Восход Великого солнца

Пролог

Memento mori [Помни о смерти]

Латинское выражение

— Все мы когда-нибудь умрем. Мой день ещё не настал

Ян Кальвейт

15 сентября 1263 год. Королевство Цинтра. Цинтра.

Небо ещё никогда не было таким чёрным, как сейчас. Беззвёздным. Смог от пожарища устремлялся ввысь, а оно само виднелось за десятки миль. Город охватило пламя.

Горели высокие белокаменные башни, многоэтажные дома горожан, осыпалась черепица с крыш. Низвергались крепкие стены, что считались непреступными, и погребали под собой жителей. И среди этого хаоса по улочкам носились всадники, шли пешие войны в чёрных доспехах, выкрикивая кличи на своём языке и убивая всякого местного. Кровь лилась и смешивалась с дорожной грязью, образуя потоки. Крики и безумие затмили взоры большинства, как побежденных, так и победителей.

Оберштер отряда «Магна», Гаус аэп Дере Штыр, наблюдал за всем с ближайшего холма, через подзорную трубу. И, как и полагается солдату, не чувствовал ничего от лицезрения подобного. Гибли эти мерзкие нордлинги, которые лишь замедляли поход имперской армии. Они смели сопротивляться даже сейчас, оставшиеся их силы укрылись в замке. Но это вскоре изменится.

Гаус опустил взор на городские ворота. Через них проходили новые колонны нильфгаардской пехоты. Эти тысячи были лишь малой частью. По численности армии Империи превосходили все войска Королевств северян. Остальные окружили Цинтру лагерем, столь же огромным, как и сам город.

Солдаты шли чётко ровно красиво в их чёрных доспехах и крылатых шлемах отражалось пожарище. Оберштер мог бы присоединиться к ним, даже на миг подумал об этом, столь сильным было это чувство. Но быстро отбросил эту мысль. Он уже стар, на голове не осталось ни волосинки, да и в седле он держался с трудом. Кроме того, ему, аристократу, не пристало вести коня вблизи ещё недавних крестьян из покорённых территорий. Он войдёт в город вместе со всем остальным высшим командованием, когда вражеские войска сдадутся, или когда от Цинтры останется одно лишь пепелище. Гауса устроил бы второй вариант.

— Дрыф, ко мне.

Лейтенант показался на коне из-за плеча и отдал честь, как по уставу. Гаусу, впрочем, было всё равно. В иерархии знати род Дрыфа был незначительным, удивительно даже, что он смог дослужиться до такой должности.

— Докладывай.

— Отряд оберштера Флага Моэнга вступает в город. Сопротивление скоро прекратится.

— Прекрасно. А раненые?

Гаус одёрнул себя, зачем он спросил такую глупость? Размер потерь не важен, это обязанность солдат — погибать на войне за величие Империи. Но слов обратно не возьмёшь.

Дрыф немного поколебался, не знал, наверное, что командир спросит подобное. Но всё-таки нашёл, что сказать.

— Их около полусотни. Их размещают в лазаретах. Лечением, насколько мне известно, занимается чародейка…

Гаус сплюнул на землю от омерзения, и Дрыф замолчал. Штыр, как и всякий военный консерватор, не любил магов и выступал против их использования. Они сами не могли управлять своей силой, так как ими тогда повелевать? Поэтому они были угрозой, особенно для командования. Одним случайным заклинанием достаточно сильный чародей мог обезглавить армию. Гаус аэп Дере Штыр не хотел для себя подобной участи.

Он даже и думать не хотел о том, что именно благодаря магам защитный барьер города спал всего через четыре дня, а значит дорога во дворец стала открытой.

Прочистив горло, Дрыф продолжил.

— На данный момент в городе находятся две хоругви нашего отряда. От одной недавно получили депешу, она дошла до Северных ворот и отсекла нордлингов, теперь им не уйти.

— А что со второй?! — голос перешёл на крик.

— Не знаю, оберштер. Ей было приказано продвигаться ко дворцу.

— Кто её возглавляет?! — спросил Гаус, на его прямоугольном лбу вздулся нерв. Он не любил, когда медлили с приказами или когда их не выполняли. Побелевший Дрыф только благодаря выучке сумел ответить.

— Офицер Ян Кальвейт.

*****

Ян Кальвейт продвигался с отрядом по узким улицам. Сейчас здесь было как никогда тихо, окна домов темны, а лавки магазинов в беспорядке, жители покинули их и в спешке укрылись где-то в городе. В воздухе витал запах сырости и грязи — даже свою столицу нордлинги не могли содержать в чистоте. Где-то вдалеке разносились взрывы от осадных машин, крики людей и треск пламени. Ужасы войны ещё не добрались сюда, но их разведчики уже тут.

Ян Кальвейт выглянул из-за спины одного из факельщиков, что шёл во главе колонны, и вгляделся в темноту. Собственный взор его ещё никогда не подводил. Он видел большой и величественный замок, окутанный тьмой, но на нём уже проявлялись рыжие отсветы. Сколько же богатств он таил. И сколько ещё врагов преграждают к нему путь. На случай худшего Ян Кальвейт держал руку на рукояти длинного меча.

Почти с такой же настороженностью позади шли и остальные сорок солдат. Каждый второй, кто по краям строя, выставил копьё на изготовку, каждый четвёртый нёс факел, остальные в тишине наблюдали. Такой ощетинившейся змеёй они преодолели несколько улиц Дворцового квартала. Они давно покинули место своей намеченной дислокации. Но об этом знали только Ян Кальвейт и…

— К-капитан, мне кажется, что мы ушли дальше, чем нам приказали.

Ян Кальвейт глянул себе за плечо.

— Ты так долго набирался смелости, чтобы сказать это, Якер?

Помощник не нашёл, что ответить, замялся и опустил взгляд. В своём доспехе он выглядел крайне нелепо, тот едва налез на его полноватое тело. Лицом невзрачен, щекаст, с россыпью веснушек, с большим носом и маленькими, вбитыми в череп глазами. Ростом же и выправке он превосходил большинство в отряде. Да и несмотря на своей внешний вид, очень хорошо умел высчитывать сложные числа, перемножать пяти и шестизначные цифры в уме. Также имел неплохой задаток в организации. За это Ян Кальвейт и назначил его своей правой рукой.

— Прошу прощения, капитан, но нам лучше послать депешу и оповестить командующего. Мы не можем пойти против приказов.

Услышав подобную дерзость, Ян Кальвейт обернулся и смерил подчинённого взглядом, что тот аж вздрогнул. Но затем взгляд смягчился, и капитан улыбнулся.

— Мы и не нарушаем приказ, Якер. Мы всего лишь вышли в разведку с половиной людей, дабы препятствовать возможной контратаке врага.

— Д-да, вы правы, но разве нам не надо оповестить об это…

Стоило руке капитана оказаться на плече Якера, так он сразу замолчал. Колонна остановилась в ожидании. Ян Кальвейт надавил на плечо, будто специально хотел причинить боль. Свет и тень играли на его лице, придавали орлиные черты, а взгляд странно сиял.

— Прекращай, Якер, или ты так и не понял, зачем мы тут? — говорил он вкрадчиво, чтобы подчинённый понял каждое слово. — Как только город падёт и уляжется пыль, наше начальство начнёт делить трофеи. Они затребуют себе самое лучшее, а сами не пролили ни капли крови. Разве это справедливо? Так что мы всего-навсего опередим их и возьмём из замка всё то, что нам причитается. А вдобавок и покроем себя славой на всю кампанию.

Ближайшие солдаты, услышав о славе и богатстве, загремели оружием и закивали. Кто-то даже был готов прокричать военный клич, но его быстро остановили. Ян Кальвейт видел их улыбки, их желания, что были в порядке вещей у вчерашних крестьян, да и большинства человечества.

— Я вас понял.

Якер отдал честь, после чего колонна продолжила движение.

Через несколько домов справа, послышался шорох. Все насторожились в ожидании атаки. Однако ничего за этим не последовало. После нескольких секунд Ян Кальвейт кивнул одному из факельщиков, чтобы он проверил, что там. Тот среди бочек и ящиков у телеги увидел старика в лохмотьях и соломенной шляпе, который что-то прижимал к груди. Это был ребёнок. Мальчик или девочка, сложно понять из-за истощения. Худое морщинистое лицо старика казалось вот-вот упадёт, обнажив череп, но большие карие глаза с невообразимым ужасом смотрели на безликих воинов в черных доспехах с крылатыми шлемами.

Ян Кальвейт пристально осмотрел их, а после громко сказал.

— Грыф, заколи!

Из колонны вышел высокий и крепкий воин с алебардой в руках. Четвертый десятник из восьми. Старик и ребёнок вряд ли поняли нильфгаардский, однако интуитивно осознали свой приговор. Старик прижал дитя сильнее, а сам всем телом подался назад от блестящего лезвия. Всё было кончено за один удар. От всего этого лишь Якер поморщил нос. Ян Кальвейт выждал ещё несколько секунд и прошёлся взглядом по ближайшим окнам и домам. Когда же ничего не случилось, отряд продолжил путь.

— Жестоко, — тихо сказал Якер, надеясь, что никто его не услышал.

— Жестокость на войне — обычное дело, как яд на светских вечерах, — Ян Кальвейт говорил, не оборачиваясь. — Нордлинги очень эмоциональны, Якер. Их надо провоцировать чем-то подобным.

— Д-да, конечно, но… Мне казалось, что мы будем действовать более цивилизованно.

— Считай, я так с ними и поступил. Грыф известен тем, что срубает головы быстро и безболезненно. Ты сам видел. И неоднократно.

— Д-да, но…

— Хватит, Якер, — от командного голоса тот поднял взгляд на капитана и посмотрел ему прямо в глаза. — Сомневающийся солдат стоит одной ногой в могиле. Я не мог рисковать жизнью Грыфа или кого-либо ещё, если бы что-то пошло не так.

Якер молча согласился, но после нескольких минут продолжил:

— Знаете, капитан. Мне кажется, что вам стоило бы почаще оставаться с холодной головой. Живее бы были.

Услышав это, Ян Кальвейт громко рассмеялся во всё горло. В свете пламени стали заметны два глубоких шрама: вертикальный, пересекающий обе губы справа, и длинный горизонтальный на переносице. Солдаты замерли и принялись внимательно наблюдать.

— Тут ты прав, Якер, — Ян Кальвейт по-отечески похлопал подчинённого по плечу. — Однако если я всегда буду с холодной головой, то стану похож на императора, — он махнул рукой, призывая возобновить марш. — И запомни ещё кое-что. Все мы когда-нибудь умрем. Мой день ещё не настал. В этом я уверен.

— Так точно, капитан, — Якер заворожённо смотрел на Яна Кальвейта, будто перед ним герой из легенды или человек, прошедший не одну военную кампанию, хотя они почти одногодки.

— Вы и правда удивительны, капитан. Пусть я и не учился с вами в академии, но мне удалось поспрашивать о вас. Вы совершенно отличаетесь от того, что мне говорили. Вы будто совсем другой человек.

— В самом деле?

Ян Кальвейт искоса посмотрел на Якера. Тот застыл от пристального взгляда. Таким же, буквально только что, он оглядывал людей, прежде чем их казнить. Но затем это плохое чувство исчезло столь же внезапно, как и появилось.

Вскоре они вышли к дворцу. Проделанный отрядом крюк оказался ненапрасным. Всё как и предполагал Ян Кальвейт, ещё во время обстрела города он заметил, как одна из стен замка обвалилась. Взобравшись по камням, все оказались внутри. Двор был ухожен, со множеством зелени и пуст, никаких признаков жизни. Башни и бойницы молчали, видимо защитников слишком мало, чтобы их удерживать. В больших застекленных и мозаичных окнах ни намёка на свет. Начав обход замка, нильфгаардцы вышли к подножию одной из самых высоких башен.

— Эй, что там? — подал голос один из факельщиков, указывая на что-то тёмное. Подойдя поближе, Ян Кальвейт, Якер и ещё двое солдат, осмотрели это. Последние трое явно недоумевали.

— Что это за старуха? — спросил кто-то из них.

Лишь Ян Кальвейт нагнулся и быстрыми точными движениями прошёлся по телу. Женщина была очень богатой, раз смогла позволить себе такую ткань, нагрудник и драгоценности: золотое ожерелье, кольцо на каждый палец и прочее. Затем капитан глянул вверх и кивнул. Как он и предполагал, она убилась, выпрыгнув с балкона, а среди всех известных Яну Кальвейту благородных особ лишь одна подходила под описание.

«Калантэ Фионна Рианнон, королева Цинтры», — подумал Ян Кальвейт и вознёс хвалу богу за такую удачу. Ещё немного пошарив, он нашёл действительно большое ожерелье с золотым диском и сапфиром в центре, и всё это разрисовано письменами. Именно за таким трофеем он сюда и шёл. Пока дикари на островах добывают головы и зубы своих врагов, Ян Кальвейт прибирает к рукам ценности в качестве коллекции. Было бы лучше найти какой-нибудь магический артефакт, а после показать его одной знакомой чародейке. Теперь можно было и возвращаться на позицию. Однако остальные сорок солдат, что в напряжении прошли с ним этот путь, вряд ли обрадуются этому.

— Вы двое, — он обратился к пехотинцам, что их сопровождали. — Изрубите её хорошенько, так, чтоб не нашли потом. В качестве платы разрешаю забрать с неё все ценное.

Через несколько минут отряд последовал за капитаном к парадным дверям. Во дворце оказалось довольно просторно. По пути нильфгаардцев сопровождали резные колонны, статуи, узорчатые переходы, богатые ковры, гобелены и прочее. Так они оказались в большом зале. Наверное, роскошью этот дворец мог не уступать резиденции императора. Видимо, что-то в искусстве нордлинги понимали. Кто-то заворожённо рассматривал всё вокруг, а тот, кто посмекалистее складывал всё, что мог, в заготовленные мешки. На стороже остались только Якер и Ян Кальвейт. Факелоносцам самим не терпелось присоединиться к дележке трофеев. Якер молча наблюдал за происходящим, иногда вздыхая, видя, как солдаты делили добычу, например: резали мечами полотно с геральдикой всех знатных домов Цинтры. Капитан оставался непреклонным и всматривался в темноту коридора. «Берите что сможете, но не теряйте построение», — таков был его наказ ещё до того, как они пришли сюда. Поначалу ему следовали все, но вскоре перестали.

«Идиоты, — подумал Ян Кальвейт. — Пусть хоть закончат поскорее»

Внезапно в нескольких метрах от Яна Кальвейта один из солдат рухнул. Он увидел стрелу в его глазу. Через секунду раздался треск, и ещё два бойца упали с криками боли.

— Построение! — выкрикнул капитан, обнажая меч. Нильфгаардцы тут же забыли о добыче. Выучка и муштра не прошли даром. Но на некоторых из темноты набросились нордлинги в рубахах и кольчугах, с примитивными копьями и ножами. Кого-то они закололи сразу, другие вступили в схватку. Ян Кальвейт и Якер укрылись за стеной щитов из десяти человек: по краям встали копейщики, а позади пятеро готовили арбалеты. Оглядев поле боя, Ян Кальвейт понял: их позиция очень уязвима. Численность врага неизвестна, и у них есть стрелки, для которых они как на ладони.

— Подожгите стрелы и стреляйте в первое, что увидите, — сказал он арбалетчикам, опуская забрало. — Остальные — вперёд. Копейщики, помогите нашим и оттащите раненых. Факелы киньте вперёд, как можно дальше.

Все с воодушевлением принялись исполнять приказ. Медленно и неукротимо двигалась стена щитов. Грыф рассекал, протыкал врагов алебардой и помогал раненым уйти за стену. Якер и ещё двое оказывали первую помощь. Арбалетчики подавили немногочисленных стрелков огнём. Вскоре первая волна врагов отошла, и нильфгаардцы смогли по-настоящему построиться. Ян Кальвейт столь же быстро оценил и потери: около четверти бойцов, и ещё пятеро тяжело ранены.

— Bloede hoel! — выругался Ян Кальвейт. Даже в худшем его сценарии всё не было настолько плохо. Надо отходить и немедленно, и с пустыми руками.

Но не успел он отдать команду, как раздался грохот. За ним ещё один и ещё. Потом всё здание будто вздрогнуло. Через несколько секунд последовал ещё толчок. Колонны рухнули, плитка с потолка начала сыпаться. Дворец рушился на глазах. Никто не понимал, почему это происходит. Посмотрев в ближайшее окно, Ян Кальвейт увидел, как на башни, палаты, стены и двор падали огненные шары.

«Они решили сровнять дворец с землёй?!»

На этой мысли напротив Яна Кальвейта взорвался снаряд, и всё заполнил свет.

Книга 1 Рассвет. Глава I

— Солнечный король явится миру. Светило замрёт в полдень. Не станет ни прошлого, ни будущего, ни звёзд. Лучшие времена этого мира уйдут в небытие, впрочем, как и худшие. Корат выйдет из берегов. И лишь стоны наши будут разноситься меж песков.

Из сказаний кочевников пустыни Корат записанные членом Нильфгаардской академии наук Аугуфом фон Клейтом

1261 год. Юго-западная граница империи Нильфгаард, близ гор Тир Тохаир и пустыни Корат

Лимб. Что, собственно, это такое? Мало кто из верующих в Великое солнце задумывается об этом. Ты либо всегда поступаешь правильно, как велит церковь, и после смерти отправляешься греться в лучах Вечного солнца, либо неправильно, тогда твоё место во вселенской клоаке. Как правило, о нечистых местах никто никогда не думает. Но что делать с промежутком, между светлым и тёмным? Лимб и является этим самым барьером, где души ждут суда двенадцать месяцев. Он объединяет в себе и что-то от Солнца, и от Бездны.

Чем-то подобным и являлась граница между травянистыми степями Геммеры и бесплодной пустыне Корат. Горная порода вырастала здесь, замыкая хребет Тир Тохаир. На сухой и негостеприимной земле почти ничего не росло, только худая трава и сорняки. Воздух был тяжёл от песка. Естественных источников воды не было и в задумке. Из животных только мелкие грызуны. И над всем этим, от рассвета до заката, нависало нестерпимо палящее солнце.

На Яна Кальвейта это произвело удручающее впечатление. Когда он с отличием покинул стены академии имени Маркуса Брайбанта и получил назначение, то не думал, что его отправят сюда, на самый юг Империи. Изнывая от жары, он протёр лоб платком.

— Лучше спрячь это, или выброси — сказал ему Гресс, ехавший справа. Заметив непонимание Яна, он пояснил. — У тебя его или украдут, или порежут на клочки. Всё равно никто разбираться не будет»

Эти слова, сказанные так просто, возбудили в Яне страх. В них хотелось сомневаться, и он сомневался. Однако и причин не доверять Грессу у него не было. Именно он, как только Ян Кальвейт наткнулся на их разъезд день назад, посоветовал ему снять доспехи и оставить только рубаху. Теперь Ян Кальвейт понял почему.

Сам Гресс уже привык и носил поверх черно-белого гамбезона рыжий жилет с солнцем на груди — стандартная расцветка и доспехи бригады Магна. Само снаряжение находилось в очень потрепанном состоянии, грязное от пыли, с пятнами ржавчины и явно поношенное, будто Гресс получил его в наследство от деда. Гресс был худым тридцати или сорокалетним мужчиной с загорелым неопрятным лицом и маленькой козлиной бородкой. Последнее разрешалось только офицерам, а не рядовым. Остальные два солдата сопровождения выглядели так же. Хоть за лошадьми они следили.

Отряд взобрался по каменистой тропе на холм, откуда была видна вся долина.

— Видишь, — сказал Гресс, указывая вдаль. Ян Кальвейт посмотрел туда и сощурил глаза, как смог. — Там наш штаб. Почти прибыли.

Через час они добрались до крепости, где Яну Кальвейту придётся нести свою службу. И вид её не очень порадовал. Каменные и высокие стены в пять метров перед глубоким рвом с двумя башнями — вот её достоинства. Но и те покрылись трещинами и рытвинами, а знамёна на них — грязью. Попасть в неё можно было только через подвесной мост. Тот неохотно, со скрипом опустился. Деревянная решётка поднялась, впуская разведчиков домой.

Во дворе было ещё хуже: повсюду беспорядок, какие-то телеги с мусором и палатки бесхозно валялись, преграждая путь. Ян Кальвейт поразился и тому, что практически не видел никого на службе. Только один боец, что отвечал за ворота, их встретил. Остальные или разлеглись в тени, или ходили туда сюда в одних рубахах или без них. Ещё двое куда-то шли с хозяйственными инструментами. Ян Кальвейт сперва подумал, что это слуги или рабы, но нашивки в виде солнца на плечах разуверили его в этом. Один так и вовсе махал опахалом перед мужчиной, что спал в кресле.

— И это ваш штаб? — с недоумением спросил Ян Кальвейт, привязывая лошадь в конюшне.

— М-да, у нас такое часто, не волнуйся, ты привыкнешь. На сегодня обещали ещё что-то к картошке добавить, — Гресс отвечал беззаботно, будто говорил о деревне.

— Меня в академии к подобному не готовили, — выдавил сквозь зубы Ян.

— А ты что ж, из академии? — Гресс удивился так, будто увидел сказочного зверя. Это его выражение лица и тон раздражали.

— Где можно побеседовать с начальством?

— С комендантом-то, — хмыкнув, он указал большим пальцем за спину, — по лестнице до конца. Но его лучше в этот час не беспокоить.

Яна Кальвейта это нисколько не смутило. Он одел парадный доспех и пошёл вверх по витой лестнице. Доски трещали под ним, но постройка тем не менее казалась прочной. Всё это время Ян Кальвейт думал, какие слова подобрать в общении с комендантом Краусом Лмыком.

Вдруг ему кто-то преградил путь.

«А, новенький»

Ян Кальвейт поднял взгляд. На него сверху вниз смотрел мужчина лет двадцати пяти с длинными волосами и сухим вытянутым лицом. Стоял он в светлом жилете поверх синей рубахи. На шее красовалось увесистое серебряное ожерелье.

— Уже успел осмотреться? Как тебе у нас?

— Ещё нет. Впечатления не из приятных, — Ян Кальвейт выровнялся. По акценту и манере речи он понял, что общается не с простым человеком.

Тот на ответ лишь пожал плечами.

— Понятно. Многие говорят, что наша «Восьмая тиртохаирская застава бригады Магна» или просто Восьмая застава — очень живописное место. Здесь расквартирована одна из восьми когорт. Правда, по численности она урезана на половину, — он посмотрел куда-то в долину, будто любуясь чем-то.

Позади себя Ян Кльвейт не увидел ничего кроме пустоши, одиноких скал и камней.

— Уверяю, красоту этого места ты ещё успеешь оценить. Я помощник коменданта, Раус Штифельман. У тебя дело к коменданту?

— Да. Если вы позволите, я хотел бы изложить всё состояние дел крепости, которые увидел.

Раус развернулся и махнул, как бы зазывая за собой.

— Давай. Правда, не думаю, что ты сделаешь для него открытие.

Главное здание переставляло собой прямоугольную башню с одной дверью и несколькими небольшими окнами. Внутри неё была приёмная с одной скамейкой. От кабинета коменданта она отделялась хлипкой деревянной стеной. Здесь пахло сыростью, песком и перцем. На двери висела табличка: «НЕ МЕШАТЬ! РАБОТАЮ». Раус постучал и заглянул в комнату: «Господин комендант, к вам проситель». Всё это напомнило Яну магистратуру, а не военную заставу.

В кабинете было просторно, в центре стоял стол, за которым в кресле сидел полноватый человек лет пятидесяти в рубашке с коротким рукавом.

— И кто к нам пожаловал? — спросил он низким голосом, отвлекаясь от книги и поглаживая лысую голову.

Ничуть не смущенный внешним видом коменданта, Ян Кальвейт отдал честь, представился, как учили, и передал заранее подготовленный пакет с документами.

— А, из академии прислали, — растянул Краус, просматривая папку. — Окончил с отличием на год раньше. Хорошо, рядовой.

— Но я не рядовой, а офицер.

Краус зыркнул на него исподлобья, будто хотел узнать, не лжёт ли он.

— Там всё написано.

— Я вижу, — хмыкнул комендант и пригладил завитые усы. — Однако я сказал рядовой, значит рядовой. Так что поздравляю с поступлением на службу. Свободен, — он закрыл папку, будто уже забыл о ней.

— Но сэр.

— Не, — Краус махнул ладонью, призывая к тишине. — Этими бумажками ты можешь подтереться. Или полы помыть на кухне. Решай сам.

В этот момент Ян Кальвейт понял, что слова застыли у него где-то в горле. Он видел абсолютно скучающее лицо коменданта, который опять читал книгу. Он чувствовал, что перед ними образовалась какая-то незримая стена. Выдохнув, Ян Кальвейт продолжил:

— В таком случае я хотел бы сообщить о нарушениях, которые увидел за то время, пока шёл к вам.

Теперь Краус с удивлением отвлёкся от чтива, будто ему сказали, что с минуты на минуту сюда прибудет картеж императора или что в мире больше не будет войн.

— Эй-эй, где это видано, чтоб с козырей играли? — он потянулся и достал из-под стола гранённую бутыль с темной жидкостью и налил её в заготовленный бокал.

— Простите?

— Ничего-ничего, извиняю. Скажи, ты думаешь, что один такой умный и понимающий, что происходит, — теперь он сложил руки в замок перед собой и смотрел на Яна как на дурака. — Ты оказался в настоящей дыре. Даже Узурпатору до нас не было никакого дела. Мне самому иногда кажется, что одно только Великое солнце знает он нашем существовании. Зная это, что же ты предлагаешь делать? Да и зачем, раз за те десять лет, что я здесь комендант, никто сюда не сунулся, ни враг, ни проверка, что, впрочем, одно и тоже. Или ты думал, что окажешься в замке вроде тех, что на берегах Альбы. С частыми учениями и фуршетом. А нет, оказалось, и там всё обжито. Кроме того, здесь, на границе, мы живем по законам военного времени, и раз ты учился в академии, то знаешь, какая кара за дезертирство. Так что давай, иди отсюда, пока я тебе полы не велел вымыть, — и залпом выпил стакан.

Говорил он всё это без гнева, просто недоумевал, как Яну в голову могло прийти поднять такую тему. Тем не менее, последний чувствовал глубокую обиду и несправедливость по отношению к себе. Но сказать об этом не мог. Уже у выхода Краус окликнул его.

— За лошадь платить будешь?

— Что, простите?

— У нас с ресурсами туговато, поэтому содержать лишнюю кобылу моя крепость не станет. Так что, будешь платить?

Не видя другого выхода, Ян Кальвейт согласился, и на этом вышел.

— Ну, как думаешь, сколько продержится? — спросил Краус, смотря на Рауса.

— Год, может два.

— Эт хорошо. Я б его всё равно трогать не стал, если б он рискнул убежать. Распорядись, чтоб нашему недоофицеру выдали отдельную комнату. За отличную учебу.

Закончив подслушивать, Ян Кальвейт спустился. Так у лестницы его ждал Гресс.

— И часто он у вас пьёт?

Гресс в ответ посмотрел на сослуживца абсолютно невинными глазами и пожал плечами.

— Бывает иногда. Один раз спьяну запорол насмерть одного новичка. Но ты не бойся, больше он так не пьёт. Ну, или не так часто. В любом случае до праздников ещё далеко.

Затем его нагнал Раус и провёл экскурсию по крепости. Ян Кальвейт не очень удивился, узнав, что ему отвели целую комнату. Об это вскоре узнали и остальные солдаты. И это стало новой темой для разговоров. Её они подняли этим же вечером, за чисткой картошки.

— А это правда, что тебе дали целую комнату? — спросил Орон, парень лет двадцати, с копной светлых волос, горбатым носом и медным значком в виде рыцаря на груди.

— А то, — ответил за Яна Гресс.

— А за что? — продолжил Лео, тоже юноша с загорелой кожей и банданой на манер моряка.

— За учёбу в академии, за что ж ещё.

— Неплохо.

— Мне бы самому хотелось обучиться в академии.

— Губу закатай, Лео, ты даже считать не умеешь.

— А вот и нет, — и принялся считать, сгибая пальцы. — ..,четыре, пять. После пяти: восемь, семь.

Гресс и Орон засмеялись от этого. Смущенный Лео и не понял ошибки.

— Это хорошо, что нам считать толком не надо.

— А из каких вы провинций? — спросил Ян, бросая картошку в ведро. Им ещё много надо почистить.

— Я из Виковаро, — ответил Орон.

— Я из солнечной Этолии, — продолжил Лео.

— Я метиннец. А ты?

— Из Назаира.

— Да, ну! У нас никого из Назаира не было. И как там?

— Да так, ничего особенного. Я, сколько себя помню, прожил в имении отца у озера Муредах. Отец воевал против Цинтры и заработал состояние. В десять отправил меня в военную академию в Нильфгаарде. Столица, конечно, неописуема: много золотых крыш, просторные проспекты, высокие здания, арена и императорский дворец. У нас в какой городок не ткни: найдёшь таверну или бордель. По населению не знаю, не жалуются. Выращивают вдоль рек огурцы и какие-то синие цветы. Бандитов и горцев много, — он с усилием надавил на картошку. — Я думал, как только выучусь, пойду землю свою очищать. А теперь нет, видать с вами теперь буду эту картошку чистить.

— Поостынь, Ян, успеется ещё, все с чего-то начинали, — на утешение Гресс, Ян не обратил внимание.

— А что у вас по девкам?

Этот вопрос от Лео ввёл Яна в недоумение.

— У нас в Этолии девушки ходят загорелые в цветастых платьях, с нагими икрами и коленями. Ракушки всякие: то на шею надевают, то втыкают в волосы. Много красятся.

— А у нас в Виковаро не так. Белизна лица приветствуется. А платья они носят большие: до земли, с длинными рукавами. Ну и тоже по своему красятся. Короче говоря, у нас не каждую можно спутать со шлюхой.

— Эй.

Лео отвесил Орон подзатыльник, а тот всё хохотал. Ян Кальвейт всё ещё не понимал. Гресс дружески похлопал его по плечу.

— Когда «соломинку» вытащишь, поймёшь?

— Соломинку?

— Ну, понимаешь, девок у нас тут нет, а иногда так хочется, прям в невмоготу. Мы тянем соломинку, кто едет в разъезд по округе. В ближайших деревнях полно баб. Когда коменданта нет, мы их к нам приглашаем.

— А они не против?

— Что ты, Ян! Конечно, нет. У них у самих мужиков нет, всех похватали и разбросали по гарнизонам. Ты это ещё запомни. Делать ты, конечно, можешь, что хочешь, искусством занимайся, ремеслом, но вот картошку — будь обязан. У нас смена: по четверо. Я тебе завтра покажу. У нас поля там, в тени, за крепостью. А, ну и ещё дозор вести, но это потом.

— А колодца у вас нет?

— Колодца? Тьфу. Пересох уж давно, воду завозят к нам бочками, так что экономим, или пьём сивуху. Ты, кстати, что предпочитаешь?

— Я…э, наверное, вино. А ещё, что у нас на завтрак?

— Щас, — Орон потянулся за дощечкой на стене и зачитал. — На завтрак — картошка, на обед — картошка, а на ужин, — он пригляделся, — картошка с зеленью.

— Вы только картошкой и питаетесь?

— Да, а что, у вас в академии не так? — изумился Лео. — У нас вся деревня картошкой питается. Да у нас вся империя стоит на картошке!

После они поели приготовленного картофеля, и отправились на боковую: Лео, Орон и Гресс в казарму, а Ян в свою комнату. Ещё никогда последний не чувствовал себя таким истощенным, даже после экзамена.

***

Утром Ян Кальвейт узнал, что такое мытьё полов. Потом был смотр, где построились все солдаты крепости. Их было почти две сотни. Как сказал потом Гресс, такое у них не часто. После завтрака зашёл Раус, сказал Яну взять корзину картошки и идти за ним. Через несколько минут они пришли к скалистым пикам позади замка.

— Посмотри вон туда, — Раус указал вверх, на горы. Как бы Ян Кальвейт не старался, но он не мог увидеть что-то отличительное.

— Видишь башню?

После уточнения, да. Ян разглядел какое-то строение средь утёсов.

— Сегодня несешь дозор вместе с главным смотрителем. Заодно занесёшь ему еду?

— А сколько он там? Он не спускается?

Раус пожал плечами.

— Насколько я знаю, нет. Я без понятия, сколько он сидит. Наверное, лет десять. В любом случае, присмотри за ним, а не то комендант заставит тебя заменить его. Ему претит вся эта бумажная волокита.

Затем он указал на лестницу, выдолбленную в скале.

Спустя час неимоверных усилий Ян оказался на вершине. Всё тело болело, а особенно ноги. Ему захотелось лечь и упасть. Переведя дух, он отправился дальше. Он оказался на небольшом ровном плато. На нём стояла невысокая, два метра, башенка, крышей которой служил навес. На ней в тени сидел человек, весь укутанный в легкую светлую ткань.

— Извините, — позвал его Кальвейт. Но тот не среагировал. — Я принёс вам еды.

Никакой реакции. Даже когда Ян подошел почти вплотную, дозорный так и остался сидеть без движения.

«Может, он умер?» — подумал Ян. Однако человек перед ним иной раз отвлекался, то бороду чесал, то пятку.

— Вы меня слышите? — даже на это — ноль ответа. Поэтому Ян поставил корзину рядом с ним и прождал в молчании весь день, спустившись под вечер.

На следующий день это повторилось. Старик молчал, лишь изредка отворачиваясь от пустыни. На третий час он наконец заметил Яна.

— Пресвятое Солнце, ты что это, не призрак?

— Нет, конечно, — удивленно ответил Ян. Он не понимал, с чего вдруг этот старец спутал его с суеверием.

— А, ну ладно тогда.

Он подвинулся на подстилке из соломы и пригласил Яна сесть. Когда тот это сделал, то продолжил.

— А ты, собственно, кто и откуда?

— Я — Ян Кальвейт из академии. Недавно распределили к вам. А сам из Назаира.

— О! Из Назаира! Из академии! — вздыхая, говорил старик. — И как там с верой в Великое солнце? Старина Фалько уже всё подзабыл.

— Да всё как обычно, я не особо интересовался.

— Вот как? Ну ладно, — Фалько говорил энергично. Усы и борода его всякий раз дёргались. — Знаешь ведь, что эти жрецы и пророки говорят там, на земле? Что они ближе к солнцу. По мне, так ближе всех к солнцу нахожусь я. Оно прямо надо мной и светит так каждый день.

— Знаете, ваши слова можно трактовать как святотатство.

— Ну и пусть, фиг до меня кто доберётся. До меня, хранителя перевала Грозного сокола. Это хорошо, если я сам определяю свою судьбу… Ладно, где там картошка?

После перекуса они несколько минут молчали. Перед глазами Яна Кальвейта растянулась во весь горизонт пустыня Корат. Сухая, бледно-жёлтая, полная морщин, наростов, одиноких камней странной формы, расщелин, барханов и абсолютно безжизненная. Ветер носил песок во все стороны. Над всем этим довлело большое светило.

— Красиво, не так ли?

— Да, что-то в этом есть.

— Я, чтобы скоротать время, люблю себя развлекать. Вот ты сколько кустов видишь?

— Ни одного.

— И я не вижу, а они есть.

— Понял.

Тут старик встал, подошёл к обрыву. Ян подумал уже о худшем. Но вдруг старик начал мочиться.

— О, как хорошо. Ты, кстати, тоже попробуй.

— Зачем?

— Нассы на эту пустыню, ей всё равно лучше не станет. И до конца жизни хвались тем, что нассал на Сковородку с такой-то высоты.

— Потом как-нибудь, — Ян был слегка смущён предложением.

— «Потом» может никогда не настать. А свои потребности надо удовлетворять… И ещё, если захочешь навернуться, то снаряжение сперва сними. Другим носить ещё, и мне спускаться не надо.

— А что, были случаи когда?

— Поди сюда, поди.

Ян Кальвейт подошёл и Фалько указал ему вниз. Там он едва увидел средь острых камней и ям груду раздробленных человеческих костей.

— Армия пожирает людей не только на войне.

Прошло ещё некоторое время, и дни сменились неделями. Ян Кальвейт понял, что всё не так уж и плохо, как он представлял. Личная комната и защита в лице Гресса, Орона и Лео решили большинство проблем с сослуживцами. Ян Кальвейт научился пахать землю и обрабатывать поле. «Соломинку» никогда не тянул, а потому ни разу не бывал в разъезде. И в то же время всё он делал очень неохотно, смотрел и общался с товарищами с какой-то брезгливостью. Лишь беседы со стариком Фалько были ему в радость.

— Скажи, дед, — он сам не заметил, как перешёл на неформальную лексику, — сколько лет ты служишь?

— Я уж и не помню, лет тридцать, наверное, тут.

— Сколько? Ты уже давно мог подать в отставку. Тебе дали бы надел и пенсию.

— Эх, Ян, всё не так просто. Тебе ли не знать, что землю выделяют по месту службы. За тридцать лет пустошь — вот, что я заработал. Её и продать толком нельзя, да и некому. Так что я ещё лучше послужу. Послужу до смерти. Хоть паёк бесплатный. Семьёй я так и не обзавёлся. Всю жизнь гнался за идей переспать с чародейкой.

— И как, удалось?

— Да не, ни одну не встретил, по крайне мере, вживую. Говорят на Севере их много. Даже поговорка есть. Что-то вроде, эээ, «не каждая шлюха – чародейка, но каждая чародейка – шлюха». Жаль, мне не удастся в этом убедиться. На Севере, говорят, много чего: широкие поля, густые леса, много дичи, земли вдоволь. И всё находится в руках каких-то варваров. Небось, севернее по кисельным берегам текут молочные реки.

— Вот как... А я хочу очистить родную провинцию от всякой грязи, повидать мир и принести славу Империи.

— Эт хорошо. Смотри только, чтобы не уходило назад то, к чему стремишься. Чтобы не оставалось позади то, к чему спешишь. А ещё остерегайся птиц. Помни, они знают, где у тебя глаза.

Когда Ян Кальвейт уходил, старик крикнул ему вслед: «Посмотри мир за меня и встреть чародейку!» Это была не последняя их встреча, но Ян мысленно пообещал ему сделать это. Такой и была армия. Она либо обнажала самые страшные пороки человека, либо замораживала его в том возрасте, когда он уже считается взрослым, мыслит по взрослому и совершает взрослые поступки, но в тоже время сохраняет какую-то беззаботность. Такие люди либо живут одним днём, либо не живут вовсе.

***

Прошло полгода. Несмотря на всё проведённое здесь время, Ян Кальвейт стоял перед дверь в приёмную коменданта. Он сжимал лист с прошением о переводе. Может всё будет хуже, а может нет. Но Ян Кальвейт захотел рискнуть и больше не прозябать здесь. Хотя что-то внутри него закипало от ненависти и обиды. Эта его часть желала разорвать этот документ и уйти. Ему не хотелось признавать, что Краус Лмык оказался прав, что здесь он не протянул и года. Стоило ему открыть дверь, как он услышал голос Крауса на повешенных тонах.

— Идиоты, Раус! В штабе округа одни идиоты! Они приказали нам совершить набег на поселение кочевников. Конечно, они же не понимают, в каком наша застава состоянии.

— Может, мы откажемся? Выдумаем оправдание?

— Нет, не пойдёт, они всё равно узнают, — он рухнул в кресло. — Я и сам был бы рад сделать так. Но если мы солжем, то пятно ляжет на всю бригаду. И этого не простят нам всем, — после заминки его голос оживился. — Но если нам повезёт, и мы одолеем кочевников, то нам наладят снабжение: не придётся ехать в штаб и выклянчивать подачки со стола.

— Я знаю, вы заложили одно из своих имений, чтобы поддержать нас.

— А, это ладно. Главное другое, что у нас, у тебя и меня, появится отличная возможность сбежать из этой дыры. Ах, эта проклятая пустыня, она выжимает все соки.

— В таком случае, я хочу убедиться: осознаете ли вы то, что в худшем сценарии эта вылазка может считаться суицидальной?

Повисла пауза в несколько секунд. Краус ответил:

— Да, осознаю. Но также я отдаю себе отчёт и в том, что наша имперская пехота и тактика наголову превосходят этих кочевников.

— В таком случае позвольте мне самому отобрать этих смельчаков.

— Дозволяю. А теперь иди.

Когда Раус Штифельман вышел, то сразу наткнулся на Яна, но виду на это не подал. Только закрыв дверь, он шёпотом спросил.

— Ты всё слышал?

Ян кивнул. Из-за полумрака он почти не видел лица Рауса.

— А это у тебя прошение о переводе?

Ян опять кивнул на догадку. Ему казалось, что перед Раусом он был как на ладони.

— И что решил?

Ян помедлил с ответом, и сам не знал почему. За это время оба успели выйти на улицу.

— Ты слишком плохой солдат. Несмотря на все твои тренировки, у тебя нет опыта в разъездах.

— Вы забыли упомянуть, что я у вас всего полгода.

— Верно, и это тоже, — он призадумался и оглядел Яна. — Однако я вижу, что и ты хочешь выбраться отсюда. Опыт всегда в цене, особенно боевой. Так что если ты будешь настаивать, то я…

— Да, я буду, — тут же ответил Ян, вставая по струнке. Раус такого не ожидал. На его шее сверкнуло серебряное ожерелье. Повисло неловкое молчание.

— Его вам кто-то подарил, поэтому вы хотите вернуться? — спросил Ян, старательно подбирая слова. Он не хотел показаться бестактным. Раус посмотрел на украшение так, будто впервые увидел.

— Невеста. Правда, она меня уже давно не ждёт. Заснула вечным сном или по простому: умерла от болезни. Так что возвращаться мне не хочется. Там я сопьюсь и повторю судьбу отца, а тут хоть за вами присмотрю.

— Благодарю за откровенность.

— Да ладно, — Раус огляделся. — Я тебя понял. Уже вечер, хочешь, можешь завтра зайти и посмотреть мои картины.

Вернувшись в комнату, Ян Кальвейт долго не мог уснуть, всё время думал о том, на что же всё-таки подписался. Но даже несмотря на все сомнения и страхи, он был готов рискнуть. Словно знал, что Великое солнце больше не предоставит ему другого шанса. На следующий день он поднялся к Фалько и рассказал о скорой экспедиции и намерении в ней участвовать. «Что ж, — ответил старик, — я буду ждать тебя. Прощай. Вернее, до свидания»

Через пару дней отряд из восьмидесяти шести человек, целая рота, построился во дворе крепости. Добровольцами вызвались Гресс, Орон и Лео. Все стояли в обмундировании бригады. Кто-то готовил три повозки с припасами и снаряжением и запрягал в них мулов. Их количество означало, что поход будет коротким,

— Все в сборе? — спросил Раус, ведя за уздцы лошадь. Он тоже надел доспехи, но в отличии от других, на нём был ещё светлый плащ до земли и вытянутый шлем с перьями. По лицам присутствующих, помощник коменданта понял, что его здесь никто не ожидал.

— Я, как наместник коменданта, поеду с вами. Он сам разрешил. Да и не могу вас одних оставить, ещё дров наломаете в этой пустыне.

Все воодушевились и посмеялись. Раус обладал каким-то особым обаянием среди подчинённых. Ян Кальвейт тоже почувствовал, как что-то тяжёлое упало с плеч. Если с ними будет такой опытный капитан, как Раус, о котором с придыханием рассказывал Гресс, то всё будет хорошо.

Несмотря на то, что бригада Магна считалась конной, на лошадях ехали всего десять человек, в их числе Раус, Ян и Гресс. Остальным Ян Кальвейт не завидовал, он видел и представлял пустошь, по которой им придётся пройти. Всего в отряде было: двенадцать арбалетчиков, каждый с двумя-тремя снарядами, двадцать мечников с треугольными щитами и сорок четыре копейщика. Все быстро преодолели перевал Грозного Сокола. Через него проходят караваны из Офира и Зеррикании, правда, всего несколько раз в году.

— Кстати, Ян, ты бывал в Офире? — спросил Гресс.

— Нет, не доводилось.

— А я бывал, в составе посольства. Сухо там иногда и пустынно, как здесь. Но вот города красивые, пестрые. А женщины загорелые и страстные, как пламя. Если разрешат, я хотел бы ещё раз там оказаться.

— А мы вот с Ороном на Север смотрим, — вмешался Лео. Он широко улыбался и хорошо переносил жару, держа копьё.

— Да, мы хотим побывать в Цинтре, а потом уйти дальше, за Яругу. И не как посланники. Хи-хи…

— Что ж, если повезёт, то я составлю вам компанию, – поддержал Ян.

Шли они долго. Солнце палило нещадно. Перед глазами всё плыло. Пустошь будто не имела края. Иногда казалось, что отряд не прошёл и десятка миль или проходил одно и тоже место по нескольку раз. Это очень давило на моральный дух. Солдаты прикладывались к кожаным бутылям, делали глоток и передавали дальше. За пять таких передач бутыль пустела и приходилось открывать новую. Каждый старался не сводить глаз с сослуживцев. А всё из-за страха. Ходило поверье, будто если закрыть на долго в пустыне глаза, то можешь или умереть, или остаться в одиночестве. Последнее было даже хуже смерти.

Ян Кальвейт тоже изнывал. Он, как и все, снял доспех и всё чаще вытирал со лба пыль. Видел он всё хуже. Глаза почти не смыкал. Тяжело было в груди, будто на неё что-то давило. А горло само стало похоже на пустыню. Назаирец, вороной конь опустил голову и изнывал от жажды. Ян спустился и напоил скакуна всеми теми немногими запасами, что у него остались. Ему нужнее. Осматриваясь который раз, Ян Кальвейт заметил какую-то точку справа. Она показалась ему очень неестественной.

— Гресс, посмотри туда. Ты тоже видишь? Живую тень.

Мужчина посмотрел туда, куда указал Ян, но ничего не заметил.

— В такую жару и не такое увидишь, — успокоил его Гресс. — Можешь спросить у капитана, когда у нас привал?

— Хорошо.

И всё-таки что-то беспокоило Яна. Он подъехал к Раусу, что был впереди колонны и сверялся с картой. Штифельман сразу обо всё догадался.

— Уже скоро, тут недалеко оазис, в нём мы…

Поднявшийся ветер заглушил его слова. Он свистел десяток долгих секунд. Пыль попадала в глаза. Ян потерял Рауса и его двух телохранителей из виду. Затем среди всего этого шума он различил крики. Болезненные человеческие крики. Он развернул коня. Ян увидел в нескольких метрах только десять человек, среди которых были Гресс, Орон и Лео. Все стояли рассредоточенно, но готовые к бою. Внезапно из песков мелькнула тень. Один солдат упал на лицо с раной на спине. Потом ещё один, но с перерезанным горлом. Засада кочевников. Остальные это поняли и принялись спиной отступать. Однако стоило одному отвлечься, как на него нападал всадник.

Ян Кальвейт поспешил к ним на помощь, но тут слева на него налетел враг. Скимитар рассёк воздух, но Ян успел, и удар прошёлся не по шее, а по носу. Обнажив меч, он занёс его над головой. Они начали кружится и обмениваться ударами. Кочевник был облачен в тёмное с прорезями для глаз. Улучив момент, Кальвейт навалился, заставил его потерять равновесие и проткнул ему грудь.

Обернувшись, Ян увидел, что ещё троих потеряли. Лео разглядел всадника и сделал выпад копьем. Острие пробило кочевнику грудь, и тот свалился с коня. Но не успел Лео порадоваться, как в следующий миг всадник с топором отсёк ему голову.

Животный ужас овладел Яном Кальвейтом. Он хотел закричать, но не мог. Он посмотрел вниз и не сразу узнал в испещрённом стрелами лице Орона. В следующее мгновение ветер стих, и перед ним предстала вся картина. Напавших было не больше сорока, но они уже почти всех перебили. Ян Кальвейт успел разглядеть на холме всадника в белом. Он держал высоко пику, демонстрируя её. А на ней голова… Рауса.

«Вот и всё. Это конец», — подумал Ян Кальвейт. Вся сила из рук прилила к ногам, сердце забилось сильнее, а лицо приобрело мертвецкий цвет. Захотелось теперь убежать и спастись.

— Уходи! — этот крик вернул Яна к реальности. Перед ним Гресс сразил кочевника с топором, убившего Лео. Он подъехал, вцепился Яну в плечи и крикнул.

— Беги отсюда!

Говорить ему было тяжело, стрела пробила и застряла в обеих щеках. В тёмном взгляде отражались страх и отчаяние.

— Я отвлеку их!

С этими словами он поскакал в гущу врагов. Ян не медлил и устремился в другом направлении. Через несколько секунд ему захотелось вернуться и помочь Грессу. Но он понимал: тогда его жертва будет напрасной. Он мчался между отдельными группами солдат, что всё ещё боролись. Подгонял Назаирца и возносил молитвы Великому Солнцу и корил себя за то, что посмел дать такому случится. Ах, если бы они знали об этой засаде...

Наперерез Яну выскочил тот самый всадник в бледном. На нём была медная маска какого-то животного, а на плече лук. Красные зрачки сияли злом. Он поравнялся с Яном и ударил кинжалом. Тупая боль пронзила губы. Ян Кальвейт наотмашь махнул мечом, пытаясь его отогнать. К удивлению, всадник прекратил преследование. Но потом три раза в спину Яна вонзились стрелы. А он всё подгонял коня, даже сбросил доспехи и поклажу. Лишь меч оставил.

Так прошло ещё несколько часов. Измотанный и уставший Ян Кальвейт, страдая от ран, ощущал приближение смерти. Неужели жертва была напрасной? Неужели он так закончит жизнь? Здесь, в безлюдной пустыне, бесславно и тихо. Не добившись ничего.

Веки стали смыкаться. В ушах стучала кровь. Солнце нещадно палило. Вдали виднелся перевал.

Глава II

«Коль хорошо сыграли мы, похлопайте

И проводите добрым нас напутствием»

Октавиан Август

Светоний «Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Август»

В последние минуты жизни человек чувствует холод, словно его внесли в глубокий погреб. Перед глазами темно. Мгновения кажутся часами. Боль, не мучительная, но опустошающая, разносится по телу. И ты уже не знаешь, чего хочешь — продолжения или избавления. Хочешь двинуться — не можешь. Хочешь вздохнуть — тоже не можешь. Когда же наступает долгожданный момент, то тело приподнимется над землёй, его берут на руки, тянут куда-то вперёд. К свету. Становится тепло, и все волнения проходят.

Но внезапно на смену тяжести в животе пришла резкая боль во всём теле. Особенно в спине и в руках. Не остаётся ничего, кроме как сожмуриться посильнее. А в следующий миг понять, что лежишь.

Гай Юлий Цезарь Октавиан Август открыл глаза и не узнал потолка. Как и всей комнаты. Это была явно не спальня его кровного отца. Было душно. Он ощущал тяжесть. Будто ему под кожу залили медь, и с каждой попыткой двинуться она разогревалась. Он только и мог, что поворачивать голову и недоумевать. Где все — жена Ливия, пасынок Тиберий, слуги? Или они перевезли его из Нолы без его приказа. Но куда? Неужели в казарму?

«Что, во имя Юпитера, здесь происходит?»

Но вопрос остался без ответа.

Однако было и кое-что хорошее в этом. Например, он чувствовал… молодость, словно с него сняли лишние наросты. Когда боль в теле пройдёт, то он сможет познать, вернее, вспомнить это ощущение получше. Пока она убывала по капле.

Кроме этого, за место страха пришёл интерес. Некоторые вещи здесь он никогда не видел. Это его друзья так постарались и преподнесли такие дары? Вряд ли, Август был хорошего мнения о них. Они не стали бы беспокоить его чем-то подобным. Больше всего его заинтересовал странного вида доспех на стойке напротив. Чёрный, с витиеватыми золотыми линиями, вычурный по форме, но в то же время крепкий на вид. Даже у преторианцев подобного не было. В глаза врезался странный символ на груди в виде солнца с лучами.

«Это знак Аполлона? Или это что-то другое?»

Дверь в комнату открылась, и вошёл человек с подносом. За ним поднялось много песка и пыли. Заметив, что Октавий не спит, он поставил поднос на стол и удалился.

«Его наряд не похож ни на один, что я видел. Может быть, я оказался в одной из провинций, в которой никогда не был? Странно»

По крайней мере он знал, что находится где-то в засушливом месте, вероятнее всего, в пустыне. Однако представить не мог, кто и как перевёз его через Mare Nostrum[1], да и так быстро? Но вскоре эти вопросы пришлось отложить.

Через несколько минут в комнату поочередно вошли три человека, каждый из которых всё больше и больше удивлял Октавия. Первым был невысокий мужчина, явно не италик, с лысой, как колено головой, рыжими усами и слегка полноватый, однако несмотря на это он держался по-военному. Вторым был мальчик в мягко-синей мантии с кожей цвета бронзы и сильно подстриженный. От вида третьего принцепса охватил ужас. Он хотел закричать, но не мог. Перед ним предстал монстр с телом человека, птичьей головой и блестящими глазами. Кожа в несколько слоёв нарастала на его теле. Он стал приближаться, пока не навис над ним. От него пахло уксусом.

— Так-так, больной… глаза, — голос был сухим и приглушённым. Зверь коснулся нижнего века и потянул вниз, — в норме.

Мальчик записал в тетрадку.

— Язык, — он схватил Октавия за челюсть, надавил и заглянул в рот, — Высуни его. Да, вот так. Хорошо.

— Он поправится, доктор? — беспокойно спросил человек с усами.

— Вполне, комендант.

Чудовище, названное доктором, отпрянуло, достало из кармана ткань и начало протирать руки.

— Как хорошо. Как мне вас отблагодарить?

— Благодарите не меня, но Великое Солнце. И дигидропероскид.

«Что? О чём они?» — думал Октавий, понимая слова, но не их значения.

— Разумеется, вы же уже получили свою плату…причём немаленькую, — мужчина брезгливо оглядел лекаря. — Скажите, а вам обязательно носить этот…костюм.

Тот даже не заметил его взгляда, или не подал виду.

— Естественно. Это стандартные санитарные нормы. На случай, если больной принёс из пустыни Корат какую-то хворь, то все, кто с ним контактировал, благополучно умрут. Я же останусь единственным, кто опишет новый недуг.

— Как-то не очень успокаивает.

— А должно? Моя цель — бороться с болезнями и их изучать, комендант Краус. Если в процессе нужно будет ампутировать конечность или даже вскрыть заживо — я это сделаю. Во благо науки и мира.

Говорил он спокойно и естественно, даже с капелькой гордости, от этого становилось не по себе.

— Понятно, давайте закроем эту тему… Как скоро он встанет на ноги?

Доктор посмотрел в тетрадь мальчика.

— По срокам ничего сказать не могу. Может месяц или два. Я удивлён, что он выжил с такой кровопотерей. Воистину, юный организм творит чудес. Будь у меня время и материал, я бы изучил это подробнее.

— Благодарю, благодарю ещё раз… Ян, что последнее ты помнишь?

Октавий понял, что обращаются к нему. Его самого одолевало множество множеств вопросов: кто такой этот Ян, что это за место, лагерь, что, во имя всех богов пантеона, значит Великое Солнце и прочие вопросы. Но прокричать хотел только один.

«Что здесь происходит?!»

Видя это, Краус и врач переглянулись.

— Должно быть, — начал второй, тщательно подбирая слова, — излишняя кровопотеря вызвала дефект речи. Запиши это, неофит. — Он тыкнул в мальчика, и тот подчинился.

— Это лечится? — голос Крауса вздрогнул.

— Конечно. Со временем. Итак, больной Ян Кальвейт, моргните раз — «да», два раза — «нет». Понятно?

Октавий моргнул.

— Чудно. Скажите, Вы помните события недельной давности, поход в пустыню Корат?

Конечно нет, он даже не знал пустыни с таким названием.

— Понятно. А своё детство?

Это уже как посмотреть. С одной стороны, Октавий ясно осознавал себя, помнил события последних недель, даже моменты молодости. С другой — ничего не знал о человеке с именем Ян Кальвейт, а спрашивали именно про него.

— Понятно. Всё хуже, чем я думал. Память сильно повреждена.

— Это п-плохо?

— Это не самый плохой случай в моей практике, но всё же. Он хотя бы находится в здравом уме, так что есть надежда на то, что память вернётся. В качестве профилактики я бы посоветовал Вам вести менее активный образ жизни. Желательно низвести себя до бездейственного состояния.

— Какого состояния?

— Овоща, — выцедил доктор. — Если выражаться по вашему, комендант.

— Прошу меня простить, — мужчина потупил взгляд, хотя по статусу определённо находился выше. Глубоко вздохнув, доктор продолжил:

— Это основа основ. Мир представляет собой весы. Солнце и затмение, вода и пламя, жизнь и смерть. В нашем случае, разум и дух. Они должны находится в гармонии. Если мы отягощаем дух, то укрепляем тело, этого генералы требуют от солдат: делать, а не думать. Если мы печемся о разуме, то меньше двигаемся, а соответственно ведём лежачий образ жизни. Порядок вещей требует гармонии, примером которой для нас является наш Великий Император. Об остальном можете узнать из листовок. Да здравствует Император!

— Да здравствует Император! — последовал ответ.

После салюта, врач поправил одежду.

— В таком случае предлагаю лишний раз не тревожить больного. Всего наилучшего, пусть Вечное Солнце убережёт Вас от хвори.

— Конечно, и вам того же.

— Не думаю, что это мне грозит.

На этом человек в маске и мальчик вышли. Краус задержался, но не надолго. Он украдкой посмотрел на доспех, что привлёк внимание принцепса.

— Ты, должно быть, уже заметил. Это лучшее, что есть в крепости. — Только сейчас Август заметил мешки под глазами старика, его красный нос и невыразимое страдание во взгляде. Его голос дрожал. Должно быть ему очень трудно дались последние дни. — Возьми его заместо того, что потерял там. Всё, что осталось от…

Он с минуту помолчал, а потом вышел. Октавий не сочувствовал ему. Как можно сопереживать незнакомцу? Однако какое-то скверное ощущение это оставило. Но сейчас не об этом.

Теперь принцепс предоставлен сам себе, и это не очень радовало. Он остался наедине со своими вопросами. Голова болела, грудь учащенно вздымалась, а в теле скапливалось напряжение. Ему было страшно, очень страшно, настолько, что он был готов поверить, что это шутка. Его пугала неизвестность, этот странный мир со своими правилами и законами, так непохожий на тот, что он знал прежде. И самое ужасное то, что он оказался в личине другого человека, которого местные знали. Ему захотелось закрыть глаза и очнутся уже на руках у супруги. Но нет, такого не случилось.

«О боги! За что мне всё это?»

Всё тщетно.

В этот самый момент солнечный блик попал ему в глаз. Проследив за ним, Октавий увидел тот самый доспех, чья гладкая поверхность отражала лучи. Такой красивый гордый и непобежденный. Новый и блистательный.

«Вот оно, — подумал римлянин. — Это знак. Это испытание. Боги избрали меня для великой цели. Должно быть, моих деяний в прошлом было недостаточно, и они решили убедиться, достоин ли я возвышения»

От одной этой догадки для него всё стало понятно. Ну конечно, поэтому они отправили его в тело нестоль известного юноши, Яна Кальвейта, чтобы он опять возвысился. Мысль, что это была обычная насмешка судьбы или сил более беспорядочных, так и не осенила его.

«Спокойно-спокойно. Главное — последовательность мысли»

Он пару раз вдохнул и выдохнул полной грудью, стараясь игнорировать боль.

«Итак, что ещё за император? В их стране кто-то одержал ряд блистательных побед? Нет, здесь что-то другое. Может это один из консулов? В стране настолько тяжёлое положение, что один из них наделил себя абсолютной властью, стал диктатором, но провозгласил себя императором для публики? Нет, не похоже. Они говорили о нём, словно о владыке или божестве. Это очень интересно. Кстати, их речь. Движения губ были отнюдь не похожи на латинский. Но как тогда я их понимал? Возможно, это божественное благословение Минервы. В таком случае, поймут ли они меня, когда я смогу ходить? Это надо будет проверить. А тот мальчик с бронзовой кожей, он раб или слуга? Или, может, полноправный гражданин? Нет, последнее вряд ли. Однако его учат письму, а значит, и чтению. Отсюда следует, что это либо исключение, либо в их империи поощряется грамотность. Также этнически империя не однородна. А ещё эта их вера в Великое Солнце? Похоже, они признают только одного бога, как жители Иудеи. Может, это даже к лучшему»

При мысли, что бог может быть один, Октавий продрог. В прошлом он возглавил культ Аполлона, провозгласил себя его сыном, возвещал о скором наступлении рая на земле, но и не забывал остальных богов. Он делал это так хорошо, что даже сам в какой-то степени уверился в это. Выходит недостаточно. Он не мог позволить себе сомневаться, так как не знал, кто из пантеона ответственен за произошедшее с ним. Что до веры в Великое Солнце, то он вполне допускал, что основатель империи объявил этот культ основным, и все позабыли старых богов.

«Раз таковы правила игры, то мне не остаётся ничего, кроме как их принять»

Насчёт личности Яна Кальвейта, то надо будет посмотреть его вещи, когда представится возможность. Октавию было не впервой, так что если постарается, то хорошо справиться с новой ролью.

Что потом? Во-первых: понять местную географию. Всё-таки не стоит исключать, что боги отправили его в другое время, на десятки или сотни лет, в будущее, или всего-навсего в какую-то другую часть света. Возможно, если оно так, он сможет выйти на контакт с Римом. Во-вторых: политическую систему, пусть и не в подробностях. Всё же Октавий очень сомневался, что находится вблизи центральной провинции Нильфгаарда. Но то, как империя расширялась, кем насаждала свою власть, какие у неё внешние противники, узнать и о них. Затем, какие дома являются важными, какие органы управления им подчиняются, какую роль в этом играет император, И, что наиболее важно: какое место в обществе занимает Октавий, вернее, Ян Кальвейт. Это необходимо было узнать. Отталкиваться он будет от этого. В-третьих: войско империи. Её состав, количество, тактики, снаряжение и прочее. Он сам предпочёл бы заняться политической карьерой, но, к сожалению, не имел верных знакомых среди военных, и у него нет легионов, готовых пойти за ним только из-за того, что он сын их военачальника. В-четвертых: культура, язык, налаживание связей со всеми, с кем это возможно. Этот пункт может облегчить все предыдущие. Ведь друзья дороже денег[2].

***

Прошло время. Октавий пролежал в кровати и не сказать, что был против. На старости лет он не обременял себя лишними делами, а в юные годы любил вздремнуть днём, а уже потом работать. Здесь за ним присматривали солдаты гарнизона. Он иногда ловил их взгляды: в них было что-то странное. Повязки сняли, оставив только бандаж на плечо. За это время в молодом теле скопилось много энергии, что нуждалась в высвобождении. Но сперва Август подошёл к зеркалу в человеческий рост.

«Внешне всё достаточно неплохо, — заключил он, рассматривая лицо Яна Кальвейта; с короткими светлыми волосами, в меру мягкими и резкими чертами и взглядом чёрных глаз, — Когда мраморщики будут ставить памятники, надо будет распорядиться, чтобы убрали эти шрамы. Пусть люди запомнят меня без них… А хотя, если я буду играть роль полководца, то этот изъян пойдёт мне на пользу. В любом случае, пока до этого ещё далеко»

Он также просмотрел записи и вещи Яна, но ничего полезного сперва не нашёл. Мальчик отправлял кому-то письма, имел пару книг в сумке, но принцепс не знал таких символов. Нет, конечно, какие-то схожести с латинскими буквами есть, но откуда он мог знать, какой слог и произношение имеет конкретная гласная или согласная. Это его обеспокоило. Неужели благословение Минервы ограничивается этим, или это тоже часть испытания? Но потом, когда он всматривался в слова, то перед глазами появлялась картинка или ассоциация с ней. Как если бы ему кто-то их нашептывал. Например, «щит» был щитом, «длинный меч» как гладиус, но больше во всём и непредназначенный для колющих ударов, «Нильфгаард» — Рим и так далее. Однако были и слова, которые ничего не значили: «Назаир», «академия», «Королевства Севера», «картошка» и ещё ряд других.

Через день после этого его навестил Краус, названный комендантом. Выглядел всё также плохо.

— Тебе лучше? — спросил он в дверях.

— Да, вполне.

Лицо старика просветлело. Он широко улыбнулся, что-то оставил на столе и быстро удалился. Октавий почувствовал облегчение от мысли, что мог говорить на их языке. Осталось только понять, как писать. Комендант положил ему на стол чёрную повязку с золотым солнцем, с одним белым лучом и двумя точками. Октавий догадался обмотать её на руку.

Этим же днём он впервые покинул комнату. Шёл уверенно, демонстрировал знание крепости, но на деле заглядывал и запоминал каждый её уголок. Он увидел такое множество пыли, грязи и мусора, какое не видел ни в одном лагере легиона. Налицо явное отсутствие сильной командной власти и недостаток офицеров, деканов[3]. Впрочем, у заставы были плюсы: высокие каменные постройки, стены, глубокий ров, арсенал различного оружия. В планах ремесла и инженерии империя Нильфгаард превосходила все его смелые ожидания.

В этот момент к нему подошли двое солдат. От них разило, и принцепс подался назад. Но один из них уже положил свою руку ему на плечо. Октавий попытался скрыть отвращение. Всё же подобное с ним происходило не часто. В самом их жесте не чувствовалось угрозы, скорее желание поддержать. Он заглянул в карие глаза мужчины, в его взгляде отражалось безмерное уважение. Подобное он видел на лицах своих легионеров во время триумфов. Второй боец тем временем перевесил повязку с руки на плечо. На этом они разошлись. Тем не менее, от всего этого Август вспомнил, что давно не мылся. До этого все необходимые процедуры он выполнял в комнате или сам, или пользуясь помощью того мальчика-неофита.

Бани искал долго. В конце концов вышел за крепость и увидел, как очередной солдат сидел и что-то складывал в ведро.

— Эй, ты…

Солдат поднял на Октавия взгляд, затем на его плечо. Его глаза широко открылись, и в следующий миг он встал по струнке.

— Да, лейтенант.

«Лейтенант? Это опцион, помощник центуриона? Что ж, достаточно неплохо Ян Кальвейт устроился»

— Скажи, солдат, где здесь у вас термы? — говорил он с достоинством, повышая голос и приподнимая голову.

Нильфгаардец уставился на него, как истукан, хлопая глазами. Выглядел он просто и глупо, как житель самой отдалённо провинции. И говорил также.

— П-простите, что?

Лёгкий укол раздражения впился в виски. Римлянин не думал, что все будет так сложно.

— Я говорю про место, где можно помыться.

— А-а, понял, лейтенант. Я провожу вас. Только сперва картошку соберу.

«Что соберёшь?»

Это слово он уже встречал в письмах Яна Кальвейта. Теперь мог узнать, что это. Он заглянул в ведро и увидел нечто похожее на камни. Взял один, самый крупный, что едва поместился в руке, на ощупь он был жёсткий и при этом мягкий. Таких вокруг было с десяток. Отдельной кучей лежали зелёные листья с побегами. Сам солдат копнул лопаткой под росток и через несколько секунд достал ещё парочку картофелин. И таких насажено по полю в десять скрупул[4].

Спустя двадцать минут ведро наполнилось до краёв.

— Но не рановато ли, лейтенант? — спросил солдат, вставая и хватаясь за ручку ведра.

Октавий приподнял бровь. Боец явно не понял этого жеста и испугался.

— Прошу меня простить, я имел виду, что для бани ещё рано. Солдаты должны сперва поесть.

— Вот как, что ж, пусть наедаются, я есть не буду.

— Как же так, лейтенант? Хотя, может быть вам комендант разрешил… Тогда можно мы пройдём через кухню?

— Веди.

Они оказались в просторной палатке под навесом, что держали четыре колонны. В ней стояло множество столов, длинных скамеек и шкафов. В каждом углу находилось место для костра и заготовленная для этого кастрюля. Пройдя дальше, Октавий увидел, что их ждали ещё двое военных.

«Как-то мало людей на этой заставе? У империи проблемы с добровольцами или это ошибки в снабжении?», — думал тот, пока нильфгаардцы обменивались фразами. Затем они расставили вокруг ведра и кастрюли табуретки, взяли ножи и начали чистить картошку. В недоумении остался только Октавий.

— Извините, лейтенант, — начал солдат, его проводник, глядя на него исподлобья, — не возражаете ли подождать ещё малость. Нам с ребятами надо ужин состряпать.

Все трое застыли в ожидании ответа.

— Ладно, я подожду тебя или, что лучше, пойду найду другого проводника.

— А может вы нам поможете? Если конечно вы можете, — он многозначительно посмотрел на перевязанную руку. Октавий чувствовал её хорошо, со дня на день это снимут. Больше всего его поразило само предложение. Никогда ещё не предлагали ему, Августу, принцепсу, сыну Юлия Цезаря[5], сесть и в восемь рук почистить ведро картошки.

«Какая причудливая метаморфоза! Как ненадежно колесо судьбы[6]!»

Октавий воспринял это как вызов, а потому присоединился. Оказалось, это довольно просто, не труднее чистки яблока или оливок.

Когда же ему показали ванны, то всё оказалось куда хуже. Огромная деревянная ванна. И мыться посоветовали быстро, чтобы не тратить воду.

***

Через три дня Октавиан Август оказался в кабинете коменданта.

— Скажите, комендант, у вас есть скрипторий?

— Что?

— Ну, место, где хранятся книги, документы. Хотелось бы ознакомиться, раз выдалось время.

— А, ты про это. Надо же, какие слова у вас там используют в академии, — он размашисто провёл рукой, как бы охватывая все шкафы с книгами у стен. — Все они в твоем распоряжении, Ян. Правда, ценности в них навряд ли много. Все-таки это не Императорская библиотека.

— Мне этого хватит.

Он нашел несколько книг про политику, географию, историю и военное дело. Таких и правда было немного, всего десять штук. Все остальные двадцать — третьесортные романы, каждый скучнее и объемнее предыдущего. Август собрался уже было уходить, но его окликнул Краус.

— Постой, Ян. У меня к тебе дело.

— Что такое?

— Видишь ли, — старик волновался и разминал кулаки перед собой, — я всё прекрасно понимаю, что место у нас не очень добротное, даже опасное, ты сам видел. Парень ты перспективный, это я ещё с первого взгляда понял, так что по хорошему советую — валить тебе отсюда надо, — Лмык достал из-под стола лист бумаги и перо. — Я напишу тебе самую хорошую рекомендацию: на Альбу, конечно, не попадёшь. Может тебе будет спокойнее на своей родине, в Назаире, или на пляжах Этонии?

«Этонии? Область Эллады? — он закачал головой. — Нет, такого не может быть. Это просто совпадение»

— Ну, так что? Ты согласен?

— Я подумаю.

— Хорошо, понимаю. Но я бы на твоём месте поспешил. А ещё, не мог бы ты посмотреть, как там дела с главным смотрителем? Он ни с кем не говорит.

— Да, хорошо.

Отчего-то он предчувствовал, что не мог просто отказать в этой просьбе. Он покинул кабинет.

***

Кое-как Октавиан взобрался на гору по лестнице в скале. Там, на плато, он увидел смотровую башню. Под ней сидел человек. Подойдя к нему, он потряс его за плечи. Старик посмотрел на него. Он был очень уставшим, едва живым.

— О, ты вернулся, Ян, — хриплый голос слабел. — Я дождался. Скажи мне, я, ты — мы властны над своей волей? Я долго думал. Решил, что да. Я же захотел просидеть здесь так долго. А ты властен?

Октавий молчал. Он не знал, зачем, почему этот некто задает ему такие вопросы? Должно быть Ян Кальвейт с ним сдружился.

Услышав ответ, смотритель присмотрелся к собеседнику, взглянул прямо ему в глаза. Во взгляде блеснуло понимание, а затем ужас. В следующее мгновение он обмяк и испустил дух. Августа это не испугало. Ему приходилось видеть смерти и не раз. Он спустился и рассказал обо всём коменданту.

***

После нескольких недель изучения книг, Октавий разложил у себя на столе в комнате карту Нильфгаарда и всей части Континента, включая Королевства Севера. Как он и предполагал, этот мир никак не был похож на тот, что он знал. Нильфгаард — самая большая империя, расширялась с юга на север. На западе она омывалась Великим морем, на востоке границей служил горный хребет Тир Тохаир. Самыми крупными судоходными артериями были: реки Альба, на которой стоит Город Золотых Башен, Им Лебар в Геммере, Вельда, что течёт в Гесо и Эббинге и Велена в Назаире.

Всё это привело к разнообразию климата. Так, например, на юге он теплый, отчего земли близ Альбы отличались плодородностью, совсем как Сицилия, в то время как в Назаире, у гор Амелл — умеренный, как у подножия Альп.

В историю Октавий погрузился очень поверхностно, а потому всех тонкостей не узнал. Она начинается в 891 году. Тогда разнообразные племена людей, что пришли то ли с юга, то ли с севера, то ли с востока, оказались на берегах реки Альба. Объединиться им помогли какие-то эльфы, чёрные сейтдхе. Люди переняли их язык, культуру, стали нильфгаардцами и возвели свою столицу.

Первые две сотни лет именуются периодом Консулата. Народ Нильфгаарда избирал двух консулов из числа Сената, что сменяли друг друга раз в четыре года. Новые выборы консулов начинались только тогда, когда умрут два предыдущих. Так продолжалось семь раз. Четырнадцать консулов сменили друг друга, одни действовали сообща, другие убивали своих соперников и тем самым провозглашали себя диктаторами. И те, и те укрепляли власть и расширяли территории города. В этот период народ им диктатуру прощал, но когда в конце 11 века Нильфгаард вышел к границам других королевств: Виковаро, Этонии, Геммеры. Начались проблемы. Первые несколько лет он подвергался налётам и выплачивал им дань. В конце концов, ни знати, ни народу это не понравилось, и последний консул Тарквиний Луций, прозванный Гордым за своё упрямство, а возможно горб, был изгнан.

На трон в 1135 году воссел Торрес вар Эмрейс, наделенный абсолютной властью. Именно он ввёл культ Великого Солнца. Он отражал атаки Геммеры и воевал с Виковаро. Для этого он провёл ряд военных реформ, которые предопределили нынешнюю имперскую армию: ввёл обязательную службу для аристократов, появилось сословие всадников, иерархия в армии, первые деления на роты, полки и батальоны. Люди из числа ополчения призывались на войну с собственным вооружением. Те, что не могли содержать коня, закупались пиками и формировали фалангу, совсем бедные становились в авангарде или пращниками, или лёгкой пехотой. Армия эта мало чем отличалась от тех, что были у соседей, а потому активных завоеваний при нем не было.

Следующим императором стал его сын — Фергус вар Эмрейс. Он продолжил политику предшественника, вёл активные войны с соседями: завоевал Этолию, Виковаро и Геммеру. Провел новую реформу в армии, ввел стандарт формы, делал ставку на тяжелую пехоту и новый вид войск-арбалетчиков. При нём появились первые бригады и дивизии, в том числе «Магна» после покорения Геммеры.

Однако как реформатор он зашёл слишком далеко. За ним не поспевали советники. Он выжимал из страны все соки, чтобы её изменить. Ограничил влияние аристократии, ввел правила, по которым наследовать поместье теперь мог только один из сыновей. Остальные должны были служить и иметь возможности занимать высшие военные должности.

В 1230 году произвёл попытку смещения всех королевских семей покорённых территорий. Он призвал их в Собор Великого Солнца в столице, дабы потребовать отречений в его пользу. Внезапно начался пожар, охвативший несколько кварталов. Через ещё три дня Альба вышла из берегов и затопила оставшиеся районы города. Царствующие фамилии все как один отказались прибыть, ссылаясь на небезопасность столицы.

Кроме того, он прекратил экспансию и начал налаживать связи с Ковиром и Повисом, и другими Королевствами Севера. Из-за этого группа военачальников, во главе с Узурпатором, руководя одной из дивизией прошли через всю страну и ввели войска в столицу. Императора убили, и Узурпатор захватил власть.

«Как Луций Корнелий Сулла» — подумал Октавий. И действительно, многое между ними было общим. Узурпатор, как и Сулла, продолжил экспансию, в 1239 году захватил Эббинг, затем между 1240-х—1250-х Метинну, Назаир и Мехт. Когда же силы империи были истощены, начались репрессии. Сперва они были направлены на покорённые территории, затем перекинулись на всю страну. Узурпатор издавал проскрипции и тем самым уничтожал своих оппонентов. И знать, и царские династии поняли, что на троне оказался безумец. После очередного заговора Узурпатор был убит и на трон сел нынешний император Эмгыр вар Эмрейс.

Как так получилось, что Узурпатор его не убил в это время? Как у самого Узурпатора получилось организовать переворот одной дивизией, если у Фергуса было ещё четыре, одна из которых прямо в столице? Чутье подсказывало Октавию о происках скрытых сил.

Оценив всё это, Август пришёл к выводу, что у империи есть огромный изъян, а именно территориальное устройство: провинции лишь принесли клятвы верности и оказались под военной пятой империи. Стоит ей проиграть, как поднимутся мятежи. В таком случае, куда же направит империя свой взор. Единственной преградой к другим королевствам Севера была Цинтра. Достаточно небольшое княжество, и тем не менее, оно могло за себя постоять. Нынешняя королева Калантэ в 1239 году при Хочебуже разбила армию Назаира. Октавий сомневался, что Калантэ знает о том, что убила тогда командующего назаирской армии, который мог дать бой Узурпатору.

Вопрос теперь в том, когда император решит начать войну. Уже шёл пятый год его правления, страна более-менее восстановилась. С его неограниченной властью и местом понтифика это будет просто. Скоро всё начнётся...

***

— Я возвращаю вам книги, — принцепс поставил их на стол. — Также я подумал о вашем предложении и…

Но не успел он закончить фразу, как в комнату влетел дозорный со стены.

— Комендант, к нам кто-то приближается.

— Из пустыни? — Краус встал и насупил брови.

— Нет, с юга, у них белая хоругвь с чёрной птицей.

Краус Лмык тут же побледнел и вытянул лицо. Он на несколько секунд потерял дар речи.

— Пойдёмте, Ян, — наконец сказал он, перебирая ногами, — вам это будет интересно.

Октавий без вопросов последовал за ним. Он знал: вскоре сам все увидит.

Через час в крепость вошла колонна пехоты в черных доспехах, что переливались на солнце, крылатых шлемах и с лесом пик. Поменьше мере в ней были две сотни солдат. Остальная часть войска ждала за стенами. Во главе шёл отряд тяжёлой кавалерии, эскорт. Все были достаточно выносливы, чтобы переносить жару. Среди всадников выделялся мужчина лет двадцати пяти в легкой светлой куртке, с белым шарфом на шее и широкополой шляпе с пером. Перед ним простроились Краус, Октавий и ещё парочку достойных солдат гарнизона. Сперва он оглядел двор заставы.

— М-да, не думал, что у вас всё будет так плохо, комендант, — он говорил это, не смотря на Крауса. Красивое лицо, казалось, ничего не выражало, лишь излучало спесь. — Однако лучше, чем-то, что мне докладывали месяц назад. Вы хорошо распределяете выделенные вам средства.

— Приветствую, да осветит Вам путь Великое Солнце! — Краус вышел ему навстречу и поклонился, да так, что его нагрудник затрещал. — Благодарю за похвалу, но не я один приложил к этому руку.

Услышав слова коменданта, мужчина наконец посмотрел на него, будто только что увидел.

— Приветствую, и хорошо, если так. Но вольно, давайте обойдёмся без этого. Не за тем я, что бы вас отчитывать. Меня зовут Аграэс аэп Альбрык, и у меня важное задание от Генерального штаба.

— А что за задание?

— Замолчи! — прорычал рыцарь, выехавший из числа телохранителей. Говорил он грозно и низко, не поднимая забрала, а доспехи его были более вычурными и габаритными. — Как ты вообще смеешь открывать рот? Ты и твоя застава не выполнили боевую задачу по пресечению дикарей из пустыни. И всё это с крупными потерями! Тебя следовало отправить под трибунал!

Краус подгибался и вздрагивал под каждым словом.

— Ну-ну, не горячись, офицер Дышлаф. Не раздувай из мухи офирского слона! — вмешался Аграэс, поднимая руку. — Он получил свою должность также, как и ты: по рождению. Просто он не был рождён для неё, вот и всё.

Дышлаф ничего не ответил, лишь поклонился. Краусу же было очень неприятно слышать эти слова, и он опусти плечи.

— Кроме того, я бы все равно ответил на этот вопрос, — он достал из сумки на плечах пергамент. — Я должен был отправиться в Тир Тохаир, под гору Анур, к гномам. Год назад мы заключили с ними контракт на крупную партию оружия, — Он передал Краусу копию договора. — Однако теперь обстоятельства изменились. Мне нужно вернуться в столицу. Так что я надеялся, что такой человек, как вы, комендант Краус, располагает достаточной компетенцией, чтобы пройти вдоль гор, спустится к гномам и доставить заказ в Гесо. Вам в сопровождение я выделю полк пикинеров из Нижней Альбы и две роты арбалетчиков из Виковаро. В сумме почти шестьсот солдат.

— Нижайше благодарю за такое предложение, — Краус поклонился, но затем замялся. — Однако вынужден отказаться.

Аграэс искренне удивился, а Дышлаф, казалось, напрягся так будто был готов вот вот и накинуться на старика, прямо с лошади.

— Однако, я могу предложить кандидатуру на своё место. Куда более подходящую, моего заместителя. Ян Кальвейт, подойди.

Октавий вышел из строя с каким-то особым достоинством. Почти всю свою прошлую жизнь он то и делал, что представлял себя сперва Сенату, затем римскому народу. Аграэс пристально, словно оценщик, оглядел его.

— Ян Кальвейт, — он попробовал имя на вкус, — неужели тот самый, что окончил военную академию с отличием? Возможно, вы не помните, но я был на вашем экзамене. Ваш доклад о «Мерах обустройства и защиты лагеря» был высоко оценён самим Маркусом Брайбантом. Не возражаете, если я спрошу, как вы оказались здесь?

— Меня распределили, вот и всё.

— Вот как. Сожалеет?

— Никак нет, служба империи уже для меня награда. Кроме того, я участвовал в той экспедиции в Корат и выявил ряд ошибок.

— Каких?

Октавий посмотрел исподлобья, голос понизил для эффекта.

— В снабжении. Как оружием, так и продовольствием. Если солдат занимается не войной, а полем — он плохой солдат. Но это только полбеды: сюда не отправляют офицеров в должном количестве. Один комендант и его заместитель с этим ничего поделать не могут. Из-за этого возникает расстройство, и застава не может выполнять боевые операции. Как видите, здесь проблема серьезнее, её не способны решить два человека на местах.

— Воистину, нет для солдата силы более ужасной, чем бюрократия. Вы, должно быть, тоже стали её жертвой.

Аграэс ненадолго замолчал. Август видел, как он что-то прикидывает в уме. А как закончил, улыбнулся шире.

— Славно. Я дам вам шанс проявить себя. Вы будете ответственны за переговоры и маршрут, Дышлафа я оставляю командовать отрядом… Однако прежде вы пообещаете мне кое-что, господин Ян Кальвейт. — Благородный снял и протянул один из перстней. — Когда встретитесь со старостой гномов, передайте ему это и скажите, что вы от меня. Это касается меня лично.

— Конечно, с радостью это исполню. Я не растрачу вашего доверия.

Он склонил голову и принял кольцо. Дышлаф же так и сверлил Октавия взглядом из под шлема, но ничего не сказал.

— Заступайте немедленно. Я же удалюсь. Пусть вам поможет Великое Солнце.

На этом Аграэс аэп Альбрык уехал, вместе с отрядом кавалерии. Дышлаф возвратился к войскам. Краус и Октавий поднялись в кабинет. Старик был очень взволнован и встревожен.

— Вот ж как оно получается, Ян, — тараторил он, что-то ища в тумбочках. Затем достал пергамент и что-то написал. — По пути вы пройдёте через седьмую заставу. Она более состоятельная, чем наша… сам всё увидишь. Но дело в том, что комендант в ней — мой свояк. Передай ему это, и он предоставит тебе всё необходимое, а в особенности отряд кавалерии для охраны.

— Благодарю, но мне кажется это излишне.

— Брось, нечего препираться и смущаться, — замахал тот руками. — Для тебя мне ничего не жалко. Иди, отправляйся туда, куда хотел. Верши свою судьбу. Да осветит тебе путь Великое Солнце.

Примечание.

[2] Лат. Nummis potior amicus in periculis.

[3] Десятник в римском легионе

[4] Одна скрупула = 8,75 м²

[5] В действительности он его внучатый племянник

[6] Лат. Dubius fortunae orbis. Овидий.

Глава III

— На войне нет справедливости, лишь целесообразность.

Евгений Калуга

1262 год. Вдоль хребта Тир Тохаир.

— Тьфу! Что за глупости, Кальвейт? — с возмущением сказал Тулларис вар Дышлаф, разворачиваясь в седле. — Что за идиоты их придумывают?

Мужчина пригляделся черными глазами к Октавию, будто уже знал ответ. Октавий нисколько не дрогнул. Ни от этого взгляда, ни от гневного тона.

— Это не глупости, капитан, а простая справедливость и экономия сил. Сегодня отрядом руководите вы, а завтра я. Вы сможете перевести дух, а я улучшу свои навыки в командовании. Все в выигрыше.

Тулларис отвернулся, посмотрел на дорогу и отряд авангарда.

— Отнюдь, Кальвейт. На войне нет справедливости, лишь целесообразность. Я не стану рисковать временем ради вашей прихоти. Вы слишком самоуверенны, раз думаете, что сможете сохранить нынешний темп. Кроме того, у меня есть ряд других командиров.

— Вы не узнаете, пока не попробуете. Кое-что я всё же умею…

— Не рассказывайте сказки. По-вашему, один бой даёт вам всё, как императору? У меня их были сотни. И короной, как видите, я не обзавёлся.

Октавий быстро понял, что спорить становится бесполезно. Но Тулларис был человеком думающим, что случалось крайне редко для солдатской породы. И это очень хороший знак.

— А если бы и дал вам командовать, то что? Чем докажите, что темп сохранится? А если опоздаем, кто виноватым будет? У вас был опыт марша на сотню миль? Известны ли краткие пути в Гесо?

Достаточно скоро это не отличалось от обыкновенного бахвальства знаниями и опытом. Октавий, слушая вполуха, осмотрелся.

В небе светило солнце, ползли белые пятна облаков. Воздух всё ещё был горячим, но на смену ему приходил прохладный ветер. Они всего час как покинули Восьмую заставу, а в погоде уже такие перемены. Спустившись с просёлочной дороги, можно было оказаться на равнине и скрыться в поле дикорастущего ковыля. Чуть дальше, близ трех холмов, к солнцу тянулись длинные стебли овсяницы.

Там Октавий мог разглядеть жизнь иного рода: тени коней мчались куда-то, а силуэты людей в огромных шляпах что-то делали на этих нескольких холмах. Из-за зеленых изгибов поднимались белые стены маленьких домиков с соломенными крышами. Таких поселений в Диком поле, на севере Геммеры, близ реки Ир Небар, которую ещё не всякий картограф нарисует, было много. Десятки лет назад тут ещё никто и не думал осесть на одном месте. И над этим нависала граница из скал и снежных вершин, на которых скользили блики солнца.

Какое-то странное чувство охватило Октавия. Будто он уже где-то читал или слышал о чем-то подобном. О маленьком поселении на семи холмах без роду и племени на берегу полноводной реки, что вскоре завоюет мир, чтобы стоять вечно.

Местная природа напомнила ему Иберию. Не Сардинию, Корсику и Сицилию, не виллу близ Неаполя, не острова Эллады, не песчаный Египет, а именно Иберию. С её в меру жарким воздухом, сухими холмистыми равнинами, с густыми лесами и высокими горами, что омывались беспокойным морем. Он не переносил, когда его бросало то в жар, то в холод во время походов. От этого он часто болел. Но вот природой никогда не переставал восхищаться. Он ясно помнил, как спешил на встречу к своему отцу, как чуть не утонул, как прорывался через леса по каменистым дорогам, как простыл. Кому теперь важно, что он тогда опоздал на битву, что нет больше Цезаря, возможно, нет Иберии, Рима. Как и много другого. Лишь природа осталась неизменной.

Когда ему и это наскучило, он вернул внимание к Тулларису. Тот всё ещё говорил, иной раз прерываясь на паузы.

— Да и сможем ли мы верно сберечь силы перед боем?

— Разве он возможен, капитан, мы же на территории Империи?

Тулларис посмотрел на Октавия так, будто захотел зашить ему рот. Его чёрные глаза опять прищурились, а рубец, проходящий по всей правой половине лица и щеки, стал более заметным.

— Наивность оставьте идиотам, а не солдатам, лейтенант Кальвейт. Мы всегда должны быть готовы к бою. Вам ли это не знать.

— Разумеется, — Октавий подался вперёд. — Однако, что нам в таком случае может угрожать?

Тулларис призадумался. Он выглядел на сорок или даже пятьдесят лет, но при этом достаточно солидно и устрашающе, без каких-то признаков старости. Обладал квадратным лицом, с вбитыми в череп зрачками, твёрдыми и резкими чертами, маленьким носом и массивной выпирающей челюстью. Из волос только пучок на голове и полосы близ заострённых ушей. Его мускулистое телосложение было укрыто слоем брони, которая, казалось, его нисколько не стесняла. На поясе покоится меч месяцевидной формы, столь же массивный, как и владелец. По левую руку от него ехал воин в черных доспехах и глухом шлеме, что высоко поднимал знамя дивизии «Альба» — чёрный алерион с золотым солнцем.

— В горах есть какие-то племена, — сказал Тулларис, погодя. — Остатки от диких геммерцев или ещё кого-то. Они немногочисленны, бегают туда-сюда, практически не спускаются с набегами, но при этом сражаются с яростью. В прошлом году наши послы откупились от них провиантом, теперь же ситуация изменилась.

— Действительно, из орала вновь сковали меч.[7]

Тулларис издал горлом низкий звук, как бы попросил не перебивать. Октавий сделал вид, что закатил глаза.

— Не стоит их недооценивать. В прошлом они доставили империи немало хлопот. Помимо них у нас, вероятно, будет проблема по дороге в Гесо. Уже лет пять по Солнечной равнине передвигается странный отряд. Официально, это войско культа Великого Солнца, оно подчиняется только второму понтифику[8]. Члены отряда достаточно… вернее, их лидер…

Тулларис скорчил рожу, будто попробовал на зуб бронзу. Октавий не перебивал.

— Он — личность достаточно странная, фанатична до отвратительности. Мне не хотелось бы с ним встретиться.

В этот момент трое всадников обогнули роту копейщиков справа. Они подъехали к Тулларису и Октавию. Каждый был одет в зелёную мантию с белой рубашкой, имел наплечную сумку и лук за спиной, а на груди каплевидный значок с символом солнца, напоминавшего глаз.

— Капитан, — обратился один из наездников, после салюта, юноша с тонкими чертами лица и короткими волосами, убранных в пучок, — ничего подозрительного поблизости не обнаружено, зато в нескольких милях отсюда есть отличное место для привала.

— Чудно, у меня как раз пересохло в горле, да и есть охота от всех этих размышлений. Потом предоставите рапорт. Свободны.

Разведчики удалились в конец колонны. Октавий и Тулларис ещё несколько минут ехали молча.

— Но не будем боле, — прервал тишину капитан. — В таком случае, прекращайте предлагать эти странные идеи, Кальвейт. Я руковожу отрядом, а вы проявите себя на переговорах. Каждый знает свое место. Ни больше, ни меньше. А то такие мысли, что часто свойственны молодым, порой не справедливы, а губительны для солдат.

«Как, собственно, и ваша узколобость, — подумал Октавий. — Где же теперь враги Рима? Карфаген так и вовсе посыпан солью. Не потому ли, что они так и не смогли подстроиться под армию республики?»

Октавий оглядел войска. Он сразу увидел пример этой самой узколобости — во всю длину колонны с двух сторон вытянулись две роты копейщиков в полном облачении. Подобной предосторожности Октавий не понимал, так как никогда не видел, чтобы легионы использовали нечто схожее. Хотя, может быть, в этом есть здравое зерно. Квинтилию Вару оно бы не помешало.

Сразу позади командира шёл отряд из десяти мужчин в лёгких кафтанах, расшитых чёрно-белыми ромбами. Они за ручки держали ящики с инструментами. На груди у каждого висел значок в виде солнца с молотком. По краям от них ехали обозы, каждый запряжен парой мулов.

Далее шла рота из восьмидесяти пикинеров из Нижней Альбы по четверо в ряд в белых рубашках, кольчугах и плоских крылатых шлемах. В руках они держали копья, а на спинах несли большие сумки. С краю маршировали барабанщик, рожечник, лейтенант — командир роты, и его помощник — сержант.

За ними следовали две роты арбалетчиков из Виковаро. Все в пёстрых шляпах и розовых кафтанах, с арбалетами наготове и мечами на поясе, а за спинами, заместо сумок, у каждого был ростовой щит с разными рисунками; с гербом провинции или места, откуда боец родом, или с символом Великого Солнца.

В арьергарде шли оставшиеся две роты пикинеров, они охраняли основной обоз с продовольствием, дополнительным оружием и медикаментами. Его-то Октавий уже не видел из-за пыли.

— Вперёд, Агриппа, а не то отстанем, — он похлопал вороного жеребца по шее. Прошлое его имя показалось ему не звучным, а потому он дал новое. Конь довольно фыркнул, размахнул черной гривой, взбил землю копытом и поскакал.

***

Через полчаса они вышли на широкое песчаное поле перед большим холмом. Тулларис осмотрелся, махнул рукой и отдал приказ. Зазвучали сигналы рожков и барабанов, два долгих, один короткий. Затрещали доспехи и поножи. Первый ряд всей колонны копейщиков отделился и встал по периметру предполагаемого лагеря перед холмом в виде прямоугольника. Каждый второй достал из сумки небольшую лопату и начал чертить границу — треугольный ров, — пока остальные вбивали пики в землю, как колья. Второй и третий ряд вместе с группой из десяти инженеров развернулись и начали разбирать повозки. Кто-то начал разжигать костры. Четвёртый вместе с арбалетчиками разделились на части, каждая в угол лагеря.

Первым делом поставили в центр большой навес из чёрной ткани, с символами золотого солнца. Туда же внесли изысканный ковёр, десять стульев и пять небольших столиков. Рядом вбили колышки для привязи лошадей. Затем перед ним из телег достали те самые деревянные штуки, которые озадачили Октавия. Инженеры скрепляли их несколько минут, пока не получили восемь широких столов и шестнадцать скамей.

Сперва своё место под навесом полукругом занял командный состав — ротные и капитан. Тулларис сел в центре, справа от него расположились лейтенанты рот с четным номером, слева с нечетным. Октавий оказался в числе последних и сел с краю.

Напротив него сели два командира из Виковаро, один цветастее другого, в пестрых шляпах с перьями, в вычурных, многослойных и лёгких кафтанах, с узорами на груди в виде замков и цветов. Пучеглазые, они моргали и высматривали всё, как сороки на ветках. При первом взгляде на их лица Октавий подумал, что они братья.

На их фоне контрастировали офицеры из Нижней Альбы. Все в черно-белых рубахах, под каждой сверкала кольчуга, поножи и сапоги они не сняли, мечи положили у ножек стульев, на расстоянии вытянутой руки. Лишь Тулларис возвышался над ними, остальные склонили головы в ожидании. Из них только один привлек внимание Октавия — высокий юноша, с красивым, чистым и строгим лицом и гладкой прической с рыжими кончиками. Всем своим крепким, невысоким телом, он держался с достоинством, стараясь брать пример с Туллариса. Сам Октавий подражал ему, разве что на нём был жилет с символикой бригады «Магна».

Рядовые разложили по кучам сумки и расселись за столы. Близ них встали помощники лейтенантов. Солдаты поставили перед собой небольшие мешочки. У офицеров были такие же, только потяжелее. Свой Октавий получил от Крауса. Он рассудил, что снабжение и обеспечение солдат продовольствием подобного рода достойно уважения. Обычно, в римской армии, солдаты готовили еду сами из выдаваемых продуктов. Когда на готовку не было времени, военачальники приказывали заготавливать еду заранее на несколько дней.

Ожидание повисло в воздухе. Плоские крылатые шлемы сверкнули на солнце, усталые и голодные взоры устремились на Туллариса. Тот выждал ещё минуту, наслаждаясь моментом, а после шепнул что-то своему знаменосцу, что, как страж, стоял за ним. Знаменосец удалился за навес.

Октавий сразу понял, что все ждали сигнала, чтобы приступить к еде. Даже в легионах не было такой практики, а потому Октавий мысленно поблагодарил всех, кого мог за дарованную ему выдержку.

— Вскрыть мешки, — скомандовал Дышлаф своей мощной глоткой. Стоявшие сержанты повторили приказ, и поднялся шум, словно от волны. Все выложили пожитки и принялись есть.

Октавий достал из поклажи пару сухих лепёшек, треугольник сыра с ладонь, два куриных яйца, шесть высушенных ломтиков мяса, кубик ветчины в плотной ткани, жестяной котелок, аналог ситулы, флакончики с перцем и солью, немного сухой капусты, моркови и сухарей. У остальных офицеров было примерно то же самое, правда, у виковарцев заместо ветчины была сельдь. У рядовых всё гораздо скромнее, батон чёрного хлеба, кубик сыра, три чеснока, четыре картофелины, пару кусочков сушеного мяса, кастрюля и сухари.

Как только Октавий все разложил, то увидел, как с противоположного края идёт солдат, который разливает в кастрюли кипяток и что-то спрашивает у старших офицеров. Ещё несколько таких же ходили между рядовыми, правда, Октавий не заметил, чтобы они утруждали себя лишними разговорами. Не особо понимая, что делать, он посмотрел в кастрюлю соседа. Это был юноша, на вид, он являлся одногодкой или чуть старше Яна Кальвейта. С короткими сухими зачесанными назад волосами, округлым лицом и карими глазами. Он бросил в тару овощи, мясо и сухари. Октавий в точности повторил за ним и ещё покрошил сверху часть лепёшки. Когда солдат с кувшином подошёл, то, естественно, подсмотрел, что у Октавия получилось. Лицо его сразу приняло какое-то недоуменное выражение, но говорить что-либо не стал и залил содержимое. Октавий тоже не придал этому значения, делал вид, что всё это время смотрел по сторонам. Наконец солдат наклонился и спросил с благоговением.

— Чего желаете? Пива, вина или воды?

«А, это виночерпий, — догадался Октавий. — Очень хорошо, что они не отказывают себе в подобном благе цивилизации. Правда, не совсем понял, что такое «пиво», воды я и так напился, так что…»

— Принеси вина.

— В таком случае вам подать «Кисло Эльё» из герцогства Ораво или «Рыцаря из Альхарта». Сожалею, но выбор в этот раз у нас небольшой.

Октавий на несколько мгновений запнулся. Он ничего не знал о местных винодельнях, а потому ответил наиболее верно, как он полагал, в подобной ситуации:

— Принеси полусладкое.

Виночерпий сделал вид, что понял, поклонился и удалился. Принцепс, глядя ему в след, очень сомневался, что слуга хорошо разбирается в винах.

— Он точно принесёт «Кислятину Эльё».

Октавий удивленно посмотрел на соседа, который так уверенно это сказал. Тот, уже предугадывая, вопрос ответил:

— Виковарцы любят свою кислятину и при том считают её хорошим вином. Тысячу бутылок с собой прихватили. Этот остолоп возьмёт первое, что попадёт под руку. Простая вероятность, не более. Так что в следующий раз выражайтесь как можно яснее.

— Благодарю за совет. И когда же этот раз наступит?

Юноша на слова Октавия слегка удивился, а после понял, что общается не с офицером своей дивизии.

— Сейчас полдень, здесь мы до двух, после раздачи пайков — пятичасовой марш и потом опять постройка лагеря. Тогда будет ужин, а значит, пожарим на вертелах остатки говядины и свинины. Через неделю к вечеру будем уже в Седьмой заставе.

— Тогда ещё вопрос. Кого мне стоит поблагодарить за такие сведения?

Лейтенант слегка смутился от вопроса и лучезарной улыбки Октавия. Он не привык или уже отвык от подобного в армии.

— Меня зовут Освальд аэп Краэмах, я командир пятой роты, — он ткнул в повязку на левом плече с значком.

— Очень приятно. Предлагаю, скрасить наши ожидания и блюда беседой. Кстати, меня зовут…

— В этом нет необходимости, лейтенант Ян Кальвейт, — говорил Освальд, смотря в свою тарелку. — Разговоры за едой подрывают дисциплину. Время, проведённое вами на Восьмой заставе, плохо отразилось на вас. Или это нормально для бригады «Магна»? — он, будто и не ожидая ответа, подсолил свой обед. — Так что ешьте, пока это ещё возможно. И не подражайте.

Последние слова очень не понравились Октавию, но он нашёл в себе силы подавить возмущение. Лишние конфликты ему ни к чему, особенно перед солдатами. По крайней мере, он узнал, что люди из других подразделений достаточно предвзято относятся к военнослужащим из «Магны».

Еда на вкус была своеобразной: лепёшки безвкусные…

«Впрочем, так и должно быть. Слава богам, хоть не ячменные» — сказал про себя Октавий.

…яйца вполне себе ничего, а приготовленный суп был очень горячим и горьким, его смягчали крошки и сухари. Когда принесли вино, то перед Октавием тот же виночерпий поставил жестяной стакан с жидкостью и ушёл. И первый человек в Римской республике, тот, кто учредил Актийские игры,[9] не признал в этом вина. На вид это было что-то чёрное и густое, со специфическим запахом. Октавий помочил краешек языка и почувствовал очень кислый вкус, как от изюма. Затем в глотке заместо горечи появилась какая-то сладость. Возможно, идея в том, чтобы выпить всё одним глотком. Римлянин посмотрел на виковарцев. Те уже по-дружески обнимали друг друга за плечи, смеялись, что-то говорили с красными лицами и чуть ли не плакали от удовольствия. В их кубках, должно быть, было тоже, что и у Октавия. А Освальд как назло доедал суп и запивал водой. Принцепс не решился рисковать и глотать этот недояд, вместо этого незаметно вылив его себе за спину.

К этому моменту есть закончили все. Но никто со своих мест не встал. Все будто снова что-то ожидали и смотрели на командира полка. Тулларис кивнул так, что солдаты вряд ли это увидели, но вот офицеры поняли всё. Через минуту показались пехотинцы в доспехах, один носил бело-золотую ленту через голову, он нёс свиток, а двое кого-то тащили под руки. Загремели цепи на руках, лицо задержанного уже было слегка припухлым и синим. Солдаты поставили его на колени перед командованием. Мужчина не сопротивлялся, он был очень напуган, его взгляд в поисках спасения метался с одного офицера на другого, особенно на Освальда, пока наконец не остановился на Тулларисе. Тот с беспристрастным видом взирал в ответ. Изумление и страх среди солдат возросли.

Август почувствовал это раньше, чем увидел на их лицах.

— Освальд, скажи, что происходит?

Сосед пригляделся к нему так, будто заметил перед собой дурака, но потом вспомнил, с кем говорил.

— Это суд, за нарушение дисциплины. У нас в «Альбе» такое практикуют чаще и иначе, чем у других. Особенно командир Тулларис. Для него это своего рода каждодневный ритуал, как утренняя молитва Солнцу.

Октавий уже не слушал его, лишь внимательно наблюдал за происходящим. Уже тогда для него всё это стало ясно.

Тем временем пехотинец с белой лентой вышел вперёд, вздернул голову с гребнем к небу и раскрыл свиток.

— Мы, Император Нильфгаарда, Эмгыр вар Эмрейс, фельдмаршал Империи Ксарыф вар Назар, а также высшие чины Империи: князь Иоахим де Ветт, герцог Ардаль аэп Даги, графы Реви Бруанне и Карл д’Арви и прочие, стоим на защите законов, по которым существует вся империя и покорные ей подданные. Сии законы, начиная с императора Торреса Основателя, стремятся нести справедливость и дисциплину среди народа Нильфгаарда посредством штрафа или физической кары.

Сей приговор на имя рядового из пятой роты первой бригады дивизии «Альба», Крафа Уля, назначает за нарушение дисциплины пятьдесят ударов дубинкой. Виновный, как и кто-либо другой, не решил оспорить решение Военного суда.

Краф Уль поднял голову, как если бы только что узнал, что имел право что-то оспорить. Впрочем, политрук не задержал на нём взгляд. Он зачитывал настолько выразительно, насколько мог, делая акценты на нужных словах, для придания эффекта. В своём положении он явно ощущал мнимую власть. Власть над жизнью другого. Он чувствовал себя причастным к тем немногим, кто мог касаться нечто великого и прекрасного. И остальные это видели. Офицеры смотрели со снисхождением. Солдаты с ужасом и благоговением, иногда они переводили внимание на палача, что стоял по левую руку от него. А в особенности на набор палок на поясе. Когда политрук смолк, то мог вполне ожидать оваций, но таковых не последовало. Лишь гнетущая тишина. Он хотел уже огласить приказ на исполнение приговора, как вдруг раздался голос.

— Постойте.

Всеобщее внимание отвернулось от него, на сказавшего. Он сам с нескрываемым негодованием посмотрел туда. Он, как и все, увидел юношу, высокого светловолосого, что на первый взгляд только вышел из учебки, однако шрамы на его лице не вписывались в эту картину. На складном стуле он сидел как на троне, с ровной осанкой и приподнятой головой, как подобает благородному, а открытая ладонь была поднята так, чтобы все могли её увидеть. Все сперва подумали, что перед ними видный аристократ или один из людей самого императора. Только потом, когда стали замечать символику бригады «Магна», это чувство прошло. Но не внимание.

— Ты что делаешь? — спросил Освальд шёпотом и с изумленным видом. Октавий даже не обратил на него внимание. Он почувствовал себя кузнецом, вошедшим в мастерскую. В ней он знал расположение и предназначение каждого инструмента. Для Октавия то были человеческие чувства и взгляды. За долгие годы после множества речей перед сенаторами, народом Рима и легионерами он научился нащупывать самые потаённые и желанные струны толпы. Из всех смотревших лишь политрук оскалился и презрительно оглядел его исподлобья.

— Вы что-то хотите спросить, господин офицер? Или оспорить приговор? Могу заверить вас, оно не понадобиться. Так что не актёрствуйте, — с его уст так и стекала желчь. Октавий давно её не слышал, причём настолько примитивную, а потому сам не заметил, как ухмыльнулся. Он столь же стремительно заметил этот жест, а потом придал губам более приятный вид, расширил их, показав белые зубы.

— Если под оспариванием, солдат, ты подразумеваешь уточнение, то да, хочу. Как говорил один оратор, любой приговор можно оспорить[10]. Я так и не услышал, а за что конкретно трибунал обвинил этого человека?

Октавий взглядом указал на обвиняемого. Политрук глянул на того с явной злобой.

— Я не думал, что это важно, — начал он, возвращая внимание на Октавия, — всё же офицер, вроде вас, должен знать все солдатские проступки, и какая за них полагается кара, — Улыбка на его лице стала более язвительной. — Однако, этому, должно быть, уже вас не учат, «пограничник».

Сделав на конце акцент, он сухо засмеялся. Смех этот был похожим на карканье и громким, чтобы услышали стоявшие рядом. Должно быть, он ожидал поддержки с их стороны. Но солдаты молчали, и казалось, вовсе пропустили сказанное мимо ушей. Все они иступлено смотрели на него со всех сторон. Их лица и взгляды говорили сами за себя, они ждали ответа. В горле младшего офицера скопился ком, который тот с трудом проглотил.

Тем временем Октавий думал стремительно. Информации немного, а потому он внимательно всматривался в окружение. В эту секунду какое-то волнение охватило его. Давно он не чувствовал этого трепета в груди, наверное с тех времен, как был оратором в уголовных делах, в Сенате, или даже ещё раньше, когда перед Юлием Цезарем оправдывал жителей Сагунта. В сравнении с тем, то, что происходило сейчас, было ничтожным.

— Ты так и не сказал, в чём вина этого человека?

Политрук подался назад, несколько секунд глазами искал выход, но как понял, что его нет, сдался.

— Как вам угодно. Боец нарушил построение во время марша, сам упал и повалил ещё троих сослуживцев. Вдобавок, он истёр себе всю обувь, — он указал на подошвы обвиняемого, которые готовы были вот-вот развалиться. — В совокупности с причинением вреда государственной собственности по статье сто шестьдесят семь дисциплинарного кодекса, боец должен быть «высечен пятью десятками ударов твердой рукой, назначенным лицом из числа офицеров или их помощников». Теперь вы довольны?

— Вполне, — сказал Октавиан, вставая и выходя вперёд под солнце. — И теперь я ещё больше убедился в том, что приговор чрезмерен.

— Да как ты смеешь! — вспылил кто-то из офицеров. Октавий посмотрел туда и увидел того самого юношу с рыжими волосами. Его прежде спокойное лицо было перекошено от гнева. Он был лейтенантом второй роты, единственным одногодкой Освальда из офицеров.

— Ты сомневаешься в наших законах, назаирец? — он быстро осмотрел Октавия. — Командир Тулларис, я больше не могу терпеть этой выходки. Я считаю, что этого «проводника» следует высечь как следует. Позвольте мне этим заняться, я его…

Офицер замолчал, стоило полковнику сделать движение рукой. Тот внимательно всматривался в Октавия, словно ожидая, что он скажет.

— Я не предлагаю отменить наказание, отнюдь, вина солдата очевидна. Однако доработать её стоит. Например, учесть то, что каждый второй солдат истёр себе обувь, посмотрите сами. — На этих словах лишь немногие опустили головы, остальные и так всё знали. — Поэтому, я настаиваю на том, что подсудимый своей неуклюжестью опозорил весь свой отряд. Пусть же тогда пострадавшие бойцы выйдут сюда, мы вручим им дубинки, и они тремя десятками ударов научат сослуживца не падать на ровном месте.

— Что за глупости! — продолжил лейтенант. — Ты хочешь передать плеть из рук власти предержащих тем, кто может сочувствовать преступнику?

— Ой-ой, а Пылкий свирепеет, — прошептал Освальд.

Но Октавий не отступал.

— Постойте, в таком случае вы хотите поручить карать его тем, кто никак не пострадал от его проступка. Тогда как же нам понять, что удары, не преисполненные обидой, научили бойца уму разуму? Уж лучше отдать его сослуживцам. Они сами поймут, как стоит ударить.

Повисла долгая тишина. Солдаты переглядывались друг с другом, офицеры о чем-то перешептывались, а у одного из виковарцев изо рта выпала селёдка, которую он доедал втихаря. Но потом все как один посмотрели на того, кто мог разрешить этот спор.

— Да будет так, как настаивает лейтенант Кальвейт, — сказал наконец Тулларис, переводя внимание с осужденного, на Октавия. Последний заметил странный блеск в глазах полковника, похожий на интерес или любопытство.

Вскоре из толпы солдат быстро нашли тех троих, которых сбил Ульф. Каждому была выдана дубинка. Улю обнажили тело, его растянули между двумя заготовленными столбами. Солдаты стали наносить удары. Ульф морщился от боли, стонал и хрипел, но держался. Его, как никто, понимали его же палачи. Они ощущали всё так, как если бы сами получали эти удары. Но, несмотря на это, ни один из них не думал ударить слабее, так как считали, что Ульф и правда виноват перед ними за свою неуклюжесть. Впредь каждый из них, как и каждый солдат будет делать всё возможное, чтобы не оказаться на его месте. После десятой волны ударов, всё прекратилось, рядовой Краф мужественно претерпел всю боль. Спина кровоточила нещадно, была побита в мясо. Те, кто побивали её, подхватили Крафа под руки и повели куда-то в сторону.

Октавий этого не мог знать, да и, впрочем, не беспокоился. Он, как и всякий политик, измерял выгоду от своего деяния. Вряд ли, конечно, он завоевал уважение солдат и офицеров этим поступком, однако определённо произвел впечатление верного и справедливого офицера, а это уже что-то.

Теперь все стали собирать пожитки и расходиться по лагерю по делам. Кто-то из офицеров продолжил сидеть под навесом, а вот Тулларис со своими приближенными, в том числе и Освальдом, куда-то удалился. Юноша с рыжими волосами с презрением и злобой глянул на Октавия, прежде чем развернуться и уйти, но в противоположную от командира сторону. Исчезли таже и виковарцы.

Когда Октавий был наконец предоставлен сам себе, то сначала не понял, что ему делать. Вероятнее всего, палатку ему кто-то предоставит, но об этом стоит узнать наверняка. Также стоит посмотреть, как дела у Агриппы. Да и не мешало бы пройтись по лагерю, изучить его, потому как он определённо отличался от легионерских.

Но не успел он пройти и час в одиночестве, как путь ему перегородили трое солдат. Один спереди, остальные сзади. Должно быть ждали его. Октавий с легкостью узнал в них младших офицеров. Их округлые шлема с маленькими медными крыльями, кожаные доспехи с металлическими наплечниками и наколенниками не шли ни в какое сравнение с доспехами лейтенантов. Да и мечи эти офицеры предпочитали носить на левой стороне. Да, что-то в мире остаётся неизменным.

— Лейтенант Кальвейт, — к Октавию обратился стоящий перед ним. И сделал это не по протоколу, просто выйдя вперёд. — Позвольте вас проводить, — и принялся пристально наблюдать за реакцией.

— С чего вдруг? — спросил Октавий, приятно улыбнувшись. — Или вы хотите проводить меня до моей табернакулы[11]?

Сержанты переглянусь в недоумении. Они не сразу поняли значение последнего слова. Но догадались.

— Вы правы, только прежде кое-кто хотел бы поговорить с вами. Немедленно.

— Тогда зачем вам меня провожать? Скажите, где меня ждут. От вашего ответа зависит, удостою ли я просителя своим вниманием.

Ложь. Не смотря на то, что ответит сержант, Октавий всё решил. Если бы человек, позвавший его, был важным, то не послал бы таких переговорщиков.

— К сожалению, это невозможно. Если будете медлить, то от вашего разговора станет ясно, войдёте ли вы сами в вашу палатку, или вас в неё внесут.

Терять терпение стали и двое других. Октавий усмехнулся от такой угрозы, ей невозможно испугать человека, делавшего их много раз в прошлом. Оглядевшись и не заметив других людей, Август понял, кто мог стоять за всем этим. За несколько секунд в нём пробудился азарт, который он считал давно умершим ещё в прошлой жизни.

Примечание

[7] Тут искажается выражение «перековать мечи на орала». Сама цитата из Ветхого Завета. Однако в Нильфгаарде с ней связана следующая легенда. Многие племена близ реки Альбы предлагали воинственным нильфгаардцам заключить мир. Однажды племя абингов, одно из предков эббингцев, заковало пятерых нильфгаардских послов и сбросило их в яму. Из орудий им дали ручные орала для обработки земли. Их снабжали водой, а в яму попадало достаточно солнечного света. Старейшины абингов хотели тем самым перевоспитать, внушить покорность и миролюбивость нильфгаардцам, а после их отпустить. Но нильфгаардцы использовали те немногие крохи железа в оралах, чтобы изготовить два самодельных клинка. Когда им принесли воду, они убили стражников, забрали их оружие и стали пробиваться с боем. Спасти удалось только одному, который вскоре вернулся с войском и перебил абингов. С тех пор фраза «перековать мечи на орала» стала символом нильфгаардской стойкости и непримиримости.

[8] Аналог обер-прокурора, первый понтифик — император, верховный жрец.

[9 ]Это старинный праздник Акарнанского союза, но Октавиан после победы при Акции в 31 г. до н.э повысил их статус до Олимпийских игр. Проходили раз в четыре года. Долгие столетия они оставались одними из крупнейших и значимых в Римской империи

[10]Аb omni iudicio provocari licet — Каждый приговор можно оспаривать (Цицерон)

[11] Аналог офицерской палатки

Глава IV

— Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радости в дни молодости твоей.

Екклезиа́ста, 11:9

Октавиана привели на окраину лагеря. В ней уже завершили все приготовления: поставили палатки, привязи для лошадей, растащили телеги с вооружением. Сама площадка была почти песчаной, достаточно широкой и имела круглую форму. Должно быть, тут проводили смотры или тренировки солдат в свободное время. Но людей тут было немного. Лишь десять человек, стоявших в центре. И они не были похожи на простых солдат ни в снаряжении, ни в выправке. И даже из них выделялся лишь один, и его Октавий узнал.

— Вы долго, сержант Каглас, — сказал рыжеволосый молодой лейтенант по прозвищу Пылкий, держа шлем под мышкой. — Что вас задержало?

Сержант склонил голову и извинился, но командир не обратил на это внимания. Поначалу он даже на Октавия не смотрел.

«Что за обидчивость? Как у ребенка» — подумал принцепс.

Прежде чем начать, Пылкий высоко поднял голову.

— Итак, назаирец, как думаешь, зачем я тебя позвал?

— Я полагаю, чтобы потратить моё время.

Октавий сразу потерял весь интерес, его охватила скука от мысли беседы с таким юнцом, пускай внешне они казались почти ровесниками. Воины тут же насторожились, а юноша попытался сохранить бесстрастный вид. Но Октавий заметил по мимике лица, что этот ответ его задел.

— Шутите, да? Для вас попирание наших устоев тоже своего рода шутка?

— К чему эти расспросы, лейтенант? Моё решение одобрил сам командир Тулларис.

Услышав имя, юноша подошел к Октавию ближе. От него пахло потом и оливковым маслом.

— Не советую тебе упоминать это имя столь легкомысленно. Ты его совсем не знаешь.

— А вы тогда знакомы с ним более «близко»?

Пылкий на секунду впал в ступор. Затем его лицо побагровело, а рука впилась в эфес на поясе. Однако он смог сдержаться и выцедить.

«Интересно, а насколько его хватит?» — подумал Октавий, зная о перстне в кармане. С ним он чувствовал на себе абсолютную защиту. Пылкий не унимался.

— Тебе следовало бы помалкивать, если не хочешь получить новые шрамы, пришелец. Не знаю, какая шлюха их тебе оставила, но наши мечи смогут куда лучше разукрасить тебе лицо.

— Благодарю, конечно, но твоя мать и так хорошо постаралась.

— Ах ты… — он с яростью захотел было обнажить меч, но подчиненные спохватились быстрее. Они взяли командира под руки, а те, кто были за Октавием, оттащили его назад. Каглас встал между ними.

— Довольно, — крикнул Пылкий своим, вырываясь. Затем посмотрел на Октавия так, словно хотел его испепелить. — Я вызываю тебя. Немедля. До первой крови.

Октавий шикнул с досадой. Он не предполагал, что этот мальчишка дорвется до дуэли. Какой же гордый! Октавию, как сыну знатного рода и человеку, прожившему гораздо больше, хотелось просто преподать урок этому юнцу, и как можно скорее. К счастью, нет такой проблемы, которую нельзя решить переговорами. А опыт у Октавия был.

— А что, если я не соглашусь?

Пылкий на предложение лишь сплюнул и улыбнулся.

— Не хочешь, тогда переговоры вместо меня проведут они, — и взглядом обвёл сержантов вокруг.

Конечно, если собеседник не гордый идиот, способный на низость. Сейчас именно такой вариант. Октавий понял: этот мальчишка не лгал. Возможно, подобное он совершал не в первый раз. Вероятность быть избитым не радовала сама по себе. И никаких гарантий, что с ним ничего не случится даже в случае победы, юнец не дал. Да и расстояние между ними значительно меньше, чем между Октавием и Антонием в Египте. [1]

— Хорошо, я принимаю вызов, — и уже на этих словах в голове Октавия созрел план.

Сержанты тем временем отошли на десять шагов и расчертили круг. Пылкий и Октавий встали на противоположных концах, и начали готовиться к бою. Каждому принесли по два сундука. В них было много разнообразного оружия и доспехов — одну часть Октавий узнал ещё с Восьмой заставы, вторую видел впервые. Но не сказать, что ими пользовался весь отряд, всё же нильфгаардская армия, как и римские легионы, стремилась к стандартизации экипировки солдат. Скорее всего, это был раритет, который Пылкий всё время возил с собой на случай поединков. Октавий выбрал что-то более знакомое, для него было большим удивлением найти доспех, похожий на лорику мускулату[2]. В этот момент к нему подошел Каглас и, озираясь на командира, прошептал:

— Вы уверены в своем выборе? Всё это для легкой кавалерии.

— Вполне, также возьму этот шлем, — он указал на стандартный нильфгаардский шлем, на подобии того, что носили легионеры[3]. Он ещё надел кольчугу, на всякий случай. Но так или иначе Октавий был уверен в себе.

В ранней римской истории всё очень часто решалось поединком, но, наверно, со времён Гая Мария или Суллы это явление практически сошло на нет. Однако юношей всё равно обучали фехтовать на мечах. Октавий отчётливо помнил, как тренировался на Марсовом поле с Агриппой. Его друг был одним из лучших бойцов. Не уступать ему было сложно, но Октавий достиг в этом успеха. На закате жизни, когда Агриппа давно умер, а сам принцепс отошёл от участия в боях, Октавий уже не помнил, когда последний раз брал настоящий гладиус или спату. Разве что показывал пару приёмов молодым. А как из-за болезни припал к постели, то только наблюдал за играми.

Сейчас он чувствовал в своём теле невероятную жизненную силу. Возможно, она даже превосходила его прошлую, даже когда он был в расцвете лет. На Восьмой заставе он потратил много времени, чтобы вспомнить былые уроки, он упражнялся каждый день и сходился с другими бойцами. Достаточно скоро там не осталось для него достойных соперников.

Его оппонент облачился в массивные черные доспехи, в руках полуторный меч. Октавий посмотрел и положил руку на собственный. С первых дней он понял, что этот клинок особенный. Он чем-то походил на спату, с таким же длинным лезвием, но с перекрестием где-то в пять унций[4]. В руку он ложился идеально, по весу был легче и чувствовался лучше прочих мечей. Должно быть, Ян Кальвейт с ним часто упражнялся, так что тело запомнило это.

Позади Октавия встал Каглас, в роли секунданта Пылкий определил кого-то из своих. Судья, ещё один сержант, встал в центр ристалища и высоко поднял руку. Бой начался, как только он её опустил.

Дуэлянты начали очерчивать круг, высматривать слабость оппонента. Но не успели они сделать и десяти шагов, как Пылкий ринулся вперед. Он захотел сбить соперника с ног. Октавий среагировал быстро и отпрыгнул в сторону. Пылкий ударил клинком в землю, но потом резко размахнулся. Октавий ушёл и от этого удара.

«О боги, наверное, так себя чувствую гладиаторы — подхватил себя на мысли принцепс, вспомнив пару сцен из боев на своей памяти. — Правда, то были постановки, но какие!»

Очередной размашистый удар прошел мимо цели. Октавий отскакивал от длинного лезвия, пытаясь подобраться к противнику с боку. Но тот никак не унимался и продолжал бесцельно и бездумно размахивать, полагаясь на физическую силу. Октавий не боялся, что один пропущенный такой удар может стоить ему конечности или жизни. Всё же пока всё шло по его плану. Он остановился и искоса посмотрел вверх.

«Мне нечего бояться, ведь на моей стороне сам Апполон»

– Не отвлекайся, – крикнул Пылкий, опуская меч. Но Октавий увернулся.

– Обязательно кричать перед ударом?

На колкость Пылкий ответил очередным выпадом. Как раз сейчас Октавий замахнулся для удара в плечо. Пылкий поднял локоть для защиты. Но в последний момент Октавий сменил траекторию и ударил по мечу и по шлему. Он на несколько секунд теснил врага серией ударов, пока оппонент опять не рубанул воздух.

«Он движется как-то медленно, — заметил Октавий, когда клинок ударил в землю прямо перед ним, — или это тело слишком легкое?»

– Не жарко ли тебе? Может снимешь эту рухлядь? Хоть бы шлем?

Пылкий никак не ответил. Он просто наступал и рассекал, но вскоре понял, что и бег и взмахи даются ему всё с большим трудом. Выйдя в центр, он расстегнул ремешки на наплечниках, снял их, то же самое и на ногах. Но Октавий не нападал, из-за это сержанты начали перешептываться. Одни расценили это как жест благородства, а другие за банальную трусость. Наконец сам Пылкий не выдержал. Он поднял забрало и крикнул:

– Что стоишь? Нападай.

Этого Октавий и ждал. Он побежал вперед, прямо на врага. Пылкий опешил от этого, но решил размахнуться как можно сильнее. Он думал, что горизонтальный удар отобьет у Октавия мысль идти на пролом. Но Октавий вовремя перекатился по песку и оказался у Пылкого за спиной. Меч потянул того за собой, но он быстро сообразил, что делать. Он выпустил его из рук, развернулся, поднял кулак в металлической перчатке.

В этот самый момент что-то впилось ему в лицо, в глаза. Песок. От острой и неожиданной боли Пылкий не понял, что происходит. Как вдруг сила тараном сбила его на землю. Жгучая боль прошлась по спине и остановилась в правой ноге. Мучительная, она не прошла даже спустя несколько секунд. А подняться было нельзя, что-то давило на грудь и правую руку. Когда Пылкий проморгался, то увидел Октавия, что приставил лезвие меча к его шее.

– Кажется, это моя победа. Мы ведь бились до первой крови?

Побежденный лишь сморщил лицо и запрокинул голову, как бы признавая поражения. Октавий убрал меч, отошел и – что поразило всех – протянул руку.

— Что здесь происходит?

Все повернулись в сторону голоса. Там они увидели Освальда, одетого в нильфгаардские доспехи, в сопровождении двух солдат из своей пятой роты. Он быстро оглядел всё поле боя перед собой, а после опустил свой равнодушный взгляд на Пылкого.

— Ты, смотрю, опять взялся за старое. В какой раз мне стоит напомнить тебе, что дуэли под запретом? Конечно, наш командир готов смотреть на это сквозь пальцы, как на дань традициям, но он определённо будет против, если я доложу ему об этом прямо.

— Ты не посмеешь, — рявкнул Пылкий, показав оскал. Подобное Освальда не испугало, его бледное и тонкое лицо было по-прежнему беспристрастным. Он понимал положение Пылкого и видел, как тот изнывает от травмы.

— Это уже не тебе решать.

На этих словах он посмотрел на Октавия, как бы спрашивая его. Но Октавий его раскусил. Лейтенант ждал конкретной реакции от него, что он всё ему расскажет и тем самым признает своё участие. Желал этим получить двух должников вместо одного.

«Как бы не так» — подумал Октавий. Его лицо расплылось в приятной улыбке.

— Всё в порядке, лейтенант Освальд. Мы просто решили провести дружеский поединок, раз у нас есть время.

Все присутствующие, в особенности Пылкий, удивились такому ответу. Немного погодя, Освальд провел рукой перед собой.

— Как же, оружие в вашей руке не похоже на тренировочное, да и поле размечено явно для дуэли.

— Об этом мы условились лично, на словах. Так сказать, добавить немного риска.

— Вы продолжаете настаивать, господин Кальвейт.

Освальд сузил глаза и посмотрел на Октавия. Он вглядывался в черты его мимики, чтобы понять, лжёт ли он. Но Октавий всё также улыбался, стоя с широко распростёртыми руками и ладонями вверх. Добрый и великодушный образ его ещё никогда не подводил. И после нескольких секунд борьбы Освальд отступил. Лицо его вновь приобрело холодный вид.

— Хорошо, раз уж сам потерпевший говорит такое, то я закрою на этот инцидент глаза. Надеюсь, до врача дойдёте сами, — он развернулся и ушел вместе с телохранителями.

— Хитрый гад, — бросил ему в след Пылкий и сплюнул.

— Вы не переносите друг друга?

— Почти. Он вечно ищет всякие уловки, чтобы увильнуть от приказов, — с усилием Пылкий постарался присесть, но нога не дала этого сделать. Из щелей потекла струйка крови. Кто-то из сержантов захотел помочь, но Октавий оказался быстрее. Он протянул недавнему врагу руку. Но Пылкий посмотрел на неё с недоверием.

— Ты сперва скажи, почему защитил меня. Какая тебе выгода?

— Просто так, — Октавия пожал плечами. — Я подумал, что у тебя будут неприятности. А это само по себе нехорошо. С другой стороны, я понимаю твоё недоверие, большинству людей кажется, что все живут по принципу «человек человеку волк".[5]

— Гончая.

— Что?

— Так говорят у нас, в Нильфгаарде. Разница в том, что гончая всегда выполняет чью-то волю.

— Любопытно. Но я считаю, что люди должен помогать друг другу, а по такому принципу могут жить лишь личности самые безжалостные, безнравственные и беспринципные.

«И дальновидные» — закончил он про себя, широко улыбаясь.

Пылкий усмехнулся.

— Что ж, в армии и не таких людей встретишь. — Он пожал руку Октавия. — Для друзей я Марк, а для подчиненных Красс.

У Октавия пробежал холодок по спине. Он замер на секунду. Рука дрогнула, а маска благородства казалось дала трещину.

«Марк Красс?! Не тот ли, что делил консульство со мной?»[6]— Октавий думал невероятно быстро для себя. Да, назвавшийся сказал только преномен и выдал когномен за номен, что выглядело очень подозрительным. Могло ли это быть своеобразной конспирацией, пусть и неудачной? Вполне. Или это просто совпадение. А может быть… И это «может быть» пугало Октавия сильнее, чем что бы то ни было в этом мире. Может быть так, что он не единственный, кого избрали боги для возвышения. Может быть, они отправили кого-то ещё несколько поколений назад или, что ещё хуже, намеренно, чтобы ему помешать? Тогда выходит, что у богов и правда хорошее чувство юмора, раз они свели их обоих. Как бы ему не хотелось, но пришлось стремительно вспомнить этого человека.

«Он был потомственным аристократом, благороднее меня. И все же вероломства ему было не занимать — он предал Помпея[7], затем Антония — всё ради моей милости. После досрочного сложения консульства стал наместником Македонии. В военных походах разбил варваров и сразил их вождя в поединке. Я же лишил его этого. Сперва отказал в аккламации[8], присвоил победы над бастарнами и мезийцами себе, хотя имел на них полное право. Это было наследие Цезаря, а значит, принадлежало мне. Чтобы его усмирить, мне пришлось продлить полномочия триумвира и так и дать ему триумф. Когда же он захотел посвятить доспехи вождя в храм Юпитера Феретрия, уподобиться Ромулу, Коссу[9] и Марцелу[10], то мне пришлось пойти на самый изысканный обман, чтобы этого не произошло. Но постой, как такой человек мог проиграть мне. Я сильнее чем он? Или он специально поддался мне, ради своего коварного замысла против меня. Он всё держит на меня обиду. Или как-то узнал, что я придал его имя забвению»[11].

Когда Марк поднялся и оперся на плечо, то оглядел сержантов.

— Вы все свободны, дальше мы сами.

— Так точно, — разом ответили все. Сейчас они показались Октавию очень преданными и исполнительными.

«Главное — разоблачить его раньше, а себя — по необходимости», — сказал про себя Октавий.

— Надеюсь, ты покажешь, где у вас медик?

— Ты не знаешь, как устроен лагерь? — спросил Марк с недоверием и косо посмотрел на Октавия.

— Нет, просто, может быть, у вас всё совершенно не так, как у нас. Да и твоя нога явно не в настроении ждать, пока я всё обойду.

Именно в этот момент по телу прошла очередная волна боли, и Пылкий поморщился.

— Ладно-ладно, пока иди вперед, а потом направо.

Шли они медленно, но не настолько, чтобы кто-то из встречавшихся солдат решался бы помочь. Никто не задавал вопросов, лишь проводили их обоих недоуменными взглядами, прежде чем вернуться к работе. Хорошо будет, если они не встретят кого-то из офицеров. В целом, если бы Октавия не обременял бы груз, то он смог бы вполне себе влиться в эту солдатскую и каждодневную жизнь, с долгими маршами, возведением лагерей, с муштрой, приёмом пищи — и всё это по расписанию и приказанию. Правда, хватило бы его всего на неделю, но это не столь важно. Сейчас они, должно быть, проходили по левому краю лагеря, где разместились виковарская и альбовская роты.

Сам лагерь и правда теперь походил на каструм[12], только в несколько раз меньше, но мало в чем ему уступал. Октавий сперва не понял, зачем нильфгаардцы его возводят, если через час, а может и меньше, им всё это придется собирать. Возможно, дело в том, что так офицеры хоть так хотели занять солдат, вдобавок поддерживать навыки возведения лагеря на нужном уровне.

По пути Октавий увидел слева, у западных ворот, две вытянутые палатки, мастерские, где разместились инженеры. Напротив, через приличное расстояние, располагались три ряда палаток, казармы для пехотинцев. Они были немного выше, чем у легионеров, с маленькими черно-белыми квадратами по всей площади и светлой полой с золотым восьмиконечным солнцем. Правда, промежутки между ними показались Октавию значительными, ведь они только просто увеличивали размер лагеря без каких-то преимуществ. Хотя Октавий был человеком далеким от военных дел, а сейчас он едва вспомнит, во сколько лет последний раз принимал участие в возведении солдатского лагеря. Может, в этом расстоянии была какая-то хитрость, которую Октавий разглядеть не мог, а может, дело в том, что лагерь возвели для куда большего количества солдат, с задумкой на подкрепления.

Сейчас он и Марк выйдут на главную улицу, которая выведет их на сборный пункт, форум, а там и до госпиталя недалеко. В нём явно что-то проходило. Перед просторным комплексом из двух или трех больших палаток выстроилась очередь из солдат. Им было явно душно от жары. Там были и нильфгаардцы, и виковарцы. Туда-сюда сновали немногочисленные медики в серых одеяниях и со значком зеленой птицы со змеей в когтях на фартуках. Такой же был нарисован и на палаточной ткани. Также рядом стояли три большие повозки, их содержимое разбирали и проверяли.

В этот самый момент пола палатки ушла в сторону, и вышел высокий человек в красном капюшоне и такой же куртке поверх легкой зелёной рубашки в полоску. На его груди висел большой амулет в виде значка медицины. Лицо его было почти открыто, лишь глаза прикрывали плоские темные очки. Как только он увидел Октавия и Марка, то вскрикнул:

— Раздери тебя небо, гадство!

Октавий сразу узнал этот голос. Но сказать пару слов он не успел. На крик тут же слетелись все свободные медики. Они подхватили Марка из рук Октавия и уложили на свободную койку в палатке.

— Подготовьте его к осмотру, неофиты, — скомандовал он. Тут к нему подбежал и писарь, мальчик в темно-синей одежке. Врач посмотрел на Октавия.

— А-а, господин больной, давно не виделись, — он расправил руки для объятий. — Никаких жалоб нет, никаких осложнений или болячек?

— Нет. Спасибо вам, что спасли меня.

— Пустяки, на то моя работа.

Послышался звук снимающихся доспехов. На этом он возвратился в палатку, а Октавий последовал за ним

В госпитале царил резкий запах, смешанный с мускусом, потом, ладаном, алоэ и прочих медицинских веществ. На зелёных, спешно разложенных койках лежало где-то шестьдесят человек. И все, должно быть, с одной проблемой.

— Так-так, лейтенант Марк, — доктор навис над ним, — мне сообщили, что с вашей ротой могут быть проблемы. Необъяснимые вывихи рук и ног, гематомы в области лица, прочее у солдат, которые как один называют одни и те же причины своих ран. Но я не думал, что первым на моём операционном столе окажетесь вы.

— Молчи и работай, — выдавил Марк через боль.

Знаниями в медицине Октавий не блистал, даже несмотря на то, что очень часто болел. За него всё делали мужи и слуги, знающие в ней толк. Обычно для исцеления хватало лекарств и молитв с подношениями. Но увидев посиневшую ступню Марка, он понял, что обычных методов здесь будет недостаточно.

— Растяжение связок, не очень критичное.

Врач быстро нашел какие-то склянки со странным содержимым: красного, синего, розового цвета. Быстро их смешал в нужной пропорции и поставил получившееся на стол рядом. Потом достал из больших карманов плоскую круглую коробочку с белой мазью и начал ею обрабатывать раненую область. Затем перевязал ногу белой мокрой и плотной тканью. Наблюдая за всем этим, Октавий пришел к мысли, что перед ним и правда профессионал своего дела.

— Всё, после еды выпьете, что я вам поставил. На этом лечение отчасти завершится.

— Удивительно, — с чувством сказал Октавий, подходя ближе. Его всегда интересовало что-то новое и необычное в медицине. И всё-таки ему показалось, что врач кое-что упустил.

— Скажите, а кому следует помолиться за такое исцеление?

Казалось бы, на обычный интересующийся вопрос Октавий ожидал быстрый ответ, но он последовал не сразу. Все, кто был рядом, а это Марк, врач и пара неофитов, с недоумением смотрели на Октавия. В тот момент, как он это заметил, то осознал, насколько глупый вопрос задал.

— О чем вы? — тишину прервал доктор. — Вы, господин Кальвейт, видимо, ещё не отошли от провалов в памяти. Я могу предложить вам только вернуться обратно в бездейственное, то бишь в «овощное» состояние, при котором мы с вами и расстались. — Он щелкнул пальцами и теперь обратился к Марку. — Вам я бы посоветовал то же самое. Минимум действий, работайте только правой рукой.

— Почему только правой? — спросил Марк.

— Как же почему? У вас правая нога повреждена, а значит, чтобы возобладало равновесие, необходимо увеличить количество нагрузок на противоположную часть тела, то есть правую руку. Можете делать с ней что хотите: упражняться, писать, разминать — всё, на что способно ваше юношеское воображение. Мы с подопечными готовы создать вам все необходимые условия. — Тут же кто-то из неофитов подкатил ширму. — Также я бы вам советовал избежать излишней алкоголизации в ближние несколько недель.

— Ух, сраный врачишка! — со злобой и красным лицом выцедил Марк, пытаясь дотянуться до меча. Но его не оказалось на поясе, а из-за резкого движения нога снова отозвалась болью.

— Не усердствуйте так сильно, — сказал он, отходя от раненого. Вскоре Марк понял, что сопротивляться бесполезно, и лёг.

— Скажите, а что вы тут делаете? — поинтересовался Октавий.

Доктор развел руками.

— А по мне не видно? Меня реквизировали.

— Мобилизовали, — поправил Марк, смотря вверх, — для несения военной службы, господин Муэнгеле.

— Пф, для меня это одно и то же, — он скрестил руки на груди. — Мне больше нравилось в Каэр Риттесе, там хотя бы армии не было, до недавнего времени.

— Вам бы молчать об этом, служить в армии — обязанность каждого, кто называет себя нильфгаардцем. Особенно это касается военного медика. А не будете, то быстро найдём вам замену.

— Прошу, друзья, прекратите, — в спор вмешался Октавий, вставший между ними. — Слугам императора не к лицу препираться.

Слово «император» подействовало на обоих отрезвляюще. Марк отвернулся, а доктор взял Октавия под руку и вывел из палатки.

— Давайте не будем мешать ему восстанавливаться.

— Скажите, а как долго вы в занимаетесь медициной, с юности наверное.?

Доктор поравнялся с ним и склонил голову на плечо.

— Где-то десять лет, думаю, если считать со дня, когда я покинул стены академии. Потом три года практики самоучкой, совокупить следует исследования всякого рода. В общем юность прошла для меня довольно стремительно. Работа, как говорят, — старит, а медицинская и военная вдвойне, а уж их совмещение и подавно.

— Понятно, а как вы оказались здесь? Хотелось бы узнать подробности, если можно.

— Разумеется. По документам я прикреплён к Восьмой заставе, но пару лет назад в ней всё стало настолько запущено, что мне пришлось переехать в ближайший городок. Там я лечил местных, попутно занимаясь алхимией, — доктор показался в своих многочисленных карманах и достал несколько пробирок с яркой жидкостью. — Вот эта красная останавливает кровь, но вызывает усталость, синяя наполняет бодростью, но вызывает головные боли через несколько часов, зелёная от… Я забыл, но потом вспомню.

— У вас они все такие?

— Ну конечно. Я отношу себя к обществу равновесцев из Виковаро. Мы убеждены, что всё в мире должно находиться в гармонии. — Он снял с шапочки небольшой значок в виде солнца, одна половина которого была белой, другая — чёрной.

— Я слышал вашу беседу с комендантом. Она показалась мне очень интересной.

Доктор на эти слова глянул Октавию за спину, будто бы кого-то увидел.

— Что ж, очень рад… Я мог бы вам рассказать больше, но, боюсь, к вам гости. Не хочу отвлекать.

Прежде чем Октавий что-то понял, на его плечо пала чья-то крепкая рука со словами:

— Какая удача, что мы нашли тебя так быстро, Ян Кальвейт!

Примечания

1. Во время гражданской войны Антоний в письме вызвал Октавиана на поединок, но тот отказался, сославшись на то что у Антония «открыто много дорог к смерти». (Плутарх. Антоний. 75. 1.)

2. Лорика мускулата (лат. Lorica musculata, дословно — «мускулистый панцирь») — тип древнеримского панциря, анатомическая кираса в Древнем Риме.

3. В данном случае шлем типа Монтефортино, потому что Октавиан вряд ли знает другие

4. ≈10 см

5. лат. Homo homini lupus est. Из комедии Плавта «Ослы»

6. В данный момент Октавиан вспомнил не Марка Лициния Красс, погибшего в 53 г. до н. э при Каррах, а его внука, которого тоже звали Марк Лициний Красс. С ним Октавиан делил консульскую должность в 30 г. до н. э.

7. Секста Помпея

8. лат. acclamatio «крик, восклицание» — упрощённый порядок принятия или отклонения какого-либо решения на основе реакции участников, выражаемой в виде аплодисментов, восклицаний, реплик и прочего непосредственного (неформального) изъявления своего мнения.

9. Авл Корнелий Косс убил вейского царя Ларата Толумния в 437 г. до н. э

10. Марк Клавдий Марцелл одолел в поединке предводителя галлов Бритомата в 222 г. до н. э

11. После 27 г. до н.э какие либо данные о Марке Лицинии Крассе исчезают. Нельзя утверждать, что он умер насильственной смертью и что к этому причастен Октавиан, но сам факт того, что Август не упомянул в своих «Деяниях» этого полководца доказывает сознательное вычищение его имени из истории.

12. Военный лагерь

Глава V

[Детоубийца рвала всё на пути.

И лишь Удача отвела её удар.]

Fortuna Eruditis Favet[Удача благоволит подготовленному уму]

Латинское выражение

Donec eris felix, multos numerābis amīcos [Пока ты будешь удачлив, у тебя будет много друзей]

Овидий

Не успел Октавий обернуться, как почувствовал хлопки по спине и плечам. Некто развернул его к себе лицом. Октавий увидел перед собой мужчину, одетого в пеструю рубаху с символом синих башен на плечах и поверх него котт-дарм[1], а его лицо с массивными и острыми чертами имело едва заметные следы загара и щетины. А позади него ещё одного, но одетого заметно скромнее и с гладким и куда менее выразительным лицом. Но у обоих были большие глаза и короткие черные волосы. Октавий сразу вспомнил их. Виковарцы.

— Это его ты видел тогда, в столице, да, Яфф? – спросил первый, оборачиваясь. Второй кивнул. — Что ж, приятно познакомиться. Честно, не думал, что тебе удастся удержать титул Победителя турнира.

— Турнира? – Октавий изобразил улыбку, стараясь скрыть боль от крепкого рукопожатия. Ещё он удивился кожаным наручам на руках незнакомца.

— Не скромничай. Ты был самым молодым кандидатом за выпуск. И знаешь, могу поставить, что в тебя никто не верил. Но Удача благоволила тебе тогда. Я ведь всё верно говорю, брат?

— Да, ваши финт и выпад в конце были превосходны, как по заветам мастера Глифта. Вам рукоплескала вся арена. Изумительно, я сперва даже и не понял, что произошло.

Октавий с неловкостью смотрел на этого Яффа. Ян Кальвейт в своих записях не упоминал никакой турнир, а сейчас кто-то, преодолевая неловкость, с каким-то воодушевлением рассказывал о нём. Заметив на себе взгляд Октавия, Яфф притих и постарался незаметно спрятать лицо.

"О Боги, пусть он молчит и дальше" – думал Октавий, радуясь лишь тому, что оказался прав в родстве виковарцев.

Из этих размышлений его вырвал первый, похлопав по плечу.

— Однако, Ян, как погляжу, ты полагаешь не только на Удачу. Шрамы говорят за тебя. Где их получить успел? Да и сегодня тоже. Ты ловко наподдал Марку, причем дважды.

Поняв, что речь идёт о суде и поединке, Октавий насторожился и посмотрел прямо в глаза собеседника. Карие, они поблескивали и вглядывались в ответ. Они желали услышать оправдание, раскаяние или что-то другое? Проблески сомнения или слабости? Или это была простая проверка? Как бы там ни было, но Октавий был из тех, кто всегда к ним готом. Подобная борьба длилась, пока говорил второй брат.

— Действительно, но техника исполнения была очень странной, совсем не такой, как на турнире. В ней не было никакой грации, даже стойку и школу угадать не удалось. Да и движения, и поза, и манера держать меч — все было совершенно иным.

— Не обращай внимания, брат, — сказал другой, отворачиваясь. — С турнира прошло где-то год, человек за это время вполне мог измениться.

— Может ты и прав, Руф.

— Что ж, — начал Октавий, как выдохнул, — вы много знаете обо мне, но я о вас практически ничего.

На это названный Руфом хмыкнул и раскрыл руки в стороны.

— Действительно, какая неудача, – он сделал грациозный полупоклон. – Меня зовут Руфырым Гоэт Клыфф аэп Видрах, можно просто Руф. Из Виковаро, как видишь, лейтенант Второй Роты – “Лазурной башни” или лазурей. А это мой младший брат.

– Очень приятно, – он поспешно и нелепо повторил за братом. – Я, Яффырым Гоэт Клыфф аэп Видрах, но можете обращаться, как угодно. Я лейтенант Десятой Роты – “Малахитного моста” – говорил Яфф, пытаясь унять волнение, и пожал Октавию руку. Тот заметил на его плечах вышивку в виде зеленого моста. – Названия в смысле разговорного у нас нет, как и признания. Дело в том, что мы только недавно организовались, каких-то пять лет. Кто нас только как не называл – “зеленые”, “мостовики”, “малахитники”. Паршивое и сложное это дело. Совсем не то, что лазури с их многовековой историей.

– Не переживай брат, не велика потеря, – сказал Руф, хлопнув брата по плечу, – у тебя всё ещё впереди.

– Хм, ну да, очень на то надеюсь – безрадостно в голосе ответил Яфф, опуская голову и хмыкнув.

Октавий внимательно рассматривал обоих. Руф казался более уверенным, открытым и смелым – это добавляло ему определённого шарма, даже приподнимало слегка в росте на другими. Противоположностью был Яфф, что будто бы всегда горбился. Но Октавий уловил, что тот это делает неосознанно, специально. В любом случае из них можно было кое-что «выудить».

– Тогда я предлагаю промочить горло и отметить наше знакомство.

На предложение Октавия Руф просветлел и улыбнулся.

— А вот это уже по-нашему. Сейчас и прям солнышко-то жарковато, — он прикрыл лицо рукой и посмотрел в небо, а затем вокруг, среди медиков и солдат начались энергичные приготовления. — Да и народу как-то много. Пойдём, Ян, я покажу, где у нас разливают пиво.

— Пиво? – в очередной раз недоумевал Октавий.

— Ну, да. Мы выпьем совсем капелюшечку, – он посмотрел на Октавия через щель между указательным и большим пальцем, – стаканчика два-три, мы от этого точно не опьянеем. Если брезгуешь, у нас есть самогон. Мы его жжёнкой называем, бодрит как хорошая шутка или любовница.

Так они прошли через весь лагерь. По пути Октавий заметил, что вокруг него солдаты и инженеры уже складывали палатки и грузили припасами повозки. Наверное, менее чем через час или полтора отряд двинется с места.

Лишь одна палатка, та, что была впереди с красным навесом, оставалась нетронутой. В её тени стояли одна на другую пять больших бочек, окованных медь. Перед ними был большой высокий и вытянутый стол и ещё три поменьше. За ним солдат в возрасте потирал деревянные стаканы. Вероятно, исполнял роль виночерпия. Больше никого не было, кроме кого-то, стоявшего к идущим спиной. Он услышал их и оглянулся раньше, чем Октавий его узнал.

— О, Ян, быстро же ты меняешь друзей.

— Освальд! — пропел Руф, раскрывая руки для объятий. — Ну, как твой денек с нашей последней встречи?

Освальд изобразил вежливую улыбку.

— Тише, Руф, он стал на много тише.

— Ну ты даёшь. Ха-ха, – виковарец крепко его обнял, на злость последнего, – другого от тебя и не ждал... Эй, Лыф, уважь своих гостей, — сказал Руф виночерпию, стукнув пальцем по столу.

— Сею минуту, господин.

Октавию всё это напомнило попину[2], там обычно развлекался всякий плебс и солдаты. Лыф вскоре поставил перед офицерами три полные кружки. Пока виковарцы всласть принялись пить, Октавий всматривался в напиток. Из-за дерева он приобрёл цвет темного вина, но в нём отчётливо были различимы желтые пятна и совсем малость пенки на краях. По запаху он так и вовсе не походил ни на что, что пробовал Октавий за свою жизнь. Хотя чем-то хлебным от него всё же отдавало.

— Тебе не нравится? – спросил Руф с мокрыми губами и подбородком. В его голосе Октавий отчетливо уловил обиду.

— Ну что ты, конечно, нет. Просто я ничего подобного не встречал.

— Да ладно? Что же ты тогда пил в той дыре?

— Если ты про мою заставу, Руф, то я попросил бы тебя впредь так не выражаться. Я не называю "дырой" место твоей службы. А что насчет вопроса, то мне разрешали пить воду.

Как бы невзначай, по ходу дела, Октавий отпил из стакана. Горечь обожгла глотку и язык. Глоток не оставил после себя никакого сладкого привкуса, только тяжесть и крепость. Лишь чувство прохлады дало ему смысл.

— Ха-ха, неплохо, — похвалил Руф, взявший вторую кружку. — Но я могу лучше, смотри.

Он захотел осушить её с одного глотка. И ему это удалось. После смачного «А» и причмокивания, он спросил.

— И как тебе пиво?

— Что ж, вполне сносно, наверное. Имеет почти приятный аромат, вид очень скверный, отдаёт горечью, а не кислятиной, без неё оно бы не отличалось от…

— Конской мочи? – уточнил Руф.

— Хм, вполне верно подмечено. Правда, гарантировать я это не могу, а поэтому положусь на твой опыт.

— Как хочешь. Горечь и кислость и правда сложно отличить. Между ними будто есть незримая грань, как между женой и любовницей.

— Соглашусь, разница и правда небольшая, всего лишь брак.

— Я встречал мужчин, которые даже этого не замечали, но часами были готовы расписывать мне разницу в кислоте и горечи дряни у себя. Поэтому для них на одно лицо были что их жены и что потаскухи.

— Что вы так, Руф, – вмешался Освальд, ставя кружку и не смотря на виковарца. — Вы, дворянин, может изволите выражаться более высокопарно?

Руф развернулся, его лицо сперва напряглось, а затем приобрело приятный вид.

— Освальд, друг, говорю не в обиду тебе, но не напоминай мне мою матушку, а иначе я буду настаивать свести меня с твоей. Я могу выражаться так, как мне заблагорассудится.

— Надо же, — они обменялись взглядами, — виковарец решил показать всё своё владение нильфгаардским, чтобы меня устрашить.

— Чтобы устрашить, мне достаточно штаны снять, нильф.

— И показать свой главный недостаток?

— У вас их все равно больше. Вы, говорят, только одним мечом и владеете и то, только во время войн, дуэлей и охоты.

— Что-то не припомню, чтобы виковарцы были хороши во всём этом?

— М-да, мы отвлекаемся и делаем за вас вашу работу своими «недостатками», а ваши жены нам в этом помогают.

Двое стали пристально всматриваться в друг друга. Между ними скопилось напряжение. Яфф пугливо вертел головой, смотрел то на брата, то на Освальда. Октавий же методично допивал своё пиво, ожидая, чем окончится Injuria verbalis[1]. Может начнётся очередная дуэль или виковарец прямо сейчас вступит в бой?

Но ничего из этого не случилось. Руф усмехнулся, а затем громко засмеялся. Освальд тоже. Яфф выдохнул и тоже захихикал. Даже Лыф улыбнулся. Недоумевал только Октавий.

— М-да, в этот раз у тебя получилось лучше, Освальд.

— Мне до тебя все равно далеко, Руф.

— Не скажу, что ты не прав, но прогресс на лицо. Единственное, старайся не подражать моему акценту. Это смотрится двулично и мерзостно.

Лицо Освальда тут же побледнело, взгляд помрачнел. По крайней мере, так показалось Октавию, виковарцы и виночерпий или вовсе не заметили этих перемен или не сочли их важными.

— Вы только так коротаете досуг? – спросил Октавий. По старой памяти, он хотел выяснить как можно больше нового. — Я, например, каждый день упражнялся в метании копья, читал, да слушал солдатские байки.

— Ну, мы тоже, но по-свойски.— Руфф улыбнулся. — Самое простое – обмен новостями. На марше это сделать проще. Кому-то письмо из столицы, что-то торгаш рассказал, что-то выудили у тех, кто был в городе.

— А ещё мы....

Руф шикнул, и Яфф замолчал. Старший пристально посмотрел на Октавия, будто впервые его увидел.

"Не доверяет мне или боится" – подумал тот. Руф постучал пальцами по столу.

— Не беспокойся, Ян. Мы всё сами тебе покажем. Новости, да. Ну, могу поделиться одной. Например, ты знал, что Офир напал на Нильфгаард?

Октавий искренне удивился. Об Офире он знал немного, но такого развития событий не предполагал. Это государство чем-то было похоже на Парфию и в то же время кардинально от неё отличалось.

— Ну, конечно. Это была такая неудача! – Руф стукнул по столу кружкой. Лыф налил ему ещё немного.

— Что случилось? – беспокойно спросил Октавий у других. Поражение Империи было ему крайне невыгодно. Яфф смутился, похлопал брата и посмотрел на Освальда. Тот, как обычно, со спокойным лицом пояснил.

— Не обращай внимание, Ян. Он просто хотел отправиться на войну. Но не получилось. Первые вести о нападении на Даэрлян мы получили ещё близ Альбы, встали на перегруппировку и готовились к эту походу. Подготовка к войне на Севере была в самом разгаре, так что много подзатянулось. Сведения сперва были очень обрывочными. Когда мы выступили, узнать что-то стало сложнее. У переправы Фергуса, неделю назад, посланник рассказал об окончании войны. В общей сложности, за два месяца офирская армия была разбита.

Услышав это, Октавий улыбнулся. Его планам ничего не помешало. Но хотелось бы знать подробности.

— А из-за чего всё началось?

Слово теперь взял Яфф.

— Офирцы напали без объявления войны, захотели должно быть получить Южный Даэрлян, долину меж реками Старшей и Младшей Эдиной. Область размером с..какой нибудь Содден на Севере. Хороший край, богатый. Неудивительно, что офирцы положили на него глаза.

– Они направили туда большую армию, – продолжил Руф, не отлипая от стола. Видимо ему было плохо, или он уже опьянел сверх меры. – Их было мерено немерено. Как блох у шелудивой суки. – Тут он выпрямился и сказал так громко, что это было похоже на крик. – Но их всех одолел новый герой, из 6-й Даэрлянской. Он уделал их стремительно, так громко и беспощадно, что его прозвали Молниеносным. И прозвище бежит быстрее его собственного имени.

– Надо же, как удивительно! – наиграно восторгался Октавий.

– То-то же. – В честь этого Руф осушил ещё одну кружку. — Он даже на их территорию зашёл. Немного отхватили. Так им и надо.

— В целом, это как-то странно, — сказал Яфф задумчиво. — Я слышал, что у Офира и без того были какие-то проблемы с Южными странами, что и без того погрязли в войнах. Султан и правда сошёл с ума.

— Давай не будем об этом. Лучше давай поговорим об этом Молниеносном, — Руф повернулся к брату и подпер голову рукой. — Говорят, он как циклоп, здоровый и одноглазый.

— А я наоборот слышал, что он передвигается на на чем-то размером с тролля, а сам как накер.

— Кто? — перебил Октавий Освальда.

— Ты что Ян, никогда накеров не видел? – спросил Руф, подняв бровь. — Это такие мелкие паразиты, ростом с детей, но серые с большими головами и острыми когтями. Всю землю моего отца ямами разрыли. Пришлось пару сотню людей отправить на зачистку.

— Вот как, должно быть, я просто не читал о них.

На самом деле Октавий читал об этих и многих других существах. В двух книгах, по истории и географии, то и дело упоминались виверны, драконы, тролли, накеры, гули и прочие. Однако всему этому Октавий не придал должного значения, так как подумал, что речь идёт о загадочных и редких созданиях, встретить которых будет очень трудно. И вот он снова ошибся.

— Как по мне, талантом Молниеносный похож на Краафаса Нырна, героя Геммерской кампании. Он вёл свою конницу на геммерцев, что ещё тогда слыли хорошими всадниками.

— А может он как Гарабальд аэп Мортынын из Метинны, — предложил Освальд. — Его Железодубы в одиночку сдерживали натиск у Белой речки. Он сам пошёл на такую хитрость и победил.

Пока они говорили, Октавий попросил у Лыфа воды.

— Эти имена звучат громко, — нерадостно начал Яфф, — хотя они умерли всего несколько лет назад. И подвиги их известны, отряды существуют и поныне. А вот взять бы, например, кого-нибудь менее заметного, но не менее храброго. Того, кто с небольшой армией отправился в тёмные леса на борьбу с чудищами и дикарями.

— Ты говоришь о ком-то конкретном, брат. Об этом, как его...— Руф пару раз щелкнул пальцами.

— Я говорю о Гае Юлие Цезаре.

Октавий чуть не выпустил всю воду изо рта, как услышал это имя.

– Цезарь! Ты знаешь, где он?!

Октавий говорил быстрее, чем думал. Он очень хотел верить, что не ослышался. Что его отец, как и он, был здесь когда-то. Но все четверо как-то странно на него посмотрели.

— Ты что так взгорячился, Ян? – спросил Руф. – Этого Цезаря нет уже лет как двести. Да и знают о нём немногие в Виковаро.

"Двести лет. Но может есть ещё шанс что-то узнать. Может он оставил для меня какой-то знак" – эта надежда глубоко засела в его голове.

– М-да, ну странная же, Освальд, была у вас мода на такие имена. Хотя нет, вон Марк всё ещё с таким ходит.

— Этого ты ещё его полного имени не слышал, весь язык переломаешь, виковарец.

— Что у вас тут происходит!?

На недовольный крик все четверо резко обернулись. Руф улыбнулся и развёл руки в стороны.

— Помяни солнце, как говорят, и будет лучик. Марк, а что это у тебя с ногой? Упал неудачно? Ха-ха...

— Замолкни, Руф, – выдавил из себя рыжеволосый. На лейтенанте был походный доспех и бинтов не было видно, но он опирался на костыль. Неприятно, но он явно хотел показать, что деревяшки нет и вовсе.

— Это вы должны мне ответить, что здесь происходит. Нас вызывает командир, прилетел сокол. А вы тут пьёте!

— Воо-о-бще-то, не мы, а я одииин, – Руф возразил, но язык его теперь то и дело заплетался. А может он просто притворялся. — И мы не пьём, а культурно выпиваем. Отмечаем победу над офирскими собаками.

— Мне плевать на оправдания или поводы, лейтенант "Лазурной башни", — гневно продолжал Марк, нависнув над ним. Он пригрозил ему пальцем. — Я не позволю тебе предстать перед командиром в таком виде. Так что я бы советовал тебе, как можно скорее скрыться с моих глаз.

Виковарец в ответ поднял голову и с вызовом посмотрел на Марка. Их взгляды сражались несколько долгих секунды. Наконец, Руф вытер рукавом остатки пива с губ.

— Не беспокойтесь, лейтенант Второй роты. Я протрезвею по пути, уж очень мне хочется увидеть, как вы будете оправдывать свою ногу.

Марк лишь шикнул, а потом поочерёдно посмотрел на Октавия и Освальда. Затем развернулся к ним спиной.

— Идём, не будем заставлять ждать.

****

Палатка бригадира была большой, но обставлена очень просто. Минимум мебели, на двух столиках горкой аккуратно сложены свитки с документами. За третьим, самым большим, среди остальным бумаг восседал командир. Он откинулся на спинку и внимательно оглядел всех офицеров, стоявших перед ним. Дольше всех он смотрел на Марка, который, дрожа от боли, старался её скрыть и устоять без чей либо помощи. Видя это, он ничего ему не сказал. Затем Тулларис положил руку на голову арелиона, вырезанной на ручке стула.

— Итак, не буду ходить вокруг да около. Как вы все знаете, недавно прибыл чародейский сокол.

Октавий посмотрел на черную птицу с белым оперением, что держали в клетке. Она сидела спокойно и объедала чьи-то останки.

— И того, – продолжил командир, — с Чернорукими мы встретимся раньше, чем я предполагал.

Октавий вспомнил о них. Изучая военную историю, он не раз натыкался на Первую роту дивизии Альба. Она участвовала во всех войнах Нильфгаарда, совершила множество подвигов, переломила исход аж двух сражений Империи, в Меттине и Назаире. Быть ротой с именем — редкость в Нильфгаарде, а потому это ещё более почётно. Но если вызывают её, значит удача в этом походе может отвернуться от Октавия.

— Это случится на Седьмой заставе. Также мне придётся прибегнуть к "Имперскому эдикту" и на его основании реквизировать две роты бригады Магна. — Тулларис передал Марку доставленное письмо, чтобы тот передал его остальным. — Согласно донесению вблизи Перевала гномов были уничтожены все населённые пункты. Причём часть из них, как нам доложили, были покинуты самими жителями. Они все собрались в городке Каэр Коль. А затем за одну ночь город пал.

— Можно спросить, командир? Жителей увели в рабство?

— Хуже, лейтенант Руффырым. Их съели.

Все, кто ещё не ознакомился с письмом переглянулись. Они даже и представить не могли, что за чудовища способны на подобное. Больше, конечно, пугало и то, что у врагов хватило ума взять укрепленный форт. Октавий вздрогнул, как представил себе такую картину. Осада Перузии [3] была не самым приятным его воспоминанием. Что же насчет взятия крепости, то он точно знал, что варвары с гор за одну ночь подобное проделать бы не смогли, даже с учетом того, что крепость могла испытывать трудности из-за перенаселения. Враг скорее всего сломал ворота или преодолел стены каким-то другим образом. В целом, картина удручающая.

Из всех офицеров явно боялся только Яфф, а его брат даже тут нашёл причину для улыбки. Освальд и Марк, как и остальные нильфгаардцы, сохранили каменное спокойствие.

Заметив это, Тулларис поднял руку.

— Больше вам расскажет чародей, когда мы с ним встретимся. Попрошу вас держать эту информацию в секрете, но также стараться пресекать всякого рода слухи, что могут распространиться. Операция по доставке может, если уже не переросла в действительно военную. Империя готовится к войне, а потому лишние поводы для расстройства населения и снижения боевого духа ей не нужны. Мы должны сделать всё как можно быстрее и эффективнее. От исхода данного похода может зависеть итог всей войны.

В очередной раз он всех осмотрел и, выдержав паузу, продолжил.

— В таком случае, можете расходиться по своим ротам. Мы совершим маневр ещё на два-три часа. Затем остановку на ночь. Можете идти.

****

Вечером того же дня, Октавий лежал на походном одеяле. В его палатке был лишь небольшой сундук для хранения ценностей, а также стойка для доспехов. Можно сказать, что вполне неплохо, но всегда можно лучше. Также Освальда был прав, на ужин подали хорошее мясцо, остатки свинины и говядины. Запах от кострищ, где жарили всё ещё витал в воздухе.

Октавий хотел уже готовиться ко сну, как вдруг услышал шорох рядом со своей палаткой. Он подумал, что это точно не покушение, Марк или кто-то другой из солдат не прибегнул бы к подобному. Но предосторожность лишней не бывает. Он ухватился за рукоять кинжала, что когда-то выиграл у солдата на заставе. Как только ткань палатки ушла в сторону, на её месте оказался Яфф.

– Господин Кальвейт, вы спите?

– Теперь нет, Яфф. Что случилось? – Октавий приподнялся и сел.

– Да так, мой брат приглашает вас испытать удачу, если вы того хотите?

Предложение было очень интересным, и Октавий согласился. Накинув плащ, он пошел за Яффом.

Они пришли в дальний конец лагеря, там где хранили всё вооружение и припасы. В одной из самых крупных палаток, что находилась меж двумя телегами, горел свет. Стоило в неё войти, как он увидел странное место. В нём было где-то человек двадцать. Все в пестрых одеждах, наверняка виковарцы. Стеллажи с ящиками, а также мешки с продовольствием выступали стенами этого заведения. В его центре находилось четыре столика, за каждым из которых сидело двое, остальные или стояли рядом или у стен и что-то обсуждали. Самая крупная кучка людей собралась у крайнего правого стола. Октавий сразу понял, кто за ним сидел.

Как только все заметили вошедших, воцарилась тишина. Но она была недолгой.

– О, Ян, ты всё-таки решил придти! – пропел Руф, отгоняя других, что загораживали обзор. – Садись-садись. Эй, прогоните этого!

– Нет-нет! Мне есть, что ещё ставить!

Но слушать его никто не стал. Виковарцы взяли товарища под руки, подняли и оттащили в дальний конец палатки. Октавий сел на его место. Оно было неудобным, но принцепс расселся в нём, как ему подобает.

– Как у вас тут интересно, – Август огляделся по сторонам. Источниками света были свечи в банках с вырезанным дном.

– И правда. Наш клуб открывается после захода солнца. Примета такая. Ты играл раньше?

– Конечно. И очень хорошо.

– Насколько? Твой самый крупный выигрыш или проигрыш?

– Ну, где-то сотня другая флоренов, победных – Октавий не стал рассказывать, как проиграл двадцать тысяч сестерциев и выиграл ещё пятьдесят за одну ночь [4]. И это были не самые крупные его победы и промахи.

Услышав ответ, Руф присвистнул.

– Недурно. И сколько можешь поставить сейчас?

– Комендант дал мне пятьдесят флоренов и ещё двадцать по десять серебром.

– Значит ставим по десять в серебре. Только дома играл на такую сумму, – он достал две чашки с восемью продолговатыми кубиками. – Предлагаю в кости. В раунде побеждает тот, кто набрал сильнейшую комбинацию. Играем до трех сотен.

– Принимаю.

Воспоминания старых игр и вечеров охватили Октавия, когда он принял "башенку". Он часто играл с друзьями, даже тогда, когда было запрещено. И удача часто ему улыбалась.

Игроки положили десять серебряных флоренов на стол, и началась игра. После встряски, оба вскрылись. У Руфа был плохой бросок, одни единицы.

– Вот ведь, "бродяга" выпал, – он достал из кошеля ещё четыре по десять и положил на стол. – Я разве не сказал, проигравший поднимает, смотря сколько выпало единиц.

Октавий кивнул. У него у самого были пары троек и четверок. Четырнадцать очков.

Вокруг собрались все остальные. Яфф ввел счет.

Игра шла с переменным успехом. Несмотря на неудачное начало, вскоре Руф сумел нагнать и перегнать Октавия. Последний внес уже двенадцать монет.

– Вижу, Удача покинула тебя, Ян.

– Пока говорить об этом рано.

– Может тогда пока расскажешь, откуда у тебя эти шрамы? Явно не из игрального дома.

– Конечно, нет, – он встряхнул глиняный сосуд и стукнул по столу. – Была экспедиция в пустыню Корат. Никто не выжил, кроме меня.

Они вскрылись. Раунд остался за Октавием.

– Вот как, печально. Соболезную.

– Благодарю, также мне сказали, что у меня провалы в памяти из-за кровопотери. Лекарь Муэнгеле тебе это подтвердит.

– Это очень удобно, – сказал Руф, смотря то на стол, то на деньги.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, – он посмотрел на Октавия и улыбнулся, – просто это наверное приятно – забыть что-то плохое.

Руф явно захотел свести всё на нет. Но Октавий ему не поверил. Может быть, он что-то подозревает или недоговаривает.

– Каков твой край, Ян?

– Вполне себе сносный. Я не бывал в нём с десяти лет. Всё, что я о нём знаю – это то, что написано в любой книге.

Игроки снова вскрылись. На этот раз Октавий проиграл.

– Какие-нибудь верования у вас остались, в духов или что-то ещё?

– Нет, не знаю ничего такого из Назаира.

– Серьёзно? Тебе не читали сказки на ночь, не рассказывали о славном прошлом?

– Нет. Да и мой отец не назаирец. Не думаю, что ему была бы интересна их культура.

Октавию не понравилось, что беседа стала напоминать допрос. Но Октавий всё равно победил. И решил пойти в атаку.

– С чего вдруг такой интерес?

Руф пожал плечами.

– Люблю изучать веру других провинций. Суеверия и прочее. Мы такие разные, но цели у нас всегда одни – получить чуть больше удачи, чем она есть у наш противников.

И в подтверждении этих слов он выиграл раунд.

– Может быть тогда расскажешь о Виковаро? Мне хотелось бы узнать из первых уст. Особенно о Цезаре.

– Цезаре? Ты всё никак не уймешься, – виковарец погладил свою щетину. – Я без понятия, может что-то и осталось от него. А вот о Виковаро я готов говорить часами. Нашим покровителем является Равнир, бог удачи, обмана и азартных игр. Говорят, когда-то он был человеком, что обманул саму смерть. Затем, когда пришла церковь Великого солнца, святоши нашли праведника с похожим именем и канонизировали его.

– Какая удобная практика. Вы наверняка над ней смеётесь?

– А то, и много. Но через лет сто-двести смеяться мы уже не будем.

От грусти Руфа и след простыл, когда он понял, что победил. Он снова посмеялся.

– Что же о Виковаро. Он – Город Восьмидесяти башен, по количеству семей, заложивших его когда-то. Говорят, что император Фергус, увидев эти башни, обосрался. За что и был прозван молодежью. А уж правда это или нет, мало кто знает. Но за подобное нынче вешают на Черном мосту.

– Как же тогда вы вошли в состав Империи?

– Ну, это другая история. У большинства семей тогда просто уродилось много дочерей, да и все сыновья тоже передохли, кто от болячки, кто от дуэлей, а кто-то так и вовсе был изгнан. Когда войска императора оказались у наших стен, знать разделилась на шляпников и поясников [5]. Первые хотели войти в состав Империи, вторые выступали против, – Руф поджал губы, прикусил их и продолжил. – Первых всегда было большинство, а потому Виковаро стала провинцией Империи.

В этом раунде Руф проиграл и выложил ещё три серебряных монеты.

– Город невероятен. В его улочках сокрыта свою особая юная, даже интимная красота. Это проще увидеть, чем рассказать. Надеюсь, я сумел тебя заинтриговать.

– Конечно. Но к какой из двух группировок принадлежала твоя, вернее, ваша семья?

Руф и Яфф переглянулись. Первый несколько раз сжал и разжал свободную руку. Этого Октавию было достаточно.

– Какая разница, Ян. Мы тут вообще-то играем. Так что давай о другом. Сколько у нас очков?

– У тебя двести восемьдесят два, тогда как у господина Кальвейта двести семьдесят один.

– Что ж, Ян, видимо это последний раунд.

– Давайте, доигрывайте уже.

Все сразу повернулись на знакомый голос. Позади Октавия стоял Освальд, как всегда в доспехах и плаще, со скрещенными на груди руками. И смотрел на всех очень недобро.

– Ты проследил за ними, да?

– Конечно, я запомнил ваш разговор днем. Даже из-за нашего положения, вы не прекратили эту забаву.

– А что с Марком? – спросил Октавий.

– Отдыхает. Но это и к лучшему. Он разогнал бы вас без всяких сантиментов.

– Вот как, а ты тогда нас не разгонишь. Что ж, прошу к столу, располагайся и сыграй с нами.

На предложение Руфа Освальд оглядел их всех, посмотрел куда-то вниз и сжал руки, словно от внезапного холода.

– Нет, пожалуй откажусь. Я не играю...больше.

– А мне показалось, что у тебя рука намётана. А ты просто на деле ссышь.

– Тебе лучше не оскорблять меня, Руф, особенно сейчас, – он стал сверлить виковарца злобным взглядом. Тот и не стал препираться.

– Ты пришёл как раз вовремя. Давай, Ян, вскрываемся.

Первым башню показал Руф. Три шестерки и одна пятерка.

– У меня "Император"! Я победил!

Но Октавий, увидев свой бросок, победно ухмыльнулся и откинулся на стуле.

"Венера не покинула меня и сейчас"

Четыре шестерки.

– У Яна "Солнце". Сильнейшая комбинация. И ему засчитывается победа, – стоило Яффу это объявить, как Октавий радостно сгреб весь кон к себе. Там было почти четыреста флоренов серебром. Он был доволен собой как никогда, наверное с того самого дня, как оказался в этом мире. Но Руф не сказать, что расстроился. Он смеялся, словно сам победил. Его подчиненные сперва удивились, но потом поддержали гоготом Октавия и его победу.

– Знаешь, Ян, а давай ещё сыграем. У меня чувство, будто сам Равнир положил в карман мне монету. Но на этот раз в другую игру.

– Я не возражаю. Но сперва, хотелось бы узнать ставку.

– Ставку, да? – он хихикнул и щелкнул пальцами, – Принесите мне моё сокровище.

– Постой, брат.

– Не лезь, Яфф, – осадил старший, гневно посмотрев. – Я сам решу, что с ним делать. Он мой, а не твой.

Солдаты тоже сперва колебались, но затем двое их них вышли. Пока их не было, Руф спросил.

– Что поставишь ты?

– Агриппу, самое ценное, что у меня есть.

– Надеюсь, ты про коня. Ха-ха, слышали, братцы, я буду первым арбалетчиком на коне.

– Ты ещё не выиграл.

В этот момент бойцы возвратились. Один из них передал сверток Руфу. Тот его выкрыл и показал всем золотой пояс яркий, как солнце в полдень. Он был создан из желтой кожи и обрамлен вдоль драгоценными камнями. Октавий даже на мгновение захотел овладеть им, но что-то ему подсказало, что это несправедливо.

– Прости, Руф, но мне кажется, он дороже любого коня. Я не могу принять твою ставку.

Но виковарец все равно положил реликвию перед ним.

– Прими его не как пояс, а как самое ценное, что у меня есть, – Руф говорил это с высоко поднятой головой. Октавий посмотрел на Яфф. Тот явно боялся, внутри него была какая-то борьба, беспокойство, но против брата идти не мог. Освальд тоже удивился, он думал, что до такого не дойдёт так скоро.

– Так во что играем, Ян Кальвейт? Может опять сыграем с кубиками, или какие картишки, а может зарубимся в гвинт? Я хорош во всём.

– Я думал предложить сыграть в орку [6], но я давно её перерос, а потому сыграем в нечто более напряженное и быстрое.

Октавий нагнулся к мешку, что был прислонен к его стулу. Он вскрыл его, и, смотря на Руфа, взял горсть зерен, а после вытянул перед ним.

– Чет-нечет.[7]

Все в ужасе замолчали. Никто из них и подумать не мог, что нечто столь невероятно ценное, как драгоценный пояс и лошадь, будут разыгрываться в столь низкой игре. Лицо Руфа поначалу ничего не показывало, но как он осознал, оно перекосилось от гнева. Он начал хрустеть кулаками и злобно шипеть, будто вступил с кем-то в битву. Эта игра была слишком просто, настолько, что он даже представить не мог, возможно ли в ней жульничать. А значит это настоящий и истинный азарт. Проиграть или победить – вот настоящее испытание удачи!

– Выбирай, Руф. Всё зависит от тебя.

Несколько секунд виковарец думал, даже кусал собственные ногти, взгляд его бегал от одних лиц до других. Пока не остановился на его брате.

– Я выбираю четное.

– Тогда я нечетное.

Вскрыв ладонь, он дал всем возможность увидеть и подсчитать зерна.. Они с легкость легли на пальцах Октавия.

– Сколько их? – в нетерпении спросил Руф брата, пока тот быстро считал. По мере того, как он заканчивал, губы его дрожали всё чаще.– Там определенно четное, да, брат? Я прав?

– Не стоит давить на судью, иначе я усомнюсь в его честности, – напомнил Октавий со спокойным лицом.

Когда Яфф закончил он посмотрел то на брата, то на Октавия.

– Там ч-четное.

– Ха! Видишь, я победил, – радостно воскликнул Руф и солдаты его поддержали криками. Но даже среди них, голос бывшего принцепса был слышен отчетливо.

– Я попросил бы Освальда пересчитать. И скорее, а не то у меня рука устанет.

– Не думаю, что в этом есть смысл. Ты просто не хочешь признавать поражение!

– А ты расставаться с собственным поясом. Учти, не я заставил тебя его поставить.

Лицо Руфа побагровело, и он стукнул по столу.

– Ты смеешь сомневаться в честности моего брата! Давай. Только вот я тоже имею право усомниться, но уже в твоём судье – в этом нильфе.

– Эй, вообще-то прозвучало обидно.

– Мне всё равно. Ты можешь сколько угодно оправдываться, Ян, но здесь нет никого, – он обвел руками своих солдат, – кто пересчитал бы и сказал "нечетное".

– Может тогда я это сделаю.

– Кто это сказал!? – воскликнул Руф, вставая. – Кто такой смелый!?

Но как только он посмотрел перед собой и увидел знакомое бледно-каменное лицо, он испуганно отступил, поскользнулся и упал на ящики с овощами. Все обернулись и застыли в немой сцене. Все, кроме Октавия, что словно именно этого и ждал. Командир Тулларис стоял с ещё двумя телохранителями и пристально посмотрел в каждое лицо. В последнюю очередь на Октавия и его раскрытую ладонь.

– Нечетное. Отдай ему пояс, лейтенант Руффырым.

– К-конечно, – проговорил тот, вставая, – пусть забирает, мне не очень то и жалко.

– Благодарю вас, командир Тулларис, за вашу честность, – сказал Октавия, забирая трофеи.

– Не обольщайся слишком сильно. Вы оба свободы. А виковарцы, я надеюсь, хорошенько выпорют себя за своё поведение.

Когда они вышли и отошли достаточно далеко, Освальд спросил.

– Ты знал, что командир придёт? Откуда?

– Думал, что ты послал за ним. Поэтому и не садился играть, так как не хотел оказаться соучастником.

– Вот как. А как ты победил, смухлевал?

– Нет, даже ловкость рук тут не поможет, – сознался Октавий, показав ладони, – обычная удача вот и всё. Сколько себя помню, она всегда была на моей стороне.

Дойдя до развился, друзья разошлись в разные стороны по своим палаткам.

Примечания

[1] Котт-д-арм (фр. cotte d’armes — «военное платье») — длинная тканевая накидка, которую европейское рыцарство надевало поверх доспехов.

[2] Попина (лат. popina) — древнеримское питейное заведение, городская таверна.

[3] Луций Антоний, брат Марка Антония, хотел выступить с войсками против Октавиана и Лепида, так как посчитал, что их действия идут в разрез с политикой триумвирата и Республики. Не исключено, что он сам хотел занять место одно из них. Однако из-за того, что на его сторон были менее опытные солдаты, он отошел к Перузии и тем сам запер себя в городе, когда к нему подошли войска Октавиана. Однако наследник Цезаря выстроил вокруг города сеть оборонительных укреплений, под конец осады она насчитывала полторы тысячи башен. Вскоре в Перузии начался страшный голод. Рабы ничего не ели, а остальные питались сорняками. Кремация была запрещена так как противники бы поняли, какова ситуация в городе, а потому тела сбрасывали во рвы. Луцием была предпринята попытка пробить осаду в ночь с декабря на январь, но ничего не получилось. В феврале Перузия сдалась. Октавиан в назидание казнил всех членов городского совета, кроме одного, кто проголосовал против убийц Цезаря. Луций казни избежал и был отпущен. Город был отдан на разграбление. После этой победы Октавиан именовался: Imperator Caesar Divi Filius — император, сын божественного Цезаря.

[4] Гай Светоний Транквилл "Жизнь двенадцати Цезарей. Божественный Август" 71.3

[5] В ночь, когда эмиссаром императора Фергуса было зачитано предложение о капитуляции Виковаро, самые знатные дома собрались во Дворце Благочестия – ратуше города. Семьи, которые встали на сторону императора, из уважения и покорности сняли собственные шляпы, тогда как противники выставили вперёд свои пояса, на которых находились мечи.

[6] Детская игра, заключавшаяся в том, чтобы закинуть орех в узкое горлышко амфоры. Считалось, что повзрослев, мальчики больше не могли играть в неё.

[7] лат. par impar

Глава VI

Сновидениям, как своим, так и чужим, относящимся к нему, он придавал большое значение.<...> Сам он каждую весну видел сны частые и страшные, но пустые и несбывчивые, а в остальное время года сны бывали реже, но сбывались чаще

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей. Август. 91.

Октавиан лёгкой походкой перешагнул порог домуса [1] . Пройдя коридор, он оказался в очень просторном перистиле [2]. Это была одна из его вилл, понял Октавий. Но он пока не мог припомнить какая. Имя буквально плавало на языке. Может эта та самая, близ Нолы? Хотя какая разница.

Он сразу вспомнил маленькие окошки, красную черепицу и колонны двухэтажного здания. Его белые стены, что сменили глину мрамором [3]. В центре прямоугольной писцины [4] с высокими бортиками шумел небольшой фонтан и ограничивал всё это виридарий [5] из роз и лилий.

Всё это великое пространство освещало яркое солнце на безоблачном небе.

Сосредоточением двора было дерево и на вид уже старое. Оно склонило свои ветви под тяжестью собственных даров. Октавий подошёл и узнал в ней смоковницу [6]. Провел рукой по её грубой коре. Она пахла смесью меда и зелени. Затем по старой памяти он сорвал один из плодов. На удивление тот был каким-то потертым, будто его уже касались. Октавий взял другой, но и тот был точно таким же. Август пытался найти нетронутый инжир, но вдруг услышал шум позади.

Он обернулся и заметил двух мальчиков в набедренных повязках. Их кожа ярко светилась сама по себе. Они обменивались ударами на деревянных мечах. Один наступал, другой отходил. Нападал, наносил вертикальный удар, оппонент защищался. Это показалось Октавию очень забавным.

— Кто вы и что здесь делаете? – спросил он, подтягивая к груди тогу [7]. Мальчики в ответ посмотрели на него, затем переглянулись и захихикали.

Октавию это не понравилось.

— Хотя бы назовитесь, раз предстали перед первым гражданином Рима [8].

Столь повелительный тон он тут же посчитал излишним, особенно когда говорил с детьми.

— Меня зовут Луций, – представился на вид старший.

— А я Гай.

"Вот как, Гай и Луций, совсем как моих внуков. Правда, они уже давно переросли этих ребят"

— Давайте, я покажу вам как надо.

Дети опять переглянулись и посмеялись, и Луций отдал своё оружие. Октавий показал пару приёмов, даже ушёл в глухую оборону, стоило Гаю наступать, он ему поддавался, но как только ребёнок выдохся, одним взмахом выбил его меч.

После они повторили это ещё раз, но на этот раз с Луцием. Последовал обмен ударов. Луций действовал более активно, но при этом явно экономил силы. Он целил в колени врага. Потому отбиваться стало слишком предсказуемо. Может из-за такой настойчивости Октавий позволил себя обезоружить и наигранно упал на землю. И он смеялся, видя, как мальчики радуются своей победе.

И воспоминания о былых днях снова захватили его. Это было самое главное и ценное.

Тут он обратил внимание, что под сенью крыши находился ещё один мальчик. Худой и черноволосый, его кожа тоже странно светилась. Он стенал и рьяно вбивался в угол, словно хотел уйти в кромешную тьму, слиться со стеной, раствориться в ней. Будто одержимый безумием. Но ничего не получалось. И красные полосы флагрума [9] исполосовали его спину.

И Октавий подумал:

"Боги нарекли тебя последним. Пришедшим после ушедшего отца." [10]

— Дедушка.

Октавий опустил голову на звавшего Луция. Пока Октавий не понимал, мальчик продолжал.

— Может вы нам ещё что-то покажете.

Август встал и новым взглядом обвёл детей.

— Как ты меня назвал? Я тебе не дедушка, мне нет и тридцати.

Как будто бы желая подтвердить эти слова, он заглянул в фонтан. Там из прозрачной глади на него смотрело всё такое же юное и слегка желтоватое лицо с красивыми тёмно-бурыми волосами. Голову его венчал золотой лавровый венок. А позади него никого не было. [11]

Октавий снова посмотрел на детей, но в них уже что-то изменилось. Оба мальчика стали бледны. Их животы покрылись прыщами, как от укусов. Октавий вскоре увидел сотни красных муравьёв, что ползали по их телам и кусали. Луций и Гай молчали и не отрывали от принцепса взглядов. А муравьи уже перешли на их ноги, пальцы, стали ковырять землю рядом с ними и двигаться дальше.

"Чей помысел вас погубил?"

С этой мыслю Октавий коснулся бортика и отвернул голову от этого вида. Когда же он осмотрелся, троих детей и насекомых больше не было.

Вместо них он увидел близ дерева ложе. Оно притягивало, так и манило к себе. Октавий улегся на спину. Перед ним раскрылось небо, и лишь мелкие пятна листьев смоковницы создавали тень. Октавий пытался обдумать, что же это всё такие было. Догадки появлялись и исчезали быстрее, чем он мог сколь нибудь за них ухватиться. Была пустота.

Лишь бык гневно мычал за стенами. Рёв топтал Октавию слух.

Боковым зрением, принцепс заметил, как кто-то подошёл к нему. Подняв взгляд, перед ни оказался человек одетый во всё чёрное. Даже тога была темнее всякой ночи. Лишь приглядевшись он понял, что перед ним живая тень. Самая настоящая.

Октавий не смел пошевелиться. Будто кто-то или что-то заставило его тело увязнуть на ложе. Но его манило другое. Узнавание. Он чувствовал, что уже встречал эту тень, знал её, но никак не мог вспомнить.

А тень лишь смотрела невидящим взглядом, как в пустоту. Потом запрокинула голову.

— Кажется дождь начинается.

И небо тучи закрыли и излились на мир несметным поток.

***

Октавий проснулся от удара чего-то холодного в лицо. Он проморгался и понял, что его облили водой.

— Вставай, Ян! – кричал стоявший у входа Руф. — А не то проспишь всю войну!

Август выругался. Как он посмел так с ним поступить! Он ему это обязательно припомнит. Хотя, может Руф так мстил за вчерашнее. Но не важно.

Октавий снова лёг и недовольно простонал, не открывая рта. Он не привык вставать так рано, даже во время военных походов. Иногда он шёл на навстречу легатам с их распорядком, но это было слишком давно, когда он был ещё молодым. Да и время на Восьмой заставе дало о себе ждать.

Ко всему этому его белая ночнушка промокла насквозь и нескоро высохнет. Но делать было нечего. Он уже слышал снаружи крики солдат. Если он не поторопится, то нарушит дисциплину, а ему, игравшему хорошего офицера, этого сделать было никак нельзя.

Приведя себя в порядок, он вышел. Лагерь уже оживился. Двое солдат перед ним куда-то шли и о чём-то переговаривались, ещё трое тащили куда-то ящики, инженеры складывали вещи. На первый взгляд сущий хаос, но человек военный безусловно бы увидел в этом отлаженную систему. Таким человек Октавий не был.

Он прошёл чуть дальше и нашёл остальных офицеров. Яфф и Руф стояли с оголенными торсами перед бадьёй и натирали свои тела мочалками. Октавий заметил на их спинах свежие красные отметины.

— А! Всё таки решил встать, Ян! – съязвил Руф, как заметил Октавия.

— Да, но всё же мне спалось куда лучше, чем вам.

Руф сразу понял, о чём он, и попытался заглянуть себе на спину.

— Ты об этом. Не переживай, с каждым такое бывает. Ты лучше пока готовься, скоро будет молитва.

"Молитва, они упоминали об том, — вспомнил Октавий, а вместе с этим и свой сон. И вздрогнул.— Она и мне не помешает"

Через несколько минут все как по команде направились в центр лагеря. Солдаты образовали большой квадрат из двадцати четырёх рядов в каждом почти двадцать пять человек. Колонны виковарцев были справа, нильфгаардцы слева. Офицеры стояли отдельной небольшой группой. Октавий присоединился к ним. Последним вышел кшмандир Тулларис, он остановился у своей палатки.

Вскоре из неё вынесли алтарь, деревянный стол накрыть белой тканью, а на нём золотая в один кубит [12] фигурка восьмиконечного солнца. На свету золото сияла так, что проходила на сгусток живого света. Все преклонили колени и продались молитве. Нильфы и виковарцы шептали на своих языках.

Октавий же молил Апполона, покровителя Дельф, помочь истолковать увиденный сон или дать знать, как это сделать. Но тот лишь молчал, какие бы слова силы Октавий не использовал.

"Нужна жертва, – заключил он, — только так я смогу обратить на себя внимание. А может следует обратиться к другим? Было бы не лишним попробовать, но не сегодня"

Через семь минут молитва закончилась. Прозвучали команды к скорейшему сбору и отходу.

А спустя ещё два часа, Октавий уже сидел на Агриппе. На этот раз он решил быть позади, подле виковарцев. Земли вокруг были всё теми же степями до гор на горизонте.

Марш был дольше прежних, Октавий благовалил Богов, за то, что сохранили ему Агриппу во вчерашней игре с Руфом.

Как раз именно в этот момент Август и заметил виковарца, с какой-то мешковатой шапкой на голове. И коснулся украдко пояса, что находился в его сидельной сумке.

— Руф.

Виковарец обернулся на окликл, заулыбался и помохал.

— Чего хотел, Ян?

— Может, мне всё же вернуть тебе пояс. Он ведь ценен для тебя?

Но тот лишь встряхнул руками и покачал головой.

— Нет-нет, Ян, я не могу принять его. Примета такая, что взявшего проигранное вновь вскоре после этого погибнет. Ты сохрани его, может я его ещё успею выиграть. И не раз.

— Что ж, хорошо.

На том они и решили. А ещё погодя средь отряда стало так скучно, что Тулларис повелел петь песню:

Солнце светит высоко

Освещает нас оно

Наши копья и щиты

Наши крылья и шлемы

Мы — Альба! Из Города злата,

Мы идём в поход за врата,

Мы — Альба! Император нам приказал

Мы умрём, но исполним приказ

И погибли от наших мечей

Анлы, ванды и гоны[13]

Их, птенец, не жалей и быстрей

Новые войны нас заждались

Мы — Альба! Из Города злата,

Мы идём в поход за врата,

Мы — Альба! Император нам приказал

Мы умрём, но исполним приказ

Мы этолийское море черпали

Изрубали геммерских коней

Меттинскую сталь поедали

В Виковаро не знали ночей

И пусть слова её были не столь изящны и даже оскорбительны для виковарцев, по мнению Октавия, но те в ответ лишь ухмылялись и смеялись весь путь.

Примечания

[1] одноэтажный или двухэтажный городской жилой дом-особняк в Древнем Риме, предназначенный для проживания одной состоятельной семьи

[2] открытый прямоугольный двор, сад или площадь в античной (греческой и римской) архитектуре, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой

[3] Намёк на цатиту: «Я принял Рим кирпичным, а оставляю мраморным» на латыни звучит примерно так: «Marmoream se relinquere, quam latericiam accepisset»

[4] древнеримский водоем, рыбный садок или бассейн для плавания, часто размещавшийся в загородных виллах или термах. В иногда собиралась дождевевая вода.

[5] небольшой декоративный сад в Древнем Риме, располагавшийся внутри жилого дома

[6] Смоковница в Древнем Риме была священным деревом. Особое значение имела Руминальская смоковница на Палатине, связанная с легендой о Ромуле и Реме, а ее плоды, сушеные фиги, активно употреблялись в пищу и ценились за целебные свойства.

[7] Тога — это традиционная верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме, представляющая собой большой кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной или полукруглой формы, который драпировался вокруг тела

[8] Принцепс (лат. princeps — «первый») — это титул первого лица в Древнем Риме, первоначально обозначавший старейшего сенатора (принцепс сената)

[9] Флагрум (лат. flagrum) — это древнеримский боевой кнут, использовавшийся в качестве орудия пыток и жестоких наказаний, который часто применялся для бичевания преступников

[10 Агриппа ]Постум (12 г. до н. э. — 14 г. н. э.) — младший сын Марка Випсания Агриппы и Юлии Старшей, внук Октавиана Августа. Родился после смерти отца (отсюда Postumus — «последыш»).

[11]Во время триумфа за спиной победителя раб шептал фразу menento mori, чтобы уберечь того от гордыни и напомнить о бренности славы.

[12] ≈ 44 см

[13] Здесь перечисляются имена племён, которые уничтожил Нильфгаард близ реки Альбы до выхода к границам с другими Королевствами.

Глава будет дополняться.