Восхождение Эртана Фабиолы

Глава 1

ВОСХОЖДЕНИЕ ЭРТАНА ФАБИОЛЫ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО ГЕРБА

(Подлинная история с таинственным подтекстом)

1. АРБИТ

Торжественное и впечатляющее зрелище представляло собою заседание Совета Двенадцати, - оплота законов и вольностей славного города Арбита. Полукруг из резных, отполированных поколениями сидений. Пюпитр писца - на ступеньку ниже.Кресло бургомистра - посредине, на ступеньку выше. Все устроено наилучшим образом для того, чтобы бургомистр и двенадцать цеховых старшин в долгополых, не по летней поре, фиолетовых мантиях могли войти, чинно рассесться и, блюдя учтивость речей и важность обращения, обсудить животрепещущие вопросы сложной городской жизни. "Долг и выгода" - девиз этот, казалось, был вырезан не только на трехбашенном гербе, но и на грубо отесанных, крепких лбах советников.

- Господа и братья! - густым баритоном вещал бургомистр. – В первую очередь нам надлежит рассмотреть доставленное нынче утром в ратушу послание чрезвычайной важности. Вот что в нем говорится: "Господам советникам вольного града Арбита от престолонаследника Этнайона привет! Сим извещаю вас, что намерен я вступить в город, вверенный вашему попечению, поскольку находится он на кратчайшем пути к моим владениям, куда ныне янаправляюсь с вернойсвоей дружиной. Ежели дело закона и справедливости не чуждо вам, полагаю, что окажете вы мне и спутникам моим надлежащее гостеприимство. Я же, со своей стороны, когда верну то, что мнепринадлежит по праву, не обойду вниманием тех своих подданных, кои не уклонились с прямого пути в трудную годину. Подписано: Дагор Брендан, милостью божией наследник короны Этнайона".

Цеховые старшины думали не менее четверти часа. Даже мухи перестали жужжать под потолком, видимо, боясь сбить их мысли с правильного пути.

- Верная дружина? Сколько у него бойцов? - спросил наконец Оружейник.

- Мне доносили - около трех полусотен.

- Тогда, пожалуй, и впрямь не следует уклоняться с прямого пути: их не пустишь, они нам город разнесут, стены-тоне чинены... - сказал Каменщик.

- А если Правитель прознает и потребует объяснений? – вставил осмотрительный Суконщик.

- Так и скажем: подчинились, мол, грубой силе, дабы не ввергать... ну и прочее, - подсказал Книжник.

- Придется его пустить, - решительно заявил Медник. - Ну, проедет Претендент по городу, никому от того худа небудет. Его компания, глядишь, в одну-другую лавку, в трактир наведается, какой-никакой грошик в городе оставит. А в будущем еще неизвестно, как дело повернется, глядишь, нам и пожирнее кусочек отломится!

- Значит, постановим, братья, так, - подсуммировал бургомистр, словно счет выписал: - Претендента впустить, встретить сдержанно, дать все необходимое, однако просить не задерживаться. Постановление на пергаменте записать и держать про всякий случай. Так?

- Воистину мудрое решение! Наш цех возражать не будет! Мы не обидим, и нас не обидят! - загомонили старшины наперебой и стали подниматься с мест - пора было возвращаться в лавки и мастерские, оставленные без присмотра.

- Писец, за работу! - распорядился бургомистр. Ему тоже не терпелось наведаться к себе в контору, но, помня свои обязанности, он ради очистки совести спросил:

- Есть на сегодня еще что-нибудь?

- Считайте, ничего важного, - порывшись в бумагах, ответил писец. - Приговор давешний только утвердить...

- А! - вспомнил бургомистр. - Насчет моего вора? Ах, лихоманка его заешь, до чего некстати! Утвердить-то мы сейчас утвердим, а вот исполнять когда? Въезжают дорогие гости в город, а у нас этакое безобразие творится... Может, отложить наказание?

- Не стоит, - возразил Оружейник. - И так полмесяца протянули. Закон должен скоро срабатывать! Да и кормить его приходится…

- И незачем ради проезжих, пусть даже самых важных, наш распорядок менять, - заметил Медник. - Мы - город вольный!

- И Правителя ни к чему излишне дразнить, - вставил Суконщик. - Пусть все идет, как всегда.

- А заодно Претендент убедится, что мы законы блюдем строго!

- Да и как не блюсти! Режешь ты кошельки, и режь себе потихоньку. Но забираться в погреба добропорядочного горожанина - куда это годится? Пусть расплачивается, чтоб другим неповадно было!

И пока писец старательно выводил завитушки на новом постановлении Совета, двое стражников спустились в глубокие подвалы под ратушей, и выволокли оттуда Эрти Ничейного, и потащили наверх - навстречу яркому солнцу и позорному столбу.

Неведомый народ в незапамятные времена проложил прямую мощеную дорогу от гор к морю. И по сию пору шестиугольные тесаные плиты лежали ровно, только кое-где треснули, выщербились, но даже травинке негде было просунуть корешок между плотно пригнанными блоками, положенными на слой щебня и песка. И никто не знал, сколько конных гонцов, пеших ходоков, караванов, обозов и войск прошагало по этой дороге, и даже самый большой мудрец, наверное, не мог бы сказать, сколько же еще нужно копыт, выбивающих искру из камня, сколько колес, шаркающих подошв и топающих каблуков, чтобы хоть немного стереть вечный камень. Впрочем, дорога существовала так давно, что ею пользовались, как всяким привычным предметом, не задумываясь. Время исторических разысканий лежало еще далеко впереди...

Сидеть на цепи в темнице под ратушей было весьма неприятно. Однако стоять в колодке посреди городской площади не понравилось Эрти еще больше. Правда, день выдался умеренно теплый, макушку не жгло и дождем не поливало; ни стыда, ни позора он не ощущал. На укусы же мух, терзавших исхлестанную спину, вспоминая наставления отца-настоятеля, не обращал внимания. Но вынужденная неподвижность и невозможность хоть что-нибудь сделать была для Эрти ужаснее всех пыток. Два бруса из шершавого, грубого дерева, скрепленные железными скобами, намертво зажали запястья согнутых в локтях рук; пальцы - ловкие, проворные пальцы, стольуспешно добывавшие ему пропитание, - отекли, онемели, и хотя он пытался ими шевелить, но даже не мог оценить, что получается - скосив глаза, рук своих не видел, а повернуть шею, и без того натертую за две недели сидения в узилище, было немыслимо - содранная кожа отдавала такой болью, что и уроки терпения не помогали. Он мог смотреть только перед собой; но столб стоял на каменной ступенчатой тумбе, солидной, как и все в этом зажиточном городе, и взгляд Эрти упирался в верхнюю часть соборного портала, где очень кстати мастер вырезал из камня фигуры грешников, корчащихся в преисподней; он слышал обычные шумы - топот ног, грохот колес и копыт, гавканье собак, гул торгующихся, гогочущих, орущих голосов, - но только верхи крытых фургонов или фигуры конных могли попасть в его мучительно сузившееся поле зрения.

Он зажмурился, но легче не стало. За все свои годы – сколько их было, он точно не считал, но помнил хорошо с самого раннего детства - ему еще не бывало так плохо. В тщательно продуманной конструкции столба имелось две поперечины; если колодку крепили к нижней, наказуемый мог сидеть, опираясь спиною. Но Эрти поставили к верхней, да еще на раздвинутые ноги набили другую колодку, поменьше; тело, лишенное опоры, неизбежно сползало, занемевшие ноги подгибались, край доски врезался в горло. Положение, тяжкое само по себе, заставляло ожидать еще худшего испытания в недалеком будущем. Городские советники, люди мирные и рассудительные, редко прибегали к столь суровому наказанию; но если уж прибегли, значит, преступнику никакое снисхождение не светит, и все, что полагается по закону, с ним неукоснительно будет проделано не далее, чем нынче к вечеру... Эрти чудилось, будто горячая кровь из отрезанного уха уже течет у него по шее, он уже слышал, как хрустит отрубаемая правая рука...

Долгие и упорные распри обескровили земли Этнайона, и дорога почти опустела. Поэтому кавалькада была заметна, бросалась в глаза издали; но все-таки городские наблюдатели преувеличили ее размеры. Пара десятков на хороших лошадях, еще дюжин пять - на лошадках поплоше, а за ними крытые холстом фургоны и простая телега, вот и все. Встречные с любопытством пялились на них, но, завидев копья, мечи и кольчуги конных, жались к обочинам и на всякий случай кланялись. "Народ преклоняется перед вами, государь!" - восхищенно восклицал всадник в синем упланде, подбитом мехом, ехавший вторым. Другой всадник - в плаще вишневого цвета, очень не идущем к его цвету лица, ехавший первым, отвечал только: "Вы так в этом уверены?" - и пожимал покатымиплечами. Дорога пошла под уклон, и в обширной долине уже показались зубчатые стены и башни города, где им предстояло заночевать.

"Все справедливо, - думал Эрти. - Ежели человеку долго везет, то уж однажды не повезет основательно..." С тех пор, как он подрос настолько, чтобы без труда дотягиваться до чужих кошельков, он ускользал из всех ловушек, уходил от погони, вовремя находил убежище. Вот теперь и расплачиваться пора. "По вору и мука", - говаривал отец-настоятель. Эх, зачем я ушел из обители? Воздал Творцу должное дважды в день, да и живи себе мирно, сытно, спокойно. Жрать, пить, спать в свое удовольствие. И книги...

Жирная муха села ему на лоб. Он дернул головой, зашипел от боли сквозь стиснутые зубы. Нет, не застонал - пока еще сумел сдержаться. Не дождетесь, вы, бараны, существующие лишь для того, чтобы ловкие молодцы кормились от ваших благ! Я выкручусь, я вас еще оставлю с носом - а самого себя с ушами...

Сознание с лихорадочной скоростью порождало великолепные, но совершенно неосуществимые планы спасения. Ведь могло же, пока он сидел в темнице, стрястись что-то, чем можно воспользоваться? Но разум, хоть и затуманенный болью и ужасом, подсказывал трезво: что изменится за две недели? Природа людей? Законы? Кто отважится прийти к нему на помощь - дружки-сообщники? Они сейчас, небось, забились от греха подальше в какую-нибудь щель и с искренним сочувствием пьют за упокой пропащей души. Или жалкая побирушка Астарика? Он знал, не глядя - был уверен - что девчонка сейчас где-то поблизости. Сидит под стеночкой и глядит на него, глотая слезы; но одного взгляда какого-нибудь сердитого копейщика хватит, чтобы запугать ее до икоты.

Нечто пушистое и теплое коснулось усталых ног. А! Олива здесь! Шершавый язык прошелся по босым ступням, приятная щекотка на миг принесла облегчение, но резкий окрик - грубый голос стражника - отпугнул бедного пса; его скулящие, с подвывом жалобы слились с общим гомоном толпы. Ну понятно, людишки кончают дневные дела и сбегаются поглазеть на редкое развлечение. Сколько же еще осталось ждать? Невидимые часы - на башне ратуши у него за спиною - исправно отзванивали: по краткому удару каждые полчаса и мелодичный трезвон каждый час. Эрти пытался считать удары, но сбивался. Даже не понять, далеко ли до вечера... Впору было завыть от тоскливой безнадежности. Но Эрти отчаянным усилием воли хранил на лице криво приклеенную презрительную усмешку.

Конный отряд и маленький обоз достигли городской стены. Предупрежденные заблаговременно привратники не подняли тревоги, но и приветственного шума поднимать не стали: так им было приказано. Однако трое старших членов Совета в парадных мантиях все же встретили Претендента у ворот, и не успели они обменяться двумя-тремя учтивостями, как молва полетела по городским лабиринтам, как водится, с опережением, и раскрывались окна, и к стенам домов жались любопытные, и махали руками, и радостно вопили - ведь так приятно делать что-нибудь недозволенное, но умеренно опасное...

Всадник в вишневом плаще и всадник в синем ехали не торопясь, оценивая добротность построек, одежды, дородность женщин. "С этими имеет смысл дружить", - вполголоса заметил всадник в синем. - "Так и поступим", - отозвался его спутник в вишневом. Впереди уже виднелась высокая арка, а за нею яркий солнечный свет - они приближались к рыночной площади.

Часы, казалось, теперь звонили беспрерывно - или это кровь звенела в пока еще целых ушах? Он больше не чувствовал своего тела, ему уже было все равно - лишь бы лечь на землю, закрыть глаза и прервать это никчемное существование. "Некому молиться за меня, - подумал он, слыша гогот толпы. - Астарику господь не послушает, порченую девчонку..." Теперь только эти слова и бились в его мозгу: "Некому молиться... Некому..."

Он не знал, жива ли еще его мать. Зато знал, что она его бросила - бросила, едва выкормив, на произвол судьбы и добрых монахов. А если бы они оказались злыми? Теплые руки и теплая, мягкая грудь - вот все, что лежало в копилке его памяти, на самом дне. Маловато... А уж об отце он вообще ничего не знал - еще вопрос, знала ли мать сама, кто заронил в ее утробу зернышко жизни? Некому молиться, некому плакать, когда через час-другой крепкого, молодого, ловкого человека превратят в калеку. Даже если и выживет, Астарике он такой не нужен. Оторвет рукав от последней своей рубашки, чтобы перевязать зияющую культю - да и уйдет искать себе нового кормильца-сожителя. Олива одичает, станет рычать, таскать кур со дворов, и его пришибут...

Городской шум резко усилился. Зазвонили часы - явно раньше времени. Да нет же, это не часы, это колокол! Гул толпы изменил тон, в него вплелись бессвязные радостные выкрики. Надежда, внезапная как припадок, толкнулась в сердце Эрти. Он расслышал мерное цоканье подков, разобрал тяжеловесное, малопонятное слово "Претендент", напрягся, вспомнил, что оно означает и, пренебрегая болью, резко повернул голову. Но не увидел ничего, кроме карниза ратуши, засиженного голубями. Плача от злости и бессилия, он зажмурил глаза. А на площади вдруг настала тишина, и дрожащий, горестный женский вопль: "Государь! Милости прошу!" острой иглой прошил эту тишину.

Если бы не этот вопль, высокородный господин Дагор Брендан, старший сын покойного короля, лишенный трона кузеном-узурпатором, мог бы проехать через площадь, так ничего и не заметив - всё его внимание поглотили улыбающиеся лица и машущие руки законопослушных подданных, и до беззаконного воришки, выставленного на позор, ему не было ровно никакого дела. Но Астарика закричала - и Претендент, придержав коня, снизошел выслушать заплаканную, оборванную, впрочем, довольно миловидную девицу, а усвоив суть ее мольбы, подъехал поближе - поглядеть на Эрти. И взгляды их встретились.

Эрти увидел перед собою голову и плечи господина лет под тридцать, уже слегка лысоватого, с правильным, но унылым лицом застарелого неудачника. А Дагор Брендан увидел тощее, безмерно грязное, уродливое существо и удивленно сказал первое, что пришло ему в голову (свойство говорить что думается немало принесло ему в прошлом неприятностей, но он так от этого и не отучился):

- Поразительно! Женщина просит за тебя - неужели ты способен внушить столь сильную любовь?

- Ты сам мог убедиться, государь, - хрипло, едва шевеля прокушенными губами, но широко улыбаясь, ответил Эрти. - Меня любят, потому что я умею любить и быть верным тому, кто любит меня!

В серых, глубоко посаженных глазах его вспыхивали и гасли странные искорки - то ли надежды, то ли необъяснимого торжества.

- Спаси, государь! - взмолился несчастный, сверля Претендента упорным, настойчивым взглядом. - Спаси, избавь от муки!

- За какой проступок ты наказан? - уже готовый поддаться нажиму чужой воли, спросил Претендент.

- Грешен, бесконечно грешен, но исправлюсь! - не уточняя, истово заверил его Эрти. - Я тебе пригожусь! Не будет слуги вернее, припомни, когда королем станешь! А это сбудется, и года не пройдет! Я смерти в глаза гляжу, мне многое открыто!

Бледные щеки Претендента покрылись легким румянцем; он оглянулся на всадника в синем, тот напомнил негромко:

- Подумайте об отцах города!

Астарика, вопя, цеплялась за ноги Брендана, Олива лаял, Эрти хрипло молил остатками голоса; толпа,примолкнув, ждала. И Претендент решился.

- Я ничего не могу сделать в стенах этого города без согласия Совета, - политично сказал он. - И не пристало мне самому копаться в твоих грязных делишках, плебей. Но если отцы города признают, что вину твою можно простить...

Теперь настала очередь советников переглядываться. Быстро, быстро следовало сообразить, в чем сейчас заключается их долг и в чем выгода. И бургомистр с тяжким вздохом произнес то, чего от него ждали:

- Он грабитель, государь. Ограбил мой дом. Но прежде за ним таких дел не замечали, а украденное все нашлось...

- Грабитель? - брезгливо скривился Претендент. Эрти быстро уточнил:

- От голода, государь! Только от голода! Сирота я,некому учить, некому воспитывать!

Бургомистр охотно заметил бы, что серебряные кубки и блюда от голода не крадут, но предпочел промолчать. Серые глаза Эрти, полные отчаянного напряжения и надежды, не отпускали Претендента. Толпа, четверть часа назад осыпавшая вора насмешками и бранью, сочувственно примолкла: на глазах у них разыгрывался поединок одинокого бойца со смертью и судьбой.

- Ежели будет на то ваша королевская воля... - снова заговорил бургомистр.- В память о нашей знаменательной встрече...Я как пострадавший и как глава Совета готов помиловать его!

И Претендент, старательно не замечавший, что граждане Арбита именуют его титулом, который пока ему не принадлежит,промолвил наконец:

- Освободите его и доставьте в мой обоз. Палачу пусть выдадут ту плату, которую он должен был получить. А этого... привести в порядок, пока мы с вами, господа, обсудим кое-какие важные вопросы. Вечером же я сам побеседую с ним и приму окончательное решение.

- Он помилован! - дружно завопили горожане. - Слава Дагору! Живи и правь, государь наш!

Пока гремели эти излияния восторга, помощник палача разомкнул железные скобы, раздвинул деревянные брусья - и Эрти, теряя сознание, повалился на каменные ступени. Астарика бросилась к нему, но ее оттеснили. Рыдая в голос от счастья и от тоски, глядела она, как слуги Дагора Брендана поднимают ее дружка, вливают в горло воду из фляги, тащат под руки в дальний угол площади, где застряли обозные фургоны. Босые ноги Эрти волочились по городской пыли, прочерчивая неровный след. Толпа расступалась перед ним, но сразу смыкалась сзади, Олива, громко лая и бешенокрутя пышным хвостом, легко проскальзывал между тесно сомкнутыми телами, а Астарика пробивалась долго; когда она, наконец, добралась до фургона, холщовый полог уже был плотно задернут, и только один раз высунулся какой-то старик и швырнул на землю рваные штаны, - единственный предмет одежды, который оставили Эрти перед наказанием.

- Ай! - закричала она. - Он же не сможет ходить голый по улицам! Как же я его увижу? Я его теперь никогда не увижу!

И как ни уговаривали ее сердобольные подруги, что ему выдадут лучшую одежду, что нельзя представать перед важными господами в лохмотьях, она все рыдала, прижимая к сердцу грязную старую тряпку. "Дурочка, - говорили ей. - Радуйся, что он жив-то остался. Такой пройдоха сумеет вывернуться, еще поживете вместе!" - "Нет, нет! Я знаю, он ко мне больше не вернется!" - отвечала она.

Утешительницы наконец оставили ее; фургоны обоза один за другим, скрипя колесами, разворачивались и уходили за город, на указанное место ночевки. Астарика растерялась - под которым из одинаково серых полотнищ прятали от нее милого дружка? За которым бежать? Толпа зевак таяла, просачиваясь сквозь сито улиц, и наконец дурочка Астарика осталась одна.

Так Эртан Фабиола, прозванный Ничейным, потерял добрую подружку, зато сохранил жизнь.