Восхождение двух королей

Глава 1 Тот, кто уходит на рассвете

Тот, кто уходит на рассвете

К шести утра особняк Вавилонских всё ещё спал, но на кухне уже горел свет.

Адам стоял у стола и методично заворачивал в бумагу хлеб, сыр и три

варёных яйца. Рядом остывал чайник. Из окна тянуло сыростью и запахом

мокрой травы. Дом был большим, но не вычурным, и именно эту его

простоту

Адам ценил больше всего: здесь не нужно было никому ничего доказывать.

— Ты опять сбегаешь.

Он не обернулся. Шаги он узнал ещё на лестнице. В тёмном стекле окна,

за

которым едва начинало светлеть, отражался парень лет семнадцати: чёрные

волосы с золотыми прядями у висков, торчащие вихрами после сна, красные

глаза с вечно спокойным, чуть холодным взглядом. Рубашка на нём сидела

свободно, но под тканью угадывались плечи человека, который слишком

много лет подряд не давал себе поблажки.

— Я иду на тренировку, Лиора. Это разные вещи.

Старшая сестра прислонилась к дверному косяку, невысокая, с чёрными волосами, собранными в небрежную косу, и светло-серыми глазами, в которых всегда пряталась усмешка. Рядом с братом она казалась хрупкой, но в голосе её хватало твёрдости на двоих. Она куталась в шерстяной халат поверх ночной рубашки. Глаза были сонные, но смотрела она так, будто не спала вовсе.

— Ты ушёл «на тренировку» в понедельник, вернулся в среду, а в

четверг

снова исчез. Мама бы тебе уши надрала.

— Мама бы мной гордилась.

Прозвучало резче, чем он хотел. Лиора замолчала. Потом подошла, молча

забрала у него хлеб, развернула, отрезала от булки ещё один толстый

ломоть и положила сверху кусок вяленого мяса.

— Вот теперь можно, — сказала она. — Иначе ты опять будешь жевать

одни яйца и корчить из себя героя.

— Я не корчу.

— Корчишь. Весь последний год.

Он хотел возразить, но вместо этого просто взял свёрток. Лиора

поправила

ему воротник, как делала с детства, хотя он давно перерос её на голову.

— Вернёшься к воскресному ужину. Отец будет дома.

— Постараюсь.

— Адам.

— Вернусь, — сказал он тише. — Правда.

Она кивнула, и он ушёл, пока она не успела сказать то, что носила в

себе

уже который месяц: ты слишком много тренируешься.

Дорога вела через задний двор, к низкому каменному сараю, где хранился

садовый инвентарь и стоял обычный телепортационный круг, какие есть

почти в каждом поместье. Простая серебряная вязь на полу, ничего

особенного. Адам встал в центр, приложил ладонь к знаку и пустил в него

ровную струйку маны, как делал сотни раз.

Руны вспыхнули. Воздух загудел, как натянутая струна.

Круг был для всех: хоть для садовника, хоть для герцога. Это была

простая, привычная магия. А вот собственные врата, те, что жили где-то

глубоко внутри и о которых шептались в их роду, Адам открыть так и не

мог. Два года попыток, и ни единой щели. Дедушка только посмеивался:

«Придёт время. Они не любят, когда на них давят».

Мир моргнул.

Он стоял у крыльца низкого деревянного дома, окружённого соснами. Дом

был старым, с мшистой крышей и кривой трубой. Внутри пахло сухими

травами и пылью. Адам бросил свёрток на стол, отворил окна, смахнул

паутину с косяка. Таков был ритуал: прежде чем тренироваться, он

сначала

наводил порядок. Так он настраивается на тренировки и успокаивается.

Затем снял с крюка у двери меч и копьё, проверил заточку на камне

разбив

их, и вышел в лес, на охоту на монстров.

Первых гулей он нашёл у ручья ближе к подножью горы.

Три тощие серые твари, похожие на людей, которым забыли вернуть кожу,

возились у мёртвых оленей доедая последние останки. Они ещё не заметили

его, но он чётко их видел. Адам присел за стволом, медленно выдохнул и

считал: три, четыре, пять. Руки лежали на копье. Дрожи не было.

Он вышел из-за дерева.

Первый гуль обернулся слишком поздно. Адам резко выбежал, его копьё

прошло в груди и вышло с другой стороны, и Адам рывком вырвал

кости,

разворачиваясь. Второй прыгнул сбоку, когтистые пальцы мелькнули у

самого лица. Адам отклонился, оставив зверю лишь прядь волос, и ударил

рукоятью в висок. Хруст. Третий отступил, зашипел и бросился бежать.

Адам замахнулся, и оттянув руку он метнул копьё так, что оно влетело в

гуля со свистом. Оно вошло в спину и пригвоздило тварь к стволу, как

насекомое убивают вилкой на столе.

Лес замер.

Он постоял, разминая мышцы и переводя дыхание, и достал из-за пояса

нож,

чтобы срезать когти для академического зачёта. Привычное занятие. Ни

азарта, ни страха. Только сосредоточенность и решимость.

"Я мог бы убить их быстрее" , — подумал Адам.

Мог. Он знал это точно. Внутри, в груди, спокойно ждало что-то

большое, и стоило ему отпустить ремень, оно бы поднялось. Адам не

отпускал. Он держал себя на семидесяти процентах, и никто, даже

дедушка,

не знал почему.

К полудню он расчистил две поляны, убил ещё семерых хобгоблинов и одну

рептилию D класса, зверя размером 15 метров, чьи зубы вонзались в кору,

как клинки. С этой рептилией пришлось повозиться: тварь била напором и

сильно наседал орудуя хвостом сзади. Адам разозлился, потерял четверть

минуты и получил царапину на предплечье. Ничего серьёзного, но он потом

долго ругал себя, сидя у ручья и промывая рану.

— Невнимательность, — сказал он воде. — Хуже любого врага. —

он

слегка усмехнулся и продолжил обрабатывать рану.

Потом был обед. Он развёл маленький костёр, подогрел хлеб с мясом на

плоском камне и съел всё до крошки, даже яйца. Он взглянул на небо, и

увидел как солнце уходит в закат, и где-то в глубине души он признал:

Лиора была права.

После обеда начались упражнения. Он выбрал ровную поляну, воткнул в

землю шесть жердей и несколько часов подряд прорабатывал связки: меч,

переход на копьё, снова меч. Шаг, уход, укол. Шаг, уход, укол. Пот

заливал глаза, плечи горели, но он не останавливался. Затем он начал

отрабатывать магию и пытаться открыть свой портал, которые могли

открывать почти все в его роду. Дедушка когда-то говорил: мастер не

тот,

кто сильнее, а тот, кто повторяет, когда уже хочет упасть. Он вспомнил

фразы из книги : безумие это когда ты повторяешь одно и тоже по сто

раз.

Адам был силён и не жалел себя, его нельзя назвать гением боя но по

силе

он мог сравниться с имперскими воинами и придворными магами.

Когда солнце сползло к верхушкам сосен, он, наконец, опустил копьё

сложил книги и сел прямо на траву. Ладони гудели, мышцы ныли. Он

посмотрел на них.

Они дрожали. Совсем чуть-чуть, мелкой неуловимой дрожью, будто внутри

сидел кто-то и тихо стучал в дверь.

— Усталость, — сказал Адам вслух. — Просто усталость. — он

тяжело вздохнул и протёр лоб от пота.

Но сам себе не поверил.

Дальше, за стеной тёмных елей, начинался запретный лес. Туда он не

ходил

ни разу. Никто не ходил. Адам постоял, глядя на чёрные стволы, его

тянуло желание пойти в неизведанное, но он решил уйти обратно и

отвернулся от леса.

Вечером он вернулся в дом, растопил печь, сварил кашу с остатками мяса

и

долго мыл котелок. За окном стемнело. Он слегка под убавил огонь в печи

и завернулся в одеяло. Лёг на узкую кровать и уставился в потолок,

закинув руки на подушку и головой лёг на них.

Ещё немного. Ещё один год. И я поступлю в академию. И докажу, что

достоин её имени. — подумал Адам, он верит в свою нашим решимость и

гордость.

Он закрыл глаза. Он ещё не знал, что завтра его ждёт свет в запретном

лесу, и что после него ничего уже не будет прежним.

Глава 2 Золото в запретном лесу

Утро началось с холода. Печь прогорела за ночь, и когда Адам выбрался

из-под одеяла, босые ступни обожгло ледяным полом. Он зашипел сквозь

зубы, но сквозь утренний холодок он натянул штаны, поставил на плиту

котелок и, пока вода грелась, минут десять растягивал спину и

разминался. Вчерашние упражнения напоминали о себе каждой мышцей: плечи

тянуло, предплечья гудели, а на царапине от рептилии за ночь

образовалась тонкая корочка.

— Живой, — сказал он, разглядывая руку. — Уже неплохо. — ему

не

в первой ощущать такую приятную боль по утрам, его тело практически

привыкло.

Завтрак вышел скромным: в доме он нашёл остаток овсянки, два яйца и

сделал кружку чая с горной мятой, которую он собирал сам и никому в

этом

не признавался. Адам съел всё, сидя на ступеньках крыльца, и смотрел,

как туман лениво сползает с гор. Где-то внизу, в долине, кричали птицы.

Мир казался таким мирным, что вчерашние гули выглядели дурным сном.

До полудня он гонял хобгоблинов у северного оврага. Мелочь, но шумная:

визжали, швыряли камни, лезли толпой. Адам не стал геройствовать. Бил

по

одному, отступал, снова бил, пока последний не удрал в кусты, потеряв

по

дороге дубинку и остатки достоинства. Когти срезал на ходу. Три связки

лежали в мешке, ещё две-три, и хватит на зачёт.

К обеду его начало клонить в сон, но не от усталости, а от жары. Лето в

этих горах умело быть жестоким. И тут Адам кое что вспомнил.

— Источники, — он решил пойти туда.

Горячие источники лежали в получасе ходьбы от дома, за каменной грядой,

в небольшой долине, заросшей папоротником. Вода там пахла серой и мхом,

и была такой горячей, что первые секунды после погружения хотелось

ругаться вслух. Дедушка когда-то показал ему это место и сказал: «Здесь

лечат всё, кроме глупости». Адам запомнил.

Он сбросил одежду на плоский камень, положил рядом полотенце и меч,

потому что привык не расставаться с оружием кто знает о врагах в таких

местах. Он медленно, по плечи, опустился в воду, приятно вздыхая от

воды.

Мышцы отозвались благодарной болью. Он выдохнул так, будто весь день

держал воздух в груди, и запрокинул голову. Над ним качались ветви,

сквозь листву дрожали жёлтые пятна солнца. Где-то рядом булькал ручей,

и

стрекотали кузнечики.

"Хорошо", — подумал он.

Мысль была простая и почти непривычная. Адам редко позволял себе просто

думать «хорошо». Обычно в голове шёл другой счёт: сколько осталось до

академии, сколько до предела, сколько ещё нужно, чтобы мать могла им

гордиться. Множество мыслей накрывало его голову как огромная буря. Не

было ни дня где Адам щадил себя.

Он прикрыл глаза.

Первое, что он почувствовал, было не светом. Это был зов. Тонкий, на

грани слуха, как звук натянутой струны где-то в соседней комнате. Адам

нахмурился, открыл глаза и повернул голову в сторону деревьев и кустов.

Далеко, за стеной тёмных елей, там, где начинался запретный лес, что-то

мерцало.

Не вспышка, не огонь. Ровное золотое свечение, пульсирующее медленно и

тяжело, как дыхание спящего зверя.

— Вчера этого не было, — пробормотал он, прищуриваясь к свечению.

Любопытство и осторожность в нём всегда спорили, и спор почти всегда

заканчивался в пользу первого. Адам вылез из воды, огляделся, и понял,

что одежда лежит слишком далеко, и решил: потом можно собраться.

Обмотал

полотенцем бёдра, подхватил меч и пошёл.

Граница запретного леса начиналась резко, будто кто-то провёл по земле

чертой. С этой стороны росли обычные сосны и орешник. С той стояли

чёрные стволы, густые и мрачные, и воздух там пах мокрой корой и чем-то

древним.

Адам остановился на самой границе, переступил с ноги на ногу. Босые

ступни щекотала холодная трава.

— Глупость, — сказал он вслух. — Ты идёшь голый в лес, из

которого

никто не возвращался. — он легонько улыбнулся от этой иронии.

Но он уже шагнул вперёд.

Лес принял его неохотно. Ветви цеплялись за плечи, корни выскальзывали

из-под ног, и тишина стояла такая плотная, что слышно было собственное

сердце. Чем глубже Адам заходил, тем сильнее становился зов. Он ощущал

его уже не ушами, а кожей, где-то в груди, словно там кто-то

осторожно потянул за невидимую нить.

Поляна открылась внезапно.

Посреди неё, на тёмном мху, лежала сфера размером с человеческую

голову.

Золотая, гладкая, без единого шва. Поверхность слегка подрагивала, как

застывшая вода, и в глубине что-то двигалось, сверкало красным и

золотым

цветом, словно силуэт.

Адам замер.

Он видел драконов и тварей из глубин. Он не боялся ничего, что можно

ударить мечом и магией. Но эта вещь... она не угрожала. Она ждала.

Как

будто лежала здесь давно, терпеливо, и теперь наконец дождалась.

— Кто ты такая? — тихо спросил он.

Слово «такая» вырвалось само. Адам не понимал почему.

Он опустился на колено. Меч положил рядом, медленно протянул руку.

Остановился в двух пальцах от поверхности. Что-то внутри, в груди,

поднялось огромное и тёмное, как та сила, которую он почувствовал после

победы над драконом, и впервые за много лет Адам подумал: не надо.

Но его ладонь уже легла на золото.

Мир вывернулся.

Не было ни падения, ни боли. Лес просто исчез, как будто его стёрли

тряпкой. Адам стоял на белых плитах, холодных и гладких, а над ним

раскинулось золотое небо. Без солнца, без облаков, светлое, как

рассвет,

который никогда не закончится.

Вдалеке, до самого горизонта, тянулись залы, колоннады и стены. И всё

это было заполнено сокровищами. Мечи, воткнутые в камень, как деревья в

лесу. Короны на каменных подставках. Горы монет. Свитки в хрустальных

футлярах. Камни величиной с дом, и каждый светился изнутри своим

цветом.

Огромная библиотека книг.

Адам, потомок «короля богатства», видел немало золота. Но такого объёма

не видел никто.

И всё же главным здесь было не богатство. Адам понял это не сразу, а

когда сделал несколько шагов и услышал, как гулко разносится эхо его

собственных босых ступней. Здесь было пусто. Невероятно, невозможно

пусто. Всё это великолепие хранилось для кого-то, кто давно не

приходил.

Кто сидел несколько сотен лет.

Одиночество давило сильнее любого заклятия. У Адама сжалось горло.

— Кто здесь?.. — голос прозвучал глухо.

Ответа не было. Но золотой свет над головой дрогнул, как веко.

Мгновение. Не больше. Мир исчез и он вернулся обратно.

Он очнулся на мху, на спине, судорожно хватая воздух. Сфера лежала

рядом, тёмная и тусклая, как обычный камень. Лес шумел вокруг так,

будто

ничего не произошло.

Правую руку жгло от запястья до плеча, словно её окунули в

расплавленный

металл.

— Чёрт... — выдохнул Адам и вцепился в предплечье левой рукой.

Боль нарастала волнами. Он стиснул зубы, дёрнул полотенце, сам не

понимая, что делает, и сорвал его с пояса. Кожа на правой руке под его

пальцами стала горячей, и сквозь неё, медленно, как проступает

чернильное пятно на бумаге, начали появляться линии, создавая

татуировку.

Красные. Тонкие. Они вились от кисти вверх до локтя, ветвились,

складывались в узор, который Адам никогда не видел и который, странным

образом, выглядел знакомым. Он двигался, дышал, тянулся по руке, как

корни по земле.

— Что за... что это?.. — боль всё сильнее и сильнее окутывала

его.

И тогда в голове, ясно, как будто кто-то стоял за плечом и шептал ему в

самое ухо, прозвучал голос. Женский. Низкий, усталый и бесконечно

гордый:

«Контракт заключён».

Адам сидел посреди чужого леса, нагой, с мечом в траве и сферой под

рукой, и смотрел на красные линии, медленно застывающие на коже.

Страшно ему было не от боли. А оттого, что внутри, глубоко, в том

месте,

которое он держал под замком уже полгода, что-то откликнулось. Не

испугалось. Обрадовалось.

Глава 3 То, что нельзя отпустить

Одежду он нашёл на плоском камне у источника, там же, где бросил.

Только

теперь она казалась чужой, будто принадлежала человеку, который утром

ещё не знал, как выглядит золотое небо изнутри.

Адам натянул штаны, затем рубашку и застегнул её до самого горла.

Правый

рукав пришлось тянуть осторожно: кожа под тканью горела уже не

обжигающе, а ровным тяжёлым теплом, как кружка чая, которую долго

держишь в ладонях. Он присел у воды, плеснул в лицо и увидел своё

отражение: бледное, с тёмными кругами под глазами, и ничуть не похожее

на того, кто сегодня утром пил мятный чай на крыльце.

Он обернулся. Там, за стеной тёмных елей, всё ещё лежала сфера.

Оставь. Беги. Сделай вид, что ничего не было. Так сказал бы здравый

смысл. Но Адам дважды отвернулся от леса, и каждый раз что-то под

рёбрами дёргало за невидимую нить, пока он не сдался. Он вернулся на

поляну, завернул шар в полотенце и понёс обеими руками, как пойманную

птицу.

Шар оказался тёплым. Тяжёлым ровно настолько, чтобы чувствовать вес, и

лёгким настолько, чтобы нести его без труда. Каждый шаг по тропе

отдавался в ладонях тихой вибрацией, похожей на дыхание.

— Ты безумец, Адам, — сказал он вслух. — Просто безумец.

Свёрток в руках тихо потеплел, словно услышал. Адам нахмурился и

ускорил

шаг.

Лес провожал его молча. Птицы затихли, ветер не шевелил даже верхушки

сосен, и только трава мягко шуршала под босыми ногами. Адам шёл,

поглядывая на закат, и думал о самых обыденных вещах: что завтра нужно

починить крышу над крыльцом, что в доме заканчиваются дрова, что в

воскресенье его ждёт ужин с отцом. Мысли о таких пустяках держали его

на

плаву, как обломки доски в шторм.

В доме он первым делом запер засов, чего не делал никогда. Проверил

окна, задёрнул занавески. Положил свёрток на стол и сел напротив,

облокотившись на локти.

Он решил: не смотреть. Сначала поесть. Нормальная еда обычно возвращала

мысли на место.

Каша вышла комковатой, чай слишком крепким, но Адам съел всё, даже

скрёб

ложкой по дну котелка. Потом вымыл посуду, подмёл пол, подбросил в печь

дров. К тому моменту, как он, сам того не заметив, выровнял ножи на

крючках по длине, до него дошло, что он просто оттягивает момент.

— Хватит, — тихо сказал он. — Давай.

Он развернул полотенце.

Сфера лежала на столе тёмная, как обычный речной камень. Но стоило

наклониться ближе, в её глубине дрогнуло слабое золотое мерцание,

словно

уголёк, которому дали подышать. По стенам закачались слабые тёплые

блики.

— Кто ты? — шёпотом спросил он. — И что ты со мной сделала?

Он протянул руку и остановился. Подумал о красных линиях на предплечье,

о голосе, о бесконечной пустоте за золотым небом. Правая ладонь

дрожала,

он не стал отрицать этого.

— Если я ошибусь, — тихо сказал он, — расплачусь за свою ошибку

только я.

Он коснулся поверхности, и сфера вспыхнула.

Золотая гладь пошла рябью, как вода от брошенного камня, и шар сам

поднялся над столом, лёгкий, будто ничего не весил. По стенам дрогнули

тени. Тонкий звон, который Адам слышал в лесу, теперь заполнил всю

комнату, и половицы под ногами отозвались мелкой вибрацией. Он вскочил,

опрокинув стул.

— Эй... стой!

Сфера двинулась к нему, неторопливо, почти торжественно. Адам

отшатнулся, ударился спиной о стену, выставил руки, но золото обошло

ладони, как вода обходит камни, и коснулось груди. Над сердцем.

Боль была другой. В лесу жгло, здесь раскрывало. Он чувствовал, как под

рёбрами медленно открывается что-то, о существовании чего он не

подозревал: тесная комната, в которой давно никто не жил. Он согнулся,

вцепился пальцами в доски, и из горла вырвался звук, которого сам не

узнал.

Сфера растворялась в нём тонкими золотыми нитями. Оно растворилось в

его

груди, как вода, которая зажигает старые красные линии что вплетались в

узор. Узор на руке вспыхнул, пополз вверх по плечу, к шее, и у самого

её

основания, там, где бился пульс, сложился в замысловатую вязь.

Комната исчезла.

Он стоял на коленях на холодных белых плитах. Над ним раскинулось то же

золотое небо без солнца, а перед ним, на троне, светящемся изнутри,

сидела девушка.

Лица он не видел. Свет стекал по ней, как вода по камню, размывая

черты.

Он различал только детали: прямую спину, длинные волосы, пальцы,

лежащие

на подлокотнике так, будто она держала не дерево, а чью-то судьбу. Она

сидела, опираясь щекой на ладонь, и смотрела на него с ленивым,

неспешным интересом.

Так смотрят на вещь, цену которой ещё не решили.

— Ты дрожишь, — сказал голос. Не в ушах, а где-то в самой кости.

Адам поднялся. Колени предали его с первой попытки, со второй не

дрогнули.

— Кто ты?

— Вопрос, который задают все, кто ещё ничего не понимает. — В

голосе

скользнула улыбка. — Ты узнаешь, когда придёт время.

— Что ты со мной сделала? — спросил он ровно, без крика.

Она чуть склонила голову, и золотой свет по её плечам качнулся.

— Дай-ка посмотрю. — Пауза. — Правая рука. Она дрожит, но не от

боли и не от меня. Она дрожит давно, правда? Мне интересно от чего.

Адам замер. Внутри всё похолодело, будто кто-то провёл пальцем по

чему-то спрятанному глубоко, под замком, под семью слоями привычек.

— Не понимаю, о чём ты.

— Понимаешь. — Тихий, довольный смешок. — Ты боишься не меня. Ты

боишься того, но чего пока что не знаю я сама.

Он не ответил. Вместо этого сжал правую руку в кулак, чтобы не дрожала.

Получилось плохо.

— Хорошо, — сказала она, и в голосе впервые не было насмешки. —

Страх честнее гордости. С ним проще работать.

— С чем работать?

— Я тебя выбрала, — ответила она, не отвечая. — Возможно, ты

слабее, чем я думала. Но в целом... ты подойдёшь.

Что-то в Адаме вспыхнуло. Не страх, не злость. Гордость. Та самая,

которую он носил под спокойным лицом, как меч под плащом.

— Я не вещь, чтобы меня выбирали, — сказал он тихо и чётко. —

Если

тебе что-то нужно от меня, скажи прямо.

На несколько секунд стало тихо. Потом по залу прошёл короткий,

удивлённый смех. Он звучал так, будто его не слышали уже очень долго, и

потому получился неловким, почти хрупким.

— Давно никто не отвечал мне в таком тоне, — сказала она. —

Смело.

Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Золотой свет вокруг стал мягче. Фигура на троне чуть выпрямилась.

— Запомни одно, мальчик... — У Адама закружилась голова и он не

смог

расслышать что она сказала. В глазах двоилось, он еле держал своё

сознание. И последние что он услышал — ты весь мой. — но тут же

забыл что она сказала.

Зал рассыпался золотой пылью.

Адам очнулся на полу, упав на спину. Печь давно прогорела, в окно

смотрела полная луна, и в комнате пахло остывшим деревом и мятой.

Пальцы

всё ещё вцеплялись в доски, и разжать их удалось не сразу.

Сферы не было. Ни на столе, ни под стулом. Она ушла в грудь, и там,

чуть

левее сердца, что-то тихо и ровно билось. Не сердце. Второй пульс,

живой, чужой, который отдавался в запястьях и висках.

Он поднял руку. Узор дошёл до плеча и шеи, красный, чёткий, будто

выжженный тонкой иглой. Когда Адам согнул пальцы, линии слабо

отозвались, как струны.

— Контракт, — хрипло сказал он. — Полный?

Никто не ответил. Только ночь за окном и собственное дыхание.

Он лёг обратно на пол, раскинув руки, и смеялся тихо, надломленно, пока

не защипало в глазах. Потом замолк. И уснул прямо там.

Утром его разбудил холод и странное чувство, что мир стал чуть ближе.

Адам сел, потянулся и вдруг понял, что слишком легко коснулся потолка

кончиками пальцев. Рубашка натянулась на плечах, штаны стали короче на

два пальца. Он встал, подошёл к ржавому зеркалу у двери и замер.

Выше. Шире в плечах. Волосы по-прежнему торчали во все стороны, золотые

пряди стали будто ярче. Красные глаза смотрели из зеркала спокойно, но

в

их глубине мерцало что-то новое, которого Адам раньше не замечал. Руки

и

грудь выглядели чётче, словно за одну ночь он проделал работу целых

лет.

Не гора мышц, но тело, которому больше нечего доказывать. Он провёл

ладонью по груди, и линии на шее слабо вспыхнули в ответ.

— Ну и ну, — выдавил он.

В груди шевельнулась тихая тень. Не голос, скорее довольство, как у

того, кто оценил результат и остался удовлетворён. Адам вспыхнул и

отвернулся от зеркала.

Он потянулся к дверной ручке и услышал сухой хруст: металл сломался в

пальцах, как печенье. Адам уставился на обломок.

— Ладно, — тихо сказал он. Адам слегка удивился и пошёл разминаться

на улице.

На улице стояла заря.

Сначала он просто решил отработать удары на сосне. Первый удар, оставил

глубокую вмятину. Второй удар, пробил сосну до середины, а третий удар

снёс сосну на пополам. Адам отскочил и удивился, а затем посмотрел на

костяшки пальцев. К его удивлению всё нормально.

А потом он решил попробовать магию.

Он вытянул ладонь и перед его рукой появился красный, магический

круг. Он попытался использовать сложную магию, на которую обычно уходит

половина маны у всех магов а то и больше. Из круга вылетел огромный шар

из огня. Тот вспыхнул вдвое ярче и мощнее, чем должно быть. Адам

нахмурился, пустил второй, третий, четвёртый, и остановился, поняв, что

запас не убывает. Усталость не пришла.

Вдвое. Как минимум.

Это пугало. Но, странным образом, и радовало.

Он встал на крыльце напротив ровной стены сосен и протянул руку, как

делал два года подряд. Уже не надеясь. Просто по привычке.

Пространство перед пальцами дрогнуло.

Золотая рябь расползлась в воздухе, и в центре, на уровне ладони,

раскрылась щель размером с тарелку. Внутри не было ни тьмы, ни света.

Только мягкая тишина, как в пустом храме.

Адам замер, затаив дыхание.

Потом осторожно бросил в неё ржавый меч что лежал рядом. Тот исчез без

звука. Он сунул руку следом, пошарил, и пальцы нащупали холодную сталь.

Он схватил за рукоять, и меч лёг в ладонь.

— Получилось, — прошептал он.

Щель погасла так же тихо, как открылась. Адам стоял, сжимая рукоять, и

впервые за много лет улыбался так, как улыбаются дети.

В груди тихо отозвалось тепло, словно кто-то невидимый едва заметно

усмехнулся вместе с ним.

Глава 4 Воскресный ужин

В особняк Адам вернулся к полудню и первым делом наткнулся на садовника.

Старый Томаш полол клумбу у задней двери, согнувшись над ней так, что из лопухов торчала одна выцветшая шляпа. Услышав шаги, он выпрямился, приложил ладонь козырьком и прищурился.

— Молодой господин. Вы вроде повыше стали.

— Тебе показалось.

— Да нет, у меня глаз намётанный, — упрямо сказал Томаш и показал черенком лопаты себе на плечо. — Вот досюда вы мне были в прошлый раз, а сейчас…

— Это лес, — ровно ответил Адам. — Там воздух полезный.

Старик ещё долго смотрел ему вслед, бормоча что-то про полезный воздух и про то, что в его молодости от воздуха росла только капуста.

Адам прошёл мимо и ни разу не обернулся. Правый рукав рубашки был застёгнут до самой кисти, воротник поднят, и под ним, у шеи, тихо горел узор. Он чувствовал его как лёгкий, тёплый укус.

Лиору он встретил в коридоре второго этажа. Она сидела на подоконнике с книгой, поджав ноги, и, судя по тому, как быстро подняла голову, сидела там давно.

— Ты вернулся.

— К воскресенью. Как и обещал.

— Ага. — Она закрыла книгу, заложив страницу пальцем, и прищурилась. — Встань прямо.

— Зачем?

— Встань.

Адам вздохнул и выпрямился. Лиора подошла вплотную, подняла подбородок, измеряя его взглядом, потом провела ладонью по воздуху от своей макушки до его.

— Ты точно вытянулся.

— На палец.

— На два. И плечи шире. — Она нахмурилась. — Это нормально?

— Сама знаешь, это тренировки.

— Ты не меняешься от тренировок так резко. — Лиора ещё раз обошла его кругом, потыкала в плечо костяшкой пальца, как тыкают спелую дыню. — Ладно. Но я за тобой слежу.

— Слежка запрещена конвенцией, — сухо сказал он.

— У меня особые права. Называется старшая сестра. — Она отступила на шаг и улыбнулась, одной стороной губ, как делала только она. — Иди переоденься. Воротник тебе жмёт, видно же.

Адам не ответил. Но шею он потёр, и Лиора заметила это. Она ничего не сказала, только чуть дольше, чем нужно, задержала на нём взгляд.

К ужину собралась вся семья.

Обеденный зал в особняке был небольшим, по герцогским меркам даже скромным: длинный дубовый стол, шесть стульев, камин, в котором потрескивали берёзовые поленья. Отец говорил, что роскошь нужна для приёмов, а в собственном доме достаточно хорошего хлеба и тёплой комнаты.

Арелий Вавилонский сидел во главе и читал письмо, не поднимая глаз. Высокий, сухой, с серебряными нитями в тёмных волосах и взглядом, которым можно резать бумагу. «Король богатства» не носил на себе ни одного камня, но каждое его слово стоило дороже иных поместий.

— Садись, — сказал он.

Адам сел напротив. Лиора рядом. С другой стороны стола уже расположились младший брат с сестрой, которые смотрели на него во все глаза, но молчали: за столом отца говорили только тогда, когда он позволял.

Елизавета вошла последней, неся поднос с чайником: мягкая женщина лет тридцати с каштановыми волосами, убранными в низкий узел, и усталым лицом человека, привыкшего просить, но не требовать. Она налила отцу, потом Лиоре, потом детям. Дойдя до Адама, на миг замерла.

— Тебе налить?

Адам смотрел на свою тарелку. Он не ответил, не кивнул, даже не повернул головы. Просто взял вилку.

Елизавета постояла секунду, потом перешла к следующему месту. Лиора под столом ощутимо пнула его в голень. Адам сделал вид, что не заметил.

Отец перевернул страницу.

— Как лес?

— Гулей стало меньше. Хобгоблины держатся у северного оврага. Убил рептилию D-класса. Материала для зачёта хватает.

— Для зачёта.

— Да.

Отец наконец поднял глаза и долго смотрел на сына, не мигая. Потом сложил письмо вчетверо и убрал во внутренний карман.

— Ты держишься иначе, — сказал он.

— Тренировки.

— Ты тренируешься с детства. Это другое.

Адам не ответил. Огонь в камине треснул, и в тишине звук прозвучал особенно резко. Лиора перестала жевать.

Он положил вилку на край тарелки.

— Я еду в Пантеон героев.

Брат с сестрой переглянулись. Елизавета тихо поставила чайник. Отец не удивился, но и не кивнул.

— В следующем году, как мы и планировали.

— Сейчас. — спокойно и холодно сказал Адам.

— До вступительных испытаний полгода.

— Подготовительные курсы начинаются раньше. Я хочу успеть на них, привыкнуть к планете, посмотреть на тех, с кем придётся учиться. — Голос Адама был ровным, без нажима, но в нём не оставалось места для торга. — Я решил. Прошу только твоего письма ректору.

Отец откинулся на спинку стула. Постучал пальцем по краю стола, раз, другой.

— Ты понимаешь, что там не будет герцогского сына? Там будет просто Адам, один из тысячи.

— Понимаю.

— Не будет сестры, которая подкладывает тебе мясо в свёрток.

— Папа… — тихо сказала Лиора.

— И не будет деда, — договорил Арелий. Голос его впервые за вечер чуть дрогнул. Едва заметно.

Адам под столом сжал правую руку. Узор под рукавом откликнулся слабым теплом.

— Знаю, — повторил он. — Но этого хочу я.

Тишина тянулась. Адам не отводил глаз. Отец смотрел на него так, как смотрят на ожидаемый, но всё равно тяжёлый платёж.

— Ты едешь к ней, — сказал он наконец.

Адам не стал отрицать.

— Хорошо, — произнёс Арелий.

— Хорошо? — переспросила Лиора.

— Хорошо. — Отец встал, обошёл стол и остановился за спиной Адама. Положил на его плечо тяжёлую сухую ладонь. — Ты поедешь через две недели. Письмо будет у ректора раньше тебя.

Он убрал руку, вышел из зала и вернулся через минуту, держа в руках длинный предмет в тёмной ткани. Положил на стол перед Адамом и развернул.

Меч. Золотая рукоять, обмотанная потёртой коричневой кожей, широкая гарда как у клеймора, тоже золотая, с потускневшей позолотой. Клинок в простых ножнах из серой стали, гладкой, без единого узора.

Адам смотрел на него долго. Он знал этот меч. Не лично, а по тому, как о нём когда-то говорил дед: тихо, не называя вслух.

— «Золотой Рассвет», — сказал отец. — Она им сражалась.

В зале никто не шевелился. Адам протянул руку и коснулся рукояти. Кожа была тёплой, будто её только что отпустили.

— Он подстраивается под силу владельца, — продолжил Арелий. — Чем больше ты, тем больше он. Это всё, что я о нём знаю. Остальное придётся выяснять самому. Также, если меч сможет подстроиться под тебя, рекомендую дать ему новое имя.

— Почему сейчас?

— Потому что ты уезжаешь. И потому что он принадлежит тебе, не мне и никому больше.

Адам взял меч. Тот лёг в ладонь так, будто его ковали по его руке.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не благодари. — Отец вернулся на своё место. — Ешь, а то остынет.

Лиора под столом нашла его руку и сжала. Крепко, до боли.

Адам не отдёрнул её.

В комнате было темно и тихо. Из окна тянуло ночной сыростью, где-то далеко ухала сова. Адам сидел на кровати, меч лежал рядом, а на пальцах поблёскивали два семейных кольца: широкое с тёмным камнем и тонкое серебряное.

Он повернул камень и прошептал слово активации. На ладони вспыхнула знакомая золотая точка, и в воздухе раскрылась небольшая воронка.

Адам убрал меч в хранилище. Клинок исчез без звука.

Потом он, подумав, встал, подошёл к столу, где в углу стоял его ржавый тренировочный меч, поколебался и положил его туда же. Кольцо принимало всё без разбора.

— Железка, — пробормотал он. — Сам ты железка.

Он вернулся на кровать, лёг на спину и уставился в потолок. Лунный свет медленно ползал по стене. Узор у шеи ровно пульсировал, и Адам вдруг поймал себя на том, что прислушивается к этому ритму.

В груди тихо дрогнуло. Не голос. Просто ощущение, что кто-то слушает его вместе с ним.

— Если ты здесь, — тихо сказал он в темноту, — то знай: я не передумаю.

Никто не ответил.

Но тепло в груди на мгновение стало ярче, как будто кто-то усмехнулся.