Восхождение Бессмертного

Глава 1. Полгода

Рассвет в шахтёрском посёлке приходил не с неба, а снизу.

Сначала дрожала земля. Дрожь начиналась с забоев, где ещё с ночной смены грызли породу, — и только потом над хребтом проступало серое облако, будто гора выдыхала. Пыль стояла в воздухе стеной, оседала на губах привкусом мела и железа.

В посёлке Угольный Зуб даже куры кашляли.

Линь Яо проснулся за миг до того, как послышался гул земли, - привычка. В темноте он нашёл на печи горшок, потрогал дно ладонью - тёплое. Значит, мать вставала ночью. Значит, снова не спала.

Он сел на корточки у очага и сделал то, что делал каждое утро, — пересчитал.

Монеты в тряпице: семь медных, одна с отколотым краем. Жмых от лекарства в глиняной чашке — на два дня. Дров — на три. До оплаты за забой — девять дней. Он повторил цифры про себя, как другие повторяют молитву, но от этого не становилось лучше. Счёт не утешал. Счёт просто не врал.

— Яо, — позвала мать из-за занавески. Голос был ровный, тёплый и слишком ровный. — Не сиди в холоде. Оденься.

Она сама уже была одета. Сидела на краю лежанки, аккуратная, в чистом платке, руки сложены на коленях. Так она садилась всегда, когда хотела показать, что всё в порядке. Только платок был новый — тот, что она берегла «на праздник». Линь Яо это заметил и ничего не сказал.

— Не вставала бы, — сказал он. — Полежи ещё немного.

— А что мне лежать и тебя пугать? — Она улыбнулась. Улыбка держалась, а потом дрогнула, и она закашлялась - коротко, будто извиняясь.

Платок у губ стал алым.

Он потянулся к ней, а мать уже прятала руку за спину и говорила: «Не смотри, это от пыли, у всех от пыли», — и в её голосе была та особая, светлая уверенность, какой взрослые врут детям, которых считают маленькими. Линь Яо было семнадцать. Он работал с двенадцати. Он умел считать. Но для матери он всегда оставался маленьким.

Линь послушно отвёл глаза. Потому что пока он не смотрел — можно было ещё немного верить в то, что всё хорошо.

Он вздохнул, поднялся и быстро оделся.

— Пойдём, мама, — взял он женщину за руку. — Лекарь ждёт.

Лекарь Чжоу жил на отшибе, у самого склона, где горный ветер сдувал гарь. В доме у него пахло травами, мышами и горькими травами. На стенах висели инструменты а шкафу стояли разноцветные микстуры.

Он внимательно слушал — прикладывал ухо к спине матери, стучал по рёбрам. Затем он приложил пальцы к запястью и долго считал пульс. Потом велел ей одеться, а Линь Яо поманил за полог — туда, где на полке стояли склянки, и не все из них были пусты.

— Линь, — сказал лекарь негромко. — Сколько у тебя есть монет?

— Семь медных.

— Сколько есть вообще?

— Семь медных.

Чжоу вздохнул. Он был не злой человек. Он был бедный человек, а бедные не любят плохих новостей — они им не по карману.

— Лёгкие у неё совсем плохи, — он почесал нос и отвернулся к полке. — Полгода у неё есть. Может чуть больше, если держать в тепле и не давать ей говорить и выходить из дома.

Линь Яо молчал. Долго. Потом сказал:

— Есть лекарство.

— Есть, — согласился Чжоу. — Пилюля Тихого Дыхания. Одна штука — и неделю она будет как новая. Неделя, парень. Не год. Кто тебе сказал про год — тот тебе соврал или продавал не то.

— Сколько.

Лекарь наконец посмотрел на него. Прямо, без жалости — жалость тут была бесполезна. Да и лекарь за время работы с больными разучился жалеть других.

— Тридцать духовных камней стоит одна пилюля. — Он помолчал, глядя не на Линь Яо, а на склянку с мутной жидкостью. — Курс — сто монет. Тогда, может, и выправится совсем.

Линь Яо ждал. Лекарь всё смотрел на склянку.

— Я тебе не судья, — сказал наконец Чжоу. — Я тебе цену сказал. Остальное — не моё дело.

И отвернулся к полке.

Линь Яо пересчитал в уме. Он всегда пересчитывал, даже когда знал ответ.

Один духовный камень — это то, что хороший забойщик зарабатывает за полгода. Тридцать камней — тридцать раз по полгода. Пятнадцать лет. Мать не проживёт пятнадцати лет. Мать не протянет и одного года.

Он посмотрел на свои руки — широкие ладони, мозоли, трещины от породы. Руки, которые умели считать монеты и держать кирку. Для духовных камней нужны были другие руки. Мягкие и ухоженные, руки практика или богатого торговца которые могут себе позволить куда больше чем простой рабочий из шахтёрского посёлка.

— Я достану камни, — сказал Линь Яо.

И в этот раз слова вышли ровно, без дрожи.

Чжоу посмотрел на семь медных монет что держал Линь Яо и махнул рукой.

— Я достану, — повторил он.

— Тридцать камней, — сказала мама Линя. — Я в жизни не держала в руках ни одного. Знаешь, сколько стоит один? Столько, сколько твой отец… — Она замолчала. Про отца в их доме было принято молчать.

Линь Яо подал ей руку.

— Пойдём домой, — сказал он. — Холодает.

Она пошла — и всю дорогу держала его под локоть. Держала так, будто боялась потерять.

У последнего поворота, откуда был виден их двор, мать остановилась.

— Яо. — Она повернула его к себе, и в её лице было то, чего он боялся больше кашля. Страх. Не за себя — за него. — Не смей. Слышишь? Не смей ради меня лезть к сектантам. Я знаю, о чём ты думаешь. Не смей! Понял?

— Я ни о чём таком и не думал, - смущённо отвернулся Линь.

— Не перечь матери. — Она сжала его руку, и пальцы у неё были сухие и горячие. — Они берут таких как мы, и используют как хотят. — Она смотрела прямо ему в глаза. — Умрут? Плевать. Наберут новых. — Она передёрнула плечами, будто от холода.

И сплюнула в пыль. Она всегда так делала, когда ругалась на соседа.

У Линь Яо перехватило горло.

Он поднял взгляд на небо. На гору Циньюань.

Полгода.

Сто восемьдесят дней.

Он уже считал их. Не мог не считать.

Он взял её руки в свои, и голос у него вышел спокойный — тот же, каким он говорил в забое, когда порода трещала сверху и нужно было, чтобы никто не побежал.

— Мам, я уже записался.

Она замерла.

— В секту, — сказал он. — Нефритовый Поток набирает внешних учеников. Кормят, платят за работу. Я ходил в управу, ещё до того, как Чжоу сказал. Смекнул, к чему идёт. — Он смотрел прямо ей в глаза и врал так же ровно, как и считал. — Две недели и поеду. Ты только продержись и дождись меня.

Долгая пауза. Ветер нёс из забоя пыль, где-то на краю посёлка лаяла собака, и в этом лае было столько радостной жизни, что Линь Яо чуть не отвернулся.

Мать смотрела на него долго. Он видел, как она ищет в его лице ложь — ищет прилежно. Не нашла. Или нашла — и решила не говорить.

Она выдохнула — коротко, будто сняла с плеч тяжёлый груз. Улыбнулась, слабо, будто простила его за что-то, о чём он ещё не знал, и погладила по щеке.

— Тогда, — сказала она, — пойдём в дом, хоть кашу доешь. Не на голодное же ехать.

Двор у них был общий с соседом, и сосед, разумеется, уже торчал у колодца с ведром, будто случайно.

Дядюшку Вана звали так все, кроме его жены, которая называла его иначе и без радости. Он был человек толстый, довольно добродушный и ядовитый, как прокисшее вино — от него не тошнило сразу, но наутро было плохо.

— Слыхал, слыхал, — сказал он вместо приветствия, выливая воду под ноги, чтобы Линь Яо пришлось переступить. — Лекарь-то наш раззвонил. Ну, оно и к лучшему, что раззвонил. Похороны — дело такое, заранее готовиться надо. Дешевле выходит.

Линь Яо набрал воды в ведро и понёс.

— А чего молчишь? — не отставал Ван. — Я ж по-доброму. Ты парень крепкий, а только крепость в забое — она до первой пыли. Все мы так. — Он хлопнул по боку ладонью, будто подчёркивая мысль. — Вон, механик наш, тоже думал: поднимусь. А и поднялся — вона, лежит на горе на погосте, и сын его лежит, и внука туда же понесут. Угольный Зуб, он зуб и есть: кого укусил, того выплюнет.

Линь Яо поставил ведро у крыльца.

— Дядюшка Ван. — Он выпрямился. — Тридцать духовных камней стоит исцеление матери. Где берут духовные камни?

Сосед крякнул. Ухмылка у него сползла.

— Тридцать? — переспросил он. — Тридцать, брат, можно заработать в секте. Или в столице, у ростовщиков, — но ростовщики камни не дают, они их забирают. Вместе с руками. — Он сплюнул в пыль. — А ты чего задумал?

— Секта Нефритового Потока, — сказал Линь Яо. — Набирает внешних учеников. Платят за работу и кормят. Думаю пойти к ним.

Ван застыл. Потом захохотал — так громко, что с крыши взлетели голуби.

— Поток! — простонал он, вытирая глаза. — Поток это секта мясников с красивым храмом!

Линь Яо не перебил. Он знал эту историю. Семеро ушли. Вернулся Кривой Лю — без глаза и без половины ума. В посёлке её рассказывали шёпотом, у колодца, чтобы дети не слышали.

— Драка насмерть при поступлении, — добил Ван, будто ждал, что Линь Яо побледнеет. — Мальчишки бьют друг друга до смерти.

Линь Яо поднял ведро.

— Слышал, — сказал он, - но ты уверен что это не деревенские байки?

И вот на это сосед не нашёлся что ответить. Он вдруг посерьёзнел, потоптался и сказал уже без яда, тихо и неловко:

— Слышь. Ты это… ты не лезь. Твоя мать умрёт в покое, если ты рядом. А если ты полезешь и не вернёшься — она умрёт одна. Это хуже. Это, брат, до конца жизни… до её конца.

Линь Яо наклонился за ведром — и только тогда, когда лицо было скрыто от соседа, позволил себе закрыть глаза.

Полгода. Сто восемьдесят дней.

Вечером за столом они ели кашу, и это был хороший вечер.

Мать рассказывала. Про то, как в её деревне, когда она была девчонкой, весной ловили речных раков, и рак, если его напугать, выпрыгивает из воды прямо в подол. Про то, что у её матери, значит, у бабки Линь Яо, был самый лучший голос на три уезда и что этот голос кому-то передался — но не ей и не ему, потому что они поют как ржавое ведро. Она смеялась, и он смеялся, и кашель её в тот вечер был тихим, будто всё стало как раньше, во времена, когда она ещё не болела.

А потом она сказала:

— Ты не записался.

Линь Яо замер с палочками в руке.

— Мам…

— Я же знаю, когда ты говоришь неправду. У тебя всё на лице написано, — сказала она. — Ты соврал. Чтобы я не тревожилась. — Она улыбнулась и вдруг заплакала — беззвучно, аккуратно, чтобы не испортить вечер. — Хороший у меня сын. Только глупый. Глупый и хороший.

— Я поеду, — сказал он. — и заработаю на лекарство. Правда-правда.

— Я знаю, что поедешь. — Она утёрла лицо ладонью. — Я воспротивиться могу. А запретить — нет. Разве я тебе запрещу?

Она встала, дошла до своей лежанки и легла лицом к стене. И вскоре задышала ровно — слишком ровно, чтобы показать, что она спит.

Линь Яо убрал посуду. Вымыл, как всегда, аккуратно, до скрипа. Сел на порог и стал смотреть, как над забоем поднимается дым.

Он всё правильно сказал. Тридцать духовных камней, секта, две недели. Он всё правильно сосчитал.

Он не учёл только круг на спине. Но об этом он подумает завтра. Сегодня он устал считать.

Ночью, когда мать заснула по-настоящему, он стянул рубаху и встал спиной к осколку зеркала, что висело над очагом. Согнулся, завёл через плечо руку — так, как проверял себя с детства, тайком: не выросло ли, не потемнело ли.

Печать была на месте.

Под левой лопаткой, прямо на коже, — круг с корявыми знаками, как будто кто-то накапал на спину воском и забыл убрать. Она была у него с рождения. Мать однажды, очень давно, сказала: «Это у тебя от отца». И отвела глаза. Он тогда был маленький и не понял. Потом понял, что она соврала — или не всё сказала. Но спрашивать было бесполезно: она всегда уходила в другую комнату.

Печать не болела. Не чесалась. Ничего не делала.

Иногда, когда мать кашляла особенно страшно, Яо казалось, что круг теплеет — как нагревается камень у очага, если долго держать ладонь. Тепло шло не от кожи, а откуда-то изнутри, из-под лопатки, где, говорили старики, у человека находится даньтянь — только у него, у Яо, оно было не в животе, а в спине, и это тоже было неправильно. Он никому об этом не говорил. Он вообще не любил говорить о вещах, которые нельзя сосчитать.

Он смотрел на неё в мутном зеркале и думал: раз я родился с отметиной, раз отец исчез, раз мать молчит, — значит, где-то есть ответ. Где-то таких, как я, знают. И, может быть, там же знают, как добыть тридцать духовных камней не за пятнадцать лет, а раньше.

Он натянул рубаху.

За окном шахта гудела. Далёкие забои, ночная смена, звон в породе. Вечный, ровный звук.

Линь Яо сел и достал тряпицу с монетами. Пересчитал. Семь монет. Ничего не изменилось.

Затем взял древесный уголёк и на побеленной стене, у самого своего изголовья, между досками и окном, поставил первую палочку. Одну. Из ста восьмидесяти.

Он не станет ждать полгода, чтобы начать.

— Если не заработаю — она умрёт, — сказал он тихо, в темноту, и не узнал свой голос: в нём не было ни страха, ни надежды. — Значит, заработаю. А пока — работаю в шахте.

Уголёк хрустнул и осыпался. Палочка вышла кривая.

А за его спиной, под рубахой, в темноте, куда не доставал ни один свет, круг на коже — медленно, будто просыпаясь, — стал тёплым.

Раньше он чувствовал это сквозь сон. Сегодня — нет. Сегодня он спал слишком крепко.

И ци, которая должна была проснуться в его даньтяне, спала тоже — глубоко, как ребёнок в люльке. Она ещё не знала, что её разбудят.

Глава 2. Обвал

Кирка вошла в породу с глухим, сытым звуком — как нож в переспелый плод, — и Линь Яо на миг зажмурился от удовольствия. Он любил этот звук. Любил, поганец, до дрожи, хотя рука уже третий час гудела от плеча до мизинца, а глотку перехватывало от сухости.

— Яо! — хрипел Тао, сгребая обломки в плетёную корзину. — Не надорвись, мастер по шее даст, если норму не выполним.

— Выполним, — отозвался Линь Яо, не оборачиваясь. — А если дадим сверх нормы, то и пару монет накинет… если добрый будет.

Тао лишь вздохнул. Опять лишние корзины носить.

Линь подцепил пласт и отвалил целиком — руда блеснула синеватым жирным отливом. Не золото, конечно, но и не пустая порода. За такую жилу надсмотрщик Куан, может, и не станет бить в утреннюю смену, а то и миску похлёбки с салом выделит. Сала не было два месяца. Линь Яо отлично помнил когда ел его в последний раз.

Забой дышал на них мокрой землёй — глубоко, ровно, как старик в забытьи. Свод держали подпорки из лиственницы, чёрные от дёгтя и угольной пыли, но пахло…пахло — Линь Яо это знал, хотя никто не учил, — не только дёгтем. Пахло трухой. И ещё чем-то сладковатым, гнильным, что тянуло из бокового штрека, где давным-давно, ещё до отца его, обронили шахту и забросили.

Про отца тут не говорили. Как и дома.

Линь Яо задумался. Идея пойти туда и бить руду казалась всё привлекательнее. Пара монет — не тридцать камней. Но пара больше, чем ноль.

Идея сходить в боковой штрек казалась всё привлекательнее. Его тянуло туда.

— Пойдём в тот забой, — сказал он вдруг, выпрямляясь. — Там жила толще — дед мой говорил.

— Дед твой пьяный был, — буркнул Тао, но остановился, и в глазах его, всегда светлых, как разбавленное молоко, мелькнула жадность.

Тао был на два года младше и в два раза трусливее, но жаднее втрое. Линь Яо это в нём уважал.

Тао вытер нос рукавом, оглянулся на жиденький свет, цедившийся из главного ствола.

— Куан узнает — ноги переломает.

— Куан узнает — похвалит. Если вынесем ценную руду. Или ты не хочешь поесть как следует?

Штрек был узким, извилистым и тёмным. Они пробирались боком, и Линь Яо чувствовал ладонями, как свод над головой нависает всё ниже, будто небо. Порода тут и вправду была жирнее — он видел в блике лампы тонкие прожилки, похожие на застывшее топлёное серебро.

— Свет держи ровнее, — шепнул он, не оборачиваясь, и вдруг покачнулся и задел подпорку.

— Темно? Да я… — Тао приподнял лампу.

Свод тревожно вздохнул.

Не громко. Не страшно. Просто коротко и устало, как человек, который больше не хочет держать на себе всё это.

А потом сверху сорвался первый камень — маленький, с кулак, — и Линь Яо успел подумать: «Ага. Вот как это начинается».

И мир рухнул.

Грохнуло так, что в ушах зазвенело.

Темнота.

Пыль.

Камень. Кровь на зубах.

Линь Яо стоял на коленях в угольно-чёрной пыли и ничего не видел дальше вытянутой руки. Лёгкие горели. Он хотел вдохнуть и не мог — грудь сдавило изнутри.

Справа что-то сдвинулось. Он услышал — сперва чужое дыхание, потом чужой голос:

— Я-о-о…

Голос был тонкий, младенческий от боли. Тао.

Линь Яо пополз на звук. Рука наткнулась на ногу Тао — он пошарил выше и нащупал под породой его голень. Она торчала из-под пласта, и от этого простого факта — камень придавил — Линь Яо впервые в жизни захлестнул страх смерти. Настоящий.

Он дёрнул пласт. Тот шевельнулся на палец вверх и сел обратно.

— Руки… — прошептал Тао. — Дышать… Яо, я не…

«Если тянуть долго — кончим оба. Камень держит, а сверху всё плывёт. Пока я откапываю, свод сядет второй раз — и меня прихлопнет так, что и родная мать не отыщет».

«Иди. Иди, пока путь открыт, — заорал в нём простецкий, смертный голос. — Он тебе не брат. Он пропадёт — ты выживешь».

Линь Яо закрыл глаза — пыль резала даже под веками — и услышал во тьме тихий скрежет, будто камень тёрся о камень. Померещилось?

«А если я его тут оставлю? — подумал Линь Яо. — Кем я стану?»

И ответ пришёл такой неожиданный, такой негероический, что Линь Яо чуть не засмеялся:

«Порядочным трусом.».

Он вцепился в пласт. Подсунул обломок как рычаг. И потянул.

Первый раз — не поддался. Второй — он заорал в темноту, во всю проклятую шахту, во всех богов разом, которые, если и были, всё равно уже ушли отсюда, — и сорвал камень. Тао завопил — от боли.

Дальше Линь Яо пробирался наощупь.

Тао он взял за пояс. Бедолага полз вперёд подвывая от боли и временами теряя сознание. Нога волочилась. Он орал. Кровь на ладонях. За спиной — грохот. Шахта умирала за спиной, сдавалась пласт за пластом, будто смерть шла тем же шагом, что и он.

Он выбрал поворот. Потом второй. И на третьем понял — онне помнит, где выход.

Обвал съел проходы. Все. Или почти все.

— Тао. Спички есть?

— Нет… — прошептал Тао. — Лампа… у тебя… ещё тлеет.

Лампа. Он держал её в кулаке всё это время, даже не помнил, как поднял. Фитиль — жив. Он прибавил длину фитиля и в слабом, коптящем свете Линь Яо увидел два прохода. Ни одного знакомого. А за спиной — только камень.

«Вот. Вот теперь по-настоящему умрём».

Страх, который он загнал упрямством, вернулся не один — с холодом в позвоночнике, со слабостью в коленях. Воздуха было мало. Его уже не хватало двоим.

Линь Яо прислонился спиной к породе и заставил себя дышать медленно.

Пять вдохов. Пять, сказал он себе, только не частых.

Пять.

На пятом он почуял — не умом, спиной, лопатками, — что его схватили за спину. Холодок пробежал по спине.

Он обернулся, с хрустом разрывая одежду.

В осыпи у самого поворота торчала рука. Человеческая, но не живая. Пепельно-серая, сухая, как корень, облепленная глиной. Но в пальцах она держала кольцо. Оно блестело - горело, будто само было маленькой лампой: тёмный металл, а по ободу тонкий, злой рунный рисунок.

Линь заколебался. Стоит ли брать? Но оно наверняка стоит кучу денег. Тридцать камней — одна пилюля. Сто — курс. Может, кольцо потянет на тридцать…

— Яо, — в забытье простонал Тао. — Яо, я ногу не чувствую… Я не…

- Дурак, — выругался Линь. А пальцы сами тянулись к мёртвой руке.

«Чужое брать — грех. У мертвеца тем паче», — думал он, а пальцы уже разжимали мёртвые кости.

Кольцо словно само прыгнуло на палец. Он даже не понял, как это произошло.

Холод пронзил тело. Такой, будто кости внутри схватили ледяной рукой и вывернули. Линь Яо задохнулся, дёрнул — не снялось, срослось. И только тогда испугался.

Печать на спине вспыхнула огнём. Кольцо — жгло холодом.

И в тот же миг в голове заговорил голос. Старческий. Мерзкий. С ленивой, тягучей насмешкой.

— О. Червь.

Линь Яо окаменел — в прямом смысле, потому что тело не слушалось.

— Стой. Не дёргайся. Дёрнешься — уроню. Будешь лежать здесь до скончания времён.

— Кто ты? — выдохнул Линь Яо. Пыль во рту сделалась горькой как полынь.

Смех. Тихий, капризный, как у старика.

— Тот, кого ты обобрал, глупец. Мёртвый старик Хань. Триста лет мёртв, не считая передышек. — Пауза, будто он сморщился. — У-у, до чего жалко. Почти до бессмертия дошёл, а тут — ловушка. Засыпали. — Голос стал масляным. — Ну да ладно. Мне как раз нужен такой, как ты. Человек с руками и совестью. Совесть — она как гвоздь: держит крепко, а вытащить больно.

— Что тебе надо?

— Мне? — Хань причмокнул. — Маленькую услугу. Одну. Потом расскажу. Когда придёт время.

— А если не доживу?

— Тогда мне придётся искать другого червя. - смешок. - А пока тебе надо развиваться. - Первая ступень — Закалка. До неё тебе — как до луны. Но дойдёшь. Если не сдохнешь.

— А дальше?

— Дальше — фундамент. Потом — ядро. Потом — полёт. — Смех, ленивый. — Но тебе, червь, хватит и первого порога. Пока.

Линь Яо хотел ответить, что с мертвецами не торгуются, что у Тао нога в камне и воздух сейчас на вес серебра. Но старик опередил:

— Я сделаю тебя бессмертным. За маленькую услугу. Какую — потом. Когда доживёшь. Ну? Кольцо ты уже взял. Назад не отдашь.

На мгновение в воздухе появился призрачный силуэт старика.

И кольцо на пальце Линь Яо чуть сжалось — не больно, тепло, — а где-то над осыпью, в самом верху, слабо посветлело: тонкая щель, которой не было минуту назад. Воздух пошёл свежий, с железом, с дымом… с людьми.

Тао сзади судорожно вздохнул:

— Яо! Яо, свет там!

Линь Яо повернулся к Тао. Подставил плечо под его руку.

— Я считал что ты меня бросишь, — прошептал Тао.

— Я тоже, — насмешливо хмыкнул Линь Яо. — Считал. Но не сошлось.

И полез к свету.

Глава 3. Услуга

Линь Яо выбрался. И его тут же припахали искать выживших.

Так прошло три дня. Или четыре? Он даже сбился со счёта — а счёт он не сбивал никогда.

Кольцо холодило палец даже сквозь тряпку. Он обмотал его ещё в первый день чтобы не привлекать лишнего внимания.

Все эти дни он помогал как мог. В горле першило от пыли. Левое плечо болело.

— Живой, слабак но я это исправлю — ворчал старик рядом с самым ухом. .

Линь Яо закашлялся.

— И зачем меня потянуло в тот штрек, — пробормотал он.

— Я позвал, — хмыкнул старик без всякого стыда. — А потом толкнул тебя на угол, где стояла стойка с распорками. Ты думаешь, свод сам сел? Много я, по-твоему, умею? Рук нет, ног нет, есть голос и чуть-чуть силы. Я тебя подтолкнул слегка..

— Сколько под завалом ещё осталось? — спросил он.

— Трое, — сказал старик. — Двоих уже не откопать. Третий ещё дышит, но всё реже.

— И где они?

Молчание.

— Старик!

— Наглец, — сказал наконец тот, - зачем мне тебе помогать? Брось их. Или плати за помощь.

— Я тебе сколько раз говорил — нет у меня ничего. Ни одной монеты.

— Сдались мне твои деньги, — сказал старик. — Я про услугу.

Линь Яо сел на камень и вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Ты со мной уже несколько дней, — сказал он. — Вчера сказал, что у меня есть корень. Сегодня сказал, что если я не научусь дышать «через кость», то к зиме не доживу. Позавчера ты вообще не появлялся, а я думал, что сошёл с ума. Так что скажи мне прямо: чего тебе от меня надобно?

— Разговор начистоту, — с одобрением проговорил старик. — Не спрашивай, кто я. Имя, произнесённое вслух, может дойти до ушей, которым его слышать не надо, а тебе не нужно их внимание. Я — дух кольца. Кольцо не украшение. Кольцо гроб, в котором я заперт, и одновременно дверь. Мне нечем открыть дверь изнутри. Для этого нужен живой человек. Ты мне поможешь и я верну что у меня отняли.

— То есть я ручка от твоей двери.

— Живой носитель, — поправил старик. — ТЫ можешь быть полезен. У тебя есть возможность дял развития. Мне повезло, что я попал к тебе, а тебе — что ты подобрал меня.

Линь Яо потёр кольцо. Говорил старик интересно и запутанно.

— И что тебе с этого?

— Нужно, чтобы ты развился как следует, — сказал старик. — Это в моём интересе. Если доживёшь и разовьёшься, то поговорим более обстоятельно.

— А когда я доживу… до чего?

— Вот это, — сказал старик, — позже. Когда доживёшь — скажу. Тогда и рассчитаемся. Я тебе скажу, чего я хочу, и ты это сделаешь. Тогда я тебе всё расскажу: кто я, за что меня заперли, и что это кольцо умеет.

Тишина. Только капает вода.

— Тебе не кажется, — медленно проговорил Линь Яо, — что так торгуют только демоны?Ты не назвал, чего хочешь. Не назвал, сколько это стоит. Не сказал даже, что «доживёшь» — это сколько. До зимы? До весны? До старости?

— Я бы сказал, — мягко заметил старик. — Но ты можешь передумать, когда узнаешь. А я не хочу, чтобы ты передумал.

— Тебе доверять нельзя.

— Я говорю, — сказал старик, и в голосе его впервые что-то дрогнуло — не злое, не хитрое, а усталое, — что за триста лет мне ни разу ещё не попался носитель, который держал бы меня столько, сколько держишь ты. Все умирали.

Триста лет. Линь Яо вдруг ощутил под пальцами не медь, а чью-то длинную жизнь.

— Воодушевлять ты точно не умеешь, - хмыкнул Линь Яо, - может разойдёмся и ты подождёшь другого?

— Нет, — сказал старик. — Сделку я не отменю. Ты уже сказал «да» в эти три дня, когда соврал надсмотрщику, что у тебя нет ничего лишнего.

Линь Яо хотел сказать, что это было не «да», а «не хочу, чтобы у меня отняли последнее», но понял, что это одно и то же.

И вдруг им овладела злость. Не на старика. На себя — за этот седой, пыльный, бесконечный день, за плечо, за балку. Он поднялся на ноги. Мутная мгла качнулась.

— Третий под завалом дышит?

— Дышит.

— Где?

Старик помолчал. Не долго.

— На два шага влево, за полузасыпанной распоркой. Ты откопаешь. У тебя получится.

И Линь Яо копал. Плечо болело, здоровой рукой он выгребал щебень горстями, земля с каменной крошкой забивалась под ногти, вокруг всё оседало и осыпалось. Старик считал в вслух: «сто, двести, двести двадцать, не спеши, у тебя есть ещё немного, он ещё дышит, стой, стой, теперь вправо, там пустота, не урони распорку…» — и в этом счёте не было ни капли жалости, но была такая нечеловеческая точность, что Линь Яо впервые за два дня подумал: а ведь он и впрямь хочет, чтобы я жил.

Он вытащил парня из-под завала. Молодой, в кровь разбит, но дышит. К ним уже бежали с факелами, орали, тащили воду. Парень открыл глаза, посмотрел на Линь Яо — и ничего не сказал. Только губы шевельнулись. Может, «спасибо». Может, что-то другое. Линь Яо не стал вслушиваться.

А потом был разбор.

Надсмотрщик Вэй пришёл, когда Линь Яо стоял у стены с куском хлеба в грязной руке. Вэй был широкий, как дверь, и ходил так, что каждый шаг вибрацией расходился по земле. За ним двое с дощечками.

— Линь Яо. — Вэй одобрительно кивнул — Хорошо работал. Пайку я тебе увеличу а завтра с рассветом — в восемнадцатый штрек, — сказал он. — сделаю два обхода. Работай как следует.

Он повернулся и ушёл.

— А вот теперь, — сказал вдруг старик, — самое время.

— Время для чего?

- Поговорить.

— Опять про дыхание? Я что дышу не так как все что ли?

—Да, опять про дыхание. — Голос старика стал сухим. — Слушай и не перебивай. Техника называется «Дыхание Костяного Ложа». Не спрашивай, почему так. Можешь считать, потому что я так назвали потому что я старше тебя минимум на триста лет. Дыши так: три вдоха и представь что воздух через кость спины. Не через грудь. Грудь — это мех, в нём воздух с каплями ци уходит в никуда. Кость — это каналы. Вдох длинный, как счёт до семи. Выдох — до трёх. Собери всё, что у тебя есть, в даньтянь. В низ живота. Не пугайся, если потянет холодом. Это не холод. Это то, что в тебе лежало без дела, разворачивается.

— Ты мне сейчас технику даёшь? — Линь Яо поднял брови. — Ты же сказал — сначала услуга, потом всё остальное.

— Техника — это не награда, — сказал старик. — Техника — это условие. Мёртвый носитель мне ни к чему. Дыши. И запомни: дыхание — это порог. Не ранг. Ранг — когда ты ломаешь себя и собираешь заново. До этого тебе — как до луны. Но порог ты можешь перейти сегодня. Если не будешь дураком.

Линь Яо оглянулся. Вокруг никого, только ветер да стена.

Он вздохнул чувствуя себя неловко. Первый вдох — как всегда, в грудь, куцый, пыльный.

— Пропускай воздух, — сказал Хань. — В кость.

Второй вдох он потянул длинно, до семи. Воздух прошёл непривычно, будто вода в трещину камня, — и где-то в глубине тела стало тепло. А потом тепло стало иглой. Тонкой, острой, и пошло вдоль позвоночника, царапая шёлковую нить меридиана.

Линь Яо дёрнулся.

— Не тяни, — сказал Хань. — Отпусти.

Третий вдох — и ци ударила обратно. Не в лёгкие — в горло. Сжало. Перед глазами поплыло. Линь Яо схватился за камень.

— Дыши, — сказал Хань, и в голосе его не было ни капли жалости. — Не бросай. Держи.

И Линь Яо понял: не держать надо. Отпустить. Он перестал тянуть.

Тепло собралось внизу живота. Плечо перестало болеть.

Он дышал. Три раза, ещё три, ещё. Мутная усталость растаяла. Мир стал выглядеть резче.

— Ещё раз, — сказал старик. — Ты уже чувствуешь. Меридианы у тебя забиты, как трубы в старой бане. Дыши. Прочищай.

— Меридианы? — Линь Яо нахмурился. — Это что?

— Каналы, — сказал Хань нетерпеливо. — По ним ци течёт. У смертных они закрыты. У тебя — приоткрыты. Чуть-чуть. Но это уже больше, чем у половины твоей никчёмной секты, пусть даже корень у них куда лучше.

Линь Яо не услышал. Кровь шумела в ушах от дыхания.

А за спиной, под рубахой, печать — та самая, под левой лопаткой — отозвалась теплом. Слабым, как от уголька. Раньше он чувствовал это только рядом с матерью. Теперь — без неё. Он не стал думать, почему так. Может показалось.

— Что это? — спросил он наконец, и собственный голос показался ему чужим.

— Это то, что делает из человека человека, — сказал старик. — Небось у вас тут в ходу слухи о наборе в мелкие школы?

— Ходят. — Линь Яо вытер ладони о штаны. — Говорят, весной секта из-за перевала пришлёт людей. Возьмут двоих из рудника. Может, троих. Вроде бы им нужна руда, а не люди, но кто-то шепчет, что набирают в послушники.

— Шепчут не зря, — сказал старик. — Возьмут. Н оне всех. Остальные могут пойти в слуги.

Линь Яо молчал. Внутри ворочалось то, чего он не знал за собой с тех пор, как попал в рудник мальчишкой - азарт.

— Дышать, значит, — проговорил он. — И меня возьмут.

— Возьмут, если доживёшь — сказал старик.

И вот тут азарт остыл. Линь Яо посмотрел на кольцо.

— Опять «доживёшь». — Он помолчал. — Скажи мне, чего ты хочешь. Сейчас. Я послушаю и решу.

— Не скажу, — сказал старик. Голос у него был уже прежний — ровный и бесстыжий. — Не сейчас.

— А если услуга — убить кого-то? — Линь Яо сказал это ровно, как считал. — Я не стану.

— Не убить, — сказал старик, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Пока не нужно никого убивать. Дальше — посмотрим.

— «Пока» — это мне уже нравится, — сказал Линь Яо. — Дрянь ты старая. Я согласен.

— Уже лучше, — одобрил старик. — Вчера ты даже боялся ко мне обратиться. А сегодня дерзишь. Только помни: за каждое слово нужно отвечать. А ещё, когда пойдёшь в секту, тебе лучше снять кольцо с пальца. Но для начала ты сделаешь кое-что, чтобы не смог меня выбросить. Знаешь ли, не то чтобы я тебе не верю. Просто не хочу, чтобы такой червь, как ты, потерял меня.

— Что за кое-что? — спросил Линь Яо.

— Узнаешь, — сказал старик. — Завтра.

Тихий, довольный, он замолчал.

Линь Яо сидел на камне, и в затылке у него звенело от одного и того же: «не потому, что я тебя держу». Старик был прав, и это было хуже всего. Он знал, как дышать правильно. Он сделал первый шажок на пути силы и, признался в этом себе самому, уже не мог остановиться.

Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, с чёрными ногтями. Руки, которые умели держать кирку. Сегодня они научились дышать. Завтра, может, научатся чему-то ещё.

Мать. Тридцать камней. Полгода. Вот что его держит. Не старик. Он сам.

— Дрянь ты старая, — повторил он без злобы. — Но я согласен.

Глава 4. Корень духа

Утро в секте Нефритового Потока пахло деньгами.

Линь Яо стоял в очереди с самого рассвета, когда над горными пиками ещё висела сизая мгла, и успел выучить запах наизусть. Благовония сандала — от ворот, где слуги в белом жгли курильницы размером с колодец. Сладкая пыль нефрита — от носилок, которые проносили мимо. И под всем этим, если долго стоять и дышать через раз, — свой собственный, нищий запах: пот, дорожная грязь, дырявые сандалии.

Очередь извивалась по каменному плато перед Вратами Испытаний, как толстая ленивая змея. Впереди — человек триста. Сзади — уже больше.

Линь Яо переступил с ноги на ногу. В кармане за пазухой лежала монета, стёртая до гладкости: последняя из семи. Шесть ушли на дорогу — на хлеб, на паром, на ночлег под крышей, когда шёл дождь. Седьмую он нёс, не тратя. Мать не сказала «потрать с умом». Она сказала: «Возвращайся, если всё станет плохо».

Кольца на пальце не было. Он снял его ещё на подходе к секте, как велел старик, и спрятал в подкладку, к монете. Кольцо поддалось нехотя, как живое, — и палец без него казался голым. Старик молчал с самого утра. Или не хотел говорить при чужих.

— Эй, ты. Пешком пришёл?

Парень впереди обернулся и со скукой посмотрел на Яо. Чистый, в шёлковом халате по фигуре, с поясом, на котором висела подвеска духовного камня — маленькая, но настоящая, светящаяся изнутри. Камень на поясе — как кошель с золотом. Только дороже. Глаза у него были добрые и глупые, как у котёнка, который ещё не знает, что его утопят.

— Пешком, — сказал Линь Яо.

— Издалека?

— Из Угольного Зуба.

Парень присвистнул, и подвеска на его поясе качнулась. Он тут же её поправил — быстро, нервно.

— Такую даль шёл ради испытания. Уважаю. А я вот с носилками до самого подъёма, и решил пешком пройтись а то ноги отсидел. Меня Вэй Лань зовут, я из города Чжи, торговый дом Вэй, может, слышал?

Линь Яо не слышал. Всю дорогу он слышал только, как скрипят его сандалии.

— Слышал, — тем не менее ответил он чтобы поддержать разговор.

Вэй Лань просиял и тут же зашептал, косясь вперёд:

— Слушай, если не знаешь правил — я расскажу. Мне отец рассказал, он у меня всё про секты знает. Смотри: вон там, у алтаря, камень. Называется Иглой Основы. Кладёшь ладонь — и он показывает твой корень. Небесный, земной, человеческий, а бывает и… — он понизил голос и опять тронул подвеску, — мусорный. Но это редкость, у нормального человека хоть человеческий да будет.

— А что значит человеческий? — спросил Линь Яо.

Вэй Лань хлопнул глазами.

— Ну как… средний. Так себе. Можно вступить, но на побегушках. А вот небесный — это когда вспышка столбом, и тогда сам старшина рад поклонится. У меня двоюродный дядя видел один раз, в позапрошлом году. Говорит, до сих пор снится. А уж если звёздный…

Вэй Лань аж причмокнул и закрыл глаза. Подвеска качнулась — он её не поправил.

— А ты… — Линь Яо помолчал. — Не боишься?

— Чего? — Вэй Лань открыл глаза. — А… — Он вдруг сник, будто кто-то сдул его изнутри. — Боюсь, — сказал он тихо и сразу стал младше. — У меня отец сказал: не будет земного — домой можешь не возвращаться. У нас в роду все земные. Все. А я… — Он тронул подвеску. — Ладно. Прорвёмся.

Линь Яо кивнул и посмотрел вперёд, где сквозь утренний туман блестела Игла Основы — чёрный камень в половину человеческого роста, отполированный ладонями сотен и тысяч.

Он шёл долго, спал в стогах, переходил реки по пояс в ледяной воде, и всё это время над ним висело только одно слово: «примут». Не «может, примут». Примут. Иначе идти незачем.

Очередь двигалась медленно, потому что богатые шли не по одному.

Сначала — носилки. Резные, на плечах у четверых слуг, с пологом из парчи, потому что как можно допустить, чтобы солнечный луч упал на лицо человека, который платит секте десятину третьим поколением. Из носилок выходили юноши и девушки в шёлке, с руками, никогда не державшими ничего тяжелее чаши с чаем. За ними семенили сопровождающие: дядьки с сундуками, тётки с зонтиками, старики с грамотами о родстве.

— Это юная госпожа Чжоу, — шептал Вэй Лань, который, кажется, знал всех. — У них шесть рудных шахт и дядя в совете старейшин. А вон та, с зелёным веером — из клана Шань. Ей, говорят, корень уже дома измерили, небесный, но об этом нельзя говорить вслух, чтобы не сглазить. Говорят, но нельзя.

А за носилками, за сундуками, за зонтиками — шли они. Кормовой скот. Так их называли здесь, и это было не оскорбление, а просто слово, которое все понимали. Люди без роду, без камня на поясе, без сопровождающих. Крестьянские сыновья с мозолями на ладонях. Дочери рыбаков с солёными косами. Кузнецы, пастухи, подмастерья — все, кто пришёл сюда пешком, как Линь Яо, и все, кто будет стоять в очереди до полудня.

А богатых пропускали вперёд. Всегда. Они подходили к алтарю, и для них улыбались даже каменные лица распорядителей. А внешние — «кормовой скот» — ждали, пока богатые закончат дела. Линь Яо смотрел на эту арифметику целое утро и сделал простой вывод: чтобы тебя приняли, надо, чтобы сначала кто-то другой получил то, что заслужил.

Он дождался ещё трёх носилок и одной кареты, прежде чем очередь наконец не набрала настоящую скорость. Впереди осталось человек двадцать — почти все свои, все с мокрыми от волнения ладонями.

Игла Основы светилась. Не сама — её подсвечивали. По бокам камня стояли двое младших учеников секты в серых одеждах, и каждый раз, когда очередной поступающий прижимал ладонь к чёрной поверхности, изнутри камня вырывалась вспышка и гасла. У кого-то она была белой, у кого-то — золотистой, у кого-то — мутной, как вода после дождя.

За камнем, на невысоком помосте, сидел старшина приёма. Худой, седой, с лицом человека, который тридцать лет подряд произносит одни и те же слова. Рядом с ним на столике лежала книга — толстая, в потёртом переплёте. Туда записывали всех.

Старшина пил чай из пиалы — белой, без единой трещины. Крышка была из тонкого фарфора, и старшина держал её двумя пальцами, не глядя на очередь. У Линь Яо такой не было никогда.

— Небесный, — произносил старшина, и голос его был ровен.

Вспышка золотом взметнулась в их сторону, и юная госпожа Шань прикрыла лицо веером, чтобы случившееся не показалось слишком уж торжественным. В толпе зашептались.

— Земной, — сказал старшина следующей, девушке в зелёном. Вспышка была скромнее, но всё же настоящая.

— Человеческий. Принят, внешний круг.

И так без конца. Небесный — поклон. Земной — одобрительный кивок. Человеческий — взмах кисти над книгой, и всё. А внешний круг — это в том числе слуги для которых всегда есть работа - кухня, конюшни, стирка, двор, поле.

Вэй Лань дошёл до камня за три человека до него и, прижав ладонь, вспыхнул ровным зелёным.

— Земной! — сказал старшина, и Вэй Лань обернулся с таким лицом, будто уже видел себя в золотых одеждах.

— Видел? — прошептал он, отходя. — Земной! Я же говорил! Теперь я скажу отцу, он мне коня подарит.

— Поздравляю, — сказал Линь Яо, и это было правдой. Правда, в этой правде не было радости.

Осталось человек пять. Потом четыре. Сердце у него стучало где-то в горле, и он слышал его отчётливее, чем голос старшины.

«Примут, — думал он. — В конце концов, какая разница, какой корень. Главное — примут. В конюшню так в конюшню. В поле так в поле. Мать получит весточку, и дома перестанут говорить, что её сын ушёл зря. Ван, конечно, уже рассказал всему двору».

— Следующий.

Он шагнул к камню. Перед тем как положить ладонь, он поклонился — коротко, в пояс, как учила мать кланяться храмовым . Младший ученик слева кивнул: клади. Старшина даже не повернул голову. Он всё ещё держал пиалу, не глядя на очередь.

Линь Яо положил ладонь.

Сначала не было ничего. Просто холод, просто шершавый камень под мозолями. Он успел подумать: «Может, я неправильно стою? Может, надо…»

А потом камень вспыхнул.

Мутно. Не бело, не золотисто — серо-жёлтым. Свет поднялся на пол-ладони и погас, как будто устыдился самого себя.

— Мусорный корень, — сказал старшина.

Ровно. Как всё остальное.

Тишина.

Один удар сердца.

Потом — смех.

Богатые смеялись вежливо, углами губ, как смеются люди, которым неприятно оказаться так близко к чужому позору. А вот «кормовой скот» — те, кто стоял в очереди с рассвета, — смеялись в голос. Громко, с облегчением, с той злой радостью, с которой люди смеются над теми, кто хуже них.

— Мусорный! Пешком шёл, за мусорным корнем!

— На побегушки! На побегушки!

— А я думал, он из благородных, вон как стоит прямо!

Линь Яо стоял прямо. Это было единственное, что он мог сделать. Руки он спрятал за спину и сжал в кулаки так, что ногти впились в ладони. Показать слабость? Нет. Не здесь. Не при них.

Кровь прилила к лицу и обожгла щёки, как пощёчина. Он слышал, как в ушах шумит, и где-то за этим шумом — свой собственный голос, который ещё утром говорил: «Примут».

Идиот. Примут. Кого примут с мусорным корнем? Такого, как он, даже в поле не пустят — такого только в мусор. И что только Хань нашёл в нём?

— Свободен, — сказал старшина и уже смотрел на следующего, но взгляд Линь Яо не отпускал. — Ты глухой? Отошёл от камня.

Он отошёл.

У ворот, где записывали во внешний круг, толпился народ — те, кому не хватило неба, чтобы стать внутренними, но хватило сил, чтобы стать хоть кем-то. Писарь в сером, с чернильницей, привязанной к поясу, выкликал имена.

Линь Яо шёл мимо, и его толкнули в спину.

Не сильно. Так, мимоходом, как пинают камень на дороге, чтобы он покатился куда надо. Он обернулся.

Парень в белом с золотой каймой, с волосами, забранными в высокую заколку из слоновой кости. На поясе — витой шнур внутреннего ученика. Лицо красивое и скучающее, как у человека, которому всё всегда доставалось даром и который поэтому не научился даже скучать по-настоящему.

Чжао Мин. Сын старейшины Чжао, того самого, чьё имя на табличке у ворот было написано первым.

— Шевелись, мусор, — сказал Чжао Мин, не глядя на него. — Не стой на дороге.

И пошёл дальше, не оглянувшись. За ним двинулись двое его спутников, и один из них, проходя, всё-таки оглянулся — посмотреть, понял ли Линь Яо, что с ним случилось.

Линь Яо понял.

Мусор. Вот теперь всё стало на свои места. Мусорный корень — мусорный человек — мусор на дороге. Это было даже не оскорбление, а констатация: если ты мусор, то и веди себя как мусор, не занимай места, не заслоняй вид.

Злость поднялась из живота, горячая и тяжёлая, и подступила к горлу. В ушах зашумело. Он стоял, смотрел в спину Чжао Мина и чувствовал, как внутри всё сжимается в один тугой узел — ударить. Один раз. По лицу. Чтобы заколка слоновой кости упала в пыль. А затем втоптать его в грязь.

Он не ударил.

Он сжал кулаки ещё сильнее, пока в ладонях не стало больно, и запомнил эту злость. Она не ушла. Она осталась сидеть где-то под рёбрами, горячим камнем.

«Потом, — сказал он себе. — он ответит за всё. Я умею ждать».

— Линь Яо из Лошадиного ущелья, поселение Угольный Зуб, — выкликнул писарь. Он даже не поднял глаз. — Мусорный. Внешний круг, прислуга. Распишись или крестик поставь.

Крестик. Они думают что он неграмотен, чтобы расписаться красиво.

Он поставил крестик.

И только тогда, когда писарь уже макнул кисть в чернильницу для следующего, его окликнул голос — негромкий, но такой, от которого очередь притихла.

— Стой.

Один из принимающих спустился с помоста. Он шёл медленно, и серые одежды младших учеников расступались перед ним, как трава под ветром. Остановился в двух шагах. Посмотрел сверху вниз — не потому, что был выше (он был ровно того же роста), а потому, что умел.

— Мусорный корень, — сказал он. Не спрашивая. — Ты знаешь, что это значит?

Линь Яо молчал.

— Это значит, что за десять лет ты не соберёшь и капли ци. Не будет ни меча, ни полёта, ни бессмертия. Секта тебе не мать, парень. Мы тебя берём, потому что нужны руки: воду носить, дрова колоть, полы мыть. Всё. — Он подался чуть вперёд, и в глазах у него было не злорадство, а какая-то усталая честность. — Через месяц-другой каждый второй такой, как ты, приходит и просится обратно. Говорит: отпустите домой. Так вот, к чему я это говорю: решай сейчас. Пока очередь стоит, пока писарь не закрыл книгу. Сдай обратно — и иди домой пешком. Будут смеяться, конечно. Но домой дойдёшь живым. Секта тебе не нянька.

Смешки в очереди стали тише, но не исчезли. Кто-то в задних рядах даже подался вперёд — посмотреть, что скажет мусор.

Линь Яо посмотрел на говорившего. На его волосы, на книгу под мышкой, на то, как он стоял — на полступни ближе, чем нужно, чтобы сказанное не показалось советом, а прозвучало как приказ.

И вдруг Линь Яо понял: этот человек не издевается. Он действительно предлагает. Ему всё равно, унизится мусор или уйдёт, — просто так проще. Никто не будет смотреть, как он плачет, и никаких жалоб не будет. И от этой ровной, честной жалости стало хуже, чем от смеха.

— Ну? — сказал старшина. — Домой?

Линь Яо сглотнул. Во рту было сухо и горько, как от полыни.

— Моей матери нужнее, — сказал он.

Практик поднял бровь.

— Матери? — переспросил он. — Ну да. У всех матери.

— То, что я ей принесу, — сказал Линь Яо. Голос звучал упрямо. — Если я вернусь сейчас, я вернусь никем. Приду с пустыми руками и скажу: «Не приняли, мам, потому что у меня мусорный корень». А если останусь — даже с мусорным корнем я принесу ей серебро. Хоть сколько-то. Серебро — на зиму. Камни — на пилюлю. У нас в ущелье зима четыре месяца, а мать одна. — Он сделал вдох, короткий и злой. — Так что я не сдаю. Я остаюсь.

Тишина стояла такая, что было слышно как вдалеке за стенами, стучит дятел по сухому дереву.

Практик смотрел на него долго. Потом усмехнулся — не зло, а как-то криво.

— Ну гляди, — сказал он. — ради матери стало быть. Не самый худший предлог. - Он повернулся и пошёл обратно, бросив через плечо: — В дом к прислуге. С рассвета начнёшь работать.

Писарь вздохнул и макнул кисть в чернильницу ещё раз. У соседнего стола уже выстроились новые мусорные, внешние, с корзинами и мётлами. Всем им предстояло то же самое.

Линь Яо вышел за ворота, и только там, на пустой каменной дорожке, где никто не видел, разжал кулаки. На ладонях остались четыре красные лунки от ногтей, а под рёбрами всё так же жгло.

Он остался. Его приняли. Это была победа — только от неё почему-то хотелось выть.

Прислуга жила за кухней, в длинном сарае с земляным полом, и пахло там прелым сеном и жиром. Линь Яо бросил в угол свой мешок — всё, что у него было: сменная рубаха, ложка, монета, зашитая в подкладку, — и присел на дощатые нары.

Он достал кольцо. Голос молчал. Или не хотел говорить при чужих. Или не мог. Линь Яо повертел кольцо в пальцах и спрятал обратно.

Внутри всё кипело. Смех, голос старшины, «мусорный, иди работай» — всё это ещё стояло в ушах, и злость не уходила, а, наоборот, оседала глубже, прорастала. Он думал о Чжао Мине. О том, как легко тот пнул его — просто потому что захотел так сделать. Для таких, как Чжао Мин, мусор не оскорбляют. Мусор просто есть, и его обходят или отпихивают, и это даже не злоба, а устройство мира.

Он думал о старшине. О «секта тебе не мать» — это у него-то, у которого мать шьёт рубахи, чтобы заработать медяк другой.

И ещё он думал о том, что мусорный корень — это приговор. Что бы ни говорили про упрямство, десять лет мытья полов не дадут ему заработать многого. Он вспомнил Иглу Основы. Мутную серо-жёлтую вспышку на пол-ладони и как она погасла. Как будто камень посмотрел на него и отвернулся.

А потом вспомнил другое. Старик сказал: «У тебя кость редкая». Игла сказала: «Мусор». Один из них врёт. Или оба.

— Эй, новенький.

Он поднял голову.

В дверях стояла девушка в серой одежде внешнего круга, с ведром в руке. Волосы завязаны платком, глаза тёмные, насмешливые и злые одновременно — как у кошки, которая уже придумала, куда поставить лапу.

— Мусорный корень? — спросила она, не дожидаясь ответа.

Линь Яо встал.

— А тебе что?

Она прошла внутрь, поставила ведро на пол и, не торопясь, оглядела его с ног до головы — сандалии, рубаху, обветренное лицо. Взгляд задержался на руках. На мозолях. На трещинах от породы. Что-то мелькнуло в её лице и исчезло.

— Я старшая, — сказала она. — С сегодняшнего дня ты мой. Вся прислуга подчиняется мне . — Она наклонила голову набок, и в улыбке её не было тепла.

Она подняла ведро и сунула ему в руки. Тяжёлое, полное до краёв.

— С этого дня и до конца твоих десяти лет службы ты мой подчинённый. — Она уже шла к выходу, но у порога обернулась, и глаза её блеснули. — Имя моё тебе знать не обязательно. Зови «старшая». Понял, мусорный?

И вышла.

Линь Яо стоял с ведром в руках. За окном сарая, над горными пиками, поднималось солнце — красное, тяжёлое, как медь. Где-то во дворе уже выкликали имена, бряцали вёдрами, скрипели возы. Жизнь внешнего круга начиналась с рассвета и не заканчивалась до темноты.

Он поднял ведро выше. Руки не дрожали.

Линь Яо выпрямился. Злая улыбка прорезала его лицо.

— Ничего, — сказал он тихо, одними губами. — Ничего. Ещё посмотрим, кто тут мусор.

И пошёл за ней.

Глава 5. Внешние ученики

Утро в бараке внешних учеников начиналось не с петухов и не с колокола — начиналось оно с шагов.

Линь Яо научился различать их за три дня. Тяжёлые, ровные, с лёгким скрипом левого сапога — старшина Чэнь. Быстрые, шаркающие, будто человек всегда куда-то опаздывает, — дежурный по котлам. И третьи: мягкие, почти неслышные, но от которых почему-то у всех разом опускались глаза в пол.

Это шли старшие внутренние.

К тому времени Линь Яо знал про барак ровно столько, сколько нужно знать, чтобы не получить по зубам в первый же день.

Двадцать четыре койки в два яруса. Солома, слежавшаяся в камень. Одно окно на всех, затянутое промасленной бумагой, сквозь которую едва пробивался свет. И правило, о котором не говорили вслух, но которое каждый впитывал с первого вечера: то, что тебе выдали, — не твоё.

Раз в день мимо барака проходил старший внешних — Лу Чэнь, с глазами-щелями. Он не заходил, не говорил, просто шёл, и все опускали глаза. Хитрая и скользкая тварь.

Кроме этого вскоре Линь Яо узнал о ещё одной “приятной традиции” как налог.

Познакомился он с ним как раз на третий день своей жизни в секте.

Старшина Чэнь встал в проходе, широкий, как дверь, и не повышал голоса — ему это было не нужно.

— Кто новенький? — спросил он, будто не знал.

Линь Яо поднялся. Рядом кто-то тихо втянул воздух сквозь зубы — то ли предупреждение, то ли сочувствие.

— Вам выдали паёк, — сказал Чэнь. — Но вам слишком вредно есть такое. Желудок не выдержит. Так-что половину трав, что вам выдали на месяц. И половину риса из вечерней выдачи на общий котёл старших. Так положено.

— В уставе сказано… — начал Линь Яо и осёкся, потому что весь барак вдруг стал очень внимательно смотреть в пол.

Чэнь наконец посмотрел на него. Спокойно, без злобы — как смотрят на мебель, которую надо передвинуть.

— Устав, — повторил он с удовольствием. — Устав читал. Молодец. Тогда устав тебе скажет, кто чинит крышу над твоей головой и охраняет ваш ночной сон. Все согласны отдать как ты видишь. Или ты пойдёшь против большинства?

Линь Яо бы пошёл. Но сейчас не время. Стоит обвыкнуться и посмотреть что тут вообще происходит. А пока он запоминал. Добро и зло что ему причинили.

Драка сейчас - выход.Если его исключат то он не сможет покупать лекарства, пусть и дрянные, для матери. Он отдал рис и травы — маленький холщовый мешочек, который ему выдали утром и который он ещё даже не развязал. Чэнь взвесил его на ладони, хмыкнул и ушёл, а барак молчал ещё долго после того, как скрип левого сапога стих.

Сосед сверху, парень с острым лицом и вечно шевелящимися губами, свесился с койки.

— Ты держись, — сказал он шёпотом. — Меня Вэй Шу зовут. И не переживай так. Отдал — и живи.

— А если не отдать?

Вэй Шу моргнул и почему-то обрадовался, будто услышал хорошую шутку.

— Тогда отдашь два раза. Они это умеют — брать дважды за одно. — Он помолчал и вдруг добавил, тише: — У меня вчера лепёшка осталась. Хочешь половину? Я не голодный.

Он врал. Линь Яо видел, что врёт. Но взял.

Линь Яо жил и осваивал новое.

Внешним ученикам выдавали «кормовые травы»: сушёные корни пустырника, листья мяты-холодянки, немного горькой полыни для «очищения каналов». Выдавали всем одинаково, по весу, без разбора. Не самое лучшее но и не совсем отбросы. И вот что заметил Линь Яо: на рынке у подножия горы, куда учеников пускали раз в месяц за провизией, эти травы стоили больше, чем стоил их собственный рис. А старшие забирали их «на котёл» — и котёл, судя по всему, варил не отвары.

Каналы. Он слышал это слово от старика.

Он посчитал ещё раз, аккуратно, на палочках, которые царапал на изнанке доски.

Получалось так: если научиться обходиться без полыни, которую всё равно забирают, и продавать то, что остаётся, — за месяц набегала небольшая сумма. Не богатство. Но достаточно, чтобы купить себе паёк в обход старших. Достаточно, чтобы перестать быть тем, у кого отнимают. Он монеты. Считал, ка ему заработат ьна духовные камни.

— Ты чего улыбаешься? — покосился на него Вэй Шу, — Страшно же.

— Ничего. Считаю.

— Что считаешь?

Линь Яо не ответил. Но Вэй Шу вдруг перестал болтать — а это, как он позже узнал, случалось с ним редко — и сказал тихо:

— Слушай. Когда Чэнь снова придёт, не смотри ему в глаза. И не сжимай кулаки. Он это видит. Он выбирает, кого ломать.

— А ты откуда знаешь?

— Меня ломали, — просто сказал Вэй Шу. — Теперь вот — предупреждаю тебя.

И Линь Яо вдруг почувствовал, как в груди что-то дёрнулось — острое, незнакомое. За пять лет в шахте, где его кормили тем, что оставалось, его никто не жалел. Жалость была чем-то, что бывает в чужих историях. А тут парень , который сам ничего не имеет, предупредил его просто так.

— Спасибо,— хрипло ответил Линь Яо.

Вэй Шу тут же просиял и затараторил про то, что если правильно укладываться спать, можно сохранить ноги в тепле, а тёплые ноги — половина практики, и это не выдумка, а слова старого повара, который варит кашу двадцать лет и знает, о чём говорит. Линь Яо слушал и впервые за все дни в бараке спал без снов.

На седьмой день пришёл Чжао Мин.

Внутренний ученик, сын старейшины Чжао, третий год на пике, с лицом красивым настолько, что его хотелось ненавидеть за одно это. Чжао Мин вёл себя так, будто весь мир ему немного задолжал и он терпеливо ждёт возврата. Он вошёл в барак не как Чэнь, а как хозяин: не встал в проходе, а прошёлся между койками, заглянул в чьи-то вещи, отодвинул носком сапога горшок.

— Внимание, — сказал он, и все замерли. — Двум новым внешним надлежит приступить к послушанию. — Он выдержал паузу, смакуя. — Отхожие ямы за западной стеной. Всё вычистить. К вечеру, чтобы комар не садился.

Барак молчал. Кто-то — кажется, Вэй Шу — шумно сглотнул.

— И это, — Чжао Мин повернулся, и его взгляд нашёл Линь Яо с той лёгкостью, с какой стрела находит цель. — Ты. Пойдёшь один. Второй… — он обвёл комнату, — второй пусть посмотрит, как надо. Учиться полезно.

Он сказал это громко, чтобы слышали все. Чтобы запомнили, кто тут решает, кого поднимать и кого опускать. Чтобы имя Линь Яо стало тем, над чем смеются в столовой.

Линь Яо стоял и чувствовал, как кровь приливает к лицу — горячая, злая. Понятно, чего добивается Чжао Мин. Показательная порка, только без ремня.

— А если я откажусь? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.

Тишина.

Капля.

Капля.

Чжао Мин не рассердился. Он даже улыбнулся — мягко, почти по-доброму. И это было хуже любого крика.

— Тогда, — сказал он, — я напишу настоятелю, что новый ученик не способен к послушанию. И тебя отправят вниз, к торговцам, с чёрной записью . Как думаешь, что скажет твоя мать? Что скажут твои односельчане? — Он наклонился ближе, и голос его стал совсем тихим, только для двоих. — Ты мне сразу не понравился? Слишком гордый. Слишком правильный для того кто выполз из грязи.

Он хохотнул и ушёл, а Линь Яо долго стоял на месте, глядя в спину, и в ушах у него шумело.

Кто-то из старших уже донёс Чжао Мину, что новый мусорный стоял ровно и не склонил спины. Слухи в секте расходятся быстро.

Вечером Вэй Шу нашёл его за бараком, у поленницы. Линь Яо сидел на колоде, сцепив руки, и смотрел, как садится солнце — красное и злое.

— Не ходил ещё? — спросил Вэй Шу, присаживаясь рядом без приглашения.

— Пойду. Ночью пойду, чтобы меньше видели.

— Ночью хуже. Ночью там… — Вэй Шу замялся. — Там за западной стеной иногда старшие ходят. Тренируются. Не любят, когда им мешают.

Линь Яо повернулся к нему.

— Тогда днём. Пусть смотрят. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Мне же сказали — второй пусть посмотрит, как надо. Значит, будет зритель.

Вэй Шу долго молчал. Потом сказал:

— Ты странный. Тебя опустили, а тебе, тебе будто всё равно.

— Меня не опустили, — ответил Линь Яо, и голос его был ровным, холодным и равнодушным. — Меня наняли. За вычистку ям платят — за выходы, за послушание начисляют. Пусть мало. Но это монета. К тому Чжао скоро ждёт сюрприз.

Он не сказал про мать. Мать. Зима. Четыре месяца. Три слова, которые он не произносил вслух, потому что счёт не нуждался в словах. Он сам не знал, откуда это в нём.

Утром он пошёл к ямам.

Солнце только поднялось, воздух был сырой и сизый, и уже за западной стеной, на утоптанной земле, спиной к нему стоял человек и делал медленные движения — тянул руки, будто держал что-то невидимое, и опускал, и снова тянул.

Линь Яо остановился. Это был не Чжао Мин. Это был кто-то из старших внешних — но какой-то неправильный. Седая голова, простая рубаха, пустой рукав, приколотый к боку булавкой.

Человек закончил движение и, не оборачиваясь, сказал:

— Ты тот, кого отправили чистить ямы? — Голос у него был сухой, как старая бумага.

— Да, старший.

— Старший, — фыркнул тот. — Ло. Просто Ло, слышишь? Я тут руками работаю, а не наставничаю. — Он наконец повернулся. Лицо старое, изрезанное, один глаз затянут белым бельмом. — Подойди. Ближе. Ещё.

Линь Яо подошёл. Ло оглядел его сверху вниз, будто прикидывал на вес, и вдруг без всякого перехода сказал:

— Вчера Чжао Мин тебя при всех приложил. И ты стоял ровно. Не согнулся. — Он кивнул своим мыслям. — Хорошо. Но стоял неправильно. Если бы он тебя ударил, ты бы упал, и упал бы плохо — спиной на камень.

— Он не ударил.

— Пока. — Ло поднял руку, единственную, и медленно опустил её на его плечо. — Стань. Ноги на ширину плеч. Не так. Вот. И теперь — стой так, чтобы не сломали спину. Вес в пятки. Колени не запирай.

Он толкнул его в грудь — коротко, без замаха. Линь Яо пошатнулся.

— Плохо. Ещё раз. Спину держишь на замке, а вес — в пятки, и колени не запирай. Тело должно быть как вода в меху: куда ни жми — обратно течёт. Понял?

— Не совсем.

— Поймёшь. — Ло улыбнулся криво, белёсым глазом не двигая.

И он толкнул снова.

Линь Яо не упал. Плечо горело, в горле было сухо, а за спиной ждала яма, которую надо вычистить до вечера. Но он стоял — расставив ноги, держа спину, чувствуя, как впервые за неделю земля под ним держит, а не уходит.

— Ещё раз, — сказал Ло. — неплохо для первого раза.

— Понял, — сказал Линь Яо. — А ты кто?

— Работник, — сказал Ло и кивнул на забор. — Чиню. Помаленьку.

— А учишь почему?

Ло помолчал. Потом посмотрел на него — здоровым глазом, внимательно.

— Я тебя не учу. Так показал кое-что. Но забор длинный, рука одна, а ты — молодой и, судя по мозолям, не дурак поработать. — Он поднял единственную руку и пошевелил пальцами. — Поможешь с забором , я помогу тебе. Кое-что я всё же знаю. Всё честно.

Линь Яо посмотрел на его руку. На пустой рукав. На белёсый глаз.

— Честно, — сказал он.

И впервые за неделю улыбнулся по-настоящему. Улыбка сверкнула — коротко и зло, как лезвие в темноте.

Он не заметил, как за поленницей, у угла барака, стоял Вэй Шу и слушал, затаив дыхание. Не заметил и того, что к дальней стене, тихо, почти неслышно — мягкими шагами, — подошёл кто-то ещё и постоял, глядя на двух фигур в утреннем тумане, а потом так же тихо ушёл.

Это был Лу Чэнь, старший внешних, с глазами-щелями. Он посмотрел на Линь Яо дольше, чем нужно. Не окликнул. Не сказал ничего. Просто посмотрел — и пошёл дальше.

А Линь Яо в это время думал только об одном: сколько дадут монет за выход, сколько за послушание и хватит ли их до зимы.

Печать под лопаткой молчала. Как и старик. Он не надел кольцо. Не время. Но вечером, когда все заснут, он наденет его — и спросит про Ло. И про каналы. И про то, почему мусорный корень — это приговор, а старик сказал «кость редкая».

Один из них врёт. Он выяснит, кто.

Глава 6. Побор

Дождь начался за полчаса до заката — мелкий, злой, секущий лицо. Линь Яо стоял на коленях в грязи перед низким навесом у Восточных ворот и выбирал из мокрой земли битые черепки. Каждый осколок — половина медяка. Каждый медяк — полчашки риса.

За спиной скрипела телега. Старый Гоу, торговец уксусом, лениво переругивался с покупателем. Линь Яо не поднимал головы. Он уже выучил это правило за месяц в секте: если хочешь дожить до вечера — работай и не привлекай чужого взгляда.

Но чужие взгляды приходят сами.

— Вот ты где.

Тень накрыла его раньше, чем прозвучал голос. Линь Яо узнал запах — перегар, дешёвый мускус и мокрая кожа, которую никогда не просушивали как следует. Чжао Мин.

Их было четверо. Всегда четверо. Чжао Мин впереди. За ним — двое братьев Ли, коротко стриженные, с руками мясников. И Тощий Ма, который не дрался, но носил за ними мешок.

— Слышал, ты вчера старому Гоу телегу чинил, — сказал Чжао Мин, наступая на мокрый черепок каблуком, с хрустом. — Раз платили, значит, заработал.

Линь Яо выпрямился, но остался на коленях — так меньше шансов, что тебе врежут в живот. Он давно понял: если встанешь, это уже вызов. А вызов злит их больше, чем молчание.

— Пять медяков, — сказал он ровно. — Всё.

— Врёшь, — Чжао Мин присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и улыбнулся той широкой, ленивой улыбкой, от которой у Линь Яо всегда сводило челюсть. — Ты вчера весь день работал. Не может быть пять.

— Три отдал за еду, — сказал Линь Яо.

Это была правда. Почти.

Пять медяков лежали в поясе, под рубахой. Ещё двадцать два — в маленьком узелке, который он спрятал в соломе на сеновале. Двадцать два медяка — это три дня жизни. До тридцати духовных камней — как до неба. Но он считал и то, и другое.

Чжао Мин протянул руку.

— Пояс.

Линь Яо почувствовал, как холод с дождём забрался под одежду и ушёл в ноги. Весь его страх жил в коленях, в икрах, в пальцах на мокрой земле. Он слышал, как у него застучало в висках, как старый Гоу за спиной поспешно отводит взгляд и делает вид, что считает монеты. Никто не вмешается. Здесь никто никогда не вмешивается.

Рука сама потянулась к поясу.

— Постой, — сказал он хрипло. — Отдай мне хоть два. За работу.

Линь Яо злился. На Чжао, н его друзей. Ему хотелось растоптать их, но он остудил себя. Он пока не справится с ними, да и он должен зарабатывать деньги чтобы мать жила.

— Четыре, — сказал Чжао Мин, будто торговался. — И ты не ноешь.

Он развязал пояс. Пять медяков выскользнули в широкую ладонь, и Чжао Мин даже не взглянул на них — так, мелочь, ночные стражи платят больше. Он смотрел на лицо Линь Яо, как будто искал там что-то. Сморщенную гримасу обиды? Может, слёзы?

Линь Яо сжал зубы и опустил глаза. Он не хотел, чтобы Чжао Мин прочёл в них то, что он чувствует. Пока не время.

Пять медяков. Просто медяки. Завтра будет работа. Завтра…

— Где остальное? — спросил Чжао Мин.

Он не спрашивал — проверял. У таких, как он, был нюх на «остальное», как у крыс на зерно.

— Больше нет.

— Братья.

Левый Ли шагнул вперёд и выбил у Линь Яо из-под коленей опору — грубый пинок под ребра, от которого дыхание вылетело целиком. Он упал на бок в грязь, и мир на миг перевернулся: мокрая земля, серое небо, опрокинутое лицо Чжао Мина.

— В поясе нет, — сказал правый Ли. — Под рубахой глянь.

Линь Яо перекатился на спину, пытаясь вдохнуть. Просто лежать и не давать им повода. Просто лежать…

— Держи, — скомандовал Чжао Мин, и Тощий Ма навалился на плечи, прижав его к грязи. Двадцать два медяка были далеко, на сеновале, за двумя переулками и одной лестницей,. Хорошо что он их спрятал.

Правый Ли поднял рубаху. Пальцы шарят по поясу, по швам. Ничего.

— Пусто, — сказал он разочарованно. — Правда пусто.

— Тогда чего он так дерзко вёл себя? — сказал Чжао Мин и вдруг оскалился. — А знаешь что? Ты на меня дёргаешься.

Линь Яо не понял сначала. Он лежал на спине, мокрый, с пустыми руками, и не двигался. Какой дёргается?

Потом дошло. Взгляд. Он взглянул. Когда на него навалились — всего на миг, когда воздух ещё не вышел из лёгких, — он взглянул на Чжао Мина прямо. Не в пол. Прямо.

Злость поднималась откуда-то снизу, из того места, где до сих пор жил страх, и обгоняла его. Злость была горячее. Злость говорила: ты работал весь день, ты не брал у них ничего, и он ещё смеет говорить про взгляд.

Чжао Мин это увидел.

— Вот. Опять, — сказал он почти довольно. — Ты смеешь смотреть мне в глаза.

Удар. Не в лицо — в скулу.

Брызнула кровь

Ещё. По рёбрам. По спине.

Дождь больше не холодный. Всё горячее. Всё мокрое.

— Вставай, — сказал Чжао Мин. — Драться будешь? Ну? Драться?

Он снова ударил. И ещё раз, и ещё, и братья Ли подхватили его забаву со смехом — по рёбрам, по спине, когда Линь Яо попытался свернуться в клубок. Тощий Ма отпустил плечи, и Линь Яо упал лицом в грязь, и грязь была в ноздрях, во рту, в глазах, и где-то сверху сквозь шум в ушах пробивалось:

— …дерзкий… сказал бы «простите, дядя Чжао»… дядя Чжао, а?..

Ужас в том, что он мог бы сказать. Мог бы. «Простите, дядя Чжао». Слова были готовы. Но что-то в груди, что-то упрямое и тупое держало челюсть сжатой.

Скажи — и перестанут. Скажи — и, может, всего два удара ещё. Так просто. Но он молчал, стиснув зубы так, что скулы дрожали, и сглатывал кровь, тёплую и солёную, и смотрел в грязь, и думал одну глупую, злую, бессмысленную мысль: двадцать два медяка. Я не отдал двадцать два медяка.

Это всё, что у него было.

Мокрый ботинок врезался ему в бок, и Линь выдохнул, слыша, как Чжао Мин смеётся — уже не довольно, а раздражённо:

— Да он немой, что ли?.. Ладно. Будет наглеть — добавим.

Шаги.

Шорох.

Дождь.

Потом тишина стала другой — с примесью чужого стыда. Старый Гоу за спиной загремел телегой, торопясь уехать, пока его не спросили, почему он ничего не сделал. Никто его не спросил. Здесь никто не спрашивал.

Линь Яо лежал в луже и учился дышать заново — коротко, поверхностно, потому что в правом боку отдавалось острой болью. Он подождал, пока утихнет звон в ушах. Потом сел. Потом вытер лицо ладонью — грязь, кровь, вода, всё сразу, всё равно.

Встал он у самой стены навеса, опираясь плечом. Мир качнулся и встал на место. Хорошо. Значит, стоять может.

Нужно отдохнуть. Линь Яо пошёл на сеновал.

Он сидел в сене, в темноте, в мокрой одежде и слегка трясясь от холода сжимал в кулаке несколько монет, и не плакал. В таком возрасте плакать глупо.

Он стащил с шеи шнурок. На шнурке висело кольцо с камнем. В камне виднелась едва заметная трещина. Он надел кольцо на палец.

— Ну наконец-то, — проворчал голос. — Я думал, ты решил помереть в этой дыре.

— Хань.

Старик в кольце фыркнул. Он всегда фыркал, когда Линь Яо говорил , — как будто это было самым смешным, что можно сказать духу, который живёт в кольце уже триста лет.

— Прячь свои копейки, — коротко сказал Хань. — В трещину. И не трясись — они сюда не полезут, сеновал воняет.

Линь Яо просунул медяки в трещину кольца — оно было не простым, монеты проваливались в него, как в колодец, беззвучно, — и затянул шнурок обратно. Двадцать два медяка. Двадцать семь, если считать те, что ушли сегодня.

— Это всё, что у меня есть, — сказал он неизвестно зачем, а побои… за них они ответят.

— Тебя били, потому что ты позволил, — сказал Хань, и в его голосе не было ни капли жалости. — Ты отдал пять медяков, которые мог не отдавать.

— Их было четверо.

— Тебе не надо было драться с четырьмя. Тебе надо было не стоять там, где они знают, что тебя найдут. Ты дурак.

Линь Яо сжал челюсти. Боль в боку отозвалась.

— Мне нужна была работа, — сказал он. — У Гоу чинили телегу. Я умею чинить телеги. Это…

— Это то что ты умеешь, но не то, что тебе нужно, — перебил Хань. Он помолчал, потом добавил суше: — И про трещину я тебе раньше не говорил. Потому что ты бы всё туда сложил и перестал думать. Трещина не бездонная. Горсть — и всё. Остальное — в сено. Понял?

— Понял, — сказал Линь Яо. — А почему сейчас сказал?

— Потому что сегодня ты не умер. — Хань хмыкнул. — Раз уж ты сегодня не умер — раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, я сказал.

Пришлось снять рубаху. Прохладный воздух лизнул рёбра, и Линь Яо с шипением втянул его сквозь зубы: правый бок горел, левое плечо отзывалось тупой тяжестью, скула уже распухала. В темноте Хань не мог его видеть — но дух видел не глазами.

— Второе ребро справа, — сказал Хань. — Не сломано. Ты прикрылся рукой,. Плохо прикрылся, но прикрылся. Удар в скулу — у тебя голова дёрнулась вбок, значит, ты успел увести. Уже лучше, чем в первый раз.

— В первый раз ты вообще молчал, — сказал Линь Яо. — Наблюдал.

— Наблюдал, — согласился Хань без стыда. — Мне триста лет, мальчик. Я видел, как умирают люди получше тебя. С чего мне было вмешиваться? Тем более небольшая взбучка лишь пошла тебе на пользу. Задираешь передо мной нос, жалкий червь. Может, хоть теперь будешь прислушиваться ко мне.

Это была одна из тех фраз, после которых хотелось снять кольцо и швырнуть его в темноту. Линь Яо сжимал его в кулаке уже почти месяц, каждую ночь, и ни разу не швырнул. Потому что Хань говорил с ним. Потому что до кольца он спал на сеновале один и разговаривал сам с собой, и чувствовать себя одиноким было чертовски ужасно.

— Ты дрался как мешок, — продолжил Хань. — Мешок с зерном. А вернее с дерьмом. Ты свернулся, как будто хотел, чтобы тебя стало меньше. Если бы хоть один из них хотел тебя убить, ты бы умер, потому что лежал и ждал, когда тебя перестанут бить.

— Они не хотели меня убивать.

— Сегодня. — Голос Ханя стал насмешливым,. — А завтра?

Линь Яо молчал. Сено под ним было колючим, мокрая рубаха лежала в ногах комом. За стеной конюшни храпела лошадь, скрипело колесо на дороге, кто-то ругался в темноте — обычные звуки.

— Хань.

— Что.

— А тебя… когда-нибудь били так?

Старик молчал долго. Так долго, что Линь Яо подумал — не ответит.

— Били, — сказал он наконец. Тихо, без насмешки. — Двести лет назад. Каждый день. Месяц. — Пауза. — Я тогда тоже думал, что дождусь справедливости. Дождался. Только не той, которую ждал.

— А какой ждал?

— Той, о которой мечтаешь и ты. — Хань хмыкнул, но как-то без злости. — Что кто-то придёт, скажет «хватит» — и все заживут по совести. Никто не пришёл. Пришлось самому стать тем, кто говорит «хватит». Потом. Когда стал сильнее. Я просто убил их всех. Ты тоже научишься. Но не сегодня. Сегодня — спи.

Линь Яо долго смотрел в темноту. Потом разжал кулак.

Кольцо было прохладным.

А за спиной, под рубахой, печать — та самая, под левой лопаткой — слегка пульсировала теплом.. Он не обратил внимания. Мало ли что кажется, когда лежишь в мокром сене.

— Хань.

— Что.

— Чжао Мин сказал, что я скучный.

Старик хмыкнул, и в хмыканье была такая насмешка, будто он знал, к чему это ведёт.

— А он прав, — сказал Хань. — Скучный ты. Пока скучный. На твоём месте я бы поплакал. Прямо сейчас, пока никто не видит. Слёзы — они чистят. Говорят, помогают. Так что плачь красиво, я посмотрю. — Он помолчал, потом добавил, и голос стал другим, суше: — И запомни. Пока ты показываешь, что боишься, — ты жертва. Страх забавляет хищников. Уважение — не страх, Линь Яо. Если хочешь стать хищником — научись не показывать страх.

Линь Яо не заплакал. Он лежал и смотрел в темноту, и внутри шла борьба.

Не злиться. Не бояться.

На следующий вечер Линь Яо вернулся к Восточным воротам.

Он мог не возвращаться. Мог пойти к Западным — там чинят сети, там платят меньше, но там нет Чжао Мина. Он стоял и очень ясно понимал, что делать этого не надо. И всё-таки оставит всё как есть он не может

План был простой. Улыбнуться так, чтобы не поняли. Хань сказал: страх забавляет хищников. Он решил не давать им забавы.

Чжао Мин пришёл, как и ожидалось. Он всегда приходил, когда Линь Яо показывался. И привёл тех же — братья Ли, Тощий Ма.

Дождь кончился, но земля была ещё мокрая. У навеса стояла телега без колеса, и Линь Яо работал над осью.

— Смотри-ка, — сказал Чжао Мин, останавливаясь в трёх шагах. — Вчерашний недобиток. Пришёл, чтобы получить ещё?

Линь Яо поднял голову. Не резко, не с вызовом — спокойно, будто на работу явился знакомый.

— Пришёл, — сказал он.

Он сам удивился, как ровно прозвучало. Внутри всё дрожало. Он чувствовал, как дрожь сидит в коленях, как готова подняться в грудь, как подкатывает к горлу, где её будет видно. Он не дал ей подняться. Он вспомнил: забавно бить того, кто морщится.

Он не морщился. Хотя бок болел, и ему хотелось сесть.

— Ну, — сказал Чжао Мин, оглядываясь на своих. Братья Ли ухмылялись. — Долг за прошлое. Два медяка.

Два медяка. Вчера взяли пять. Сегодня — два. Это не долг, это проверка: сколько с него можно снять, чтобы он не пикнул. Линь Яо знал этот счёт. Он достал из-за пазухи два медяка — маленькие, холодные — и положил на телегу.

Чжао Мин посмотрел на монеты, потом на него. Ожидал, видимо, что Линь Яо начнёт: да за что, да я же… Ничего не последовало.

— А остальное? — спросил Чжао Мин. Он постучал пальцем по телеге — раз, другой, будто проверял, крепкая ли.

— Работал сегодня бесплатно, — сказал Линь Яо. — Ось чиню за долг. Так что больше нет.

Правый Ли шагнул было вперёд, но Чжао Мин поднял руку. Он смотрел на Линь Яо пристально: где тот прячет? Что у него в рукавах? И Линь Яо почувствовал, как сжались пальцы в кулаке у кольца на шнурке — он спрятал его под рубаху.

— Врёшь, — сказал Чжао Мин медленно.

— Да, — сказал Линь Яо.

Он сам не понял, зачем это сказал. Само вышло: прямо, почти вежливо, без улыбки. Просто «да». Чжао Мин моргнул. Его лицо на миг стало растерянным — тем самым, деским, которое он так старался скрыть под ухмылкой.

А потом Линь Яо улыбнулся.

Он не планировал улыбаться. Он вообще не знал, что умеет так улыбаться: уголками губ, спокойно, глядя Чжао Мину прямо в глаза — будто они делились какой-то шуткой, которую понимали только вдвоём. Будто всё это — поборы, удары, лужа — было мелочью, о которой не стоит говорить всерьёз.

Колени дрожали. Он не дал им подогнуться.

Улыбка была невесёлая. Но она была его.

Чжао Мин отступил на полшага. Один. Заметил ли кто-то, что он отступил? Правый Ли что-то начал говорить — и осёкся, и замолчал, будто наткнулся на стену.

— Ты что, дурак? — сказал Чжао Мин. Голос у него был неправильный, будто кто-то наступил ему на горло. — Я тебя бью, а ты лыбишься.

— Так что, дядя Чжао? — тздевательски сказал Линь Яо и улыбнулся ещё шире, и внутри у него всё орало от страха, потому что он не знал, что будет дальше, — и это, окзывается, было самое честное, что он чувствовал за целый день. — Ещё два медяка? Или у тебя дела?

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то на площади торговка пересчитывает репу.

Чжао Мин смотрел на него. Линь Яо видел, как он думает — как шевелятся губы, как соображает, не ударить ли прямо сейчас, чтобы вернуть себе лицо. Его рука дёрнулась к посу — коротко, будто он хотел схватиться за что-то, что висело там, под халатом. Не достал. Хотел — и не стал при свидетелях. Линь Яо заметил. Не понял что это, но заметил.

— В другой раз, — сказал наконец Чжао Мин и сунул оба медяка в карман. — Пошли, парни.

Они ушли. Тощий Ма обернулся у угла, но тут же поспешил следом.

Линь Яо стоял у телеги, пока они не скрылись из виду. Улыбка медленно сползла. Колени подкосились, и он сел прямо на мокрую землю, и в боку так дёрнуло, что перед глазами поплыло.

Вэй Шу нашёл его за поленницей через полчаса. Сел рядом, тяжело дыша, поёрзал на месте и выпалил:

— Он отступил!

— Кто?

— Чжао Мин. На полшага. Я всё видел, брат.

Линь Яо посмотрел на него.

— Ты видел?

— А ты думал, я только болтать умею? — Вэй Шу широко усмехнулся и тут же сник. — Я видел. Всё видел.

Он помолчал, потом добавил тише, будто извиняясь:

— Ты не думай, что я трус. Я просто… думаю и смотрю. Кого бьют, кого нет. Тебя сегодня не били. В первый раз за месяц.

— Хань, — тихо произнёс Линь Яо, когда Вэй Шу ушёл. — Это сработало. Это правда сработало.

Старик в кольце молчал так долго, что Линь Яо подумал — тот уснул.

— Ага, — сказал наконец Хань, и голос у него был странный. — Сработало.

— Что не так?

— Он вернётся, — сказал Хань. — И придёт не за медяками. Он придёт за тем, что ты у него сегодня отнял. И приведёт с собой уже не четверых.

Линь Яо смотрел на пустую улицу, на мокрую землю, на телегу, которую он чинит за долг.

— Значит, — сказал он, — надо будет научиться бить. А не только улыбаться. Завтра — к Ло.

В кольце на шнурке что-то шевельнулось — будто старик кивнул.

— Ну наконец-то, — сказал Хань. — Первый раз за месяц ты сказал что-то толковое.

Глава 7. Трава

Ночь пахла сыростью и мокрой землёй.

Линь Яо лежал на животе в придорожной канаве, подставив спину холодному ветру, и считал удары сердца. Месяц он прожил в секте Нефритового Потока — или чуть больше, он сбился, — и за всё это время ни разу не нарушал устава. Ни разу. Даже когда Чжао Мин отбирал его пайку риса, даже когда его посылали работать — он терпел. Пока терпел.

Сейчас он собирался украсть у секты траву.

— Дыши глубже, — прошелестел голос в голове. — Сопишь как загнанный кабан. Тебя услышат за три ли отсюда.

— Я не соплю, — прошипел Линь Яо в рукав. — Я… сосредоточен.

— Ты потеешь. От страха. — Старик фыркнул. — Триста лет прошло а вороватые ученики всё так же воняют страхом. Слушай меня внимательно, потому что второго шанса у нас не будет: вон та грядка, третья от стены, засажена багрянолистом. Листья срывай только нижние. Верхние не трогай — по ним утром увидят, что грядку обобрали. И не рви всё. Возьми четыре листа. Не больше.

— Четыре листа — это же… крохи.

— Хватит на первый раз. — В голосе старика появилась непривычная серьёзность. — Возьмём на пробу. Заодно поймём, как быстро находят пропажу, как поднимают тревогу.

Линь Яо сглотнул.

Огород Нефритового Потока раскинулся на южном склоне, за хозяйственными постройками, где заканчивались ученические бараки и начинались земли, куда младшим ученикам свободный вход был заказан. Здесь росло то, что варили в пилюли для внутренних учеников и старейшин: корни пятицветника, серебристая дягиль, багрянолист — трава, из которой получали «Пилюлю Тихого Дыхания», простейшее средство от хвори для тех, кто ещё не ступил на путь возвышения.

Линь вспомнил о матери и в голове всплыли слова лекаря: «Пилюля Тихого Дыхания, вот что ей нужно. Одна в неделю — и, глядишь, до весны дотянет». Одна пилюля стоила тридцать духовных камней. Линь Яо получал гораздо меньше.

Он считал. Считал много раз, ночами, глядя в потолок барака. Два камня в месяц. Двадцать два медяка в кольце. До тридцати камней — как до неба.

— Часовые? — прошептал он.

— Двое. — Хань, кажется, видел сквозь камень и траву. — Один на тропе у стены, ходит взад-вперёд, как маятник. Второй — у водяного барабана, пьёт вино. Второй пьян уже наполовину, но тебя достанет, если ты допустишь хоть один лишний звук. Смотри за первым. Он останавливается у старого тутовника, поворачивается, идёт назад. Между его поворотами у нас есть время. Достаточно чтобы проскользнуть. Пять семь вдохов, не более.

— Вдохи?

— Удары сердца, если тебе так понятнее. — Старик вздохнул. — Ступай. И помни: земля после дождя мягкая. Не подскользнись. И дыши тише.

Линь Яо пополз.

Мокрая трава холодила ладони, комья грязи набивались под ногти. Он обогнул грядку с серебристой дягилем, пригнулся за низкой каменной оградой — и замер, когда часовой у тутовника повернулся. Тот был в форме внешних учеников, с деревянным мечом на боку, и шёл лениво, позёвывая. Линь Яо видел, как он останавливается, как поворачивает голову, как трёт шею.

Раз. Два.

Он скользнул вперёд, на четвереньках, прижимаясь к земле так низко, что подбородок мазался в грязи. Пальцы нащупали широкие листья с багряной изнанкой — багрянолист. Он рвал быстро, как учил старик: нижние, старые, четыре штуки. Листья были плотные, чуть липкие от ночной влаги, и пахли горьким соком.

— Три, — прошептал Хань. — Четвёртый бери у самого корня..

Линь Яо потянулся. Часовой у тутовника повернулся.

Раз. Два. Три.

Он застыл, вжавшись в грядку, лицом в землю, и слушал, как шаги приближаются. Мягкие шаги по мокрой траве. Он не дышал. Он вообще перестал существовать — стал комком грязи, камнем, чем угодно, только не мальчишкой с четырьмя украденными листьями в руке.

Сторож прошёл близко мимо. Совсем близко — в трёх шагах. Линь Яо увидел край сапога часового, услышал, как тот сплюнул и пробормотал:

— Опять сырость. Спина ноет…

И шаги удалились к стене.

— Уходи, — сказал Хань. — Сейчас. Не оглядывайся.

Линь Яо пополз обратно. Пересёк межу, скатился в канаву, и только там, в темноте, у самого дна, позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали. Он сжимал в кулаке четыре листа багрянолиста, и они были такими тёплыми от его руки, что казались живыми.

И вдруг, неожиданно для себя, он засмеялся. Беззвучно, в рукав, давясь и всхлипывая.

— Я сделал это. Хань. Я это сделал!

— Ты украл четыре листа, — проворчал старик, но в голосе его пряталась — Линь Яо готов был поклясться — улыбка. — Мокрый, грязный, чуть не пойманный… Тебя только на сцене показывать, в дешёвой комедии.

— Мне всё равно, что ты ворчишь, — прошептал Линь Яо в кольцо. — Я сделал всё как ты сказал. Слушай… а из этого выйдет пилюля? Для матери?

Старик помолчал. А потом сказал — и голос у него стал совсем другим, не язвительным, а усталым:

— Вернёмся в барак и покажу.

Барак для младших учеников был длинным сараем на сорок коек, и к полуночи все уже спали. Линь Яо на цыпочках прошёл к своей койке у окна, вытащил из-под досок глиняную плошку — украденную на кухне в прошлый месяц — и разложил рядом четыре листа.

— Смотри внимательно, — сказал Хань. Тень его развернулась над кольцом: старик с длинной бородой, сгорбленный, с руками алхимика: все в ожогах и порезах. — Первая ступень алхимии — не в том, чтобы смешать травы. Первая ступень — в том, чтобы не сварить яд. Багрянолист сам по себе — жёлчь горькая, он жжёт внутренности. Смягчить его может только марена-корень. У тебя его нет.

— Обойдусь.

— Не обойдёшься. — Тень Ханя нависла над плошкой. — Слушай мою волю, мальчишка. Смотри. Тонкий огонь, вот такой, на кончике пальца. Духовная сила — ровным потоком, не рывками. Листья клади в таком порядке: два багряных, один — разложи посередине, четвёртый — на самый верх, он даст пар, чтобы вытянуть горечь. И держи огонь три вздоха. Если огонь сорвётся — всё пропало. Помни: три вздоха — это малый цикл. Полный — девять. Но тебе пока хватит трёх.

— У меня простое дыхание, — сказал Линь Яо. — Я не умею…

— Умеешь. — Старик смотрел прямо на него. — Вопрос только в том, хватит ли в тебе дури держать ещё и огонь.

— Хань. Духовная сила — это ци?

— Ци, — сказал старик нетерпеливо. — У тебя её — капля. Не путайся, мальчишка. Просто делай.

Линь Яо зажёг свечу.

Греть нужно ровно.

Маленький, послушный язычок пламени заплясал под плошкой.

— Три вздоха, — сказал Хань. — Раз.

Листья свернулись. Пар потянулся вверх, и запахло горьким.

Два.

Жёлчь багрянолиста поднималась, и Линь Яо чуял, как она жжёт даже сквозь кожу — щиплет в носу, тянет слёзы.

Три.

Огонь погас.

Линь Яо не дышал. Плошка была тёплой. Он боялся посмотреть.

В плошке лежала маленькая, кривая, неровная лепёшка цвета запёкшейся крови. Она была меньше речной гальки. Она была самой уродливой вещью, которую Линь Яо держал в руках за всю свою жизнь.

И она была пилюлей. Настоящей пилюлей.

— Ты сварил, — сказал Хань, - подобие пилюли. Руки бы тебе отрубить.

— Я сварил, — повторил Линь Яо.

- Сварил, - согласился старик, - корявая поделка но она поможет твоей матери.

Он смотрел на кривую лепёшку, и в груди у него поднималось горячее, гордое и огромное. Неужели так чувствуют себя мастера? В бараке спали сорок учеников, все они годами грызли гранит, чтобы их допустили до первого котла, и вот он, Линь Яо, — сидит ночью на койке и держит на ладони первую пилюлю в своей жизни. Пусть уродливую. Пусть мутную. Пусть сделанную из краденого.

— Матери хватит на неделю, — прошептал он. — Одной. Я буду варить ещё.

— Линь Яо. — Голос Ханя был тихим, и от этой тихости у Линь Яо по спине пополз холод. — Послушай меня. Это плохо сварено. Я говорю не чтобы тебя обидеть — я тебя не обижаю, слышишь? Я говорю как алхимик. Огонь был неровный, пар ушёл не весь. Твоя пилюля слабая. Настоящая «Пилюля Тихого Дыхания» держит хворь месяц. Не неделю как тебе говорил тот недолекарь Эта — поможет несколько дней.И это всё, что можно выжать из четырёх листьев без марены. — Он помолчал. — Для настоящей нужна кровь. Твоя. . Кровь родной крови — единственная нить, что свяжет пилюлю с матерью. Но об этом — потом. Сейчас — просто научись варить. И запомни: её не хватит. Ты меня понял?

Линь Яо смотрел на пилюлю. На красноватую, сморщенную лепёшку, которая вдруг показалась ему крошечной и жалкой.

В окно светила луна. Где-то в бараке храпел ученик, кто-то во сне бормотал постанывая время от времени.

— Сколько нужно? — спросил Линь Яо. — Чтобы варить нормально?

Хань долго не отвечал. А когда заговорил, голос у него был голосом человека, который уже знает, чем всё закончится, и всё равно говорит:

— Двенадцать листьев на пилюлю. И марена-корень. И, чтобы вытянуть из багрянолиста всю горечь, кора дерева ханьцзи — она растёт у стены.

— У какой стены?

— У той, где ходит часовой.

— А кровь родной крови — это как? — спросил Линь Яо.

— Потом, — сказал Хань. — Сначала научись варить так, чтобы не травить. Потом — поговорим о крови.

Он пошёл на второй раз через шесть дней.

И за это время он сумел унести пилюлю матери.

Мать взяла лепёшку в руки, посмотрела на неё, повертела — и улыбнулась так, как улыбалась когда-то давно, когда отец был жив, а на дворе стояло лето.

— Сам сварил? — спросила она.

— Сам, — сказал он.

— Гляди-ка. — Она погладила его по голове сухой рукой. — Я всегда говорила, что из тебя выйдет толк. Только… — Она осеклась, закашлялась, и кашель был долгим. — Только не воруй больше, Яо. Слышишь меня? Не воруй.

— Я не ворую, — соврал он.

Он знал, что пилюля действует недолго. Но смотрел, как она идёт по двору, не держась за стену, и не мог не улыбаться. Пилюля помогает.

— Вторая вылазка, — сказал Хань, когда он вернулся в барак. — Слушай меня внимательно, потому что это уже не проба. Первую кражу никто не заметил. Четыре листа в грядке из сотни — это иголка в стоге. Но вторую заметят. Двенадцать листьев и корень — это уже след. Сторожа сменятся послезавтра, и новый будет проверять грядки внимательнее. Значит — сегодня ночью. Или никогда.

— Сегодня, — сказал Линь Яо.

Внешние ученики возвращались с полей к закату. Линь Яо помогал на кухне, чистил котлы, таскал воду — и всё это время внутри у него было тихо и холодно, будто он смотрел на себя со стороны. Вор. Я стал вором. А потом он вспоминал, как мать смеётся над его кривой пилюлей, и вор в нём замолкал.

Он вышел после полуночи.

На этот раз небо было чистым, луна — яркой, и он проклял её всей душой. Хань вёл его по-новому: не через восточную канаву, а через кухонный двор, мимо кузни, где ночью не было огня. Дыхание у него было ровным. Он больше не потел от страха. Он просто знал, что делает.

— Страх ушёл — и это плохо, — сказал вдруг Хань. — Страх делает тебя внимательным.

Линь Яо не ответил. Он скользил по меже уверенно, как по родной кухне. Он даже улыбался. Он думал: шесть дней назад я дрожал за четыре листа. А сейчас пришёл за двенадцатью и корнем — как за хлебом. Ему казалось, что он может всё.

— Стоп, — сказал Хань. — Часовой.

У тутовника стоял новый сторож. Не пьяница, и не тучный засоня — молодой парень в форме внешних учеников, с мечом на боку, не деревянным, а настоящим, и стоял он неподвижно, как воткнутый в землю шест. Не ходил взад-вперёд. Смотрел.

— Он выглядит настороженным. Что-то подозревает?, — прошептал Линь Яо.

— Нет, — сказал Хань. — Он умный и хитрый. Ходит медленно и возвращается не так, как ушёл. Это Лу Чэнь. Скорее всего он уже ловил вороватых учеников. Будь осторожен.

Линь Яо пополз.

Сбор двенадцати листьев заняли у него, казалось, целую вечность. Пальцы немели, но он брал нижние, старые, и укладывал их в подол рубахи, и снова тянулся. Потом — ханьцзи. Кора старого дерева у самой стены, там, где тень от стены гуще всего. Он ножом, украденным из кухни, отковырял полосу коры длиной в две ладони. Кора пахла горьким миндалём и липла к пальцам.

Он почти ушёл. Почти.

— Кто здесь?!

Голос ударил по спине, как плетью. Линь Яо обернулся — и увидел: сторож стоял в двух шагах, и меч у него уже был наполовину вынут из ножен.

— Стой! Вор!

Бег.

Земля.

Ветки.

Листья из подола — в траву.

Свист меча.

Линь Яо не помнил, как побежал. Помнил только, как земля летит из-под ног, как ветки хлещут по лицу, как рубаха развевается, и листья — двенадцать листьев! — сыплются из подола в траву.

— Не останавливайся, — шипел Хань. — Ноги, дурак, ноги! Зигзагом! Зигзагом, я сказал!

Он бежал зигзагом через грядки, оскальзываясь на мокрой траве, а за спиной гремели шаги — быстрые, тяжёлые, уверенные. Свистнул меч, разрубил воздух там, где он был мгновение назад. Линь Яо нырнул под низкую каменную ограду, перекатился — локоть вспыхнул болью — и пополз, не разбирая дороги, в кухонный двор, под телегу, между колёсами, за мешки с мукой.

Шаги промчались мимо и затихли.

Он лежал под телегой, прижавшись щекой к холодной земле, и слышал, как колотится сердце; как сторож возвращается, бранится, пинает ведро; как где-то на стене перекликаются голоса — «что случилось?», «показалось?», «показалось или нет, а старшему доложи».

В кулаке у него было пять листьев. Пять из двенадцати.

— Кора? — прошептал он.

— Есть. — Хань, кажется, тоже не дышал все эти минуты. — Кору ты не выпустил. Молодец. Из пяти листьев с корой выйдет одна пилюля. Слабая. Но выйдет.

— Одной мало.

— Одной хватит на какое-то время. — Старик помолчал. — А потом будет следующая неделя.

Линь Яо полночи лежал под телегой и улыбался в темноте. Губы дрожали, локоть болел, рубаха была изодрана в клочья, но в кулаке у него была кора, и из этой коры выйдет слабая пилюля. А потом — он ещё что-нибудь придумает. Он всё теперь может.

— Линь Яо, — сказал Хань.

— М?

— Завтра сторож будет ждать. — Голос старика был очень спокойным. — Он видел, как ты бежишь. Не лицо — но рост, походку, где ты свернул он видел. И знаешь, что странно? Он не доложил старейшинам. А значит что?

- Что Хань?

- Значит, ему есть что скрывать. Может он сам ворует траву — или покрывает того, кто ворует.

— Что мне делать?

— Спать, — сказал Хань. — Утром пойдёшь на кухню, будешь чистить котлы, и никто ничего не заметит. А вечером… — Он помолчал, будто решаясь. — Вечером я расскажу тебе, как красть не с огорода. Ты сегодня едва попался.

Линь Яо лежал, пока не затихли последние голоса. Потом поднялся, отряхнулся и пошёл к бараку. Шёл он быстро, глядя под ноги, — и всю дорогу ему казалось, что кто-то смотрит ему в спину. Может, и правда смотрел.

В бараке не спал только Юй Шэн. Он сидел у окна и чинил что-то — кажется, ремень. Линь Яо прошёл мимо, стараясь не шуметь. Юй Шэн не поднял головы. Но сказал:

— Ты бы ел меньше соли.

Линь Яо замер.

— Что?

— От соли жажда, — сказал Юй Шэн ровно, будто читал список покупок. — Вот ты ночью и бегаешь Вот. А ещё ты пропустил приём пищи. На койке под подушкой я оставил тебе ломоть хлеба. Поешь.

Линь Яо посмотрел на него.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Юй Шэн и вернулся к ремню. — И будь осторожнее. Ты не первый кто решил что можно взять траву с огорода и никто не заметит.

Линь Яо остолбенел.

— Ты… знал?

— Я всё знаю, — сказал Юй Шэн без всякого выражения. — Я тут дольше тебя и насмотрелся всякого. Н оя не донесу. Будь спокоен.

— Откуда ты знаешь про листья? — не удержался Линь Яо.

Юй Шэн поднял глаза. В них не было ни насмешки, ни тепла — просто усталое, ровное знание.

— Я чиню крышу, — сказал он. — С крыши всё видно.

Утром, когда он, не выспавшийся, с красными глазами, вышел на кухонный двор, Лу Чэнь — тот самый старший внешних с глазами-щелями, в чистой форме, — стоял у колодца, и в руке его был колокольчик.

Он смотрел прямо на Линь Яо.

— Ты, — сказал он. — Младший с нижней кухни. Подойди-ка.

Линь Яо остановился.

Колокольчик звякнул — один раз, коротко.

— Отойдём, — сказал Лу Чэнь, и улыбка его была нехорошей. — У меня к тебе разговор.

Глава 8. Пойман

Разговор с Лу Чэнем был коротким.

Он не кричал, не бил, не тащил к старейшинам. Он стоял у колодца и говорил тихо и ровно.

— Ночью в огороде был воришка, — сказал он. — Я его видел. Молодой, рост средний, бежал зигзагом, свернул к кузне. А ты, я слышали на кухне работаешь, и в кузне помогаешь. К уксусу Гоу бегаешь. Тебе, стало быть, по двору ночью ходить — привычное дело. Да и пока ты не появился в огороде давненько никт оне воровал.

Линь Яо молчал.

— Я мог бы доложить старейшинам, — продолжил Лу Чэнь. Он повертел колокольчик, посмотрел на него, будто впервые видел. — Мог бы. Но я не люблю докладывать. От плохих докладов у начальства портится настроение. Знаешь, что мне нравится больше? Договариваться. — Он посмотрел на Яо. — Ты мне отдашь траву. Всю, что взял. И ещё немножко, сверху. А я буду молчать.

— У меня нет травы, — сказал Линь Яо.

— Есть, — сказал Лу Чэнь. — Или будет. Ты же не остановишься, верно? Такие, как ты, не останавливаются. Такие, как ты, думают, что если очень надо то можно. - Он улыбнулся, и глаза-щели сузились ещё больше. — Я не тороплю. Подумай до послезавтра. А послезавтра, если не принесёшь, — я иду к старейшинам. И тогда… тогда всё закончится плохо.

Он ушёл. Колокольчик звякнул один раз на прощание.

Линь Яо стоял у колодца и смотрел, как Лу Чэнь идёт через двор.

Он не понёс траву. Ни в тот день, ни на следующий. Он варил пилюлю матери и следил за Лу Чэнем. И слежка принесла свои плоды. Хотя без старика Ханя, было бы невозможно найти то что прятал Лу.

Ночью, за час до рассвета, он пробрался к тайнику Лу Чэня.

Хань видел сквозь камень. Хань сказал: за кузней, под поленницей. Линь Яо нашёл тайник на ощупь — три доски, прикрытые трухлявым сеном. Открыл. Внутри лежали пучки сушёной травы, аккуратно перевязанные, — багрянолист, дягиль, что-то ещё, чего он не знал. Лу Чэнь воровал давно и много

Линь Яо положил сверху оставшиеся багрянолиста — те самые, что у него остались от второй кражи. Закрыл тайник. И ушёл.

Утром Лу Чэнь пришёл к нему сам. Остановился в двух шагах, колокольчик на поясе не тронул.

— Ты зачем это сделал? — спросил он тихо, и хотя он пытался угрожать в глубине его глаз прятался страх.

— Ничего, — сказал Линь Яо. — Просто подумал: если ты сдашь меня то я расскажу про тебя. Ты, старший, сам любишь траву с огорода брать. По чуть-чуть. Чтобы не заметно.

Лу Чэнь молчал долго. Скрипнул зубами.

— Ты не так прост, как кажешься. Н оесли расскажешь обо мне, клянусь, я убью твою мать, а затем сделаю тебя калекой.

— Ты молчишь про меня, и будь уверен я не расскажу о тебе — ответил Линь Яо.

Лу Чэнь ушёл. Но у поворота обернулся и сказал тихо, без злобы:

— Я не скажу про тебя. Но знаешь кто рассказал мне о тебе? Чжао Мин. И будь уверен, он уже ушёл к старейшинам чтоыб рассказать о тебе.

— Я тебя услышал, — кивнул Линь Яо.

Он проводил взглядом Лу Чэня и вздохнул. Хитёр зараза. Знал что о нём расскажут и всё равно решил обобрать его до нитки. Сдругйо стороны, н соврал ли он? Может он всё и расскажет Чжао Мину чтобы тот донёс на него?

Линь Яо выдохнул сквозь зубы. Тем не менее он сделал всё что мог. И если его накажут он воспримет анказание с достоинством. Докладывать ан Лу он н собирался. Когда он говорил о нём и матери, он точно не шутил.

Вечером Линь он пошёл к западной стене.

Ло сидел на перевёрнутом ведре у забора и чинил доску. Одной рукой. Доска была длинная, гвозди кривые, и он вколачивал их не спеша.

— Пришёл, — сказал он, не оборачиваясь.

— Пришёл, — кивнул Линь Яо.

Ло отложил молоток. Постучал ладонью по доске — проверяя, ровно ли легла.

— Сядь. — Кивнул на землю рядом.

Линь Яо сел. Земля была холодная, трава мокрая. Ло посмотрел на него внимательно.

— У тебя проблемы.

— Меня будут бить, — спокойно ответил Линь Яо.

— Знаю. — Ло сказал это без удивления, будто услышал, что завтра будет дождь. - Ты пришёл спросить, как выжить после порки?

— Да.

Ло кивнул, будто ждал этого. Взял молоток, повертел в руке, положил обратно.

— Тогда слушай, — Он поднял единственную руку и пошевелил пальцами. — Помнишь, я учил тебя стоять правильно?

— Помню.

— Хорошо если это так. — Ло сказал это ровно, без нажима. — Когда бьют, первое, что делает человек, - это напрягает колени.. Думает если напрягусь, будет не так больно. Это неправда. Напряжёшься — сломаешься. Расслабишься — удар пройдёт сквозь тебя и уйдёт в землю. — Он постучал пальцем по земле. — Не держи удар. Пропускай его. Тело — вода в меху. Куда ни жми — обратно течёт.

Линь Яо кивнул. Он пришёл за советом, получил совет, и всё равно было страшно.

— Ещё одно, — сказал Ло. Он помолчал, будто решая, говорить ли. Потом посмотрел на свою пустую руку. — Палка — она не бьёт ровно. Она бьёт по спине, по рёбрам, по бокам. Если ты напряжёшь спину — треснут рёбра. Если расслабишь — палка уйдёт в мясо, не в кость. Больно. Но не смертельно.

— А если по голове?

— По голове не бьют. — Ло усмехнулся криво, белёсым глазом не двигая. — По голове бить — это убить. А тебя не хотят убить. Тебя хотят сломать. Это разные вещи.

Он взял молоток и вколотил гвоздь — с одного удара, точно.

— Иди, — сказал он. — Спи. После завтрашнего сладко спать не будешь.

Линь Яо встал. Уже у поворота он обернулся:

— Почему ты мне помогаешь?

Ло не поднял головы. Вколотил ещё один гвоздь.

- У меня был учитель, усмехнулся Ло, - я его спрашивал о том же и не понимал почему он помогает другим. И лишь повзрослев я осмыслил его поступки. Не забивай голову юный практик. Иди и будь готов к тому что случиться завтра.

Он больше ничего не сказал. Линь Яо пошёл к бараку.

В темноте, у поленницы заговорил Хань.

— Однорукий тебе не нужен, — сказал старик. Голос был сухой, но Линь Яо слышал в нём что-то ещё. — Я тебя учил правильно дышать чтобы чувствовать Ци. И именно я тебя вытащил из шахты.

— Это кто кого ещё вытащил, — сказал Линь Яо.

— Ты действительно не понимаешь, что Ло тебе не нужен?

— Нет. — Линь Яо сел на поленницу и посмотрел на кольцо. — Ты и он, учите разным вещам.

Хань молчал долго. Потом фыркнул — коротко, будто сплюнул.

— Он учит тебя стоять правильно, — сказал он с презрением. — Стоять… Стоять может каждый камень. Ладно. Пусть учит. Посмотришь потом кто оказался прав.

Линь Яо улыбнулся — впервые за день.

— Спасибо, Хань.

— Не благодари. — Старик хмыкнул. — Завтра, когда тебя будут бить, — не показывай страх. Он забавляет хищников. Завтра хищников будет много. И забавлять их — не лучшая идея.

Линь Яо лёг на койку. Сено было колючее, окно светилось луной, и где-то в бараке храпел ученик. Он закрыл глаза и стал считать: вдох — раз, выдох — два.

Завтра его будут бить. У столба.

Он не боялся. Страх уходил. Он чувствовал как испытания делают его сильнее с каждым днём.

Суд был на малой площади. Не на той, где судили старейшины. Судить мелкого ченика, прислугу? Пфф! Да старейшинам делат ьнечего как собираться ради подобного. Но народу было много: вечер, все возвращаются с работ, все идут мимо. И когда четверо внутренних учеников вывели вперёд Линя, толпа начала собираться сама.

Линь Яо увидел в первых рядах Вэй Шу. Тот стоял, прижав к груди горшок с кашей, и лицо у него было белое. Увидел Юй Шэна — тот стоял поодаль, у стены, и не двигался. Увидел парня с шестой койки, — и тот отвёл глаза.

Чжао Мин встал так, чтобы его видели все. Поднял руку. Подождал, пока стихнет гомон.

— Братья! — сказал он, и голос его разнёсся над площадью. — Вор пойман!

И тогда Линь Яо понял - приговор уже вынесен.

— Он лазил на огород, — сказал Чжао Мин. Он повернулся к Линь Яо, и в голосе его появилась та мягкость, от которой у Линь Яо всегда сводило челюсть. — Скажи честно, перед всеми - лазил?

— Лазил, — сказал Линь Яо не опуская головы и смотря смело, прямо в глаза Чжао.

Толпа ахнула. Ог бы соврать, мог бы сказать «меня подставили». Н оизвиваться и унижаться когда они уже всё решили? Нет. Хватит унижений. Правда была единственным, что у него оставалось, и он её сказал. Соврать — значит стать как они. А он не хотел.

— Слышали? — Чжао Мин развёл руками. — Сам признался. — Он подошёл ближе, наклонил голову набок, будто разглядывал диковинку. — А теперь скажи, зачем. Ну? Зачем тебе трава?

— Мать умирает, — сказал Линь Яо. — Второй месяц кровью кашляет. Лекарь сказал: нужен багрянолист, иначе к зиме не доживёт. — Он выдохнул, и выдох получился рваным. — Я не боюсь ни наказания, ни камней. Только без травы она умрёт. Прошу, дайте мне пилюль для матери. Я отработаю.

Последнее слово повисло над площадью. Тишина постояла секунду.

И лопнула.

Смех.

Один.

Другой.

Смеялся тощий Ма.

Смеялись братья Ли.

Вся площадь грохотала, запрокидывала головы, хваталась за животы, и этот хохот был хуже, чем камень в лицо, потому что камень оставляет синяк, а хохот бил прямо в сердце.

— Мать у него умирает! — пропищал кто-то, передразнивая. — Ай-ай-ай, какие все вокруг звери, а он — святой мученик!

— Просит он! Слышали? Нашёл время просить!

— Пусть скажет спасибо, что мы его не в колодце прикопали, а провели честный суд!

Линь Яо не опустил голову. Не опустил. Просто перестал видеть их лица. Все слилось в одно серое пятно, а под рёбрами, там, где бешено стучало сердце, медленно разливался холод. Жгучая ярость и холодная ненависть переплетались в тугой комок.

«Запомни их, — сказал он себе. — Всех. Не лица — голоса. Кто смеялся первым. Кто вчера просил соли. Кто делился лепёшкой и кричал громче всех. Запомни, потому что ты никого из них не забудешь».

Чжао Мин подождал, пока хохот стихнет. Он не спешил. Стоял, сложив руки за спиной, будто слушал хорошую музыку.

— Трогательно, — сказал он. — Право. Я почти прослезился. — Он снова повернулся к Линь Яо. Лицо его стало серьёзным, почти печальным, так хороший актёр играет сострадание. — Но устав есть устав. Знаешь, что мне не даёт покоя? — Он наклонился вперёд, и они оказались глаза в глаза. — Ты мог прийти ко мне. Я бы, может, и выхлопотал тебе корень-другой у старейшин. Для такой беды.

Яо молчал. Он понял что Чжао Мин играет на публику.

— Ну? — Чжао Мин наклонил голову. — Ответить нечего?

Молчание.

И тогда Чжао Мин улыбнулся. Эта улыбка была тонкая и подлая.

— Что ж молчишь? — спросил он почти нежно. — Ты же только что такой речистый был. Про мать, про смерть… — он подался ещё ближе, — так, может, попросишь как следует? А? — Голос его стал вкрадчивым, масляным. — Встань на колени. Скажи: «Чжао Мин, будь милостив, дай матери моей умереть достойно, а мне — сохранить хоть толику лица». — Он выдержал паузу. — Ну?

Умереть матери. Унизиться перд ним чтобы мать всё равно умерла.

Кровь стучала в ушах Яо.

Линь смотрел на него. На эти красивые, как фарфор, черты. На каплю росы, блестевшую в его волосах — видать, вышел из сада, где трава и впрямь тянется к свету. И думал о том, что вот этот человек, наверное, всю жизнь спал на шёлке и ни разу не хоронил никого, кроме пары любимых собак, — и до сих пор считал, что мир устроен правильно.

«Попросить. На коленях».

Он уже стоял на коленях. Это-то и было самое унизительное: он стоял на коленях, и не он сам туда встал — его поставили.

И всё же — слово. Одно слово. Одно унижение — и, может, они отдадут корни. Может, мать доживёт до весны. Стоит ли гордость жизни? Стоит ли упрямство — кашля, крови, четырёх стен и запаха лекарств по утрам?

Линь Яо закрыл глаза.

Всего на миг. И внутри, в темноте под веками, он увидел её: мать, сидящую у окна, латающую чужую рубаху дрожащими пальцами. Она сказала много лет назад, когда их выгоняли из дома после исчезновения отца: «Не унижайся перед теми, кому плевать. Они посмакуют свою победу а затем выпнут тебя словно собаку».

Он открыл глаза.

— Нет, — сказал он.

Тишина вновь заполнила площадь. Все замолчали разом, будто не веря в то что они услышали.

Чжао Мин моргнул. Один раз. Второй. Улыбка на его лице не исчезла — но что-то под ней сдвинулось, поехало, как плохо уложенный пласт на крутом склоне. Где-то в глубине его расширившихся зрачков мелькнул опять то самое непонимание: «он что не боится и снова надо мной смеётся»?

— Нет? — переспросил Чжао Мин. Он выпрямился — медленно, будто спина вдруг стала тяжёлой.

— Нет, — повторил Линь Яо. Голос был хриплый. — Я вор. Я взял траву. Суди по уставу. Но просить у тебя я не буду. — Он выпрямил спину. Вес в пятки. Колени не напрягать. — Не нужна мне твоя милость.

Кто-то в толпе охнул.

Чжао Мин отряхнул халат — хотя на нём не было ни пятнышка. И вот теперь… теперь улыбка сошла с его лица окончательно. Осталось ровное, холодное и пустое бешенство.

— Хорошо, — сказал он. Тихо. Так тихо, что услышали только стоящие в первом ряду, — но именно эта тишина была страшнее любого крика. — Устав так устав. — Он повернулся к толпе и выкрикнул — сорвавшись, не рассчитав голоса: — Братья! Собратья! Линь Яо виновен в ночном проникновении в запретные сады и в краже духовного растения. Порка! Публичная! Двадцать ударов! У столба! На рассвете!

Он выпалил это раньше, чем подумал. Линь Яо видел, как дрогнули его пальцы. Но слово уже вылетело. И толпа уже подхватила.

И тогда из толпы — не с галереи, не от старейшин, а из толпы, откуда-то сзади, где стояли такие же внешние, — кто-то сказал громко, с удовольствием:

— По уставу — сорок! Сорок ударов палкой, уважаемы и достопочтенный Чжао Мин! Так в уставе написано!

Толпа ахнула. Линь Яо услышал, как кто-то прошептал: «Сорок? Он же не выживет». А кто-то ответил: «Так и надо». И это было хуже всего.

Тридцать. Нет, сорок. Линь Яо знал, что это значит. Пятнадцать — человека уводят под руки. Двадцать — уводят под руки и он потом неделю лежит. Сорок — это когда уносят на погост.

— Слышал, вор? — Чжао Мин улыбнулся краешком губ, - Через три часа у столба позора ты умрёшь.

Он развернулся и ушёл. Толпа потекла следом, обсуждая, перебивая друг друга, довольная зрелищем, как люди, посмотревшие хорошую пьесу и с нетерпением ждущие второго акта.

Площадь пустела.

Линь Яо остался один.

Внутри было пусто.

Сорок ударов.

Линь Яо поднял голову и посмотрел на восток, где за горным хребтом Циньюань уже кричал, петух — первый предвестник рассвета. До порки оставалось меньше трёх часов.

Кольцо на шнурке под рубахой молчало. Как и Хань.

— Что ж, — сказал он в пустоту. Голос прозвучал почти спокойно. — Посмотрим, кого из нас двоих утро удивит больше.