор, где через несколько минут прольётся кровь.

Марек помог мне облачиться в боевой доспех — лёгкая кольчуга под камзолом, наплечники, поножи. Не полный рыцарский комплект, но достаточно, чтобы защитить от случайного удара.

— Наследник, — сказал он тихо, когда закончил. — Если увидите хоть малейшую возможность — не упускайте. У вас будет один шанс, может два. Не больше.

Я кивнул, и мы вышли во двор.

Полдень.

Солнце замерло в зените, заливая двор ярким безжалостным светом. Все собрались — люди Корсакова вдоль стены, тридцать человек с руками на оружии. Слуги жались к дому. Чиновник стоял в стороне с папкой под мышкой. Игорь держался особняком, белый как мел.

Корсаков вышел в центр двора, одним движением стянул куртку через голову и остался в простой белой тренировочной рубашке. Доспехи, как я понимаю, он надевать не собирался.

Послание понятно. Он настолько уверен в победе, что даже не считает нужным защищаться. Для него это не бой насмерть — это показательное выступление.

Чиновник вышел на середину двора и начал зачитывать условия официальным скучающим голосом, будто регистрировал продажу коровы:

— Дуэль между бароном Дмитрием Корсаковым и наследником графского дома Морнов, Артёмом Морном. Условия: насмерть. Победитель получает право на земли и имущество проигравшего. Представители сторон подтверждены. Начать дуэль по сигналу.

Я почти не слушал.

Смотрел на Корсакова через двор, пытаясь найти хоть одну слабость, хоть одну зацепку — в позе, в движениях, в чём угодно.

Но ничего. Только спокойная, абсолютная уверенность.

Чиновник поднял руку, выждал секунду и резко опустил:

— Начинайте!

Корсаков атаковал первым.

Он был быстрым — нечеловечески быстрым для человека его размеров и веса. Туша под центнер, а двигается как голодный кот за мышью.

Первый удар я едва успел отбить, мечи столкнулись с оглушительным звоном, и руки онемели до самых плеч. Второй прошёл в сантиметре от горла — я почувствовал движение воздуха от лезвия и инстинктивно дёрнулся назад. Третий пришлось принять на клинок напрямую, и меня отбросило на два шага.

Чёрт. Да он играет со мной!

Я отступил ещё, разрывая дистанцию и пытаясь отдышаться. Нужно понять ритм его атак, найти хоть какую-то лазейку.

Корсаков не торопился. Шёл медленно, почти лениво, и на лице играла кривая ухмылка. Взгляд спокойный, дыхание ровное — он даже не вспотел.

А потом атаковал снова, и я понял, что раньше он сдерживался.

Удары посыпались градом — сверху, сбоку, снизу, по диагонали. Каждый следующий быстрее и сильнее предыдущего. Я блокировал, уклонялся, отступал, и с каждой секундой понимал, что проигрываю.

Он загонял меня к стене методично и неумолимо. После каждой серии из четырёх-пяти ударов наступала короткая пауза — доли секунды, когда он менял угол атаки. Этого хватало ровно на то, чтобы подготовиться к следующей серии.

Контратаковать было бесполезно. Я попробовал дважды — первый раз уклонился, пропустил лезвие мимо себя и ударил в открывшийся бок. Корсаков небрежно отбил мой меч, будто смахнул муху, и тут же продолжил атаку.

Второй раз попытался достать его в плечо, когда он замахивался. Корсаков просто развернул корпус, мой клинок прошёл мимо, а его лезвие едва не снесло мне голову. Увернулся в последний момент, но край меча полоснул по наплечнику, оставив глубокую борозду на металле.

Рефлексы у него были нечеловеческие. Он видел мои атаки ещё до того, как я сам понимал, что собираюсь атаковать.

Бой затягивался — минута, две, может больше. Для меня это была вечность. Я чувствовал, как устаю с каждой секундой, как рёбра горят тупой болью, а каждый вдох даётся с трудом. Руки тяжелели от постоянных блоков, пальцы немели, ноги становились ватными.

А Корсаков выглядел свежим, будто и не дрался вовсе. Больше того — он разогревался, с каждой секундой становясь быстрее и увереннее. Я видел это в его глазах — он наслаждался боем и моими жалкими попытками выжить.

Нужно что-то делать. Прямо сейчас.

В голове лихорадочно крутились варианты. Продолжать так — самоубийство, через пару минут упаду от усталости. Сбежать — позор и смерть от рук его людей. Сдаться — тоже смерть, только медленная.

Оставался один вариант. Рискованный, граничащий с самоубийством, но другого шанса у меня не будет. Притвориться слабее, чем есть. Открыться намеренно. Спровоцировать на размашистый удар, от которого он не сможет быстро вернуться в защиту — и ударить в этот момент, вложив всё, что осталось.

Один шанс. Всего один.

Я начал отступать быстрее, имитируя полную усталость. Позволил мечу опуститься, будто руки больше не держат. Дыхание сбил ещё сильнее — открытый рот, хрипы, судорожные вдохи. Ноги подкашивались при каждом шаге.

Корсаков это заметил. Увидел, как я «слабею», и усмешка на его лице стала шире. Он ускорился, решив закончить бой прямо сейчас.

Ещё удар. Ещё. Я едва блокировал, меч вырывался из рук при каждом столкновении.

И вот он — момент. Я намеренно открылся, опустив меч слишком низко и подставив левый бок. Незащищённый, уязвимый — идеальная цель для финального удара.

Клюнул, тварь. Клюнул!

Его меч пошёл в размашистом ударе сбоку, вся сила массивного тела вложена в одно движение. Он целился мне в рёбра, намереваясь пробить кольчугу и разрубить пополам.

Я ждал до последнего момента — до той секунды, когда лезвие было в сантиметре от моих рёбер и изменить траекторию уже невозможно.

И ушёл в сторону.

Резко, используя все остатки сил. Клинок Корсакова прошёл мимо по инерции, просвистев там, где секунду назад был мой бок. Его развернуло всем корпусом, открывая незащищённую правую сторону.

Одна секунда, может меньше. И я ударил.

Вложил в удар всё — последние силы, всю технику, весь опыт. Меч пошёл снизу вверх, под рёбра, туда, где находились жизненно важные органы. Сталь встретила сопротивление плоти, прорезала её, прошла сквозь мышцы и упёрлась во что-то твёрдое внутри. Тёплая кровь хлынула на мои пальцы.

Корсаков замер. Весь двор замер вместе с ним.

Тишина упала на поместье — тяжёлая, давящая, абсолютная. Тридцать всадников смотрели на своего барона с раскрытыми ртами, слуги застыли у стен, чиновник выронил перо, Игорь схватился за ограду и побелел ещё сильнее.

Корсаков медленно опустил взгляд на меч, торчащий из его бока. Кровь текла по белой рубашке тёмными потёками, капала на камни двора с тихим мерным звуком, который в абсолютной тишине казался оглушительным.

Я ждал. Ждал крика боли, падения на колени, признания поражения — хоть чего-то нормального, что должно происходить с человеком, которому только что всадили меч под рёбра.

Секунда. Две. Три. Ничего.

А потом Корсаков медленно поднял голову, посмотрел на меня и… улыбнулся. Широко, радостно, с таким неподдельным удовольствием, что у меня мороз пробежал по спине.

— Наконец-то…

Голос изменился — стал ниже, хриплее, гортаннее. Больше похожим на рычание крупного зверя, чем на человеческую речь.

Я дёрнул меч на себя, пытаясь выдернуть и отступить, пока он не пришёл в себя. И замер от того, что увидел.

Рана дымилась.

Не кровоточила, как полагается нормальной ране от меча, а именно дымилась, испуская тонкие струйки серого пара, словно кто-то бросил раскалённое железо в ведро с ледяной водой.

В воздухе тут же поплыл тошнотворный запах жжёного мяса, от которого защипало в носу и к горлу подкатила желчь.

Края пореза чернели прямо на глазах, обугливаясь изнутри, а кожа вокруг вздувалась уродливыми пузырями, будто под ней что-то кипело и ворочалось. Что-то живое, голодное, рвущееся наружу из глубины его тела.

Так. Ладно. Это уже ни в какие ворота лезет. Какого хрена тут происходит вообще?!

— Три года… — Корсаков заговорил медленно, смакуя каждое слово, и голос продолжал меняться, становясь всё более нечеловеческим. — Три года я это сдерживал. Три года держал внутри, не давая выйти наружу.

Он схватил лезвие моего меча голой рукой. Сталь скрежетнула в его пальцах, будто он сжимал не закалённый металл, а мягкую глину.

— Знаешь, как это больно? — Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то дикое, первобытное, не имеющее ничего общего с человеком. — Знаешь, каково чувствовать зверя под кожей каждый божий день и не давать ему вырваться наружу?

Корсаков дёрнул меч одним резким движением. Я попытался его удержать, но куда там. Он играючи вырвал клинок из моих рук, выдернул лезвие из собственного бока и отбросил его в сторону. Меч пролетел через весь двор и со звоном упал у стены.

Я смотрел на рану в его боку и не мог поверить в то, что видел. Она не кровоточила — она закрывалась. Прямо на моих глазах, на виду у всего двора. Плоть срасталась, края раны тянулись друг к другу, кожа натягивалась, наползая с боков. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался только чёрный неровный шрам.

— Спасибо тебе, щенок. — улыбнулся Корсаков. — Ты дал мне повод. Наконец-то дал мне чёртов повод перестать сдерживаться.

Хруст.

Громкий, сухой, отчётливый, похожий на звук толстой ветки, которая ломается под ногой в зимнем лесу. Только это была не ветка. Это были кости.

Плечи Корсакова дёрнулись и вывернулись под углом, под которым человеческие суставы выворачиваться не должны. Белая рубашка лопнула по швам с протяжным треском, и я увидел, как мышцы под кожей вздуваются, наливаются кровью, увеличиваются в объёме прямо на глазах, натягивая кожу до предела.

Один из всадников Корсакова охнул и попятился, уронив собственное оружие. Другой выругался страшным шёпотом и начал креститься, забыв, что держит в руке обнажённый меч. Лошади заржали и забились в поводьях, чуя то, чего люди ещё не понимали.

Ещё один хруст, громче первого, и за ним целая серия мокрых щелчков, от которых к горлу подкатила тошнота.

Позвоночник Корсакова выгнулся под невозможным углом, выпирая сквозь кожу острыми буграми. Он согнулся пополам, упираясь руками в камни двора, и я слышал, как трещат и переламываются кости внутри его тела, срастаясь заново в какой-то другой, нечеловеческой форме.

Слуги Елены бросились врассыпную с воплями ужаса. Кто-то из женщин закричал так пронзительно, что у меня заложило уши. Чиновник уронил свою папку и побежал к воротам, не разбирая дороги, путаясь в полах мундира.

Пальцы Корсакова скребли по брусчатке, оставляя глубокие борозды в камне. Ногти чернели, удлинялись, загибались, превращаясь в когти длиной с мой указательный палец. Из его горла вырывался низкий утробный звук, который не имел ничего общего с человеческим голосом.

Несколько всадников вскочили в сёдла и рванули к воротам, не дожидаясь приказов.

А Корсаков продолжал меняться. Спина выгнулась горбом, рубашка разошлась окончательно и повисла окровавленными лоскутами, обнажая кожу, которая темнела и грубела на глазах, покрываясь чем-то похожим на короткую жёсткую шерсть.

И в этот момент крик Марека прорезал воздух:

— НАСЛЕДНИК! БЕГИТЕ!!!

Глава 8. Право на смерть

Крик Марека ещё висел в воздухе, когда я увидел, как капитан рванулся вперёд с мечом наголо.

— Стой!

Он замер на полушаге, и я видел, чего ему это стоило. Рука с мечом подрагивала от напряжения, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.

— Если вмешаешься — дуэль сорвётся. Его люди нас вырежут, а на род ляжет позор.

— К чёрту позор! — Марек почти прорычал. — Он вас на куски порвёт!

— Не вмешивайся. Это приказ.

Слова прозвучали твёрже, чем я себя чувствовал. Но Марек остановился, хотя по лицу было видно, что он готов послать и приказ, и дуэльный кодекс, и всю имперскую юриспруденцию к чёртовой матери.

Тем временем я повернулся к тому, что стояло в центре двора.

Существо выпрямилось во весь рост — под три метра, может больше. То, что минуту назад было бароном Корсаковым, теперь напоминало помесь человека и медведя, пропущенную через кошмар безумного скульптора. Морда вытянутая, неправильная, с клыками как у саблезубого. Передние лапы толщиной с моё бедро, когти длиной с палец. Шерсть клочьями топорщилась на груди и плечах, а кожа между ней блестела, будто покрытая слизью.

Зверолюд.

Слово всплыло из памяти прежнего Артёма вместе с обрывками слухов и страшилок, которыми пугали детей в аристократических домах. Одна из самых мерзких разновидностей запрещенной магии — когда ядро химеры вживляют прямо в человеческое тело. Те, кто выживал после ритуала, получали звериную силу и живучесть, но взамен теряли что-то важное, что-то человеческое, и рано или поздно зверь брал верх над разумом.

Имперские маги не церемонились с такими случаями. Находили, сжигали, пепел развеивали над проточной водой, а всех причастных казнили без суда и следствия. Последний раз подобное случилось лет семь назад где-то на границе с Вольными землями, и, по слухам, императорские маги выжгли три деревни просто на всякий случай.

Так вот что Игорь имел в виду, когда рассказывал про мастера из-за Урала и ночные эксперименты в подвале.

Мог бы и яснее выражаться, засранец.

Зверь смотрел на меня и тяжело дышал. Каждый выдох вырывался облаком пара, и от него несло чем-то кислым, звериным, таким густым, что першило в горле. Морда дёргалась странно, будто он пытался что-то сказать, но голосовые связки уже не могли формировать слова.

Мой меч валялся у дальней стены. Метрах в двадцати. С тем же успехом он мог лежать на Луне.

— Марек! Копьё!

Капитан выдернул древко из крепления на карете и швырнул через двор. Копьё описало дугу в воздухе, и я поймал его на лету, пальцы привычно легли на отполированное дерево.

Передача оружия — это не помощь в бою. Технически дуэль остаётся честной.

Хотя какая, к дьяволу, честность, когда один из участников весит четверть тонны и может откусить другому голову?

Я активировал дар.

Информация хлынула потоком, и впервые за всё время знакомства с Корсаковым я получил чистые данные без помех и искажений.

«Дмитрий Корсаков. Зверолюд (незавершённый). Возраст: 41 год. Дар: Усиление удара, ранг C (подавлен химерой). Текущее состояние: первая полная трансформация за три года. Стабильность связи: критически низкая. Время до отката: 8-12 минут при высокой активности. Точка привязки ядра: шейные шрамы, место вживления. Критическое повреждение вызовет немедленный откат.»

Вот почему дар раньше выдавал мусор. Три года Корсаков держал зверя внутри, и эта война двух природ в одном теле сводила сканирование с ума. Теперь зверь победил, вырвался наружу, и читать его стало проще простого.

Так, а вот такой информации мой дар еще не показывал:

«Боевой паттерн: инстинктивный, звериный. Атаки прямолинейные. Финты отсутствуют. Тактическое мышление подавлено агрессией.»

О, значит он теперь тупой. Наконец-то хоть что-то хорошее за этот день.

Пять минут назад Корсаков-человек гонял меня по двору как хотел, и я понятия не имел, как его победить. Теперь передо мной стояла гора мышц и ярости размером с небольшой сарай, но зато эта гора разучилась думать. Я ещё не понял, как относиться к такому преображению, но выбора у меня всё равно не было.

Восемь-двенадцать минут. Столько его тело продержится в этой форме, а потом само сдастся и откатит трансформацию.

В прошлой жизни я ставил учеников спарринговать по три минуты, и они потом лежали на матах, хватая воздух ртом как рыбы. А тут восемь. С медведем-переростком. Без права на перерыв.

Ладно, Артём. Ты сам этого хотел.

Зверь рванул вперёд.

Я знал, что он быстрый, видел, как двигался Корсаков-человек, но это было совсем другое. Три метра роста и четверть тонны живого веса пересекли расстояние между нами за долю секунды. Брусчатка крошилась под когтями, и я физически ощутил, как земля вздрогнула от каждого его шага.

Передняя лапа пошла сбоку.

Дар высветил намерение за мгновение до удара — вспышка агрессии, направление, траектория. Я отшатнулся влево, и когти прошли так близко от лица, что я почувствовал движение воздуха и услышал свист рассекаемого пространства.

Зверь пролетел мимо по инерции, тяжело развернулся и атаковал снова. Другая лапа, прямо в голову. Я пригнулся, и она прошла над макушкой, едва не содрав скальп. Потом ещё удар, и ещё, и каждый раз дар показывал атаку за секунду до того, как она начиналась.

И я успевал. Едва-едва, на грани, но успевал.

Это было странно. Совсем не похоже на бой с человеком-Корсаковым, который финтил, менял ритм, ловил на ошибках и заставлял думать на три шага вперёд. Тот бой я проигрывал, причём проигрывал с треском.

Зверь же просто пытался меня достать. Прямая линия от точки А к точке Б, никаких хитростей. Сила и скорость чудовищные, один пропущенный удар — и меня размажет по брусчатке, но каждую атаку я видел заранее. Инстинкты вместо техники, ярость вместо расчёта.

Я двигался по кругу, не давая загнать себя к стене или в угол. Копьё держал двумя руками перед собой, остриём в морду зверя. Не атаковал по-настоящему, просто тыкал, когда он подходил слишком близко, заставляя держать дистанцию.

Остриё царапнуло ему морду, и зверь отпрыгнул с рычанием, от которого заложило уши. По тёмной шерсти потекла кровь из неглубокого пореза. Эта была всего лишь царапина, но она его конкретно так разозлила.

Атаки стали яростнее. Зверь бил передними лапами одна за другой, почти без пауз между ударами. Я отступал, уклонялся, тыкал копьём в морду и грудь, и каждый раз остриё оставляло на нём новую царапину. Не раны — так, булавочные уколы для туши таких размеров. Но они его бесили, а бешеный противник — это противник, который совершает ошибки.

По крайней мере, я на это надеялся.

Зверь не понимал, почему добыча всё ещё жива. Рычание становилось громче, в нём появились какие-то скулящие нотки, почти жалобные. Движения делались всё более размашистыми, он тратил энергию как сумасшедший — не экономя, не думая, просто пытаясь достать меня любой ценой.

Хорошо. Пусть тратит. Мне только этого и надо.

Прошла минута боя. Две. Может, три — я потерял счёт времени.

Для меня каждая секунда растягивалась в вечность.

Рёбра горели. Те самые рёбра, которые я повредил ещё в поместье отца и которые толком не успели зажить. Каждый вдох отдавался тупой болью в спине и груди, воздух словно застревал где-то на полпути к лёгким. Руки наливались свинцом, пальцы на древке копья онемели так, что я почти не чувствовал дерева под ладонями. Ноги стали ватными, и каждый шаг требовал сознательного усилия.

Я держался на чистом упрямстве и остатках адреналина, и только одно не давало мне сдохнуть прямо здесь — дар показывал, что стабильность трансформации Корсакова падает с каждой секундой. Числа ползли вниз, медленно, но верно. Ритуал был незавершённым, связь хрупкой, а три года сдерживания сделали её ещё слабее. Тело барона просто не справлялось с тем, во что превратилось.

И зверь замедлялся.

Едва заметно, но я это видел. Движения становились чуть менее резкими, развороты — чуть более тяжёлыми. Один удар прошёл на полсекунды позже, чем должен был. Потом зверь споткнулся на выпаде, всего на мгновение потеряв равновесие.

Ещё минута. Может, полторы. И его тело само откатится в человеческую форму.

Только вот проблема была в том, что у меня этой минуты не было.

Копьё казалось чугунным, руки тряслись так, что остриё ходило ходуном. Рёбра горели уже не тупой болью, а чем-то острым и злым, от чего темнело в глазах при каждом вдохе. Ноги подгибались, и я понимал — ещё немного, и просто упаду.

Зверь выглядел ненамного лучше. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы, шерсть на груди слиплась от пота и крови из дюжины мелких порезов, задние лапы подгибались при каждом шаге. Но он всё ещё был быстрее меня. Всё ещё сильнее. И всё ещё мог убить меня одним удачным ударом.

Ждать нельзя. Надо заканчивать. Прямо сейчас, пока я ещё могу держать копьё.

Зверь будто почувствовал то же самое. Поднялся на задние лапы и заревел — громко, надрывно, с такой яростью и отчаянием, что у меня зазвенело в ушах. Передние лапы взметнулись над головой, когти растопырены, вся эта туша нависла надо мной, заслоняя солнце.

Замах сверху вниз. Всё или ничего. Раздавить одним ударом и закончить этот бой.

И шея открылась.

Старые шрамы на горле, те самые следы от когтей, которые я заметил ещё утром. Теперь я видел их по-другому. Дар показывал яркое пятно прямо под кожей, пульсирующее в такт сердцебиению зверя. Точка привязки. Место, где чужеродное ядро химеры срослось с человеческим телом.

Критическое повреждение вызовет немедленный откат — так говорил дар, и я решил ему поверить, потому что других вариантов у меня всё равно не осталось.

Поэтому я не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, прямо под удар, внутрь его дистанции, туда, где когти точно меня достанут и где уклониться будет почти невозможно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это чистое самоубийство, но я её проигнорировал. Поздно пить боржоми, когда тебя вот-вот загрызёт человек-медведь.

Лапы рухнули вниз, и в последний момент я дёрнулся вбок, вкладывая в это движение всё, что осталось в измученном теле.

И я почти успел…

Правый коготь полоснул по боку, вспорол кольчугу как бумагу и вошёл глубоко в плоть между рёбрами. Я почувствовал, как он скребёт по кости, как что-то рвётся внутри, как горячее и мокрое потекло по животу, пропитывая рубашку под доспехом.

А потом пришла боль — не сразу, с запозданием в удар сердца, но когда пришла, мир вокруг просто исчез. Осталась только ослепительная белая вспышка перед глазами и чей-то крик, и я не сразу понял, что это кричу я сам.

Ноги подкосились, колени ударились о брусчатку, и единственное, что удержало меня от падения — это понимание, что если упаду, то уже точно не встану.

Я зажал копьё под мышкой и толкнул вперёд, вкладывая в удар всё, что оставалось в теле. Древко проехало между пальцами, набирая скорость, и остриё вошло в шею зверя точно в старые шрамы. Туда, где три года назад вживили ядро химеры.

Сначала почувствовалось сопротивление плоти. Потом хруст хряща. А дальше остриё провалилось во что-то мягкое и горячее, и я почувствовал, как оно упёрлось в сам источник трансформации.

Зверь взвыл — протяжно, оглушительно, так что у меня заложило уши и по спине пробежал холодок. В этом вое была не только боль, но и что-то почти человеческое. Ужас. Понимание того, что всё кончено.

Секунду ничего не происходило. Огромная туша покачивалась с копьём в шее, а я смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях в луже собственной крови, и думал только об одном: если дар соврал, если этого недостаточно, то я сейчас умру.

Передние лапы медленно опустились. Мутный взгляд нашёл меня, и в нём ярость мешалась с болью и чем-то похожим на удивление, будто тварь не могла понять, как эта мелкая добыча посмела её ранить. Потом глаза сфокусировались, и удивление исчезло, уступив место чему-то голодному и звериному.

Мышцы на задних ногах напряглись, центра тяжести сместился, а когти на передних лапах раздвинулись веером, готовясь вцепиться в плоть.

Я же ничего не мог сделать. Левый бок горел огнём, в руках не осталось сил даже поднять копьё. Оставалось только смотреть, как зверь набирает воздух для последнего рывка, и думать о том, какая глупая выйдет смерть. Выжить в покушении, пережить дуэль с мастером меча, воткнуть копьё точно в нужное место — и сдохнуть в последний момент, потому что дар соврал насчёт немедленного отката.

Как-то обидно даже.

Задние лапы оттолкнулись от земли.

И в этот момент его тело дёрнулось.

Судорога прошла от головы до хвоста, такая сильная, что зверь пошатнулся и едва не упал. За ней вторая, третья, и я услышал звук ломающихся костей. Но ломались они не так, как должны ломаться от удара. Они ломались изнутри.

Трансформация пошла вспять.

Это было не плавное превращение, а агония. Позвоночник с хрустом сжимался, рёбра втягивались внутрь, ломаясь и срастаясь заново, таз выворачивался под невозможными углами. Шерсть осыпалась целыми клочьями, обнажая бледную кожу, покрытую потом и кровью, а когти чернели, трескались и отваливались один за другим, стуча по брусчатке как горсть брошенных камней.

Вой перешёл в человеческий крик — такой, от которого хотелось заткнуть уши и отвернуться. Несколько слуг так и сделали. Я их не винил.

Корсаков рухнул на колени. Голый, окровавленный, с копьём, торчащим из шеи. Просто человек, и ничего больше. Человеческие глаза смотрели на меня, и в них не было ни ярости, ни ненависти. Только боль и какое-то странное понимание. Руки обхватили древко, пытаясь вытащить, но пальцы соскальзывали с мокрого от крови дерева.

Я же стоял и держался за рваную рану в боку, чувствуя, как кровь течёт сквозь пальцы тёплыми струйками. Дышать было больно, каждый вдох отдавался в рёбрах острыми иглами, перед глазами плыли тёмные пятна. Но я держался на ногах, и это было главное.

— Чиновник, — позвал я, не отрывая взгляда от Корсакова.

Тот подошёл на негнущихся ногах, бледный настолько, что я всерьёз забеспокоился, как бы он не грохнулся в обморок раньше меня. Папка выпала из его рук, листы рассыпались по земле, но он даже не заметил.

— Что по закону делают с зверолюдами? — спросил я.

Чиновник сглотнул, открыл рот, закрыл, потом всё-таки выдавил из себя дрожащим голосом:

— Изъятие для изучения. Допросы о методах и источниках ритуала. Выяснение сообщников. Процедура занимает недели или месяцы, в зависимости от сложности случая.

Он замолчал, явно подбирая следующие слова, будто боялся произнести их вслух.

— Юридически зверолюды не считаются полноценными людьми. Ограничения на методы воздействия не применяются. Это классифицируется как исследование образца, а не допрос гражданина.

Он замялся, бросив быстрый взгляд на Игоря.

— Кроме того, род зверолюда автоматически лишается дворянского статуса. Земли и имущество конфискуются в пользу Империи. Наследники… наследники получают статус простолюдинов и теряют все привилегии.

Корсаков слышал каждое слово, и я видел понимание в его глазах. Недели на столе у имперских магов. Они будут резать, жечь, ломать и смотреть, как работает ритуал. Разбирать по кусочкам, пока не останется ничего живого. И всё это время он будет в сознании, потому что мёртвый образец бесполезен для исследований.

И даже с учётом этого, в его взгляде не было мольбы. Только ожидание и какое-то странное облегчение от того, что всё наконец закончится.

Рядом с ним на колени рухнул Игорь. Четырнадцатилетний мальчишка с лицом, мокрым от слёз, смотрел то на отца, то на меня, и беззвучно шевелил губами.

Я попытался увидеть в Корсакове зверя, который минуту назад пытался меня убить. Чудовище, вырезавшее людей Елены. Не получилось. Передо мной был просто человек на коленях — окровавленный, голый, с копьём в шее. Человек, который три года держал внутри себя монстра и в конце концов проиграл.

Судя по тому, что рассказывал Игорь, барон не был чудовищем до ритуала. Просто хотел стать сильнее, защитить что-то или кого-то, может, даже отомстить за друга, если верить его словам про Елену. Три года он держал зверя внутри, боролся с ним каждый день. А потом моя рана сорвала все замки, и звериные инстинкты затопили разум, не оставив от человека ничего, кроме ярости и голода.

Я посмотрел на чиновника, который уже пришёл в себя и лихорадочно собирал разлетевшиеся бумаги. Наверняка уже прикидывал, как будет писать отчёт и какую премию получит за обнаружение зверолюда. Потом посмотрел на Корсакова, который смотрел на чиновника и понимал то же самое.

Образец. Не человек.

Решение пришло само, без долгих раздумий.

Я выдернул копьё из шеи Корсакова одним резким движением. Кровь хлынула из раны, заливая грудь и стекая на камни, и он схватился за горло обеими руками, пытаясь зажать, но толку от этого не было никакого.

— Прости, — сказал я тихо, так чтобы слышал только он.

Потом развернул копьё остриём вниз и ударил. Одним движением, точно в сердце, между четвёртым и пятым ребром, под углом вверх. Остриё вошло легко, почти без сопротивления. Корсаков дёрнулся, глаза распахнулись, рот открылся, но вместо крика вышел только короткий влажный хрип.

А потом тело обмякло, руки упали, голова склонилась набок, и взгляд потускнел.

Всё кончилось за секунду.

Я выдернул копьё и отступил на шаг, чувствуя, как ноги становятся ватными. Посмотрел на Игоря, который сидел на коленях рядом с телом отца. По его лицу текли слёзы, но выражение было странным — не горе, а что-то похожее на благодарность. Он понимал, от чего я только что избавил его отца.

Потом я повернулся к чиновнику и всадникам Корсакова. Говорить надо было сейчас, пока все в шоке и не успели сообразить, что произошло.

— Слушайте внимательно, — мой голос прозвучал громче и твёрже, чем я ожидал. — Барон Дмитрий Корсаков погиб в честной дуэли от удара копья в сердце.

Тишина. Всадники переглянулись, чиновник замер с бумагами в руках.

— Он был человеком и умер как человек, с оружием в руках. На род Корсаковых не ляжет позор, их земли и честь останутся незапятнанными.

Я обвёл взглядом двор, задерживаясь на каждом лице.

— Все, кто видел что-то другое, ошиблись. Солнце било в глаза, пыль мешала, расстояние было слишком большим. Бывает.

Несколько секунд никто не двигался. А потом седой воин из свиты Корсакова медленно кивнул.

— Мы ничего не видели, господин, — сказал он хрипло. — Только честную дуэль.

Остальные закивали следом, кто-то тихо, кто-то решительнее, но согласились все. И я видел в их глазах не страх, а благодарность. Благодарность за то, что их барону позволили умереть человеком, а не превратиться в образец на столе имперских магов.

А вот чиновнику моя речь определенно не понравилась.

— Что?! — он аж подпрыгнул на месте. — Вы не можете просто… Я всё видел! Трансформацию видел! Зверя видел! Вы намеренно уничтожили образец, который должен был…

— Образец? — перебил я. — Какой образец? Здесь был человек. Барон Корсаков. Он вызвал меня на дуэль и проиграл. Это всё, что произошло.

Чиновник побагровел и развернулся к всадникам:

— Вы все свидетели! Я требую взять этого человека под стражу до прибытия представителей гильдии магов!

Никто не шевельнулся. Тридцать человек смотрели на чиновника молча, и во взглядах читалось примерно одно и то же: иди ты к чёрту, крыса чернильная.

Марек неторопливо подошёл к чиновнику и остановился рядом, возвышаясь над ним как скала. Ничего угрожающего в его позе не было, он просто стоял и смотрел сверху вниз.

— Знаешь, друг, — голос капитана звучал почти дружелюбно, — с годами моя память стала совсем никудышной. Вот хоть убей, не помню никакого зверя. Только честную дуэль между двумя людьми.

Чиновник открыл рот, но Марек продолжил, не повышая голоса:

— И если вдруг где-то появится отчёт с другой версией событий, я очень расстроюсь. А когда я расстраиваюсь, то делаю глупости. Например, могу приехать в гости к автору такого отчёта и объяснить ему, почему врать нехорошо.

Он помолчал, давая словам дойти.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я расстраивался, правда?

Чиновник сглотнул. Потом ещё раз. Лицо из багрового стало белым, руки затряслись так, что бумаги снова рассыпались по земле.

— Я… я ничего не видел, — выдавил он наконец. — Только честную дуэль. Барон погиб от удара копья в сердце. Никаких нарушений.

— Вот и славно, — Марек похлопал его по плечу и повернулся ко мне. — Наследник, можно…

Улыбка исчезла с его лица.

— Наследник?

Я посмотрел вниз и увидел свой бок. Вернее, то, что от него осталось. Кровь текла уже не струйкой, а потоком, весь левый бок пропитался насквозь и стал тёмно-красным, почти чёрным. Лужа под ногами расползалась всё шире, и я отстранённо подумал, что это как-то многовато для одной раны.

Когда всё успело стать настолько плохо?

Ноги подкосились. Я попытался сделать шаг вперёд, чтобы удержать равновесие, но земля вдруг решила поменяться местами с небом. Марек успел подхватить меня, не дав упасть лицом в камни, и его голос донёсся откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды:

— Лекаря! Кто-нибудь! Быстро!

Глава 9. Снадобье перед сном

Проснулся я от боли в боку. Тупой, ноющей, пульсирующей в такт сердцебиению.

Попытался пошевелиться и тут же пожалел — рана отозвалась таким уколом, что я невольно зашипел сквозь зубы и замер, пережидая, пока отпустит. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что надо бы проверить, все ли органы на месте, но для этого требовалось двигаться, а двигаться не хотелось категорически.

Ладно. Начнём с малого. Глаза открываются? Открываются. Потолок вижу? Вижу. Уже неплохо.

Потолок, правда, был незнакомый — высокий, с потемневшими от времени балками и паутиной в углу, которую явно не трогали со времён предыдущего императора. Комната не моя, это точно. Пахло пылью, сушёными травами и чем-то кисловатым, похожим на старое лекарство. То ли меня лечили, то ли собирались мумифицировать. Пока не понятно.

Окна задёрнуты плотными шторами, но сквозь щели пробивался дневной свет. Значит, я отрубился на целую ночь. А может, и дольше. Может, вообще неделю провалялся, пока добрые люди решали, хоронить меня или всё-таки подождать.

Повернул голову, стараясь не тревожить рану, и увидел Марека. Капитан сидел в кресле у кровати, скрестив руки на груди. Глаза закрыты, голова чуть откинута назад, дыхание ровное. Спит. Но стоило мне пошевелиться чуть громче, зашуршав простынёй, и он мгновенно открыл глаза. Без всякого перехода от сна к бодрствованию, будто и не спал вовсе, а просто берёг зрение.

— Живой, — констатировал он, оглядев меня с ног до головы. — Даже удивительно.

— Сам в шоке, — голос вышел хриплым, в горле першило так, будто я неделю жевал песок. — Давно здесь сидите?

— С тех пор, как ушёл лекарь. Часа три, может больше.

Три часа в кресле у кровати полумёртвого нанимателя. И люди ещё говорят, что верность нынче не в цене.

Марек поднялся, подошёл к столу у окна и налил воды из кувшина в кружку. Вернулся, помог мне приподняться, подсунув руку под спину, и поднёс кружку к губам. Я сделал несколько жадных глотков, и горло наконец отпустило.

— Спасибо.

Капитан кивнул и вернулся в кресло. Сел, положил руки на подлокотники и уставился на меня молча, с каким-то странным выражением на лице. Не тревога, не облегчение. Скорее ожидание. Будто он знал что-то, чего пока не знал я, и ждал, когда до меня дойдёт.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

И вот тут случилось странное.

Голова была ясной. Впервые за несколько дней — кристально, звеняще ясной. Никакого тумана, никакой ваты, никакого ощущения, что думаешь через подушку. Мысли выстраивались в ровные ряды, как солдаты на параде.

И первая же мысль, которая пришла в эту ясную голову, была: Какого хрена я вообще творил последние пару дней?

Нет, серьёзно. Какого хрена?

Я согласился на дуэль насмерть. С мужиком, который весил как два меня и двигался как голодный тигр. Ради женщины, которую встретил буквально вчера. Рискнул жизнью, даже толком не разобравшись, кто тут жертва, а кто охотник.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тридцать лет тренерской работы. Тысячи учеников, которым я вдалбливал в головы простую истину: думай, прежде чем лезть в драку. И что я сделал при первой же возможности? Бросился защищать красивую незнакомку, как последний идиот из рыцарского романа.

А ведь она мне даже не нравится особо.

Браво, Артём. Просто браво. Твои ученики бы тобой гордились. Особенно те, которых ты отчитывал за точно такие же глупости.

Я начал прокручивать в голове события последних дней, пытаясь понять, где именно отключился мой здравый смысл.

Вот мы встречаем её на дороге. Она плачет, рассказывает про Корсакова, касается моей руки. И я чувствую острое, почти болезненное желание ей помочь.

Вот она приходит ночью в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказываю ей в постели, но тут же соглашаюсь защищать от барона. Почему? Потому что она попросила. Потому что смотрела на меня этими огромными глазами и говорила тихим голосом.

Вот Корсаков во дворе. Он оскорбляет меня, провоцирует, предлагает дуэль насмерть. И я соглашаюсь. Мгновенно. Без раздумий. Будто кто-то дёрнул за верёвочку у меня в голове, и я послушно закивал.

А потом она уходила — и желание помогать ей начинало таять. Но так медленно, так незаметно, что я не успевал поймать момент перехода. Как будто кто-то очень аккуратно убавлял громкость, по полделения в час.

Я не чувствовал, что что-то меняется. Просто в какой-то момент обнаруживал себя в другом состоянии и не мог вспомнить, когда именно перестал думать о ней каждую секунду.

А потом она появлялась снова — и громкость выкручивалась на максимум. Резко, мгновенно. Вот это я помнил отчётливо: она входит в комнату, касается моей руки, и меня накрывает волной желания защитить её любой ценой.

Вверх — рывком. Вниз — так плавно, что не замечаешь.

И самое паршивое, что в голове это желание каждый раз выглядело абсолютно логичным. Разумным. Обоснованным. Будто я сам, своими мозгами, пришёл к этому решению.

Сначала — помощь невинной жертве. Ну а как иначе? Женщину чуть не убили на дороге, она плачет, она напугана. Любой порядочный человек помог бы.

Потом — неприязнь к Корсакову. Этот боров ломился к ней пьяный посреди ночи, писал мерзкие записки, угрожал. Разве можно такое спускать? Разве не хочется врезать ему по роже просто из принципа?

А потом — честь рода. Он оскорбил меня публично, при свидетелях. Назвал щенком, трусом, позором семьи. Морны не глотают такое молча.

И каждый шаг казался моим собственным выбором. Логичным продолжением предыдущего.

Вот только была одна маленькая деталь, которая не вписывалась в эту стройную картину: мне плевать на честь рода Морнов. Глубоко, искренне плевать. «Отец» пытался меня убить, потом сослал на край империи, где я собирался строить своё будущее с нуля, без оглядки на фамильный герб и древнюю кровь. Какого чёрта я вдруг бросился защищать репутацию семьи, которая от меня отреклась?

Может, дело в её способностях?

Мой дар показывал, что она чувствует чужие эмоции. Но что, если сильные маги с таким даром умеют не только чувствовать, но и влиять? Подталкивать в нужную сторону? Нашёптывать на ухо: помоги ей, защити её, она такая беззащитная, ты же не бросишь бедную женщину?

Я открыл глаза и посмотрел на Марека. Капитан смотрел на меня всё с тем же выражением — терпеливым, выжидающим. Как учитель, который дал задачку и ждёт, пока ученик сам найдёт ответ.

— Она манипулировала мной, — сказал я вслух. — С самого начала. Использовала свой дар, чтобы я чувствовал желание её защитить.

Марек выдохнул так, будто держал воздух в лёгких последние несколько часов.

— Слава богам, что вы сами до этого дошли. Я полночи не спал, думал, как вам это объяснить, чтобы не звучало как бред параноика.

Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, и заговорил тише, хотя в комнате не было никого, кроме нас:

— Наследник, я видел таких магов раньше. Дважды за всю службу, и оба раза это закончилось паршиво. Эмпатическое восприятие — редкий дар. Большинство с ним просто чувствуют чужие эмоции, как мы чувствуем запахи. Полезно, но не опасно. А вот те, кто понимает, как с этим работать… — он покачал головой. — Те могут влиять. Тонко, почти незаметно. Подталкивать в нужную сторону. Заставить человека хотеть помочь, довериться, согласиться на то, на что он никогда бы не согласился в здравом уме.

— Подождите, — я нахмурился. — Мой дар показывал у неё ранг D. Это же почти ничего.

— В том-то и дело, — поморщился Марек. — С эмпатами ранг почти ничего не значит. Тут важнее другое: насколько хорошо человек понимает свой дар и сколько лет его оттачивал. Можно иметь ранг А и использовать способность как кувалду — грубо, заметно, неэффективно. А можно с рангом D работать так тонко, что жертва до последнего момента будет уверена, что все решения принимает сама.

Он помолчал, потом мрачно добавил:

— Второй тип опаснее. Намного опаснее. Потому что их никто не воспринимает всерьёз. Смотрят на ранг, видят D, и думают — ну что она может, эта курица? А курица тем временем вьёт из тебя верёвки, и ты даже этого не замечаешь.

Прекрасно. То есть я попался именно потому, что недооценил её. Посмотрел на жалкий ранг D и решил, что бояться нечего.

— И вы молчали? — я приподнял бровь. — Всё это время знали и молчали?

— Я подозревал, — поправил Марек. — Подозревать и знать — разные вещи. И потом, попробуй скажи человеку под воздействием, что им манипулируют. Он не поверит. Решит, что вы сами сошли с ума или пытаетесь настроить его против бедной женщины.

Справедливо. Если бы вчера Марек заявил мне, что Стрельцова крутит мной как хочет, я бы решил, что старик переработал. Или что он просто не доверяет красивым женщинам. Профессиональная деформация после двадцати лет при дворе.

— Вы слишком быстро согласились ей помочь, — продолжал капитан. — Буквально на следующий день после встречи уже были готовы рискнуть жизнью. Согласились на дуэль насмерть с человеком, которого даже не знали. Это было на вас не похоже. Совсем.

— Я знаю, — я потёр лицо руками, чувствуя под пальцами щетину. — Понял это только сейчас. Когда голова прояснилась. Кстати, а почему она прояснилась?

— Потеря крови, наверное, — пожал плечами Марек. — Организм был так занят выживанием, что на поддержание её влияния ресурсов не осталось. А когда вы пришли в себя, наваждение уже сошло.

Логично. И унизительно. Меня, взрослого мужика с полувековым жизненным опытом, вертела как хотела тридцатидвухлетняя вдова с красивой задницей и очень умелым языком.

Я закрыл глаза и попытался восстановить картину целиком. Ночь, когда она пришла в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказал ей, хотя искушение было сильным. Почему отказал? Потому что что-то внутри орало, что это ловушка. Какие-то остатки здравого смысла пробились сквозь её влияние. На секунду, но пробились.

А потом она сменила тактику. Заплакала. Попросила защиты. Сыграла на моём желании быть благородным спасителем.

И я согласился. Мгновенно. Без единой мысли.

Грамотно. Очень грамотно. Первая атака не прошла — она тут же зашла с другой стороны, и это воздействие моя защита пропустила без вопросов.

— Что будем делать? — спросил Марек.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Стрельцова использовала меня как оружие против Корсакова. Натравила на барона, как охотничью собаку на медведя. Подставила под удар и почти убила. И теперь наверняка ходит по дому с видом заботливой хозяйки, которая не спала всю ночь у постели раненого гостя.

Интересно, она уже решила, что со мной делать? Или ещё взвешивает варианты?

Если подумать, выбор у неё небогатый. Вариант первый: охмурить меня окончательно и выйти замуж. Наследник дома Морнов — это статус, защита, связи. Плюс земли Корсакова, которые теперь формально мои. Неплохой улов для провинциальной вдовы.

Вариант второй: убить меня, пока я ещё слаб. По дуэльному кодексу, если победитель умирает от ран, полученных в поединке, земли и имущество проигравшего отходят тому, кого он представлял. А я, формально, дрался за неё. Защищал её честь и жизнь от злобного барона. Значит, если я тихо скончаюсь от «осложнений», баронство Корсакова достанется ей. Чисто, законно, без лишних вопросов.

Первый вариант сложнее и дольше. Нужно время, чтобы меня обработать, нужно убедить жениться, нужно всё оформить. И не факт, что получится — я уже показал, что не так легко ведусь на её чары, как ей хотелось бы.

Второй вариант проще. Быстрее. Надёжнее. Яд в питьё, «ах, какая трагедия, он не пережил ранение», слёзы на похоронах, и через месяц она уже новая хозяйка двух баронств.

И ведь даже если отец решит приехать и разобраться, то что он ей предъявит?

Убийца — Корсаков. Зверолюд, чудовище, которое напало на бедную вдову посреди дороги. Благородный юноша вступился за честь дамы. Всё логично, всё красиво.

Что молодой наследник мог влюбиться в красивую женщину? Так это в семнадцать лет случается через раз. Гормоны, романтика, желание спасти принцессу от дракона. Кто бы удивился?

Что согласился на дуэль насмерть? Так Корсаков публично оскорбил меня при тридцати свидетелях и имперском чиновнике. Назвал щенком, трусом, позором рода. Какой Морн стерпел бы такое? Отец первый бы плюнул в лицо сыну, который проглотил подобное и сбежал.

Всё сходится. Всё объяснимо. Никаких следов магического воздействия, никаких улик, никаких зацепок. Просто трагическая история о храбром юноше, который погиб, защищая невинную женщину от чудовища.

А если Родион Морн всё-таки явится лично… что ж, у Стрельцовой есть чем его встретить. Глубокое декольте, влажные глаза, дрожащий голос. «Ваш сын был так благороден, так смел, я никогда его не забуду…» Отец, конечно, не семнадцатилетний мальчишка, но и он не железный. А она явно знает, как работать с мужчинами любого возраста.

Может, ей даже удастся подобраться к графу поближе. Почему нет? Вдова, владелица двух баронств, красивая, умная, умеет себя подать. То, что Родион женат, никогда не мешало мужчинам его положения заводить фавориток.

А у Стрельцовой явно есть все данные, чтобы занять эту нишу. Связи, влияние, доступ к уху одного из самых могущественных людей империи… для провинциальной вдовы — неплохой карьерный рост.

Я бы на её месте выбрал второй вариант. И она, скорее всего, тоже.

И именно поэтому надо было действовать. Быстро, пока она не поняла, что наваждение спало.

— Что сказал лекарь? — спросил я.

— Что рана серьёзная, но не смертельная. Повезло, что когти не задели ничего важного. Печень цела, кишки на месте, крупные сосуды не порваны. Неделю постельного режима, никаких нагрузок, и всё заживёт.

— Неделю, — повторил я задумчиво.

Неделя — это много. Слишком много. Семь дней, чтобы передумать, семь ночей, чтобы подсыпать что-нибудь в питьё. С её точки зрения, я сейчас — идеальная мишень. Лежу пластом, никуда не денусь, полностью завишу от её гостеприимства. Грех не воспользоваться.

— О чём вы думаете? — Марек смотрел на меня настороженно.

— О том, что мы оставляем ей слишком много времени на раздумья. — Я попытался сесть ровнее и тут же поморщился от боли в боку. — Сейчас она прикидывает варианты, взвешивает риски. А мне нужно, чтобы она приняла решение быстро. Под давлением. Если я объявлю, что уезжаю завтра на рассвете, у неё останется одна ночь. Одна ночь — это мало. Она будет торопиться, нервничать, совершать ошибки.

Марек молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул:

— Вы хотите её спровоцировать. Загнать в угол и заставить действовать по вашим правилам.

— Именно. А мы будем готовы.

— Рискованно, — капитан нахмурился. — Если она поймёт, что вы больше не под её влиянием…

— Не поймёт. Я буду играть ту же роль, что и раньше. Благодарный спаситель, очарованный прекрасной вдовой. Она увидит то, что хочет видеть.

Марек хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на беспокойство за моё психическое здоровье. С этим человеком никогда не поймёшь.

— Но вам понадобятся свидетели, — он встал и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Если она действительно попытается вас убить, нужны люди, которые это увидят и смогут подтвердить. Иначе будет ваше слово против её. А она, как мы уже выяснили, умеет быть очень убедительной.

— Городская стража?

— Местный капитан точно согласится, — уверенно кивнул Марек. — Он не дурак. Если на его территории убьют наследника дома Морнов, и это вскроется, ваш отец не станет разбираться, кто виноват. Просто сотрёт этот городишко с лица земли вместе со всеми жителями. Капитан это понимает. Он поможет, хотя бы ради собственной шкуры.

Приятно знать, что репутация отца работает на меня даже здесь, на краю империи. Родион Морн — человек, который решает проблемы радикально. Это знали все.

— Тогда поезжайте в город, — я попытался сесть ровнее и снова поморщился. Рана не давала забыть о себе ни на секунду. — Найдите капитана, объясните ситуацию. Пусть приведёт пару надёжных людей. Тихо, через чёрный ход, чтобы слуги не видели. Пусть ждут в коридоре, за углом от моей комнаты.

— Понял. Ещё что-нибудь?

— Мне нужно универсальное противоядие. То, что действует на большинство известных ядов.

Марек замер на полушаге и медленно повернулся ко мне:

— Вы думаете, она попробует вас отравить?

— А вы бы на её месте что сделали? — я пожал плечами, насколько позволяла рана. — Ей нужно, чтобы моя смерть выглядела естественно. Как последствие ранения. Тогда по дуэльному кодексу земли Корсакова отойдут ей, а не моим наследникам. Зарезать меня — не вариант, сразу возникнут вопросы. А вот яд в питьё под видом лекарства — идеально. Тихо, чисто, никаких следов борьбы. Лекарь скажет, что пациент скончался от осложнений после ранения, такое случается сплошь и рядом. Никто даже не удивится. И она получит оба баронства на законных основаниях.

Марек помолчал, обдумывая.

— Логично, — признал он неохотно. — Мерзко, но логично.

— Универсальное противоядие даст мне время, даже если она использует что-то необычное. По крайней мере, не сдохну в первые пять минут.

— Это дорого стоит, наследник. Очень дорого.

— Сколько у нас денег?

— Почти тысяча золотых. — Марек скривился. — Противоядие заберёт большую часть. Может, всё.

Тысяча золотых. Почти всё, что у нас было: сбережения Марека плюс те гроши, что отец выделил мне на дорогу. И я собирался потратить большую часть на то, чтобы не умереть от яда какой-то провинциальной интриганки.

Ничего. С моим даром бедными мы точно не останемся. Верну капитану всё до последней монеты, и довольно скоро.

— Тратьте, — сказал я. — Жизнь дороже золота. Особенно моя.

Марек хмыкнул, но спорить не стал. Направился к двери, но на пороге остановился и обернулся:

— А если она не придёт? Если решит, что проще оставить всё как есть? Вы уедете, она останется с землями покойного мужа, все довольны.

— Тогда мы просто уедем завтра утром. Я останусь владельцем небольшого баронства на краю империи, а она — вдовой, которая не сумела довести дело до конца.

Марек усмехнулся, коротко и жёстко:

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, наследник.

— Я тоже надеюсь, капитан. Я тоже.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим стуком.

Я остался один в комнате, которая пахла пылью и лекарствами. За окном светило солнце, где-то во дворе перекликались слуги, и всё выглядело мирно, почти идиллически.

А я лежал в кровати с дырой в боку и планировал, как поймать женщину, которая чуть меня не убила.

Забавная штука — жизнь.

Стрельцова манипулировала мной с первой минуты знакомства. Превратила в послушное орудие, натравила на Корсакова, а когда орудие сделало свою работу — решила от него избавиться. Логично. Рационально. Я бы на её месте поступил так же.

Ладно, нет. Не поступил бы. Но понять её логику мог.

Надо отдать ей должное — играла она мастерски. Маска держалась идеально, ни единой трещины. Даже мой дар не показал обмана, потому что технически она не врала. Просто говорила не всю правду. А это, как известно, совсем другое дело.

Ну ничего. Сегодня ночью маска слетит.

И я наконец увижу настоящую Елену Стрельцову.

Она пришла через час.

Я как раз успел немного подремать, когда тихий стук в дверь вырвал меня из полузабытья. Деликатный такой стук, ненавязчивый. Стук человека, который очень заботится о покое больного и ни в коем случае не хочет его беспокоить.

Дверь открылась.

Стрельцова вошла с подносом в руках. Тарелка с супом, от которого поднимался ароматный пар, кувшин с водой, чистое полотенце, аккуратно сложенное треугольником. Всё продумано, всё на своих местах. Лицо обеспокоенное, между бровей залегла трогательная морщинка, а глаза полны материнской заботы.

Идеальная картинка. Прямо хоть на стену вешай и подписывай: «Добродетельная хозяйка ухаживает за раненым гостем».

— Артём, как вы себя чувствуете? — голос мягкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой от волнения. — Лекарь сказал, что рана заживает хорошо, но я всё равно отправила гонца за Игнатом Блиновым. Это лекарь-маг, лучший в провинции. К сожалению, он уехал на роды к какой-то баронессе, но обещал прибыть через три-четыре дня.

Она вздохнула с видом человека, который сделал всё возможное, но обстоятельства оказались сильнее.

— Других магов-целителей у нас, увы, нет. Редкий дар, сами понимаете. На всю провинцию один Игнат, и тот нарасхват.

Хм… значит, отправила за лекарем-магом. Потратилась на гонца. Сделала всё, что могла сделать заботливая хозяйка для раненого гостя.

И при этом прекрасно знала, что Игнат приедет только через четыре дня. А за четыре дня много чего может случиться. Рана может воспалиться. Лихорадка может начаться. Сердце может не выдержать. Мало ли от чего умирают люди после тяжёлых ранений?

Если я не доживу до приезда мага, никто её ни в чём не обвинит. Наоборот — все будут говорить, какая она молодец. Старалась, хлопотала, денег не жалела. Просто, немного не успела. Просто не повезло.

Она продумала даже это. Каждый шаг, каждая деталь работает на её версию событий.

— Спасибо, — сказал я, старательно изображая слабую благодарную улыбку. — Вы так много для меня делаете. Не стоило беспокоиться.

— Ну что вы, — она поставила поднос на тумбочку рядом с кроватью. — Вам нужно есть и пить. Организм должен восстанавливаться.

Она замолчала, и пауза получилась именно такой, какой должна быть — не слишком короткой, не слишком длинной. Пауза человека, который собирается с духом, чтобы задать важный вопрос.

— Марек сказал, что вы уезжаете завтра. Это правда?

Голос ровный, но я заметил, как дрогнули её пальцы на моей руке. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого было достаточно.

Вот оно. Крючок заброшен.

— Да, — кивнул я. — Мне нужно добраться до академии. Я уже и так потерял слишком много времени.

В её глазах что-то мелькнуло и дар услужливо обновил показатели: нетерпение подскочило до тридцати четырёх процентов. Расчёт — до сорока пяти. Беспокойство упало.

Она приняла решение. Или почти приняла.

— Но вы ещё не восстановились, — возразила она, и в голосе появились умоляющие нотки. — Лекарь говорил о неделе покоя. Дорога будет тяжёлой. Рана может открыться. Вы можете…

Она не договорила, прикусила губу, отвела взгляд. Мол, не может даже произносить подобное вслух.

Талант. Настоящий талант. В столичном театре её бы с руками оторвали.

— Ничего, справимся, — я похлопал её по руке, изображая мужественную беспечность. — В конце концов у меня всегда есть Марек. Он присмотрит.

Стрельцова молчала несколько секунд. Смотрела на меня, и я буквально видел, как за этими красивыми глазами крутятся шестерёнки. Быстро, холодно, расчётливо. Прикидывает варианты, взвешивает риски, составляет план.

Одна ночь. У неё осталась одна ночь.

Потом она улыбнулась. Грустно, смиренно, с лёгким оттенком благородного принятия неизбежного:

— Тогда хотя бы поешьте. Вам нужны силы для дороги.

Она взяла тарелку с супом и протянула мне. Я посмотрел на суп — густой, наваристый, с кусочками мяса и зелени. Пахнет вкусно.

Интересно, она уже что-то туда подсыпала? Или ждёт ночи, чтобы действовать наверняка?

— Спасибо, — я изобразил виноватую улыбку. — Но я сейчас не голоден. Что-то мутит немного. Может, позже?

Разочарование промелькнуло на её лице — короткое, мгновенное, тут же спрятанное под маской понимания. Но я успел заметить. И дар успел зафиксировать: нетерпение подпрыгнуло до сорока процентов.

Не терпится, да? Ничего, потерпишь до вечера.

— Конечно, — она поставила тарелку обратно на поднос. — Я оставлю здесь. Поешьте, когда захотите. И позовите, если что-то понадобится.

Она поднялась, одёрнула платье и направилась к двери. Походка плавная, спина прямая. На пороге обернулась, и лицо её было таким искренним, таким благодарным, что я почти поверил.

Почти.

— Артём. Спасибо вам. За всё.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я подождал, пока её шаги стихнут в коридоре, потом посмотрел на тарелку с супом. Красивый суп. Ароматный. Наверное, даже вкусный.

Но есть его я точно не собирался.

Вечер тянулся медленно.

Я лежал в кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

Вариант первый: Стрельцова приходит с ядом. Классика жанра, минимум риска, максимум правдоподобности. Мой фаворит.

Вариант второй: приходит с ножом. Менее вероятно — грязно, шумно, остаются следы. Но исключать нельзя, вдруг она из тех, кто любит личный подход.

Вариант третий: приходит с подмогой. Наверняка у неё где-нибудь припрятан влюблённый идиот, готовый на всё ради прекрасных глаз. В каждом поместье должен быть такой. Входит в стандартную комплектацию вместе с конюшней и погребом.

Вариант четвёртый: не приходит вообще.

Этот вариант беспокоил меня больше всего. Если она решит не рисковать и просто отпустить меня восвояси, то придётся уехать несолоно хлебавши. Никаких доказательств её вины у нас нет. Магическая манипуляция — попробуй докажи. Покушение на дороге — так это люди Корсакова, она тут вообще ни при чём. А то, что она крутила мной как хотела… ну, мало ли кто в кого влюбляется. Молодость, гормоны, красивая женщина.

Логика подсказывала, что я прав. Что она не упустит шанс забрать оба баронства. Что жадность победит осторожность.

Но всё равно червячок сомнения грыз где-то внутри. А вдруг я её переоценил? Вдруг она умнее, чем я думаю, и просто отступит?

Было бы обидно. Очень обидно.

Марек зашёл, когда солнце начало садиться. Принёс варёную курицу, хлеб и кувшин с водой. Сел рядом с кроватью и молча смотрел, как я ем. Иногда бросал короткие фразы о дороге, о погоде, о том, что колесо у кареты надо бы проверить перед отъездом. Обычный разговор ни о чём, для отвода глаз, на случай если кто-то подслушивает под дверью.

Когда я закончил с курицей, он наклонился ближе:

— Капитан стражи уже в доме. С двумя людьми. Пробрались через заднюю калитку, никто не заметил. Прислуги тут и так немного, а после смерти Корсакова половина разбежалась — боятся, что история со зверолюдом вскроется и дальше будет ещё хуже. Так что сейчас по коридорам почти никто не ходит.

— Где они?

— Три двери отсюда. Если что-то случится — услышат и придут.

— Хорошо.

Марек полез за пазуху и достал маленькую склянку с мутной жидкостью. Положил на одеяло рядом с моей рукой.

— Противоядие. Еле нашёл, пришлось полгорода обегать. Алхимик содрал семьсот пятьдесят золотых, старый хрыч. Говорит, будет блокировать любые яды примерно восемь часов. Так что если она придёт под утро — может не сработать.

Я взял склянку и повертел в пальцах. Невзрачная, дешёвая на вид стекляшка. А внутри — почти все сбережения, которые Марек копил двадцать лет. Целое состояние за пару глотков мутной жидкости.

— Я верну, — сказал я.

— Вернёте, — он кивнул без тени сомнения. — Когда выживете.

Открутил пробку, и запах ударил в нос. Металл, гниль и что-то ещё, чему я не хотел давать название.

— За ваше здоровье, наследник, — усмехнулся Марек.

— Очень смешно.

Я выпил содержимое одним глотком, чтобы не передумать. Вкус оказался именно таким, каким обещал запах, только хуже. Горький, вязкий, с металлическим послевкусием и каким-то намёком на протухшую рыбу. Желудок немедленно возмутился и попытался вернуть всё обратно, но я не позволил.

— Мерзость, — выдавил я, когда смог говорить. — Абсолютная мерзость. Кто вообще это придумал?

— Зато живым останетесь.

— Если не сдохну от самого противоядия.

Марек встал и направился к двери:

— Я буду в соседней комнате. Дверь не запирайте, чтобы я мог быстро войти. И если что-то пойдёт не так…

— Позову, — закончил я за него. — Не переживайте, капитан. Всё будет хорошо.

Он бросил на меня долгий взгляд и медленно произнес:

— Надеюсь, наследник. Очень надеюсь.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один.

Погасил все свечи, кроме одной на тумбочке у кровати. Лёг на бок, повернувшись лицом к двери, и приготовился ждать.

Ожидание — паршивая штука. Особенно когда ждёшь, что тебя придут убивать.

Прошёл час. Может, два. В доме постепенно стихали звуки. Шаги слуг по коридорам, голоса на кухне, скрип дверей. Один за другим они затихали, пока не осталось только ночное: потрескивание остывающих стен, шорох ветра за окном, далёкое уханье совы. И стук собственного сердца, который почему-то казался оглушительно громким.

А потом послышались шаги.

Тихие. Осторожные. По коридору, в мою сторону.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно и глубоко. Как спящий человек. Как человек, который понятия не имеет, что к нему крадётся убийца.

Дверь открылась без стука.

Сквозь ресницы я видел её силуэт на фоне тусклого света из коридора. Она замерла на пороге, прислушиваясь. Несколько секунд стояла неподвижно, потом тихо закрыла дверь за собой и двинулась к кровати.

Каждый шаг выверенный, осторожный. Ни одна половица не скрипнула. Поставила поднос на тумбочку так бесшумно, будто всю жизнь этому училась.

— Артём? — голос едва слышный, почти шёпот. — Вы спите?

Я не ответил. Продолжал дышать ровно, не шевелясь.

Она подождала несколько секунд, потом наклонилась ближе. Я чувствовал запах её духов — что-то цветочное, тяжёлое. И под ним еле уловимый запах пота. Нервничает. Это хорошо.

— Я принесла снадобье. Лекарь сказал, что его нужно пить перед сном. Для восстановления крови.

Я открыл глаза и сел на кровати, старательно изображая сонную растерянность. Поморгал, потёр лицо, посмотрел на неё мутным взглядом:

— Что? Снадобье?

— Да. Лекарь велел передать. Сказал, что это очень важно для быстрого заживления.

Она протянула мне стакан с мутной жидкостью. Руки почти не дрожали. Почти. Лёгкая вибрация на самом краю восприятия, которую я бы не заметил, если бы не искал специально.

Я взял стакан и посмотрел на содержимое. Мутное, желтоватое, с какими-то разводами. Пахнет травами. И чем-то ещё, сладковатым, едва уловимым.

Дар высветил информацию мгновенно:

«Содержимое: вода, настой валерианы, экстракт белладонны (смертельная доза), измельчённый корень аконита (смертельная доза). Эффект: паралич дыхательных путей через 15-20 минут, смерть через 30-40 минут. Симптомы: затруднённое дыхание, онемение конечностей, замедление сердцебиения.»

Два яда. Оба смертельные. Оба действуют достаточно медленно, чтобы она успела уйти, вернуться в свою комнату и создать себе алиби. Когда меня найдут мёртвым утром, она уже несколько часов будет мирно спать в своей постели. Кто её заподозрит?

Грамотно. Классический выбор для отравителя-любителя.

И, к счастью для меня, оба яда достаточно расспространенные. Именно от таких защищает универсальное противоядие, которое сейчас плескалось у меня в желудке.

Ну что ж. Момент истины.

Я поднёс стакан к губам и выпил. До дна, одним длинным глотком, не давая себе времени передумать. Жидкость была горькой, с приторно-сладким послевкусием, которое не могли полностью замаскировать травы. Проглотил, чувствуя, как холод растекается по пищеводу.

Вот так, Артём. Ты только что выпил смертельную дозу яда. Добровольно. В здравом уме и твёрдой памяти. Если противоядие не сработает, это будет самая идиотская смерть в истории попаданцев.

Стрельцова смотрела на меня не отрываясь. Ждала, когда допью.

Я вернул ей пустой стакан и вытер рот тыльной стороной ладони:

— Спасибо. Противный вкус, но если лекарь сказал — значит надо.

— Лекарства всегда такие, — она улыбнулась мягко, почти нежно. — Но это поможет. Обещаю.

Ещё бы. Поможет мне отправиться на тот свет. Очень заботливо с твоей стороны.

Она забрала стакан и поставила на поднос. Потом, с видом любящей матери, поправила мне одеяло, подоткнула края:

— Спите. Вам нужно хорошо отдохнуть перед дорогой.

Какая ирония. Она укладывает меня в постель, которая, по её плану, должна стать моим смертным одром. И при этом желает хорошо отдохнуть. Интересно, она сама понимает, насколько это смешно?

Я кивнул и закрыл глаза. Услышал, как она берёт поднос, как её шаги удаляются к двери, как скрипит ручка, как дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина.

Я лежал неподвижно и считал секунды. Шестьдесят — минута. Ещё шестьдесят — две. И так далее, пока не сбился где-то на седьмой.

А примерно через десять минут всё началось.

Сначала холод. Не обычный, не тот, что чувствуешь кожей. Глубже. Внутри. Будто кто-то залил в вены ледяную воду. Ощущение расползалось от желудка к конечностям, к груди, к голове.

Яд работал. И противоядие работало тоже, перехватывая его, связывая, не давая убить. Они сражались внутри меня, и я чувствовал каждый раунд этой битвы. Холод против тепла. Паралич против подвижности. Смерть против жизни.

Приятного мало. Как будто внутри ползают ледяные черви и грызут тебя изнутри. Но я был жив. И, судя по тому, что до сих пор мог шевелить пальцами и дышать без особых проблем, собирался таким и остаться.

Спасибо тебе, безымянный алхимик из провинциального городка. Свои семьсот пятьдесят золотых ты отработал честно.

Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Холод постепенно отступал, сменяясь странным онемением. Не болезненным, а просто… пустым. Как будто часть меня временно выключили.

Я продолжал лежать неподвижно, делая дыхание всё более редким и поверхностным. Изображая человека, который медленно умирает от яда.

Где-то там, в глубине дома, Стрельцова наверняка уже легла в постель. Лежит, смотрит в потолок и ждёт. Считает минуты. Прикидывает, когда можно будет прийти проверить, сработало ли.

Ну давай, дорогая. Приходи. Я жду.

Прошло ещё минут десять.

И тут — шаги. Тихие, осторожные, по коридору в мою сторону.

Ну наконец-то. Я уж думал, придётся тут до рассвета валяться.

Шаги остановились у двери. Пауза, будто она прислушивалась. Потом дверь медленно открылась, почти бесшумно. Умеет. Явно не первый раз крадётся по ночам в чужие спальни.

Я лежал неподвижно, ощущая на себе её взгляд. Она проверяла — как лежат руки, как поднимается грудь, не дрогнут ли веки.Шорох ткани, и холодные пальцы легли мне на шею. Нащупали пульс, замерли. Давление усилилось — она считала удары, прикидывала, сколько мне осталось.

Секунд десять держала.

Потом убрала руку и тихо выдохнула. С облегчением. Как человек, который наконец-то закончил неприятную, но необходимую работу.

Развернулась и пошла к двери. Шаги уверенные, спокойные. Дело сделано, осталось только подождать, пока природа возьмёт своё.

Я открыл глаза и с кряхтением присел на кровати.

— Уже уходишь?

Она замерла у двери как вкопанная. Не обернулась сразу — стояла спиной, и я буквально видел, как напряглись её плечи под тонкой тканью.

Потом медленно развернулась, и лицо было уже готово. Нужное выражение на месте, слёзы в глазах, дрожь в голосе.

— Артём! Боже, ты очнулся! Я так испугалась! Ты дышал так слабо, я думала…

Она бросилась к кровати, упала на колени, схватила мою руку обеими ладонями и отчаянно сжала.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе больно? Давай я позову лекаря!

Хорошая игра. Только вот мне уже наскучил этот спектакль.

— Наверное, ты сейчас гадаешь, как я выжил?

Я достал из-под подушки пустую склянку и показал ей. Повертел в пальцах, чтобы она хорошо рассмотрела.

— Универсальное противоядие. Выпил за час до того, как ты принесла своё «лекарство».

Её руки замерли на моей ладони. Всего на секунду, но я заметил. А потом она подняла на меня взгляд, полный растерянности и непонимания.

— Какое противоядие? От чего? Артём, я не понимаю, о чём ты…

— Белладонна и аконит. Оба в смертельной дозе. Оба в том стакане, что ты мне так заботливо принесла.

— Но это невозможно! — она отпустила мою руку и отшатнулась. — Я взяла лекарство у лекаря, он сам его приготовил! Если там был яд, то это он… Артём, ты должен мне поверить!

Голос дрожал идеально, глаза блестели от набежавших слёз, а руки она прижала к груди в таком искреннем жесте отчаяния, что хоть картину пиши. Десять из десяти, брависсимо, занавес, публика рыдает и бросает цветы на сцену.

— Лекарь не готовил никакого лекарства, — сказал я спокойно. — Марек проверял. Ты сама смешала яды.

Я смотрел, как она подбирает следующую реплику. Как перебирает варианты в голове, но ничего не может придумать.

— Ты ведь использовала на мне свой дар, верно? — продолжил я, не давая ей вставить слово. — Эмпатическое восприятие. Манипулировала моими эмоциями, заставляла чувствовать желание тебя защитить. Превратила в оружие против Корсакова. А когда оружие сделало свою работу, решила его выбросить.

Лицо изменилось. Растерянность сменилась обидой, почти возмущением.

— Как ты можешь такое говорить?! — в голосе появились слёзы. — Ты защитил меня от чудовища, и я буду благодарна тебе до конца своих дней! А ты обвиняешь меня…

Она прикрыла рот ладонью и отвернулась. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Неплохо. Но уже не убедительно.

— Капитан стражи стоит за дверью, — сказал я. — С двумя гвардейцами. Они слышали каждое слово с того момента, как ты вошла. Стакан с ядом заберут на проверку, найдут белладонну и аконит. А потом начнут задавать вопросы.

Рыдания прекратились. Она сидела неподвижно, отвернувшись от меня.

— Можешь продолжать представление, — добавил я. — Можешь рыдать хоть до утра. Но доказательства у нас уже есть.

Несколько долгих секунд висела тишина.

Потом она медленно повернулась ко мне, и я увидел её настоящее лицо. Без масок, без игры, без притворства. Холодное, жёсткое, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого.

Вот ты какая на самом деле. Приятно познакомиться, красотка.

— Какой умный мальчик, — голос изменился полностью. Никакой мягкости, никакого тепла. Только сталь и лёд. — Очень умный. Жаль, что Корсаков тебя не прикончил.

Её рука скользнула к складкам платья, блеснул металл.

— Но ничего… Я сама всё сделаю!

Нож она выхватила быстро, тут надо отдать должное, и замахнулась сразу, без паузы, целясь мне прямо в горло.

В этот момент двери с грохотом распахнулись, и в комнату влетел Марек с обнажённым мечом, а за ним капитан стражи с двумя гвардейцами. Клинок капитана ударил по её запястью, и нож со звоном полетел в угол.

— Именем закона, стоять!

Гвардейцы скрутили её за пару секунд, заломили руки за спину и прижали к полу. Она дёрнулась, попыталась вырваться, и в этой борьбе тонкая лямка сорочки соскользнула с плеча, обнажив грудь — белую, идеальной формы, с розовым соском.

Молодой гвардеец, тот что держал её за левую руку, на секунду замер и уставился туда, куда уставился бы любой нормальный мужик на его месте. Всего на секунду, но Стрельцовой хватило: она извернулась и вцепилась зубами ему в запястье. Парень взвыл и отдёрнул руку.

Капитан стражи отвесил ему подзатыльник, от которого лязгнули зубы, потом грубо натянул лямку обратно на плечо Стрельцовой и рявкнул:

— Держать крепче, остолоп! Это тебе не девка в таверне!

Гвардеец побагровел до корней волос и вцепился в неё уже намертво, явно решив, что лучше смотреть куда угодно, только не вниз.

И тут она сорвалась. Молча, без криков и проклятий, просто начала биться в их руках как дикий зверь в ловушке — вырывалась, плевалась, лягалась. Вся холодная расчётливость сгорела за секунду и осталась только ярость.

Я смотрел на это с каким-то отстранённым интересом. Так вот что прячется под всеми этими масками. Не расчётливая интриганка, не хладнокровная отравительница, а просто бешеная тварь, которая очень хорошо научилась притворяться человеком.

— Уводите, — бросил капитан стражи. — Изолировать до утра.

Её потащили к двери. Она ещё сопротивлялась, но уже слабее. Звуки борьбы затихли где-то в коридоре.

Дверь закрылась.

Марек подошёл ко мне, шумно выдохнул и покачал головой

— Вы целы, наследник?

— Цел. Противоядие сработало как надо.

— Хорошо, — он кивнул. — Очень хорошо.

Капитан стражи откашлялся и шагнул вперёд. Лет сорок, седые виски, усталое лицо и глаза человека, который только что понял, в какое дерьмо вляпался.

— Наследник Морн, — голос охрип. — Прошу прощения за… за всё это. Утром прибудет магистрат. Они захотят с вами поговорить о… о сложившейся ситуации.

Он не договорил, но я и так понял. Два покушения на наследника Великого Дома за три дня. На их территории. Под их носом. Если мой отец узнает подробности, от этого города останется только пепел.

— Поговорим утром, — сказал я.

Капитан кивнул с явным облегчением и вышел. Марек помог мне устроиться на подушках и тоже направился к двери.

— Отдыхайте, наследник. Завтра будет интересный день.

Утро выдалось серым и промозглым. Дождь барабанил по окнам, и комната казалась холоднее, чем была на самом деле.

Я проснулся от стука в дверь. Громкого, настойчивого, с той особой интонацией, которая говорит: «У нас тут срочное дело, и нам очень, очень страшно».

Марек вошёл первым, а за ним потянулась целая процессия. Городской магистрат — толстый, лысый, с потными ладонями. Три его помощника — бледные и дёрганые. Нотариус с папкой бумаг. И тот же капитан стражи, который выглядел так, будто не спал всю ночь.

Скорее всего, так и было.

Магистрат подошёл к кровати, вытирая лоб платком. Платок был уже насквозь мокрым.

— Наследник Морн. Доброе утро. Прошу прощения за ранний визит, но… обстоятельства требуют срочного решения.

Он замялся, посмотрел на помощников в поисках поддержки, не нашёл и продолжил:

— Мы всю ночь обсуждали ситуацию. То, что произошло… не имеет оправданий. Покушение на вашу жизнь на наших землях, причём второе за три дня… Если ваш отец, граф Родион, узнает подробности…

Голос сорвался. Магистрат снова промокнул лоб и сглотнул.

— Он не станет разбираться. Мы знаем, как работают Великие Дома. Господин Морн выжжет всё дотла и заберёт земли по праву сильного. Мы не виноваты в том, что сделали Корсаков и Стрельцова, но… всё равно пострадаем.

Я молча смотрел на них, и мне даже не нужен был дар, чтобы видеть их страх. Магистрат переминался с ноги на ногу. Один из помощников сглотнул так громко, что это было слышно через всю комнату. Капитан стражи уставился в пол и, кажется, забыл, как дышать.

Плевать им было на простых жителей. Единственное, что волновало этих ублюдков — собственные шкуры. И, честно говоря, я их понимал. Они годами закрывали глаза на Корсакова с его запрещёнными ритуалами, на Стрельцову с её мёртвыми мужьями. Делали вид, что ничего не замечают, пока им закидывали мешочки с золотыми. А теперь пришло время платить по счетам.

И они это прекрасно понимали. Вопрос был только в том, сколько они готовы заплатить, чтобы я об этом забыл.

— И что вы предлагаете? — спросил я наконец.

Магистрат оживился и щёлкнул пальцами. Один из помощников метнулся вперёд и выложил на столик у кровати три тяжёлых кожаных мешочка.

— Пять тысяч золотых, — выпалил магистрат с видом человека, который делает невероятно щедрый жест. — В качестве компенсации за причинённые неудобства и…

— Пять тысяч?

Я даже не посмотрел на мешочки. Просто приподнял бровь и позволил паузе повиснуть в воздухе. Одна секунда. Две. Три.

Магистрат побелел.

— Это во столько вы оцениваете жизнь наследника дома Морнов? — я говорил спокойно, почти лениво, и это напугало их ещё больше. — Пять тысяч золотых. Любопытная сумма. Знаете, мой отец примерно столько тратит в год на корм для охотничьих собак. Может, чуть больше. Хорошие собаки требуют хорошего питания.

Один из помощников издал какой-то сдавленный звук, будто его схватили за горло. Магистрат сначала побагровел, потом снова побелел, и его организм явно не мог определиться, какая реакция уместнее.

Я дал им помариноваться ещё пару секунд, а потом продолжил тем же ленивым тоном:

— Но дело ведь не только в покушениях, верно? Дело в том, что барон Корсаков годами творил на ваших землях чёрт знает что, и вы хотите меня убедить, что никто ничего не замечал? Что баронесса Стрельцова похоронила трёх мужей, каждый раз удачно наследуя всё имущество, и ни у кого не возникло ни единого вопроса?

Я устало покачал головой.

— Не надо считать меня дураком, господа. Вы знали. Может, не всё, но достаточно. И закрывали глаза, потому что вам за это хорошо платили.

Капитан стражи вздрогнул, будто я его ударил. Магистрат открыл рот, но я поднял руку, и он захлопнулся с почти слышимым щелчком.

— Мой отец очень не любит, когда имперские чиновники берут взятки, — сказал я задумчиво. — Ещё больше он не любит, когда эта продажность приводит к тому, что его сына пытаются убить. Дважды. Как думаете, что он сделает, когда узнает все подробности? Не просто «на наших землях случилась неприятность», а именно все подробности?

Тишина была такой густой, что можно было резать ножом.

Магистрат сглотнул, и кадык дёрнулся на его толстой шее. Помощники застыли как статуи. Капитан стражи смотрел в пол с выражением человека, который прикидывает, успеет ли добежать до границы.

— Впрочем, — я позволил себе лёгкую улыбку и откинулся на подушки, — у меня нет привычки копаться в чужом грязном белье. То, что здесь происходило раньше, меня не касается. Меня интересует только то, что произошло со мной, и как вы собираетесь это компенсировать. Так что давайте начнём разговор заново, и на этот раз попробуйте предложить что-то, что меня действительно заинтересует.

Магистрат развернулся к нотариусу и что-то прошипел. Тот закивал так быстро, что я всерьёз забеспокоился за его шейные позвонки, и торопливо раскрыл папку.

— Да-да, разумеется, я просто не успел закончить… Мы готовы предложить нечто гораздо более существенное, — голос магистрата дрожал и срывался. — Мы готовы…

Глава 10. Вассальная клятва

— Мы готовы предложить вам… все земли баронессы Стрельцовой. Полностью. Поместье, деревни, доходы. Всё переходит к вам.

Я посмотрел на магистрата и мысленно поаплодировал. Нет, серьёзно — это было красиво. Мужик пришёл с готовыми документами на землю, но сначала попытался откупиться пятью тысячами золотых. Типа вдруг молодой дурачок схватит блестящее и убежит радоваться, а землицу можно будет тихонько прибрать к рукам.

Наивные чукотские дети. Хотя стоп — а в этом мире вообще есть чукчи? Надо будет как-нибудь выяснить на досуге.

Магистрат выжидающе смотрел на меня, и я видел, как капля пота медленно ползёт по его виску. Ждёт реакции. Радости, благодарности, может даже слёз умиления от такой неслыханной щедрости. Ну-ну. Подождёт ещё немного, раз решил держать меня за идиота.

Я молчал и разглядывал потолок с видом человека, который прикидывает, не пора ли вздремнуть. Секунда, две, пять. Один из помощников нервно переступил с ноги на ногу, и половица под ним скрипнула так громко, что все вздрогнули.

— Юридическое обоснование уже подготовлено, — магистрат не выдержал первым и заговорил быстрее, глотая окончания слов. — Вы были её официальным представителем на дуэли с Корсаковым. Она сама это признала при свидетелях. Наследников у неё нет. По дуэльному праву…

— Бумаги покажите, — перебил я.

Нотариус метнулся вперёд с такой скоростью, будто за ним гнались волки, и сунул мне в руки несколько листов с печатями. Я взял их и начал читать, изо всех сил стараясь не улыбаться.

Господи, как же это просто. Как конфетку у ребёнка отобрать. Хотя я, конечно, никогда не отбирал конфетки у детей. Но если бы отбирал — наверное, это ощущалось бы примерно так.

Формулировки были притянуты за уши настолько, что уши эти, наверное, уже болели. Но технически всё держалось, а это значило, что кто-то из их крючкотворов не спал всю ночь, листая пыльные своды законов в поисках нужных лазеек. Молодцы, хорошо поработали. И всё равно сначала попытались впарить мне деньги вместо земли.

Идиоты. Талантливые, трудолюбивые идиоты.

Магистрат стоял передо мной и методично уничтожал свой платок, который к этому моменту можно было выжимать. Помощники застыли с таким напряжением, что я почти слышал, как скрипят их зубы. Марек подпирал стену с каменным лицом, но уголок рта предательски дёргался — старый волк прекрасно понимал, что здесь происходит, и, кажется, получал от этого не меньше удовольствия, чем я.

Я перевернул последний лист, выдержал ещё одну паузу и поднял глаза на магистрата:

— А что с самой Стрельцовой?

Толстяк облизнул губы, и язык у него оказался какой-то серый, нездоровый. Надо бы ему к лекарю сходить, подумал я мельком. Хотя кого я обманываю — мне плевать на его здоровье.

— Покушение на жизнь аристократа. Использование яда. Отягчающие обстоятельства, — он загибал пальцы. — По закону полагается смертная казнь. Но…

Он замялся, и я увидел, как его глазки забегали. Ага. Сейчас начнётся.

— Учитывая обстоятельства дела и… хм… возможность проявить милосердие, суд мог бы заменить казнь на ссылку. Уральские рудники нуждаются в обслуживающем персонале. Женщины там требуются для готовки, уборки и прочих хозяйственных нужд.

Я смотрел на него и молчал.

Уральские рудники. Звучит сурово, правда? Тяжёлый труд, суровый климат, никакой роскоши. Идеальное наказание для избалованной баронессы.

Вот только я не вчера родился.

Рудники — это сотни мужиков, которые месяцами не видят женщин. Охранники, надсмотрщики, управляющие. Все с деньгами, все с потребностями, все с амбициями. А тут приезжает красотка с телом, от которого даже у статуи встанет, и с даром, который позволяет крутить мужиками как хочешь.

Через полгода она будет спать с начальником рудника. Через год — управлять всей торговлей из-за его спины. Через два — вернётся в цивилизацию с новым мужем и новым состоянием. А дальше будет четвёртый труп в коллекции, если муж окажется несговорчивым.

Курорт, а не наказание.

И магистрат это прекрасно понимает. Вон как глазки бегают, вон как пальцы теребят платок. Небось уже договорился с кем надо, чтобы её «случайно» определили в тёплое местечко. А может, и сам планирует навещать — судя по тому, как он нервничает, эти двое явно знакомы ближе, чем положено чиновнику и подследственной.

Интересно, она его тоже обрабатывала своим даром? Или хватило одного декольте и пары томных взглядов?

— Нет, — сказал я.

Магистрат осёкся на полуслове.

— Простите?

— Никаких рудников. Никаких ссылок. — Я откинулся на подушки и посмотрел ему прямо в глаза. — Пожизненное заключение. Одиночная камера. Женская тюрьма, и желательно та, где надзирательницы — старые злые бабы, которым плевать на красивые глаза и магические штучки.

Лицо магистрата вытянулось так, что я всерьёз испугался за его челюсть.

— Но… это чрезмерно сурово для…

— Для женщины, которая убила трёх мужей и пыталась отравить меня? — Я приподнял бровь. — По-моему, это чрезмерно мягко. Но я великодушный человек.

Толстяк открыл рот, закрыл, снова открыл. Глазки забегали ещё быстрее, и я вдруг понял, что он сейчас будет торговаться. Всерьёз торговаться за судьбу женщины, которая чуть меня не убила.

— Господин Морн, возможно, стоит рассмотреть…

— Знаете, — перебил я, — мне вот интересно. Она хотя бы хороша была?

Магистрат поперхнулся воздухом.

— П-простите?

— Ну, в постели. — Я смотрел на него с ленивым любопытством. — Судя по тому, как вы за неё хлопочете, вы явно очень близко знакомы. И теперь я просто хочу понять: оно того стоило? Карьера, репутация, самоуважение — всё это за пару ночей с красивой вдовой?

В комнате стало очень тихо.

Магистрат стоял красный как варёный рак, рот открыт, глаза выпучены. Отрицать не пытался. Да и какой смысл — по его лицу всё было написано крупными буквами.

— Вы… вы не имеете права…

— Я наследник дома Морнов, — напомнил я мягко. — Я имею право на что угодно. А вот вы, господин магистрат, имеете право молчать и радоваться, что я не включаю вашу интрижку в официальный отчёт. Представляете, как это будет выглядеть? Городской чиновник покрывал убийцу, потому что та ему давала. Красиво, правда? Прямо картина маслом.

Я покачал головой с наигранным сочувствием.

— Честное слово, даже жалко вас немного. Взрослый мужчина, при должности, при власти. И так легко повёлся на смазливую мордашку и упругую задницу. Она вас хоть своим даром обрабатывала, или хватило обычных методов?

Магистрат молчал. Стоял, потел и молчал, и в его глазах я видел смесь страха, стыда и бессильной злости. Хорошая комбинация. Правильная.

— Пожизненное заключение, — повторил я. — Женская тюрьма и одиночная камера. Вопросы есть?

— Нет, — выдавил магистрат. Голос у него стал хриплым, будто он проглотил горсть песка. — Всё будет исполнено в точности.

Он говорил быстро, глотая слова, и я видел, как умирает в его глазах надежда на то, что Елена когда-нибудь выберется. Может, они и правда были близки. Может, он рассчитывал вытащить её через пару лет, когда всё утихнет.

Не в этой жизни, дружок. Не в этой жизни.

Я кивнул и снова посмотрел на бумаги, хотя уже выучил их наизусть. Просто хотел ещё немного помариновать этих ребят. Пусть постоят, попотеют, подумают о том, как легко всё могло сложиться иначе, если бы они не пытались меня обхитрить.

Итак, что мы имеем? Земли Стрельцовой — раз. Земли Корсакова, полученные по праву дуэли — два. Вместе это складывалось в территорию, через которую проходил весь торговый путь на юг. Купцы, караваны, пошлины, таверны на тракте. Доходы, которые превышали годовой бюджет иного графства.

Неплохо для парня, которого неделю назад выставили из родного дома с клеймом позора.

— Где подписать? — спросил я таким тоном, будто речь шла о покупке пирожка на рынке.

Облегчение накрыло комнату почти физически. Нотариус подскочил, протянул перо трясущейся рукой и ткнул пальцем в нужные строки. Я расписался не торопясь, аккуратно выводя каждую букву. Пусть полюбуются. Пусть запомнят.

Печати шлёпнулись на бумагу одна за другой, и магистрат сгрёб документы с такой скоростью, будто боялся, что они растворятся в воздухе. Потом поклонился — глубоко, низко, так что его живот едва не коснулся колен.

— Благодарим вас, наследник Морн. Вы проявили великодушие и мудрость, достойные вашего великого рода.

Великодушие. Я. Ну да, ну да. Запомните это, ребята. Расскажите друзьям и родственникам. Артём Морн — само воплощение великодушия. Прямо сияю добротой, аж глаза слепит.

Они выметались из комнаты так быстро, будто за ними гнался тот самый зверолюд, которого я прикончил два дня назад. Мешочки с золотом остались лежать на столе — видимо, решили не рисковать и не забирать обратно. Мудрое решение, надо признать. Первое мудрое решение за весь этот визит.

Марек закрыл за ними дверь и повернулся ко мне. На его лице была усмешка, которую он даже не пытался скрыть.

— Вы только что ободрали их как липку, наследник.

— Что вы, капитан, — я откинулся на подушки и позволил себе улыбнуться. — Я просто принял их весьма щедрое и абсолютно добровольное предложение. Разве это не то, что делают великодушные люди?

— Как будто у них был выбор.

— Выбор есть всегда, Марек. Просто иногда все варианты, кроме одного, ведут к очень неприятным последствиям.

Я закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Рана в боку ныла, тело было тяжёлым и требовало отдыха, но внутри разливалось приятное тепло. Не от золота и не от земель, хотя они тоже грели душу.

От понимания, что я только что переиграл людей, которые были уверены, что держат ситуацию под контролем. Они пришли с планом, с запасным планом и с запасным планом для запасного плана. А ушли с тем, что я им позволил унести.

Неплохой результат для первого этапа путешествия.

— Отдыхайте, наследник, — голос Марека донёсся откуда-то издалека. — До Рубежного несколько дней пути. Вам нужно восстановить силы.

Я усмехнулся и провалился в сон.

Утро выдалось на удивление тёплым для этого времени года.

Я вышел во двор, щурясь от солнца, и с удовольствием вдохнул свежий воздух, который пах мокрой землёй и лошадьми. Рана в боку ещё давала о себе знать при каждом шаге, но было терпимо — лекарь Стрельцовой, надо отдать ему должное, знал своё дело.

Карета уже стояла у крыльца, Марек проверял упряжь и о чём-то негромко переговаривался с кучером. Мешочки с золотом — те самые пять тысяч, которые магистрат так щедро «забыл» на столе — были надёжно спрятаны под сиденьем.

Хорошее утро. Богатое утро. Люблю такие.

И тут я заметил мальчишку.

Игорь Корсаков стоял у ворот, привалившись плечом к столбу, и смотрел на меня так, будто пытался решить сложную математическую задачу. Не подходил, не окликал, просто стоял и ждал, засунув руки в карманы и ссутулив плечи.

Четырнадцать лет. Отец мёртв, земли отошли убийце отца, будущее туманно настолько, что хоть ложкой черпай. Я бы на его месте тоже не знал, как себя вести.

Я активировал дар, и информация развернулась перед глазами.

«Игорь Корсаков. Возраст: 14 лет. Дар: Усиление тела, ранг E. Эмоциональное состояние: тревога (38%), страх за будущее (27%), благодарность (19%), надежда (16%). Особые отметки: высокий аналитический потенциал, предрасположенность к стратегическому мышлению, врождённые задатки управленца».

Я перечитал последнюю строчку ещё раз и почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.

Ну надо же. Вот это подарок.

За тридцать лет тренерской работы в прошлой жизни я научился видеть потенциал в людях раньше, чем они сами его замечали. Это было чутьё, которое не подводило меня никогда — ни когда я выбирал учеников, ни когда решал, кому доверить ключи от зала на время отпуска. Некоторые люди просто созданы для определённых вещей, и это видно, если знать, куда смотреть.

А теперь у меня был дар, который превращал это чутьё в точную науку.

И дар говорил, что передо мной стоит прирождённый управленец. Не боец, не маг, не учёный, а хороший, мать его, администратор. Человек, который умеет думать на три хода вперёд, просчитывать последствия и держать в голове сотню мелочей одновременно. Редкий талант, особенно в четырнадцать лет.

Талант, который сейчас не знает, куда себя деть.

— Эй, — позвал я. — Корсаков. Подойди.

Мальчишка вздрогнул, будто его застали за чем-то неприличным, и нерешительно двинулся ко мне через двор. Шёл медленно, явно прикидывая, зачем его зовут и чего ожидать. Умный парень — сначала думает, потом делает.

Он остановился в трёх шагах и посмотрел на меня исподлобья, готовый к чему угодно — от оскорблений до удара.

— Господин Морн.

— Просто Артём, — я махнул рукой. — Мы почти ровесники, к чему эти церемонии.

Он моргнул, явно не ожидая такого начала, и я продолжил:

— Ты ведь понимаешь, что земли твоего отца теперь мои?

— Да, — голос прозвучал глухо, но ровно. Держит себя в руках, молодец.

— И понимаешь, что я могу сделать с ними всё, что захочу? Продать, сжечь, раздать нищим на паперти?

— Да.

— Хорошо. — Я помолчал, разглядывая его лицо. — Тогда объясни мне одну вещь. Зачем ты приехал в поместье Стрельцовой и предупредил меня об отце? Ты ведь знал, что я могу использовать эту информацию против него. Знал и всё равно рассказал.

Игорь молчал несколько секунд, и я видел, как он подбирает слова. Не врёт, не выкручивается — просто пытается сформулировать то, что сам до конца не понимает.

— Я не хотел, чтобы он вас убивал, — сказал он наконец. — И не хотел, чтобы вы убивали его. Думал, если вы узнаете правду, то откажетесь от дуэли и уедете. Тогда все остались бы живы.

— Но я не отказался.

— Нет.

— И твой отец мёртв.

— Да, — голос дрогнул, но Игорь не отвёл взгляда. — Но вы дали ему умереть человеком. Не образцом на столе у имперских магов. И за это я вам благодарен.

Я смотрел на этого мальчишку и думал о том, какая ирония судьбы. Его отец три года прятал внутри себя чудовище, а сын всё это время жил рядом, зная правду и не имея возможности ничего изменить. Четырнадцать лет, и уже такой груз на плечах. Неудивительно, что он выглядит старше своих лет.

— У меня к тебе предложение, — сказал я. — Можешь отказаться, никто тебя не заставляет. Но сначала выслушай.

Игорь кивнул, весь превратившись в слух, и я продолжил:

— Мне нужен человек, который будет управлять этими землями. Кто-то, кто знает местных, знает расклады, знает, где какие проблемы и как их решать. Я буду в академии следующие несколько лет, мне некогда возиться с деревнями и торговыми путями.

Я видел, как расширяются его глаза, как до него постепенно доходит смысл сказанного.

— Вы хотите, чтобы я…

— Стал моим наместником. Управлял землями от моего имени, пока я учусь. Отчитывался раз в месяц, присылал доклады, решал текущие вопросы. — Я выдержал паузу. — Взамен ты сохраняешь дом, статус и доход. Живёшь там, где вырос, делаешь то, что умеешь делать лучше всего.

Игорь стоял неподвижно, будто боялся пошевелиться и спугнуть удачу.

— Но… — он запнулся. — Почему я? Вы можете нанять кого угодно. Опытного управляющего, чиновника из магистрата…

— Могу, — согласился я. — Но чиновник будет воровать, потому что ему плевать на эти земли. А тебе не плевать. Ты здесь родился, здесь вырос, здесь похоронен твой отец. Ты будешь работать так, как не будет работать ни один наёмник, просто потому что это твой дом.

Я шагнул ближе и посмотрел ему прямо в глаза.

— И ещё кое-что. Ты пытался спасти мне жизнь, хотя мог просто промолчать. Приехал во вражеский лагерь, рискуя нарваться на неприятности, только чтобы предупредить незнакомого человека. Это говорит о твоём характере больше, чем любые рекомендации.

Игорь сглотнул, и я видел, как борются в нём недоверие и надежда. Недоверие проигрывало с каждой секундой.

— Но есть одно условие, — добавил я. — Ты должен принести вассальную клятву. Мне лично и дому Морнов. Официально, при свидетелях, по всем правилам.

— Вассальная клятва, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус.

— Это значит, что ты служишь мне, а я защищаю тебя. Обе стороны берут на себя обязательства, обе стороны получают выгоду. — Я пожал плечами. — Старая система, но работает уже несколько сотен лет. Не вижу причин изобретать что-то новое.

Игорь молчал, и я не торопил его. Это было важное решение, и мальчик заслуживал времени на раздумья.

Хотя, честно говоря, я уже знал, что он согласится. Дар показывал, как надежда в его эмоциях растёт с каждой секундой, вытесняя страх и тревогу. Он хотел этого — шанса остаться на своей земле, шанса доказать, что он не просто сын чудовища.

— Я согласен, — сказал он наконец, и голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения.

— Хорошо.

Я обернулся к Мареку, который наблюдал за нашим разговором от кареты с выражением сдержанного одобрения на лице.

— Капитан, будьте свидетелем.

Марек подошёл и встал рядом, скрестив руки на груди. Игорь опустился на одно колено, как того требовал обычай, и протянул мне правую руку ладонью вверх. На тыльной стороне тускло виднелся корень его печати — маленький геометрический узор, едва заметный на бледной коже.

Я положил свою ладонь поверх его. Корень к корню, как делали веками до нас.

— Я, Игорь Корсаков, приношу вассальную клятву Артёму Морну и дому Морнов, — голос мальчишки звучал ровно, без дрожи. — Клянусь служить верно, исполнять приказы и хранить интересы своего сюзерена. Да будет магия мне свидетелем, да станет она мне палачом, если нарушу слово.

Старые слова, которым сотни лет. Простые и весомые.

И в тот момент, когда он закончил, я почувствовал это — тепло, которое родилось где-то в точке соприкосновения наших ладоней и прокатилось вверх по руке до самого плеча. Моя печать вспыхнула мягким светом, и я увидел, как от корня потянулась тонкая золотистая нить, переплелась с такой же нитью из печати Игоря и на мгновение связала нас.

Потом свет погас, нить истаяла, но что-то осталось. Что-то, чего раньше не было. Как будто в моей голове появилась крошечная точка, которая говорила: вот здесь, в этом направлении, находится человек, который тебе поклялся.

Хренасе. Вот это спецэффекты.

В прошлой жизни клятвы были просто словами. Хочешь — держи, хочешь — нарушай. Совесть тебе судья, а совесть у многих крепко спала, уткнувшись носом в подушку.

Здесь магия превращала слова в кандалы. Нарушишь клятву — и твоя собственная печать тебя прикончит. Никаких судов, никаких разбирательств. Быстро, чисто, эффективно.

Теперь понятно, почему вассальные клятвы в этом мире что-то значат.

— Принимаю твою клятву, — сказал я, убирая руку. — Встань, Игорь Корсаков. Отныне ты мой человек, и я буду защищать тебя как своего.

Он поднялся, машинально потирая ладонь, где только что горела печать. В глазах читалось лёгкое потрясение, но за ним — облегчение. Плечи расправились, взгляд стал увереннее.

Теперь у него была цель и место в мире. А для четырнадцатилетнего пацана, который только что потерял отца, это значило очень много.

— Отчёты присылай раз в месяц, — сказал я уже деловым тоном. — Если что-то срочное — отправляй гонца, не жди. Деньги на текущие расходы возьми из казны поместья, крупные траты согласовывай со мной. Вопросы?

— Нет, господин.

— Артём, — поправил я. — Мы договорились.

Он кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — первую за всё время нашего знакомства.

— Хорошо. Артём.

Я хлопнул его по плечу, развернулся и пошёл к карете. Марек уже открыл дверцу и ждал, готовый помочь мне забраться внутрь — рана всё ещё не позволяла двигаться так свободно, как хотелось бы.

Уже усевшись на мягкое сиденье, я выглянул в окно и увидел Игоря, который всё ещё стоял посреди двора и смотрел вслед карете.

Первый вассал в моей новой жизни. Четырнадцать лет, куча психологических травм и талант управленца, который ещё сам не понимает, чего стоит.

Отличное начало карьеры землевладельца, Артём. Просто блестящее. Другие годами собирают верных людей, а ты обзавёлся наместником за пять минут разговора во дворе.

Карета тронулась, и я откинулся на спинку сиденья, закрывая глаза.

Следующая остановка — Рубежное.

***

Родион Морн разбирал донесения за дубовым столом, когда в дверь постучали.

Два мягких стука. Не слуга — те стучали один раз и ждали ответа. Не Воронов — у того был свой код. Не Феликс — младший сын вообще не стучал, просто влетал с очередной идеей или жалобой.

Значит, Мария.

— Я занят.

Дверь открылась, будто он ничего не говорил. Жена прошла через кабинет, и Родион невольно отметил, как она двигается: спина прямая, шаг размеренный, ни тени суеты. Так ходят люди, которые уже приняли решение и не собираются отступать.

Мария села в кресло напротив и сложила руки на коленях. Не спросила разрешения, не извинилась за вторжение. Просто села и посмотрела на него.

Восемнадцать лет брака научили Родиона распознавать эту позу. Спина не касается спинки кресла, подбородок чуть приподнят, пальцы переплетены и неподвижны. Боевая стойка, если можно так выразиться. Мария пришла не поговорить, а добиться своего.

И отмахнуться от неё не получится. Она просто будет сидеть и ждать, пока он не сдастся. Час, два, всю ночь, если понадобится. Родион однажды проверял — она действительно высидела до рассвета, не сказав ни слова, пока он не согласился её выслушать.

Упрямая женщина. Другой мужчина на его месте давно бы завёл покладистую любовницу, которая не спорит и не смотрит так, будто видит тебя насквозь. При дворе это было нормой — жена для наследников, фаворитка для удовольствия.

Но Родион знал, что никогда этого не сделает. Не потому что боялся скандала или осуждения. Просто за восемнадцать лет он не встретил ни одной женщины, которая могла бы сравниться с Марией.

Железный характер под мягкой улыбкой. Ум, который не уступал его собственному. Способность держать дом, детей, слуг и половину политических интриг одновременно, не теряя при этом ни грации, ни красоты. В свои тридцать восемь она всё ещё ловила взгляды мужчин на приёмах, и Родион каждый раз испытывал мрачное удовлетворение от того, что эти мужчины могут только смотреть.

Мария была его тылом. Единственным местом, где он мог не притворяться. И сейчас этот тыл пришёл требовать ответов, которых у него не было.

Морн отложил перо и откинулся на спинку кресла. Бумаги подождут. Мария в таком настроении ждать не станет.

— У тебя есть пять минут.

— Мне хватит и трёх, — она чуть наклонила голову, и в этом жесте было что-то от молодой Марии, той, которая двадцать лет назад так же смотрела на него через бальный зал. — Артёму семнадцать. Он первенец. Законный наследник по праву рождения. И ты не можешь просто вычеркнуть его из семьи, как неудачную строчку в письме.

— Могу.

Родион выдержал паузу, глядя ей в глаза. Мария взгляд не отвела.

— И собираюсь, — закончил он.

— Право крови никто не отменял, Родион. Даже ты.

— Слабый дар отменяет всё. И это не я придумал, дорогая. Это мир, в котором мы живём.

Родион поморщился, и перед глазами снова встала церемония. Зал, набитый аристократами. Сотни глаз, устремлённых на помост. И его сын — его первенец, его надежда — стоит с печатью ранга Е на ладони, а вокруг расползается шёпот, как змеи по траве.

— Ты забыла, как на нас смотрели? — он не повышал голос, но Мария должна была услышать. Должна была понять. — Как шептались за спиной? «Морны вырождаются». «Великий род идёт ко дну». Триста лет наша семья правила огнём, Мария. Триста. И что я должен показать двору? Наследника с рангом Е? С торгашеским даром, который годится только для того, чтобы оценивать товар на рынке?

Мария молчала.

Родион знал эту тактику. Дать ему выговориться, растратить запал на собственные аргументы, а потом спокойно вставить один-единственный довод, который перечеркнёт всё сказанное. Она проделывала это сотни раз за годы брака, и он каждый раз попадался.

Знание не помогало. Совсем.

— Он убил трёх наёмников Гильдии Теней, — сказала она ровно. — Спас детей баронессы Северной и графа Петрова. Один. С мечом. Без магии.

— И что с того?

— Трое против одного, Родион. Профессиональные убийцы против семнадцатилетнего мальчишки. И мальчишка победил.

— Мечом махать может любой гвардеец, — Родион махнул рукой. — Это не сила. Это ремесло. Настоящий маг сжигает врагов, не вставая с места. А твой сын…

Он осёкся, но было поздно.

— Наш сын, — поправила Мария. Голос не изменился, но температура в комнате будто упала на несколько градусов.

Родион смотрел на жену и видел то, что она пыталась скрыть. Боль в уголках глаз. Напряжение в плечах. Морщинку между бровей, которой не было ещё год назад.

Восемнадцать лет. Два сына. Одна дочь, которая не пережила первой зимы. Они больше не говорили о ней, но Родион знал, что Мария до сих пор хранит крошечные башмачки в шкатулке у кровати.

— Наш, — согласился он тише. — Но это ничего не меняет. Артём слаб. А слабость в нашем мире — это смерть. Для него, для рода, для всех нас.

— Значит, бой с наёмниками ничего не доказал?

— Доказал, что ему повезло. В следующий раз может не повезти.

Мария смотрела на него ещё несколько секунд. Потом медленно выдохнула, и что-то в её лице изменилось. Плечи чуть опустились, руки расслабились.

Родион узнал это движение. Она поняла, что не переубедит его. По крайней мере, не сегодня.

Мария встала и направилась к двери. Родион потянулся к бумагам, мысленно уже возвращаясь к донесениям, когда она остановилась у порога.

Не обернулась. Просто замерла с рукой на дверной ручке.

— Когда Артём родился, — сказала она тихо, — ты не спал трое суток. Сидел у колыбели и смотрел на него. Я спрашивала, что ты делаешь. Помнишь, что ответил?

Родион замер.

Он помнил. Каждое слово.

— «Смотрю на будущее нашего рода», — продолжила Мария. — Первенец. Наследник. Ты так его любил, Родион.

Она открыла дверь.

— Интересно, когда именно это изменилось. В день церемонии? Или намного раньше?

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Родион сидел неподвижно и смотрел на закрытую дверь.

Слова Марии висели в воздухе, как дым после пожара. «Когда именно это изменилось». Он знал ответ. Знал точно, до дня, до часа. Но признавать это вслух не собирался — ни ей, ни себе.

Прошлое осталось в прошлом. Артём сделал свой выбор, когда родился со слабым даром. Само собой мальчик не виноват, но этого уже не исправишь и Родиону оставалось только разгребать последствия.

А будущее… будущее за Феликсом.

Он позволил себе подумать о младшем сыне, и привычное тепло разлилось в груди. Пятнадцать лет. Талантлив, умён, амбициозен. Учится у лучших магов столицы, вращается в нужных кругах. Дружит с детьми герцогов, обедает с наследниками влиятельных домов, знает, кому улыбнуться и кого обойти стороной. В пятнадцать лет он уже понимал придворные игры лучше, чем иные взрослые за всю жизнь.

А через год состоится церемония Пробуждения.

И Родион знал, что дар будет сильным. Не надеялся, не верил — знал. Феликс родился в огне, буквально. Роды начались во время магической дуэли на тренировочном поле, Мария едва успела добраться до покоев. Магический фон был такой плотный, что ребёнок впитал его с первым вдохом, с первым криком.

Знак судьбы, говорили повитухи. Родион не верил в судьбу, но верил в магию. А магия не лжёт.

Феликс станет великим. Ранг А как минимум, а если повезёт — S. И тогда все забудут про Артёма с его позорной церемонией. Забудут про шёпот в коридорах, про усмешки за спиной, про «Морны вырождаются». Дом возродится в младшем сыне, а старший… старший останется там, куда его отправили. Подальше от столицы, подальше от глаз, подальше от памяти.

Родион позволил себе слабую улыбку. Феликс. Настоящий наследник. Достойный продолжатель рода.

Три коротких стука в дверь. Пауза. Ещё один.

Улыбка исчезла. Этот код знал только один человек — Максим Воронов, глава информационной сети дома. И стучал он так только когда новости не могли ждать.

— Входи.

Дверь открылась, и в кабинет скользнул худой мужчина лет сорока. Выцветшие глаза, усталое лицо, неприметная одежда. Воронов умел становиться невидимым в любой толпе — полезный навык для человека его профессии. Двадцать лет службы Морнам, и ни одного провала. Родион доверял ему больше, чем большинству родственников.

— Ваше сиятельство, — Воронов поклонился коротко, по-деловому. — Срочное донесение.

— Слушаю.

— Ваш сын привлёк внимание при дворе.

Родион выпрямился в кресле. Феликс. Наконец-то мальчик добился своего.

— Серьёзное внимание, — продолжил Воронов. — Сам Император интересовался подробностями.

Тёплое шевеление превратилось в настоящую радость. Император. Мальчик добрался до самого верха. Полгода работы, сотни правильных слов правильным людям, десятки приёмов и обедов — и вот результат. Кто-то из придворных заметил Феликса и доложил наверх. Может, герцог Альварес, который всегда искал молодые таланты. Может, сам канцлер.

Неважно. Главное — план сработал.

— Отличные новости, — Родион откинулся в кресле и позволил себе улыбнуться. — Чем именно привлёк? Победой на турнире? Или он всё-таки продемонстрировал контроль стихии до церемонии Пробуждения?

Воронов молчал.

Это было странно. Максим никогда не молчал, когда нужно было докладывать. Двадцать лет — и ни одной паузы, ни одного замешательства.

Родион присмотрелся к лицу информатора и увидел то, чего не видел очень давно. Растерянность. Настоящая растерянность в выцветших глазах человека, которого невозможно было удивить.

— Господин граф, — сказал Воронов медленно, будто подбирал каждое слово. — Речь не о Феликсе.

Пауза.

— Речь о вашем старшем сыне.

Улыбка застыла на лице Родиона, после чего медленно сползла.

— Об Артёме?

— Да, господин.

Артём. Что он мог натворить за неделю пути? Проигрался в карты? Связался с дурной компанией? Ввязался в драку в таверне? Или, не дай боги, дуэль из-за какой-нибудь юбки…

— Говори, — голос прозвучал резче, чем Родион хотел. — Что он натворил?

— Четыре дня назад ваш сын принял вызов на дуэль насмерть от барона Дмитрия Корсакова.

Тишина.

Родион знал это имя. Корсаков. Владелец огромных территорий на южном тракте, один из самых влиятельных людей провинции. Богат, жесток, беспринципен. И, по слухам, отличный боец — не маг, но мечник такого уровня, что даже маги предпочитали решать с ним вопросы за столом переговоров, а не на поле.

Семнадцатилетний мальчишка против такого человека. Мальчишка с даром ранга Е и мечом, который он толком не умеет держать.

— Дуэль насмерть, — повторил Родион медленно. — С Корсаковым. По старым правилам.

— Да, господин. Официально зарегистрирована городским магистратом. При свидетелях.

— И?

Воронов выдержал паузу. Короткую, всего пару секунд, но Родион успел почувствовать, как что-то холодное сжимается в груди. Успел подумать: вот и всё. Вот так заканчивается история слабого первенца. Не от болезни, не от старости — от меча провинциального барона, который решил поразвлечься с заезжим мальчишкой.

И сразу следом — другая мысль, практичная, деловая: как сказать Марии?

Она только что вышла из кабинета. Ещё не дошла до своих покоев. Ещё злится на него, ещё прокручивает в голове их разговор, подбирает слова для следующей атаки. А он сейчас выйдет и скажет… что? «Дорогая, наш сын мёртв. Тот самый, о котором мы только что спорили. Тот, которого я назвал слабым и бесполезным. Тот, которого ты просила защитить, а я отмахнулся».

Она не простит. Никогда.

Даже если он лично поедет в эту глушь и сожжёт Корсакова заживо. Даже если превратит его земли в пепелище, а его род — в пыль. Даже если положит голову убийцы к её ногам. Ничего не изменится. Мария посмотрит на него своими тёмными глазами и скажет: «Ты мог защитить его раньше. Но ты сделал другой выбор».

И будет права.

Между ними останется это. Навсегда. Пропасть, которую не перейти, не засыпать, не сжечь. Восемнадцать лет брака закончатся в тот момент, когда он откроет рот и произнесёт слова, которые уже складывались в голове.

Странно, но именно эта мысль отозвалась настоящей болью. Не смерть сына, а именно потеря жены. Родион не знал, что это говорило о нём, и не хотел знать.

Воронов молчал.

— Ну? — Родион не узнал собственный голос. Хриплый, глухой, чужой. — Договаривай. Где тело моего сына?

Пауза.

— Ваше сиятельство… дело в том, что Артём… победил.

Мысли остановились. Просто остановились, как часовой механизм, в который сунули палку.

— Что?

— Артём Морн победил барона Корсакова, — повторил Воронов тем же ровным голосом. — Дуэль длилась около пяти минут. Ваш сын добил противника ударом копья в сердце. При свидетелях. Тридцать человек видели, как это произошло.

Родион смотрел на своего информатора и ждал. Ждал, что тот улыбнётся уголком рта и скажет, что пошутил. Что проверял реакцию. Что угодно, кроме того, что он только что услышал.

Но Воронов не улыбался.

— Это невозможно, — сказал Родион наконец. Голос прозвучал глухо, незнакомо. — Корсаков вдвое больше. Вдвое опытнее. Артём не мог…

— Мог, господин, — перебил Воронов, и в его голосе не было ни тени сомнения. — И победил.

Родион смотрел на Воронова и пытался уложить услышанное в голове. Артём. Дар ранга Е. Против Корсакова, о котором ходили слухи, что он в одиночку вырезал банду из двенадцати человек и даже не запыхался.

Это должно было закончиться за секунды. Корсаков должен был раздавить мальчишку, как муху.

— Как? — спросил он наконец. — Как он это сделал?

— Детали неясны, господин. Свидетели говорят разное. Одни утверждают, что ваш сын измотал барона и нашёл слабое место. Другие говорят о каком-то нечестном приёме. Третьи вообще несут околесицу про чудовище, но это явно выдумки. — Воронов чуть пожал плечами. — Факт остаётся фактом. Барон Корсаков мёртв, а Артём Морн жив.

Родион откинулся в кресле и потёр переносицу. Голова гудела, мысли разбегались, как тараканы от света.

— Что дальше?

— По праву дуэли все земли барона перешли к победителю. Полностью. Поместья, деревни, доли в торговых предприятиях. Годовой доход — около восемнадцати тысяч золотых.

Восемнадцать тысяч. Родион знал графов, которые жили на меньшие суммы. Артём только что стал одним из крупнейших землевладельцев провинции, даже не доехав до места назначения.

— Продолжай.

— Через два дня после дуэли на вашего сына было совершено покушение. Баронесса Елена Стрельцова, владелица соседних земель, попыталась его отравить.

Родион поднял голову.

— Попыталась?

— Покушение провалилось. Стрельцова схвачена и осуждена на пожизненное заключение. Городской магистрат постановил передать её земли Артёму Морну в качестве компенсации. Ещё пятнадцать тысяч золотых годового дохода.

Тридцать три тысячи. Контроль над всем торговым путём на юг. За неделю.

Его сын — слабый, никчёмный Артём с даром торговца — только что стал богаче и влиятельнее половины баронов Империи.

— Это ещё не всё, господин.

Родион молча смотрел на Воронова. Что ещё? Что ещё мог натворить этот мальчишка за семь дней?

— Люди барона Корсакова принесли вассальную клятву вашему сыну. Тридцать человек, включая Игоря Корсакова, единственного сына барона. По старому обряду, при свидетелях. Мальчик назначен наместником объединённых земель.

Неделя. Артём добился этого за неделю.

Непрошенная мысль пришла сама: Феликс полгода обедал с нужными людьми, полгода говорил правильные слова, полгода плёл интриги — и добился только того, что его заметили. А Артём просто убил человека и забрал всё, что тот имел.

Родион отогнал эту мысль. Разные методы. Разные цели. Это нельзя сравнивать.

— Слухи уже дошли до столицы, — продолжил Воронов. — Наследник дома Морнов выиграл две территории за неделю, пережил отравление, принял вассалов. Герцог Западных земель делал запросы через своих людей. Граф Волынский тоже. Пока они просто интересуются. Но следят, господин. Все следят.

Родион кивнул.

— Свободен.

Воронов поклонился и вышел бесшумно, как всегда. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Родион остался один.

Несколько минут он просто сидел, глядя на пламя свечи. Потом встал и подошёл к окну. За стеклом чернел ночной сад, где-то вдалеке лаяла собака, и луна висела над деревьями, бледная и равнодушная.

Артём.

Родион прокрутил в голове всё, что услышал, и начал раскладывать по полочкам. Дуэль. Победа. Земли. Вассалы. Слухи при дворе.

Повезло. Вот и всё объяснение. Корсаков оказался слабее, чем о нём говорили, или просто недооценил мальчишку. Такое случается. Опытные бойцы иногда проигрывают новичкам, потому что не ждут от них ничего серьёзного. Расслабляются, делают глупости, получают нож в спину.

Ничего особенного. Удача, а не мастерство.

Максимум, что светит Артёму — это карьера наёмника, офицера на службе Империи или телохранителя при каком-нибудь богатом доме. Честная работа, но на ней род не построишь и влияния не наберёшь.

Хотя… хорошо, что он обзавёлся собственными землями. Будет прожигать свои деньги, а не семейные. Меньше головной боли для всех.

Родион прищурился, глядя в темноту за окном.

Но земли-то стратегически важные. Весь южный тракт под контролем Артёма. Тридцать три тысячи годового дохода — серьёзные деньги, за которые многие готовы убить. И такие территории нельзя оставлять в руках мальчишки без опыта, без связей, без понимания того, как работает большая политика.

Надо подумать, как их забрать.

Легально, разумеется. Родион не собирался отнимать у сына землю силой — это было бы глупо и некрасиво. Но существовали другие способы. Давление через имперские структуры. Манипуляции с налогами. Судебные иски от «пострадавших» родственников Корсакова.

Артём всё равно не удержит эти земли. Мальчишка без опыта управления, без знания местных реалий, без сети информаторов и союзников. Через год, максимум два, он наделает ошибок, влезет в долги или нарвётся на кого-то посерьёзнее Корсакова. И тогда Родион просто подберёт то, что сын всё равно потеряет.

Это даже милосердие, если подумать. Избавить мальчика от бремени, которое ему не по плечу.

За спиной тихо открылась дверь, и Родион не стал оборачиваться, так как прекрасно знал, кто сейчас стоит у него за спиной.

— Ты слышала.

— Слышала, — голос Марии звучал ровно, без торжества и без злорадства, которых он, честно говоря, ожидал. Она имела полное право сказать «я же предупреждала», но не сказала.

Родион продолжал смотреть в окно, чувствуя её присутствие за спиной. Мария не подходила ближе, не садилась в кресло, просто стояла и ждала, и её молчание давило сильнее любых слов.

— Дуэль насмерть, — сказал он наконец. — Две территории. Род, принявший вассалитет. И всё это за одну неделю.

— Да.

— Ему повезло. Корсаков оказался слабее, чем о нём говорили. Или глупее.

— Возможно.

Родион ждал продолжения — что она начнёт спорить, доказывать, требовать признания своей правоты. Но Мария молчала, и пауза затягивалась, становилась всё тяжелее с каждой секундой.

— Но ты же говорил, — произнесла она наконец, тихо и без тени насмешки, — что мечом машут только те, у кого нет настоящей силы.

Удар пришёлся точно в цель. Она вернула ему его собственные слова, те самые, которыми он совсем недавно отмахнулся от её доводов, и теперь они звучали совсем иначе.

За спиной прошелестела ткань, и Мария развернулась к двери.

— Спокойной ночи, Родион.

Дверь закрылась с тихим щелчком, а он продолжал стоять у окна и смотреть в темноту. Луна поднялась выше, заливая сад холодным светом, и тени от деревьев лежали на земле, как пролитые чернила.

Мечом машут те, у кого нет настоящей силы. Он сам это сказал в этом самом кабинете — а его сын тем временем зарубил мечом человека, которого боялась вся провинция.

Глава 11. Рубежное

Первое, что мы увидели при въезде в Рубежное, была виселица.

Она торчала прямо у городских ворот, на небольшой площади, где обычно ставят памятники основателям или фонтаны с русалками. Здесь же вместо русалок предпочитали более практичные украшения.

Деревянная конструкция была добротной, явно не на один год, а пустая петля лениво покачивалась на ветру. Верёвка выглядела свежей — не успела ещё потемнеть от дождей и солнца.

Я проводил виселицу взглядом через заднее окно кареты и пробормотал:

— Ну что ж, добро пожаловать в цивилизацию.

Карета въехала в город, и я прильнул к окну, разглядывая улицы.

Рубежное оказалось именно таким, каким я его себе представлял по названию. Типичный приграничный городишко, выросший не по плану архитектора, а сам по себе, как сорняк на огороде. Дома лепились друг к другу без всякой системы: каменный особняк в три этажа соседствовал с покосившейся деревянной халупой, а между ними втиснулась кузница, из трубы которой валил чёрный дым. Улицы петляли так, будто их прокладывал пьяный землемер с завязанными глазами.

Запахи менялись каждые пятьдесят метров, и это было отдельное приключение для носа. Сначала пахло свежим хлебом — мы проезжали мимо пекарни, и я даже успел проголодаться. Потом потянуло кожевенной мастерской, и голод мгновенно пропал. А ещё через квартал стало понятно, что местные жители решают вопросы канализации самым простым способом — выливают всё прямо в придорожную канаву и надеются, что дождь смоет все следы преступления.

Дождя, судя по состоянию канавы, не было давно.

От скуки я начал сканировать прохожих. Просто так, для практики. Дар послушно выдавал информацию на каждого, кто попадал в поле зрения.

Торговец рыбой, тащивший корзину на плече — ранг E, дар какой-то бытовой, связанный с сохранением свежести. Полезно в его профессии. Стражник у перекрёстка, лениво ковыряющий в зубах щепкой — ранг D, усиление тела, развитие остановилось лет десять назад. Подвыпивший мужик, который шёл посреди улицы и разговаривал сам с собой — вообще без дара, зато с впечатляющим количеством алкоголя в крови. Нищий у стены, закутанный в какое-то тряпьё — тоже без дара, но зато с тремя ножами под лохмотьями.

Обычная провинциальная публика. Никого интересного, никого опасного. Самый сильный маг, которого я засёк за десять минут езды по городу, был ранга C, и тот оказался городским лекарем, судя по вывеске над дверью, мимо которой мы проехали.

Карета свернула на широкую площадь, и вот здесь стало немного интереснее.

Толпа. Человек двести, не меньше, а может и все триста. Сбились в плотную массу вокруг деревянного помоста в центре площади, гудели, переговаривались, смеялись. Где-то лаяли собаки. Где-то орал ребёнок. Над всем этим висел характерный гул большого скопления людей.

На помосте стояли клетки, в которых сидели люди.

— Что там? — спросил я, приподнимаясь на сиденье, чтобы получше рассмотреть.

Марек скривился так, будто раскусил что-то кислое.

— Долговой рынок. Должников продают в счёт долга. Всё по закону, с документами и печатями, всё чин по чину. — Он махнул рукой в сторону помоста. — Ничего интересного, наследник. Обычное дело для таких городков. Давайте лучше сразу в гостиницу, устроимся нормально, поедим горячего, отдохнём с дороги…

— Останови карету.

Марек посмотрел на меня с выражением человека, который уже смирился с тем, что его жизнь пошла не по плану.

— Наследник, там не на что смотреть. Грязь, вонь, человеческое горе на продажу. Ничего такого, что стоило бы вашего времени.

— Марек. Останови карету.

Капитан вздохнул — тяжело, протяжно, с чувством — и постучал кучеру. Карета остановилась у края площади.

Дело было не в праздном любопытстве. Хотя, ладно, отчасти в нём тоже. Я никогда не видел долговых рынков вживую. В столице такого не было — там должников отправляли на каторжные работы, всё чисто и цивилизованно, без публичных торгов и клеток на площади. А здесь, на задворках империи, жизнь была проще и грубее.

Но главное — у меня теперь были свои земли. Два баронства, если считать то, что досталось от Корсакова и Стрельцовой. И на этих землях наверняка жили люди, которые кому-то задолжали. Крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы. Рано или поздно мне придётся решать, что с ними делать. Продавать на таких вот рынках? Отправлять на работы? Прощать долги?

Чтобы принимать решения, нужно сначала понять, как всё устроено. А для этого нужно смотреть своими глазами.

Я спрыгнул на землю, и меня сразу накрыло.

Шум ударил по ушам, как кулаком. Сотни голосов сливались в сплошной гул, из которого иногда вырывались отдельные выкрики, смех, ругань. Кто-то торговался, кто-то спорил, кто-то просто орал, потому что иначе его не услышат.

Вонь была под стать звуку. Пот, причём много пота, от толпы несло как от конюшни в жаркий день. Жареное мясо откуда-то справа, видимо, торговцы едой расположились по периметру площади. Навоз, куда без него. И что-то кислое, перебродившее, похожее на запах дешёвого пива, которое пролили и не вытерли.

Под ногами хлюпало. Я посмотрел вниз и решил, что лучше не буду выяснять, что именно там хлюпает. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа.

Марек встал рядом, чуть впереди и сбоку, как живой щит. Ладонь легла на рукоять меча — не угрожающе, просто обозначая готовность.

— Держитесь рядом, наследник. Тут народ лихой. Кошелёк срежут раньше, чем вы моргнёте, и скажут, что так и было.

Я кивнул и двинулся к помосту, лавируя между людьми.

Толпа стояла плотно. Плечом к плечу, локоть к локтю. Купцы в добротных кафтанах, с цепкими взглядами профессиональных оценщиков. Крестьяне в залатанных рубахах, пришедшие то ли купить работника, то ли просто поглазеть на бесплатное представление. Какие-то мутные типы с бегающими глазами и быстрыми руками — эти явно высматривали не товар на помосте, а кошельки в толпе.

Похоже Марек был прав насчёт карманников.

Я протиснулся поближе к помосту, работая локтями, и наконец смог разглядеть всё в деталях.

Помост возвышался над площадью метра на три. Грубо сколоченная конструкция из потемневших от времени досок, кое-где покрытых пятнами, на которые я старался не смотреть. На помосте стояло несколько клеток — железные прутья, ржавые замки, охапки грязной соломы на полу. В каждой клетке кто-то сидел или стоял.

Товар. Живой товар.

Толстяк-аукционист в грязном кафтане, с красной от жары и, судя по носу, от регулярной выпивки физиономией, орал в жестяной рупор так, что его было слышно, наверное, на другом конце города:

— Следующий лот! Крепкий мужик, тридцать лет, без болезней! Зубы целые, руки-ноги на месте, работать может от рассвета до заката! Подходит для поля, для стройки, для чего угодно! Начальная цена — сто золотых!

Двое охранников — здоровенные парни с дубинками на поясе — открыли одну из клеток и вытолкнули на середину помоста мужика со связанными за спиной руками. Он был именно таким, как описал аукционист: крепкий, широкоплечий, с мозолистыми ладонями человека, который всю жизнь работал физически. Мужик встал посреди помоста, опустил голову и уставился себе под ноги. Не смотрел ни на толпу, ни на аукциониста, ни на охранников.

Наверное, так было легче. Не видеть лица людей, которые прицениваются к тебе, как к лошади на ярмарке.

— Сто двадцать! — крикнул кто-то из толпы.

— Сто тридцать!

— Сто пятьдесят!

Торг шёл вяло, без особого азарта. Покупатели перебрасывались ставками лениво, будто делали одолжение. Мужика в итоге продали за сто семьдесят золотых — грузный купец в меховой шапке, несмотря на жару, поднял руку и скучающим голосом назвал цену. Больше никто не стал спорить. Охранники увели товар куда-то за помост, а на освободившееся место вывели следующий лот.

Женщина. Лет сорок, может чуть меньше, но выглядела старше. Худая, с потухшим взглядом, в котором не осталось ничего, кроме усталости. Стояла, обхватив себя руками, будто мёрзла, хотя на площади было градусов тридцать.

Её продали за восемьдесят золотых какой-то тётке с хозяйственной сумкой. Видимо, ей нужна была служанка или кухарка.

Потом вывели подростка. Совсем пацан, лет четырнадцать-пятнадцать, с испуганными глазами и ссадиной на скуле. Крутил головой по сторонам и явно не понимал, как здесь оказался и что вообще происходит. Может, родители задолжали. Может, сам влез во что-то, не понимая последствий. В этом возрасте легко вляпаться в неприятности, из которых потом не выберешься.

За ним — старик. Седой, сгорбленный, еле держался на ногах. Охранникам пришлось поддерживать его под руки, чтобы он не упал прямо на помосте. Какой из него работник — непонятно, но кто-то всё равно купил. Всего за двадцать золотых. Наверное, для каких-то совсем простых дел, где не нужна сила.

Я стоял в толпе и смотрел на всё это, пытаясь разобраться в собственных ощущениях.

Отвращение — да, определённо. Что-то внутри сжималось каждый раз, когда очередного человека выводили на помост как скотину на продажу. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни, и ни разу не видел ничего подобного. В моём мире рабство отменили пару веков назад, а долговые тюрьмы существовали только в исторических книгах.

Но было и другое. Что-то более холодное и практичное, чего я сам от себя не ожидал.

У меня теперь были земли. Люди, которые на этих землях жили. И среди них наверняка были должники. Что мне с ними делать? Закрывать глаза? Прощать всем всё и надеяться, что это не разорит казну? Или принять правила игры этого мира и действовать как все?

Хороших ответов не было. Были только плохие и очень плохие.

Я уже собирался развернуться и уйти, но тут на помост вывели кое-что интересное.

Химеру.

Я видел их только на картинках в книгах прежнего Артёма — тот любил листать бестиарии и энциклопедии магических существ. Но картинки, как выяснилось, не передавали ни черта. Одно дело — смотреть на аккуратную гравюру с подписью «Химера-голубь, ранг Фамильяр». Совсем другое — видеть это вживую, в трёх метрах от себя.

Существо было ростом с крупного подростка, может метр шестьдесят, и всё его тело покрывали серо-сизые перья с металлическим отливом. При каждом движении перья переливались, как чешуя рыбы на солнце, и это было бы даже красиво, если бы не всё остальное. Руки — человеческие по форме, но заканчивались не ногтями, а загнутыми когтями сантиметра по три каждый. Ноги — птичьи, с острыми шпорами на пятках, которые царапали доски помоста при каждом шаге, оставляя глубокие борозды.

Но больше всего впечатляло лицо. Оно было одновременно человеческим и птичьим, как будто кто-то взял обычного мужика и начал лепить из него голубя, но остановился на полпути. Нос плавно переходил в короткий, но острый клюв. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у ящерицы — смотрели на толпу с выражением, которое я бы описал как «прикидываю, с кого начать».

Это был голубь. Или то, что когда-то было голубем, до того как какой-то маг решил поэкспериментировать.

Химеры на долговых рынках — редкость. Даже я это знал, хотя в этом мире провёл всего ничего. Их обычно продают через закрытые аукционы, частные сделки, гильдейские каналы. За большие деньги и без лишних свидетелей. А тут — на площади, под открытым небом, рядом с должниками и нищими. Это было примерно как найти бриллиант в мусорной куче.

На шее у него болтался металлический ошейник — широкий, тяжёлый, с тусклым кристаллом размером с грецкий орех. Подавитель воли, вспомнил я из книг. Артефакт, который подчиняет химеру владельцу и не даёт ей напасть на хозяина. По крайней мере, в теории. Руки были скованы за спиной, ноги — в цепях, достаточно длинных, чтобы ходить, но недостаточно, чтобы бежать или прыгать.

Перья на груди и плечах были взъерошены, а на некоторых я заметил тёмные пятна запёкшейся крови. Не его крови, судя по тому, как он держался. Кто-то явно попытался его усмирить и получил в ответ больше, чем рассчитывал.

Но даже так — в цепях, в ошейнике, избитый и выставленный на продажу — он умудрялся стоять с таким видом, будто это не его тут продают, а он сам пришёл посмотреть на представление. И пока что представление его не впечатляло.

Аукционист набрал побольше воздуха в свои объёмные лёгкие и заорал в рупор так, что у меня зазвенело в ушах:

— А теперь внимание! Особый лот! Химера-голубь, ранг D! Боевые навыки подтверждены документально! Отличное вложение для охраны, разведки или сопровождения караванов! Начальная цена — тысяча золотых!

Голубь фыркнул. Громко, отчётливо, так что услышала половина площади.

— Боевые навыки подтверждены, ага. — Голос у него оказался хриплым, с лёгким клёкотом на согласных, но слова выговаривал чётко. — Эй, жирдяй, а расскажи-ка им лучше другое. Расскажи, как я троих твоих охранников уложил по дороге сюда. В цепях уложил, между прочим. А они были без цепей. И с дубинками. И их было трое. Математику все понимают, да? Трое здоровых мужиков с дубинками против одного голубя в кандалах. Угадайте, кто победил.

Он обвёл толпу взглядом и оскалился. Края клюва разошлись, показывая что-то похожее на зубы — мелкие, острые, явно не для украшения.

— Так что если кто-то тут думает, что купит себе послушную птичку для охраны курятника — я вас умоляю. Продолжайте так думать. Мне будет проще вас укокошить потом.

Аукционист побледнел так резко, будто из него разом выкачали всю кровь. Замахал руками, пытаясь перехватить контроль над ситуацией:

— Это… это было недоразумение! Господа, не слушайте химеру, она слегка преувеличивает! Небольшой инцидент при транспортировке, ничего серьёзного…

— Преувеличиваю? — Голубь наклонил голову набок и посмотрел на толстяка с выражением искреннего любопытства. — Серьёзно, жирдяй? Хочешь проверить? Давай, подойди поближе. Вот прямо сейчас. Я в цепях, ты без цепей, чего бояться-то? Подойди, и я тебе покажу, как я преувеличиваю.

Аукционист сделал шаг назад. Инстинктивно, не задумываясь. Охранники рядом с ним тоже попятились, и между ними и клеткой образовалось пустое пространство метра в два.

Толпа загудела. Кто-то нервно засмеялся, кто-то начал пробираться к выходу, решив, что сегодняшнее развлечение становится слишком острым. Но большинство осталось. Бесплатный цирк — штука редкая, грех пропускать.

Аукционист вытер пот со лба грязным рукавом и попытался взять профессиональный тон:

— Начинаем торги! Кто предложит тысячу золотых за отличную боевую химеру?

Тишина.

Несколько секунд никто не шевелился. Люди переглядывались, но руки поднимать не спешили. Видимо, перспектива быть убитым собственной покупкой не казалась им привлекательной. Странные люди, честное слово.

Потом из толпы донёсся голос — развязный, с характерными интонациями деревенского остряка, который считает себя умнее всех:

— Эй, а она хоть летает, эта курица? Или только кудахтать умеет?

Вокруг захихикали. Шутка была так себе, но толпа есть толпа — смеётся над чем угодно, если это бесплатно.

Голубь медленно повернул голову на голос и нашёл крикуна взглядом — рыжего мужика в засаленной рубахе, с довольной ухмылкой на веснушчатой роже.

Несколько секунд голубь просто смотрел, а потом неожиданно плюнул.

Не знаю, как он это сделал технически — с клювом вместо губ это должно быть непросто — но результат был впечатляющим. Плевок пролетел метра четыре и попал рыжему точно в лицо.

Мужик взвыл и схватился за лицо обеими руками. Толпа вокруг него шарахнулась в стороны.

— Я тебе не курица, баран, — сказал голубь спокойно. — Я голубь. Есть разница. Курица кудахчет, а голубь — он запоминает. И если ты ещё раз откроешь свой вонючий рот в моём присутствии, я тебе его зашью. Когтями.

Рыжий что-то промычал в ответ, но слов было не разобрать. Он всё ещё вытирал лицо рукавом и, судя по цвету физиономии, был готов взорваться от злости. Но подходить ближе к помосту почему-то не спешил.

Толпа взорвалась хохотом. Настоящим, от души. Кто-то хлопал себя по коленям, кто-то утирал слёзы. Бесплатный цирк превзошёл все ожидания.

— А вы чего ржёте?

Голубь обвёл толпу взглядом, и смех начал стихать. Не сразу, постепенно, как будто кто-то медленно убавлял громкость.

— Думаете, это шутки? Думаете, я тут клоуна изображаю для вашего развлечения? — Он переступил с ноги на ногу, цепи звякнули. — Запомните, бараны. Вы все для меня одинаковые. Мясо на ножках. Кто бы меня ни купил — сдохнет. Не сегодня, может не завтра, но сдохнет. Я это гарантирую!

Несколько человек в дорогих плащах — те, кто явно пришёл сюда с деньгами и намерением что-то купить — переглянулись и начали пробираться к выходу. Не бежали, нет, сохраняли достоинство. Но уходили быстро и не оглядываясь.

Аукционист видел, как расползается его потенциальная клиентура, и заговорил ещё быстрее, почти захлёбываясь словами:

— Господа, господа! Химера просто нервничает после транспортировки! Это временное состояние! После покупки, после правильной адаптации она станет послушной и…

— Не стану.

Голубь перебил его без всякого выражения, как констатируют очевидный факт. Небо синее, вода мокрая, а я вас всех ненавижу.

— Слышь, жирдяй, ты совсем тупой? Повторяю по слогам, специально для тебя. Я. Вас. Всех. Не-на-ви-жу. Всех людей. Без исключений. Дошло? Или тебе картинку нарисовать? Могу нарисовать. Когтями. На твоей роже.

Аукционист беспомощно оглянулся на охранников. Те стояли в сторонке и старательно смотрели куда угодно, только не на помост. Один изучал облака, второй рассматривал собственные сапоги с таким интересом, будто видел их впервые в жизни. Связываться с психованной химерой явно не входило в их должностные обязанности.

Справа кто-то неуверенно поднял руку:

— Эм… тысяча золотых?

Голос принадлежал тощему типу в потёртом кафтане, который выглядел так, будто сам не понимал, зачем открыл рот.

Голубь повернулся к нему и наклонил голову.

— Братан. Ты меня вообще слушал последние пять минут? Я только что сказал — убью любого, кто меня купит. Это были не пустые слова. Это был план действий. Ты что, храброй воды нажрался с утра? Или тебе просто жить надоело и ты ищешь интересный способ умереть?

— Тысяча сто! — пискнули откуда-то слева.

— О господи, — закатил глаза голубь. — Ещё один. Сюда что, только тупых смертников пускают?

Толпа хохотала уже в голос, не сдерживаясь. Даже охранники ухмылялись, хотя и пытались это скрыть за каменными лицами. Аукционист записывал ставки трясущейся рукой, и по его лицу было видно, что он готов продать эту химеру хоть за медяк, лишь бы избавиться от головной боли.

Я же стоял в толпе, смотрел на это представление и думал совсем о другом.

В прошлой жизни я тридцать лет отбирал бойцов. Тридцать лет смотрел на сотни, тысячи пацанов, которые приходили в зал с горящими глазами и мечтами о чемпионских поясах. И за первые пять минут — иногда за первые пять секунд — понимал, кто из них чего-то добьётся, а кто сдуется через месяц и уйдёт искать себя в чём-то другом.

Это не магия. Это опыт. Тридцать лет опыта, который въедается в подкорку и начинает работать автоматически, без участия сознания.

Ты смотришь не на технику — технике можно научить. Не на силу — сила нарабатывается. Не на растяжку, не на скорость, не на координацию. Всё это приходит с тренировками.

Ты смотришь на характер. На то, как человек держится, когда его загнали в угол. Когда всё против него, когда шансов нет, когда любой нормальный человек давно бы сдался.

Одни в такой ситуации ломаются. Опускают руки, опускают голову, принимают поражение. Это нормальная, здоровая реакция психики на безвыходную ситуацию.

Другие же в такой ситуации только звереют. Огрызаются, кусаются, царапаются. Не потому что думают, что победят. А потому что не умеют иначе. Потому что сдаться для них физически невозможно, это просто не прописано в их внутренней программе.

Из первых получаются хорошие, крепкие середняки. Надёжные ребята, которые честно отрабатывают на тренировках и не позорятся на соревнованиях.

Из вторых — либо чемпионы, либо трупы. Третьего не дано.

И вот сейчас, глядя на этого ощипанного голубя в цепях, я видел именно это. Характер. Его избили, заковали в кандалы, надели ошейник-подавитель, выставили на продажу как скотину — а он стоит и огрызается. Плюёт в лицо обидчикам. Угрожает убийством каждому, кто посмеет его купить.

Не сломался. Не согнулся. Не заскулил.

Такие либо взлетают до небес, либо сгорают дотла. Середины не существует.

И мне очень хотелось узнать, к какой категории относится этот конкретный экземпляр.

Я активировал дар.

Информация пошла медленнее обычного, с помехами, будто сигнал пробивался сквозь толстую стену. Ошейник-подавитель искажал данные, глушил часть информации. Но основное я всё-таки разобрал:

«Сизый (кличка). Вид: химера-голубь. Возраст: неопределён (оценка: 8-12 лет с момента создания). Дар: Взрывное ускорение, ранг D.»

Пока ничего особенного. Обычная химера с боевым даром, каких на рынке…

«Потенциал: ранг B, достижим при оптимальных условиях развития.»

Я моргнул.

Перечитал строчку.

Потом ещё раз, медленнее, по слогам.

Ранг B. Потенциал — ранг B. На две ступени выше текущего уровня.

Память прежнего Артёма услужливо подбросила нужную информацию. Он всё-таки не зря просиживал штаны в библиотеке, этот книжный червь, и кое-что из прочитанного действительно пригодилось.

Химеры развиваются не так, как люди. У людей потенциал может быть сильно выше текущего ранга — молодой маг с рангом D вполне может дорасти до B или даже A, если повезёт с наставником и хватит упорства. Это нормально, это ожидаемо.

У химер всё иначе. Их потолок почти всегда равен текущему рангу, плюс-минус полступени. Создатель вкладывает в них определённый потенциал при ритуале, и этот потенциал — константа. Химера ранга D так и останется рангом D до конца своих дней, в лучшем случае дотянет до D+.

Скачок на целых две ступени — с D до B — это аномалия. Одна на тысячу, может реже. Я не помнил точных цифр из книг Артёма, но порядок был примерно такой.

Такие экземпляры не попадают на долговые рынки. Их выявляют ещё в детстве, покупают за огромные деньги и выращивают в тепличных условиях. Великие дома охотятся за такими химерами, как за редкими артефактами.

А этот — стоит здесь. В цепях и дешёвом ошейнике. И его пытаются продать за тысячу золотых, как бракованный товар с паршивым характером.

Все вокруг видят проблему. Бешеную птицу, которая угрожает убить любого покупателя. Головную боль, которая не стоит своих денег.

Я же вижу очень выгодную инвестицию. Настоящий бриллиант в этой куче навоза.

«Эмоциональное состояние: ярость (89%), ненависть ко всем людям (11%).»

Ладно, может не бриллиант. Может, гранату с выдернутой чекой. Но даже граната — это ценность, если знать, как с ней обращаться.

— Две тысячи, — сказал я негромко.

Толпа затихла так резко, будто кто-то дёрнул рубильник. Аукционист застыл с поднятым молотком и уставился на меня с выражением человека, который не уверен, правильно ли расслышал. Головы повернулись в мою сторону, и я почувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, откровенно недоумевающих.

Ну да, понимаю. Молодой парень в дорожной одежде выкладывает две тысячи золотых за химеру, которая только что пообещала убить любого покупателя. Со стороны это выглядит либо как безумие, либо как очень специфическое чувство юмора.

Марек наклонился к моему уху, и его шёпот больше напоминал сдавленное шипение:

— Наследник, зачем вам эта тварь? Вы же слышали, что она говорит. Это не пустые угрозы, химеры не умеют блефовать. Он действительно попытается вас убить при первой возможности.

— Потом объясню.

— Но две тысячи золотых…

— Марек. — Я наконец повернулся к нему и посмотрел в глаза. — Доверься мне.

Капитан стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Но отступил и замолчал, явно составляя в голове длинный список причин, почему это плохая идея.

Я его понимал. Честно. Со стороны моё поведение выглядело как минимум странно. Но объяснять прямо сейчас, посреди рыночной площади, что у этой химеры потенциал ранга B и она стоит минимум в десять раз дороже, чем просят — не самая умная затея. Особенно когда вокруг полсотни человек с очень хорошим слухом.

Аукционист тем временем пришёл в себя и ткнул в мою сторону толстым пальцем с обгрызенным ногтем:

— Две тысячи золотых от молодого господина! Отличная ставка! Кто-нибудь предложит больше?

Он обвёл толпу взглядом, полным надежды. Толпа молчала. Никто не горел желанием выкладывать такие деньги за химеру, которая пообещала перегрызть глотку своему будущему хозяину.

Разумные люди. В отличие от меня.

И тут из-за моей спины раздался голос — резкий, раздражённый, с характерным дребезжанием, которое бывает у людей, привыкших командовать, но редко получающих отпор:

— Две тысячи пятьсот.

Толпа расступилась, пропуская вперёд невзрачного типа лет пятидесяти. Лысина, окружённая венчиком седоватых волос. Глазки маленькие, бегающие, постоянно в движении. Ладони он вытирал о полы чиновничьего мундира, оставляя влажные следы на дорогой ткани. На пальце поблёскивал массивный перстень с городским гербом.

Магистрат. Или кто-то из его конторы. В любом случае, местная власть.

И судя по тому, как он смотрел на Сизого — с какой-то болезненной смесью страха и жадности — между ними определённо была какая-то история.

Сизый его тоже заметил.

Перья на загривке химеры мгновенно встали дыбом, всё его тело напряглось, когти заскребли по доскам помоста, а в жёлтых глазах вспыхнуло что-то такое, от чего несколько человек в первых рядах инстинктивно попятились.

— Ты…

Голос Сизого изменился. Исчезла напускная бравада, исчезли шуточки. Осталась только чистая, концентрированная ненависть.

— Ты, лысый ублюдок. Пришёл меня выкупать? Думаешь, я к тебе вернусь? Думаешь, я забыл?

Магистрат — Засыпкин, если верить моему дару, который я успел активировать — побледнел и машинально отступил на шаг. Но глаза не отвёл. Смотрел на химеру с каким-то болезненным упорством.

Сизый подался вперёд, насколько позволяли цепи, и заговорил тише, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике:

— Я тебе глотку перегрызу, лысый. В первую же ночь. Цепи не помогут. Ошейник не поможет. Я буду ждать. День, неделю, месяц — без разницы. И когда ты расслабишься, когда решишь, что я смирился… — Он оскалился, и острые края клюва блеснули в солнечном свете. — Ты сдохнешь. Как должен был сдохнуть ещё тогда.

Ещё тогда. Значит, история у них давняя. И явно не из тех, которые рассказывают за праздничным столом.

Я посмотрел на магистрата внимательнее. Дар услужливо выдал информацию:

«Засыпкин Пётр Степанович. Возраст: 52 года. Дар: Усиление ментального контроля, ранг C. Должность: городской магистрат. Эмоциональное состояние: страх (35%), раздражение (40%), расчёт (25%)».

Тридцать пять процентов страха. Городской магистрат, чиновник при должности и власти, с даром ранга C — и он боится какого-то голубя в цепях настолько, что это читается даже без моего дара. И при этом отчаянно пытается его выкупить, хотя любой разумный человек на его месте держался бы от этой твари подальше.

Что-то здесь было не так, и мне очень хотелось узнать, что именно.

— Три тысячи, — сказал я спокойно.

Засыпкин дёрнулся, как будто его ткнули шилом. Глазки забегали ещё быстрее, перескакивая с меня на Сизого и обратно. Пот выступил на лбу крупными каплями и начал стекать по вискам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.

— Три с половиной!

Голос сорвался на последнем слове, превратившись в какой-то жалкий полувизг. Этот человек был в панике — настоящей, глубокой панике, которую не спрячешь ни за должностью, ни за перстнем с городским гербом.

Сизый хмыкнул и перевёл взгляд с магистрата на меня. В жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— О, а это уже забавно. — Он склонил голову набок, разглядывая нас обоих как какое-то любопытное явление природы. — Два идиота дерутся за право быть убитым великолепным мной. Давай, братан, не сдавайся! У этого лысого хрыча денег не так много, как он хочет показать. Я его знаю, он жадный до усрачки.

— Четыре, — сказал я тем же ровным тоном, будто речь шла не о сумме, за которую можно купить приличный дом в столице.

Толпа начала переглядываться. Кто-то присвистнул. Кто-то покрутил пальцем у виска, думая, что я не вижу. Головы поворачивались от меня к магистрату и обратно, как на турнире по мечевому бою. Аукционист записывал ставки дрожащей рукой, и на его потной физиономии читалось выражение человека, который не верит своему счастью. Его процент с этой сделки уже превышал месячный заработок.

— Четыре пятьсот!

Засыпкин почти кричал. Голос окончательно сорвался на фальцет, и несколько человек в толпе захихикали. Магистрат этого не заметил. Или заметил, но ему было уже плевать.

— Ой, кончаются, — прокомментировал Сизый с нескрываемым удовольствием. Он буквально наслаждался происходящим, и я его понимал. Наблюдать, как человек, которого ты ненавидишь, публично теряет лицо — это определённо входит в топ-три развлечений для озлобленной химеры. — По голосу слышу, что кончаются. Давай, братан, ещё чуть-чуть! Добей этого урода!

Марек схватил меня за локоть. Пальцы сжались так, что я почувствовал хватку даже сквозь рукав камзола.

— Наследник, — голос был тихим, но в нём звенело отчаяние, — это безумие. Четыре с половиной тысячи за химеру с таким характером. Да за эти деньги можно нанять отряд телохранителей на год вперёд. Можно купить…

— Марек. Отпусти руку.

Я не повысил голос. Просто сказал это достаточно твёрдо, чтобы он понял — спорить бесполезно.

Капитан нехотя разжал пальцы и отступил. По его лицу было видно, что он уже смирился с мыслью о том, что его наниматель окончательно сошёл с ума. Ну и ладно. Потом объясню. Когда будет время и место.

А пока что у меня был магистрат провинциального городка, который отчаянно пытался выкупить химеру, знающую о нём что-то очень неприятное. И у магистрата явно заканчивались деньги. Голос не обманешь — когда человек кричит так, он уже на пределе.

А значит, пришло время его добивать…

Глава 12. Смирно!

— Пять тысяч золотых, — сказал я.

Выражение лица Засыпкина стоило отдельных денег — примерно как у человека, которому сообщили, что его жена, дети и даже собака одновременно сбежали к соседу.

Деньги у него закончились ещё на четырёх тысячах — это было очевидно по тому, как голос начал срываться на петушиные нотки. Но я решил добить. Не из жадности, нет. Просто есть особое удовольствие в том, чтобы смотреть, как самодовольный чиновник осознаёт, что его кошелёк оказался короче его амбиций.

Аукционист поднял молоток. Рука у него подрагивала так заметно, что я всерьёз забеспокоился не уронит ли он эту деревяшку себе на ногу. Видимо, такие суммы на этом помосте называли примерно раз в… никогда, и бедняга просто не знал, как себя вести.

— Пять тысяч золотых! — проорал он в свой жестяной рупор, и голос его дал петуха на последнем слове. — Раз!

Сизый склонил голову набок. Перья на его загривке чуть шевельнулись, ловя ветер, и в жёлтых глазах промелькнуло что-то похожее на искреннее веселье.

— Лысый, у тебя сейчас взгляд как у кобеля, которого от течной суки оттащили. Скули потише, а то народ смотрит.

Несколько человек в толпе хихикнули.

— Два!

Засыпкин дёрнулся. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Похоже было на рыбу, выброшенную на берег и пытающуюся понять, почему вокруг так много воздуха и так мало воды.

— Три! Продано молодому господину за пять тысяч золотых!

Молоток ударил по столу и толпа тут же загудела. Кто одобрительно, кто удивлённо, а кто-то просто потому, что все вокруг гудели и не хотелось выделяться.

Сизый на помосте издал звук, который я бы описал как торжествующее карканье. Или кудахтанье. Или что там издают голуби, когда очень довольны жизнью.

— Пять тыщ! — он аж подпрыгнул на месте, звякнув цепями. — За меня! Пять тыщ золотом! Эй, лысый, слышал? Я теперь дороже твоего дома стою! Дороже всего твоего говённого имущества! Как тебе такое, а?

Я двинулся к столу аукциониста, чтобы оформить покупку. Марек шёл следом, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, какое у него сейчас лицо. Наверняка составляет в голове длинный список вопросов, и все они начинаются со слов «какого хрена».

Справедливые вопросы, между прочим. Я бы и сам их задал, если бы не знал ответов.

Но Засыпкин, как я понял, сдаваться не собирался.

Он рванулся к аукционисту так, будто за ним гнались волки. Расталкивал людей локтями, не глядя, кого задевает, и схватил толстяка за ворот кафтана прежде, чем тот успел хоть что-то понять. Притянул к себе, и их носы почти соприкоснулись.

Я остановился и стал наблюдать. Даже интересно, как он попытается вырулить из этой ситуации.

— Слушай меня внимательно, — голос Засыпкина был тихим, но я стоял достаточно близко, чтобы всё расслышать. — Ты сейчас скажешь, что сделка недействительна. Найдёшь причину. Придумаешь что-нибудь. Мне плевать как. Или завтра твоя лавочка закроется, а ты будешь лично объяснять имперским инспекторам, почему твои бумаги не в порядке.

Толстяк побелел и затрясся. Видно было, ещё секунда, и он согласится на всё, лишь бы его отпустили.

Ну уж нет. Так не пойдёт.

— Господа! — сказал я громко, обращаясь к толпе. — Я один это вижу? Или мне показалось, что городской магистрат только что угрожал честному торговцу?

По толпе пробежал ропот. Купцы в добротных кафтанах переглянулись и нахмурились. Те самые купцы, что пришли сюда с деньгами и делами, а не поглазеть на бесплатный цирк. Несколько человек начали пробираться поближе, вытягивая шеи.

Засыпкин отпустил аукциониста и медленно повернулся ко мне.

Надо отдать ему должное, взгляд у него был тяжёлый. Такой, от которого нормальные люди втягивают голову в плечи и начинают искать пути отступления.

Жаль только, что я не нормальный человек и пугать меня томными взглядами абсолютно бесполезно.

— Ты, — процедил он, — не знаешь, во что лезешь, мальчишка.

Мальчишка. Надо же какой оригинальный. Ещё бы щенком меня назвал. Один вот недавно попытался и случайно напоролся на копьё.

— Я знаю, что заплатил пять тысяч золотых за товар на публичных торгах, — я пожал плечами. — При свидетелях. По всем правилам. А теперь представитель городской власти пытается эту сделку отменить, потому что сам хотел купить то, на что не хватило денег.

Я повернулся к толпе изобразил искреннее недоумение, мол, что вообще происходит, люди добрые, помогите разобраться.

— Господа купцы. Вы ведь тоже здесь торгуете? Покупаете, продаёте, заключаете сделки? — Я обвёл взглядом лица вокруг. Настороженные, внимательные, заинтересованные. — И вот вам вопрос. Если сегодня магистрат отменяет мою законную покупку просто потому, что ему захотелось — что помешает ему завтра отменить вашу?

Гул стал громче. Кто-то выкрикнул «Беспредел!», кто-то «Совсем охренели!». Несколько человек в дорогих плащах начали переговариваться между собой, и по их лицам было видно, что мои слова попали в цель.

Купцы не любят, когда кто-то лезет в их сделки. Это универсальное правило, которое работает в любом мире и в любую эпоху.

Засыпкин это тоже понял. Я видел, как он осознаёт, что теряет контроль над ситуацией. Толпа, которая минуту назад была просто толпой зевак, превращалась во что-то другое. Во что-то, с чем даже городскому магистрату приходится считаться.

Но он не отступил. Вместо этого расправил плечи и процедил:

— Сделка аннулирована. Как городской магистрат, я имею право отменить любые торги при подозрении на мошенничество.

— Ля, ты крыыыыса, лысый! — заорал с помоста Сизый. — Я-то об этом всегда знал, но чтоб вот так, при всех! Эй, народ, запоминайте! Крыса ваш магистрат! Крыыысааа!

— Заткнись, тварь! — рявкнул Засыпкин.

Мошенничество, значит. Я честно заплатил пять тысяч золотых при сотне свидетелей, а это, оказывается, мошенничество. Интересная у них тут логика, творческая такая, с выдумкой.

— Если тебе что-то не нравится, мальчишка, можешь обратиться к имперским гвардейцам.

Он кивнул куда-то в сторону, и я заметил двух стражников у края площади. Один ковырял в зубах щепкой, второй изучал небо с таким усердием, будто там вот-вот должен был появиться сам Император.

Ну всё ясно, ребята на зарплате у лысого. Вся стража куплена, все торговцы прикормлены, весь город в кармане. Классика, мать их. Я такое ещё в прошлой жизни видел, только там это называлось «крышевание».

— Ни к кому я обращаться не собираюсь, — сказал я спокойно. — Сделка состоялась, деньги готов предоставить прямо здесь и сейчас. Так что птица моя. И если вы попробуете к ней приблизиться, мой человек вас прикончит.

Марек шагнул вперёд и положил ладонь на рукоять меча. Медленно, демонстративно, чтобы все видели и все поняли.

Блеф, конечно, ну или не совсем блеф. Марек действительно мог прикончить этого хлыща за пару секунд, но потом пришлось бы разбираться со местной стражей, гвардейцами и с имперскими законами об убийстве чиновников. Куча бумажной возни, куча проблем, куча потерянного времени.

Не хотелось бы в это ввязываться, но если Засыпкин решит идти до конца, то ему же хуже.

Несколько секунд он молчал, смотрел на Марека, оценивал, прикидывал, блефую я или нет. По его лицу было видно, что он не уверен, и эта неуверенность мне нравилась.

Потом он перевёл взгляд на меня и не отступил. Вот же упёртый баран…

— Так значит, дуэль? — он усмехнулся. — Ты против моего бойца. Победишь, забирай свою птицу и проваливай.

С помоста донёсся восхищённый присвист.

— Ого! Серьёзная заявочка, лысый! А яйца-то у тебя откуда взялись? Я всё это время думал, что ты их ещё в детстве потерял!

Засыпкин даже не повернул головы, смотрел только на меня, и в его глазах было что-то уверенное. Слишком уверенное для человека, которому только что пообещали перерезать глотку. У него явно был козырь в рукаве, какой-то местный головорез, которого он держит для грязной работы. Наверняка здоровый, наверняка тупой, наверняка машет кулаками лучше, чем думает головой. Стандартный набор провинциального самодура, видали мы таких козырей.

— Идёт, — сказал я.

И тут Марек положил руку мне на плечо.

— Наследник, — голос тихий, но твёрдый, — позвольте мне.

Я обернулся.

— Вы ещё не отошли от ран, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Я видел, как вы морщитесь при каждом глубоком вдохе. Думаете, я не замечаю?

Чёрт. А я-то думал, что хорошо скрываю. Походу, актёрская карьера в этой жизни мне точно не светит.

— И потом, — он понизил голос так, чтобы слышал только я, — не дело наследнику великого дома скрещивать клинки с каким-то безродным головорезом. Это ниже вашего достоинства. А вот мне размяться будет в самый раз, а то засиделся в карете, кости затекли.

В его глазах мелькнуло что-то знакомое… предвкушение, что ли. Старый волк почуял запах крови и захотел поохотиться. Несколько дней трястись в карете и смотреть, как молодой господин постоянно влипает в неприятности. Наверное, у него уже руки чесались кого-нибудь зарубить просто для разрядки.

Я посмотрел на него, потом на Засыпкина, который ждал ответа с ухмылкой на лице. Рёбра ныли, напоминая о себе тупой болью при каждом вдохе. Дуэль с Корсаковым была меньше недели назад, и тело действительно ещё не восстановилось. Лезть в новую драку в таком состоянии было бы не храбростью, а глупостью. А глупостей я и так наделал достаточно за последнюю неделю, хватит на год вперёд.

— Хорошо, — сказал я вслух. — Капитан выступит от моего имени.

Засыпкин это услышал и его улыбка стала ещё шире. Слишком довольная, слишком сытая, как у кота, который точно знает, где хозяйка прячет сметану. Радуешься, лысый? Ну-ну, порадуйся пока.

— Что, струсил, мальчишка? — он повысил голос, работая на публику. — Храбро выступать против беззащитного торговца, а как дошло до настоящего дела, так сразу за чужую спину прячешься?

Это он сейчас меня на слабо берёт, что ли? Провокация уровня деревенской ярмарки. Работай над материалом, лысый, пока не цепляет.

— Просто не вижу смысла марать руки о вашего цепного пса, — я пожал плечами. — Для этого есть другие люди.

Марек шагнул вперёд, разминая плечи, и по его лицу было видно, что он совершенно не против такого расклада. Даже как-то повеселел, что ли. Ничто так не поднимает настроение старому вояке, как возможность начистить кому-нибудь рожу на законных основаниях.

А вот Засыпкин засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно засмеялся, громко, от души, запрокинув голову. И этот смех мне не понравился ещё больше, чем улыбка. Так смеются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты. И это «что-то» обычно бывает очень неприятным.

— В таком случае, советую попрощаться со своим капитаном. — Он повернулся куда-то в толпу и крикнул: — Соловей! Иди сюда, дело есть!

Толпа зашевелилась и расступилась, и я увидел у края площади фигуру, которая возвышалась над остальными на целую голову. Амбал стоял там, скрестив руки на груди, с плечами шириной в дверной проём и кулаками размером с хорошую дыню.

Первой моей мыслью было «ну, теперь понятно, откуда такая уверенность», потому что этот шкаф был размером почти с покойного Корсакова. Но потом амбал отступил в сторону, и из-за его широченной спины показался кое-то другой.

Мужик лет сорока, среднего роста, жилистый как сушёная вобла, с рожей, которую явно не раз использовали вместо боксёрской груши. В одной руке кружка с вином, в другой девка с сиськами наружу. Она хихикала и жалась к нему, а он что-то шептал ей на ухо, и по его роже было очевидно, что содержание этого шёпота не предназначалось для ушей приличной публики. Да и неприличной тоже.

И это грозный боец магистрата? Серьёзно? Я даже почувствовал что-то похожее на разочарование. Готовился к чему-то серьёзному, а тут завсегдатай местной таверны, который явно больше времени проводит в обнимку с бутылкой, чем с мечом. Провинция, она и есть провинция.

— Соловей, — позвал Засыпкин нетерпеливо, — хватит лапать девку. Работай давай! За что я тебе деньги плачу?!

Мужчина вздохнул. Тяжело, протяжно, как человек, которого оторвали от чего-то очень важного ради какой-то ерунды. Сделал ещё один глоток из кружки и посмотрел на магистрата взглядом, в котором ясно читалось: «Ну что тебе опять от меня надо, и почему это не может подождать».

— Какое дело, Пётр Степаныч? Я, между прочим, занят. Видишь — отдыхаю. Расслабляюсь. Культурно провожу время с приятной компанией…

Девица захихикала громче и прижалась к нему теснее.

— Вон тот щенок, — Засыпкин ткнул в мою сторону пальцем, — оспаривает мою собственность. Нужно проучить.

Соловей перевёл взгляд на меня. Потом на Марека. Потом снова на меня. Прищурился, будто оценивал товар на рынке и прикидывал, стоит ли тратить время.

— Проучить, — повторил он задумчиво. — Это как? Убить или покалечить?

— На твоё усмотрение.

— Ага. — Он почесал небритый подбородок. — Ну ладно, раз надо…

Он залпом допил вино, потом уткнулся лицом прямо в декольте девицы и шумно занюхал, будто это был не алкоголь, а изысканный коньяк, требующий особого ритуала. Девица захихикала ещё громче, а он отстранился, шлёпнул её по заднице так, что звук разнёсся по всей площади, и буркнул «свали».

Та надула губки, но послушно отошла в сторону, а мужик швырнул кружку куда-то за спину, даже не обернувшись на глиняный звон и чей-то возмущённый возглас.

Потом он потянулся, хрустнув позвонками, повёл плечами, разминая мышцы, и вытащил из-за спины два клинка. Короткие, изогнутые, с рукоятями, почерневшими от времени и пота.

И вот тут я понял, что ошибся. Конкретно так ошибся, по-крупному.

Потому что в тот момент, когда мечи оказались в руках этого человека, с ним что-то произошло. Не знаю, как описать это по-другому. Он просто… изменился. Исчезла пьяная расслабленность. Исчезла ленивая ухмылка. Исчезло всё, что делало его похожим на обычного деревенского забулдыгу.

Осталось что-то другое.

«Соловей (прозвище). Возраст: 41 год. Дар: Усиление рефлексов, ранг B. Специализация: парные клинки. Боевой опыт: 25+ лет. Эмоциональное состояние: расслабленность (60%), предвкушение развлечения (35%), лёгкая скука (5%)».

Ранг B и двадцать пять лет боевого опыта. Твою мать…

Он стоял неподвижно, совершенно неподвижно, но каждая мышца в его теле была натянута и готова сорваться в любую секунду. Взгляд стал другим, острым, холодным, оценивающим.

Я видел такое раньше, у Корсакова за мгновение до атаки и у главаря наёмников, который чуть не отправил меня на тот свет. Это была стойка человека, который убивал много раз и был готов убивать снова, для которого чужая смерть не событие, а рутина вроде завтрака или чистки зубов.

И этот человек сейчас оценивал Марека с тем самым предвкушением развлечения, которое показывал мой дар. Смотрел на капитана так, как кот смотрит на мышь, прикидывая, поиграть сначала или сразу сожрать.

А вот Марек смотрел на него совсем по-другому. Я заметил, как капитан вдруг замер и прищурился, вглядываясь в лицо Соловья с выражением человека, который никак не может поверить собственным глазам.

— Твою мать… — прошептал он.

Соловей скользнул взглядом по Мареку, задержался на его лице и чуть прищурился. Толпа вокруг притихла, почуяв, что происходит что-то странное, и даже Сизый на помосте заткнулся и вытянул шею, пытаясь разглядеть получше.

А потом Марек набрал воздуха в грудь и заорал:

— Рядовой Соловей! Почему форма не по уставу?! Два наряда вне очереди, упал-отжался!

Площадь замерла.

Я стоял и пытался понять, что только что произошло.

А потом Соловей расхохотался.