Восход стоит мессы

Пролог. Глава 1. Лето 1571 года.

От автора

«Когда подданные говорят, что король добр, значит, царствование не удалось», – писал Наполеон Бонапарт своему брату Людовику.

Наполеону, конечно, виднее: он был великим человеком. Даже неловко вспомнить, чем закончилось его собственное царствование.

Пролог. Глава 1. Лето 1571 года.

Война – величайшее бедствие, которое может причинить страдание человечеству, она разрушает религию, государства, семьи. Любое бедствие предпочтительнее ее.

Мартин Лютер

За поворотом дороги показалась деревня. Точнее, пепелище и несколько уцелевших с краю домиков. Два с лишним года назад по этой дороге прошла армия адмирала Колиньи[1], и такие деревни попадались тут часто. Генрих терпеть их не мог. Еще издали ему начинало казаться, что от обугленных развалин веет пожарищем и мертвечиной.

А еще на подобных руинах можно было встретить кого угодно. Духи невинно убиенных. Они хлопали обожженными ставнями и скрипели гнилыми воротами. Диких зверей, которые до сих пор находили здесь поживу. Или разбойников, отщепенцев обеих армий, давно забывших, что когда-то были солдатами и сражались за веру. Ту или другую, не все ли равно. Но в деревнях оставались колодцы, а Генриху и его людям нужно было напоить коней и наполнить фляги.

Впрочем, это пепелище заметно отличалось от других. Несмотря на подписанный больше года назад Сен-Жерменский мир, оно было довольно свежим. Так что в этом случае знаменитый протестантский полководец был ни при чем. Видно, лихие люди, которых расплодилось теперь во Франции видимо-невидимо, устроили здесь кровавое пиршество совсем недавно, не больше двух месяцев назад. Генрих привык на глаз определять такие вещи.

Генерал де Ларошфуко [1.1], армия которого стояла в дне пути отсюда, хоть и объявил себя протектором этих мест, видно, не очень-то справлялся с возложенной на себя миссией. Его разъезды отлавливали особенно наглые шайки, любившие ко всему прикрываться штандартами его полков. Разбойников вешали, но меньше их не становилось.

«Надо поговорить с Ларошфуко, – не в первый раз подумал Генрих. – Пусть уже сделает что-нибудь, если назвался протектором. Грабить – одно, а спалить целую деревню, пожалуй, слишком. Черт! Слишком».

Им повезло. На этот раз колодец оказался в сохранной части разоренного селения. Три дома стояли почти целыми, и даже огороды еще не заросли бурьяном.

– Спешиться, – велел Генрих и спрыгнул с лошади. Заглянул в колодец. Внизу прохладно плескалась вода. Ведра им, конечно, никто не оставил, но к вороту была прилажена крепкая веревка, уже неплохо. Придется таскать воду дорожными котлами.

– Ну что, мой принц? – спросил Жан де Лаварден. Это был сын Шарля де Лавардена, служившего некогда гувернером при Генрихе. – Есть?

Получив утвердительный ответ, Лаварден подозвал троих слуг, и те споро принялись за дело.

Генрих пригляделся к одному из домов. Дом как дом. Низкая соломенная крыша, затянутое бычьим пузырем окошко. Но какая-то неуловимая странность заставила его насторожиться. Он осторожно двинулся вдоль покосившегося забора. Свернул за угол в поисках калитки, ненадолго потеряв из виду своих людей.

За спиной что-то хрустнуло.

Не раздумывая, Генрих резко пригнулся и прыгнул в сторону, прокатился по земле, одновременно вынимая кинжал и стараясь определить источник опасности.

Прямо над ухом послышался странный шелест, и перед глазами мелькнула голая грязная пятка. Генрих схватил ее и резко дернул на себя. Обладатель пятки полетел на землю лицом вперед, однако, благодаря скользкой глине, покрывавшей щиколотку, ему удалось вырваться. Противники вскочили на ноги почти одновременно. В руках нападавший держал топор. Генрих отпрыгнул назад и выхватил шпагу. Теперь, чтобы одержать над ним верх, требовалось изрядное мастерство.

Врага это, однако, не смутило. Он изо всех сил замахнулся топором, стремясь попасть в голову. Легко уклонившись от неуклюжего удара, Генрих наконец разглядел его, с изумлением обнаружив перед собой худенького крестьянского мальчишку лет двенадцати.

– Эй, парень! Уймись! Сдурел, что ли?! – Генрих без труда мог проткнуть его шпагой, но медлил. Не убивать же его в конце концов, хоть он и сумасшедший.

Вскоре на шум подоспели Антуан де Гаро и Жан де Лаварден с аркебузами, и короткая схватка, превосходившая по своей нелепости все драки последней войны, была окончена.

Вид направленных на него стволов все-таки вразумил мальчишку. Он отступил к забору, и, прижавшись к нему спиной, с ненавистью уставился на окруживших его людей, явно не собираясь ни расставаться со своим оружием, ни просить пощады.

– Не подходите! Убью! – угрожающе выкрикнул паренек, неумело выставив топор перед собой.

– У нас ружья, дуралей, – с удивлением отозвался Лаварден. – Сделаешь шаг – получишь пулю. Ты хоть понимаешь, что натворил? Бросай топор, хватит дурить.

Мальчишка угрюмо помотал головой, прижимая топор к себе.

Лаварден вздохнул.

– Ну и что с ним делать, мой принц? – поинтересовался он, видно, не представляя себе, как можно стрелять в этого юного безумца. Но и оставить его так, с топором в руках, тоже было нельзя. Сей отрок уже показал, на что способен, только отвернись.

– Ты здесь один? – спросил Генрих, переведя дыхание.

Впрочем, он не сомневался, что мальчик действительно один, уж больно глупо себя вел. Однако, увидев, как метнулся его взгляд, Генрих насторожился.

– Д'Обинье! – скомандовал он. – Возьми пятерых человек и проверьте дома! Остальные – к лошадям!

Агриппа д’Обинье, один из самых давних и проверенных товарищей Генриха, коротко кивнул, и тут же принялся отдавать короткие приказы.

– Один я! Один! – закричал вдруг парнишка, будто намеренно перебивая его. – Стреляйте, сатанинское отродье, чего же вы ждете?! Я все равно вас всех ненавижу! Чтоб вам сдохнуть всем, еретикам поганым!

В этом крике Генриху послышалось что-то ненатуральное, словно мальчишка стремился отвлечь их от чего-то.

– Агриппа, живее! – поторопил он.

Мальчишка дернулся вперед.

– Стоять! – приказал Гаро, вскидывая ружье.

Тот снова отступил к забору, затравленно озираясь.

– Ну и чего ты на людей бросаешься? – поинтересовался Генрих с деланным благодушием. Он уселся на полусгнившую лавку, ковыряя шпагой землю, но не забывая, однако, краем глаза следить за ближайшими воротами. – Сидел бы дома лучше, мамка небось волнуется, все глаза в окошко проглядела.

– Нет у меня мамки. И отца нет. Ваши убили, нехристи! В аду вам всем гореть чертям на радость! Ненавижу вас всех! Ненавижу! И буду резать вас, пока жив!

Ах, вот оно что...

– Сколько тебе лет? – спросил Генрих.

– Тринадцать, – с вызовом ответил паренек... А Генрих, думал, меньше. Он молча разглядывал своего пленника, ожидая возвращения д’Обинье. Повисла пауза.

– Мой принц, вон в том доме двое детей, – доложил наконец Агриппа, – девочка лет семи и малыш едва из пеленок. В подполе прятались, но малой заревел, мы услышали. А больше никого нет.

Ах, вот от кого юный мститель отвлекал их внимание. Вот уж воины так воины, троих детей испугались.

– Твои братик с сестренкой? – спросил Генрих.

– Не трожьте их, ироды поганые! – мальчишка по-прежнему угрожающе потрясал топором, но в его голосе впервые появились умоляющие нотки.

– Да уймись ты уже, не тронем, – успокоил его Лаварден, – если тебя, дурака, убьют, они и так не переживут эту зиму.

Паренек замолчал и опустил взгляд, видно, осознав справедливость этих слов.

– Я понял, что ты ненавидишь гугенотов, – продолжал Генрих, – но неужели ты не видел, сколько нас? Ты бы еще на армию напал из-за плетня. Совсем, что ли, ничего не соображаешь?

– Еретики убили мою мать, – негромко напомнил мальчик. – Она кричала... просила... а они... а я прятался в подполе..., – его детское лицо вдруг почернело и стало таким, что Генриха пробрал холод, – я никогда больше не буду прятаться... – заключил он вдруг с неожиданным спокойствием и еще крепче сжал топор.

– Когда это было? – спросил Генрих, инстинктивно уводя внимание мальчишки от той картины, которая сейчас разворачивалась перед его внутренним взором.

– Два месяца почитай... – он не договорил, губы его снова сжались, в глазах блеснули слезы. Выходит, Генрих не ошибся.

– Это были разбойники, а не наши солдаты, – сказал Генрих, радуясь, что Господь уберег его от бремени вины хотя бы за это преступление. – Не гугеноты и не католики. У таких людей нет веры, парень. Как бы они себя не называли. И попадись они мне, я сам развешу их по деревьям в первой же роще, слово дворянина.

Он сказал это с такой убежденностью, что сам себе удивился. Но слова эти не могли проникнуть в затуманенное горем и ненавистью сознание мальчика.

– И как же вы теперь живете? – продолжал допытываться Генрих. – Едите что?

– Да так, что придется, – взгляд мальчишки забегал, и стало понятно, что у него припрятаны кое-какие запасы, но он не говорит, боится, что отнимут.

– Дай ему хлеба, – велел Генрих одному из слуг.

Паренек вспыхнул, и Генриху даже показалось, будто тот собирается гордо отказаться… Впрочем, нет, показалось. Увидев прямо перед собой два золотистых каравая, мальчишка невольно сглотнул, не в силах отвести взгляд от неожиданного подарка, видно, давно уже не бывал по-настоящему сыт. Чтобы взять хлеб, воителю требовалось куда-то деть топор. Он колебался.

– Бери-бери, – усмехнулся Генрих, – у тебя еще брат и сестра.

Тогда тот решился. Неуклюже сунув свое оружие под мышку, мальчик обеими руками схватил хлеб. Стоять так было неудобно, тяжелый топор все время норовил выскользнуть из-под локтя.

– Давай подержу, – предложил Агриппа, протягивая руку к рукоятке.

– Нет! – мальчишка резко отступил, уже, очевидно, сожалея о своей доверчивости. От этого неловкого движения топор вывалился на землю, едва не угодив хозяину по ноге.

– Еще немного, и калекой бы остался, – попенял ему Агриппа.

Мальчишка зыркнул на него недобрым глазом, потом переложил караваи в левую руку, и, с трудом прижимая их к себе, правой подобрал топор. Генрих вздохнул.

– Ну и что? – спросил он. – Так и будем стоять?

Мальчишка, видно, собирался что-то ответить, но, наткнувшись взглядом на снисходительный сочувственный взгляд вражеского командира, неожиданно сник. Только теперь он, видимо, сообразил, до чего глупо себя ведет. По тому, как опустились его плечи, стало понятно, что воинственный запал его наконец угасает. Мальчик стоял, прижимая к себе хлеб и топор, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Господин... А вы и правда принц? – неожиданно по-детски спросил он вдруг, и это так не вязалось с его прежним отчаянным мужеством, что Генрих не смог сдержать улыбку.

– Правда.

– Ох.. и что же мне теперь будет? – мальчик испуганно воззрился на Генриха, запоздало поняв, что наделал.

– Что будет, что будет... – Генрих еще раз вздохнул и почесал нос. – Ничего не будет... Положи топор и топай в дом.

– Я не могу оставить топор, господин... ваше высочество..., – упрямо ответил мальчишка, – дрова будет рубить нечем.

Генрих хмыкнул.

– Клади топор, балбес, потом заберешь, когда уедем.

– А эти господа не возьмут? – он покосился на Гаро, как будто именно от него ожидал кражи топора.

– Не возьмут, – пообещал Генрих.

Мальчик опустил топор на землю и побрел к дому.

– Этот волчонок так преданно смотрел на вас, когда вы садились на коня, словно брошенный щенок, которого, наконец, погладили, – заметил Генриху Агриппа д’Обинье, когда маленький отряд принца Наваррского покинул негостеприимную деревню. – Поверить невозможно, что он совсем недавно бросался на вас с топором.

– А я думаю, зря вы с ним возились, да еще еды дали. За что? – сказал Антуан де Гаро. – Он собирался вас убить. И убил бы, если бы смог. По-моему, он вполне заслужил виселицу. Или, по крайней мере, хорошую порку. Теперь он будет думать, что ему все сходит с рук. А в следующий раз и вправду кого-нибудь зарубит тем самым топором, который вы так великодушно ему оставили, мой принц.

– В этих местах полным-полно таких мальчишек, которых люди под нашими знаменами сделали сиротами, – заметил Генрих, отвечая больше на собственные мысли, чем на слова товарища. – Мародеры или наши солдаты, им все равно. Все они, как и мы, говорят по-французски. И все люто ненавидят нас.

– Пусть ненавидят молча, – спокойно парировал Гаро, – лишь бы уважали. Иначе придет анархия, от которой народ страдает куда более, чем от самого сурового правителя.

– Всякий, кто слаб, уважает силу, – возразил Агриппа д'Обинье, – однако сила защитить почитается ничуть не меньше, чем сила ударить.

– Д'Обинье, да ты, оказывается, философ, – рассмеялся Гаро. – Где ты этого набрался? В рыцарских поэмах?

Агриппа вспыхнул. Генрих повел плечом.

– А что? По-моему, весьма достойное чтение, – ответил он за приятеля, – вам, господин де Гаро, тоже не худо бы иногда что-нибудь почитать.

Сноски:

[1] Адмирал Колиньи - Гаспар II де Колиньи,граф, сеньор де Шатильон, адмирал Франции, французский государственный деятель, один из вождей гугенотов во время Религиозных войн во Франции.

[1.1] Генерал де Ларошфуко - граф Франсуа III де Ларошфуко, принц де Марсиллак, видный протестантский военачальник времён Религиозных войн во Франции, принадлежал к древнему французскому роду Ларошфуко. Неофициальный глава гугенотов Пуату.

Глава 1.2.

Несколько дней назад Генрих Наваррский[2] покинул благодатный южный Нерак и направлялся теперь в Ангулем, где должен был встретиться с матерью королевой Наваррской и адмиралом де Колиньи.

Пока дорога их лежала через юго-запад Франции, традиционно населенный гугенотами, они чувствовали себя дома. Но по мере продвижения на север местность становилась все более чужой и враждебной.

В последней войне им повезло. Армия генерала де Ларошфуко далеко углубилась в католические провинции, и теперь Генрих наблюдал плоды блистательных побед своего верного генерала. Да, плоды побед.

Много лет назад он так же ехал вместе с матерью по Гаскони, разоренной Блезом де Монлюком[3], наместником, которого Париж навязал королеве Наваррской, и тогда она взяла с него клятву отомстить за поруганные земли. А теперь тысячи мальчишек-католиков, которым не посчастливилось родиться в этих местах, давали такие же клятвы своим матерям.

Вскоре свернули на восток. Теперь дорога шла через вспаханные поля и фруктовые сады. Эти места, населенные теперь уже исключительно католиками, куда меньше пострадали от войны. Дома здесь были убоги, но целы. Во всяком случае, им больше не попалось ни одного пепелища.

Вечером заехали в очередную деревню, чтобы купить еды. Крестьяне, что давно привыкли определять гугенотов, провожали их угрюмыми взглядами и старались держаться подальше.

– Что ж, по крайней мере, здесь на нас не бросаются с топорами, – резюмировал Комменж.

Сегюр постучал в ближайшие ворота, но им не открыли. Так же случилось и со следующими.

– Если так пойдет и дальше, нам придется поститься до самого Ангулема, – заметил Миоссен.

Наконец, нашли грязную харчевню, где собирались после трудного дня местные крестьяне.

– Думаю, не стоит задерживаться здесь надолго, – сказал Лаварден, – мы сейчас купим хлеба и мяса, а вам, мой принц, пожалуй, лучше бы подождать на улице. За мной, Гийом, – велел он своему слуге.

Но Генрих не внял этому совету.

– Я бы тоже с удовольствием размял ноги, – ответил он, спешиваясь.

Втроем они вошли в харчевню. Посетителей было немного, но они оживленно обсуждали что-то между собой. Увидев новых гостей, они разом смолкли.

– Хозяин, собери-ка нам в дорогу пять караваев хлеба, еще мяса, сыра и что там у тебя есть, – велел Жан, – да поживее, мы торопимся.

Трактирщик испуганно засуетился, выполняя заказ.

– Одна серебряная монета и три медных, господин, – посчитал он, когда Гийом сложил в сумку купленную еду.

Лаварден бросил на стол деньги. Хозяин с удивлением посмотрел на него, словно не ожидал, что ему заплатят. Генрих подумал, что все это было бы, пожалуй, даже забавно, если бы не гробовое молчание и хмурые взгляды, сопровождавшее эту обыденную сцену.

Когда наконец вышли на улицу, Генрих поймал себя на том, что рука его непроизвольно сжимает эфес шпаги.

***

Чтобы переночевать, свернули в лес. Лагерь поставили на берегу маленького озерка с чистой теплой водой. Оставив дежурных на часах, Генрих с удовольствием стащил с себя сапоги и пропотевшую одежду и нырнул в воду.

Вскоре на лес опустились теплые июльские сумерки. От костров вкусно потянуло дымом и жареным мясом. Генрих растянулся у огня на своем дорожном плаще и завороженно смотрел, как пламя пляшет на фоне темной воды.

Он запрокинул лицо к небу. В глубокой темно-синей вышине уже блестели первые звезды. Генрих поправил полено в костре, и сверкающие искры устремились вверх, чтобы присоединиться к своим небесным сестрам.

Агриппа д’Обинье перебирал струны гитары, негромко напевая что-то себе под нос.

– Когда я смотрю на эти звезды…, – задумчиво произнес Агриппа, – на это необъятное ночное небо… слышу шелест травы и плеск волн, я точно знаю, что Бог здесь рядом с нами. Ибо в каждой травинке спрятана частичка Его. А паписты строят свои соборы и украшают их витражами и золотом, не понимая убожества своих потуг… будто все золото мира способно сравниться с Его величием…

Генрих не мог бы сказать такими словами, но сейчас каждой клеточкой своего тела и всеми струнами души ощущал он красоту и мощь мироздания. Словно первый человек на земле, он чувствовал свою общность с огромным миром, что простирался пред ним до горизонта.

– Разве нуждается человек в посредниках, чтобы говорить с Создателем? – сказал Сегюр. – Жадные папские сановники стремятся отнять у нас это святое право, что от рождения дано каждому. Они желают присвоить себе Бога, чтобы вновь превратить людей в послушное стадо овец, бессмысленно бредущих за пастырем, роль коего католическая Церковь берет себе. Я верю, что когда-нибудь все христиане, вырвавшись из темницы папизма, обретут единение с Богом. И я готов воевать за это до последней капли крови!

Генрих улыбнулся. Все это было таким родным и знакомым, что можно было и не отвечать, ибо всякий вечер у костра сводился к таким беседам. Иногда Генрих задумывался о том, что, к стыду своему, сам он не так уж и религиозен. Когда он видел фанатичный блеск в глазах своих друзей, то вынужден был признать, что не разделяет их чувств.

И все же Генрих Наваррский считал себя убежденным протестантом. Новая вера создала вокруг себя целый мир, в котором каждый узнавал своих, и Генрих был его частью. Частью этого мира были его мать и сестра, обе суровые гугенотки. Частью этого мира были самые близкие его друзья и все, кого он любил. И даже его родная провинция, любимый южный Нерак с его розами и каштанами. И эти летние вечера у костра тоже были частью этого мира. А потому, когда юный принц Наваррский, став главою протестантской партии после смерти Луи де Конде, давал клятву защищать свою веру до последней капли крови, он клялся искренне. Ибо в торжественные слова клятвы вкладывал он приземленный и вполне понятный ему смысл защиты всего того, чем дорожил в жизни.

Генрих знал, что мир этот прекрасен не для всех. Сегодня он мог в очередной раз убедиться в этом. Но, как все юные принцы, искренне полагал, что именно ему по силам исправить несовершенство жизни.

Кто-то затянул двадцать шестой псалом Давида. Другие голоса подхватили знакомые слова, и вскоре над деревьями полетела торжественная и печальная мелодия. И в мелодии этой сливалось все то, что роднило между собою их души, словно они были даже не братьями, а одним человеком, стремящимся к счастью.

Сноски:

[2] Генрих Наваррский – номинальный глава французских протестантов, дальний родственник короля Франции Карла IX, принц крови. Подробнее см. Исторические заметки п.3.

[3] Блэз де Лассеран-Массенкон де Монтескью, сеньор де Монлюк – французский полководец, руководивший жестокими операциями по подавлению мятежей гугенотов во времена религиозных войн.

Часть 1. Глава 2. Лето 1572 года. Париж.

Мы могли бы взять вашу столицу силой, но мы были так добры, что женились на ней.

Генрих Манн

Город глухо молчал, с обреченным отчуждением встречая нежеланных гостей. Улицы были почти безлюдны, а ставни закрыты, и даже собаки не лаяли, прячась по подворотням. И только сквозь щелки чердачных окон чьи-то беспокойные взгляды напряженно следили за небольшой армией, с трудом протискивающейся по узким улочкам старого Парижа. Шел дождь, и лошади, привычные к мягкому дерну, недовольно фыркали, ступая по мокрым камням мостовых. Потоки воды, перемешанные с помоями, мусором и конским навозом, сбегали в Сену, вбирая в себя сомнительные ароматы большого и грязного города. Северное лето 1572 года от Рождества Христова было в самом разгаре. Войска гугенотов со знаменосцем во главе входили в католический Париж.

Впрочем, сегодня они шли с миром: король Наваррский спешил на свою свадьбу с принцессой дома Валуа[4], чтобы скрепить этим брачным союзом Сен-Жерменский договор, уже третий по счету в череде гражданских войн и примирений.

Жан-Антуан д’Англере[5], сидя на втором этаже трактира «Синий петух», с тревогой наблюдал, как вражеская армия движется по улицам любимого города прямо к Лувру, самому его сердцу. Сегодня заведение было закрыто, но своему давнему клиенту, хозяин разрешил пройти наверх.

Д’Англере видел, как под мокрым поникшим штандартом проехал сам титулованный жених. На правой руке его чернела траурная повязка – два месяца назад здесь, в Париже, умерла от чахотки его мать, королева Жанна, и принц Наваррский стал независимым властителем маленькой горной страны. Юноша был маловат ростом, остронос и всем своим видом напоминал о том, что королевство его невелико и небогато, а потому и сам он как бы и ненастоящий король. Лицо его не отличалось красотой, однако даже в этот мрачный день оставалось живым и готовым к улыбке, чем вызывало желание улыбнуться в ответ. Завидев в одном из немногих приоткрытых окон белый чепец чьей-то горничной, молодой государь галантно приподнял шляпу и слегка поклонился незнакомке.

Д’Англере усмехнулся. Почему-то он представлял себе главаря ненавистных гугенотов совсем иначе.

Почетное место по правую руку от него занимал другой молодой человек. Наверное, принц Конде, догадался д’Англере. Он был заметно красивее, чем его венценосный родственник. На его юном лице, обрамленном светлыми локонами, читались ум и аристократизм, а корона пошла бы ему, наверное, куда больше. Но судьбе было угодно распорядиться по-своему.

А вот и настоящий полководец этой армии – граф де Шатильон, известный всей Франции как адмирал Колиньи. Забери его нелегкая. Д’Англере невольно отметил уверенные движения и спокойное выражение лица, по которым сразу становилось ясно, что к недружелюбию этого города сей господин давно привык. Шутка ли, почти год живет он при дворе, ведя мирные переговоры. Вот кому мы обязаны этой свадьбой. И не только свадьбой. Сам король прислушивается к нему и, кажется, готов поддаться на его коварные уговоры: ввязаться в новую войну с Испанией в католических Нидерландах. Войну, обреченную на поражение и не нужную никому, кроме проклятых еретиков. Не слишком ли много вы себе возомнили, господин адмирал? Уж больно высоко взлетели вы, за один год превратившись из государственного преступника в первого советника короля. Осторожнее, сударь, как бы не упасть.

Рядом с Колиньи на серой в яблоках испанской кобыле ехал незнакомый господин – судя описанию дворцовых сплетников, генерал де Ларошфуко. В отличие от адмирала, который встретил Генриха Наваррского на въезде в столицу, Ларошфуко сопровождал своего юного сеньора от самого Ажена. Лицо его было хмурым, он подозрительно осматривал крыши домов. В какой-то момент д’Англере показалось, что взгляд генерала уперся прямо ему в лицо. Он вежливо кивнул. Ларошфуко отвернулся, сделав вид, что не заметил.

Д’Англере без труда догадывался, о чем он думал. Наверняка считал, сколько аркебузиров можно разместить на этих крышах, чтобы перестрелять его армию, точно куропаток. И д’Англере, положа руку на сердце, не вполне понимал, почему бы и вправду так не поступить. Очень уж гостеприимен оказался его величество, король наш Карл IX. Не к добру.

– Что же теперь будет, господин Шико? – с тревогой спросила матушка Фуке, жена хозяина трактира.

У нее было некрасивое доброе лицо, красные узловатые руки, и она напоминала шевалье его собственную мать, которую он, присоединившись к армии маркиза де Вийяра, много лет назад оставил в обнищавшем замке, где вместе со сторожем и кормилицей они еле сводили концы с концами.

Делая военную, а затем – придворную карьеру, д’Англере много раз мечтал, как вернется домой, наймет строителей, чтобы залатать крышу, накупит ей новых нарядов… Вместе с письмами он слал ей деньги и обещал, что вот-вот приедет на Рождество. Но Рождество проходило за Рождеством, а королевский двор, где он на удивление легко и прочно обосновался, не отпускал его от себя.

Однажды он все-таки выбрал время навестить ее, матушка долго охала, разглядывая его бархатный колет, подкладывала в тарелку куски повкуснее и все никак не могла поверить, что он каждый день видит герцога Анжуйского, короля и даже, о чудо, самого господина де Гиза.

А несколько лет назад армия Луи де Конде захватила замок Англере. Замок этот им даже особенно не был нужен, просто шли мимо да и захватили… Хозяев заперли в чулане, чтобы не мешались, и несколько дней не выпускали… А когда, уходя, открыли двери, то оказалось, что у матушки не выдержало сердце. Так и померла на руках экономки, в темном чулане в окружении кадок с соленьями и компотами. А он даже не попрощался с ней.

– Думаю, что скоро у вас будет много постояльцев, мадам Фуке, – ответил д’Англере, возвращаясь мыслями в день сегодняшний. – Надеюсь, им хватит места в гостиницах и их не придется выгонять из наших домов.

[4] Дом Валуа — правящий королевский дом Франции XVI века.

[5] Жан-Антуан д'Англере – шут при дворе французских королей, известный под прозвищем Шико.

Глава 3. Мадам Маргарита

Женишься ты или нет – все равно раскаешься

Сократ

Генрих Наваррский кожей чувствовал враждебность пустого города, и даже плотное кольцо верных людей не могло избавить его от явственного ощущения незримой опасности.

Совсем недавно здесь умерла его мать. Известие о кончине королевы застало Генриха в дороге. Он прочитал множество донесений, призванных убедить его в том, что лишь воля Божия стала причиною ее смерти, но не мог отделаться от ощущения, что именно этот угрюмый город виновен в его потере.

Он привычно улыбался и шутил, но как только копыто его коня ступило на парижскую мостовую, постоянно ловил себя на желании оглянуться. Так, на всякий случай.

Окружавшие его дворяне нарочито весело переговаривались, словно желая отогнать тревогу, и Генрих был рад слышать их голоса.

– Что-то ваши будущие родственники, сир, не слишком нам рады, как я погляжу, – саркастически заметил Агриппа д'Обинье. Давняя дружба с королем давала ему право на некоторую фамильярность.

Генрих пожал плечами.

– Сам герцог де Монпансье встретил нас в Палезо, а ты еще и недоволен, – парировал он, – может быть, королю Франции следовало лично явиться за тобой в Нерак?

– Вот уж без кого бы я точно обошелся, так это без герцога де Монпансье, – фыркнул Агриппа.

– Да он вам попросту завидует, сир, – бросил Этьен де Комменж, – вы женитесь на прекрасной принцессе, а ему возлюбленная дала от ворот поворот.

Кто-то засмеялся, сам Агриппа натянуто улыбнулся. Рана, оставленная в его сердце последним неудачным романом, до сих пор кровоточила, и бестактные шутки сильно задевали его. Впрочем, среди молодых воинов чувствительность была не в моде, и Агриппа промолчал.

Так, болтая, они подъехали к Сене, отделявший резиденцию французских королей от Парижа, населенного простыми смертными. Ворота Лувра широко распахнулись, затрубили трубачи, и торжественный эскорт короля Наваррского, громыхая подковами по старому дереву, въехал на мост.

Генрих спрыгнул с лошади, бросив поводья подбежавшему слуге. Как же давно он здесь не был! Сколько минуло лет с тех пор, когда он прощался с этим блистательным мрачным дворцом, где прошло его детство? Шесть или семь. Тогда ему казалось, что Лувр гораздо больше. Или сам он был меньше? Здесь, возле этого самого крыльца он сидел со своей подружкой детских игр Шарлоттой де ла Треймуль, и они клялись друг другу в вечной любви и в том, что обязательно поженятся, когда вырастут. Интересно, что с ней теперь?

Генрих отогнал воспоминания. Вокруг суетились люди. Несколько десятков дворян из его ближайшего окружения, которым надлежало остановиться в Лувре, с трудом помещались во внутреннем дворике дворца со своими слугами и сопровождающими.

Официальные мероприятия по встрече жениха принцессы Маргариты Французской были намечены на вечер, и Генрих вовсе не рассчитывал на то, что вся королевская фамилия почтит его сейчас своим присутствием. Однако он не сомневался, что его младшая сестренка Катрин, несколько месяцев назад уехавшая в Париж вместе с матерью, ждет его с самого утра и вот-вот появится на крыльце. Он не отводил взгляда от высоких дверей, надеясь увидеть ее родное лицо. И не ошибся. Катрин показалась из глубин дворца спустя лишь несколько минут после первых звуков рожка. Лишь затем терраса стала заполняться любопытствующими придворными.

Не обращая внимания на глазеющую толпу, брат и сестра начали пробираться друг к другу, и люди расступались, освобождая им дорогу. Наконец Генрих подхватил Катрин на руки и расцеловал в обе щеки. Она смущенно отбивалась, но глаза ее сияли, а юное личико, обычно бледное, разрумянилось от радости.

Тринадцатилетняя принцесса, привыкшая жить в окружении любящей семьи, друзей и почтительных слуг, после смерти матери оказалась почти совсем одна среди чужих, враждебных ей людей, которые либо насмехались над нею, либо вовсе не обращали внимания. По приезде в Париж она вместе с королевой Наваррской остановилась в особняке Конде, воспользовавшись гостеприимным предложением кузена, однако после кончины Жанны д'Альбрэ переехала в Лувр. Почти все свое время она проводила в отведенных ей покоях, стараясь без необходимости не появляться в общих залах дворца. Только господин адмирал иногда навещал принцессу Екатерину.

– Да ты у нас совсем взрослая стала. И очень красивая, – начал Генрих с немудрящего комплимента, не спуская с нее ласковых глаз. Он вглядывался в лицо сестры, невольно отмечая следы растерянности и постигшего ее горя. Их общего горя, которое ей довелось пережить в одиночестве.

«Тебя не было так долго», – словно бы упрекала она.

«Прости меня», – отвечал он одними глазами.

Нет, сейчас не время и не место говорить об этом. Сегодня праздник. Следует радоваться.

Люди вокруг оживленно переговаривались, с интересом и восхищением разглядывая дворец. Большинству из них еще не доводилось видеть ничего подобного. Вот о чем нужно говорить сейчас: о красотах французской столицы.

К ним подошел Агриппа д'Обинье и низко поклонился, приветствуя принцессу.

– Уверен, сир, все придворные французского короля у ног ее высочества, – галантно произнес он, – но мы-то с вами найдем ей жениха получше, пусть только немножко подрастет, – и он дружески подмигнул Катрин.

Это было настолько далеко от истины, что принцесса только улыбнулась. За несколько месяцев в Париже она отвыкла от подобной бесцеремонности со стороны простых дворян, но искреннее дружелюбие Агриппы согрело ей сердце.

– Земная красота – тлен, – все же заметила она строго, но тут же с детской непосредственностью добавила, – Просто вы еще не видели мадам Маргариту [6]. Когда она проходит по дворцу в своем платье из серебряной парчи, все только на нее и смотрят.

В голосе Катрин звучали одновременно осуждение, приличное для ревностной гугенотки, и плохо скрытая смесь зависти с восхищением, столь естественная для девочки-подростка по отношению к признанной красавице. Весь этот набор чувств был аккуратно прикрыт светской непринужденностью.

– Подумаешь, платье, – ответил Генрих, улыбаясь, – что нам серебряная парча? Мы тебе из золотой пошьем.

Несмотря на вечный недостаток денег, Генрих не боялся давать подобные обещания. Он знал, что Катрин никогда ему о них не напомнит, да и платье такое не наденет. Ибо тщеславие – грех. Несмотря на естественное стремление к радостям жизни, прорывавшееся изредка сквозь заслон сурового религиозного воспитания, тринадцатилетняя Екатерина де Бурбон была глубоко предана устоям веры, чем напоминала Генриху мать.

– А вот, кстати, и ваша невеста, – заметил Агриппа.

Генрих перевел взгляд на крыльцо, и увидел, как из внутренних покоев дворца в сопровождении королевы Екатерины, одетой, как обычно, во все черное, и в окружении фрейлин, появляется дама, ради женитьбы на которой он и проделал столь долгий путь.

Принцесса действительно была красива. Ее черные волосы заправлялись в куафюру, усыпанную жемчугом, открывая изящную шею и полные плечи. Подбородок был слегка вздернут, а темные пушистые ресницы опущены, производя впечатление одновременно высокомерия и беззащитности. Ее шелковый наряд цвета опавшей листвы не отличался роскошью по меркам французского двора, однако удивительно шел ей, подчеркивая стройность и женственность фигуры. Генрих заметил, что она тоже смотрит в его сторону и, сняв шляпу, издали поклонился мадам Маргарите, так же как некоторое время назад – безымянной горничной.

– Обыкновенная придворная кукла, – пренебрежительно оценил он, капая бальзам на самолюбие сестры.

Однако заставлять ждать будущую жену и ее мать, вдовствующую королеву, было неприлично, и Генрих направился к крыльцу.

Что бы там Генрих ни говорил Катрин, а вблизи Маргарита Валуа, была еще красивее, чем издали.

Генрих поклонился обеим дамам, сначала, конечно, королеве-матери, и лишь затем принцессе. Целуя руку своей невесте, он задержал взгляд на ее лице. При ближайшем рассмотрении было заметно, что оно сильно накрашено и не вполне безупречно, но какое это имело значение?

Генрих неоднократно замечал раньше, что у красивых женщин выражение лица будто бы отсутствует, видимо, оттого, что они слишком сосредоточены на себе и безразличны ко всему остальному. С Марго же, как он успел окрестить ее про себя, все было иначе. Ее темно-серые, отливающие синевой глаза выражали легкую насмешку и одновременно – детское любопытство. Уголки губ были чуть приподняты, образуя едва заметную полуулыбку. Неуловимое живое обаяние, а вовсе не платье, выделяло ее из толпы придворных дам.

«Говорят, она спит с Гизом, – вспомнил Генрих, – и со своим братом, герцогом Алансонским».

Однако, как бы ни была очаровательна принцесса Маргарита, не меньшее внимание привлекала к себе ее мать. Генрих видел Екатерину Медичи в последний раз много лет назад, когда жил при французском дворе. Уже тогда она вызывала у него некоторое внутренне содрогание. Ее липкая забота и показное добродушие пугали его больше, чем суровость некоторых учителей. «Мадам паучиха», – вспомнил Генрих свои детские впечатления. Сейчас она была все та же: вдовий наряд, материнская улыбка и тяжелый неприятный взгляд.

– Как вы выросли, мой мальчик, я помню вас совсем ребенком, – проворковала она, безо всякого стеснения разглядывая своего будущего зятя.

– А вы, мадам, напротив, совсем не изменились, – вежливо ответствовал Генрих. С учетом ее возраста, это должно было сойти за комплимент.

Королева заулыбалась, давая понять, что оценила любезность, затем махнула рукой, подзывая слугу, чтобы тот проводил дорогих гостей в приготовленные для них покои.

Следуя по коридорам Лувра, Генрих думал, что матушка, пожалуй, подобрала бы ему завидную жену, если бы к ней не прилагалась теща.

[6] Мадам – принятое в XVI веке обращение к сестре короля вне зависимости от возраста и семейного положения.

Глава 4. Католики и гугеноты

Затаенная вражда опаснее явной

Марк Туллий Цицерон

Генрих перебирал в руках листы, исписанные ровным почерком, каким всегда пишут ученые доктора медицины. Это было заключение о вскрытии тела.

Тело. Трудно было даже представить, что так теперь именовалась его мать. Бесстрашная воительница и суровая гугенотка. Добрая матушка, готовая отдать последнее во имя счастия своих детей. Королева Жанна Наваррская.

«В правом легком плотное образование размером в три четверти дюйма, наполненное гнойным содержимым…», «между черепом и оболочкой мозга обнаружены включения, содержащие полупрозрачную жидкость» – читал Генрих, с трудом продираясь сквозь медицинскую латынь и ощущение нереальности происходящего. В конце текста делался вывод, что смерть наступила вследствие болезни, именуемой tuberculosis. Чахотка, как было помечено рядом в скобках на французском языке, видимо, специально для него на случай, если он не знает, что такое tuberculosis. Он и правда не знал до сегодняшнего дня, хотя древним языком владел неплохо.

Генрих встал, отложил листы и измерил шагами кабинет адмирала Колиньи, что стоял возле окна, с сочувствием наблюдая за своим юным королем.

– Это все, что вы хотели мне сказать, господин адмирал? – спросил Генрих.

– Да, сир, – кивнул Колиньи, – ваша матушка была настоящей королевой. Уже зная, что умирает, она завещала нам вскрыть тело, дабы развеять ваши подозрения в адрес новых союзников. Она стремилась к миру и мечтала сделать вас зятем французского короля.

«А ведь мадам Екатерине, знаменитой флорентийской отравительнице, и мечтать нечего о лучшем адвокате, чем вы, господин адмирал, – вдруг подумал Генрих, – что станется с вашими планами похода во Фландрию, если я не поверю в эту теорию?». Но он немедленно отогнал от себя эти крамольные мысли. Адмирал Колиньи заменил ему отца, не верить Колиньи – все равно что не верить Катрин или самой матушке. Тогда и жить незачем.

Генрих пошевелил дрова в камине. Огонь весело приплясывал, даря тепло и уют в этот не по-летнему пасмурный день. Адмирал был прав в одном. Матушка хотела, чтобы этот брак состоялся. Да и сам Генрих хотел того же. Зачем себя обманывать, он явился сюда с одной-единственной целью: стать богаче и сильнее.

Генрих подошел к столику, и, наполнив два кубка вином, один протянул адмиралу.

– Да будет земля ей пухом, – печально произнес он. Ему было тошно. Говорить больше не хотелось.

Но мысли о матери не шли у Генриха из головы.

В тот же вечер, встретив в коридоре Лувра герцога Анжуйского[6.1], Генрих не смог отказать себе в маленьком опыте.

– Рад видеть, дорогой кузен, – любезно улыбнулся он принцу, останавливаясь напротив. Тому ничего не оставалось, кроме как тоже остановиться, нацепив на лицо светскую улыбку.

– Приветствую, друг мой. Нравится ли вам Париж? – поинтересовался д’Анжу, и Генрих подумал, что совсем еще недавно они разглядывали друг друга в окуляры подзорных труб на поле боя.

– Трудами ее величества королевы-матери столица стала еще прекраснее, – так же учтиво заметил Генрих. Он знал, что принц недолюбливает своего брата Карла, поэтому все заслуги его правления приписал Екатерине Медичи. Затем вздохнул и печально добавил: – Жаль только, что моей бедной матушке климат Парижа оказался губителен. Я не перестаю думать, что если бы она вернулась домой раньше, то возможно была бы теперь жива.

Генрих отчетливо уловил, как д’Анжу вздрогнул. Улыбка принца моментально утратила теплоту, а взгляд стал острым.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил он.

– Как что? – удивился Генрих, наивно хлопая глазами. – Чахотку, разумеется. Разве вы не знаете, что недуг этот особенно свирепствует на севере. Южное же солнце может исцелить больного.

– Ах да, конечно, – ответил герцог с явным облегчением. – Кончина королевы Наваррской – большая утрата для всех нас. Примите мои соболезнования.

– Благодарю, ваше высочество, – ответил Генрих, слегка поклонившись.

Что он хотел услышать? Признание в убийстве? Заверения в обратном? Разумеется, д’Анжу не мог не понимать, что смерть Жанны д’Альбрэ выглядит подозрительно, и его настороженность вовсе не обязательно подтверждала вину. Так зачем же Генрих завел этот разговор? Он имел все доказательства невиновности королевского дома, почему же не верил им?

***

Празднования по поводу приезда короля Наваррского были в самом разгаре. Они еще не дошли до своей завершающей стадии повального пьянства, но официальная часть уже закончилась, и можно было спокойно поесть и выпить. Затем ожидались танцы. Король и принцы, в том числе оба молодых Бурбона, расположились за роскошно накрытым столом отдельно от простых дворян.

– В глазах рябит от шелков и золота, – заметил Конде, оглядываясь по сторонам. Сам он, в соответствии с требованиями своей веры, был одет весьма скромно. – Все эти придворные господа разукрашены, как рождественские индюшки, хоть к столу подавай.

– Тебя что, плохо кормят? – удивился Генрих, с отвращением глядя на пятую перемену блюд. Он никогда не страдал отсутствием аппетита, но к такому изобилию все-таки не привык.

– Хорошо кормят, – согласился Конде. – Как гуся на паштет.

Генрих неопределенно хмыкнул. Он разделял тревогу кузена, но полагал, однако, что тревожиться следовало бы раньше. Сейчас такие разговоры только раздражали его.

Роскошь залы и придворных нарядов и вправду резко контрастировали с темными одеждами гугенотов. Дворяне-католики презрительно кривились, поглядывая на своих новых союзников. Одетые в яркие шелка, они смотрелись как райские птицы среди ворон. Гугеноты же, осуждавшие подобную пышность, недовольно косились на них.

Краем уха Генрих услышал обрывок беседы между Шарлем де Миоссеном, одним из своих людей, и неизвестным дворянином.

– Знаете, сударь, я все удивляюсь, что же такого победительного в идеях протестантизма? Отчего столько людей проливают за них кровь? – с выражением вежливого внимания на лице интересовался незнакомец. – Не могли бы вы разъяснить основы вашего вероучения – быть может, мне захочется их разделить.

– О, сударь, боюсь, я не силен в теологии, лучше бы вам задать этот вопрос какому-нибудь пастору, – ответил Миоссен, подозревая подвох и не желая вступать в дискуссию.

– Не сильны в теологии? – удивился тот. – То есть вы и сами не понимаете, за что воюете?

Они подошли совсем близко, и Генрих отлично разбирал каждое слово.

– Всякий должен заниматься своим делом, – сказал Миоссен, понемногу раздражаясь. – Наши пасторы весьма умны и образованы, они больше понимают в тонкостях вероучения.

– Очень жаль, месье, что вы умны не достаточно. Но вы правы, ум солдату – что совесть чиновнику: только вредят карьере.

Миоссен вспыхнул, и Генрих решил вмешаться, пока дело не дошло до драки.

– Простите, сударь, а вы военный или чиновник? – поинтересовался он, беззастенчиво пользуясь своим статусом принца крови, позволявшим влезать в чужой разговор. – Вы говорите с таким знанием дела, что за вашу карьеру можно не волноваться. Ни ум, ни совесть ей точно не навредят, – добавил Генрих и улыбнулся с той оскорбительной любезностью, которую отлично усвоил в своем придворном детстве.

Впрочем, собеседник совершенно не смутился, в глазах его мелькнули веселые огоньки.

– О, ваше величество, ни то ни другое – ответил он, изящно поклонившись королю Наваррскому. – Позвольте представиться, шевалье д’Англере к вашим услугам. Придворный шут. Я, как видите, дурак по должности, и моей карьере ум противопоказан. Не говоря о совести. И вы правы, я отлично без них обхожусь.

Придворный шут! Этого Генрих точно не ожидал! Оценивая неброский, но явно дорогой колет этого дворянина, цепкий взгляд, грациозную вальяжность движений, Генрих рассчитывал услышать что угодно, но только не это. Д’Англере же, довольный произведенным впечатлением, спокойно закончил:

– Если вы задержитесь при дворе, сир, то сами убедитесь, что без этих обременительных достоинств возможности здесь много шире. И некоторые ваши единоверцы легко это подтвердят.

– Я вижу, вы хорошо усвоили придворные нравы, – заметил Генрих. – И действительно прекрасно им соответствуете.

Он благоразумно пропустил мимо ушей замечание о своих единоверцах, решив не уточнять, кого именно этот странный фат имеет в виду, ибо обоснованно опасался услышать в ответ имя Колиньи. Тогда Моссену и вправду пришлось бы обнажить шпагу, что в планы Генриха совершенно не входило.

Однако Миоссен решил поговорить о другом.

– Кто бы мог подумать, сир, нам повезло встретить настоящего придворного шута! – Миоссен не скрывал удовольствия от этой новости. – Где же у вас шутовской колпак с бубенцами, сударь? Идите, надевайте его скорее, пока ваш господин не наказал вас за своеволие[6.2.].

Генрих едва не поморщился от досады. Он не сомневался, что сей господин давно привык отражать подобные нападки площадных острословов. И не ошибся.

– Видите ли, юноша, – усмехнулся д’Англере, – при дворе шутовские звания раздаются быстрее колпаков. Будьте осторожны, а то и сами не заметите, как начнете веселить публику.

– Вот уж вряд ли, – фыркнул Миоссен.

Генрих подумал, что беседу эту пора заканчивать, пока она не закончилась чем-нибудь не тем.

– Господин де Миоссен, – как бы спохватившись, сказал он, – будьте любезны, узнайте, ждут ли сегодня господина адмирала.

Миоссен поклонился королю и отправился выполнять поручение. Шут проводил его насмешливым взглядом.

– Весьма предусмотрительно, сир, – заметил он.

Генрих пожал плечами. Что плохого в предусмотрительности?

Он уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут его отвлек более важный собеседник.

– Эй, Наварра! Я хочу, чтобы ты с нами выпил! – король Франции Карл IX через стол тянулся к Генриху своим кубком. Герцог Анжуйский поддерживал короля под локоть, помогая ему сохранить равновесие.

Генрих кивнул новому знакомцу и поспешно вернулся к столу.

– Ваше здоровье, государь! – произнес он, касаясь своим кубком кубка короля.

Карл, кажется, удовлетворился этим.

– Мне бы столько здоровья, сколько желают, – пробурчал он. Затем встал и, обойдя стол, навис над принцем Конде.

– Освободите-ка мне место, голубчик, – потребовал он, – я хочу поговорить с вашим кузеном, – Конде ничего не оставалось, как с поклоном ретироваться.

– Кто бы мог подумать, что ты и вправду когда-нибудь станешь моим зятем, а вот поди ж ты, investigabiles viae Domini[7], – медленно произнес король, с трудом выговаривая латинские слова.

– Я и мечтать не смел о таком счастье, ваше величество, – учтиво ответил Генрих.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Карл, – все знают, что моя сестрица Марго та еще потаскушка, да и стерва к тому же. Будь я на твоем месте, никогда бы на ней не женился.

– Известно, что всякую красивую женщину молва винит в легкомыслии, а умную – в дурном характере, – возразил Генрих.

Карл хмыкнул.

– Забавный вы все-таки народ, гугеноты: совсем не так нетерпимы, как желаете показаться. Вот твой Колиньи, например… – он запнулся, силясь вспомнить, что хотел рассказать про Колиньи, но не смог. – Черт с ним, с Колиньи… – продолжил король после паузы, потом обнял Генриха за плечи и, доверительно дыша перегаром и чесноком ему в лицо, сообщил: – У меня кормилица гугенотка. В юности я и сам хотел стать гугенотом, представляешь? С матушкой бы, наверное, удар сделался, – Карл захихикал, как захрюкал. Король уже почти висел на шее у Генриха, а был его величество весьма грузен. Генрих, с трудом удерживая его, мужественно терпел. Помощь пришла откуда не ждали.

– Сир, я слышал, ваша последняя охота оказалась на удивление удачной, – из-за спины Генриха неожиданно возник герцог де Гиз. Генрих не видел, как он подошел, но его появление было очень кстати. Охота, по счастью, интересовала короля больше, чем гугеноты. Он тут же забыл про Генриха и переключил свое внимание на Гиза.

Гиз был давним знакомцем Генриха, они учились вместе в college de Navarra[8], когда маленький принц Наваррский жил в Париже. Три Генриха: Генрих Анжуйский, Генрих Наваррский и Генрих де Гиз играли одной компанией, наводя ужас на воспитателей своей неуемной энергией и изобилием титулов. Однажды они с юным Гизом въехали на осле в залу, где Екатерина Медичи давала аудиенцию какому-то послу, кажется, испанскому. Им тогда здорово влетело.

С тех пор Гиз заматерел – чтобы не сказать растолстел – и превратился в златокудрого Голиафа, покорившего сердца всех парижских лавочниц. Несмотря на некоторую полноту, он был красив, а главное – обладал жаждой жизни и обаянием самца, что всегда безотказно действуют на женщин и чернь. Он возглавлял католическую партию, выступавшую против Сен-Жерменского мира, не скрывал своей ненависти к гугенотам и пользовался в Париже таким влиянием, что сам король опасался его.

– Вы не представляете, герцог, какого кабана мы затравили…– с трудом произнес король, обращаясь к Гизу. – Кстати, почему вас там не было? Ах да, я же вас не пригласил…

Бросив на Гиза благодарный взгляд и извинившись, Генрих постарался побыстрее исчезнуть из поля зрения Карла.

«А он не так уж плох, наш Гиз», – подумал Генрих. – «Во всяком случае, и от него бывает польза».

Генрих огляделся по сторонам в поисках своих. Возле окна он заметил Антуана де Гаро, беседовавшего с Филиппом дю Плесси-Морнеем, одним из приближенных адмирала Колиньи.

– Мы тут обсуждаем придворные порядки, сир, – пояснил Антуан, когда Генрих к ним приблизился. – Вот господин дю Плесси говорит, будто бы при дворе английских королей есть такая должность – называется «хранитель королевского стула». Это тот, кто подтирает зад его величеству. Весьма почтенное занятие, ибо лишь самые достойные могут прикасаться к священной особе короля.

– Вы предлагаете завести такую и при наваррском дворе, господин дю Плесси? – спросил Генрих.

– Боюсь, Наварра слишком мала для этого, мой государь, – ответил Морней. – Если дворяне будут заняты на подобных должностях, некому станет воевать.

– А ты что, хотел бы стать хранителем стула? Я и не знал, что ты, оказывается, карьерист, – заметил Генрих, обращаясь к Антуану.

– Ну что вы, сир. Это привилегия высшей знати, я для эдакой службы не достаточно родовит.

Генрих рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Уговорил, оставим ее для герцога де Гиза.

В окружении своих дам, блистающих нарядами и украшениями, в зал вошла принцесса Маргарита. Милостиво кивая придворным, она прошествовала к отведенному для нее креслу. В платье из розового шелка, расшитого мелкими жемчужинами, она казалась невероятно свежей и юной в этой душной зале. Генрих поймал себя на том, что не может оторвать от нее глаз.

«Просто ты еще не видел мадам Маргариту», – вспомнил Генрих слова Катрин.

– А ведь нам невероятно повезло с будущей королевой, сир, – сказал Гаро, перехватив взгляд Генриха. Тот улыбнулся.

– Так подойдите к ней, ведь вы жених, – подтолкнул его приятель.

Генрих покачал головой. Он видел, что она заговорила с каким-то красивым молодым дворянином, и не хотел мешать. Он понимал, что нет вернее способа вызвать к себе отвращение, чем злоупотребить своими жениховскими правами.

– Экий вы скромник, сир, – попенял ему Антуан. – Раньше вы таким не были.

Генрих не стал отвечать. И все же, когда музыканты заиграли аллеманду, согласно этикету он пригласил ее на танец.

Принцесса присела в легком реверансе и подала ему руку. В каждом ее движении сквозила уверенная грация придворной дамы. Только сейчас Генрих сообразил, что ужасно танцует, и впервые всерьез пожалел об этом пробеле в своем воспитании.

– Вы чудесно выглядите, мадам, – искренне произнес Генрих, ведя ее на середину залы за кончики пальцев. Он корил себя, что оказался не в состоянии придумать что-нибудь получше.

– Благодарю, ваше величество, – ответила она, с вежливым равнодушием принимая его банальный комплимент.

Танец начался, и они закружились по зале. Танцевал Генрих и вправду неуклюже, принцесса же делала вид, будто не замечает его неловкости. В конце концов Генрих сбился и перепутал фигуры. Впрочем, и теперь она ничего не сказала, лицо ее оставалось таким же бесстрастным. Генрих же подумал, что если он хочет производить впечатление на столичных красавиц, придется ему взять несколько уроков хореографии.

– Благодарю за танец, мадам, – сказал он, проводив невесту к ее дамам.

– Вы оказали мне честь, сир, – так же церемонно ответила она, но когда Генрих отдалился, негромко добавила: – Спасибо, что не отдавили ноги.

Последние слова не были предназначены для ушей короля Наваррского, но в эту секунду музыка на мгновение смолкла, и Генрих легко разобрал язвительное замечание. Впрочем, ему нечего было ответить, и он предпочел сделать вид, что не слышал.

Генрих отлично понимал, что в глазах своей невесты он всего лишь деревенский увалень, которого навязали ей в мужья.

С трудом заставив себя не пялиться на нее, Генрих повернулся к открытому окну и отодвинул тяжелую портьеру. Из окна сразу потянуло вечерней свежестью. Он вдохнул болотный запах реки и подставил лицо легкому ветерку.

На другом берегу Сены мерцал поздними огоньками город Париж. Город каштанов и акаций. Город монахов и блудниц. Город стряпчих и трубадуров. Город, который по воле короля Франции открыл ему, Генриху Наваррскому, свои ворота. Город, который его ненавидел.

Сноски:

[6.1] Генрих Анжуйский – брат короля Карла IX, на тот момент наследник трона. Командовал армией, воевавшей против гугенотов.

[6.2.] Обычно придворные шуты обязаны были носить специальную одежду и не имели права одеваться, как другие придворные. Но на Шико это правило не распространялось.

[7] Investigabiles viae Domini – Неисповедимы пути Господни (лат.)

[8] College de Navarra – Учебное заведение для высшей аристократии, основанное в Париже Маргаритой Наваррской, бабушкой Генриха и сестрой короля Франциска I.

Глава 5. Генрих де Гиз

Пусть лучше вам изменит женщина, чем удача

Неизвестный автор

В коридоре было сумрачно и пыльно, и только редкие масляные лампы тускло освещали дорогу.

Генрих возвращался к себе после бала. Он отказался от сопровождения, уверив Агриппу и Лавардена, что достаточно самостоятелен и как-нибудь сам найдет свою кровать. Генрих был уверен, что отлично знает этот дворец. Однако ошибся. Лувр постоянно перестраивали, и за годы его отсутствия здесь многое изменилось.

Срезая путь, Генрих свернул из парадных галерей в узкий ход, через который прислуга могла попасть в покои высокородных сеньоров. Впрочем, и прислугой он, судя по всему, использовался редко. Коридора этого Генрих не помнил, но логика подсказывала, что впереди полагалось находиться выходу.

Он миновал просторный холл, такой же грязный и пустынный, как все остальное здесь. За одной из дверей раздавались недвусмысленные вздохи какой-то парочки: задворки этого замка жили собственной жизнью, храня свои тайны. Генрих пошел дальше. И именно тогда, когда, по всем своим расчетам, он должен был уже выйти в центральную галерею, наткнулся на дверь, запертую на массивный замок. Вот черт! Неужели придется вернуться?

Для верности Генрих подергал дверь, она, разумеется, не поддалась. Тогда, еще раз чертыхнувшись, он двинулся в обратном направлении. Впереди маячил холл, идти оставалось совсем недалеко.

Вдруг дверь, скрывавшая от посторонних любовное гнездышко, распахнулась, и Генрих нос к носу столкнулся с Гизом. За спиной у него стояла принцесса Маргарита, спешно застегивая лиф своего шелкового платья. Того самого, разумеется, цвета утренней зари, с жемчужными цветами.

Все трое застыли, глядя друг на друга.

Гиз пришел в себя первым. Происходящее, очевидно, не смутило, а, скорее, позабавило его. Впрочем, неудивительно: ему-то нечего было опасаться, в отличие от его дамы.

Герцог нахально ухмыльнулся и специально встал так, чтобы преградить Генриху дорогу.

– Приветствую, ваше величество, – глумливо произнес он, отвешивая ему нарочито церемонный поклон, – во всем Париже теперь нет места, где не встретишь гугенота.

– И вправду неожиданная встреча, – ответил Генрих. Он быстро взглянул на свою невесту. Она уже привела себя в порядок, но на лице ее отражалось смятение. Генрих слышал, что Карл жестоко избил сестру, когда узнал об ее романе с Гизом. Если сейчас разразится скандал перед самой свадьбой, ей несдобровать.

Однако Гиза это, очевидно, интересовало куда меньше, чем подвернувшаяся возможность унизить врага. Он с любопытством смотрел, что Генрих будет делать в столь пикантной ситуации, и намеренно мешал ему пройти.

Дворянская честь требовала немедленно вызвать на дуэль возлюбленного своей невесты, но Генрих не мог позволить себе такую глупость: убить Гиза в мирное время прямо перед свадьбой. И уж тем более он не стремился умереть сам, защищая честь очаровательной, но совершенно чужой ему женщины.

– Отойдите, сударь, – сказал Генрих неприязненно, – и постарайтесь втянуть живот, он занимает весь коридор.

– О, сир, здесь и вправду негде посторониться, – ответил Гиз, радуясь назревающей ссоре, – придется вам вернуться, откуда пришли, и поискать другую дорогу.

«А ведь здесь никого нет», – подумал Генрих. Он вдруг сообразил, что Гиз, в отличие от него самого, вовсе не стремится сберечь непрочный мир, считая его позором католической веры. И расправа с королем Наваррским в этом пустынном коридоре могла бы, пожалуй, направить события по нужному Гизу руслу.

Противник был намного выше и сильнее Генриха. У худощавого и подвижного короля Наваррского было преимущество в скорости, но здесь, в узком коридоре, оно не имело значения. Доведись им подраться, у Генриха не будет шансов. А за спиной тупик.

– Отойди, – повторил он спокойно.

Гиз рассмеялся.

– А ты попроси получше, – улыбаясь, предложил он. И вынул шпагу.

– Анри, не надо, – начала Маргарита, касаясь его плеча. Генрих даже не сразу сообразил, что она обращается не к нему, ведь Гиз носил такое же имя. Герцог молча отодвинул ее в сторону. У него был собственный счет к королю Наваррскому, и виновница этого инцидента уже не имела для Гиза никакого значения.

Взгляд Генриха упал на ведро с помоями, что выставила в коридор чья-то нерадивая горничная, да забыла убрать. Он сделал шаг назад, продолжая смотреть в лицо Гизу. Быстро наклонившись, Генрих схватил ведро, и грязная жижа, смешанная с мусором и гнилыми очистками брюквы, хлынула на вождя французских католиков.

Гиз невольно отшатнулся, закрыл глаза и поднял руки в попытке защитить лицо от зловонного водопада. Тогда Генрих с силой швырнул ведро ему в голову. Краткого мгновения растерянности противника хватило королю Наваррскому, чтобы, оттолкнув его, проскочить мимо и вылететь в широкий холл. Оказавшись в пригодном для драки месте, Генрих выхватил шпагу и обернулся. Как раз вовремя, чтобы отбить брошенный в спину кинжал. Позади грузно топал герцог.

Генрих рассмеялся. Теперь у Гиза не было преимуществ. Быстрый и юркий, король Наваррский имел здесь все возможности выйти победителем. Гиз больше не улыбался. Утерев помои и смахнув со лба прилипшую свекольную кожуру, он наступал на Генриха, в бешенстве сверля его взглядом.

Герцог сделал выпад, целясь Генриху в живот своей длинной шпагой. Тот отпрыгнул в сторону, и, оказавшись слева от него, быстро ударил в бок. Противник увернулся, но, пока он восстанавливал равновесие, Генрих уже был у него за спиной.

Будучи ниже и слабее Гиза, Генрих мог справиться с ним, только внезапно нанеся смертельную рану. Но он медлил, лихорадочно соображая, что делать дальше и поглядывая в коридор, ведущий обратно в бальную залу, в спасительную толпу. Ему не хотелось убегать, сверкая пятками, на глазах у прекрасной дамы, но другого пути не было. Главное, не дать Гизу снова отрезать его от выхода.

И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не появление на сцене новых участников спектакля. Из того самого коридора, к которому постепенно продвигался Генрих, неожиданно возникли Жан де Лаварден и Антуан де Гаро.

– Сир, вот вы где! А мы-то ищем вас по всему замку, – произнес Лаварден, моментально оценив обстановку. Он вынул клинок и, обойдя врага по дуге, занял позицию у него за спиной. Гаро тоже достал шпагу и встал рядом с Генрихом.

Гиз был вынужден остановился, переводя взгляд с одного противника на другого.

– Убери слуг, Наварра, не пятнай свою честь, – сказал он, тяжело дыша.

– Не знал, что у нас дуэль, – язвительно заметил Генрих, – я-то думал, ты решил зарезать меня в темном коридоре, пока никто не видит. Неужто я ошибся?

Гиз не отвечал, с ненавистью глядя на короля Наваррского.

– Брось оружие, – приказал Генрих, – и можешь уходить.

– Шпагу не отдам, – процедил герцог, – это шпага отца.

– Ладно, черт с тобой, – согласился Генрих, – проваливай со шпагой, только руки держи на виду. Будем считать твою честь незапятнанной… В отличие от колета и рубашки, – Генрих рассмеялся.

Гиз швырнул оружие в ножны и повернулся к Гаро, что преграждал ему путь.

– Антуан, пропусти его, – велел Генрих.

Гаро сделал шаг в сторону. Гиз повернулся к ним спиной и зашагал прочь по коридору.

Генрих перехватил вопросительный взгляд Лавардена, и покачал головой. Ему было понятно, о чем думает приятель: нет ничего хуже, чем отпускать живым униженного врага. Но нет, не сейчас.

Тут Генрих снова заметил Маргариту. Она молча стояла у стены и наблюдала за происходящим, не пытаясь вмешаться. Генрих подумал, что любая другая девчонка на ее месте бегала бы, кудахча, словно курица, между дерущимися мужчинами, мешаясь под ногами и не желая осознать бессмысленности своей беготни... Но эта дама была принцессой.

Генрих убрал шпагу, подошел к ней и вежливо поклонился. Она смотрела ему в лицо, ожидая, что он скажет.

– Мадам… мне жаль, что я напугал вас. И… и вы можете рассчитывать на мою скромность.

Она вспыхнула, услышав столь явный намек на компрометирующие ее обстоятельства, но возражать не стала, очевидно, понимая, что в действительности он оказывает ей неоценимую услугу.

– Благодарю… ваше величество, – сказала она только, присев в реверансе.

Генрих еще раз кивнул ей, потом отвернулся и, сделав Лавардену и Гаро знак следовать за ним, пошел к выходу из злополучного коридора.

Глава 5.1. Басданс и аллеманда.

Все болезни человечества, все трагические несчастья, заполняющие исторические книги, все политические ошибки, все неудачи великих лидеров возникли только лишь из-за неумения танцевать.

Жан Батист Мольер

К большому облегчению принцессы Маргариты, этот инцидент не получил огласки. Она с горечью думала, что Гиз хранит молчание, заботясь не столько об ее репутации, сколько о своей, ибо поражение еще никого не украшало в глазах двора. Сама же она и представить боялась, что об ее легкомысленном поведении узнает король.

Маргарита догадывалась, что Генрих Наваррский тоже не хочет скандала, ибо не за тем он ехал сюда.

«Вы можете рассчитывать на мою скромность, мадам», - сказал он ей, точно случайный прохожий, ставший свидетелем неприятной сцены, которая совершенно его не касалось. Однако в его добрые намерения она верила не слишком.

Гиз на его месте никогда не простил бы ей такого оскорбления, но своего будущего мужа она совсем не знала. Она понимала, что король Наваррский не может отказаться от женитьбы и уже убедилась в его стремлении следовать намеченному плану, а также и в умении держать себя в руках. Нет, он не сорвет свадьбу из-за своей обиды. Но что будет потом, когда они вдвоем окажутся в Наварре? Стране, где ему никто не указ?

Раньше она думала, что без труда научится вертеть своим мужем, который казался ей необразованным простачком, но теперь не была в этом уверена.

Каждый день, встречая его на балах и приемах, она настороженно наблюдала за ним, стремясь получить ответы на свои вопросы. Маргарита все время ждала, что он заговорит с ней, потребует каких-то объяснений, однако он лишь любезно кланялся издалека, словно ничего не произошло.

Однажды во время протокольного басданса она сама завела с ним беседу.

– Вы не находите, что придворные музыканты сегодня превзошли себя? У нас новый дирижер, и басданс в его исполнении особенно прекрасен. Вам нравится эта мелодия, сир? – поинтересовалась она осторожно.

– Басданс – мой любимый танец, мадам, – учтиво ответил король Наваррский, потом спокойно улыбнулся и добавил: – Особенно учитывая, что это один из немногих танцев, который я могу исполнить вполне сносно. Надеюсь, сегодня вам не придется благодарить меня за то, что я не отдавил вам ноги.

Вот как! Она мгновенно пожалела о своей недоброй шутке, которую уже успела забыть. Впрочем, жизнь при дворе отучила ее краснеть.

– Простите, ваше величество, я не хотела обидеть вас, – ответила Маргарита, стараясь, чтобы голос ее звучал высокомерно и равнодушно. – Однако сегодня вы и вправду хорошо танцуете, – заметила она, меняя тему. – Как вам это удается? Я слышала, у гугенотов не принято устраивать балов.

Маргарита всегда считала, что умеет держать удар, но король Наваррский, видно, уловил ее смущение, разгадав нехитрый маневр, потому что в глазах его блеснула насмешка. Ей стало ужасно неловко. Не в первый раз она убеждалась, что с ним следовало быть осторожнее. Однако он не стал заострять внимание на ее промахе, и она ощутила невольную признательность к нему за это.

Он оглянулся, как будто убеждаясь, что их никто не слышит, и, наклонившись к самому ее уху, произнес таинственным шепотом:

– Просто басданс я разучивал специально, прежде чем отправиться в Париж. На аллеманду моего терпения не хватило.

Она рассмеялась его откровенности, физически ощутив, как уходит напряжение последних дней. Подняв на него взгляд, она вдруг заметила, что сарказм в его глазах исчез, уступив место какой-то теплой необидной снисходительности. «Полно, мадам, – будто бы говорил он ей, – мы доставили друг другу неприятные минуты, но стоит ли нам враждовать?».

– Хорошо, я скажу придворному дирижеру, чтобы басданс исполняли чаще, – ответила она. Нет, враждовать с ним ей действительно не хотелось.

– Буду признателен, ваше высочество, – поклонился король Наваррский.

Играла музыка, вокруг двигались пары, и все было, как всегда, но почему-то с этого мгновения она совсем иначе посмотрела на своего жениха.

– Однако я обратил внимание, что не только я здесь не умею танцевать, - продолжал он как ни в чем не бывало, - Вчера я видел, что господин де Верне тоже путает фигуры. Возможно, меня это не украшает, но я был даже рад встретить здесь товарища по несчастью.

– Господин де Верне туг на ухо, – ответила Маргарита, радуясь, что беседа ушла от опасной темы, – поэтому двор прощает ему неловкость на балах.

– Пожалуй, я лишен этого оправдания, – вынужден был согласиться король Наваррский, потом тяжело вздохнул и добавил: – Какое невезенье.

– Весьма сочувствую вам, сир, – ответила она и поймала себя на том, что улыбается, поддавшись его шутливому тону.

– Благодарю, ваше высочество, вы очень добры, – с самым серьезным видом отозвался он. – Но неужели только тугоухость может спасти придворного кавалера от хореографии?

– Ну почему же? Не только. Еще хромота.

– А еще надежнее и вовсе остаться без ноги, – подхватил он, рассмеявшись. – Я понял вашу мысль, но уж лучше научусь танцевать.

Маргарита вдруг подумала, что Гиз никогда не умел быть таким забавным. Любезным, галантным, сильным – да, но вряд ли он мог бы свести к шутке столь неприятный разговор. Она взглянула на Гиза, который танцевал в следующей паре, поддерживая под локоть мадемуазель де Шеврез, и обнаружила, что он тоже смотрит на нее. Герцог, видимо, давно уже обратил внимание, что его возлюбленная отнюдь не скучает в обществе жениха из провинции, ибо на лице его застыло странное выражение, а на щеках появились красные пятна. Она тут же перестала улыбаться и отвернулась, боясь, что король Наваррский перехватит ее взгляд. Впрочем, видимо, поздно.

– А еще мадам, я заметил, что некоторые парижские вельможи обладают столь изящным воспитанием, что танцуют даже лучше, чем владеют собой. Более того, лучше, чем владеют шпагой, – произнес он, внимательно глядя ей в лицо. – Посмотрите, к примеру, на господина де Гиза, как он тянет носок. Мне никогда не превзойти его в этом искусстве.

Она опустила глаза.

– Вы зря недооцениваете господина де Гиза, – сказала она наконец, – он вовсе не так безобиден, как вам бы хотелось. И умеет не только тянуть носок.

Она сама не понимала, зачем заговорила об этом. Хотела защитить любовника от насмешек? Или, напротив, остеречь жениха? За те несколько минут, что длился этот танец, Маргарита словно перестала понимать, на чьей она стороне.

– Я знаю, ваше высочество. И все же благодарю вас за предупреждение.

Когда прозвучал последний торжественный аккорд, и музыка стихла, король Наваррский учтиво поцеловал ей кончики пальцев.

– Вы прекрасны, мадам, – сказал он. – Клянусь, когда-нибудь я все же научусь танцевать, ибо счастье составить вам пару, несомненно, стоит труда.

– Буду ждать с нетерпением, сир, – искренне ответила она, подумав, что на сей раз его комплимент вовсе не показался ей банальным.

Глава 6. Марс и Венера

Наступил август. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, но протокольных торжеств уже почти не было. Дожди кончились, стало тепло и даже жарко.

Король Наваррский ужинал со своими людьми в саду Лувра, где специально для них накрыли столы. Генрих любил такие вечера. Сидя в окружении друзей, он полной грудью вдыхал пряное обаяние уходящего дня и уходящего лета.

Агриппа д’Обинье мягко перебирал струны своей гитары, и волшебство вечера уносило их во времена славных походов, когда они, уставшие после тяжелого дня, собирались на привале, разделяя друг с другом нехитрую радость бытия.

– Вон та звезда – это Венера, – сказал принц Конде, указывая на небо, – а вот эта маленькая красная звездочка – Марс. А знаете, господа, мне недавно попался в руки трактат одного польского философа, Николая Коперника. Он утверждает, будто бы Марс и Венера такие же огромные, как Земля. И так же крутятся вокруг Солнца.

Генрих в очередной раз удивился, когда это Конде успевает еще читать трактаты философов и астрономов.

– Если Марс и Венера вправду похожи на Землю, то там, наверное, живут люди, такие же, как и мы, – сказал Агриппа.

– Что за чушь! – удивился Сегюр. – Какие еще люди? Мне кажется, мой принц, этот ваш философ совсем спятил в своих библиотеках. Всякому понятно, что Марс и Венера – это всего-навсего малюсенькие точки на ночном небосклоне. Как же они могут сравниться с Землей? Да и Солнце. Оно ведь размером с тарелку! Всем известно, что это Солнце вращается вокруг Земли, порождая на ней жизнь своим теплом.

Конде хмыкнул.

– Очень может быть, что вы правы, – не стал он спорить.– Тем более, Коперник – папист.

– А-а-а, папист… – разочарованно протянул Сегюр. – Если папист, то понятно.

Конде рассмеялся.

– Господин д’Обинье, вы не споете нам? – попросил принц. – В такой вечер петь о любви самое время.

Генрих знал, что Агриппа предпочитает на публику не петь о любви, но тот, видно, тоже поддался очарованию августа. А может, ему просто не хотелось отказывать Конде. Принц пользовался большим авторитетом среди сторонников. Он был умен и образован, однако начитанность вовсе не мешала ему отлично держаться в седле и владеть шпагой. Когда Конде узнал, что замок Этьена де Комменжа разграблен католиками, то порвал все его векселя, простив товарищу карточные долги, чем завоевал искреннее уважение друзей.

Агриппа погладил гриф гитары, потом взял несколько пробных аккордов, проверяя чистоту звучания, и запел.

Как, я изменчив? Мненье ложно,

Моя привязанность крепка.

Скажите лучше: разве можно

Построить зданье из песка?

Вас холодность моя тревожит?

О, я всегда гореть готов,

Но ведь огонь пылать не может,

Коль не подкладывают дров.

Ну что поделаю я с вами?

Вы охлаждаете мой пыл…

Поджечь не может льдину пламя,

А растопить – не хватит сил[9]…

Его мягкий баритон разносился над темным садом, и, казалось, пламя факелов подрагивает ему в такт. Генриху нравились эти стихи, в особенности переложенные на музыку.

Он не заметил, как из глубины парка к ним приблизились две дамы. Они стояли неподалеку, скрываясь в тени деревьев и не желая прерывать певца своим появлением.

– Браво, сударь, – сказала принцесса Маргарита, выходя из своего укрытия, когда песня смолкла, – сам Ронсар позавидовал бы искренности и необыкновенной мелодике ваших стихов.

Агриппа, как ошпаренный, вскочил со своего стула и поклонился принцессе, еще держа в руках гитару и не зная, куда ее деть. Остальные последовали его примеру.

– Мадам, не окажете ли честь разделить с нами трапезу? – спросил Генрих. – Госпожа де Невер, – кивнул он герцогине. – Мы будем счастливы, если прекрасные дамы украсят наше грубое общество. Я не сомневаюсь, господин д’Обинье согласится спеть нам еще.

– Да, сир, но… – начал было Агриппа, однако Генрих бросил на него убийственный взгляд, и он тут же замолчал.

– Благодарю, ваше величество, – ответила Маргарита, усаживаясь на принесенный слугой стул.

Музыка зазвучала вновь.

– Эту песню я впервые услышал в военном лагере при Жарнаке, – негромко сказал Генрих, склонившись к своей невесте и как бы невзначай касаясь ее руки. – Ваш брат герцог Анжуйский тогда здорово задал нам жару, и мне казалось, что теперь не до любви и не до музыки. Но битва при Жарнаке давно стала историей, а песня живет до сих пор.

– Любовь – это сама жизнь, – ответила Маргарита, и он отметил, что она не отстранилась от него. – Что, как не любовь, противостоит смерти? Но какой же музе, сколь прекрасной, столь и жестокой посвящены эти строки? – спросила Маргарита.

Она смотрела на него с любопытством, ожидая услышать романтическую историю.

– О, мадам, о музах поэтов не говорят, ведь очарование тайны легко разрушить неосторожным словом, – ответил Генрих.

– Простите, сир, я не должна была спрашивать об этом. Я знаю, вы умеете хранить тайны… и быть хорошим другом.

Он смотрел на нее, любуясь нежным изгибом ее губ, выбившимся из-под куафюры локоном…

– Я был бы счастлив предложить свою дружбу вам, – ответил Генрих с легким поклоном.

Она улыбнулась, ничего не ответив.

Сноски:

[9] Тэодор-Агриппа д’Обинье «Весны».

Глава 6.1.

В любви и на войне одно и то же: крепость, ведущая переговоры,

наполовину взята

Маргарита де Валуа

Он был совсем рядом, и в его темных глазах отражалось обаяние летней ночи. Нет, он не нравился ей совершенно. Она любила других мужчин: высоких, красивых и элегантных. А этот юноша был совсем не в ее вкусе. Она отвела взгляд, разорвав незримую нить между ними, и вдруг ощутила щемящее разочарование, будто от утраты чего-то ценного.

Когда вечер подошел к концу, и Маргарита пожелала оставить общество, король Наваррский, согласно этикету, отправился ее проводить.

– Ваш друг невероятно талантлив, – сказала она, когда они шли вдвоем по аллее сада. – Не сомневаюсь, что скоро весь двор будет петь его песни.

– Я непременно передам Агриппе ваши слова, мадам. Он будет весьма польщен этой оценкой, ведь всем известно о вашем поэтическом даровании и тонком вкусе.

Оказывается, ему известно об ее поэтическом даровании. Кто бы мог подумать. Гиз никогда не говорил с ней о стихах.

– Не нужен тонкий вкус, чтобы восхищаться тем, что и вправду трогает сердце, – ответила она.– Хорошие стихи, как море или небо, прекрасны сами по себе. Однажды мне довелось посетить Нормандию. Эти земли суровы и даже грубы, но они пленяют своею холодной красотой.

– В таком случае вам непременно нужно побывать в ля Рошели, – ответил он. – Это особенный город. Ля Рошель и вполовину не так изыскана, как Париж, но в ней есть свое очарование, которого нет более нигде. Очарование силы и свободы. Она уступает вам в изяществе, но по духу похожа на вас.

Маргарита улыбнулась.

– А вы умеете говорить комплименты дамам, сир, – ответила она. – И договариваться с крепостями тоже. Вы очень деликатно умолчали, что эта независимая и гордая твердыня теперь покорна вам.

– Покорна? – слегка удивился собеседник. – Я бы не сказал, что покорна. Ля Рошель открыла мне свои ворота лишь потому, что я никогда не оскорбил бы ее этим словом.

– Но ведь там размещены ваши войска.

– Да. Для защиты от врагов.

Она резко прищурилась.

– А Бордо и Лион вы тоже заняли для защиты от врагов? И тоже не хотите оскорбить их?

Король Наваррский посмотрел на нее с интересом, очевидно, не желая принимать запальчивый тон.

– Нет, – спокойно ответил он, – Бордо и Лион были взяты силой, вы правы. Я не апостол Петр, мадам, и далек от святости. Эти города нам нужны для того, чтобы ля Рошель, Нерак и Ажен были в безопасности. Такова логика войны. Но, уверяю вас, меня она не радует, ибо мало удовольствия иметь в своем тылу города, что ненавидят нас. Быть может, когда-нибудь нам удастся завоевать их доверие.

Они уже миновали вход во дворец и вышли в центральную галерею.

Он придержал дверь, пропуская ее вперед.

– Завоевать их доверие? – с сомнением произнесла Маргарита. – Впрочем, когда я слушаю вас, это не кажется мне невозможным.

Да, пожалуй, он был способен завоевать доверие кого угодно. Маргарита подумала, что ее будущий муж в свои восемнадцать отлично видел пределы того, что может себе позволить. Как на войне, так и в любви.

Она вдруг заметила, как он смотрит на нее, улыбаясь одними глазами, и опустила взгляд, испугавшись, что он прочтет ее мысли.

– Вот мы и пришли, – сказал он.

Она присела в реверансе и протянула ему руку для поцелуя. Он коснулся губами кончиков ее пальцев, как требовал этикет. Потом вдруг повернул ее ладонь и нежно поцеловал голубоватую жилку чуть выше запястья… По телу ее пробежали горячие токи, она хотела отнять руку, но почему-то не сделала этого. Он продолжал скользить губами по ее коже, постепенно приближаясь к сгибу локтя, и ей вдруг показалось, что время остановилось, а в огромном замке нет никого, кроме них…

Какая ошибка! Где-то рядом скрипнула дверь. Маргарита очнулась от оцепенения, выдернула руку и резко отстранилась от него. Он не стал ее удерживать, лишь еще раз поклонился, словно бы извиняясь за свою неуместную пылкость. Впрочем, он совершенно не выглядел смущенным. В его глазах светилось восхищение, приличествующее молодому провинциалу, и лишь в самой их глубине ей почудилась… да, спокойная самоуверенность. Не слишком ли много он себе возомнил!

– По-моему, вы плохо знакомы с придворным этикетом, сир, – насмешливо заметила она, пытаясь скрыть растерянность.

– Быть может, мадам, вы дадите мне несколько уроков? Чтобы в будущем я мог избежать ошибок,– голос его был исполнен смирения, но в глазах мелькнули озорные огоньки. Вот так юноша из деревни! Ей вдруг стало весело, прямо как тогда, во время басданса. И почему он так странно на нее влияет?

– Я пришлю к вам учителя, – ответила Маргарита, делая над собой усилие, чтобы не улыбнуться. – Доброй ночи, ваше величество.

– Доброй ночи, мадам, – церемонно произнес он.

Глава 6.2.

Муза, вдохновлявшая Агриппу д’Обинье, напомнила о себе совсем скоро. Однажды, проходя мимо комнаты друга, Генрих заметил, что дверь приоткрыта.

Он постучал.

– Ну, кто там еще? – раздался недовольный голос. Генрих вошел.

– А-а, это вы, сир, – Агриппа встал, небрежно поклонился и снова рухнул в кресло. В руках он держал лист тонкой беленой бумаги, исписанный изящным почерком. Генриха одолело недоброе предчувствие.

– Опять? – спросил он, кивая на письмо. Он уже научился безошибочно узнавать эти письма, после которых Агриппа становился сам не свой.

Агриппа поднял на Генриха измученный взгляд.

– Да, ваше величество. Я должен уехать по очень важному делу.

– По важному делу, значит, – фыркнул Генрих.

Агриппа вспыхнул, но тут же сник и неопределенно пожал плечами.

– Тебе не надоело? – Генрих начал злиться. – Сколько можно бегать за этой капризной бабенкой? Ее настроение меняется, как погода за окном. От Парижа до Тура четыре дня пути, пока ты доедешь, она уже и не вспомнит о тебе. Кстати, что она там пишет? Дай-ка сюда письмо, – Генрих требовательно протянул руку.

Агриппа вскочил и отступил на шаг, спрятав бумагу за спину.

– Вспомнит, – угрюмо произнес он, больше сказать ему было нечего

– Да когда ты приедешь, то найдешь ее с очередным поклонником, – с раздражением пообещал Генрих, – помнишь, такое уже было.

– Помню. Я тогда убил его на дуэли. И следующего тоже убью.

– Боюсь, со следующим тебе может не повезти. Неужели ты не понимаешь, что у тебя есть только один шанс добиться ее благосклонности – забыть о ней. Я знаю эту породу женщин, они могут любить лишь тех, кто к ним равнодушен. Тех же, кто любит их, они презирают. К черту такую любовь! Скажи, когда в последний раз ты получал от нее награду за свою преданность?

– Я рад, что вы так хорошо знаете женщин, мой государь, – с нескрываемой злобой проговорил Агриппа, – я очень счастлив, что вы, в отличие от своего никудышного слуги, так удачливы в любви, что можете давать советы... Но я в них не нуждаюсь! – с яростью бросил он. – Я прошу вас, как моего сеньора, лишь отпустить меня на месяц от своей особы. Более не смею утруждать вас своими заботами.

– Я не отпускаю тебя, – спокойно ответил Генрих, проигнорировав язвительный выпад, – и когда-нибудь ты скажешь мне за это спасибо. Ты словно душевнобольной, которого нужно связать, чтобы он не навредил сам себе.

– Вы приказываете мне остаться? – уточнил Агриппа.

– Да.

– В таком случае мне придется ослушаться вашего приказа! Вы можете покарать меня за это, – измученное лицо Агриппы выражало обиду и упрямство, на щеках горел горячечный румянец. Карать его совершенно не хотелось.

Генрих тяжело вздохнул, с жалостью глядя на друга, затем взъерошил себе волосы.

– У тебя деньги есть? – спросил он, сдаваясь. – Не можешь же ты ехать к ней без денег.

Агриппа с радостным удивлением посмотрел на Генриха, убеждаясь в своей маленькой победе.

– Есть. Немного, но я неприхотлив.

– Что значит, неприхотлив? В конце концов, ты состоишь на службе короля Наваррского и едешь к даме.

Генрих отстегнул от пояса кошелек. Расставаться с деньгами мучительно не хотелось, но отступать было поздно. Он подумал, развязал тесемки и высыпал на стол пригоршню золотых монет.

– Это тебе. На дорогу.

Агриппа медлил, он был все еще обижен на своего короля.

– Возьми, – попросил Генрих, – не будем ссориться перед отъездом.

Агриппа ссыпал деньги в ящик стола и поклонился.

– Спасибо, сир. Я знал, что вы меня поймете, – глаза его были больными и блестели, как в лихорадке.

– Куда же мне было деваться, – буркнул Генрих.

– Я вернусь… скоро… не сомневайтесь.

– Я и не сомневаюсь, – усмехнулся Генрих.

Они крепко обнялись. Тем же вечером Агриппа д'Обинье выехал из города. Генрих и не подозревал, что всего лишь неделю спустя будет благодарить пагубную страсть своего лучшего друга, повинуясь которой тот вовремя покинул Париж.

Глава 7. Свадьба

Любовь слепа, и она способна ослепить человека так, что дорога, которая кажется ему наиболее надежной, оказывается наиболее скользкой.

Маргарита де Валуа

18 августа 1572 года состоялась свадьба. Генрих плохо запомнил тот день. Лишь отдельные эпизоды запечатлелись в его памяти.

Он помнил, как одетый в роскошный, но тесный костюм из белого шелка, ожидал свою невесту у выхода из собора Парижской Богоматери. Стояла невыносимая жара, и солнце слепило глаза. Пот стекал по телу, бриллианты сверкали на золотом шитье, от шума толпы закладывало уши.

Наконец, из собора в сопровождении кардинала де Бурбона (единственного католика в семье Бурбонов) и герцога Анжуйского появилась молодая королева Наваррская. На ней было расшитое серебром платье из голубого шелка, шлейф которого несли три принцессы, а на голове сверкала усыпанная драгоценностями корона. Маргарита была похожа на статую Мадонны в каком-нибудь испанском соборе. Толпа восторженно взревела, встречая свою любимицу.

Генрих знал, что отнюдь не все парижане с радостью приветствуют бракосочетание между принцессой дома Валуа и предводителем ненавистных гугенотов, однако это не мешало им собраться, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Весь город был украшен цветами, а на площадях бесплатно раздавали вино. Даже его единоверцы, многие из которых, еще носили траур по королеве Жанне, сегодня сменили свои мрачные одежды на праздничные наряды и мало чем отличались от приодевшихся католиков. Праздник был в самом разгаре и поражал своим великолепием.

«Смерть гугенотам!» – раздался вдруг в толпе чей-то возглас. Однако городская стража, наводнившая сегодня улицы, быстро скрутила смутьяна. Генрих предпочел сделать вид, что ничего не слышал. Ничто более не омрачало веселья.

***

Когда наступил вечер, Генрих в шелковой сорочке до пят в сопровождении нескольких десятков придворных прошествовал в спальню своей молодой жены, где должен был провести первую брачную ночь. Дверь за ним закрылась, и они остались вдвоем.

Маргарита стояла в глубине спальни в роскошном полупрозрачном неглиже, отделанном венецианским кружевом. Она выжидающе смотрела на своего супруга, и в ее глазах плясали огоньки свечей. Генрих остановился на пороге, любуясь стройным силуэтом. Знакомство их длилось месяц, если не считать детства, оба они вовсе не были невинны и не видели ничего постыдного в предстоящем обязательном соитии, однако сейчас почему-то каждый из них испытывал смущение.

– Словно в конюшне на случке, – произнесла она.

Генрих улыбнулся: его молодая жена не утруждала себя жеманством. Но ему нравилось в ней все, даже цинизм, за которым эта придворная дама, многое, кажется, повидавшая на своем коротком еще веку, прятала неловкость.

Не отвечая, он молча распустил завязки на своей сорочке и, сбросив дурацкое облачение, остался совершенно обнаженным. Она с интересом знатока наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Он был невысок и худощав, но хорошо сложен, под гладкой смуглой кожей перекатывались крепкие мышцы.

Приблизившись к ней вплотную, он осторожно провел по ее щеке тыльной стороной ладони, отодвинул назад пушистую волну черных волос. Его рука была теплой и немного шершавой, взгляд не отрывался от ее лица. Властным жестом он приподнял ее подбородок. Потом качнулся вперед и нежно, еще сдерживая себя, коснулся губами ее губ, затем шеи и ложбинки в вырезе одежды.

– Мне уйти? – спросил он тихо. Она не отвечала.

Тогда Генрих потянул атласную ленту, и ее сорочка соскользнула на пол. Он подхватил свою жену на руки и отнес ее на кровать.

***

Празднования шли своим чередом. Днем молодожены почти не виделись, разделенные строгими протокольными правилами, зато все ночи проводили вместе. Генрих ждал этих встреч.

Их первую брачную ночь Маргарита сравнила со случкой в конюшне. О, если бы всем лошадям было так же хорошо, как им тогда, хотел бы он родиться лошадью!

Генрих был счастлив, словно мальчик, впервые удостоенный поцелуя. Он вспоминал тех женщин, с которыми спал раньше, и смеялся над собою: ведь он искренне желал их когда-то, даже не зная, что на свете есть настоящее совершенство. Он не понимал, как мог ждать так долго, и за какие заслуги судьба столь щедро одарила его.

Королю Наваррскому было отлично известно, что его возлюбленная супруга вовсе не хранила целомудрие до свадьбы, но Генрих не сомневался, что теперь он, муж, единственный мужчина в ее спальне.

Поглощенный своим новым увлечением, Генрих почти не замечал ничего другого. Ни оскорбительного подтекста балетов, составленных придворным хореографом, ни бесконечных уличных драк между католиками и гугенотами. Ни злого сарказма придворных. Все эти будто бы мелкие неприятности отошли теперь на второй план, чтобы совсем скоро напомнить ему о себе с новой силой.

Глава 8. Екатерина Медичи

Трусость мать жестокости

Мишель де Монтень

Лето 1572 года подходило к концу. Жара стояла такая, что даже толстые каменные стены дворца не спасали от пекла, а, напротив, сами превратились в раскаленную ловушку для измученных зноем людей. И только ночь приносила краткое облегчение.

Королева Екатерина любила работать ночью. Из открытого окна в комнату проникала живительная прохлада, и стайки мотыльков кружили вокруг канделябра, стоявшего у нее на столе. В углу заскребла мышь. Когда-то давным-давно, когда она, юная принцесса из рода Медичи, приехала в этот мрачный замок из солнечной Флоренции, она боялась мышей. Сейчас, когда ей довелось повидать множество вещей пострашнее, девичьи страхи вызывали у нее лишь улыбку.

Вот уже десять лет она, словно искусный лоцман, лавировала между католиками и гугенотами, Гизами и Бурбонами, стремясь угодить обеим враждующим сторонам и добиться наконец мира в королевстве. Хитрость и лесть, жестокость и щедрость, все шло в ход, и все было напрасно. Всякая милость, проявленная к гугенотам, вызывала недовольство католиков, а восстановление в правах католической веры – возмущение гугенотов.

Боже, как они все ей надоели! Три войны одна за другой прокатились по стране, оставляя за собою разоренные города и пустые деревни. И вот опять мир. Надолго ли? Непрочный покой нуждался в подпорках, будто калека – в деревянной ноге. Чтобы серьезность намерений обеих сторон не вызывала сомнений, был заключен брачный союз между Бурбонами и Валуа.

О, сколько надежд возлагала королева Екатерина на этот брак! Сколько усилий приложила, добиваясь у Папы согласия на него! Гугенот женится на католичке! Слыханное ли дело! Вчера долгожданная свадьба, наконец, состоялась. Когда молодожены удалились в свою спальню, казалось, можно было вздохнуть спокойно. Но главное испытание, о котором королева поначалу и не думала, ждало ее впереди.

Жених явился в Париж не один. Восемь сотен отборных солдат-гугенотов вошли в столицу вместе с ним. И до сих пор еще на свадебные торжества продолжали съезжаться гугеноты со всей страны. Сейчас их уже было несколько тысяч. Гостиницы, трактиры и частные дома с трудом вмещали всех желающих принять участие в празднествах.

Парижан-католиков пугало изобилие недавних врагов на улицах родного города. Еще свежи были в их памяти погромы в Монтеро, Орлеане и Ниме, учиненные сторонниками реформаторской церкви. С другой стороны, и сами гости относились к хозяевам, мягко говоря, с осторожностью и также не без оснований. Никто не хотел забывать зверства католиков в Васси и других городах. За десятилетие религиозных войн, кратких периодов хрупкого мира, сменявшихся вспышками насилия, во всем королевстве не осталось, пожалуй, ни одной католической семьи, не пострадавшей от рук гугенотов, и не одной семьи протестантов, у которой не было бы своего кровавого счета к католикам.

Королева уже сомневалась в верности своего решения провести пышные празднества по случаю свадьбы. Расчет на праздничное примирение, похоже, не оправдался. Напротив, средоточие на малом клочке земли большого количества враждебных друг другу вооруженных людей грозило неприятностями. Был оглашен королевский ордонанс, запрещавший в дни свадьбы любые столкновения на религиозной почве, но это не помогало.

Разумно опасаясь за свою безопасность, гугеноты избегали гулять по столице в одиночестве, предпочитая передвигаться группами, изрядно напоминавшими военные отряды. Они задирали католиков, которые, в свою очередь, тоже не оставались в долгу. Дело усугублялось праздничными винными возлияниями, установившейся жарой и бездельем собравшихся в городе гостей, которые развлекали себя, как могли, притом, что каждый из них имел при себе, по крайней мере, кинжал, а то и шпагу или аркебузу. Несмотря на королевское повеление, количество дворянских дуэлей и просто уличных драк возросло в несколько раз.

Екатерина Медичи остро чувствовала напряжение, висевшее в воздухе. Она хорошо знала свой город, и теперь он казался ей похожим на воспаленный нарыв, жаждущий скальпеля хирурга. Старая женщина, мать, вдова и королева, многое видела в своей жизни. Оберегая корону своих детей, она казнила и миловала, дарила и отнимала, принимала тяжкие решения, и, казалось, ничто уже не может ее испугать. Но сейчас ей было страшно.

Глава 9. 22 августа 1572г.

Кто наносит ущерб одному, тот угрожает многим.

Публий Сир

А на следующий день, 22 августа 1572 года, прозвучал выстрел. Преступник, скрывавшийся в доме Пьера де Вильмюра, бывшего наставника герцога де Гиза, ранил в плечо адмирала Колиньи, в одну секунду разрушив хрупкое равновесие, установившееся между католиками и гугенотами в последние два года. На месте преступления была обнаружена дымящаяся аркебуза с маркировкой гвардии герцога Анжуйского.

Бом! Бом! Бом!.. – колокол церкви Сен-Жермен л’Оксерруа пробил полдень.

– Тысячи рук поднимутся, чтобы отомстить за раненую руку господина адмирала! – запальчиво выкрикивал юный паж по имени Пардальян. И другие голоса вторили ему.

Бом! Бом! Бом!..

– Да вы что, герцог, вконец ополоумели! – даже не пытаясь быть вежливым, кричал господину де Гизу Генрих Анжуйский.

А может, и не Генрих Анжуйский. А может, и не кричал, а говорил тихо и что-нибудь совсем другое. Париж полнился слухами. Камеристка госпожи де Шеврез, оказавшись столь не вовремя под дверями принца, будто бы слышала, как его высочество ссорился с его светлостью. А из-за дверей другой голос, вроде похожий на голос Гиза, вкрадчиво говорил что-то в ответ. А потом вдруг тоже возвысился и сорвался на крик.

– …но я не собираюсь один отвечать за все! – вот как, по ее словам, ответил герцог.

Или то был вовсе не герцог? Кто ж его знает. Чего только не болтают слуги. Выпороть бы дуру, да на скотный двор. Для ума.

С сегодняшнего утра герцога в Париже не видели. Так что, наверное, вовсе не с ним, а с кем-то другим обменивался любезностями монсеньёр принц.

Всякому дурачку было ясно, что покушение на Колиньи – дело рук Гиза. Несколько лет назад так же выстрелом из окна по приказу адмирала был убит Франсуа де Гиз[10]. И наш герцог, положа руку на сердце, был в своем праве. Адмирал этот сам виноват: за каким чертом явился он в Париж? Кто его тут ждал? Сидел бы тихо в своей ля Рошели – глядишь, целее был бы.

Бом! Бом! Бом!..

– А вы слыхали, кумушка?! Король-то наш – сам поехал к этому гугеноту раненому! Извинялся перед ним, словно перед самим Папой! Тьфу! Срамотища! По мне, так и вовсе бы его застрелить – невелика потеря! Да и всех еретиков поганых вместе с ним!

Париж гудел, как разворошенный улей. И тревожный шум этот, запальчивые клятвы и яростные пересуды заглушали тихий голос разума, который и в другие-то времена звучит негромко, а в такие – и вовсе еле слышен.

***

Новость застала Генриха Наваррского в особняке Конде во время игры в мяч. Прочитав короткую записку от Телиньи, оба принца немедленно отправились в отель де Бетизи, куда уже доставили раненого адмирала.

Они очень спешили, однако приехав, Генрих не мог понять, к чему была эта спешка. Вокруг раненого суетились доктора. В гостиных суетились старшие офицеры. Потом приехал король, и все стали суетиться вокруг него. Лишь к середине дня Генриху удалось добраться до своего кабинета и подумать.

Сначала мать. Теперь господин адмирал. Ощущение смыкающегося кольца не отпускало его. Словно Париж стремился отнять у него всех самых близких людей одного за другим.

Однако Генрих понимал, что ничего нового в сущности не случилось. Разумеется, главным виновником покушения был Гиз. Кто же еще? Герцог никогда не скрывал своей ненависти к ним. Разве сам Генрих не мог стать жертвой этой ненависти всего месяц назад? Что же теперь должно его удивлять?

Король рвал и метал, грозясь подписать приказ об аресте герцога Лотарингского, но вот незадача: тот пропал. И слава Богу! Генрих не вполне понимал, что станет делать Карл, если Гиз, не приведи Господь, найдется. И вправду арестует вождя парижских улиц? Генрих был бы рад на это посмотреть, но не преувеличивал возможностей короля. Нельзя требовать от Валуа больше, чем тот может дать, это до добра не доведет.

Куда сильнее, чем Гиз его интересовала Екатерина Медичи. Могла ли она быть в этом замешана? Пожалуй, могла. Или нет? Ведь она так много усилий вложила в Сен-Жерменский мир. И все-таки… все-таки…, уж очень она ненавидела Колиньи. И боялась его, что даже хуже ненависти.

Да, она могла. Но только не Карл. Генрих не сомневался, что король нуждался в союзе с ними не меньше, чем они сами нуждались в союзе с королем. Разрушить это хрупкое, но такое важное согласие из-за происков Гиза? Нет, Генрих не доставит врагу такого удовольствия!

Взгляд его случайно упал на серебряный гребень с сапфиром, забытый здесь Марго. Ей очень шли сапфиры. Они делали ее глаза совсем синими. Прозвучавший сегодня выстрел, мог вновь сделать их врагами. Нет, этого не будет. Скоро закончатся свадебные торжества, и он увезет ее в Нерак, а потом они вместе отправятся в ля Рошель, как он обещал, и протестантская крепость будет приветствовать цветами его красавицу-жену, будь она хоть трижды католичка. Все будет хорошо.

***

Вечером 22 августа протестантские вожди впервые со дня подписания Сен-Жерменского мира созвали военный совет.

Антуан де Бушеванн, шпион Екатерины Медичи в отеле де Бетизи[11] доносил своей госпоже, что принцы Бурбоны в тот вечер сильно повздорили. Будто бы принц Конде с графом де Ларошфуко[12] требовали немедленного расторжения Сен-Жерменского мирного договора и осады Парижа. «Хочешь мира – готовься к войне!» – повторял Ларошфуко, и королева легко представляла себе, как на его суровом лице появляются жесткие складки. Адмирал Колиньи, стремившийся во чтобы то ни стало сохранить мир, хоть и был ранен и слаб, однако по-прежнему имел немалое влияние. Он объяснял утреннее покушение на свою особу желанием Гизов поссорить их с королем, и обещал, что уже через неделю они забудут об этом глупом инциденте. Когда же принц Конде начал возражать адмиралу, доказывая, что король Франции с Гизами заодно и всем им в Париже грозит смерть, то Генрих Наваррский язвительно предложил своему кузену отправиться в ля Рошель, буде тот столь сильно опасается за свою жизнь. Конде немедленно вспылил, назвав того самонадеянным индюком, и принцы едва не подрались.

Звучали на совете и другие предложения. Господин дю Плесси-Морней высказался в пользу того, чтобы покинуть Париж до лучших времен, не расторгая мирного договора. Однако его тут же принялись стыдить за трусость, и он, пренебрегая всеми правилами этикета, ушел, хлопнув дверью.

Решение оставалось за королем Наваррским, и его слова Бушеванн передал почти дословно. «Мы не позволим нашим врагам втянуть нас в новую свару! – будто бы заявил тот. – Мы не сделаем того, чего они ждут от нас! Ибо тогда они одним выстрелом они одержат над нами победу». Услышав это, взбешенный принц Конде вышел вслед за Морнеем.

Читая доклад Бушеванна, королева невесело улыбнулась. Миролюбие Колиньи было ей понятно: адмирал давно мечтал втравить Францию в войну против Испании, чтобы помочь голландским гугенотам во Фландрии. Он ни за что не пожертвует своими планами ради новой усобицы[13].

Вот только сможет ли он удержать в узде своих ретивых не в меру сторонников? Всю жизнь Екатерина Медичи считала Колиньи злейшим своим врагом, но теперь отчаянно просила Господа и Святую Деву ниспослать ему сил. И все же в глубине души она не верила ни в Колиньи, ни в помощь Всевышнего. И уж конечно, не верила словам Генриха Наваррского. Она знала, что в кипящем котле страстей миролюбие гибнет первым, а спасется лишь тот, кто сам не боится крови.

Сноски:

[10] Франсуа де Гиз – отец Генриха де Гиза, вождь французских католиков.

[11] Отель де Бетизи – особняк, принадлежавший в те времена семье Колиньи, сейчас имеет адрес Риволи, 144.

[12] Граф де Ларошфуко – Франсуа III де Ларошфуко, принц де Марсийак, видный протестантский военачальник.

[13] О войне во Фландрии см. Исторические заметки п.8.

Глава 10. Ночь с 22 по 23 августа 1572 года

Само по себе ожидание надвигающейся беды приводило многих к ситуации серьезнейшей опасности.

Лукиан

Часы на городской ратуше отсчитали двенадцать ударов.

Генрих Наваррский и принц Конде в окружении десятка своих дворян возвращались в Лувр из отеля де Бетизи. Сначала они не разговаривали, дуясь друг на друга, но гнетущая тишина города и тяжелая неясная тревога вновь сблизили их, заставив забыть об обидах.

– Надеюсь, вы с господином адмиралом знаете, что делаете, – заметил принц, возвращаясь к прерванному спору, который волновал их обоих.

Генрих, откровенно говоря, тоже надеялся на это. Сегодня он услышал от Колиньи то, что хотел услышать. Колиньи хорошо знал Карла, обладал большим влиянием на него, и если адмирал был уверен, что король на их стороне, значит, так и есть. Значит, Генрих все рассчитал правильно. Поддержка Колиньи, его готовность взять на себя тяжелые переговоры позволяли Генриху вздохнуть с облегчением. Ведь Колиньи… это Колиньи. Именно он всегда принимал самые сложные решения.

– У тебя есть причины не доверять господину адмиралу? – холодно поинтересовался он у кузена.

– А у тебя есть причины полагать, что он не может ошибаться? – язвительно парировал принц.

Генрих вздохнул.

– Ты прав, он может ошибаться. Кто угодно может ошибаться. Но что ты предлагаешь взамен? Уехать из Парижа и бросить на произвол судьбы тысячи наших единоверцев? Или напасть на парижский гарнизон, как требует Ларошфуко? Захватить Лувр? – он посмотрел на кузена с таким искренним недоумением, что тот вспыхнул и отвернулся.

– Мы должны поднять гвардию, – упрямо продолжал Конде.

– Как ты себе это представляешь? – разозлился Генрих. – Развернуть боевые порядки прямо на Гревской площади? Чего будет стоить после этого мирный договор?

– У нас нет другого выхода, – процедил принц. Его голос звучал почти спокойно, но Генрих не верил этому спокойствию – он хорошо знал своего двоюродного брата.

– Это тоже не выход, – ответил Генрих. – Вспомни, сколько лет мы шли к миру! И теперь ты предлагаешь пожертвовать всем из-за случайного выстрела? Из-за смутных опасений? Ты что, хочешь плясать под дудку герцога Лотарингского? – повторил он свой беспроигрышный аргумент.

Эти слова ожидаемо подействовали. Конде, который уже открыл было рот для очередного выпада, резко замолчал. Впрочем, он еще не все сказал.

– Ты забыл про аркебузу гвардии д’Анжу, – напомнил он.

– Не забыл. Она оказалась на месте покушения очень кстати. Прямо будто специально, чтобы ты мог напомнить мне о ней.

Конде сник. Несмотря на свой воинственный пыл, он понимал, что в словах кузена есть разумное зерно.

– Дьявол… не знаю… Но посмотри на город! Неужели ты не видишь: что-то происходит. Париж никогда не был таким… жутким. Не можем же мы просто сидеть, как куры на насесте, и ничего не делать!

Как ни странно, этот последний аргумент, самый нелепый и беспомощный, показался Генриху самым важным. Да, город стоил того, чтобы на него посмотреть. Пустые темные улицы, нависающие громады домов… Было в них нечто такое, что хотелось прибавить ходу и побыстрее оказаться за стенами Лувра.

Час назад Генрих искренне считал, что поступил верно. Он только что повторил доводы, казавшиеся ему бесспорными, и Конде не смог возразить. Однако теперь, проезжая через пустынный зловещий город, он внезапно понял, что вовсе не уверен в своей правоте. А вдруг Ларошфуко и Конде правы? Что, если все это ловушка? Несмотря на жаркую погоду, его прошиб холодный пот. Если так, то уж лучше война. Но если никакой ловушки нет? Если они, поддавшись глупому страху, сами развяжут бойню? Генрих терпеть не мог тратить время на пустые размышления после того, как решение принято. Но что, если оно принято неверно?

– Колиньи обещал все уладить, – снова сказал Генрих, даже не замечая, что повторяется, стараясь убедить сам себя. – Карл прислушивается к нему. Придется подождать.

Некоторое время они молчали, и только мерный стук подков по мостовой нарушал тишину ночи.

– Я должен тебе кое-что сказать, – произнес вдруг принц, отвлекая Генриха от тягостных размышлений.

– Ну? – отозвался тот.

– Не «ну», а слушай внимательно, – Конде был мрачен и задумчив, Генрих никогда не видел его таким. – В кабинете господина адмирала есть тайник, где он прячет какие-то очень важные бумаги… Не спрашивай меня, откуда я знаю, все равно не скажу. Находится он в стене слева от входа. Пять шагов от двери, третий камень снизу. Нужно нажать на нижний левый угол, и камень повернется. Так вот, если с адмиралом что-то случится… и со мной… эти бумаги надо забрать.

– Что случится? – у Генриха перехватило дыхание. Он понимал, что Конде имеет в виду именно то, о чем невольно думал он сам.

– Откуда мне знать, – пожал плечами Конде, – всегда может что-то случиться.

– И что мне нужно сделать с этими бумагами?

– Понятия не имею, – буркнул принц. – Я ведь не знаю, что в них написано, сам решишь, когда прочтешь.

Генрих задумчиво кивнул; им навстречу уже открывались ворота Лувра.

***

Проводив посетителей, Колиньи с трудом уселся в кресло. Нужно было добраться до спальни и хоть чуть-чуть отдохнуть. Завтра будет много дел.

Куда сильнее, чем раненая рука, его беспокоила новая вспышка ненависти, грозившая похоронить под руинами Сен-Жерменского мира давнюю мечту адмирала.

А мечта у него была. И какая! Объединение французов обеих конфессий против общего врага – католической Испании. И мечта эта, еще недавно призрачно маячившая на горизонте, теперь семимильными шагами приближалась к своему осуществлению.

Конечно, пока речь не шла о вторжении в испанскую метрополию, но добровольческий корпус Жанлиса и де Ла Ну, спешивший на помощь принцу Нассаусскому, героически воевавшему во Фландрии против дона Альбы, уже пересек границу между Францией и испанскими Нидерландами. Каждый день из Парижа на север уходили отряды волонтеров, а королевские войска готовились к выступлению. Карл, уставший от вероломства испанских союзников, поддержал эту затею на последнем Королевском совете.

И теперь пожалуйста! Это глупое покушение! Колиньи готов был дать отрубить себе руку полностью до самого плеча, если бы это хоть на дюйм приблизило его к заветной цели.

Вот только людей бы как-то успокоить, чтобы дров не наломали от избытка рвения.

Адмирал с трудом встал и сделал шаг к двери. Ему, знаменитому воину, не пристало звать слуг, чтобы добраться до кровати. Но вдруг он почувствовал, что пол уплывает из-под ног. Здоровой рукой он ухватился за спинку кресла и перевел дыхание. Сердце стучало не в груди, как ему полагалось, а где-то в голове, подобно колоколу, который звонил сегодня весь день. Проклятая лихорадка! Нет, он не позволит ей сорвать его планы в такой момент! Вот только немного поспит и завтра снова займется делами. Он справится, как справлялся всегда.

***

Тем временем герцог Анжуйский блуждал по своим покоям, словно загнанный зверь.

– Да-а, мой принц, – протянул шевалье д’Англере. – Я не пылаю любовью к адмиралу Колиньи, но стрелять в него из вашей аркебузы, когда Париж набит гугенотами, словно бочка огурцами, – верный способ расправиться с вами, а не с ним. Моя бы воля – пристрелил бы самого Гиза, ей-богу.

Герцог Анжуйский слушал своего шута и нервно грыз орехи.

– Пристрелить Гиза… хорошая идея, – рассеянно произнес принц. – Но что же нам делать? Что? В Лувре десятки гугенотов! А в городе их тысячи! Гвардия Генриха Наваррского не многим меньше парижского гарнизона и состоит из отборных солдат!

– Вот именно, – д’Англере вспомнил тот день, когда наблюдал из окна трактира «Синий петух» за войсками, входящими в город. – Так что теперь, когда Гиз поссорил вас с гугенотами, вам от герцога уже не отвертеться. Вы с Гизом теперь союзники навеки, поздравляю. Надеюсь, вы рады такому другу… Впрочем, по-настоящему плохо даже не это.

– Не это?! А что?

– Понимаете, мой принц… – негромко заговорил шут, – мы не знаем их планов, но и они тоже не знают наших. Мы боимся их, а они нас. Поэтому все мы сидим на бочке с порохом. Любая драка, любая уличная ссора может стать искрой. И никто не может даже предположить, к чему приведет этот взрыв. Если бы мы имели две армии в поле, то могли бы отсидеться каждый за своими укреплениями. Но у нас нет укреплений, за которыми мы могли бы спрятаться! Даже здесь в Лувре мы не чувствуем себя в безопасности. Если им взбредет в голову напасть на нас среди ночи, нас просто перережут, как курей, – заключил он.

Д’Англере не знал, что именно об этом говорила сейчас Екатерина Медичи своим верным маршалам.

– И что же делать?

– Не знаю… Но одно могу сказать точно. Победит тот, кто ударит первым.

Герцог Анжуйский молчал, глядя на своего приятеля-шута.

– Что ты хочешь сказать? – его голос неожиданно охрип. – Что ты хочешь этим сказать? – повторил он. – А если ты ошибаешься? Если они не хотят дурного? Разве такого не может быть?

– Может. В том то и дело, что может… Я не знаю.

Глава 11. 23 августа 1572 года

Быстрее всего настигает та опасность, которой пренебрегают

Публий Сир

На следующее утро появились первые результаты расследования покушения на Колиньи. Дело вел мэтр Дижон, старший следователь двора, потому работа шла на удивление споро. Убийцей был объявлен некий Жан де Лувье де Моревер, наемник на службе герцогов Лотарингских, известный еще по истории с убийством господина де Муи, близкого друга адмирала. Все ниточки вели к Гизам. Аркебуза гвардии герцога Анжуйского объяснялась то ли случайностью, то ли заговором против принца.

Беда заключалась, однако, в том, что гугеноты не верили в случайности. Их отряды, игнорируя указы короля и требования Колиньи, окружили особняки Гизов и д'Омалей. Их возмущенные голоса и бряцанье ножнами были слышны даже в саду Тюильри, где королева Екатерина проводила срочное совещание со своими советниками.

В целях предотвращения беспорядков вся городская стража была поднята на ноги, ее отряды несли дежурство возле городской ратуши и в других ключевых точках столицы. Между Лувром и отелем де Бетизи постоянно сновали гонцы: Карл IX и адмирал Колиньи стремились во что бы то ни стало затушить тлеющий пожар. Впрочем, толку от их усилий не было никакого. Обстановка накалилась до предела, что еще более усугублялось болезненным состоянием адмирала.

Если вчера вечером Екатерина Медичи слабо надеялась на успех мирных инициатив своего сына Карла, то сегодня ей стало понятно, что ни король, ни даже его «дорогой отец» Колиньи не могут удержать город в узде. Ей же самой на это нечего было и рассчитывать: ее, как и герцога Анжуйского, ее любимого маленького Анри, гугеноты подозревали в причастности к покушению. Д'Анжу был бледен и явно напуган, он не смел и носу показать за пределы Лувра, ибо толпы вооруженных озлобленных гугенотов могут напугать даже очень смелого человека. И лишь Генрих Наваррский оставался весел и любезен. Будто слабоумный. Впрочем, королева была признательна ему за это.

Правда, и он не отпускал от себя свиту из дюжины верных людей, Жан де Лаварден, виконт де Комменж, Гаро, Сегюр, д'Арманьяк, Миоссенн и другие дворяне не отходили от него ни на шаг. Многие заметили, что раньше он вел себя проще.

– Если бы я родился королем большого королевства и был так же высок и статен, как его величество, меня бы почитали и без свиты, – шутил он, – но поскольку я всего лишь король Наварры да к тому же не вышел ростом, приходится носить каблуки и окружать себя придворными.

Впрочем, шутки теперь не очень помогали разрядить обстановку.

***

Генрих ужасно устал от скрытого напряжения последних дней. Встречаясь взглядом с Катрин, он видел, страх в ее глазах, и страх этот усиливал его собственную тревогу. Генрих думал, что надо бы подбодрить сестру, однако не знал чем. Она ждала от него уверенности, но с каждым часом он и сам все больше сомневался в своем решении. Лишь упорство Колиньи еще заставляло его придерживаться избранного пути.

– Мне страшно… – тихо сказала Катрин, когда они наконец остались одни.

Генрих молчал. Ярко горел огонь в камине; они стояли вдвоем в круге света, отделявшего их от окружающего мрака и от всего мира.

– Давай уедем, – попросила Катрин, прижавшись к нему и положив голову ему на плечо, – вернемся домой, в Беарн. Там сейчас спеют дыни и виноград, а таких персиков, какие там растут вдоль дорог, здесь не подают даже на королевских пирах. Ну что тебе стоит, Генрих! Увезем с собой твою жену. Что нам делать в этом городе? В этом каменном мешке?!

От знал, что от него пахнет вином и чужими духами, но она все равно жалась к нему в поисках защиты. После смерти матери у них на всем белом свете не осталось никого, кроме друг друга. Генрих нежно погладил ее по волосам.

– Конечно, мы скоро уедем, Кати. Когда мы вернемся домой, будет еще тепло, и ты успеешь поесть персиков.

– Обещай мне! – потребовала она.

– Обещаю, – ответил Генрих.

Посовещавшись со своим верным камердинером д’Арманьяком, Генрих решил все же не оставлять Катрин в Лувре, а отправить ее в парижский особняк, находившийся под надежной охраной солдат господина де Телиньи. Самому же ему предстояло провести эту ночь во дворце. Сорок дворян-гугенотов должны были дежурить в его покоях. Сохранять невозмутимость становилось все труднее.

Глава 12. Ночь в канун дня Святого Варфоломея

Французы спятили, им отказали разом

И чувства, и душа, и мужество, и разум

(Т–А д'Обинье, «Трагические поэмы»)

Генрих вертелся в своей роскошной постели, изнемогая от жары и тревоги. Полог кровати был опущен, создавая видимость уединения, но в гостиной за дверью дежурило сорок человек охраны. Рядом, свернувшись калачиком, лежала его молодая жена.

Генрих с нежностью посмотрел на нее. Вчера он отказал в поддержке Ларошфуко и Конде по множеству причин. Но главной из них была та, в которой он не хотел признаться даже сам себе. Он просто не мог смириться с мыслью, что эта женщина, его юная супруга, вновь окажется в стане его врагов. Тогда решение, предложенное адмиралом Колиньи, казалось ему очень удачным. Теперь он так не считал.

Сейчас, спустя всего сутки, стало очевидно, что Колиньи не очень-то справился с ролью миротворца. Это было понятно по необычному поведению дворцовой охраны, по гулу голосов в коридоре, несмотря на поздний час. По множеству странных мелочей, на которые все труднее было не обращать внимания. А Колиньи продолжал сидеть в отеле де Бетизи, кропая бессмысленные письма королю. А он, Генрих Наваррский, ничего не предпринимал, переложив всю ответственность на раненого адмирала. Хуже того, он лег спать!

Генрих резко сел, свесив ноги с кровати, и потянулся к звонку для вызова слуг, но передумал. Быстро натянув штаны и рубашку, он с отвращением взглянул на тяжелую кольчугу и отодвинул ее в сторону. Маргарита с тревогой наблюдала за ним.

– Куда вы? – спросила его жена. – Ночь на дворе.

– Не хочу мешать вам спать, – он ласково чмокнул ее в лоб и улыбнулся, но тут же опять задумался о другом.

Генрих выглянул в окно. Окутанный тьмой город только притворялся спящим. В ночной тишине было хорошо слышно, как вдоль реки разносятся чьи-то голоса, в воду мерно опускаются весла, по камням мостовой негромко звенят подковы.

«Встретиться с королем и объясниться», – думал он, застегивая колет. Поздний час не смущал его, ибо ночь эта лишь продолжала странный длинный день, который никак не мог закончиться. «Нужно поговорить с королем, пока еще не поздно… А если не удастся…» – что делать, если не удастся, Генрих не знал, но не сомневался в одном: гвардию необходимо привести в готовность. И пусть это, черт возьми, все видят! Дальше тянуть некуда. Генрих прицепил к поясу шпагу и кинжал и вышел из спальни.

При его появлении дворяне, до этого лениво игравшие в карты, повскакивали со своих мест.

– Кайвень, Сегюр, – подозвал король Наваррский.

Передав доверенным посланцам приказ, адресованный капитану гвардии шевалье де Телиньи, и дождавшись, когда за ними закроется дверь, Генрих вздохнул с облегчением.

В сопровождении двух десятков своих дворян он направился в правое крыло дворца, где размещался Большой Королевский Двор и личные покои короля. По коридорам сновали деловитые вестовые, из-под некоторых дверей сочился свет. Замок и не думал отдыхать. Однако к Карлу Генриха не пропустили. Заспанный камердинер в ночном колпаке с недоумением сообщил, что его величество изволит почивать.

Не зная, что еще предпринять, Генрих спустился во внутренний двор.

«Колодец» Лувра был полон народу, несмотря на поздний час. Казалось, все смены дворцовой стражи сегодня подняты на ноги, ярко горели факелы. Появления группы гугенотов никто будто бы не заметил. Остановив одного из гвардейцев, Генрих спросил, в чем дело.

– Готовимся к завтрашнему турниру, сударь, – бросил тот на бегу, очевидно, не узнав короля Наваррского. Больше от него ничего добиться не удалось.

И тут в толпе Генрих увидел Сегюра, который о чем-то спорил с караульным солдатом. Рядом топтался Рене де Кайвень. Им так и не удалось покинуть Лувр! Связи с Телиньи нет!

Они тоже заметили его и, бросив бессмысленную перебранку, подошли к своим. Но Генрих не успел ни о чем расспросить их, потому что боковым зрением он увидел, как к нему направляется небольшой отряд солдат во главе с офицером королевской охраны. «Легаст, – вспомнил Генрих, – кажется, так его зовут». Тот с самым невозмутимым видом сообщил, что его величество проснулся и готов принять короля Наваррского.

Все в этот вечер было так странно, что даже известие о неожиданном пробуждении Карла не удивило Генриха. Нервы его были натянуты словно струна, и Генрих искренне не понимал, как сейчас можно спать.

Он кивнул Легасту и, сделав знак своим людям следовать за ним, направился ко входу во дворец. Однако посланник короля преградил ему дорогу.

– Государь готов принять только вас, – грубовато сообщил он. – Мы сами вас проводим, ваше величество.

В его голосе отчетливо слышалась угроза, за спиной переминались солдаты. Однако их было меньше, чем гугенотов, и Генрих не вполне понимал, на что они рассчитывают.

– Не стоит утруждаться, – Генрих нервно усмехнулся, заметив, как рука Легаста потянулась к клинку.

Он сделал шаг назад и тут же оказался среди своих дворян, которые уже успели обнажить шпаги. Две группы людей застыли друг напротив друга с оружием в руках. Повисла напряженная пауза. Те и другие нерешительно переминались с ноги на ногу, все, явно, чувствовали себя глупо.

Вдруг тревожно и гулко ударил колокол маленькой дворцовой церквушки. Этот звук произвел эффект сорвавшейся тетивы, будто все только его и ждали. Эхо подхватило хриплый звон и пронеслось по каменным коридорам. Как по команде открылись двери казарм, и из них повалили вооруженные солдаты.

Их было много. Генрих сбился со счета, но, так или иначе, перевес стремительно смещался на сторону противника. «Началось!» – понял он, еще не зная, что именно началось, но почему-то сразу стало легче.

– Защищать короля! – крикнул Гаро, и гугеноты окружили Генриха плотным кольцом.

– Вперед! Бей еретиков! – закричал Легаст, с которым несколько минут назад Генрих беседовал почти мирно, и солдаты с воплями насели своей массой на отчаянно сопротивляющихся гугенотов. Завязалась драка. Все нападавшие были в кирасах, гугеноты же не имели доспехов.

Генрих принял шпагу на кинжал, с усилием отведя лезвие в сторону. Его клинок лязгнул о броню, чудом не сломавшись. Бить в лицо и шею, мелькнула мысль. Единственный шанс. Краем глаза он заметил, как Фротеннак, его верный капитан, отразил предназначавшийся ему удар. Генрих видел, что его стараются оттеснить внутрь кольца и закрыть собою, но понимал, что сейчас дорога каждая пара рук. Прятаться было негде.

Генрих видел, как упал Кайвень, и на его рубашке быстро расползалось красное пятно; затем Комменж. Этьен де Кавань, Антуан де Гаро, Карназе, Сегюр были ранены и отчаянно нуждались в помощи или хотя бы в отдыхе. Генрих не понимал, что происходит, но думать об этом времени не оставалось.

– Наваррца живым! Приказ короля! – услышал Генрих голос офицера. – Сдавайтесь, ваше величество, и вас не тронут! Государь дает слово! – кричал он, надсаживая горло и пытаясь перекрыть звуки боя.

Генрих уже понял, что им не на что надеяться. За считаные минуты они потеряли несколько человек убитыми и ранеными, им неоткуда было ждать помощи, а силы нападавших лишь прибывали.

– Мы сдаемся, – крикнул он.

– Назад! – скомандовал Легаст своим.

Кольцо солдат немедленно разжалось, оставив в центре маленькую группку гугенотов.

– Оружие на землю! – приказал Легаст.

– Выполнять, – устало произнес Генрих. Сам он вышел вперед и протянул свою шпагу врагу.

– Ну вот, ваше величество, я же говорил, что придется вам пойти с нами, – доброжелательно улыбаясь, заметил тот. Генриха окружили солдаты короля, сложенное гугенотами оружие быстро собрали с земли.

– Прикончить их! – спокойно приказал Легаст, указывая на стоящих поодаль протестантов, которые только что сложили шпаги. Генрих ушам своим не поверил.

– Стоять! Вы не смеете! Мы же сдались! – Генрих отчаянно рванулся вперед, сам не зная зачем. Двинул кого-то локтем. Послышались мерзкий хруст и крик: очевидно, ему случайно удалось сломать кому-то нос.

– Держите его! – крикнул Легаст. Несколько человек тут же насели на него и скрутили, словно колбасу, заведя руки за спину, лишив какой-либо возможности сопротивляться. Последним усилием Генрих удержался, чтобы не рухнуть на колени. Это самое большее, что он мог сделать теперь.

Время как будто остановилось. Медленно-медленно, во всех деталях, он видел, как укрытая в доспехи солдатня шутя расправляется с безоружными людьми. С его людьми, сдавшимися на милость победителя по его приказу! Он вдруг наткнулся взглядом на последний взгляд Фротеннака. Капитан хотел что-то сказать, но в этот момент стальное лезвие пробило ему горло, из полуоткрытого рта хлынула кровь. Тело тяжело осело на брусчатку.

– Приказ короля, – вежливо пояснил Легаст, – идемте.

Когда Генрих покинул внутренний двор, все его люди были уже мертвы.

Глава 12.1

Пока маленький отряд, сопровождавший короля Наваррского, пробирался по коридорам Лувра, Генрих успел увидеть, как группа придворных, устроив настоящую травлю, добивает де Бове. По всему замку слышались крики и топот сапог, падала мебель, звучал пьяный хохот, где-то истошно заверещал младенец. Несколько раз в темных коридорах Генрих спотыкался о мертвые тела. А колокол звонил и звонил, громко, надрывно, как набат.

Отряд двигался довольно быстро, Легаст, очевидно, хотел поскорее избавиться от важного пленника, поэтому Генриха постоянно подталкивали в спину, вынуждая идти скорее. Он с трудом соображал, будучи не в силах осмыслить происходящее, и успевал только переставлять ноги.

Наконец, они добрались до маленького кабинета короля. Дверь распахнулась, и Генриха мягко подтолкнули внутрь, за спиной повернулся ключ.

Кабинет был пуст.

Царящая здесь тишина оглушила Генриха. Ковры и тяжелые дубовые двери приглушали звуки побоища, и эта комната казалась островком безопасности посреди кровавого хаоса. Генрих опустился на стул и закрыл голову руками.

Он не мог сказать, сколько просидел так, поскольку потерял счет времени.

Дверь снова приоткрылась. Генрих вскочил. Он был уверен, что сейчас войдет король. Однако из-за портьеры показался принц Конде. Волосы его были всклокочены, а лицо измазано кровью и имело сероватый оттенок.

«Я, наверное, выгляжу не лучше», – подумал Генрих. Он не знал, что незадолго до этого в покоях Анри де Конде, прямо у него на глазах был зверски убит господин Бовуа, гувернер принца, некоторое время учивший и самого Генриха. А когда Конде пытался его защитить, молодого Бурбона оттащили в сторону и, отобрав оружие, предлагали посмотреть, как будет умирать его старый воспитатель.

Конде обвел комнату пустым взглядом, как будто не замечая Генриха, он быстро подошел к окну и распахнул его. Окно выходило во внутренний двор Лувра и Генрих, зная, ЧТО увидит там, не хотел смотреть на улицу. Однако, крики, раздававшиеся снаружи, заставили его подняться.

Двор был хорошо освещен факелами, и им со своего места, как в императорской ложе амфитеатра, было отлично видно все, что там происходит. Акустика каменного мешка позволяла различать отдельные фразы.

Генрих видел, как почти в самом центре площадки спиной к спине, ощетинившись шпагами, стоят генерал де Ларошфуко и юный Леруа, которому не исполнилось еще и семнадцати лет. На белом воротнике мальчишки отчетливо виднелась кровь. Их окружало кольцо гвардейцев и придворных короля, возглавлял которых молодой герцог де Шеврез. Гугеноты явно не собирались становиться легкой добычей. Католиков было значительно больше, но они выжидали, понимая, что первым не поздоровится. Возникла пауза.

Де Шеврез сделал несколько шутовских выпадов. Эта сцена явно веселила его.

Ларошфуко что-то резко крикнул, и в этот момент в его сторону полетел кинжал. Он попытался увернуться, но не совсем удачно, лезвие царапнуло ему правое плечо. Началась драка. Ловкий удар Леруа вспорол живот одному из нападавших, но на этом везение оставило гугенотов. Когда Леруа вынимал шпагу из тела поверженного врага, клинок другого почти снес ему голову. Тело юноши безжизненно опустилось на мостовую.

Оставшись один, Ларошфуко еще некоторое время отбивался, но, у одного против шестерых, у него не было шансов. Его сбили с ног и долго с остервенелой яростью забивали сапогами. Через некоторое время палачи, видимо, устали от этой возни, но жертва еще дышала, и горячие сердца их требовали продолжения. Тогда де Шеврез снял со стены факел, очевидно, собираясь поджечь на Ларошфуко одежду. Ему хотелось поглядеть, как знаменитый вражеский генерал будет корчиться на земле и выть от боли.

Однако, к его глубокому разочарованию, затее этой не суждено было осуществиться. На пороге казарм неожиданно возник шевалье д’Англере. Его появление было встречено с энтузиазмом и заставило де Шевреза ненадолго отвлечься от своих занятий. Однако, судя по всему, он тот не разделял радости собравшихся. Что-то язвительно бросив герцогу, шевалье отодвинул плечом одного из расшалившихся юнцов и подошел к лежащему на земле Ларошфуко. Затем достал кинжал и быстрым четким движением перерезал ему горло. Кровь полилась на каменные плиты. «Шутники» обиженно взвыли, лишившись полюбившейся игрушки, но Ларошфуко этого уже не слышал. Все было кончено.

Глава 12.2.

Король Наваррский и принц Конде наконец нашли в себе силы отвести взгляды от окна и одновременно посмотрели друг на друга. Лица их были одинаково серыми.

Оба помнили предостережения генерала. Дитя религиозных войн, Генрих видел смерть неоднократно, но страшная гибель этого храброго преданного человека на потеху кучке спятивших юнцов, его потрясла.

Между тем в коридоре со всех сторон слышались пьяные выкрики и смех. Время от времени во дворе появлялись гугеноты, наивно надеявшиеся найти у регулярных частей короля спасение от царящего во дворце хаоса. Многие из них были ранены. Дежурные гвардейцы методично отлавливали и добивали обезумевших людей, еще не верящих в свой конец.

Генрих поймал себя на том, что сидит на полу, зажав руками уши. Он заставил себя подняться, цепляясь за стену, и огляделся. Конде по-прежнему стоял у окна и, не отрываясь, смотрел на улицу.

– Лучше не смотри, – посоветовал Генрих, и хриплый звук собственного голоса показался ему незнакомым.

Конде резко развернулся на каблуках. Его лицо было искажено болью и ненавистью. Переполнявшие его чувства требовали выхода.

– Это ты виноват, – произнес он тихо, затем уже громче, срываясь на яростный крик, повторил, – это ты виноват! Тебя предупреждали, но ты же не послушал! Что тебе чужие советы, ты ведь король! А теперь они мертвы, а ты продолжаешь коптить небо! Чего ты там хотел?! Мира?! Вот он, твой мир! Посмотри на него! Полюбуйся! Что же ты отворачиваешься?!

Генрих весь съежился под шквалом справедливых обвинений. Ему нечего было ответить.

Удар принца был направлен в лицо, и лишь отработанные рефлексы позволили Генриху уклониться. Однако страшные слова достигли цели. «Это ты виноват, ты виноват», – стучало в голове. Еще вчера можно было просто уехать. Почему же они этого не сделали? Он не мог вспомнить.

Очередной вопль, раздавшийся за окном, заставил его очнуться от своих терзаний.

Генрих подскочил к запертой двери и отчаянно задолбил по ней ногами.

– Откройте! Открывайте же, негодяи! – задыхаясь, кричал он. – Я должен говорить с королем!

– Подожди, дай-ка мне, – Конде словно обрадовался возможности применить свою ненависть по назначению. Он деловито подтащил стул и с силой ударил им в дверь. Резная ножка подломилась и отлетела в сторону.

– Черт!

В коридоре раздался новый взрыв пьяного хохота. Он отрезвил их обоих.

«Могут ведь и правда открыть… – подумал Генрих неожиданно спокойно. – Кто знает, чем это закончится…».

На место истерики пришло спокойствие безысходности.

– Ну что ж... – он мрачно улыбнулся. – Может, за нами и не вернутся, тогда нам повезло. А может, и вернутся. Вот и посмотрим. Подождем.

Однако ждать им пришлось недолго. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял король.

Карл был пьян, с нижней губы свисала ниточка слюны. На лице его явственно читались признаки помешательства. Он появился в сопровождении Гуфье и Легаста, волоча за собой по полу тяжелую аркебузу, как ребенок – надоевшую игрушку.

Он с трудом сфокусировал мутный взгляд на своих пленниках, и в его заплывших глазках мелькнуло озадаченное выражение, как будто он не ожидал их здесь увидеть.

– А-а... вот вы и попались, мерзкие еретики... враги святой Церкви, – протянул король, впрочем, безо всякой злобы в голосе.

Он уронил аркебузу и вытащил клинок. Затем, вперив его в пространство где-то между Наваррой и Конде, яростно проорал, так что было слышно на улице:

– Смерть гугенотам! Отрекайтесь, нечестивцы, или умрете!

Те как по команде отступили за кресла. Отбиваться стулом от шпаги и аркебузы было, конечно, несподручно, но другого оружия у них не нашлось. Гуфье и Легаст переглянулись, видимо, не понимая, должны ли они считать приказом пьяный выкрик своего господина, или это было лишь театральным действом, что так любил король. Они были значительно трезвее своего сеньора, поэтому не спешили выполнять его повеления. Рассудив, видимо, что расправиться с высокородными пленниками они всегда успеют, а вот воскресить при необходимости – вряд ли, Гуфье закрыл кабинет изнутри и встал у дверей. Легаст последовал его примеру. Генрих понял, что первая опасность миновала.

Из Карла тем временем будто выпустили воздух. Он опустился в кресло и апатично уставился впереди себя, забыв о зрителях. Потом на его лице появилось беспокойство, он оглядел кабинет в поисках чего-то и вновь наткнулся взглядом на Генриха. Лицо короля просветлело.

– Эй, Наварра, слышь... ик... Налей-ка мне вина... И сам выпей со мной.

Генрих, молча поклонившись, взял с резного столика бутылку бургундского и наполнил два кубка, стараясь держать руки на виду, чтобы никому не пришло в голову, будто он собирается отравить короля. Оба кубка он поставил на стол перед Карлом, как бы предлагая ему выбрать самому.

Король не глядя схватил один из них, и, осушив большими глотками, потеплевшим взглядом вновь посмотрел на своего зятя. Генрих пригубил из своего кубка. Момент показался ему вполне подходящим, чтобы задать некоторые вопросы.

– Объясните мне, сир, что происходит? – начал он с возмущением. – Почему вотчина французский монархов вдруг стала местом гибели ваших верноподданных протестантского вероисповедания? Я не верю, что в этом состоит воля короля.

Карл перевел на него мутный взгляд.

– Что происходит, что происходит... избавление от гугенотской скверны, вот что происходит... десница святой католической Церкви простерлась над нами, и дух наш воспарит через очистительный огонь, – бессвязно проговорил король, затем мечтательно добавил, – видел бы ты, друг Наварра, что делается в городе. Скоро на улицах не будет ни одного поганого еретика, и святая благодать воссияет над моим несчастным королевством...

Он продолжал говорить что-то еще в том же духе, но Генрих его уже не слышал. Почему-то до этого ему не приходило в голову, что за стенами замка творится то же самое. Он наивно думал, что хуже того, что он видел своими глазами, быть уже не может. Сейчас же осознание размеров бедствия обрушилось на него с новой силой. Тысячи людей, которых он привел сюда, гибли сейчас на улицах Парижа, а он мирно беседовал с их палачом. Вдруг еще более страшная мысль резанула его. В городе была Катрин, его младшая сестренка, последний родной человек, оставшийся у него после смерти матери. Он вспомнил, как накануне вечером отправил ее в парижский особняк, наивно полагая, что там для нее будет безопаснее, чем в Лувре. Генрих живо представил себе, как толпа озверевших фанатиков расправляется с охраной, вламывается в дом, убивает прислугу, затем проникает в ее покои... Ужас скрутил его внутренности...

– Сир, там моя сестра! – Генрих непочтительно оборвал длинную тираду короля. – Ей всего тринадцать! Сир, пощадите ее! – Генрих искательно заглядывал в глаза королю, пытаясь увидеть в них последние признаки человечности. Теряя от нахлынувшей паники остатки гордости, он готов был ползать в ногах у Карла и целовать сапоги, если бы только это помогло достучаться до потухшего сознания владыки Франции. Однако взгляд короля оставался тупым и безмятежным.

Тогда Генрих в ярости схватил его за расстегнутый ворот дублета и сильно встряхнул, так что голова его величества мотнулась назад.

– Сир, спасите мою сестру! – в отчаянии крикнул он, вложив в этот крик весь свой ужас, всю ненависть к этому слабоумному борову, лишь по недосмотру Божию носившему корону Франции. Сильные руки Легаста и Гуфье отшвырнули его от короля и бросили в угол комнаты. Однако его вспышка возымела действие. На лице Карла вдруг появилось осмысленное выражение.

– Ну что ты орешь, как блаженный, – недовольно произнес он своим обычным брюзжащим тоном, в котором не было и следа безумия. – Ничего с ней не сделается. Там мои люди. Ее защитят.

Он не лгал. Генрих понял это сразу, и сжавший его сердце ледяной обруч немного ослаб, давая возможность дышать.

Карл отлично все понимал, его сумасшествие было лишь маской, позволяющей скрыться от окружающего кошмара. Слабый и трусоватый политик, он вовсе не был жесток. Жертвуя тысячами жизней неизвестных ему людей, он все же пытался спасти хотя бы тех, кого знал лично, и именно ему король Наваррский и принц Конде должны были быть признательны за то, что до сих пор живы.

– Благодарю вас, сир, – искренне произнес Генрих.

Глава 12.3.

А город тем временем бурлил кровавой пеной.

По сигналу колокола церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа отряды городской милиции, солдаты и ополченцы герцога де Гиза приступили к последовательному истреблению старших офицеров протестантской армии. Дома, где остановились вожди гугенотов, заранее были взяты под наблюдение, чтобы никто из особенно ценных жертв не ушел живым. Все выходы из Лувра были перекрыты людьми господина де Коссена, получившими строгий приказ не выпускать никого из сторонников принцев Бурбонов.

Задача регулярных войск состояла в том, чтобы, избавившись от полководцев, лишить гугенотов возможности сопротивляться. Однако инициатива властей оказалась энтузиазмом подхвачена горожанами и чернью, и в скором времени жестокая, но объяснимая «военная операция», направленная против верхушки протестантской армии, превратилась в массовое истребление всех гугенотов.

Ненависть, взращенная последним десятилетием религиозных войн, замешенная на страхах, подогретая безнаказанностью и вином, в одночасье взломала все заслоны христианского воспитания и человечности, выплеснулась на улицы города. Толпы убийц и насильников, людей, которые еще несколько часов назад были скромными торговцами или аптекарями, примерными отцами семейств, затопили Париж.

Некоторые магистраты противились резне. Прево Парижа Жан ле Шеррон неоднократно отдавал приказы сложить оружие и разойтись по домам, но разве могли его теперь услышать? Ворота города закрылись, и Париж превратился в гигантскую ловушку, в которой за одну ночь погибло несколько тысяч человек.

Глава 13. По другую сторону Сены

Почему люди следуют за большинством? Потому ли, что оно право?

Нет, потому что оно сильно.

Мишель де Монтень

Шевалье д'Англере вытер кинжал об одежду мертвеца и быстро пошел к воротам. Стражник без единого слова выпустил его.

Город был непохож сам на себя. Отовсюду слышались крики, плач, смех... В свете факелов сновали какие-то тени. Д'Англере обошел лежащее прямо у ворот мертвое тело. Наклонился, перевернул его, заглянул в лицо. С удовлетворением узнал шевалье де Телиньи, правую руку генерала де Ларошфуко. Откуда он тут взялся? Ведь ему полагалось быть в городе. Не все ли равно? Что ж, господа еретики, недолго довелось вам топтать мостовые Парижа.

Краем глаза он отметил, как небольшой отряд гугенотов довольно успешно отбивается от превосходящих их по численности, но явно уступающих в умении ополченцев Гиза с белыми повязками на рукавах. Гугеноты заметно теснили их, некоторые из нападавших уже были мертвы. Д'Англере вынул оружие и поспешил на помощь своим.

Его шпага со свистом распорола воздух и проткнула живот одного из гостей. Кинжалом он отбил клинок второго и слегка отступил, чтобы принять новый бой.

Радость освобождения пела у него в крови, долго он будет помнить эту святую ночь!

Благодаря вмешательству опытного воина, перевес опять сместился на сторону католиков. Тут подоспел еще один отряд ополченцев, и у врагов не осталось шансов.

Д'Англере стало скучно, и он двинулся дальше.

Проходя мимо трактира «Синий петух», он увидел, как несколько молодчиков из ополчения Гиза с белыми повязками на рукавах ломятся в двери. Это показалось ему странным недоразумением, и он решил вмешаться.

– Эй, господа, вы что-то перепутали. Здесь живут добрые католики, я знаю хозяина этого дома!

– Эти добрые католики, сударь, прячут у себя гугенотов. Значит, они и сами гугеноты!

– Эй, ребята, поднажмем, – крикнул кто-то. Тут замки не выдержали, и дверь провалилась внутрь. Откуда-то сверху раздался женский крик.

– Католики мы, католики! Детей-то пощадите, нехри…!

Фраза оборвалась на полуслове. Ожидая самого худшего, д'Англере растолкал их локтями и пробрался наверх. Это был тот самый зал, из окна которого он совсем недавно наблюдал за армией гугенотов, входившей в Париж. На полу в луже крови лежала матушка Фуке. Рядом с ней, хватаясь за ее юбку, в голос ревела пятилетняя девочка.

Другая девочка лет тринадцати, старшая дочь мэтра Фуке, судорожно пыталась оттащить сестру от умирающей матери. Мальчишка лет семи забился в самый дальний угол. Он непрерывно икал и в ужасе таращился по сторонам, явно не понимая, что происходит.

– Кто это сделал? Вы что?! Не в своем уме?! – д'Англере не понимал, как такое могло случиться.

– Эта баба скрывает гугенотов! – крикнул кто–то, – проваливайте-ка отсюда, сударь, подобру-поздорову!

Но шевалье и не думал проваливать.

– Убирайтесь, – велел он непрошеным гостям и поудобнее перехватил шпагу. Что-то в его лице было такое, что ополченцы, совсем еще недавно храбро сражавшиеся с женщиной и детьми, нерешительно мялись у входа. Их было пятеро против одного, и им, пожалуй, казалось глупым выполнять приказы этого странного господина.

– Это вы уходите, сударь, пока целы, – спокойно возразил старший из них, державший в руках топор, – здесь прячутся гугеноты, а эти люди им помогают.

– Эй, Жако! Хватит болтать, может, он и сам гугенот, только белую повязку нацепил! Давайте-ка, робя! Подна...

Он не успел договорить, потому что клинок д'Англере пробил ему горло. Кровь фонтаном хлынула на ковер и белую скатерть.

– Ну? – угрожающе произнес шевалье. – Кто еще думает, что я гугенот?

Они разом отступили, шарахнувшись от товарища, что еще корчился на полу, издавая булькающие звуки.

– Слышь, Жако... А может, он и правда, эта... католик... Ну его... Некогда нам...

С опаской глядя на незнакомца, они попятились к выходу, подстегиваемые угрюмым взглядом шевалье. Когда они наконец ушли, д'Англере наклонился к матушке Фуке. Несмотря на лужу крови на полу, она была жива и тяжело дышала.

Он стащил со стола скатерть, скомкал ее и зажал ею рану.

– Эй ты! Как тебя? – д'Англере огляделся в поисках старшей девочки.

– Я здесь, господин, – надо отдать ей должное, она быстро сообразила, что ему требуется ее помощь.

– Полотенце неси! Где у вас полотенце?

– Сейчас, господин... – она ненадолго исчезла из поля зрения, – вот, возьмите, – ее тонкая рука, протягивающая ему полотенце, мелко тряслась, но она делала что нужно и не теряла головы. «Молодец девчонка», – краем сознания подумал д’Англере.

Он взял полотенце и перетянул рану, как мог. Потом поднялся с колен и повернулся к девочке.

– Где господин Фуке? Твой отец где?

– Он ... у-ушел... бить еретиков... сказал закрыться, но тут был раненый, и матушка… его впустила...

– Ясно. Давай-ка перетащим ее в подпол, – он снял столешницу со стола и осторожно перенес на нее мадам Фуке.

Д'Англере никак, никак не мог допустить, чтобы она умерла. Он вспомнил свою собственную мать, к которой так и не успел на помощь...

– Что стоишь? Помогай, – велел он девочке, – держи второй край.

Вдвоем медленно и осторожно они несли в подпол раненую женщину. Младшая очень мешала им, продолжая реветь и хвататься за мать. Д'Англере хотел прикрикнуть на свою помощницу, чтобы она убрала куда-нибудь сестру, но сообразил, что ей-то приходится куда тяжелее, чем ему самому.

Устроив мадам Фуке в подполе, он взял еще одну скатерть и прижал к ране.

– Держи крепко, – сказал он, – попробуй остановить кровь. Я приведу доктора, иначе твоя мать умрет.

Он вылез наверх, сгреб в охапку мальчишку, который продолжал икать и бессмысленно пялиться на него, спустил его в подпол к матери и сестрам.

– Закройтесь на все засовы, сидите очень тихо и никому не открывайте, – велел он.

– Господин, не уходите, – девочка судорожно хватала его за колет, – они вернутся и убьют нас всех!

Не отвечая, он отцепил от себя ее пальцы, лицо ее было зеленоватым от ужаса.

– Как тебя зовут? – спросил он неожиданно для себя.

– Мари, господин.

Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза.

– Я скоро вернусь, Мари, и приведу врача. Все будет хорошо, слово дворянина.

Д'Англере выбрался из подпола, прислушался к скрежету щеколды снизу и прошел в кухню. Там лежал человек с рваной раной в боку.

– Гугенот? – спросил он коротко, вынимая окровавленную шпагу.

Раненый кивнул. Он легко мог солгать, что католик, но для всех этих фанатиков, что гибли сегодня на улицах города, подобная спасительная ложь была равносильна предательству.

Раненый смотрел, как с лезвия капает кровь, но не пытался ни защититься, ни просить пощады, потом закрыл глаза и начал молиться.

– Я не убью вас, сударь, – помолчав, сказал д'Англере, – ради доброй хозяйки этого дома. Ваш Бог сам накажет вас, что вы спрятались за ее юбку.

Он развернулся и быстро выскочил за дверь.

Бойня вокруг продолжалась, но сейчас ему было не до нее. Человек, который этой ночью вышел на улицы города, чтобы убивать, неожиданно оказался слишком занят. Он пытался спасти хоть кого-нибудь.

Аптекарская улица находилась всего в двух кварталах отсюда, и д'Англере быстро нашел нужный дом. Он забарабанил кулаком в дверь.

– Эй! Мэтр Салье! Открывайте, это я, Шико, есть работа для вас.

Дом молчал, из-под закрытых ставней не пробивалось ни единого лучика света.

– Мэтр Салье! Дьявол вас забери! Открывайте! Или, клянусь смертью Христовой, я подожгу дом!

Угроза подействовала. Маленькое зарешеченное окошко приоткрылось и в проеме показался длинный пористый нос.

– Уходите, господин Шико! Я сегодня не принимаю, уходите, говорю вам! Вы и так привлекаете слишком много внимания.

– Я сейчас позову сюда целую толпу вон тех мясников и скажу им, что вы прячете у себя гугенотов, если вы не откроете дверь.

– Не надо, не надо, господин Шико, – дверь приоткрылась, и д'Англере смог войти.

– Собирайтесь! – приказал он. – Здесь совсем недалеко умирает добрая женщина. Вы должны помочь ей. Вы же давали клятву … этого … как его...

– В этом безумном городе умирает прорва людей! Не могу же я помочь всем!

– Не надо всем. Помогите ей. Где ваш портфель? А, вот он, наверное! Все? Вы оделись? Идемте. Да шевелитесь вы живее, на улице вправду опасно.

Когда шли по переулку Сен-Мари, дорогу им перегородила огромная толпа. Людская река катилась между домами, вынуждая их остановиться, чтобы пропустить бурлящий поток. Мимо них на белоснежной кобыле проскакал герцог де Гиз.

– Убивайте! Убивайте всех! Я один отвечаю за все! – кричал он, и толпа восторженно вторила своему кумиру.

Вдруг какой-то человек из толпы заметил их. Он отделился от своих товарищей и направился прямо к д'Англере и мэтру Салье.

– Гугеноты?! – заорал он, целя из аркебузы прямо в доктора.

– Да мы католики, олух, не видишь, что ли, – д'Англере указал на свою белую повязку и перекрестился.

– А-а.. католики, – разочарованно протянул тот. В этот момент палец у него сорвался с крючка, и аркебуза выстрелила. Салье резко присел. Пуля просвистела мимо.

Д'Англере взял аркебузу за дуло и резко дернул на себя. Борец за веру выпустил оружие и неуклюже свалился носом в грязь. Он долго возился на земле, пытаясь подняться. Наконец д'Англере это надоело, он наклонился, обшарил незнакомца и снял у него с пояса два мешочка с пулями и порохом.

– Э-э! Э-э! Вернитесь, вы куда?! – возмущенно орал ограбленный им вслед, все еще пытаясь подняться.

Когда они вернулись в разоренный трактир, мадам Фуке была еще жива.

Оказавшись в своей стихии подле больной, мэтр Салье тут же перестал трястись и принялся за дело.

Он внимательно осмотрел и промыл рану целебным бальзамом, стянул края и наложил плотную повязку

– Задеты мышцы и жировая прослойка, ничего опасного, – сказал эскулап, – но потеряно много крови. Вы неплохо перевязали рану, господин Шико, вам удалось остановить кровь. Если бы не это, в моем визите уже не было толку. Теперь нужен покой, много теплого питья и ежедневные перевязки. Я дал успокоительный настой, она скоро уснет.

– Не уходите, господин Шико, – попросила мадам Фуке, она была в сознании, но очень слаба. Д'Англере погладил ее по волосам.

– Спите, матушка, я здесь.

Он уселся на пол, облокотившись спиной о бочку с моченой брюквой, и прикрыл глаза. На минуту ему показалось, что он в своем родном замке, что он успел...

– Господин Шико, – голос мэтра Салье вернул его в настоящее, – я видел, на кухне еще один раненый. Его тоже перевязать?

– Как хотите, – равнодушно бросил д'Англере, он вдруг почувствовал себя настолько измученным, что большее не имел сил ненавидеть, – только имейте в виду, это гугенот, и я не намерен платить вам за него.

Салье вздохнул.

– Гугенот, католик... Не все ли равно.

Он ушел наверх и долго возился там.

– Господин Шико, – крикнул мэтр Салье, – помогите-ка мне перенести его вниз. Будет жаль, если его здесь зарежут, и все мои старания пойдут прахом.

Д'Англере, чертыхаясь, поднялся и пошел выполнять просьбу. Вместе они перетащили раненого в безопасное место. Близилось утро, и нужно было возвращаться в Лувр.

– Мэтр Салье, вы умеете стрелять из аркебузы? – спросил д'Англере.

Тот побледнел, но кивнул.

– Да, немного.

– Не пытайтесь ни в кого попасть, – посоветовал д'Англере, – главное, напугать, чтоб не лезли. А мне пора идти.

К рассвету стало тише.

Д'Англере шел по набережной Сены, возвращаясь в Лувр. Мертвые тела плавали в реке, создавая запруды у мостов. Воды ее были окрашены красным.

Он то и дело перешагивал через трупы. Все они были почти голыми, и невозможно было определить, кто здесь католик, а кто гугенот. Много попадалось молодых мужчин, но также много... очень много женщин... детей... стариков...

Где-то совсем рядом он услышал крик и улюлюканье. Кровавое пиршество продолжалось. Д'Англере рванулся туда, но раздался выстрел, смех и звук падающего тела. Крик оборвался.

– Святая Мадонна! Великий Боже, – бормотал он про себя. Он пытался не смотреть по сторонам, но не смотреть было невозможно.

Только сейчас он понял во всей очевидности, ЧТО они натворили. Он прислонился спиной к стене какого-то дома и стоял так, набираясь сил, чтобы идти дальше через растерзанный город.

Глава 13.1.

Генрих Анжуйский, бледный и с красными глазами, метался по своей спальне в ожидании новостей. Ему и в голову не приходило покинуть эту спасительную обитель, чтобы самому увидеть, что происходит в городе или хотя бы во дворце.

В дверь постучали.

– Это я, мой принц, открывайте, – раздался из-за двери голос Шико.

Герцог подскочил к двери и нетерпеливо откинул засов.

На пороге и вправду стоял д'Англере. Его одежда была перепачкана кровью. Кровь была на руках, на лице и даже на волосах. В руке он держал окровавленную шпагу.

– Ну? Что там? Гугеноты разгромлены? Мы победили? – с нетерпением спрашивал д'Анжу.

– Победили? – горько усмехнулся д'Англере. – Победили... только не мы...

– А кто же? – герцог в ужасе уставился на своего шута. – Неужели еретики?

– Еретики перебиты, не бойтесь... – ответил тот. – Сам Сатана хозяйничает теперь на улицах Парижа. И он здорово помог нам, своим верным слугам....

Он швырнул свой окровавленный плащ прямо на роскошный шелковый ковер и рухнул в кресло, вытянув ноги в грязных сапогах.

– Шико..., что ты несешь?! Какой еще Сатана?! Ты что, пьян?

– Мой принц, тому, что происходит в городе, просто нет названия... Быть может, нам уже не оправдаться перед Всевышним, но мы обязаны остановить это... если мы еще люди.

Глава 13.2. Королева Наваррская

Кто милосерд, тот блажен

Ветхий Завет

Наступало утро. Маргарита де Валуа шла по коридорам, к которым привыкла с детства, стараясь не обращать внимания на запах крови и вскрытых внутренностей, не смотреть на трупы. Не смотреть на них было невозможно, потому что они лежали повсюду. Не только мужчины, но и женщины. Вот горничная мадам де Совиньи. Но она же католичка! Почему ей было не спрятаться у своей госпожи? А вот эта, совсем девочка, наверное, из кухонной прислуги. Все ее обнаженное тело покрывали резаные раны. Королева Наваррская содрогнулась. «Боже мой! Боже мой!» – шептала она, не в силах отвести взгляд от ужасного зрелища.

Она вспоминала начало этой страшной ночи, когда королевские гвардейцы под командованием господина де Нансея вломились в покои короля Наваррского вслед за каким-то раненым, убив прямо у нее на глазах нескольких слуг ее мужа.

Лишь трех человек ей удалось вырвать из лап озверевшей солдатни. Трех человек! Она споткнулась об очередной труп. Нансей говорил, что все это делается по приказу короля и господина де Гиза, но она не могла поверить. Она должна была узнать сама.

Из-за угла вывернул отряд солдат. Завидев перед собой одинокую женщину, они заметно оживились. Кто-то загоготал. Маргарита кожей почувствовала их сальные взгляды.

– Доброе утро, господин де ля Валетт, – обратилась она к командиру как ни в чем ни бывало.

Узнав сестру короля, тот поклонился ей, шутки смолкли. Она старалась не думать, что было бы, окажись офицер ей незнаком. Они прошли мимо, обдав ее запахом пота, крови и перегара. От этого смрада и от пережитого страха закружилась голова; принцесса остановилась и закрыла глаза, облокотившись о стену.

Когда дурнота отступила, Маргарита вновь огляделась, собираясь с силами. Вдруг она поняла, что находится прямо возле комнат Гиза. «Приказ короля и господина де Гиза», – вспомнила она слова Нансея. Ну разумеется, Гиз. Как же она сразу о нем не подумала! Вот кому под силу остановить побоище!

Она подошла к знакомой двери и постучала. Никто не ответил. Впрочем, неудивительно. Вряд ли герцог спал сейчас в своей постели. Да и слуги в такую ночь сидят по углам, боясь высунуть нос из-за двери. Бесполезно стучать, ей не откроют.

И все-таки, надеясь на чудо, она забарабанила в дверь изо всех сил.

– Пьер, – крикнула она в надежде, что камердинер герцога ее услышит, – это я, принцесса Маргарита! Да откройте же!

Голос ее гулко разнесся по коридорам, отражаясь от каменных стен. От этого мрачного эха по телу пробежали мурашки. Однако за дверью по-прежнему было тихо.

Ей ужасно захотелось куда-нибудь забиться, спрятаться. Отсидеться в какой-нибудь норе, пока лучи восходящего солнца не разгонят тьму. Неподалеку находились покои матери. Матери, которая ничего не сказала ей, легко отпустив свою дочь в комнаты мужа, куда первыми должны были явиться убийцы. Нет, к матери идти нельзя. Нужно добраться до Карла.

Она тяжело вздохнула, собираясь двинуться дальше, но тут на фоне предрассветного неба, виднеющегося в проеме окна, возникла высокая фигура. По коридору шел герцог де Гиз.

Золоченая кираса… обнаженный клинок в крепкой руке. Он был таким сильным, таким храбрым, исполненным жизни в этом мертвом дворце. А ведь она совсем одна… и так напугана…

– О, Анри! Какое счастье, что я встретила вас! Я знаю, только вы можете остановить этот кошмар!

Он рассмеялся, и смех его прокатился по галереям дворца так же, как несколько минут назад – ее крик.

– Что вы называете кошмаром, мадам? – с деланым удивлением отозвался он. – Нашу победу? Еще немного – и гугеноты будут разгромлены окончательно, а вы предлагаете мне остановить этот кошмар?

Он улыбался ей с высоты своего роста, будто бы насмехаясь над ее страхом, и ей сразу стало легче. В конце концов, он человек военный и лучше знает, как нужно. Анри де Гиз. Прирожденный победитель. Разве не это она всегда любила в нем? Она молча смотрела на него, ощущая исходящую от него силу.

– Я вижу, вы напуганы, – продолжал он, – но вам нечего бояться в моем городе.

Он шагнул к ней, не отрывая взгляда от ее лица… В каждом его жесте сквозила грация и мощь хищного зверя, которые всегда так притягивали ее. Но ведь он ей теперь чужой. Ведь, выйдя замуж, она сама оттолкнула его…

Она не успела додумать, потому что он впился губами в ее губы грубо и требовательно, как хозяин, причиняя боль. Она почувствовала привкус крови во рту. Всем своим существом Маргарита вдруг ощутила, как черная магия уходящей ночи отнимает у нее волю, заставляя слушать властный голос этой завораживающей силы. «Вам нечего бояться в моем городе», – говорил он. О да! Сегодня город принадлежал ему.

Под его напором она отступила назад к стене. Споткнулась обо что-то мягкое и, наверное, упала бы, если бы крепкая рука не подхватила ее… Что-то противно мешалось под ногами, не давая погрузиться в черный омут. Чье-то мертвое тело… Весь дворец… весь Париж завален сегодня телами. По милости того, кто в эту ночь подчинил себе все. И ее тоже.

Секунды озарения хватило ей, чтобы вернуть власть над собой. Понять, что она делает… Она резко оттолкнула его.

– Отпустите меня! Вы не в своем уме!

Он и вправду остановился – видно, не ожидал ее отказа. Она с ненавистью смотрела на своего любовника.

– Вы не в своем уме! – повторила она.– Очнитесь! Ведь вы же человек и христианин! Ведь вас рожала мать, и крестил священник! Что же вы делаете, Боже мой!!! Пожалейте свою душу, ведь вы будете гореть в аду!

Гиз улыбнулся.

– Что я делаю? Я убиваю своих врагов!

– Убиваете врагов?! Отчего же среди них так много женщин?! Быть может, убьете и меня? Ведь я теперь жена гугенота!

– Ах да, – он ухмыльнулся, – ведь вы теперь жена. Что ж, мадам, примите мои поздравления. Я рад, раз вы довольны своею участью верной супруги жалкого труса, что прячется сейчас в кабинете короля!

– Труса?! Жаль, что сегодня у него не нашлось для вас ведра с помоями! – это воспоминание окончательно разогнало черный туман, поглотивший ее разум и душу. Стоявший перед нею великий триумфатор, владыка тьмы неожиданно превратился в обычного властолюбивого негодяя, что по головам карабкается к вершине, иногда оскальзываясь на пути, как всякий смертный.

Она молча смотрела на него, словно на заклятого врага, вспоминая тех людей, что гибли сегодня у нее на глазах во имя его славы… Ту девочку из кухонной прислуги, лежащую в луже крови… Вот что теперь олицетворял собою человек, которого она совсем еще недавно звала своим возлюбленным.

– Что вы наделали… – негромко сказала она. – Святая Мадонна, что же вы наделали…

Герцог смотрел на нее тяжелым взглядом. Совсем недавно эта женщина была его женщиной… Отвращение, отразившееся на ее лице, отрезвило его, как пощечина. В глазах мелькнула растерянность. Но он должен был что-то сказать ей.

– Не ошибитесь с выбором, мадам, – процедил он наконец.

Вместо ответа она отступила от него на шаг. Потом повернулась к нему спиной и пошла к покоям Карла. У нее было много дел.

Глава 14. Итог

Кого восход увидел вознесенным,

Того закат низверженным узрит

Пьер де Ронсар

Генрих шел по коридору в сопровождении троих конвоиров. Впрочем, это была скорее охрана, чем конвой: деваться ему было некуда, кругом царила смерть. Он то и дело обходил лужи крови и натыкался на мертвые тела. Генрих старался не смотреть на лица убитых, боясь даже представить, сколько из них могут быть ему знакомы. Его поразило то, что все эти люди были раздеты. Он вспомнил, с каким пренебрежением придворные католики разглядывали скромные наряды гугенотов, и удивился, до чего же дошла алчность этих высокомерных господ, чтобы они могли позариться на перепачканную кровью одежду мертвецов.

В одной из галерей он увидел стайку юных фрейлин. Осмелев, они покинули свои убежища и теперь с интересом обсуждали стати обнаженных мужчин, имевших лишь один недостаток: все они были мертвы. Когда Генрих проходил мимо, дамы как по команде замолчали и проводили его любопытными взглядами. «Интересно, – подумал Генрих, – если бы я лежал тут голый и со вспоротым животом, я бы им понравился?»

Двери в покои короля Наваррского были закрыты.

– Открывайте, именем короля! – крикнул один из сопровождающих Генриха гвардейцев и забарабанил в дверь.

Молчание было ему ответом. Сердце Генриха непроизвольно сжалось.

– Дайте знать, что это вы, ваше величество, иначе, боюсь, придется ломать замки, – посоветовал офицер.

Генрих колебался, он уже был научен горьким опытом.

– Отойдите от двери, – потребовал он, – или мы будем стоять тут до второго пришествия.

– Да пожалуйста, – пожал плечами тот.

Они отдалились на десяток шагов, и Генрих постучал.

– Эй, там! Открывайте, это я! – крикнул он.

За дверью послышалось шевеление и голоса, потом на некоторое время снова все стихло. Затем Генрих услышал звук отодвигаемой мебели и скрежет тяжелых засовов. В конце концов дверь распахнулась.

На пороге разоренного жилища стоял д'Арманьяк[14], сжимая в руке топорик для колки дров. На его немолодом лице была написана азартная решимость и готовность ко всему. Колет его был расстегнут, а рубашка окровавлена, и на левом плече красовалась грязная повязка. Более всего первый камердинер короля Наваррского сейчас походил на разбойника с большой дороги.

– Сир! Вы живы! – только и мог сказать д'Арманьяк, отступая, чтобы дать ему войти.

Генрих быстро шагнул внутрь и захлопнул дверь. Только водрузив на место все засовы, он позволил себе вздохнуть свободнее.

– Ну вот, я и дома, – сказал он, со смесью радости и горечи глядя на своего верного слугу и друга, которого уже и не думал застать живым. Они крепко обнялись, еще не веря, что судьба оказалась чуть менее жестокой, чем оба ожидали.

В его покоях все было перевернуто вверх дном. Разбитая мебель, сорванные портьеры, кругом пятна крови и осколки посуды. Весь пол был усыпан растоптанными лепестками тюльпанов, которые Генрих вчера утром, кажется в другой жизни, сам принес сюда для Марго, пренебрегая помощью слуг. На кровати в комнате д'Арманьяка Генрих обнаружил двоих раненых, одним из них был Шарль де Миоссен. Живой. Вторым – неизвестный Генриху человек.

Миоссена Генрих знал с детства, он был сыном той самой мадам де Миоссен, что нянчила принца Наваррского в первые годы его жизни. Генрих опустился на колени перед кроватью и потрогал лоб своего старого товарища. Тот бредил и не узнавал его. Генрих ничем не мог ему помочь.

Он подобрал валявшийся на полу стул и поставил его к камину, пытаясь создать видимость островка порядка в этом хаосе.

– Давай, что ли, приберем немного, – предложил он д'Арманьяку.

Пока они проводили время в этом несвойственном им занятии, пытаясь хоть отчасти придать комнатам жилой вид, камердинер рассказал Генриху, что, как только он покинул свои покои, королева Наваррская, видимо, устав от присутствия чужих мужчин, отпустила охрану и попыталась уснуть. Однако не прошло и часа, как сюда вломилось два десятка гвардейцев господина де Нансея. Несколько безоружных слуг были убиты тут же, другим удалось улизнуть, и судьба их была ему неизвестна. Потом из спальни на шум прибежала мадам Маргарита, и только ее появление спасло самого д'Арманьяка и господина де Миоссена, что отбивались из последних сил. Она защищала своих новых подданных, грозя гневом короля Франции и всеми карами небесными, закрывая их собою. В конце концов Нансей был вынужден подчиниться воле принцессы крови, и убийцы ушли. Они даже были столь любезны, что унесли с собой трупы, правда, судя по всему, недалеко.

Тем человеком, что лежал теперь в комнате д'Арманьяка, был некий барон де Леран, именно за ним гнались гвардейцы, когда вломились в покои короля Наваррского. Ее величество, как и других, вырвала его из рук озверевшей солдатни. Когда д'Арманьяк говорил об этом, в его голосе чувствовались неподдельная признательность и восхищение, и Генрих отметил, что избалованной принцессе-католичке удалось-таки получить преданного поклонника в лице этого сурового гугенота.

– Они, конечно, с удовольствием резали пажей и слуг, но в действительности, искали вас, – закончил д'Арманьяк.

Его рассказ заставил Генриха задуматься. Не может же быть, чтобы де Насей пошел против воли короля. Или может? Впрочем, пока было не до того.

Потом приходила Маргарита. Она была прибрана и сосредоточена, и, как всегда, прекрасна. Генрих не мог на нее смотреть. Она, его возлюбленная супруга, была из НИХ. Из тех, кто сотворил с ним все это.

Она принесла добрую весть, сообщив, что ей удалось добиться у Карла помилования для обитателей этой комнаты, теперь все они находились под защитой короля, и к раненым должны допустить лекаря. Он громко благодарил ее и целовал руки, стараясь, однако, не встречаться с нею взглядом, в надежде, что она не догадается... не поймет, но знал, что она поняла. Наконец, она ушла, оставив его в покое.

А за окном крики воронья возвещали утро. Начинался новый день[15].

Сноски:

[14] Жан д'Арманьяк – первый камердинер Генриха Наваррского.

[15] О событиях и причинах Варфоломеевской ночи, о предполагаемом заговоре гугенотов против короля и о покушении на Колиньи см. Исторические заметки пункты 8– 10.

Исторические заметки к Части 1

1. Об исторической достоверности романа

«Восход стоит мессы» – это художественный роман, который не претендует на стопроцентную историческую достоверность. Специалисты по эпохе наверняка найдут в тексте достаточно фактологических несоответствий как умышленных, так и случайных. Прошу меня простить. И все же хочется надеяться, что мне удалось остаться в канве знаменитого исторического сюжета, избежав слишком серьезных отступлений от правды.

2. Об идеологических различиях католичества и протестантизма

Протестантизм, по сути, родился из католичества. Представители этих двух конфессий имеют одинаковые базовые ценности и одинаковый набор ключевых религиозных представлений, но много десятилетий они воевали между собой «за веру».

Наиболее важным отличием протестантизма стало то, что протестанты отрицали роль церкви, подчеркивая корыстолюбие, тщеславие и греховность католического духовенства. Они считали, что человек может общаться с Богом напрямую, не нуждаясь в посредниках и сложных обрядах. Таким образом, распространение протестантизма представляло собой серьезную угрозу политическому влиянию Папы.

Из постулата об отсутствии у верующих потребности в церкви вытекали и различия в ритуалах.

Во-первых, у протестантов не было роскошных соборов, а вместо них были молельные дома, построенные с подчеркнутой скромностью и почти не имеющие специальной утвари. Во-вторых, протестанты не признавали различных толкований Священного писания, и почитали только первоисточник, поэтому у них не было церковных книг, кроме непосредственно Евангелия. В-третьих, у протестантов не было понятия святых, и соответственно – их изображений (икон). Протестантские пасторы не представляли собой отдельного сословия и могли жениться.

А еще протестанты не служили месс, что использовано в названии этой книги.

Месса – исключительно католическое богослужение, которое в те времена происходило только на латыни. Гугеноты же молились по-французски.

3. О смерти королевы Жанны.

Из книг Александра Дюма нам известно, что Жанна д'Альбрэ, мать Генриха Наваррского, была отравлена Екатериной Медичи, которая будто бы подарила ей пропитанные ядом перчатки. В действительности большинство современных историков утверждают, что она умерла от туберкулеза. И в самом деле, симптомы туберкулеза весьма характерны, известны с давних времен и их вряд ли можно перепутать с чем-то еще. Тем более, от туберкулеза не бывает язв на руках, о которых пишет Дюма. Думаю, что версию о перчатках можно объяснить лишь богатой фантазией романиста. Тем не менее Генрих Наваррский, который не разбирался в медицине и не доверял своей теще, скорее всего, не верил мнению придворных медиков о чахотке и подозревал Екатерину Медичи в отравлении его матери.

4. О притязаниях Генриха Наваррского на французскую корону

Генрих III Наваррский в силу своего происхождения был весьма значимой фигурой во французской политике. Однако значение это объяснялось не только и не столько Наваррской короной, унаследованной им от матери, сколько титулом первого принца крови, полученным от отца.

В то время правящий род Капетингов был представлен двумя ветвями: старшей ветвью Валуа, к которой и принадлежал сам король Франции со своими братьями, а также младшей ветвью – Бурбонами, которые по Салическому закону должны были наследовать корону в случае смерти всех принцев дома Валуа. В свою очередь, старшая ветвь Бурбонов в лице коннетабля Бурбона пресеклась, когда Франциск I обвинил его в измене и лишил владений, должностей и титулов. Младшая ветвь, Вандомы, сохранила свои владения. До рождения Генриха она была представлена тремя братьями – старшим Антуаном (отцом Генриха, который погиб к моменту описываемых событий), и двумя младшими – Луи де Конде (отцом Анри де Конде) и лицом духовного звания, будущим кардиналом Бурбоном. Таким образом, Антуан де Бурбон-Вандом, отец Генриха Наваррского, как старший представитель своего дома именовался первым принцем крови после Валуа. По названной причине Генрих Наваррский, как единственный сын Антуана, унаследовал этот титул от отца. При отсутствии у Валуа прямых наследников Генрих Наваррский был третьим в очереди на корону Франции. Женитьба на Маргарите Валуа была призвана еще более укрепить эти притязания. Однако его шансы в то время в любом случае казались иллюзорными: трое братьев Валуа были молоды и вполне могли иметь потомство.

Кроме того, Генрих Наваррский был внуком Маргариты Наваррской сестры Франциска I (деда Карла IX), таким образом, он приходился родственником королю Франции 22 степени.

Для полноты картины необходимо отметить, что Генрих Наваррский был не только самостоятельным королем маленькой горной страны, но и имел феодальные владения на территории самой Франции: Вандомское герцогство (в центре Франции), герцогство Альбре, графство Фуа, Бигор и Арманьяк и другие земли, что делало его вассалом французских королей. Кроме того, Генрих д'Альбрэ (отец Жанны д'Альбрэ ), затем Антуан де Бурбон, а после его смерти –Генрих, управляли в качестве губернаторов, назначенных французским королем, обширной французской областью Гиенью (юг Франции), к которой уже привыкли относиться, как к собственным владениям. В результате женитьбы Генриха на Маргарите Гиень была передана ему в феодальное владение по брачному договору в качестве приданого его жены.

5. О притязаниях Гизов на французскую корону

Гизы, хоть и претендовали на то, что ведут свой род от Карла Великого, но, с точки зрения Салического закона, их надежды на корону Франции выглядели значительно слабее, чем притязания Бурбонов. Однако Гизы обладали очень серьезным влиянием, в особенности в Париже, и рассчитывали укрепить свои позиции за счет женитьбы Генриха де Гиза на Маргарите Валуа. Опасаясь усиления Гизов, король Франции Карл IX и Екатерина Медичи стремились всячески помешать этим матримониальным планам, в частности, пресечь интимные отношения между Маргаритой и Гизом. Брак Марго и Генриха Наваррского расстроил надежды Лотарингского дома.

6. О Маргарите де Валуа

По романам А. Дюма эта дама известна всему миру, как «королева Марго», хотя в действительности вряд ли кто-то, кроме ее брата, Карла, называл ее так. Если посмотреть на портреты Маргариты де Валуа, то суждения о ее неземной красоте вызывают удивление. Однако ее бурная личная жизнь и, несомненно, искреннее восхищение, которое испытывал к ней Брантом, остаются историческим фактом. Поэтому приходится исходить из того, что она действительно была признанной красавицей своего времени.

7. Об Агриппе д'Обинье

Агриппа д'Обинье много лет был близким другом Генриха Наваррского. Он действительно присутствовал в Париже накануне его свадьбы в качестве одного из многочисленных сопровождающих и покинул город из-за дуэли с одним из гвардейцев городской охраны. Но в 1572 году его дружба с Генрихом еще не началась. Она возникла лишь спустя год после Варфоломеевской ночи. Поэтому некоторые сцены с его участием – чистый вымысел.

8. О политике Колиньи и походе во Фландрию

В те времена часть территории Нидерландов (Фландрия) была занята испанскими войсками под командованием дона Альбы. Испанская корона стремилась огнем и мечом восстановить в этих протестантских землях католическую веру, и гугеноты со всей Европы тысячами ехали во Фландрию, чтобы помочь голландцам в их освободительном движении против Испании. Однако им не удавалось справиться с многочисленной и хорошо оснащенной испанской армией.

Заключив Сен-Жерменский мир и вернувшись в Королевский совет, Колиньи использовал все свое влияние, чтобы убедить Карла IX направить во Фландрию французскую армию. И королю, судя по всему, нравилась эта идея.

Перспектива войны с Испанией приводила Екатерину Медичи в ужас. Испания была самой сильной и самой богатой державой тех времен, война с таким противником могла повлечь очень тяжелые последствия для Франции. Кроме того, католики (которых во Франции было большинство) никогда бы не поддержали войну на стороне протестантов, поэтому участие в подобной авантюре могло сильно подорвать авторитет королевского дома внутри страны (и без того слабый). При таких обстоятельствах не стоит удивляться, что королева считала Колиньи самым злейшим своим врагом.

9. О покушении на Колиньи

В настоящее время известно, что в Колиньи стрелял некий (Гийом) де Морвер (его имя в различных публикациях почему-то указывается по-разному). Однако о том, кто был организатором покушения, существует несколько версий.

Чаще всего у популяризаторов истории (С.М. Плешкова, Л. Фрида, А. Кастелло) встречается мнение о том, что это покушение было прямо организовано группой заговорщиков, в которую, в частности, входили герцог де Гиз, Екатерина Медичи и Генрих Анжуйский. Эта версия построена, прежде всего, на мемуарах маршала де Таваня, на воспоминаниях герцога Анжуйского, записанных, правда, не им самим, а с его слов его медиком Мироном, а так же на найденной на месте преступления аркебузе с маркировкой гвардии герцога Анжуйского. На Гизов указывает множество деталей. В частности, установлено, что Морвер был клиентом герцогов Лотарингских. Главным доводом приверженцев этой версии является мотив. Всем известно, что королева-мать считала Колиньи крайне опасным и хотела от него избавиться. Не менее известно, что Гиз ненавидел адмирала за смерть отца.

Непонятно, однако, другое. Неужели Екатерина Медичи (весьма неглупая женщина) могла не предвидеть очевидных последствий этой акции, независимо от ее успеха или провала?

В монографии Жана-Мари Констана «Повседневная жизнь французов во времена религиозных войн», а также в книге Павла Уварова «Варфоломеевская ночь: событие и споры» приведен анализ различных точек зрения по вопросу об организации покушения на Колиньи. Не сообщая собственного мнения, авторы ссылаются на исследователей, посвятивших целые научные труды причинам Варфоломеевской ночи.

Так, Марк Вернар, опубликовавший в 1992 году статью по этому вопросу, на основании переписки дипломатов тех лет приходит к выводу, что Екатерина Медичи и члены королевского совета, видимо, действительно разделяли с Гизом ответственность за покушение на Колиньи, однако не устанавливает степень их ответственности.

По-мнению Жанин Гаррисон, Екатерина Медичи прямо не участвовала в заговоре против Колиньи, однако подталкивала Гиза к убийству, стараясь избавиться от врага чужими руками.

Жан Луи Буржон и Н.М. Сютерланд вопреки мнению большинства специалистов, и вовсе отстаивали позицию, что организатором покушения и последующей резни был Филипп II Испанский и Гизы, поддержанные народными массами. С Екатерины Медичи, Карла IX и их правительства ответственность за резню снимается. И действительно, «ищи, кому выгодно».

Однако, еще одна, на мой взгляд, весьма достойная версия содержится в статье Анри Дьюбефа, который полагает, что все источники по этому вопросу лживы и разноречивы, и установить истину теперь не получится. И действительно, даже современные преступления зачастую не раскрываются, что уж говорить о событиях четырехсотлетней давности?

10. О Варфоломеевской ночи написано очень много, однако детальные описания событий, приведенные в разных источниках, нередко противоречат друг другу. Например, мемуары Маргариты Валуа приводят нас к выводу, что резня началась не ночью, а на рассвете. «Так прошла ночь, и я не сомкнула глаз. На рассвете мой муж сказал, что хочет пойти поиграть в лапту в ожидании пробуждения короля Карла», – пишет Марго. Убийства гугенотов начались после этого эпизода.

С другой стороны, во «Всеобщей истории» Агриппы д'Обинье говорится, что колокол дворцовой церкви, по которому началась резня в Лувре, зазвонил в полночь или немного позже, а колокол церкви Сен-Жермен л'Оксерруа, возвестивший начало бойни в городе, – полтора часа спустя: «В полночь королева, которая опасалась какой-либо перемены настроения в короле, входит в комнату своего сына (…) Король решился, и она ускоряет набат во дворце, приказав звонить на полтора часа раньше колоколов Сен-Жермен-л'Оксерруа».

Большинство современных историков называют время в районе трех часов ночи. Уж если в таком простом моменте, как час начала резни, нет единства, то о мелких деталях и говорить нечего.

Известно, что Генриха Наваррского и принца Конде спас лично король, об этом мы знаем опять же из мемуаров Маргариты, по словам которой, господин де Нансей сообщил ей, что муж ее в безопасности в комнате Карла. Но как именно это произошло, нигде не сообщается.

Андрэ Кастелло пишет о том, что Генрих Наваррский и принц Конде были арестованы, когда играли в лапту в доме принца. Очевидно, что, по версии литератора, после того как Генрих оставил свою жену досыпать, он отправился в гости к Конде, где их обоих и застали солдаты короля. Однако, на мой взгляд, довольно странно было бы со стороны Генриха Наваррского посреди ночи ехать к своему кузену через весь город, чтобы заняться спортом. Да и вообще, не очень понятно, как при отсутствии электричества можно играть в мяч ночью. Фраза про лапту, по-моему, больше похожа на шутку. Более правдоподобной представляется версия Василия Балакина о том, что, покинув свою жену, Генрих отправился к королю. Кстати, ее многие разделяют (Л. Фрида, Эранже), несмотря на несоответствие мемуарам Марго.

Так или иначе, но окончательно потеряв надежду восстановить реальный ход событий по достоверным источникам, приходится предлагать ту версию, которая хотя бы не выглядела откровенно странной. На историческую достоверность в деталях описания Варфоломеевской ночи претендовать трудно.

Еще меньше ясности в вопросе о причинах и организаторах Варфоломеевской ночи. И это неудивительно: люди, которые были тогда у власти, старательно уничтожали все документы, связанные со своим преступлением. Однако версия Дюма о том, что резня якобы планировалась заранее, и сама свадьба была устроена для того, чтобы заманить гугенотов в Париж и там уничтожить, устарела еще в начале XX века, и серьезными современными историками не рассматривается даже как дискуссионная.

Наиболее распространено мнение о том, что после неудачного покушения на Колиньи Екатерина Медичи и герцог Анжуйский, испугавшись взрыва недовольства со стороны гугенотов, решили избавиться от их вождей, чтобы лишить протестантов организованного руководства. Для этого было решено воспользоваться помощью радикально настроенных Гизов. В списке приговоренных было несколько десятков человек. Согласием короля на уничтожение верхушки гугенотов удалось заручиться, сообщив Карлу, что гугеноты готовят заговор против него самого, и необходимо нанести упреждающий удар. Массовая резня не планировалась. Однако толпа восприняла нападение королевских войск на вождей гугенотов, как сигнал к действию, в результате чего начались неконтролируемые погромы. 26 августа 1572 года, когда стало очевидно, что бойня состоялась и ее не отменить, Карл IX решил сделать хорошую мину при плохой игре и объявил, что якобы так и было задумано. Пытаясь восстановить контроль над ситуацией, он взял на себя ответственность за произошедшее, оправдываясь заговором гугенотов, который необходимо было предотвратить.

11. О «заговоре гугенотов» против короля, который якобы вынудил католиков к резне. В общем-то, не исключено, что заговор существовал. Действительно, если бы Карл IX и его братья погибли, то королем Франции стал бы Генрих Наваррский, как глава Бурбонов, младшей ветви дома Капетингов, о чем втайне (а то и открыто) мечтали многие гугеноты.

Однако необходимо понимать, что убийство короля и двух принцев крови вряд ли могло лечь в основу легитимной власти. Если бы это произошло, по всей стране прокатились бы католические бунты, а католиков в то время во Франции было около 80 процентов.

Кроме того, после убийства Колиньи и других вождей протестантов их дома тщательно обыскали и конфисковали все бумаги. Никакого документального подтверждения заговора найти не смогли, хотя, наверняка, очень старались.

Вероятнее всего, гугеноты действительно имели какой-то план «B» и предпринимали какие-то действия после покушения на Колиньи, но, по моему скромному мнению, не подтвержденному никакими источниками, к насильственному свержению законной власти они все-таки не стремились.

Часть 2. Глава 15. Сделка

Я изменю любым принципам, если это спасет хотя бы одну жизнь

Жан Боден

Генрих лежал один на роскошном супружеском ложе, накрывшись с головой шелковым, измазанным кровью одеялом и подтянув колени к груди. Блаженная пустота поселилась в его душе, ему было ни хорошо ни плохо, ни горько ни сладко, в голове не было ни одной мысли, наконец-то никуда не надо было бежать, никого ни о чем просить, никому ничего говорить. Казалось, он мог бы пролежать так целую вечность.

Он уткнулся лицом в подушку, как когда-то в далеком детстве в замке По, когда за окном шумела гроза, а матушка обнимала и утешала его. Нет теперь матушки. Генрих наслаждался покоем, понимая, что он продлится недолго, скоро за ним придут.

Скрипнула дверь. «Уже?» – равнодушно подумал он, стараясь сбросить безмятежное оцепенение.

Но это были не они. Его жена робко вошла и теперь тихо стояла в углу комнаты, как будто собираясь что-то сказать, и не решалась начать. «Зачем она вернулась, – с раздражением подумал Генрих, – и почему д'Арманьяк ее впустил...»

– Я не знала … – произнесла она наконец.

Он не верил ей, но дело было не в этом. Ее появление вернуло его в страшную реальность из того прекрасного мира, где ничего не происходило. Только за это он возненавидел ее. Боль невозвратной потери вновь обожгла его изнутри.

– Конечно, мадам. Я признателен вам за все... Но прошу вас, уйдите...

Она помолчала, потом резко развернулась и вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Как только она ушла, он перестал сдерживаться. Накрыв голову подушкой в надежде заглушить звуки, он застонал, точнее, завыл, как раненый зверь, давая выход своему безысходному горю, своему ужасу, стыду и унижению, своей невыносимой боли. Никогда уже ему не сбросить с себя бремя этой страшной вины. Вины за глупость и самомнение. За роковую ошибку. За крах всех надежд и смерть тысяч людей, многие из которых даже не были воинами, и которых он, Генрих Наваррский, ради своего тщеславия привел в этот город, ставший теперь их общей могилой.

Простая мысль, что все можно было предотвратить, не давала ему разогнуться, заставляя корчиться на кровати. И почему он не послушал Ларошфуко? Или Морнея? Это адмирал виноват! Это он все твердил про свою Фландрию, черт бы его побрал! И, что бы там ни говорил Конде, Генрих тут ни при чем! Ни при чем! Ведь это Колиньи всегда принимал все решения, а что Генрих? Ему, в конце концов, всего восемнадцать! От этой мысли стало легче, и он снова погрузился в оцепенение.

Из мутной пустоты выплыла мысль, что остаться гугенотом ему уже не позволят, ибо только в обмен на отречение сохранили ему жизнь. В обмен на позор. Вот, значит, на что обрек его верный адмирал! Новый прилив стыда, сдобренный изрядной порцией злобы против Колиньи, заставил его стиснуть зубы.

Но ведь можно отказаться! Выбрать смерть! Отвращение к себе было таким сильным, что мысль о скорой гибели за веру, принесла мгновенное облегчение. Да. Вот оно, спасительное лекарство от срама! Как же он раньше об этом не подумал?!

В дверь снова постучали. Вошел д’Арманьяк.

– Сир…, – начал слуга срывающимся голосом, но Генрих, поглощенный своими страданиями, не обратил внимания, – сир… вы меня слышите?

– Что еще? – Генрих неохотно повернул голову, мечтая только, чтобы он ушел.

– Сир… Господин адмирал убит…

Король Наваррский вздрогнул и резко сел на постели. От этого движения немедленно потемнело в глазах, и он вцепился в изголовье, чтобы не упасть.

– Как убит? – растерянно переспросил он.

Ну, разумеется, убит. Глупо было даже надеяться, что Колиньи удалось спастись. И все же он, оказывается, надеялся. Был уверен в этом. Мысленно споря с Колиньи, обвиняя его во всех бедах, представляя, что скажет ему при встрече, Генрих и сам не отдавал себе отчета, до какой степени еще рассчитывал на него. Словно тот был вечен и всемогущ. Как сам Господь. Генрих видел, как погиб Ларошфуко, но адмирал не мог погибнуть. Адмирал всегда побеждал и знал, что делать… Адмирала больше нет… Некого винить… И не на кого надеяться…

Страшное известие тяжким грузом сдавило плечи и затылок. После многочасового лежания в одной позе кружилась голова, сидеть было трудно и захотелось снова рухнуть на одеяло. А лучше распластаться на полу, словно коврик, безучастно наблюдающий, как мимо ходят чужие сапоги…

От этого сравнения, нелепого и жалкого одновременно, Генрих нервно фыркнул. Вот так принц крови Божьей милостью. Коврик.

Он вдруг подумал, что именно сейчас, когда ему неоткуда ждать помощи, сотни людей, израненных, перепуганных, потерявших семьи, взирают с надеждой него самого. Именно он, такой неопытный, стал теперь для них последней опорой в спятившем мире. Тысячи тех, кто остался в беззащитных протестантских селениях, уповали теперь на него, Генриха Наваррского. А он в это время, будто соблазненная девица, грезил о смерти, желая спасти лишь свое никому не нужное честное имя, бросив остатки растерзанного королевства на произвол судьбы.

Генриху стало стыдно.

Он не мог изменить того, что случилось. Не мог вернуть тех, кто погиб. Но он мог попытаться спасти живых. Не так уж мало, если вдуматься.

– Оставь меня, – сказал он, наконец вспомнив, что д’Арманьяк еще стоит в дверях.

Дождавшись, когда дверь закроется, Генрих заставил себя встать.

Он осторожно пошевелил плечами и повертел головой, стараясь восстановить кровообращение в членах. Попытка борьбы за власть над своим телом стоила ему нового приступа головокружения. Он покачнулся, но устоял, с трудом подавив желание схватиться за стену. Эта скромная победа над собственным убожеством вдохновила его.

Дождавшись, когда разноцветные круги перестанут плавать перед глазами, Генрих огляделся, как бы заново осваиваясь в этой обители. Измазанное кровью ложе под бархатным балдахином, резной столик с двумя креслами возле камина, венецианское зеркало, драгоценные шпалеры. Он провел рукой по дубовой панели, ощущая рисунок дерева. Потом подошел к окну и выглянул на улицу. Какие-то люди грузили на повозки полуголые трупы. Служанка в красивом кружевном чепце старательно терла тряпкой узорчатые плиты, чтобы смыть с них кровь и остатки внутренностей.

Генриха снова замутило и захотелось отвернуться, отступить в спасительную глубину спальни. Но он заставил себя смотреть, подавив дурноту. Просто стоять прямо, ни на что не опираясь, и смотреть в окно. Таков был его новый мир. К этому миру следовало привыкнуть.

– Неси умываться, – крикнул Генрих. Подступала ночь, и было пора ложиться спать, но спать он не хотел. Он смыл с себя кровь и сменил одежду, чтобы ничто не напоминало о страшном начале этого дня.

Потом, преодолевая отвращение, Генрих затолкал в себя принесенный камердинером ужин. Он знал, что на войне нельзя отказываться от еды. И знал, что, несмотря на всю очевидность сокрушительного поражения, война эта продлится долго.

***

Маргарита вспоминала сегодняшнюю утреннюю встречу с мужем и не могла поверить увиденному. Она ждала, что они заключат друг друга в объятия, вместе оплакивая постигшее их горе. Она приготовила слова утешения, призванные убедить его, что останется ему верной женою даже в падении. Но, увидев его лицо, королева Наваррская похолодела. Он смотрел на нее и будто бы мимо нее. Ей даже показалось на секунду, что глаза его изменили цвет и из темно-карих стали серыми. Ведь лед в пасмурный день может быть только серым.

«Генрих…» – хотела она сказать, но молчала, потому что не знала, что говорить дальше. «Генрих…» – ей казалось, что вот сейчас он снова посмотрит на нее тем теплым взглядом, в котором легкая насмешка скрывалась за восхищением, и который очаровал ее всего несколько недель назад. Неужели больше никогда не увидеть ей этот взгляд?

Он не сделал ей ничего плохого, он был сама любезность, но ей внезапно стало холодно рядом с ним. Разговаривая с мужем, она с удивлением думала, что перед ней тот самый юноша, в которого она совсем недавно, кажется … да, почти влюбилась, хоть и не хотела себе в этом признаться. Этого Генриха невозможно было любить. Какая злая колдунья сотворила с ним это? Впрочем, известно какая. И она, Маргарита, была плотью от плоти ее.

Она искренне надеялась, что ему не придет в голову исполнять супружеский долг, изображая страсть. Ибо этого ей было уже не вынести.

– Я признателен вам за все… Но прошу вас, уйдите, – сказал он ей, когда она пришла навестить его, и эти обидные слова, как ни странно, своею искренностью вселили в нее надежду. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы лед в его глазах наконец растаял…

Глава 15.1.

Сначала Генрих жег письма матери и адмирала Колиньи. Он и сам не вполне понимал, зачем это делает, но ему нравилось смотреть, как языки пламени пожирают бумагу. Когда письма закончились, он начал подбрасывать в камин тонкие ветки и завороженно наблюдал, как они сгорают у него на глазах. Устав от этого бесплодного занятия, он лег в постель. Генрих не спал уже больше двух суток и сейчас забылся глубоким тяжелым сном.

Утром за ним пришли.

Это были вовсе не тюремщики, как он себе воображал, а лишь четверо дворян свиты короля.

– Вас ждут, сир, идемте, – сказал Легаст. Это снова был он.

Когда Генрих шел по коридорам Лувра, бледный, но нарочито опрятный и собранный, придворные с любопытством оглядывались на него. На иных лицах он видел сочувствие, большинство же выражали откровенное злорадство. Многие растерянно кланялись, видимо, не понимая, как теперь следует с ним обходиться. Генрих даже не был арестован, просто ему будто бы забыли вернуть оружие.

Его и вправду уже ждали. Карл IX, королева-мать и герцог Анжуйский сидели за полукруглым столом, словно коллегия судей. Король Наваррский (как бы там ни было, он еще носил этот титул) остановился на пороге и коротко поклонился присутствующим. Карл молча указал ему на кресло. Генрих сел. Он уже знал, о чем с ним собираются говорить, и не ошибся.

– Отречение от ереси... полное повиновение... только так заслужить прощение и избежать участи врагов короля, послушным орудием коих вы столь долго по молодости лет являлись... – говорила Екатерина Медичи, словно читая заученный текст приговора. Уже на втором предложении Генрих перестал вникать в ее слова. Он наперед знал все, что она скажет и лишь удивлялся той ловкости, с какой его сделали виноватым.

Слушая ее вкрадчивый голос, убеждавший его отказаться от всего, что было ему дорого, Генрих думал, что в одном старая ведьма права: все имеет свою цену. И цену эту ему придется заплатить.

Генрих Наваррский, принц-гугенот, был словно бельмо на глазу католического Парижа. Однако объявить его союзником, видимо, представлялось им выгоднее, чем убить. Он был полезен живым и послушным. Генрих вспомнил своего отца Антуана де Бурбона, что много лет кормился подачками от парижского двора, и подумал, что именно в такой роли хозяева этого гостеприимного дома хотели бы, пожалуй, видеть и его.

Отвлекшись, Генрих не заметил, что все они смотрят на него в ожидании ответа. Ответ был давно готов, но они по-своему истолковали его затянувшееся молчание.

– Вас, быть может, волнует судьба ваших французских владений? – спросила королева. – Могу вас порадовать, милостью короля Франции, все их решено оставить за вами.

– Благодарю, мадам, – отозвался Генрих. Это было ценно, хоть и ожидаемо. Не обездолит же она собственную дочь.

– И должность губернатора Гиени тоже.

– Ваши величества очень добры, – Генрих не стал напоминать, что Гиень была передана ему в феодальное владение по брачному договору.

– Ну же, Генрих, решайтесь, – весело поторопил его герцог Анжуйский, – что вы, ей-богу, будто новобрачная.

– Я согласен, – покладисто ответил Генрих, рассудив, что тянуть и впрямь больше некуда. Королева улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

– Приятно иметь дело с разумным молодым человеком.

– И все же...

– Вы хотите о чем-то попросить нас, друг мой? – подбодрил его Карл.

– О, сир! – начал Генрих, обрадованный вниманием короля. – Вчера вы спасли мою сестру, и сердце мое навсегда преисполнилось благодарности! Прошу вас, государь, позвольте ей вернуться домой! В Париже остались и другие люди. Многие из них ранены и истекают кровью. Они скрываются в своих убежищах, боясь выйти на улицу и попросить помощи. Их разыскивают и добивают солдаты Гиза. Будьте милосердны, государь! Откройте им ворота города, и, клянусь памятью матери, я стану самым добрым католиком во всей Франции!

Теперь это было для него важнее всего. Даже важнее, чем земли и титулы. Только спасая чужие жизни ценой своего предательства, он мог оправдать свой позор. Разве не об этом он думал вчера, принимая решение? Генрих понимал, что по сравнению с важностью той сделки, какую они сейчас заключали, два-три десятка полуживых гугенотов не имели никакого значения, и почти не сомневался, что ему удастся легко добиться этой маленькой уступки. Но он ошибся.

– Нет, – спокойно ответила королева-мать вместо Карла, который неожиданно поскучнел и отвернулся, – принцесса Екатерина останется здесь. Ну а что до остальных... Мне кажется, просить за врагов короля в вашем положении не стоит. Оно и без того шатко.

Она улыбнулась, не сомневаясь, что он проглотит и это. Сначала Генрих даже решил, что ослышался, но, глядя на ее самодовольное морщинистое личико, убедился, что понял ее верно. Он потерял уже все, что имел, но ей было мало. Ей хотелось окончательно поставить его на колени, чтобы он отрекся не только от веры своей, но и от тех людей, которые гибли сейчас на улицах города с его именем на устах. Чтобы всю свою жалкую никчемную жизнь он помнил, как постыдно дрожал от страха, не смея защитить никого, даже собственную сестру!

«Чтоб ты сдохла, старая курица!» – в бешенстве подумал Генрих. Волна острой ненависти затопила все его существо.

– Катрин уедет домой, – с трудом сдерживая ярость, негромко произнес он. – Убийства прекратятся. Или я останусь гугенотом.

Стало тихо-тихо. Генриху даже показалось, что он слышит, как кровь стучит у него в висках. С угрюмой решимостью он ждал ее ответа. Королева задумчиво разглядывала своего зятя, видимо, размышляя, как далеко он готов зайти.

– Генрих... вы понимаете, чем вам это грозит? – в конце концов спросила она.

– О, мадам! Вас трудно не понять! Прошлой ночью мне все объяснили, и весьма доходчиво!

В эту минуту он ненавидел ее так сильно, что готов был принять смерть для того только, чтобы досадить ей. Она сидела совсем рядом, прямо напротив него. Дотянуться до ее толстой морщинистой шеи было бы так просто. На секунду он представил, как с силой сжимает пальцами дряблую плоть и на старухином злобном личике проступает изумление и ужас... Генрих быстро опустил взгляд, надеясь, что она не заметит этой вспышки. Не время. Быть может, когда-нибудь...

В глазах королевы мелькнула неуверенность. Она уже понимала, что проще уступить, но ей не хотелось терять лицо.

– Ладно, Генрих, довольно пороть горячку, – неожиданно вмешался Карл, и все с облегчением воззрились на него, – все это очень благородно с вашей стороны, – король скривился и потер водянистые с красными прожилками глазки, – но глупо. Так я прослушал, чего вы хотите? – и Генрих понял, что только что отвоевал крохотный клочок своего утраченного королевства.

Глава 16. Обновленный город

В делах государственных ничто жестокое не бывает полезным.

Марк Туллий Цицерон

В обмен на отречение Генриху удалось получить от Карла обещание немедленно прекратить резню, а также добиться права на отъезд для Катрин и других чудом выживших гугенотов. Себя он, конечно, тоже не обидел. Ему были сохранены не только титулы и земли, но и относительная свобода и все родовые привилегии. Можно было считать, что Генрих заключил хорошую сделку.

Однако остановить бойню оказалось совсем не так просто, как ее начать. Карл, давая подобное обещание, очевидно, переоценил свои возможности. Опьяненные кровью, вседозволенностью и легкой наживой горожане не желали складывать оружие и возвращаться к своим мирным занятиям. Объявленная охота на гугенотов была отличным поводом свести счеты с неугодным соседом или с удовольствием пограбить. Всех вооруженных мужчин-гугенотов, действительно представлявших опасность для католиков, перебили в первые же часы. Сейчас добивали женщин, детей и друг друга.

Погромы прокатились по всей Франции. Карл и сам был бы рад положить этому конец, но не мог. Королевские глашатаи, возвещавшие окончание праведной войны, возвращались ни с чем. Над Парижем клубилось воронье, с улиц не успевали вывозить трупы. Едкий, сладковатый запах крови и гниющей плоти проникал уже везде, и чтобы справиться с ним священники курили ладан.

На шестой день волна безумия, которую ни король, ни вождь улиц герцог де Гиз так и не сумели обуздать, пошла на спад сама собой. Видно, все же есть некий естественный предел тому демоническому началу, что иногда просыпается в людях. Горожане, мирные лавочники и ремесленники, которые на несколько дней превратились в жестоких убийц, стали возвращаться в свои лавки и мастерские, избегая смотреть друг другу в глаза. В бани выстроились очереди. Множество людей, зачастую не мывшихся с рождения, теперь хотели избавиться от запаха крови и от воспоминаний о ней. Жизнь возвращалась в свое обычное русло.

– С добрым утречком, кумушка! Ах, как славно дышится в Париже без еретиков-то поганых! Прямо благодать! А где же муженек-то ваш?

– Уби-и-или! Нехристи-и! Как ушел трет... ик... третьего дня с соседом гугенотов бить, так не вернулся-а-а! Сосед-то приходит и говорит... говорит, убили твово муженька-то еретики-и!

– Крепитесь, кумушка, зато душа его в раю будет.

– А-а-а.. а мне-то каков-о-о? Ведь пятеро у меня-а-а! Ведь кормилец бы-ыл! У-у! Нехристи-и-и!

– Ваша правда, кумушка, нехристи! Ну пойду я, мне еще в зеленную лавку.

***

Принцесса Екатерина покинула Париж утром следующего дня. Перед тем как сесть в карету, она зашла попрощаться.

Она была одета во все черное, что подчеркивало бледность ее лица.

– Ну вот видишь, я же говорил, что ты успеешь вернуться домой и поесть персиков, – неудачно пошутил Генрих. Тот разговор, о котором он ей сейчас напомнил, был еще в другой жизни, когда вокруг них были друзья, а сами они еще были счастливы, хоть и не понимали этого. Она не выдержала и разрыдалась. Генрих тут же пожалел о своем опрометчивом замечании.

– Все будет хорошо, – он неуклюже пытался ее утешить, нежно гладя по голове. – Ты веришь мне?

Она помотала головой. Потом усилием воли взяла себя в руки, поцеловала его в щеку и быстро пошла к выходу.

Глава 17. Улица Сен-Жак

Цель оправдывает средства

Никколо Макиавелли

30 августа королевский двор отправился смотреть на боярышник, который неожиданно расцвел в предместье Парижа в конце лета вопреки всем законам природы. Это было объявлено знаком свыше и Божьим благословением.

Генрих ехал в карете, которую сопровождали верхом Легаст и д'Атен.

В городе наводили порядок. Повозки с мертвыми телами вереницей двигались по направлению к городским воротам. Вчера Легаст говорил Генриху, что прямо за стенами Парижа вырыты огромные котлованы, куда сбрасывали покойников. Всех подряд, кого не успели найти и похоронить близкие.

Когда проезжали по улице Сен-Жак, Генрих увидел лежавшую возле покосившегося забора убитую женщину. Она была раздета, на теле ее были видны явные следы надругательства. Рядом лежал мертвый ребенок, мальчик лет четырех. Ее рука покоилась на его светлой головке, а на лице застыло странное умиротворенное выражение, словно она пыталась утешить свое дитя, приласкать его в последний раз.

Генрих живо представил себе, как еще живая, изнасилованная женщина тянется к убитому сыну и пытается прижать его к себе. Отдать последние крохи материнского тепла малышу, который больше ни в чем не нуждается.

Он сжал зубы, к глазам подступили слезы.

Король Наваррский много раз видел мужчин, гибнущих на поле боя. Он видел смерть и убивал сам. Но такого ему пока видеть не доводилось. Или доводилось? Он вспомнил, как когда-то четырнадцатилетним мальчишкой стоял на холме рядом с матерью, наблюдая, как горит деревня, подожженная их солдатами. С высоты холма пожар выглядел просто как большой костер, вокруг которого копошатся люди-букашки. Было видно, как один человечек-муравей тащит из огня другого, поменьше, наверное, ребенка. А вокруг, словно ангелы Сатаны, носятся с факелами в руках всадники в черных колетах. Потом, и Генрих отчетливо запомнил этот момент, кто-то из всадников выстрелил, и человек-букашка упал, оставляя свою ношу на милость огню… Почему-то именно теперь то воспоминание из ранней юности вдруг всплыло в памяти.

- Это война, сын мой, - сказала тогда мать, отвечая на его невысказанные обвинения. - Никто не хочет быть жесток, но война требует крови. Ибо солдат имеет право убивать, а жалость к врагам делает нас слабыми.

Он слушал ее, пытаясь совместить в своем сознании родной голос с открывающейся перед ним страшной картиной. Ему хотелось думать, что она знает, что делает.

Да, ему доводилось видеть всякое. Но тогда это было… не так близко…

Он вдруг понял, что сидит, вцепившись руками в шелк сидения и раскачивается из стороны в сторону, будто юродивый.

– Что, ваше величество, дурно? – с деланной заботой поинтересовался Легаст, заглянув в окно кареты. – Экая вы нежная натура, право слово.

Генрих молча перевел на него взгляд. Он разглядывал Легаста с любопытством и отвращением, словно некое диковинное насекомое, не в силах поверить, что и эдакая тварь тоже может быть созданьем Божиим.

– Ух ты! Мы еще и гневаемся! – обрадовался Легаст. – Ах простите, сир, своего недостойного слугу, что посмел нарушить ваше одиночество, – он хохотнул, довольный своей шуткой.

– Что там у тебя? – раздался снаружи голос д'Атена.

– Да ничего, – отозвался Легаст, – переживать изволят. Как бы не стошнило нашего подопечного, позору не оберемся.

– Подотрете, – процедил Генрих, стараясь говорить громче, чтобы его невозможно было не услышать, – в самый раз вам работа.

Больше он старался так не подставляться.

***

Почти все время Генрих проводил теперь у себя в покоях под охраной людей Легаста, покидая свои комнаты лишь иногда по указанию короля. Он внимательно прислушивался к тому, о чем говорили между собой его конвоиры, по крупицам собирая новости.

Генриху почему-то казалось очень важным в деталях знать, что происходит во Франции. Он обдумывал случайно брошенные слова и обрывки фраз с таким вниманием, будто от него еще что-то зависело. И эта видимость деятельности удерживала его на плаву, заставляя вставать каждое утро и смотреть на себя в зеркало. Ибо даже простой сбор сведений – занятие куда более полезное, чем пустое самобичевание.

Так он узнал, что кроме Парижа, погромы случились в Тулузе, Бордо, Руане и Лионе, однако Мер и Бурж удалось отстоять. Узнал, что протестанты тысячами уезжают из Франции, но оставшиеся собираются в ля Рошели, Монтобане, Коньяке и ля-Шарите, крепостях, которые по Сен-Жерменскому договору перешли в руки последователей Реформации. Узнал, что протестантских деревень, населенных обычно приверженцами одной веры, погромы и вовсе почти не коснулись, а значит, в каждой из них осталось по дюжине мужчин-гугенотов. Это вселяло в его сердце надежду, ибо, несмотря на огромные разрушения, ему еще было на что опереться.

И все же катастрофа была очевидна. Генрих понимал, что протестантское «государство», фактически созданное Жанной и Колиньи на юго-западе Франции, имевшее свою казну, армию и флот, почти разрушено, так как лишилось всех тех, на ком оно держалось. Наемники, составлявшие значительную часть протестантской армии, массово уезжали, понимая, что больше им никто не будет платить. С другой стороны, солдаты и офицеры, что служили по зову сердца, тоже оставляли страну, чтобы спасти свои семьи.

При дворе все чаще звучали голоса о том, что самое время окончательно раздавить гугенотов в их логове. Генрих с ужасом думал, что станет с Аженом, Нераком или Бигором, если католическая партия решит сейчас развить свой успех, направив на юг настоящую силу. Ибо ничто уже не могло преградить путь королевским войскам от Парижа в самое сердце Гиени и Наварры. За последнее десятилетие правления королевы Жанны большинство жителей тех мест приняли протестантскую веру. Им нечего ждать пощады от военной администрации, которая начнет восстанавливать там католичество.

Самым ярым сторонником грядущей войны, разумеется, был Гиз. Королева-мать поддерживала его, король же колебался. Почему? Один Бог знает. Легаст и д’Атен с энтузиазмом говорили о будущей кампании, ничуть не стесняясь присутствия Генриха. Он же прислушивался к их разговорам, стараясь ничем не выдать своего беспокойства. Сделать он ничего не мог.

Глава 18. Пыльные дороги

Чтобы победить, нужно не плакать, а строить планы.

Екатерина Медичи

Пряный запах разогретых солнцем трав щекотал ноздри. Синее-синее небо слепило глаза, а в том небе в звенящей вышине реял сокол, выслеживая добычу.

«Забавно, – думал Филипп дю Плесси-Морней, – в природе сокол всегда остается соколом, а полевая мышь – полевой мышью. У людей же все не так. Всю жизнь, как дурак, считаешь себя орлом, а потом раз – и ты уже заяц».

Несколько дней прошло с тех пор, как Морней, выполняя поручение адмирала Колиньи, вместе с двумя своими лакеями выехал со двора отеля де Бетизи. За подкладкой его колета лежало тайное письмо адмирала к Вильгельму Оранскому.

Морней всем своим нутром чувствовал признаки тяжелой болезни, завладевшей городом, поэтому ничуть не удивился, обнаружив городские ворота закрытыми, а кованые решетки опущенными. Из Парижа теперь выпускали только по пропускам. Это препятствие, однако, не смутило его. Будучи человеком практическим, Морней хорошо умел договариваться с людьми и на этот случай имел у себя под плащом весомый кошелек с серебром и еще один поменьше – на собственные нужды.

Бесцеремонно растолкав локтями толпу, уже собравшуюся у входа в сторожевую башню, Морней по-хозяйски распахнул дверь в караульную и громко потребовал к себе старшего офицера по делу государственной важности. Оказавшись наедине с начальником охраны, Филипп тут же сменил тон: печальная история о больной матери, ожидающей его в Амьене, подкрепленная тяжелым кошельком, показалась офицеру убедительной, и уже несколько минут спустя Морней со своими людьми выехал за пределы города, оставив за спиной тех несчастных, которые не могли заплатить.

Волна погромов, прокатившаяся от столицы в провинции через все предместья, застала их на одном из постоялых дворов недалеко от Парижа. Морней благоразумно скрывал свою принадлежность к протестантскому вероисповеданию, однако его бархатный колет с серебряным шитьем не мог не привлечь внимания грабителей. Впрочем, пьяные, ошалевшие от безнаказанности трактирщики и аптекари, несмотря на значительный численный перевес, все же не были готовы к умелому сопротивлению. Морней и его люди, хорошо вооруженные и привычные к различным передрягам, вовсе не собирались позволить себя убить.

Свои вещи они побросали на постоялом дворе, но, унося ноги, прихватили трех чужих лошадей, что паслись возле коновязи. Теперь Морней сменил свою приметную одежду на простые полотняные штаны и найденную в чужой седельной сумке дорожную куртку. Обновка оказалась тесновата и весьма потерта, в ней было жарко, зато теперь на них не таращился каждый встречный.

Когда первая опасность миновала, перед Морнеем встал нелегкий выбор: скакать во весь опор в Антверпен, дабы скорее доставить письмо Колиньи, или задержаться, чтобы собрать новостей. Как бы ни дорого было время, Морней понимал: ясность важнее. И он решил остаться.

Эти дни, когда они прятались в лесах, осторожно выбираясь к людям за свежими новостями, он будет вспоминать потом всю жизнь.

Теперь, сидя на разогретом солнцем травянистом склоне, в пропахшей дымом костра и потом одежде с чужого плеча, Филипп дю Плесси-Морней вглядывался в необъятную синеву неба и наблюдал за парившей птицей. Он давным-давно не смотрелся в зеркало и не знал, что за последние дни его обветренное загорелое лицо осунулось и стало старше, а в волосах появилась первая седина.

Всю свою жизнь Морней провел на службе, он был преданным солдатом Луи де Конде, затем адмирала Колиньи и королевы Жанны. Теперь же командиров не стало. В этом странном и страшном мире Морней вдруг оказался предоставлен сам себе. Он не имел больше никаких целей, просто брел куда глаза глядят по желтой дороге под синим небом и жарким солнцем, ведя под уздцы украденную лошадь и иногда присаживаясь отдохнуть.

Ехать в Антверпен больше не имело смысла, ибо не поможет им уже герцог Оранский. Видимо, стоило вернуться в ля Рошель, последний оплот французских протестантов, где наконец-то можно почувствовать себя в безопасности, смыть с себя пыль, кровь и усталость, зализать раны. Кроме сохранения собственной жизни и жизней своих людей, других задач у Морнея не осталось, да и эту, честно говоря, не так-то просто было выполнить.

Филиппу вдруг стало совестно за свою трусость. Это крестьянские дети могут, оставшись без вожака, разбегаться по лесам. А он, Филипп дю Плесси-Морней, потомок королей и воинов, просто не имел права на слабость и дезертирство. Кто может заменить погибших генералов и полковников, если не выжившие лейтенанты? Кто позаботится о нас, если не мы сами?

Филипп вдруг осознал, что вовсе не нуждается в руководителях, чтобы делать свое дело. Уверенность, казалось, навсегда утраченная, снова возвращалась к нему, наполняя энергией.

– Ну, так куда мы едем, господин? – поинтересовался его старший лакей Гастон с фамильярностью слуги, разделившего с хозяином беды и лишения. – Возвращаемся в ля Рошель? Или так и будем болтаться возле Парижа?

– Какая еще ля Рошель? – Морней смерил его удивленным взглядом. – Хватит валяться, поднимайся. Мы едем в Нерак.

Глава 19. Король и шут

— Ты зовешь меня дураком, голубчик? — Остальные титулы ты раздал, а это природный.

Уильям Шекспир

После того как Генрих пообещал перейти в католичество, ему разрешили покидать свои покои и даже вернули шпагу. Правда, из дворца он пока выходить не мог, и по коридорам Лувра за ним везде следовали д'Атэн и Коссен, два верных Гизу цербера, особенно отличившихся в Варфоломеевскую ночь. Д'Атэн был тем самым капитаном, что командовал отрядом католиков, когда убивали Колиньи. Покои короля Наваррского охранял «почетный» караул, в который нарочно подбирались люди, особенно ненавидящие гугенотов. Кроме того, Генрих не сомневался, что в его комнатах есть специальные отдушины, через которые шпионы королевы-матери слушают все, о чем он говорит со своими слугами.

Несмотря на предоставленную возможность уехать, несколько дворян-гугенотов из ближнего окружения Генриха все же предпочли остаться со своим королем. Предполагалось, что они тоже должны перейти в католичество, однако по молчаливому соглашению, об этой их обязанности как будто позабыли. Среди них были Миоссен, юный Рони, Жан де Лаварден и, конечно, верный д'Арманьяк, который не мог покинуть своего государя в беде. Остался так же и барон де Леран, молодой дворянин, которого Марго спасла в ночь святого Варфоломея.

Генрих догадывался, что остался этот господин вовсе не ради него, а ради своей прекрасной избавительницы, которая выхаживала его, как преданная нянька. Трудно было не заметить, что их отношения быстро вышли за рамки приличий, однако Генрих и не пытался призвать супругу к порядку. Ему было все равно.

Стыд, страх и чувство вины прочно поселились в его душе после той страшной ночи, вытеснив все остальные чувства, в том числе и юношеское увлечение красавицей-невестой, захлестнувшее его по приезде в Париж. Все, что было связано с фамилиями Валуа и Медичи, не вызывало у него теперь ничего, кроме ненависти и отвращения. Он просто не мог простить ей того, что она была тем, кем была, дочерью своей матери.

Нет, Генрих ни в чем ее не винил. Он уже давно понял, что Маргарита действительно была невиновна перед ним. Более того, она сделала все, что могла, чтобы спасти самых близких ему людей. Лишь ей были обязаны жизнью д'Арманьяк и Миоссен, только благодаря ей, Генрих не оказался сейчас в полном одиночестве. После всего того, что она сделала для него, он просто не имел права ее не любить. А он не любил. Не любил и все тут. Просто с трудом переносил.

Люди склонны легче прощать преступления и пороки тем, кто им не нравится, поэтому даже к Карлу и к д'Анжу, настоящим виновникам своих бед, Генрих сейчас относился лучше, чем к Маргарите. Это было несправедливо, но он ничего не мог с собой поделать. Если бы он рассказал кому-то об этом удивительном феномене, то человек мудрый, такой как д'Арманьяк, возможно, объяснил бы Генриху, что душа его больна, и лишь время способно вернуть все на свои места. Генрих был со своей женой подчеркнуто любезен и обходителен, стараясь не показывать тот разлад, который творился у него в сердце. Он радовался ее новому увлечению, поскольку, лишь благодаря де Лерану, она как будто не замечала того, что он перестал навещать ее по ночам.

Дополнительная сложность заключалась в том, что Генрих теперь весьма зависел от расположения Марго. Во всем Париже она осталась единственным человеком, обладающим сколько-нибудь заметным влиянием и готовым оказывать ему поддержку. Генрих надеялся, что, благодаря угрызениям совести, которые неверная жена обычно испытывает к обманутому мужу, он сможет по-прежнему рассчитывать на ее помощь, несмотря на его собственное невнимание к ней. Таким образом ее новый роман должен был сохранить если не привязанность между супругами, то, по крайней мере, – политический союз, в котором Генрих сейчас более чем нуждался.

***

Однажды утром в коридоре Лувра Генрих наткнулся на шевалье д’Англере. Того самого человека, что перерезал горло Ларошфуко, избавив славного генерала от еще более страшной участи.

Но Генриху и в голову не приходило заподозрить этого хлыща в великодушии, он знал, что д'Англере, как многие придворные католики, принимал участие в Варфоломеевской резне и был одним из тех, кого король Наваррский с полным основанием мог причислить к обширной армии своих врагов.

И все же Генрих не мог не запомнить его среди разряженной придворной толпы. Д’Англере был умен, дерзок и непредсказуем. Влияние скромного шевалье на брата короля объяснялось его умением развлекать принца своими злободневными остротами, объектом которых он нередко становился сам, совершенно не стесняясь быть смешным. Он исповедовал католическую веру, но было в нем что-то от самых отъявленных еретиков. Внутренняя свобода, быть может.

Не имея большого жизненного опыта, однако, обладая врожденным чутьем на людей, молодой король Наваррский относился к шевалье с интересом и осторожностью. Генрих не задумывался, что человек этот, свободный от рамок чужого мнения, принадлежал к той же редкой породе людей, что и он сам.

Генрих вежливо кивнул шевалье, не ожидая от этой встречи ничего хорошего, и собрался было двинуться дальше, но тот сорвал шляпу и с демонстративной церемонностью склонился в низком поклоне.

– Ах, сир! Какая честь для меня! Какое неожиданное счастье встретить сегодняшним светлым утречком самого короля Наваррского!

Генрих не ответил, неприязненно глядя на него и решая, с какой стороны его лучше обойти, однако это было не так-то просто.

– Позвольте спросить, ваше величество, как вам спалось этой ночью? – продолжал д’Англере. – А предыдущей? Завидую вашему здоровью, сир! Я бы на вашем месте уснуть не смог.

Сопровождавший Генриха Коссен глумливо загоготал, предвкушая представление.

– Будьте любезны, сударь, завидуйте на расстоянии,– с раздражением ответил Генрих.

Д’Англере выпрямился и, неожиданно перестав кривляться, поинтересовался:

– Я не устаю удивляться вам, сир. Мне просто непонятно. Как вы смотрите на себя в зеркало каждый день? Кого вы назначили виновным в своем провале? Адмирала Колиньи? Или, быть может, ее величество королеву-мать? Или моего доброго друга Генриха Анжуйского? А? Как думаете, кто виноват в том, что почти все ваши люди убиты, а сами вы сберегли свою жизнь ценой предательства?

Генрих вздрогнул. Этот придворный паяц своими длинными мерзкими пальцами бесцеремонно ковырял самую больную, самую гноящуюся рану в его душе и с интересом ждал, как он будет корчиться в муках, жалко пытаясь защититься. Рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги, но оружия на привычном месте не было.

Коссен снова радостно заржал. Генрих досадливо отдернул руку.

– А вы уже примеряете сутану исповедника, господин д’Англере? – холодно поинтересовался Генрих. – Не старайтесь, она не к лицу убийце.

– Убийце? Я ваш враг, только и всего. На войне воюют, юноша, а не в бирюльки играют, – язвительно заметил шевалье.

– Должно быть, весьма удобно воевать в кирасах с безоружными людьми, – парировал Генрих. – Не сомневаюсь, сударь, вы весьма преуспели в подобной войне!

– Не так уж вы были и безоружны, не наговаривайте на себя, – спокойно возразил д’Англере. – Вы были прекрасно вооружены и явились сюда с отборной армией! Учитесь вовремя смотреть по сторонам, если претендуете быть полководцем… сир, – на последнем слове он презрительно скривился.

Шут был прав. Генрих и сам знал эту правду, но привыкнуть к ней не мог никак.

И все же за тот кровавый хаос, в который люди короля погрузили собственную столицу, Генрих не был в ответе.

– Скажите это тем матерям, которые по вашей милости потеряли своих детей, – негромко ответил Генрих. – Видно, грудным младенцам, убитым в своих колыбелях озверевшими мясниками с крестами на шляпах, тоже следовало быть внимательнее. И вовремя смотреть по сторонам.

Генрих, не сомневался, что услышит в ответ очередную циничную гадость, какими его часто потчевал Легаст, но, к своему изумлению, ошибся. Лицо д’Англере неожиданно помрачнело и стало совсем другим.

– Да... всем нам, пожалуй, нечем гордиться, – неожиданно произнес шут. В глазах его мелькнуло что-то странное, что Генрих не мог определить.

Д’Англере перевел взгляд на Коссена, который продолжал довольно похохатывать, слушая этот диалог, хотя, по мнению Генриха, в нем не было ничего смешного.

– А это еще кто такой? – поинтересовался он у Генриха, словно впервые увидев его сопровождающего. – Неужто сам господин де Коссен теперь всегда при вас, будто верный Буцефал? Сир, он у вас говорить умеет или только ржет не к месту?

Услышав это, Коссен резко перестал смеяться и тоже потянулся к клинку.

– Придержите язык, господин дурак! – угрожающе произнес он.

Д’Англере хмыкнул.

– Смотрите, он уже и копытом бьет, – продолжал шут, обращаясь к Генриху, потом снова повернулся к Коссену. – Видите ли, сударь, я не гугенот, поэтому со мной вам придется драться самому, а не перекладывать эту работу на десяток слуг, как вы привыкли. Вы уверены, что вправду хотите этого?

На лице Коссена промелькнула ярость, а вслед за ней – сомнение: видно, у него действительно не было уверенности в исходе такого поединка.

Генрих не понимал, почему оскорбительное внимание д’Англере вдруг переключилось на Коссена, но продолжать эту сцену ему не хотелось.

– Будьте добры, господа, разберитесь со своими разногласиями без меня, – язвительно попросил он и зашагал по коридору. Коссену ничего не оставалось, как последовать за ним.

Глава 20. Бал

Ни один здравомыслящий человек не будет танцевать

Марк Туллий Цицерон

Придворная жизнь постепенно входила в свое обычное русло. Тела убитых вывезли, пятна крови замыли, и дворец был готов к празднованию победы над гугенотами. На улицах еще орудовали банды головорезов, а в Лувре уже был назначен бал по случаю славного избавления. Королю Наваррскому, конечно, тоже надлежало присутствовать. «Видимо, в качестве главного трофея», – с усмешкой думал он.

Генрих помнил рассказы Бовуа о том, как в древнем Риме князья побежденных племен участвовали в триумфальной процессии победителей, дабы весь римский народ мог лицезреть живое свидетельство могущества императоров.

Как бы там ни было, но Генрих получил приглашение, от которого не мог отказаться.

Он намеренно не стал надевать траур и теперь стоял возле окна в компании Лавардена, давая всем присутствующим возможность вдоволь на себя полюбоваться. Он надеялся, что ему удастся поскорее подцепить какую-нибудь курочку из фрейлин королевы-матери, чтобы под этим благовидным предлогом покинуть общество. Его верные стражи дежурили поблизости.

– Господа, а если мне придется уединиться с дамой, вы тоже будете меня сопровождать? – поинтересовался он у д’Атена.

– А как же, – жизнерадостно ответил тот, – не волнуйтесь, ваше величество, здесь дамы нестеснительные. Заодно и поможем, если что.

Он загоготал, довольный собственной шуткой, обнажив гнилые зубы.

– Боюсь, сударь, вы своей обаятельной улыбкой и ароматом изо рта способны распугать даже самых нестеснительных дам, – заметил Генрих, – так что я как-нибудь сам обойдусь.

Генрих с удовлетворением отметил, что тот резко перестал смеяться и начал судорожно соображать, что бы такое возразить.

Однако ответа Генрих так и не дождался, ибо на другом конце залы он увидел Конде.

Генрих знал, что кузен, как и сам он, готовится к переходу в католичество, хотя и сопротивлялся существенно дольше. О предстоящем отречении Конде от протестантской веры Генрих узнал от Легаста, испытав смешанное чувство горечи и облегчения. Генриху казалось, что если уж его благородный кузен принял такое решение, значит, оно было правильным. И все-таки крушение этого последнего бастиона причинило ему боль, ибо ничто не наносит таких разрушений, как падение воздушных замков.

– Et tu, Brute[17]? ... – с печальной улыбкой заметил Генрих, протиснувшись к нему через толпу. Они не виделись с той самой ночи.

Конде резко отодвинулся от него и ничего не ответил. Генрих пожал плечами. «Забавно, – думал он, – видно, мой родственник поражен той же болезнью что и я: винит во всех бедах своих последних друзей. Впрочем, пожалуй, небезосновательно». От этой мысли ему снова стало тоскливо.

Заиграла торжественная музыка, и хореограф объявил о прибытии королевской четы. Высокие двери распахнулись, и все придворные склонились в низких поклонах. Карл IX шествовал через зал, ведя за кончики пальцев свою супругу Елизавету Австрийскую, дочь императора Максимилиана II. Всем своим видом ее величество олицетворяла власть и богатство империи Габсбургов: на ней было огромное платье из золотой парчи, шлейф которого несли две принцессы, а на голове сверкала корона, усыпанная бриллиантами. Ее молодое туповатое лицо ничего не выражало, и было непонятно, гордится она своей ролью или, напротив, тяготится ею. За все время, что Генрих жил при дворе, он видел королеву всего однажды, на своей свадьбе, и создавалось впечатление, что ее, как и ее тяжеловесные драгоценности, доставали из сундука по особенно торжественным случаям, чтобы потом с облегчением убрать на место до следующего раза. Само ее присутствие на этом балу, равно как и скромно стоящего подле трона сеньора Суньиги[18], должно было убедить всех собравшихся в единстве французского королевского дома и самых мощных европейских держав.

Наконец первая пара заняла свое почетное место, и начался балет. Юные фрейлины в нарядах, в изобилии украшенных живыми цветами, грациозно кружились по залу в причудливом танце. Потом декорации, выполненные в виде огромного тюльпана, раскрылись, и из них, как прелестная бабочка, выпорхнула Марго, вызвав всеобщее восхищение. Господин Феронезе, главный хореограф двора, знал свое дело – во дворце вновь царила атмосфера праздника и безмятежности.

Генрих заметил, как с другого конца залы к нему, широко улыбаясь и раскланиваясь с придворными, пробирается герцог де Гиз. Сегодня был его триумф, и он, конечно, не мог отказать себе в удовольствии поболтать со своим другом детства, королем Наваррским.

– Эй, Наварра! Рад видеть в добром здравии! Не понимаю, как мои ребята тебя упустили в ту ночь? И за что я им плачу?

– У меня высокие покровители, – ответил Генрих, – тебе опять не повезло.

– Кому из нас не повезло, – парировал герцог. Потом наклонился к самому уху Генриха и прошептал, – просто люди короля успели первыми. Мои оболтусы проморгали момент.

– Они были слишком заняты грабежами да охотой на детишек, – язвительно заметил Генрих, – ты мало внимания уделяешь дисциплине. Я слышал, твои офицеры с ног сбились, собирая солдатню по улицам.

Герцог хмыкнул.

– Ну ничего, мальчики хорошо поработали, пусть теперь погуляют, – потом тише добавил, – а ты неплохо держишься, даже не ожидал.

Он был доволен собой и оттого великодушен.

– Я даже рад, что тебе удалось пережить эту ночь, – продолжал Гиз, – ты скоро отречешься от своих заблуждений, так что мы снова будем друзьями. Станем вместе ходить к обедне, как в детстве.

Герцог покровительственно похлопал Генриха по плечу.

– Главное в нашей жизни – не плевать против ветра, – поучительно добавил он.

– Главное – знать, когда ветер переменится, – неопределенно отозвался Генрих, то ли соглашаясь с Гизом, то ли наоборот.

Гиз смерил его внимательным взглядом.

– Не надейся, не переменится, уж я позабочусь.

Генрих не собирался с ним спорить.

Начались танцы.

– Ваше величество, не окажете ли мне честь потанцевать со мною, – очаровательная мадам де Клари присела в реверансе перед королем Наваррским.

Как назло, играли гальярду, сложный и быстрый танец, требующий от исполнителя немалого умения. Гальярда была Генриху не по силам. «Только танцев мне еще сегодня не хватало», – раздраженно подумал он. Генрих даже задумался, не было ли это приглашение организовано его тещей, чтобы еще раз выставить его в глупом виде. Танцевать он не собирался ни при каких обстоятельствах, но и обидеть даму тоже было нельзя.

– Я был бы счастлив составить вам партию, сударыня, но я так неуклюж, что подле вас буду и вовсе выглядеть, как медведь. Что же мне делать с моей проклятой неловкостью, если сердце воспылало страстью от одного только взгляда на вас?

Красавица глупо хихикала, непонимающе глядя на него.

– Быть может, обойдемся без танцев и сразу перейдем к делу? – прямо спросил Генрих, надеясь, что уж теперь-то его невозможно не понять.

Когда она сообразила, о чем ей толкуют, тут же ощутила себя в своей стихии.

– О, сир, мое бедное сердечко не может устоять перед вашим напором. Не хотите ли полюбоваться на чудесные .. э-э.. шпалеры в моих покоях?

Следуя за нею, через весь зал в сопровождении своих верных стражей, Генрих уже не сомневался, что собирается воспользоваться праздничным подарком королевы-матери.

Сноски:

[17] Et tu, Brute – И ты, Брут? (лат.)

[18] Сеньор Суньига – посол Испании при французском дворе в то время.

Глава 21. Отречение

Вся наша беда в том, что мы не выносим одиночества. Отсюда – карты, роскошь, легкомыслие, вино, женщины, невежество, злословие, зависть, надругательство над своей душой и забвение Бога.

Жан де Лабрюйер

Неделю спустя Генрих получил от Катрин короткое письмо. Принцесса Наваррская писала, что благополучно добралась до ля Рошели, что главы города отечески приняли ее, и она ни в чем не знает нужды, желала брату здоровья и крепости духа. Катрин знала, что письмо это, прежде чем попасть в его руки, будет вскрыто и неоднократно прочитано, и все же в каждом слове этого, казалось бы, сухого послания Генрих чувствовал ее любовь и поддержку. Он хорошо знал свою сестру и верил, что она шлет ему свое благословение.

В дверь постучали. Вошел Жан де Лаварден. Генрих кивнул старому товарищу и показал ему письмо.

– Я рад, что ее высочество в безопасности, – ответил Жан, – она принцесса крови, но я привязан к ней, как к собственной сестре.

– Нас роднит общее детство, – задумчиво отозвался Генрих, – тогда все мы были равны. Помнишь, как мы играли с крестьянскими мальчишками? Так уж вышло, что теперь я могу полагаться лишь на тех, с кем дрался когда-то на деревянных шпагах.

– Да, сир… помнится, мы здорово лупили друг друга, – заметил Жан.

– Вот именно, – хмыкнул Генрих, – ты был старше меня на целых два года и на голову выше, так что мне доставалось чаще.

Лаварден рассмеялся

– А помните наш поход в пещеры Альбигойских еретиков за древними сокровищами? Мы мечтали, что на добытое золото соберем несметную армию, которой хватит, чтобы избавить Францию от папизма… Мы долго готовились, подбирали снаряжение, держа все в секрете от королевы Жанны, даже лошадей не взяли, чтобы она ничего не заподозрила… а потом нам пришлось вернуться с середины пути из-за того, что ваша сестра распорола ногу. Вы не хотели ее брать, но проигрались ей в карты.

– Ты тогда первым сообразил, как сделать перевязку, недаром был самым старшим. А потом мы по очереди несли ее домой… – подхватил Генрих, от этих воспоминаний на душе стало тепло и немного грустно.

– Да… С нами тогда были Гаро и Комменж… – ответил Жан, и на лице его отразилась горечь. – Много бы я дал, чтобы вернуть те времена… Мы были тогда бедны, ибо все деньги наших родителей уходили на оружие и наемников. У меня даже не всегда была сменная рубашка. Но мы знали, что живем не напрасно, ибо рождены для великой цели. Мы боялись лишь того, что война закончится раньше, чем мы вырастем… И вот мы выросли. И даже война закончилась… правда, не так, как мечталось…

У Генриха сжалось сердце. Ему хотелось что-то сказать Жану, чтобы подбодрить его, но он понимал, что их могут слушать, и промолчал.

– Ты мог уехать в ля Рошель вместе с Катрин, – сказал он только, – но решил остаться со мной. Спасибо.

***

Вскоре была назначена церемония перехода в католичество короля Наваррского и принца Конде. По этому поводу опять готовились торжества, и Генрих уже неделю, как прилежный семинарист, корпел над Символом веры под руководством своего духовника. Однако за день до церемонии его поразила нежданная болезнь. Он лежал в своей постели в тяжелой лихорадке, и заставить его сейчас идти к алтарю постыдилась бы даже мадам Екатерина. Она несколько раз присылала к нему разных докторов, полагая его хворь притворством, однако все они разводили руками и признавали, что король Наваррский и вправду болен.

– Надеюсь, он не собирается воспользоваться своей болезнью, чтобы умереть во грехе и ереси? – раздраженно спрашивала она у главного придворного лекаря, Амбруаза Паре, нервно расхаживая по спальне, где под опекой д'Арманьяка в полубреду лежал Генрих.

Доктору не нравился неприкрытый цинизм королевы, он смущенно покосился на преданного камердинера, который, конечно, все слышал.

– Не волнуйтесь, ваше величество, мой государь молод и крепок телом, и грехов в его жизни будет еще достаточно, – ответил за врача д'Арманьяк.

– Я тоже думаю, что король Наваррский скоро поправится, – согласился мэтр Паре.

– Уж постарайтесь, чтобы поправился, это в ваших интересах, господа, – с некоторой угрозой в голосе сказала королева и вышла, шелестя своими вдовьими нарядами.

Таким образом, церемония перехода в католичество протестантских принцев, состоявшаяся 12 сентября 1572 года, была омрачена отсутствием главного участника. Конде выстоял ее один.

Однако, д'Арманьяк и Парэ оказались правы. Через некоторое время Генрих пошел на поправку. Как только он смог стоять на ногах, Екатерина Медичи настояла, чтобы он шел к мессе. Более она не собиралась ждать. Впрочем, устраивать пышные церемонии каждые две недели королевскому дому было все же не по карману, поэтому, ко всеобщему неудовольствию, переход Генриха в католическую веру состоялся в маленькой дворцовой церквушке в присутствии лишь его духовника.

***

Генриху, как коронованной особе, полагался штат слуг и свита приближенных. Однако сложность состояла в том, что почти все они были убиты в Варфоломеевскую ночь, и им нужно было срочно искать замену. Все связанные с этим хлопоты с радостью взяла на себя его теща.

С тех пор как Генрих перешел в католичество и был объявлен верным союзником короля Карла IX, передвигаться по дворцу под конвоем ему не пристало, однако оставить его без присмотра, конечно, тоже было нельзя. Таким образом, те люди, что раньше обеспечивали его охрану, теперь перекочевали в его же свиту. Из тридцати дворян, состоявших на службе у короля Наваррского, лишь пятерых он выбрал сам. Первым камердинером Генриха по-прежнему оставался д'Арманьяк, но штат слуг, которыми он командовал, состоял уже исключительно из назначенных королевой-матерью католиков. Никто не сомневался, что в их обязанности помимо застилания постелей и проветривания одежд, входила также и слежка за своим господином.

Денег из своих владений Генрих больше не получал, поэтому французским монархом в пользу короля Наваррского была назначена приличная его положению рента, из которой Генрих и платил жалование опекавшим его слугам-шпионам. Впрочем, и этой рентой он не мог распоряжаться самостоятельно. К нему был приставлен казначей по имени д'О, который и решал, на что стоит тратить деньги, а на что – нет. Все это было весьма экономно и даже по-своему забавно. Генрих благодарил короля и рассуждал, что пока он живет в Лувре, при дворе своего доброго шурина, его собственные подданные могут не тратиться на расходы их государя.

Итак, живя на содержании у короля Франции, Генриху Наваррскому осталось лишь попытаться получить удовольствие от своего нового положения. Что, в общем-то, было нетрудно. На нем больше не лежало никакой ответственности, ему не нужно было ничего решать и ни о чем думать, зато все светские развлечения Лувра были к его услугам.

Если в первые недели после страшной ночи Генрих стремился к одиночеству, посещая лишь те праздники, от каких не мог отвертеться, то со временем его деятельная натура взяла верх над оцепенением, в которое он поначалу погрузился. Генрих по-прежнему болезненно принимал все, что было связано с недавним сокрушительным поражением, однако теперь он уже не старался остаться один при любой возможности, а, напротив, изо всех сил наполнял свою жизнь событиями и людьми, как будто желая начать все сначала, наверстать упущенное, заново «выстроить свой замок» на месте разрушенного. Даже то, что его желали видеть лишь в качестве объекта для шуток, не слишком задевало Генриха. Он будто нарочно не замечал всеобщего пренебрежения.

Король Наваррский всегда испытывал особую склонность к прекрасному полу, однако по приезде в Лувр всем его вниманием завладела Маргарита. Теперь же, когда они отдалились друг от друга, он не мог не заметить целый сонм юных фрейлин королевы-матери, что каждый день окружали его. Все они были очаровательны, похожи друг на друга и весьма уступчивы. Генрих догадывался, что Екатерина Медичи нарочно подсовывает ему своих дам, чтобы удержать при королевском дворе не только силою оружия и крепостью стен, но и сладкими путами доступных удовольствий. И его это вполне устраивало, поскольку спать один он сейчас не мог.

Меняющиеся почти каждую неделю любовницы отвлекали его от тягостных воспоминаний и помогали продолжать жить. Что за важность, если все они, как и слуги, шпионили за ним. Не делай ничего недозволенного, и шпионы тебе не страшны.

Глава 22. Новая угроза

Жестокость не может быть спутницей доблести

Мигель Сервантес

Генрих физически ощущал, как тонет в усыпляющей сладости своего бессилия, и только слухи о готовящемся походе на юг мешали ему окончательно увязнуть в этом медовом болоте. «Что я могу?», – спрашивал он себя, пожимая плечами. Но надвигающаяся катастрофа, еще более страшная, чем та, которую ему уже пришлось пережить, заставляла его отогнать блаженное отупение.

Однажды Гиз сам поведал Генриху о своих планах.

– Подожди, Наварра, – говорил он, – скоро во всей Франции не останется ни одного проклятого еретика.

Генрих смотрел на него с интересом, ожидая, что он скажет дальше, и Гиз с энтузиазмом продолжил.

– Ее величество королева-мать собирает новую армию для похода в Аквитанию. Командующим назначат господина де Монлюка, известного своими победами. И уверяю тебя, мы раздавим ересь в самом ее гнезде. Господин де Монлюк огнем и мечом пройдет по непокорным землям, ибо всякий гнойник нуждается в прижигании, – назидательно произнес Гиз, потом ухмыльнулся и добавил: – Как думаешь, его величество оставит тебе наваррскую корону?

Генрих не обратил внимания на последний выпад. За свою корону он опасался менее всего, ибо короли Франции всегда признавали независимость Наварры, пользуясь ею в переговорах с испанцами. Даже когда королевские войска заняли Беарн, на ленные права семьи д’Альбрэ никто не покушался.

Много хуже было другое. Генрих отлично знал Монлюка. Этот злобный старикан уже хозяйничал в Гиени несколько лет назад, и его до сих пор там вспоминали с содроганием.

Отдать свои родные горы на поругание этому мяснику, чтобы к его возвращению (а Генрих не сомневался, что когда-нибудь вернется) там живого места не осталось?! Ни за какие выгоды Генрих не хотел этого делать. Слишком свежи были воспоминания о пепелищах на месте деревень и виселицах вдоль дорог, которыми сей «достойный слуга короля» наградил Пуату и Гиень.

– Не сомневаюсь, что король уже подписал приказ, – заметил Генрих и замер в ожидании ответа.

Гиз смерил его внимательным взглядом.

– Хм… ты прав… пока не подписал. Но скоро подпишет, не сомневайся.

***

– О, Карл не хочет этого, – задумчиво сказала Маргарита в ответ на вопрос мужа. – С самой Варфоломеевской ночи его мучают кошмары. Но Карл – король Франции, и он не хозяин себе.

– Но ведь Гиень покорна королю! – возразил Генрих. – Наварра тоже выполняет Сен-Жерменский договор!

Марго покачала головой, с состраданием глядя на него.

– Позорный договор, по мнению матушки и большинства придворных, – заметила она. – Никто не верит в покорность южных земель… Да и Наварра… Ведь она всегда поддерживала мятежников. О, Генрих! Я знаю, вам больно слышать это, но многие при дворе считают, что нет времени лучше для окончательной победы над гугенотами… Простите… но вы хотели знать правду.

– Кто считает? – Генрих впился глазами в ее лицо.

– Многие, – пожала плечами Маргарита, – матушка, господин де Гиз, господа де Невер и де Тавань… да почти все, кто обладает влиянием. Но не Карл. Он сомневается. Быть может, вам удастся убедить его.

Генрих не знал, что делать. Он понимал, что любое его действие, любое неосторожно сказанное слово может навредить, лишь подтолкнув Карла к тому решению, которое он пока не принял.

«Никто не верит в покорность южных земель, а Наварра всегда поддерживала мятежников» – сказала Марго, и она была права. Причина надвигающегося бедствия состояла именно в этом. Эта нехитрая мысль засела в его голове, как ключ к решению. Другого ключа Генрих не имел.

Глава 23. Нерак

Война сладка тому, кто ее не изведал

Никколо Маккиавелли

Нерак встретил Морнея ароматом поздних цветов, сладким запахом фруктов и липким душным страхом, который казался продолжением жары.

Людей на улицах было мало, но то и дело возле какого-нибудь дома встречалась повозка или карета, на которую грузили скарб угрюмые слуги. Или сами хозяева: у кого на что хватало денег.

С тех пор как из Парижа долетел слух о готовящемся походе Монлюка, из города уезжали все, кто мог уехать, бросая оставшихся на произвол судьбы.

Морней хорошо знал столицу герцогства Альбре, он часто бывал здесь раньше в свите Колиньи. Этот давний оплот протестантизма всегда радовал его своею храбростью и бурлящей энергией. Сейчас же он был похож на больного, что, устав бороться со смертью, отдавал себя ей на милость.

– А-а, господин дю Плесси, – вяло обрадовался месье Базен, один из магистратов Нерака, – я уж и не чаял встретить вас … Ах, как много знакомых лиц увидеть больше не суждено…

Да, что правда, то правда. Год назад, когда Филипп был здесь в последний раз, господин Базен был энергичным процветающим купцом, державшим под своею рукой изрядную долю винной торговли. Теперь же перед ним стоял старик со слезящимися глазами.

– Вы не уехали? – спросил Морней.

– Куда же мне ехать, – негромко ответил Базен, – здесь вся моя жизнь.

Потом они долго беседовали. Морней старался не углубляться в подробности парижских событий. Но Базен и сам немало мог бы порассказать ему о погромах в Руане. Там погибла его единственная дочь. Да, ему было больше нечего бояться.

Господин де ла Готри, командовавший обороной города, недавний капитан, ставший теперь полковником, с радостью поручил Морнею заготовку припасов.

Было совершенно очевидно, что ближайшим поселениям, через которые Нерак обеспечивался продовольствием, не выдержать натиска Монлюка. А значит, городу предстояла осада.

Заглянув на продовольственный склад, Морней ужаснулся. Осенью амбары должны ломиться от зерна. Однако они были заполнены едва на треть. Оказывается, глава интендантской службы покинул город, и все это время заготовкой продовольствия заниматься было некому.

Морней тут же принялся за дело. Он добился передачи в свое распоряжение двух отрядов городского ополчения, и теперь они разъезжали по округе, скупая у крестьян зерно. Иногда и принудительно. Урожай в этом году был бы неплох, если бы его успели собрать. Но и крестьяне, из тех, кто побогаче, в преддверии нашествия Монлюка бросали свои поля. В конце концов Морней добился у Городского совета мобилизации всей городской черни на работы по уборке зерна, и амбары начали постепенно наполняться.

Впрочем, это утешало не слишком. Нераку, кроме зерна, чтобы выдержать осаду, необходимы были наемники и оружие для них, пушки и ядра, солдаты и офицеры ополчения. Город, парализованный ужасом, не мог обеспечить всего этого. Денег не хватало, ибо Жанна д’Альбре по случаю свадьбы сына вытрясла из своих владений все золото, до какого смогла дотянуться. Зажиточные горожане, что помогали обычно оплачивать оборону города, теперь не верили в успех. Они уезжали, увозя с собою свои капиталы.

Каждый день Морней лично объезжал знакомых, уговаривая, прося, взывая к совести, в попытках собрать необходимые средства. Теперь, завидев на улице его высокую фигуру, многие спешили по своим делам, лишь вежливо кивая, хотя раньше всегда останавливались поболтать. К вечеру он валился с ног от усталости, но собранные деньги все равно были каплей в море.

У Морнея опускались руки. Он старался не думать о том, что будет совсем скоро, и каждый день делал свою работу. Но не думать не получалось.

Однажды Морней встретил на улице Андре де ля Реноди. Этот господин был старым приятелем Морнея и лейтенантом городского ополчения, а так же родственником знаменитого ля Реноди, организатора Амбуазского заговора. Теперь он командовал слугами, что проворно закрепляли в повозке тяжелые кованые сундуки. Рядом стояла карета.

– Господин де ля Реноди! Вы уезжаете?

Тот с вызовом посмотрел на Морнея.

– Ну а вы, разумеется, остаетесь?

– Разумеется.

Они помолчали. Ля Реноди опустил взгляд.

– Я знаю, так говорят все, но у меня семья. Младшему три года, и жена на сносях. Нам не выстоять. Кому как не вам это знать.

Морней зло посмотрел на него.

– Разумеется, не выстоять, если все, кто может держать в руках оружие, разбегаются, словно зайцы! Конечно, не выстоять, если вместо подготовки к обороне дворяне готовятся к поражению. Нерак выдерживал не одну осаду! Но если так…, то, конечно, не выстоять!

Лицо ля Реноди затвердело.

– Андре! Где же ты! – донесся из кареты требовательный женский голос.

Тот с тревогой обернулся и хотел что-то ответить, но промолчал, потом снова посмотрел на Морнея, и гнев на его лице сменился усталостью.

– Вы можете думать что хотите. Я вернусь, когда отвезу семью в ля Рошель. Но теперь я должен ехать.

Он резко развернулся на каблуках и пошел к карете.

Глава 24. Бурбоны

Никто не познает точно добродетели, если не имеет понятия о пороке, в особенности, когда некоторые пороки до такой степени близки к добродетели, что легко обманывают своим подобием.

Пьер Абелляр

В первые же дни после Варфоломеевской ночи, когда общение с другими людьми особенно тяготило Генриха, он обнаружил, что единственным местом, где можно уединиться, не вызывая лишних вопросов, была дворцовая библиотека.

Король Навваррский, как многие молодые аристократы, получил классическое образование. Он был знаком с трудами античных философов и вполне сносно владел греческим и латынью. Однако один вид пыльных фолиантов еще со школьной скамьи наводил на него нестерпимую тоску, поэтому, окончив учебу, он ни разу не взял в руки книгу.

Теперь же Генрих неожиданно выяснил, что книги бывают не только скучными, но и интересными. В особенности его привлекали трактаты известных путешественников и мореплавателей о дальних странствиях. Чем дальше, тем лучше. Генрих мог часами разглядывать искусные рисунки, изображавшие необыкновенных зверей и птиц, населявших невиданные земли или читать рассказы об обычаях туземцев.

Когда он держал в руках эти книги, то представлял себе необозримые пространства, во много раз превосходящие не только Францию, но и всю известную ему цивилизованную Европу. Представлял открытые ветрам степи, населенные жестокими дикарями, и тех людей, что, бросив вызов невозможному, пересекали эти опасные земли на диковинных низкорослых лошадях.

Представлял бушующие воды Атлантики, покоренные мореплавателями на прекрасных кораблях с белыми парусами. Кораблях грациозных, словно птицы, и хрупких, как щепки, в смертельных объятиях водной стихии.

Он воочию видел перед собою безжизненные пустыни, простирающиеся до самого горизонта, и людей, маленьких, как песчинки, но упорных, как муравьи, что шаг за шагом движутся против ветра к намеченной цели. И достигают ее!

Когда все эти картины открывались перед внутренним взором короля Наваррского, то в его истерзанной душе вырастало чувство гордости и глубокой ответственности за то общее, что роднит его с отважными соплеменниками. За то, что он – человек.

Когда королеве Екатерине доложили, что ее зять зачастил в библиотеку, это сообщение вызвало у нее изрядное удивление.

– Он еще и читать умеет? Кто бы мог подумать! – язвительно заметила она. – И чем же он интересуется?

– Преимущественно трактатами о географии, мадам, – кланяясь, ответил библиотекарь, – вот сегодня, к примеру, его величество выбрали труд итальянского негоцианта Марко Поло о путешествии в дикую империю Катай[19].

– Катай?! – изумлению королевы не было предела. Впрочем, она не видела в этом ничего предосудительного. – Ну что же, пусть будет Катай, лучше так, чем месье Кальвин и Мартин Лютер, – заключила она, и Генриха оставили в покое.

Однажды в библиотеке Генрих наткнулся на Конде. Принц всегда отличался любовью к наукам, теперь же это стало его главной отдушиной. Здесь они впервые встретились наедине.

В отличие от короля Наваррского, старавшегося забыться в водовороте удовольствий, принц не собирался отказываться от своего спасительного одиночества и вел весьма замкнутый образ жизни. Он перешел в католичество на две недели раньше Генриха, однако во всех своих привычках остался гугенотом. Конде продолжал носить траур, и люди из его окружения часто докладывали королеве-матери, что после посещения мессы он долго молится по протестантским правилам, прося у Господа прощение за грех отступничества.

Молодая жена принца Конде, очаровательная Мария Клевская, приняла католическую веру еще раньше своего супруга[20], сразу после Варфоломеевской ночи, и теперь с удовольствием погрузилась в мир светских развлечений Лувра, окружив себя роем поклонников и новых подруг. Она смеялась над своим угрюмым мужем, и они почти не виделись.

Однако Генрих не мог не заметить, что его люди (последние оставшиеся с ним друзья) зачастую поглядывают на принца с куда большим уважением, чем на него самого.

– Рад видеть, – кивнул Генрих. Он не собирался задерживаться возле кузена, помня о своей предыдущей попытке заговорить с ним, но Конде сам остановил его.

– Как ваши дела, сир? – насмешливо поинтересовался он. – Я слышал у вас много новых друзей, и целый сонм прекрасных нимф без устали услаждают ваши взоры.

Генрих повел плечом.

– А вы, я вижу, вновь погрузились в науку? – заметил он, проигнорировав вопрос. – Боюсь, своих любимых книг по теологии вы здесь не найдете.

– К чему книги по теологии человеку, который предал своего Бога, – спокойно отозвался Конде, – у нас многое отняли, но от главного мы отказались сами.

Ах, как Генриху было это знакомо. Это безысходное чувство утраты самого ценного, что разъедало его изнутри, словно ржа. Но именно от Конде он не мог об этом слышать. Старший кузен всегда был для Генриха образцом ума и силы духа. Он просто не мог так быстро сдаться.

Генрих огляделся, убеждаясь, что их никто не слышит, но все равно наклонился к самому уху друга (все-таки он еще считал Конде другом), чтобы иметь возможность говорить совсем тихо.

– Нас заставили отречься от веры, – возразил он. – Но это не значит, что все потеряно! Не значит, слышишь, Анри! Всего в каких-то сотнях лье отсюда остались наши города и земли. Они сейчас беспомощны, но целы. И мы с тобой должны сберечь их. А не плакать из-за утраченных иллюзий!

Генрих внимательно вглядывался его в лицо, надеясь увидеть, что Конде на самом деле думает так же, но тот смотрел куда-то мимо, и на лице его застыла безвольная трагическая маска.

– Что ты называешь иллюзиями? – спросил он наконец, даже не пытаясь понизить голос. – Веру и убеждения? Это иллюзии? Или, быть может, честь, гордость, достоинство? Все то, что мы предали из трусости!

Лицо Конде исказилось от боли, но Генриху не было жаль его. Ему слишком тяжело давались последние дни, чтобы еще спорить с кузеном о высоком, врачуя его бессмысленные страдания.

– И что же помешало тебе принять смерть во имя веры и славы Господней? – язвительно поинтересовался он. – Ты еще можешь это сделать. Достаточно объявить, что ты снова гугенот. Давай! Станешь легендой! Какая разница, когда нас и так почти не осталось!

Генрих говорил зло, еще надеясь расшевелить его, заставить собраться. Он не мог так просто сбросить Конде со счетов. Но тот молчал.

Не дождавшись ответа, Генрих двинулся вдоль стеллажей. Говорить было больше не о чем. Чувство глубокого одиночества сдавило ему грудь. Ибо не было больше того человека, который мог подставить плечо, который всегда казался Генриху лучше и благороднее, чем он сам. По странной иронии судьбы, именно благородство сделало его таким уязвимым.

Сноски:

[19] Катай – Китай

[20] Разные авторы почему-то по-разному сообщают о вероисповедании Марии Клевской. Плешкова пишет, что на момент свадьбы с принцем Конде принцесса была католичкой, Фрида Ломени указывает на ее принадлежность к протестантизму.

Глава 25. Эдикт

Возлюби Бога и поступай как хочешь.

Августин Блаженный

Начало осени 1572 года было ознаменовано кладбищенской тишиной. Варфоломеевская ночь нанесла протестантам сокрушительный удар, от которого им, казалось, уже не суждено оправиться. Самые видные деятели реформаторского движения были убиты, люди, обезумевшие от ужаса и лишенные какого-либо руководства, бежали под прикрытие оставшихся крепостей или за пределы королевства, даже не помышляя о сопротивлении. Тысячи и тысячи гугенотов, бросая все, сплошным потоком покидали Францию.

Католическая Церковь праздновала победу. Папа Римский, короли Испании и Португалии слали Карлу IX свои поздравления. В итальянских и испанских городах прошли благодарственные молебны, посвященные победе над еретиками. Голову адмирала Колиньи отвезли в подарок папе Григорию XIII в Рим, где ее пронесли по улицам города под радостные крики толпы. Герцог де Гиз, чья слава теперь облетела всю Европу, стремительно набирал силы, отодвигая на задний план Карла IX. Побежденным ничего не оставалось, кроме как смириться со своим поражением и зализывать раны.

Генрих Наваррский старательно водил пером по бумаге, переписывая заготовленный текст, как добросовестный школяр. «Коленопреклоненно прошу Ваше святейшество снисходительно открыть свои объятия заблудшему сыну Вашему ...», – писал Генрих папе Григорию, стремясь только не сбиться и не посадить кляксу. Переписывать все это заново ему совершенно не хотелось. Письмо было длинным, содержало множество слов покаяния и оканчивалось нижайшей просьбой принять короля Наваррского обратно в лоно католической веры, «в коей он был крещен», и от которой впоследствии был «заслуженно отлучен, как безбожник и еретик».

Сначала ему было предложено написать письмо самостоятельно, на что Генрих с готовностью согласился, однако все изготовленные им ходатайства были отвергнуты королевой-матерью, как недостаточно прочувствованные.

– Кто же поверит в искренность вашего раскаяния, дорогой мой, если вы пишете наместнику Божию на земле короткую записочку, будто надоевшей подружке.

Генрих только разводил руками и бурно сожалел о собственной неспособности к изящной словесности. В конце концов его избавили от бремени сочинительства и принесли эту самую бумагу, которую ему надлежало лишь перебелить собственной рукой.

Текст был почти окончен, осталось лишь поставить подпись, но Генрих медлил. Он отложил перо и на минуту задумался.

А как было бы здорово гордо бросить ей в лицо эту постыдную бумажонку, призвав на головы палачей проклятие небес. Да. Найдут его после этого где-нибудь в закоулках Лувра в луже нечистот и собственных испражнений, вот и вся недолга. И никаких легенд и красивых слов. Генрих так живо представлял себе эту картину, что иногда она ему снилась.

Король Наваррский был здоровым молодым человеком, не склонным к истерии, но он неизменно помнил, всегда помнил, что ходит по тонкому льду. Когда танцевал на балах, играл в карты или спал с придворными красавицами, он ждал конца, который мог наступить в любой момент. Как бы Генрих ни убеждал сам себя, что избавляться от него невыгодно, он все же понимал, что в однажды может быть принято и невыгодное решение. В особенности если он, Генрих, покажется их величествам бесполезным или, не приведи Господь, опасным. Что творится за морщинистым лбом старой королевы? Одному Богу известно. Или Дьяволу, ее хозяину. Генрих поежился, потом вздохнул и подписал письмо.

Послание, адресованное папе, Генрих решил отнести ей на проверку лично, дабы поскорее с этим покончить. Кроме того, ему не хотелось, чтобы оно без необходимости лежало у него на столе. У Генриха начинали гореть уши от одной мысли, что содержание письма хотя бы краем глаза увидит д'Арманьяк.

Генрих собирался оставить бумагу у секретаря королевы, однако, когда ей доложили о его появлении, она радушно пригласила его войти.

***

Екатерина Медичи сидела в своем любимом кресле за письменным столом темного дуба. Лучики вечернего солнца пробивались сквозь задернутые портьеры, ложась на пол и стены неровными полосами. На столе в серебряном канделябре горели свечи. Генриху было непонятно, зачем жечь светильники, когда еще можно любоваться солнцем, но он уже давно перестал удивляться поступкам своей тещи. Из этого кабинета паучиха плела свою паутину, здесь принимались, пожалуй, самые важные решения в королевстве.

Генрих церемонно поклонился ей и застыл возле дверей.

– Ну что же вы стоите, как чужой, друг мой! Присаживайтесь, я очень рада, что вы зашли. Давно хотела побеседовать с вами об одном важном деле.

Генрих сел в предложенное кресло, не ожидая от ее внимания ничего хорошего. Он уже сожалел, что не передал письмо с посыльным. За последний месяц Генрих усвоил золотое правило всех солдат, чиновников и студентов: чем дальше от начальства, тем спокойнее. Что за черт дернул его сейчас пренебречь этой старой мудростью?

– Я весь внимание, мадам, – вежливо произнес он.

– Меня беспокоит судьба Наварры, а также Гиени, губернатором которой вы по сей день являетесь, – начала она.

Генрих молча смотрел на нее, и на лице его не отражалось ничего, кроме безграничной преданности.

– Сейчас, когда вы проводите свое время здесь, в кругу семьи, и не можете уделять достаточно внимания своим обязанностям, этим землям необходимо назначить наместника.

– Блестящая мысль, мадам! – горячо поддержал Генрих. – Как же я сам об этом не подумал? Не в первый раз, я убеждаюсь, что если бы не вы...

– Я рада, что вы со мной согласны, – прервала она его излияния, – надеюсь, что относительно кандидатуры у нас так же будет полное единодушие. Я уже подобрала подходящего человека, вам нужно только подписать приказ.

Генрих старательно закивал.

– И кто же сей достойный муж? – спросил он, как будто спохватившись.

– Действительно, достойный, – подтвердила королева Екатерина, – это один из самых преданных слуг короля и ревнителей веры, какой и необходим в непокорных провинциях. Господин де Монлюк.

У Генриха пересохло в горле. Вот оно! Об этом он слышал от Гиза, но даже Гизу не могло прийти в голову, что приказ о назначении Монлюка Генрих должен подписать сам! Такое могло родиться лишь в ее извращенном сознании.

На лице его мелькнуло равнодушное удивление.

– Монлюк? Э–э... Но … Но ведь он смотрит в рот герцогам Лотарингским, – заметил он, вспомнив заготовленный аргумент, – верно ли Монлюк будет проводить волю вашего величества?

– Ну это уж не ваша печаль, – насмешливо сказала королева, – подпишите назначение, а уж о Гизах я позабочусь.

– Да ведь он же старый, как... как черт знает что! – не унимался Генрих. – По силам ли ему такая задача?

– Экий вы заботливый, – развеселилась королева. – Не волнуйтесь, друг мой, Монлюк не раз уже доказал, что крепок телом и умеет усмирять непокорных.

Генрих понял, что исчерпал свои доводы. Он опустил взгляд, изучая носки собственных сапог.

– Альбрэ, Бигор и, тем более, Наварра никогда не примут этого наместника, даже если я подпишу сотню назначений, – сказал он.

– Ничего, – возразила королева, – думаю, тридцать тысяч рейтар их убедят.

Тридцать тысяч рейтар! Великий Боже! Замок По, быть может, устоит, но Альбрэ и Бигор – нет. Даже если она лжет, и половины этой армии хватит теперь с лихвой, чтобы заставить их молить о пощаде, захлебываясь кровью! Генрих поднял на королеву взгляд.

– Тридцать тысяч рейтар? Без мандата законного сеньора? Мадам, я верный союзник короля Франции! Кто же поверит в наш союз, если вы направите войска в мои родовые владения?

– Ну так подпишите мандат, сударь, только и всего... Я уже полчаса прошу вас об этом. Коль уж вы союзник, – она улыбнулась. – Уверяю вас, дорогой друг, в вашем положении союзником быть намного приятнее, чем врагом, – в ее голосе явственно прозвучала угроза.

Генрих молчал, разглядывая пылинки на сукне стола.

– Я, как верный слуга короля, никак не могу согласиться с таким решением, – наконец произнес он.

– Ишь ты, как запел, королек! – с ее лица мгновенно слетела маска благодушия, и Генрих поежился, ему стало неуютно. – Вы подпишете то, что я скажу! И назначите того, кого я велю! Это понятно, я надеюсь?

– Да, мадам, – тихо ответил Генрих. – Но только не Монлюка.

Она вдруг рассмеялась, и от этого смеха ему стало еще страшнее.

– Зачем вам все это? – спросила она. – Вы ведь понимаете, от вас ничего не зависит. Разумеется, мандат – вещь полезная. Но кто, кроме правоведов, вспомнит о нем, когда заговорят пушки? – она пренебрежительно махнула пухлой ручкой. – Зато помощь королю в его начинаниях может сильно укрепить ваше положение при дворе. Вы не боитесь пожалеть о своем решении?

– Разумеется, боюсь, мадам, – признался Генрих. – Вы же знаете, Господь не наградил меня храбростью.

Глава 25.1

Генрих аккуратно прикрыл за собой дверь, дошел до угла и, скрывшись из виду, ускорил шаг, стараясь только не бежать, чтобы не привлечь к себе внимания. Добравшись до своего кабинета, он открыл запертый на ключ потайной ящик стола и вынул исписанный лист бумаги…

А может, не надо? Он понимал: того, что он собирается сделать, ему не простят самые близкие друзья.

Генрих вспомнил слова, которые совсем недавно слышал от Жана де Лавардена. «Мы были бедны, но знали, что родились не напрасно, ибо живем ради великой мечты: избавить Францию от папизма». Мечтал ли Генрих об этом? Разумеется, мечтал. Ведь об этом мечтали все, кого он любил. Сегодня он собирался предать их общую мечту.

Ибо теперь, пройдя сквозь ужас Варфоломеевской ночи, он видел, как привычные идеалы, вдохновлявшие матушку и дядю Луи, объединявшие его друзей, стираются под натиском другой задачи. Задачи простой, как алебарда, и сложной, как все дворцовые интриги. Трусливой, как отступление армии, и такой же важной. Задачи сберечь последнее.

Перед его внутренним взором вновь предстала картина, увиденная им на улице Сен-Жак: убитая женщина, обнимавшая мертвого ребенка. Какая разница, кто и в чем будет виноват, если это повторится в Нераке и Ажене?

Генрих сложил листок вчетверо, сунул его за пояс под колет и почти бегом направился к кабинету короля. Нужно было успеть.

***

Когда Генрих вошел в приемную, секретарь вежливо поклонился ему и попросил подождать, пока доложит королю.

– Его величество ждет вас, ваше величество, – сказал он, вернувшись, и сам смутился этой фразы. Генрих хмыкнул и вошел в кабинет.

Карл ел виноград.

Глядя задумчиво куда-то в сторону, он машинально отрывал по ягодке, отправлял ее в рот и выплевывал косточку. Генрих даже залюбовался, как это ему удавалось: столь точно соблюдать равные интервалы между плевками. Генрих терпеливо стоял в ожидании, когда Карл обратит на него внимание. Наконец королю надоело затянувшееся молчание.

– Ну? – спросил он.

– Сир… Неужели вы и правда собираетесь подписать приказ о походе в Аквитанию? В Беарн? Я только что говорил с ее величеством, королевой-матерью… Не сомневаюсь, я неправильно понял ее слова.

– Ах, вот ты о чем, – Карл поморщился и отодвинул блюдо с виноградом. – Кислятина, – пояснил он Генриху. – Да, это правда. Что тут можно не понять? И это дело решенное, даже говорить не о чем. Вот только матушка опасается, что ты откажешься подписать мандат Монлюку. Я же утешаю ее тем, что это не имеет значения.

– Сир, если бы я знал вас хуже и верил, что в том и правда состоит ваша воля, то, разумеется, подписал бы любые бумаги, – ответил Генрих,– но я не могу сделать то, чего вы сами не простите мне потом.

Карл с удивлением вскинул бровь.

– Наварра – исконно союзная Франции страна. Дружбе наших королевств несколько веков. Неужели вы разрушите ее сейчас из-за тщеславия своих генералов?

– Союзная? – переспросил Карл. – Отчего же эта союзная страна поддерживает мятежников Гиени, что поднимают меч на своего короля?

– В Гиени сейчас нет мятежа, государь, – возразил Генрих. – Ваши советники уговаривают вас отправить карательную экспедицию в провинцию, которая не бунтует. Монлюк будет грабить города и жечь деревни. Ваши города и ваши деревни, сир! А потом, когда сломит сопротивление, которого не было, станет вешать через одного. И даже не тех, кто в чем-то виновен, а всех подряд, чтобы запугать остальных! Как вы оправдаетесь за это перед Богом, сир? Как искупите такой грех? Нет, я не стану соучастником этого преступления, ибо тогда вы сами возненавидите меня.

Пока он говорил, Карл смотрел на него скучающим взглядом.

– Ах, какие слова, – насмешливо заметил он, – тебе бы с кафедры проповедовать. Хорошо, давай называть вещи своими именами, раз уж ты хочешь говорить откровенно. Юг Франции – это логово мятежников и еретиков! А Наварра поддерживает их, заражает ересью мою страну! Я обязан залить тлеющий огонь, чтобы пожар не начался снова! И матушка права: не будет момента лучше нынешнего. У меня нет выхода, черт побери!

– Сир… – Генрих посмотрел на короля. – Я найду вам выход.

– Ты?

– Разумеется, государь, – ответил Генрих, – ведь я герцог д’Альбрэ и король Наварры, сеньор этих земель. Я подготовил проект эдикта… – он развернул принесенный листок и подвинул его королю. – Сим документом предполагается восстановление в городах Наварры и южной Гиени истинной католической веры, запрет протестантских богослужений, возобновление месс в католических соборах… Вот, сир, прошу ознакомиться… Вам не нужно воевать, чтобы получить желаемое!

Карл взял бумагу, пробежал ее взглядом.

– Ты это подпишешь? – недоверчиво спросил он. – И добьешься исполнения?

Поставить под этим документом свое имя для короля Наваррского было даже хуже, чем подписать письмо папе. Для него это означало то же, что добровольно нырнуть в выгребную яму. Генрих представил себе, что скажут об этом д’Арманьяк, Лаварден, Миоссен… и ему стало нехорошо.

– Разумеется, сир, – ответил Генрих, – вместо мандата Монлюку.

Король усмехнулся.

– А ты не боишься, что я тебя обману? Что мешает мне согласиться, а затем передумать?

– Разум и доброта, сир, – ответил Генрих. – Ведь вы не враг себе. Десять тысяч рейтар стоят не менее полумиллиона ливров.

– Пятьсот восемьдесят тысяч, – уточнил Карл задумчиво.

– Вот видите, – ответил Генрих, радуясь, что аргумент достиг цели. – Огромная сумма. Еще около двухсот тысяч вы недополучите в качестве налогов из-за войны. А ведь вам нужно платить проценты испанским ростовщикам за предыдущие войны. Как же вы будете с ними рассчитываться, если уничтожите добрую четверть своего королевства?

– Верно, – усмехнулся Карл, – но матушка уже договорилась с испанцами на сей счет, не волнуйся.

– Да уж, о чем волноваться! – вспылил Генрих. – Испанцам все равно, что весь юг Франции опять превратится в пустырь! Их это, пожалуй, даже порадует, ведь разоренные земли будут легкой добычей! Это сейчас они нам союзники, а завтра ведь могут стать врагами. Впрочем, что мне, принцу крови, об этом думать? Пусть о судьбе моего отечества беспокоятся Логарингские герцоги, лучшие друзья дона Суньиги! Что мне за печаль, если Францию делят между собою Испания и Лотарингия, пока французы убивают друг друга под командованием Монлюка, этого прихвостня Гизов! О, такие проценты испанцы с радостью примут и вместо денег!

– Ну уж, – недоверчиво протянул Карл, но было видно, что слова Генриха задели его.

– Сир! Прошу вас дать мне три года, и, клянусь бессмертием души, все аквитанские еретики будут исправно ходить к обедне, – твердо заявил Генрих. Он готов был сейчас пообещать все что угодно, лишь бы только выиграть время. – Позвольте мне самому выбрать наместника, и, даю вам слово, кафедральные соборы Нерака и По вновь будут служить мессы во славу вашего величества! Наварра не даст больше ни ливра на защиту ереси, не пошлет ни единого солдата, ибо править ею будет добрый католик.

– Три года?! Вы шутите, дорогой кузен, – но Генрих видел, что Карл колеблется. – И кого же вы хотите назначить?

– Графа де Граммона, сир, – ответил Генрих, еще не веря в свой успех. – Он приверженец Римской церкви и ваш верный слуга. Как вам известно, он принял католичество задолго до Варфоломеевской ночи, то есть вполне добровольно. С другой стороны, он уже был наместником матушки в Беарне, а потому хорошо знает, как управляться ним.

Король взволнованно прошелся по комнате. Генрих видел, что ему удалось показать Карлу тот путь, который самому государю нравился куда больше, чем то, что предлагали Гиз и королева-мать. Он молчал, и Генрих с замиранием сердца следил за выражением его лица.

В дверь постучали, вошел секретарь.

– Сир, ее величество королева-мать просит вас о встрече, – доложил он.

У Генриха перехватило дыхание. Нет, только не сейчас.

– Я занят, – раздраженно рявкнул Карл, и секретарь исчез за дверью. Генрих подумал, что король изрядно устал от непрерывной опеки своей матушки.

Карл остановился возле Генриха, наклонился к самому его уху и шепотом произнес:

– Это она, – будто Генрих сам не понял. – Что я должен ей сказать?

– Скажите, что поменяли решение, ибо нашли более легкий путь к своей цели, – так же шепотом посоветовал Генрих.

Карл вздохнул и отвернулся.

– Сир, – сказал Генрих, прямо глядя ему в глаза, – я сделаю, что обещал. Хотите, подпишу это прямо сейчас, при вас? Вы покажете бумагу королеве-матери, и она поймет, что ошибалась, – с этими словами Генрих пододвинул к себе документ и быстро расписался. – Сир, потомки запомнят вас, как великого короля-миротворца!

Карл взял подписанный Генрихом документ и еще раз с удовольствием прочитал.

– Ну что ж, – он хлопнул Генриха по плечу. – Пусть и вправду почитает. И увидит, что ее драгоценный Гиз просто дурак, а побеждать можно и без войн, – Карл с удовольствием смотрел на своего кузена, и было видно, что открывающиеся возможности нравятся ему все больше.

– Спасибо, ваше величество, – ответил Генрих. – Клянусь, вы не пожалеете о своем великодушии.

Подойдя к двери, Генрих еще раз обернулся, низко поклонился Карлу, и лишь затем вышел. В приемной короля он столкнулся с Екатериной Медичи.

– Мадам, – Генрих склонился перед ней. Она кивнула ему, смерив подозрительным взглядом, и прошествовала в кабинет короля.

Не отходя от двери, Генрих замешкался, сделав вид, что ему необходимо поправить отворот сапога, и старательно прислушиваясь, но ничего не услышал. Стоять под дверью дальше было неприлично.

Что ж, он сделал все, что мог. Теперь все.

Глава 26. Одиночество

Счастлив тот, кто берет под защиту то, что любит

Публий Овидий Назон

16 октября в тронном зале Лувра состоялось торжественное оглашение эдикта о восстановлении в Наварре католической веры.

Стоя на специальном возвышении у подножия трона короля Франции, в своем роскошном костюме из белого шелка, увешанном драгоценностями, Генрих Наваррский лично зачитал самые важные положения документа, которые ему заранее отметили красными чернилами. Он старался не отрывать глаз от бумаги, чтобы не видеть насмешливых взглядов придворных короля и недоуменных, отчужденных лиц гугенотов. Если письмо папе Римскому он еще пытался спрятать от своих, то скрыть этот эдикт было невозможно.

Подняв глаза от листа бумаги, Генрих отыскал взглядом Гиза. Тот разговаривал с одним из своих дворян, они улыбались и презрительно поглядывали в его сторону. В следующий раз, когда Генриху удалось взглянуть на герцога, тот уже был один. Сейчас, когда Гиз не знал, что на него смотрят, на лице его отражались досада и растерянность.

Когда Генрих, измотанный церемонией, наконец смог вернуться к себе, то наткнулся на ледяное молчание д'Арманьяка. Впервые в жизни верный камердинер открыто осуждал своего короля.

– Не хочешь поужинать со мной? – предложил Генрих, расстегивая свой расшитый золотом дублет и сам наливая вино в два кубка. – Сегодня был препоганый день.

– Разделять трапезу со своим господином – дурной тон и недостойно доброго слуги, – холодно произнес д'Арманьяк.

– Да ладно, хватит тебе. И так тошно, – Генрих еще надеялся помириться с ним.

– Тошно?! – д'Арманьяк резко повернулся к нему. – Я очень рад, сир, что вам тошно! Потому что, если бы вам еще и не было тошно после всего того, что вы сегодня сделали...

– И что же я такого сделал, интересно послушать?! – Генрих с грохотом поставил кубок на стол.

– Вы сами знаете, что вы сделали! Вы отказались от всех наших завоеваний, – с горечью отвечал камердинер, – Сен-Жерменский мир, за который все мы проливали кровь, вы перечеркнули одним движением пера! Мой брат погиб на той войне, а вы сегодня сказали, что это было напрасно! Когда вы отреклись от веры вашей матери, я понимал, что это необходимо, когда вы лебезили перед этими убийцами и безбожниками, виновными в смерти господина адмирала, я оправдывал вас, но то, что вы совершили сегодня, я не могу объяснить! И все ради чего! Ради подачек с королевского стола и придворных шлюх королевы-матери!

Генрих побелел. Такого он не ожидал.

– Ради шлюх королевы-матери? Ты и правда так думаешь? – он потер глаза, пытаясь собраться с мыслями. – Почему же ты тогда остался со мной, а не уехал, когда я добился для тебя такой возможности? – спросил он. – Ты думаешь, это было легко? Как полагаешь, сколько стоит твоя голова? И то, что ты сам пока еще не ходишь к мессе?!

Д'Арманьяк нетерпеливо отмахнулся.

– Я солдат и готов умереть, – ответил он.

– А я не готов! – запальчиво бросил Генрих. – Я не собираюсь умирать за пустые слова! И тебе не позволю! Ты сожалеешь о Сен-Жерменском мире? А где там было написано про Варфоломеевскую ночь? Про резню в Руане и Бордо? Про убийство наших полководцев? Про... про все остальное! – в памяти Генриха снова всплыла улица Сен-Жак, но он не смог сказать об этом д’Арманьяку. – Покажи мне, где там про все это сказано! – он с трудом перевел дыхание, все его унижение и боль последних недель вылились на д'Арманьяка, который так некстати вздумал учить его жизни. – Какая разница, что написано на бумаге, когда у нас больше нет ни армии, ни пушек, чтобы сохранить свои завоевания? Твой Сен-Жерменский договор сейчас годен лишь для растопки камина! Ради этого ты предлагаешь мне пожертвовать жизнью? Своей, твоей и тысяч наших единоверцев, которых сейчас некому защитить?! Пожертвовать всем, что уцелело, ради клочка бумаги?!

– Вы назначили наместником в Наварре графа де Граммона, этого прихвостня королевы-матери, чтобы он наводил там свои порядки! – упрямо продолжал д'Арманьяк.

Генрих опешил. Назначение Граммона он считал своей победой, оплаченной столь дорого. Его оставляла своим наместником королева Жанна, когда покидала Беарн, и на более лояльную протестантам кандидатуру трудно было рассчитывать.

Конечно, после Варфоломеевской ночи Граммон всячески демонстрировал Екатерине Медичи свою преданность, но кто теперь не без греха? Зато с ним Генрих мог быть спокоен за свои земли.

– А кого я должен был назначить, по-твоему? Монлюка, быть может?! – Генрих с ненавистью уставился на своего камердинера, как на заклятого врага, но д'Арманьяк не обратил внимания на его слова.

– Вы унизили нас всех, – тихо резюмировал он, – теперь они будут видеть, что мы не только побеждены, но и сломлены. Вот чего вы добились.

От этого спокойного голоса мурашки пробежали у Генриха по коже. Будто случилось что-то непоправимое.

Скрипнула дверь. Кто-то из новых слуг слушал их разговор.

– Вы свободны, господин д'Арманьяк, я вас больше не задерживаю, – холодно произнес Генрих и отвернулся.

Глава 26.1.

Находиться у себя Генрих больше не мог. Он быстро переоделся и спустился в общие залы.

За карточным столом сидели герцог Анжуйский, д'Алансон и шевалье д'Англере. Для партии им не хватало игрока.

Герцог Алансонский помахал Генриху рукой.

– Вы очень кстати, Наварра. Не хотите составить нам компанию?

Генрих кивнул собравшимся и занял свободный стул.

– Надеюсь, вам еще осталось что проигрывать, ваше величество? – саркастически поинтересовался д'Англере.

– Ну, несколько золотых, спасибо его величеству, у меня всегда найдутся, – улыбаясь, ответил Генрих. – Какие ставки, господа?

За игрой герцог Алансонский рассказал новую сплетню о том, как госпожа де Невер в присутствии королевы и всего двора обвинила мадам д'Эстрэ, будто бы та живет на содержании у четверых любовников одновременно.

– Какое падение нравов, – рассеянно заметил д'Англере, разглядывая свои карты, – ладно бы у двоих, а то у четверых. Я уравниваю ставку, – добавил он, бросая на стол еще несколько монет.

– Вот ты все шутишь, – укоризненно произнес Генрих Анжуйский, – а ведь герцогиня права, разве место содержанкам, пусть и дворянского происхождения, в свите королевы Франции?

– И все же, монсеньер, мое сочувствие на стороне мадам д'Эстрэ, – ответил д'Англере. – Подозреваю, что торговать своею любовью куда сложнее, чем раздавать ее даром каждому встречному подобно госпоже де Невер. Да и не всем родиться герцогинями, должна же бедная женщина чем-то зарабатывать себе на хлеб. А вы что скажете, ваше величество? – обратился он к Генриху. Все взгляды устремились на короля Наваррского, Генрих тут же почувствовал подвох. Далеко ли от продажной любви до торговли верой и убеждениями, которые ставили в вину ему самому?

– Кто при дворе не имеет своего покупателя? – откликнулся он. – Разве мы с вами, сударь, исключение? Десять экю сверху.

Генрих знал, что д'Англере был младшим сыном разорившегося дворянина и не имел дохода от собственных земель, однако за время пребывания при дворе неплохо поправил свои дела за счет рент и пенсий. Делая придворную карьеру, шевалье неоднократно уже менял господина, которому служил. Д'Англере хмыкнул в ответ на замечание Генриха.

– Ну что ж, я пас, – сообщил он, – прикуп ваш, ваше величество, – на лице герцога Анжуйского мелькнуло разочарование.

Паж ненадолго отвлек Генриха от игры, передав ему записку от мадам де Клари. Она сообщала, что будет ждать его сегодня вечером у себя. Это было очень кстати. Возвращаться в свои комнаты Генриху совершенно не хотелось.

– А наш Генрих по-прежнему пользуется вниманием прекрасного пола, – заметил д'Алансон, – и ведь сестра это терпит. Поделитесь секретом, дорогой друг, как вам удается и с женой ладить и с любовницами крутить?

– Все очень просто, – ответил Генрих, – жену нужно любить, как себя самого, тогда и в семье наступит полное согласие. Кстати, господа, у меня четыре дамы, – добавил он, открывая карты.

– Кто бы мог подумать, дамы-то опять вас выручают, – сострил д'Анжу, с сожалением глядя, как Генрих сгребает свой выигрыш.

– Я вообще счастливчик, – ответил Генрих, поднимаясь из-за стола и раскланиваясь.

– Вот ведь болванчик-перевертыш, ничто его не берет, – презрительно заметил герцог Анжуйский в удаляющуюся спину кузена.

– Сегодня он обрек себя на одиночество, – задумчиво произнес д'Англере, – боюсь, это не каждому по силам.

***

Когда Генрих вошел, Франсуаза де Клари возлежала на атласном покрывале в соблазнительном неглиже, умело открывающем все, что нужно, но скрывающем достаточно, чтобы возбуждать любопытство. «Интересно, сколько времени она уже лежит так в одной позе в ожидании моего появления? – подумал Генрих, – так ведь и замерзнуть недолго». Сегодня она казалась особенно очаровательной, но Генрих был не в настроении. Он уселся в кресло возле камина, развернув его так, чтобы было видно кровать.

– Ты прекрасна. Я мог бы смотреть на тебя вечно, – произнес он, с удовольствием глядя на неё.

– Так иди ко мне, – прошептала она, подавшись вперед.

Но он продолжал сидеть, с любопытством ожидая, что она предпримет. Когда Генрих шел сюда, он думал только о том, что приглашение дает ему возможность не видеть сегодня д'Арманьяка, сейчас же он в полной мере осознал, что визит придется отрабатывать. Обычно он ничего не имел против такой «отработки». Франсуаза отличалась красотой, и, кажется, владела всеми приемами, необходимыми, чтобы ублажить даже самого взыскательного мужчину. Но ей не хватало мудрости и доброты, которые могли бы, наверное, согреть его сердце в этот тяжелый день. Генрих видел ее в стайке тех барышень, что после Варфоломеевской ночи обсуждали мужские стати голых мертвецов. Именно такой и должна быть придворная шлюха, красивой, туповатой и развращенной, вспомнил он упрек д'Арманьяка.

Она встала, разрушив столь тщательно созданную живописную картину, прошлась по комнате, давая ему возможность хорошо разглядеть свой силуэт сквозь полупрозрачный шелк, затем уселась к нему на колени. Ее руки обвили его шею, как две змеи. От нее резко пахло духами. Он уже жалел, что пришел сюда, она начала раздражать его своей навязчивостью. Он вдруг вспомнил Марго, как она была прекрасна в лунном свете. В отличие от этой курицы, каждое движение которой Генрих знал наперед, Марго была умна и непредсказуема. «Почему я отказался от своей жены? – с удивлением подумал Генрих, – вот ведь дурак-то».

Генрих в очередной раз возблагодарил Господа за то, что тело не подводило его даже в самых неприятных жизненных обстоятельствах. Ведь стоило ему хоть однажды сплоховать, как, благодаря этой «любящей» красавице, по всему дворцу поползет новая сплетня о том, что король Наваррский, кажется, и не совсем мужчина. Он обнял ее и ответил на поцелуй.

***

Всю следующую неделю король Наваррский почти не разговаривал со своим камердинером. Точнее, камердинер не разговаривал с королем. Д’Арманьяк добросовестно выполнял свои обязанности, однако сверх необходимого не произносил ни слова. Сначала Генрих еще пытался объясниться со своим верным слугой и старым другом, но потом понял, что это бесполезно.

Как бы Генрих ни старался убедить себя в том, что не может обращать внимание на капризы слуг, отчуждение этого человека ранило его куда сильнее, чем злые шутки всех придворных, вместе взятых. Д’Арманьяк был рядом с Генрихом с самого детства. Он заботился о своем юном господине еще в те времена, когда Генрих ребенком жил в Лувре и впервые отказался от протестантской веры, перейдя в католичество. Д’Арманьяк знал все слабости и достоинства своего короля, и в это тяжелое время рядом с Генрихом не было никого ближе. Генрих просто не ожидал от верного слуги ничего подобного. Кто угодно мог говорить и делать все, что хотел, но только не д’Арманьяк. Кроме того, Генрих не сомневался, что сейчас он выражает мнение и остальных гугенотов, многие из которых просто не решаются открыто высказать ему то, что думают.

Генрих знал, что победил в этой кулуарной битве, как бы сильно его победа ни походила на поражение. Случайно подмеченная растерянность на лице Гиза убедительнее всяких слов доказывала это. Однако тягостное чувство не покидало его. «Кто виноват в том, что почти все ваши люди убиты, а вы сохранили свою жизнь ценой предательства?» – вспоминал он слова придворного шута. И действительно, о чем говорить, если даже самые близкие друзья отворачивались от него.

Глава 27. Новый наместник

Нет ничего страшнее самого страха

Френсис Бекон

Заседание городского совета Нерака было омрачено отсутствием доброй трети его членов, решивших покинуть город. В освободившихся креслах магистратов сидели господин де ла Готри, полковник городского ополчения, и Филипп дю Плесси-Морней.

Вчера доставили письмо графа де Граммона, которое господин де Сен-Лари, прево Нерака, сейчас торжественно огласил.

В письме говорилось, что король Франции, проявив милость к своим мятежным подданным, согласился отменить поход Блеза де Монлюка при условии исполнения эдикта от 16 октября, подписанного лично Генрихом Наваррским. Господин де Граммон, назначенный генеральным наместником Беарна и Наварры и распространявший свою власть на южную Гиень, давал обещание вести политику справедливую и гуманную, «не проявляя избыточной строгости к заблудшим подданным короля». От старшин Нерака требовалось принять его в качестве вице-губернатора и открыть ворота города ему и его гвардии, насчитывающей тысячу человек.

Несмотря на уклончивые формулировки письма, Граммона в городе хорошо знали. Ему верили. Очень хотели верить.

Сначала повисла пауза, но потом все начали говорить одновременно, стараясь перекричать друг друга.

Господин де Сен-Лари несколько раз возвышал голос, стремясь добиться порядка, и когда наконец ему это удалось, то слово взял господин де ла Готри.

– Я давал присягу и готов умереть, – начал он, – но приходится признать, что состояние городского ополчения плачевно. Нам не удалось набрать и трех тысяч человек для защиты города. Некоторые из них вооружены неплохо, но у многих только кинжалы. Оружия не хватает, в строй встают мальчишки тринадцати-четырнадцати лет. У меня нет права голоса на этом совете, но почтенные магистраты должны понимать, как обстоят дела, – закончил он.

– А я не верю, что король Наваррский мог подписать этот эдикт, – сказал господин Дюпон, купец первой гильдии, – он сын королевы Жанны и всегда был истинным гугенотом.

– Бросьте, – устало ответил ему другой магистрат, – молодой человек просто спасает свою жизнь. И вопрос теперь только в том, стоит ли и нам последовать примеру своего сеньора.

Морней украдкой обвел их взглядом. Все они избегали смотреть друг другу в глаза, и было совершенно понятно, о чем они думают.

Некоторое время еще шло обсуждение, но Морней почти не слушал его, заранее зная, какое решение они примут. Ему было горько. И все-таки в глубине души его нарастало другое чувство, в котором он не смел признаться даже сам себе. Чувство невыносимого, почти физического облегчения, которое ощущает приговоренный к смерти, неожиданно получивший помилование. Морней облокотился на спинку кресла и, прижавшись затылком к мягкой коже обивки, на минуту закрыл глаза. Трое суток он почти не спал.

– А вы что думаете, господин дю Плесси? – спросил Сен-Лари, заставив его вернуться к реальности.

– О чем тут думать? – с удивлением ответил Филипп. – Неужели вы не понимаете, что нам всем невероятно повезло?

С этими словами он встал из-за стола и направился к дверям.

– Господин дю Плесси! Куда вы?

– Спать, – коротко бросил Морней.

В тот день, когда граф де Граммон вошел в Нерак со своей гвардией, Филипп дю Плесси-Морней выехал в Лондон. Больше ему нечего было здесь делать.

Глава 28. Уроки танца

Терпение служит защитой от ошибок

Леонардо да Винчи

Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей и давящего одиночества, Генрих решил воспользоваться свободным временем, чтобы научиться-таки танцевать с должным изяществом. Ему надоело чувствовать себя на балах деревенским недотепой.

В детстве, когда Генрих жил в Лувре, он, конечно, учился и танцам и изящным манерам, но, как теперь выяснилось, приобретенных тогда навыков было совершенно недостаточно, ведь вернувшись в тринадцать лет в Наварру, он забросил эту науку. Сначала Генрих еще пытался сопротивляться и убеждал себя в том, что мужчине танцы ни к чему, но игнорировать насмешливые взгляды придворных становилось все сложнее.

– Что же такого преступного в том, чтобы не уметь танцевать? – с раздражением спросил он однажды у жены. – В конце концов, не всем же иметь талант к танцам.

– Преступного? – удивилась Маргарита. – Ничего. Просто преступления здесь прощают охотнее, чем неловкость. А о талантах никто и не говорит. Лувр полон бездарностей, однако все они умеют танцевать.

В конце концов Генрих сдался. Ничего не поделаешь, танцевать, значит, танцевать.

К делу Генрих подошел со всей основательностью. Он намеревался выписать из Милана хореографа, и, как обычно, обратился к своему казначею за деньгами. Услыхав столь необычную просьбу, господин д'О задумался, но прежде чем выделить необходимую сумму, решил все же на всякий случай доложить королеве-матери о странном пожелании своего подопечного.

– Что он собрался делать?! Танцевать?! – Екатерина Медичи от неожиданности чуть было не подавилась персиком. Однако, придя в себя от первого изумления, она задумалась, не скрывается ли за этой невинной просьбой какая-нибудь каверза. – А он сказал, кого именно хочет пригласить? – с подозрением спросила она.

– Нет, мадам, – развел руками д'О, – король Наваррский просил передать, что будет счастлив воспользоваться вашей рекомендацией.

– Хм... Интересно...– озадаченно произнесла королева. – Ну что же, пусть пляшет, может, из него и выйдет когда-нибудь приличный супруг для нашей Марго.

Итак, просьба Генриха была удовлетворена, и из Италии специально для него пригласили знаменитого учителя танцев Фабио Корозо. Теперь Генрих несколько раз в неделю тренировался со своим новым наставником в малой бальной зале, где учили танцам молодых принцев и детей придворной знати.

– Носочек, носочек тяните, ваше величество! Изящнее! Что вы брыкаетесь, как жеребец? Вы же галантный кавалер! – поучал его итальянец, и Генрих, пыхтя и отдуваясь, старался придать своим движениям должную грацию.

– И запомните, сир, во время танца не следует ковырять в зубах, чесаться и тем более, сморкаться, а уж коли возникла такая потребность, необходимо дождаться окончания танца и прочистить нос в специальный батистовый платочек, отойдя в сторонку, – продолжал учитель.

Моду на платочки привезла с собой во Францию Екатерина Медичи, и при дворе теперь считалось хорошим тоном щеголять изящными лоскутками, обшитыми золотой и серебряной нитью. Чтобы драгоценный край был хорошо виден, платочек надлежало держать за середину. Генрих считал это глупостью, не меньшей, чем дамские панталоны, которые в ответственный момент только мешают. Так или иначе, но до ношения платочков он пока еще не опустился.

– А что же делать, когда такого платочка при себе не окажется? – озадаченно спросил Генрих, чем поставил Карозо в тупик.

Единственное, что не составляло для Генриха труда, это искусство легкой беседы, которым следовало развлекать даму в перерывах между турами танца. В этом он, пожалуй, мог бы дать фору своему учителю.

Глава 29. Уроки фехтования

Око за око, зуб за зуб

Библия Левит

Одним из тех, кто теперь входил в свиту Генриха Наваррского, был тот самый Легаст, что командовал его арестом в Варфоломеевскую ночь. «Прикончите их», – сказал он тогда, и закованные в доспехи солдаты легко расправились с гугенотами, только что сложившими оружие по приказу своего короля. Эти слова, в один миг превратившие Генриха в предателя, до сих пор звучали в его ушах похоронным звоном, обозначая некий рубеж, разделивший его жизнь на «до» и «после».

Генрих знал, что Легаст пользуется как доверием Карла, так и особой ненавистью королевы Наваррской, сам же он просто видеть не мог этого человека. Однако, в отличие от своей жены, Генрих считал, что не может себе позволить открыто враждовать с ним, и, пока сам Легаст соблюдал вежливость по отношению к нему, вынужден был отвечать тем же.

– Как вы можете говорить с этим ничтожеством? Ведь он же ваш враг и убийца ваших друзей, – с удивлением спрашивала Маргарита своего супруга.

– Здесь почти все такие, – пожав плечами, отвечал Генрих, – что же мне теперь, вообще ни с кем не разговаривать и превратиться в отшельника, подобно кузену Конде?

Однако чем больше Генрих скрывал свою ненависть, тем отвратительнее становился Легаст. Он не стеснялся напоминать Генриху о наиболее болезненных ранах недавнего прошлого, считая это отличным поводом для шуток.

Его излюбленной темой стала Варфоломеевская ночь. Он нарочно в присутствии Генриха перебирал воспоминания о своих «подвигах», стараясь не упустить подробностей. Ответить на это было нечего, Генриху оставалось только молча злиться.

– Вы не поверите, сир, – доверительно говорил Легаст, – после той ночи я совершенно разлюбил охоту. Все-таки охотиться на зайца и даже на кабана и вполовину не так увлекательно, как охотиться на гугенотов. Ведь что есть кабан? Тупое животное. Человек куда более изобретателен в стремлении спасти свою жизнь. Чтобы охотиться на людей требуется ум и фантазия.

– По-моему, не надо много ума, чтобы впятером зарезать одного, – заметил Генрих.

– А что же вы предлагаете, сир? – удивился Легаст. – Драться один на один? Так ведь это уже не охота, а дуэль. Совсем другое дело.

Генрих презрительно фыркнул. Впрочем, Легаст был неглуп и циничен, поэтому задеть его всерьез было трудно.

Как-то раз, после особенно дерзкого замечания в адрес короля Наваррского, Лаварден собирался вызвать Легаста на поединок, но Генрих запретил ему драться. Он понимал, что победа над любимчиком короля неизбежно закончится для молодого человека Бастилией, поражение же – смертью. Легаст все видел и с удовольствием пользовался этим.

Еще одним объектом для его острот стал Конде. Издали завидев высокую фигуру принца, Легаст кланялся с шутовской элегантностью, а, как только тот исчезал за углом и не мог его видеть, шел следом, пародируя его походку. Не похоже, но очень смешно. Отношения между Генрихом и его кузеном в последнее время не отличались теплотой, но все-таки они были двоюродными братьями и союзниками, и откровенное издевательство над Конде не могло не задевать Генриха.

Выступления Легаста пользовались неизменной популярностью у католических придворных, которые сами все-таки побаивались открыто задирать гугенотов, но всегда были рады поддержать королевского любимца.

Однажды во время подобного представления Легаст настолько увлекся, что утратил бдительность, и прошествовал мимо Генриха на опасно близком расстоянии. Генрих подставил ему ногу, и Легаст, споткнувшись, неуклюже замахал руками, стараясь восстановить равновесие. Генриху оставалось лишь немного подтолкнуть его в спину, и тот полетел на землю, громыхая своими ножнами и шпорами, как пустое ведро. Генрих оскорбительно рассмеялся.

– Осторожнее, сударь, – с деланным сочувствием произнес он, – нельзя быть таким неловким, эдак ведь и шею свернуть недолго.

– Одно очко в вашу пользу, сир, – весело резюмировал Легаст, поднимаясь и отряхиваясь. Этот конфуз, казалось, ничуть не смутил его, и только в глубине глаз затаился опасный блеск.

Генрих не сомневался, что кто угодно другой на его месте уже получил бы приглашение на дуэль. Сам Генрих обрадовался бы вызову, но, к несчастью (или, наоборот, к счастью), король Наваррский был неприкасаем. Ни один волос не мог упасть с головы ценного пленника без личного приказа Карла IX. Таким образом, взаимное раздражение узника и тюремщика, не находившее выхода, быстро нарастало, неуклонно подбираясь к точке взрыва.

***

Погожим декабрьским утром Генрих со своими дворянами проводил время в парке Лувра, тренируясь в искусстве фехтования со шпагой и кинжалом. Легаст и д'Атэн отрабатывали новые приемы, привезенные недавно из Италии одним из приближенных герцога Анжуйского. Генрих, оставив собственные упражнения, с интересом наблюдал за ними, стоя чуть поодаль.

– Ну-ка, д'Атэн, отойдите, – сказал он, – дайте-ка и мне попробовать.

Д'Атэн повиновался, и Генрих встал в позицию, заняв его место напротив Легаста.

Тренировка началась сначала, и теперь Легаст выполнял роль учителя. Аккуратными медленными движениями они отрабатывали новый прием, и каждый из них выступал в роли то нападающего, то обороняющегося.

– Давайте-ка чуть быстрее, – сказал наконец Генрих, которому надоели эти скучные танцы, – по-моему, мы оба уже достаточно усвоили урок.

– Только не пораньтесь, ваше величество, и следите за моей шпагой, – насмешливо ответил Легаст, – а то вы ведь, как адмирал Колиньи, даже удар отразить толком не умеете. Отвечай потом за вас перед королем.

Генрих промолчал, не спуская с противника внимательных глаз.

Теперь они кружили по парку, делая резкие выпады и отражая их, почти как в настоящем бою, и Миоссен обеспокоенно переглянулся с Лаварденом: трудно было не заметить, что на лицах соперников появились сосредоточенность и азарт. Удары, которыми они обменивались, были заранее оговорены, но движения их становились все быстрее и опаснее.

– Сир, я думаю, довольно, – не выдержал Миоссен.

В этот момент Легаст сделал выпад шпагой, который Генрих отразил отработанным жестом. С усилием отведя в сторону скрещенные клинки, Генрих сделал шаг, и в этот момент его левая рука, сжимающая кинжал, вылетела вперед. По сценарию Легаст должен был слегка развернуться и отступить, пропуская лезвие мимо себя, но движение Генриха было стремительным, а направление удара – немного (совсем чуть-чуть) смещено в сторону маневра, и Легаст не успел. Кинжал распорол ему бок, он начал оседать на траву, а в глазах его застыло изумление.

Такое же выражение отразилось на лицах всех присутствующих. Повисла пауза. В глазах Генриха на миг вспыхнуло торжество, но тут же погасло, уступив место тревоге.

– Врача! Скорее врача! – закричал он первым, и сам подбежал к своему врагу, помогая уложить его на землю. Поднялся невообразимый шум, кто-то уже бежал за доктором, кто-то просто стоял в оцепенении. Легаст пока был жив, но рана вполне могла оказаться смертельной. Наконец появился запыхавшийся Амбруаз Парэ со своим аптекарским портфелем, а вместе с ним – сам король.

Пока доктор перевязывал раненного, Карл стоял чуть поодаль и мрачно наблюдал за уверенными движениями мэтра.

– Зайдите ко мне, – велел король сухо, не глядя на Генриха, когда Легаста унесли. В сопровождении своей свиты, которая вновь превратилась в конвой, Генрих направился в его кабинет, тот самый, где провел Варфоломеевскую ночь.

***

– Что вы себе позволяете?! Вы что, забыли о последнем уроке, что преподали вам, дорогой зять? Так мы можем и напомнить! – Карл был бледен от гнева. – И на кого вы подняли руку! Ведь он спас вам жизнь!

– Сир, я не хотел, клянусь бессмертием души! – король Наваррский с красными, как у нашкодившего школьника, ушами стоял посреди кабинета, понурив голову, и всем своим видом изображая глубокое раскаяние.

– Не хотел?! – взревел Карл. – Да кто тебе поверит?! Легаст один из лучших моих офицеров, и ты мне будешь рассказывать, что заколол его, как свинью, случайно?!

– Позвольте мне сказать, государь! – умоляюще оправдывался Генрих. – То была обычная тренировка. Мы просто отрабатывали новый прием. Я был уверен, что он уклонится. Я не знаю, почему он замешкался, ведь он и вправду один из лучших воинов. О, государь! Допросите свидетелей, и все они подтвердят мои слова.

Карл сверлил его недоверчивым взглядом.

– Допрошу, – ответил он угрожающе. – И молись, чтобы Легаст выжил.

– Закажу мессу за его здравие, сир, – смиренно пообещал Генрих.

Через некоторое время Легаст медленно пошел на поправку, и дело замяли. В результате этой истории наиболее неприятных людей из свиты короля Наваррского решено было убрать. Их место заняли другие шпионы, но Генрих хотя бы не был вынужден более видеть подле себя Легаста, д'Атэна и де Коссена.

Однако, главным следствием этой опасной выходки стало то, что Генриху удалось вернуть уважение «своих» гугенотов, и даже непреклонного д'Арманьяка. Генрих радовался и одновременно удивлялся этому. Сам-то он от своего поступка не ждал ничего, кроме неприятностей. Однако воспоминание это неизменно доставляло ему удовольствие.

И только д’Англере опять все испортил.

– Ну вы и мазила, сир, – заметил он однажды, – могли бы бить точнее. Половина Парижа была бы вам признательна.

Генрих уставился на него с деланным удивлением.

– Я же сказал, это вышло случайно, – ответил он.

Глава 30. Итоги года

У заблуждения нет предела

Сенека

1572 високосный год подходил к концу.

Протестантская Гиень под управлением графа де Граммона исправно исполняла эдикт от 16 октября. Наскоро восстановленные церкви проводили службы, а молельные дома еретиков, напротив, были закрыты. От нового наместника поступали отчеты о новообращенных католиках.

Королева-мать понимала, что аккуратные столбики цифр в официальных бланках соответствуют действительности дай Бог, если наполовину. Впрочем, у нее хватало ума их не проверять, ибо момент, когда сохранялась возможность применить силу, был упущен. Она не сомневалась, что протестанты по-прежнему собираются на свои молитвы в частных домах, и никто их не ловит, а все городские ополчения от полковников до последнего солдата сплошь состоят из тайных или явных гугенотов.

Королева с досадой думала, что Генрих Наваррский просто обманул ее недалекого сына. И все-таки с неохотой признавала, что выжженное пепелище, которое досталось бы королю в награду за победу, было сомнительным военным трофеем. Да и вовсе не Гиень, которая, как верно отметил Генрих Наваррский, честно платила налоги, более всего беспокоила ее сейчас.

Сильные протестантские крепости, очнувшись от первого потрясения, вновь взялись за оружие. У них не было больше мудрых вождей, но было простое стремление защитить себя и своих детей. «Кто позаботится о нас, если не мы сами?» – рассуждали сейчас магистраты протестантских городов точно так же, как когда-то Филипп дю Плесси-Морней. И ворота Ля Рошели, Монтобана и Нима, захлопнулись перед представителями Парижа.

Не только гугеноты, скрывавшиеся в укрепленных городах, но многие умеренные католики отвернулись теперь от короля, не видя в нем больше ни силы, ни справедливости. Последователи герцога де Гиза, напротив, поднимали голову. Законная власть дома Валуа, на алтарь которой было брошено столько человеческих жизней, стремительно слабела. Во Франции началась четвертая религиозная война.

***

Старая королева сидела возле камина, кутая в плед свое немощное тело и пытаясь найти спасение от всепроникающего холода и вечных сквозняков каменного замка. Все чаще она задумывалась над тем, что Варфоломеевская ночь была ошибкой... н-да... ошибкой. Она воровато оглянулась, как будто опасаясь, что кто-то подслушает ее мысли, но в кабинете было пусто, только мыши шуршали по углам.

Исторические заметки к Части 2

1. О переходе Генриха Наваррского в католичество

По утверждению всех историков, Генрих довольно легко и быстро согласился стать католиком. Упоминаний о каких-либо условиях его перехода в католичество историческая литература не содержит, однако дословный текст переговоров никем не приводится. Судя по всему, каких-то уступок в обмен на свое отречение ему все-таки удалось добиться. В пользу этого говорит то обстоятельство, что после прекращения резни выживших гугенотов не добивали. Кроме того, тех людей, которые остались с Генрихом в Лувре (в частности, д’Арманьяка и Миоссена), не принуждали насильственно к посещению мессы. И это в самом сердце католического Парижа, только что пережившего Варфоломеевскую ночь!

2. О Нераке

Нерак в исторической памяти тесно связан с именем Генриха Наваррского. Длительное время этот город был главной резиденцией Генриха, там находится его музей. По этой причине для простоты восприятия все события книги, имеющие отношения к вотчинам Генриха, происходят в Нераке. С точки зрения достоверности, это оправдано не всегда.

3. О восстановлении католичества во владениях короля Наваррского.

Эдикт от 16 октября относился, прежде всего, к Наварре и Беарну, однако его практическое применение вряд ли могло не затрагивать и французских владений Генриха, граничащих с Наваррой. В ходе религиозных войн Гиень и Наварра обычно имели общую судьбу.

Подписание этого документа Генрихом является историческим фактом. Историографы пишут об этом событии примерно так: «у короля Наваррского отобрали его маленькое королевство».

Между тем, назначение наместником графа де Граммона (дворянина из древнего беарнского рода) плохо вяжется со словом «отобрали». Антуан де Граммон к 1572 году действительно принял католичество, однако сохранял лояльность гугенотам. Он был наместником королевы Жанны в Беарне, а так же военным советником самого Генриха, т.е. относился к его доверенному кругу.

В то же время, восстановление католичества в вотчинах герцогов д’Альбрэ, конечно, воспринималось самим Генрихом, как тяжелое унижение.

Чтобы понять в каких условиях это происходило, посмотрим, что представляли собой Франция и Наварра тех времен с оборонительной точки зрения. Мощных крепостей, способных выдерживать осады многотысячных войск, тогда в принципе было немного, а в распоряжении гугенотов – и вовсе несколько штук (ля Рошель, Ним, Монтобан, Седан и еще несколько городов поменьше). Остальные города и селения в ходе войн постоянно переходили из рук в руки, поскольку могли быть захвачены малыми силами. Так город ля Реоль был занят в 1578 году Генрихом Наваррским с помощью отряда из шестидесяти дворян. Крепость Каор, считавшаяся крупной, была завоевана армией, состоявшей из пятисот дворян и 1800 аркебузиров.

Эти цифры, сохранившиеся в истории, ясно дают понять, что после Варфоломеевской ночи, когда гугеноты не имели армии, большинство их поселений оказались беззащитны, а значит, восстановление в них католичества было неизбежно.

Описанный в книге компромисс, согласно которому Генрих обязался сам бороться с ересью в своих землях, однако взамен получил возможность назначить своего наместника, избежав военной оккупации, представляется очень похожим на правду. В то же время, достоверных свидетельств таких переговоров, не существует.

4. О роли Маргариты Валуа в резне в ночь святого Варфоломея

Вероятнее всего, ей действительно ничего не было известно о планах матери и братьев. В своих мемуарах она пишет о том, что гугеноты не доверяли ей, поскольку она католичка, а католики – поскольку замужем за гугенотом. Однако накануне Варфоломеевской ночи она «видела всех за делами» и ничего хорошего не ожидала.

В ее мемуарах описано, как вечером 23 августа она зашла к матери, чтобы пожелать ей доброй ночи, и застала там свою сестру Клод Лотарингскую. Клод просила Екатерину Медичи о чем-то рассказать Маргарите, но королева велела дочери замолчать и позволила Марго удалиться в комнаты мужа. Среди историков есть мнения, что Екатерина Медичи даже надеялась на гибель Маргариты в этой резне, что могло бы оправдать убийство гугенотов.

Часть 3. Глава 31. Лондон

У нас у всех достаточно сил, чтобы перенести несчастье ближнего

Франсуа де Ларошфуко.

Сизые воды Темзы лизали серые стены крепости, а из черных туч сыпалась снежная крупа, которая, оседая на лице и одежде, тут же превращалась в мелкие капли ледяной воды. Плащ и шляпа, набухшие от снежной влаги, уже не могли защитить от пронизывающего ветра, но Филипп дю Плесси-Морней не замечал холода. Он любил приходить сюда, на крепостную стену, где мог остаться один на один с небом и ветром.

Морней чувствовал, как здесь, пред ликом равнодушной стихии, все его беды рассеиваются в серой мороси и исчезают, как снежинки, падающие в воду, а холодный туман вбирает в себя радости и печали человеческих судеб.

Когда несколько месяцев назад он приехал в Лондон, душа его была преисполнена новых надежд и планов, однако, очень быстро выяснилось, что здесь его никто не ждет. Столица островного королевства жила своей жизнью, не слишком заботясь о бедах далекой Франции. Нет, Морнею здесь, конечно, сочувствовали, однако Англии хватало собственных горестей.

Мрачное настроение Морнея усугублялось еще и тем, что Елизавета Английская не спешила его принять. Филипп дю Плесси, несмотря на его неофициальный статус и потрепанный вид, был все же слишком важной фигурой, чтобы его встреча с королевой прошла незамеченной для французского посла. Британский двор не был готов к открытой конфронтации с Лувром и нерешительно выжидал. А деньги, которые удалось ему занять в Нераке под бешеные проценты, таяли на глазах, и поездка в Лондон казалась все более бессмысленной.

Впрочем, встречи с государственным секретарем королевы сэром Фрэнсисом Уолсингэмом Морнею добиться все же удалось. Тот внимательно выслушал его и задал вопрос, которого Филипп более всего опасался.

– Если адмирал Колиньи погиб, то кого же вы все-таки представляете, господин дю Плесси? – поинтересовался министр, разглядывая уже никому не нужное письмо Колиньи. В голосе его явственно слышалась снисходительность.

– Поймите меня правильно, – продолжал Уолсингэм, не дослушав заготовленный ответ Морнея, – ее величество искренне соболезнует вашему горю, и я со своей стороны приложу все усилия, чтобы убедить ее принять вас, как частное лицо, но не ждите многого от этой встречи. Боюсь, в нынешних обстоятельствах мы не сможем вам помочь. Извините.

– Мы не просим помощи, – ответил Морней, с трудом удерживаясь от резкости. – Очень скоро пройдет первое потрясение, и французские гугеноты вновь станут силой. Силой, способной противостоять испанскому влиянию. Неужели Британии не нужен такой союзник на материке?

– Простите, друг мой, я вовсе не хотел вас обидеть, – мягко отозвался Уолсингэм, – и искренне надеюсь, что вы правы. А пока... Скажите, получаете ли вы доходы от своих земель во Франции? – с этими словами он перешел на французский язык, давая понять, что протокольная часть завершена, взгляд его скользнул по тщательно залатанной парадной одежде Филиппа. В том хаосе, который царил сейчас во французском королевстве, нечего было и надеяться добраться до денег из Плесси. Ходили слухи о полной конфискации имущества дворян-гугенотов, и финансовое положение Морнея с каждым днем все более удручало.

– Благодарю за беспокойство, господин министр, я ни в чем не нуждаюсь, – ответил Филипп.

Уолсингэм подошел к столу и что-то быстро написал на листе бумаги.

– Обратитесь с этим к банкиру Джорджу Томасу, он откроет вам небольшой кредит под мое поручительство. До тех времен, когда протестанты во Франции станут силой, – Уолсингэм усмехнулся, – Берите-берите, пригодится.

Морней вспыхнул. Первым его побуждением было гордо отказаться. Однако предложение оказалось более чем своевременным. Кроме того, что-то в усталом лице чиновника заставило Филиппа передумать. Что-то очень человеческое и простое. Уолсингэм не стремился его унизить, а действительно хотел помочь. Морней вспомнил своего отца. «Нельзя отвергать искренние порывы, сын мой, – учил его тот, – тем самым ты теряешь друзей».

– Благодарю вас, сэр Уолсингэм, – ответил Морней и взял бумагу.

С той встречи прошло несколько месяцев, но теперь, стоя на крепостной стене между холодным небом и холодными водами реки, Морней с благодарностью вспоминал циничного английского чиновника, несколькими фразами излечившего его от прекраснодушной наивности. Покинув приемную министра, Морней развернул бурную деятельность, списавшись с магистратами ля Рошели и Монтобана. Очень скоро он получил от них верительные грамоты и четкие указания, а также векселя английских банкиров, благодаря которым мог теперь отказаться от помощи, более всего похожей на милостыню. Нет, протестанты ля Рошели еще кое-что могли, что бы там ни говорил Уолсингэм. И пока этот оплот незыблем, Новая вера в Франции не погибла.

Теперь Филипп с трудом понимал, как мог он, человек, в общем-то, неглупый, притащиться в чужую страну, не имея ни денег, ни связей, ни четкого плана действий, и всерьез рассчитывать на успех своей миссии, суть которой и сам понимал не вполне. Не иначе, воздух Франции в последнее время способствовал всеобщему умопомешательству, одной из жертв которого стал и Морней. Но к счастью, Филипп умел признавать свои ошибки и вовремя их исправлять. Более того, его собственная оплошность удивительным образом способствовала возникновению весьма полезной симпатии между французским беженцем и британским министром, ведь, как известно, человек склонен любить того, кому делает добро.

Как бы там ни было, но сейчас худшее осталось позади. Теперь Филипп был готов к свиданию с неприступной королевой Елизаветой и не сомневался, что встреча эта рано или поздно состоится.

Глава 32. Семейные обязанности

У победителя много друзей, и лишь у побежденного они настоящие.

Никколо Макиавелли

Хлопья мокрого снега оседали на стеклах и медленно сползали вниз под собственной тяжестью. Резкие порывы ветра заставляли рамы жалобно дребезжать, и казалось, что непогода вот-вот разрушит хрупкие заслоны, отделявшие от холода и тьмы эту маленькую уютную гостиную, согретую теплом горящего очага.

Две женщины, старая и молодая, сидели подле камина. Пламя освещало их лица, подчеркивая схожесть черт, два одинаковых четких профиля темнели на фоне огня.

Королева Наваррская махнула рукой, и на столике между ними появились два кубка с подогретым вином и вазочка с печеньем. Как давно Маргарита не сидела вот так со своей матерью зимним вечером у камина, потягивая пряный напиток и коротая время в задушевной беседе.

Когда-то она любила свою мать и одновременно боялась ее. Потом, когда принцесса стала старше, и любовь, и страх притупились, осталось только отчужденное недоверие и слабая, наивная надежда, что все еще будет по-другому. Ведь бывают же счастливые люди, которые могут искать у родителей тепла и утешения, а не ожидать неприятностей от каждой неурочной встречи. Вот, например, ее муж Генрих рассказывал ей... Мысль о Генрихе вернула ее к теме беседы и как раз вовремя, потому что мать переходила к главному.

– Я должна поговорить с вами, дочь моя, о вашем браке, который, судя по всему, оказался совсем не таким счастливым, как я надеялась, выдавая вас замуж, – говорила Екатерина Медичи. – До меня доходят слухи, будто бы ваш супруг совершенно невнимателен к вам.

Маргарита не отвечала, глядя на неё с вежливым интересом. Королева продолжала.

– Я знаю, он не посещает вашу спальню вот уже несколько месяцев. Я все-таки ваша мать, и сердце мое обливается кровью при виде ваших страданий, – она с тревогой вглядывалась в лицо дочери, видимо, всерьез надеясь увидеть признаки тех самых страданий, о которых говорила. – Я не хочу сказать ничего плохого о короле Наваррском, но, положа руку на сердце, разве он достоин вас? Ходят слухи, будто после той ночи что-то случилось с его мужской функцией, и теперь он и вовсе не способен быть с женщиной.

Маргарита фыркнула, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Простите, матушка, я в этом, конечно, ничего не смыслю, ибо мне не с чем сравнивать, – она напустила на себя невинный вид, – но при всех недостатках моего супруга, его трудно обвинить невнимании к дамам и тем более в мужском бессилии. Спросите любую из своих фрейлин...

– К чему мне спрашивать фрейлин, когда я могу спросить вас, – возразила королева, от которой не ускользнула горькая ирония дочери, – вы с таким смирением говорите о многочисленных оскорблениях, которые он наносит вам своими изменами, что я вас просто не узнаю. Подумайте лучше вот о чем, дочь моя. Зачем он вам? Полгода назад вы выполнили мою волю и сочетались браком, которого не желали. Теперь его можно расторгнуть. Пренебрежение супружеским долгом – достаточная причина для этого. Не сомневаюсь, его святейшество пойдет нам навстречу, и вы снова станете свободны от тех уз, что так тяготят вас. Нужно лишь ваше свидетельство, что король Наваррский более не способен быть вам настоящим супругом.

Маргарита задумчиво смотрела на мать. Потом медленно покачала головой.

– Как могу я лгать святому престолу, мадам? Мы обвенчаны пред лицом Всевышнего и по вашей воле. Наше супружество, быть может, и не столь счастливо, как могло бы быть, но оно в руках Божиих.

Когда Королева Екатерина ушла, Маргарита еще долго не отводила глаз от закрывшейся двери, размышляя об услышанном. Она уже привыкла к мысли, что не любит своего мужа, но сгущающиеся над ним тучи беспокоили ее.

Вначале она противилась этому браку, потом радовалась ему, потом усилием воли заставила себя относиться к нему равнодушно. Теперь же ее супружество оказалось на удивление удобным. Да, удобным. Конечно, все дело в этом. С каким еще супругом она могла бы жить такой вольной жизнью, не отказывая себе почти ни в чем? Если их разведут, а затем ее снова выдадут ее замуж, например, за короля Португалии, неизвестно, что будет ждать ее в далеких краях.Нет, развода она не хотела.

Да и Анри было жаль. Обвинить его в мужской неспособности. Она нервно хмыкнула. Трудно и придумать что-нибудь более нелепое. Он честно выполнял все данные ей обещания и совершенно не заслужил еще и этого унижения.

Королева Наваррская задумчиво погрызла краешек печенья, затем решительно придвинула к себе лист бумаги и написала короткую записку.

***

«И что они все в нем находят?» – с удивлением думала Екатерина Медичи, возвращаясь к себе. Ей было еще понятно, почему женщины помогают Гизу, тот был хотя бы высок, красив и похож на настоящего рыцаря. Но почему принцесса Маргарита, признанная красавица, «жемчужина Франции», защищает своего низкорослого и дурно воспитанного неудачника-мужа, было выше ее понимания. И ведь они даже не спят вместе. По сведениям королевы Екатерины, именно Генрих прервал их отношения, что не могло не задеть чувствительное самолюбие такой дамы, как Марго. Королеве было доподлинно известно о бурном романе дочери с де Лераном и о похождениях самого короля Наваррского.

Кстати, о его любовницах. В последнее время доносы де Клари и де ла Валетт тоже стали вызывать сомнения. Главное оружие Екатерины Медичи в придворных интригах, ее «летучий отряд» прекрасных фрейлин, начало давать сбои. Приходилось учесть, что все ее куртизанки, привыкшие по приказу соблазнять кого угодно, рано или поздно попадали под обаяние этого юнца, который даже танцевать толком не умел.

Забавно было то, что и самой королеве Генрих нравился: он был весьма неглуп (хоть и любил прикинуться дурачком), способен к компромиссу и, в отличие от большинства его сверстников, умел трезво взвешивать свои силы. Однако все эти качества, по ее мнению, мог оценить лишь человек зрелый, такой, как она сама, молодые же свистушки должны любить настоящих мужчин, драчливых, сильных и с изящными манерами.

Впрочем, дело не в нем. Просто смысла в этом браке она больше не видела. Убедившись, что примирение королевства, к которому она так стремилась, по-прежнему не достигнуто, королева решила прекратить это бесполезное супружество, с тем чтобы снова выгодно выдать дочь замуж. Сопротивление Марго оказалось для нее неожиданностью.

Глава 32.1.

Независимо от времени года и погоды за окном, мадам Екатерина вставала рано и уже к семи утра принималась за работу. Когда король Наваррский, с трудом сдерживая зевоту, вошел в ее кабинет, все необходимые документы уже были подготовлены, проверены и лежали у нее на столе.

Поклонившись, Генрих разместился в предложенном кресле и уставился на свою тещу красными с недосыпу глазами. Всю предыдущую ночь он провел с новой фавориткой и уснул лишь пару часов назад, теперь же изо всех сил старался сосредоточиться и вникнуть в суть беседы. Впрочем, сегодня королева была немногословна, она протянула ему аккуратный свиток и вновь уткнулась в свои бумаги.

– Боюсь, мадам, они не выполнят такой приказ, – заметил Генрих, пробежав глазами лежащий перед ним документ.

Согласно тексту, гарнизону ля Рошели следовало немедленно сложить оружие и открыть ворота королевским войскам под командованием герцога Анжуйского, что уже месяц тщетно осаждали город. В нижней части листа было оставлено место для подписи короля Наваррского.

– Мне кажется, дорогой Генрих, вы чего-то не понимаете, – мягко произнесла королева, наконец оторвавшись от своего чтения и одаривая его материнским взглядом. – В ваших интересах, чтобы выполнили. Иначе, подумайте сами... Зачем вы нужны?

Генрих молчал. Она была права. Зачем он нужен, если ничего не может? Действительно, незачем. Однако это ничего не меняло. Генрих очень хорошо знал господ из ля Рошели, тем более господина де ла Ну, который командовал сейчас обороной города. Они никогда не сдадут крепость. НИКОГДА. Во всяком случае, пока у них есть хоть один солдат, а из Англии морем поступает продовольствие, на такую глупость с их стороны нечего и рассчитывать. Генрих может сколько угодно требовать от них повиновения французской короне, это приведет лишь к тому, что остатки его собственного влияния окончательно превратятся в пыль.

Боже, как он устал от всего этого. Напишите то, дорогой Генрих, распишитесь здесь. Он не понимал, кому все это надо. Неужели кто-то еще верит в то, что он кропает здесь под ее диктовку?

Спать хотелось неимоверно, он все-таки не выдержал и зевнул.

– Где подписать? – спросил Генрих. – Или я должен перебелить текст?

– Ну зачем же? – удивилась она, – секретари на то и нужны, чтобы не утруждать себя каллиграфией. Вот здесь, пожалуйста.

Он не глядя расписался и встал.

– Я могу идти, мадам?

– Конечно, друг мой, вы что-то неважно выглядите. Надо внимательнее относиться к своему здоровью, я пришлю к вам мэтра Парэ.

Однако этим вечером у Генриха нашлись дела поважнее, чем визиты докторов. Он собирался на свидание к собственной жене. Сегодня он получил от нее приглашение, от которого не мог отказаться. Не мог, да и не хотел.

Глава 32.2.

Вот уже несколько месяцев Генрих пренебрегал своими супружескими обязанностями.

Вся их жизнь была на виду, и злые языки уже начали распускать сплетни. Давно миновали те времена, когда мысль о близости с женой внушала ему отвращение, однако возникшее между ними отчуждение стало естественным наследием тех дней. Королева Наваррская оставалась его единственной союзницей в этом враждебном городе, и Генрих был признателен ей за это. И все же теперь у нее была своя жизнь, в которой ему не находилось места.

И вот Генрих, как тогда, в первую брачную ночь, в сорочке до пят и в сопровождении внушительной свиты, призванной в свидетели, прошествовал в спальню своей жены. «Спасибо, хоть в кровать их тащить не придется», – с некоторым раздражением подумал он, оставив за дверью толпу придворных.

Марго сидела за туалетным столиком и, убрав за ухо непослушные пряди, сосредоточенно что-то писала. На ней поверх пеньюара была надета теплая накидка, из-под полы которой выглядывал изящный носочек расшитого серебром мехового сапожка. Сейчас она казалась очень домашней, совсем как жена какого-нибудь провинциального барона, проверяющая перед сном отчет управляющего.

Она рассеянно кивнула ему и продолжала свое занятие. Генрих уселся в кресло, ожидая, пока она освободится, и стараясь не мешать. Наконец Маргарита отложила перо и повернулась к нему.

– Ну и что вы расселись, будто на представлении? Раздевайтесь и ложитесь в постель, – велела она.

Генрих ухмыльнулся, потом послушно сбросил сорочку и забрался под одеяло. Простыни были ледяными, но Генрих почти не замечал этого – беарнское воспитание и ночные вылазки в горы делали свое дело. Он оперся на локоть и с интересом посмотрел на нее.

– Я был бы, конечно, весьма польщен, если бы только страстное желание встречи со мною заставило вас пригласить меня сюда, – начал он, – но, боюсь, здравый смысл протестует против такого предположения. Вы хотели мне что-то сказать, мадам?

Она сняла накидку и села на край кровати.

– Да, – рассеянно ответила она. – На днях я виделась с матушкой, и она, оказывается, весьма заинтересована нашей супружеской жизнью, – Маргарита замялась. Генрих удивленно вскинул бровь.

– Вот как?

– Она хочет добиться у Папы нашего развода. И просит меня подтвердить, что вы более не являетесь мне настоящим мужем.

Генрих рассмеялся.

– Ну так передайте ей, что я раскаиваюсь и готов исправиться. Хоть прямо сейчас, – он потянул ее к себе.

Она с досадой выдернула руку.

– Если бы Господь не обделил вас мозгами, и вы могли думать головой, а не другим местом, вы бы поняли, как все это опасно! Почему я все время вынуждена оберегать вас, будто младенца?! Заведите себе другую няньку!

Ее голос был резок, а взгляд холоден, но она волновалась за него. Разве не стоило это десятка ночей любви и сотни искусных ласк? Генрих сел в кровати и нежно обнял ее за плечи.

– Вы мой добрый ангел-хранитель, Марго, – тихо сказал он, целуя ее волосы, – вы беспокоитесь обо мне, а между тем могли бы просто махнуть рукой на своего непутевого мужа. И покуда у меня есть ваша дружба, никакие опасности мне не страшны.

Ей вдруг показалось, что его голос вновь стал почти таким, каким был раньше. Маргарита хотела обернуться, в надежде увидеть тот взгляд, по которому так соскучилась, но удержалась. Нет, этот взгляд не принадлежит больше ей. Пусть его ловит мадам де Клари … и другие фаворитки короля Наваррского.

И все же он не был чужим ей человеком. Она невольно прижалась к нему, чтобы спастись от пронизывающего зимнего холода, поселившегося в каждом уголке старого дворца, и Генрих ощутил, что она дрожит. Он осторожно уложил свою жену в постель и накрыл одеялом.

– Вы совсем замерзли, – сказал он, обнимая ее и стараясь поделиться с нею своим теплом.

Он чувствовал, как накопившаяся за день усталость постепенно уходит из ее тела, а дыхание становится ровнее. Генрих ласково гладил свою жену по голове и вспоминал, как в далеком детстве, когда он жил на попечении у мадам де Миоссен, их ключница держала для ловли мышей тощую серую кошку. Холодными зимними ночами кошка любила приходить к Генриху в спальню и забираться к нему под одеяло. Она сворачивалась клубочком у него под боком и робко мурлыкала, а маленький принц Наваррский боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть незваную гостью. Всем нужно тепло. Ну ничего, скоро весна.

Глава 33. Осада ля Рошели

Сила природы велика.

Марк Туллий Цицерон

И она пришла. Как приходит всегда, какими бы долгими ни казались зимы. Весну 1573 года Генрих Наваррский и принц Конде встречали почти дома. Почти, потому что все-таки не дома, а на ближних подступах к нему. В марте королем Франции было принято решение о необходимости участия принцев Бурбонов в осаде ля Рошели. Оба они еще не имели самостоятельного опыта командования войсками (если не считать нескольких вылазок во главе небольших отрядов), толку от них в действующей армии, положа руку на сердце, было немного, зато мороки они несли с собой предостаточно. Мало того, что их надлежало оберегать от опасностей войны, так еще и требовалось следить, чтобы они не удрали, пользуясь близостью протестантской крепости. В общем, принятое решение Генрих не мог объяснить ничем, кроме своеобразного чувства юмора своей тещи.

Но приказы, как известно, не обсуждают, и оба принца в отряде маршала де Таваня отбыли в военный лагерь, стоявший под ля Рошелью.

Наиболее полезным герцогу человеком в составе этого отряда был, конечно же, сам маршал, которого личным приказом королевы откомандировали в помощь Генриху Анжуйскому, не слишком хорошо пока справлявшемуся с обязанностями главнокомандующего. Маршал де Тавань сопровождал д'Анжу во всех военных кампаниях, которые принесли принцу славу. Злые языки поговаривали, будто знаменитые битвы при Жарнаке и Монконтуре были выиграны принцем только благодаря своему наставнику. Впрочем, злые языки всегда что-нибудь болтают.

Приказом герцога Анжуйского в подчинение королю Наваррскому была передана рота[21] немецких ландскнехтов[22]. Правда, истинным ее командиром был вовсе не Генрих, а саксонский капитан по имени Фриц Миллер, много лет прослуживший под началом герцогов Гизов и приставленный к Генриху военным советником. Он был прост, как его имя, заботлив к своим солдатам и отважен, как все немецкие капитаны. Миллер исповедовал протестантскую веру, что, однако, никак не мешало ему участвовать в Варфоломеевской резне и осаде ля Рошели. Очевидно, он давно решил для себя все моральные вопросы. К Генриху он относился с известным недоверием, однако, поняв, что тот не собирается лезть в его дела, начал смотреть на своего коронованного командира со снисходительным добродушием.

– Каждый хорош на своем месте, – любил говорить Миллер, – Я – впереди своей роты, а вы, ваше величество, – у себя в шатре.

Генриха это вполне устраивало, и они неплохо ладили.

Все солдаты роты знали, что в случае противоречий между приказами короля Наваррского и капитана Миллера, выполнять необходимо распоряжения последнего. Объяснялось это молодостью и неопытностью Генриха. Так или иначе, но теперь во всех сражениях его задача состояла лишь в том, чтобы повторять за немцем, и с умным видом осматривать поле боя в подзорную трубу. С этой нехитрой работой Генрих справлялся.

Правда, со временем Генрих начал замечать, что Миллер вовсе не такой прекрасный вояка, как было принято считать. Годы, проведенные в сражениях, сыграли с ним злую шутку: капитан постепенно приобрел опасную самоуверенность и одновременно утратил интерес к своему кровавому ремеслу. Иногда Генрих замечал за ним глупые ошибки, которых никогда не допустил бы сам при всей своей неопытности.

Так или иначе, но ни одна атака роты короля Наваррского пока не завершилась успешно. Герцогу Анжуйскому в этой кампании вообще не везло, с самого начала все шло наперекосяк, и даже приезд маршала де Таваня не смог переломить ситуацию.

Генрих объяснял это двумя обстоятельствами. Во-первых, ля Рошель была действительно очень хорошо укрепленным городом, который к тому же фанатично оборонялся. Слишком свежи были в памяти людей сюжеты Варфоломеевской ночи, и слишком мало веры было теперь королю Франции. Все попытки штурма натыкались на отчаянное и прекрасно подготовленное сопротивление. Взять же город измором, не имея возможности блокировать доступы в порт, никто даже не пытался. Торговые и корсарские корабли протестантов под прикрытием английских военных судов преспокойно доставляли в город все необходимое. Генрих слышал, что Филипп дю Плесси-Морней, ускользнувший из Парижа за несколько часов до резни, успешно добрался до Лондона и, несмотря на некоторые временные сложности, смог-таки наладить сообщение между протестантами мятежной ля Рошели и английским королевским двором.

Во-вторых, и, возможно, в главных, армия герцога Анжуйского не отличалась таким же рьяным стремлением к победе, как защитники крепости. Это войско вообще представляло собою довольно странное людское сборище, более всего похожее на ту телегу, которое три лошади тянут в разные стороны.

Благодаря последствиям Варфоломеевской ночи, в королевской армии было довольно много новообращенных или просто умеренных католиков, не видевших проку в бесконечных войнах и стремившихся к миру с гугенотами. Не считая самого Генриха Наваррского и принца Конде, к ним можно было отнести герцога Алансонского, все ближе склонявшегося к умеренной позиции, а также целый клан Монморанси. Они формировали собственную политическую клику под крылом д'Алансона, не упускавшего возможность подчеркнуть свое значение главы оппозиции.

С другой стороны, весьма заметную роль в этой армии играли кланы Гизов и д'Омалей, которые, конечно, никак не могли оставить без внимания подобную военную кампанию. Они активно плели интриги, стараясь сосредоточить в своих руках все влияние на главнокомандующего. Сам же герцог Анжуйский еще успевал вести переписку относительно своего возможного избрания королем Польши.

В целом складывалось впечатление, что старшее офицерство этой армии было занято чем угодно, но только не войной.

Сноски:

[21] В то время рота насчитывала порядка 400– 500 человек. Полк обычно состоял из 10– 18 рот.

[22] Германия и Швейцария в те времена были основными поставщиками наемников в Европе.

Глава 33.1.

Погода в те дни стояла чудесная. Здесь, в окрестностях ля Рошели весна быстро вступала в свои права, пахло морем, прелой землей и свежей зеленью, а бледно-желтые первоцветы уже поворачивали свои хрупкие головки навстречу голубому апрельскому небу.

Генрих отпустил поводья и позволил своей кобыле самой выбирать дорогу. Потом стянул с головы фетровую шляпу, и, с наслаждением жмурясь, подставил побледневшее за зиму лицо горячему весеннему солнцу и прохладному морскому ветру. Улыбаясь самсебе и насвистывая, он спрыгнул с лошади и со вкусом потянулся, а та, обрадовавшись свободе, тут же зашла по колено в ручей и начала жадно пить, тряся ушами и отфыркиваясь.

– Эй, давайте сюда! – крикнул Генрих своим спутникам. Это была четверка верных дворян маршала де Таваня, которых герцог Анжуйский приставил к своему зятю в качестве охраны и «почетного караула». В двух шагах от протестантской твердыни за королем Наваррским требовался глаз да глаз.

Впрочем, это были довольно славные ребята. В отличие от тех тюремщиков, которые окружали его в Лувре, им не была свойственна бессмысленная извращенная жестокость, что при дворе именуется изысканностью. Видно, люди, привыкшие к войне, все же обладают более здоровой натурой, чем те, кто вырос на придворных интригах. Будучи общительным от природы и имея с ними немало общего, Генрих быстро научился ладить со своими конвоирами.

Генрих опустился на корточки возле ручья и с удовольствием умылся, ощущая, как студеная вода пощипывает лицо и руки.

Жан де Шимро и Мишель де Вильмон остановились поблизости.

– Думаю, нам пора ехать, сир, – с некоторым беспокойством заметил де Вильмон, оглядываясь по сторонам. – Иначе мы отстанем от свиты монсеньера герцога.

Генрих беспечно махнул рукой.

– Мой шурин решил наконец-таки изучить окрестности города, а мне здесь и без того знакома каждая тропинка. Мы снова присоединимся к нему, когда он будет возвращаться в лагерь. Так что отдыхайте, господа, на войне это нечасто удается. Будем считать, что у нас пикник.

Здесь действительно было вполне безопасно, лощина, где они остановились, отлично просматривалась из лагеря и располагалась довольно далеко от крепости. Видимо, поняв это, Вильмон тоже спешился и вразвалочку направился к ручью. Генрих пошарил в седельной сумке и извлек из нее внушительную серебряную флягу с вином, зубами выдернул пробку и приложился к горлышку. Утолив жажду, он вытер губы тыльной стороной ладони и протянул флягу Шимро. Тот с удовольствием сделал несколько глотков, затем передал ее дальше по кругу. Генрих тем временем вынимал из сумки хлеб и копченое мясо.

– Ну и ну, сир, – с восхищением заметил де Виржи, – не ожидал от вас такой предусмотрительности.

– А вы как думали, – пошутил Генрих, – король я или нет?

Когда они перекусили, Генрих растянулся на склоне оврага, с наслаждением вбирая всем телом первое тепло земли и запахи весны. Рядом сидел Шимро и рассеянно грыз прошлогоднюю соломинку. Он щурился на солнце, и стало заметно, что он, оказывается, еще совсем юн.

– Когда мне было тринадцать, и вокруг города рыскали отряды герцога д’Омаля, вашего славного родственника, – сказал Генрих, кивнув виконту д’Омалю, начальнику своей охраны, – мы с Анри де Конде сбежали с уроков и прятались в этой лощине, чтобы проверить, кто из нас храбрее. Мы поспорили, кто первым запросится домой.

– Ну и что? – с интересом спросил Шимро. – Кто оказался первым?

– Никто. Нас нашел поисковый отряд, который специально выслали из города. Нам тогда так влетело от дяди Луи, что я потом неделю сидеть не мог.

Все рассмеялись.

– А когда мне было пятнадцать, я сбежал на войну, в армию маршала де Таваня, – сказал Вильмон. – Маршал взял меня к себеадьютантом, так я и прослужил две войны до самогоСен-Жерменского мира. Лишь два года назад впервые заехал домой. Матушка недели не дожила до моего возвращения. Померла. А отца убили еще в первую кампанию.

Он замолчал.

– А мой отец погиб во время осады Руана, – рассказал Генрих, – в свое время это был известный анекдот. Ему непременно понадобилось справлять нужду в сторону крепости, стоя под пулями. Ну да враги не стали деликатничать.

– Я слышал, Антуан де Бурбон был храбрым воином, – заметил Виржи.

– Храбрым? – как будто с сомнением переспросил Генрих, – Да, пожалуй, был. Впрочем, я почти не знал его.

– Н-да, вот так и воюем, как будто заняться нам больше нечем, – протянул де Вильмон. – Эта война у меня третья. И знаете, что я вам скажу, господа? Если уж старику д’Омалю не удалось взять этучертову крепость, то Генриху Анжуйскому этотем более не по силам. Только солдатиков положит, да казну разворует. Вот и вся воинская слава. А вы что думаете, сир?

Генрих пожал плечами, в последнее время это стало его излюбленным жестом.

– Долг дворянина – выполнять волю короля, – строго заметил он. – Король велел нам воевать, значит, будем воевать. Разве не так?

Вильмон посмотрел на Генриха со смесью сарказма и недоверия, но промолчал. Чем дальше, тем труднее им было считать друг друга врагами.

Глава 34. "Да здравствует наш Генрих!"

Государю нет необходимости обладать всеми добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими.

Никколо Макиавелли

Кроме пикников у Генриха были здесь и другие развлечения.

Армия герцога Анжуйского преимущественно состояла из немецких и швейцарских наемников, которые, как известно, повсюду склонны таскать за собой своих женщин. Наемным солдатам не полагалось ни пенсии, ни даже врачебной помощи в случае ранения, поэтому каждый из них держал при себе в палатке свою жену или содержанку, которая при необходимости должна была выполнять работу сестры милосердия.

Д'Алансон, привыкший к общению с придворными дамами, не замечал этих вечных спутниц военного лагеря, однако Генрих был не столь взыскателен и полагал, что в девушке главное красота и свежесть, а вовсе не знатность происхождения. И уж тем более не имело значения богатство туалетов, поскольку в самый важный момент платье все равно ни к чему. При таких обстоятельствах общество офицерских и даже солдатских жен его вполне устраивало. Они же, покоренные тусклым блеском его скромной короны, не могли отказать ему во внимании.

Как-то раз до короля Наваррского дошли слухи, будто одна из его случайных пассий была до полусмерти избита своим мужем, узнавшем о неверности супруги. Усовестившись, Генрих собрался было передать ей в утешение кошелек с десятью золотыми, однако, подумав, решил, что и половины этой суммы для радостей бедной женщины будет вполне достаточно. Затем, подумав еще раз, Генрих сократил размер своего вспомоществования до трех монет. Он не был жесток и сам бы никогда не стал бить жену, но ведь не его вина, что дама так неудачно выбрала себе мужа. Врачевать чужие страдания ему было недосуг.

Таким образом, Генрих, словно мотылек, порхал с цветка на цветок, довольно мало внимания уделяя как политике, так и войне, пока один странный и весьма неожиданный эпизод не заставил его задуматься о смысле собственного бытия.

Однажды теплым апрельским утром маршал де Тавань решил провести осмотр укреплений. Герцог Анжуйский, д'Алансон и король Наваррский следовали вдоль оборонительных сооружений, однако на достаточном расстоянии от крепостной стены, чтобы шальная пуля не могла их задеть. Следом за принцами ехали дворяне их свит во главе с самим маршалом. Разноцветные перья на шляпах упруго покачивались, бархатные плащи с алыми шелковыми подкладками развевались на ветру, голубые королевские штандарты с серебряными лилиями гармонировали с цветом весеннего неба, кони грациозно выступали, и вся кавалькада представляла собою весьма внушительное зрелище.

Сегодняшнее красочное шествие, организованное под стенами города, имело помимо заявленной цели, совершенно очевидную задачу: продемонстрировать протестантам, что их бывший предводитель – теперь верный союзник короля Франции, а посему и городу следовало немедленно сложить оружие. И представление имело успех у публики: со стороны города слышались нестройные крики. Ветер уносил голоса прочь, и разобрать, что там происходит, было довольно сложно.

– Что это они там делают? – с некоторым беспокойством поинтересовался герцог Анжуйский, сквозь солнце пытаясь разглядеть суетливые фигурки.

– Подождите, вот сейчас наведут на нас орудие, и вся наша армия останется без командования, – отозвался Генрих.

– Не останется, – ответил д'Анжу, впрочем, не совсем уверенно. – Мы слишком далеко и слишком быстро движемся.

– Вам виднее, дорогой кузен. Ваш военный опыт не сравнится с моим.

Однако в этот момент, будто специально опровергая его слова, раздался грохот, и клубы дыма заволокли участок стены и находившихся на нем людей. Генрих инстинктивно втянул голову в плечи, но характерного свиста, всегда сопровождающего полет ядра, не последовало. Залп был холостым. Зато ветер, наконец стих, и до них отчетливо донеслись крики защитников города.

– Да здравствует наш Генрих! – разобрал он. Затем дружный крик «Урр-ра-а!» разнесся по окрестностям.

– Ч-черт знает что! Это же салют! – изумленно проговорил д'Анжу, с трудом приходя в себя.

И действительно, ля Рошель приветствовала своего вождя. Что за важность, если сегодня он оказался по другую сторону крепостного вала.

– А я и не знал, что вы, оказывается, так популярны у гугенотов, монсеньер, – с нервным смешком заметил король Наваррский своему тезке Генриху Анжуйскому. Он, честно говоря, тоже был несколько обескуражен.

Тот неопределенно хмыкнул, даже не пытаясь скрыть досаду.

– Я все-таки не устаю удивляться, как вам это удается, – наконец ответил он, помолчав, – вы командуете солдатами, которые в них стреляют, а они по-прежнему приветствуют вас, словно мессию.

– Тем лучше, – ответил Генрих, – значит, рано или поздно они все-таки выполнят мой приказ и вынесут вам ключи от города.

Д'Анжу скептически скривился.

Приветственные крики, которые Генрих услышал в свой адрес, для него самого оказались сюрпризом. Он и не ожидал, что ему простят все то, что он натворил за последнее время: его переход в католичество, эдикт о восстановлении в Гиени папской веры, все многочисленные распоряжения сдаче города, наконец приезд сюда, в действующую армию, осаждавшую ля Рошель. После всего этого они еще и приветствовали его! С ума сойти! Он-то меньше бы удивился, если бы со стены крепости его забросали тухлыми яйцами.

Впрочем, Генрих с некоторых пор не был склонен к излишнему самомнению. У него хватало ума понять, что этой поддержкой он обязан вовсе не собственным исключительным достоинствам, а всего-навсего отсутствию какой-либо внятной альтернативы. Герцог Алансонский, несмотря на свои заигрывания с протестантской партией, все же вполне добровольно оставался католиком, и далеко не все были готовы видеть в нем вождя. Принц Конде вполне мог бы заслужить доверие ревностных гугенотов, но он относился к младшей ветви семьи Бурбонов, не был зятем короля Франции, и уже поэтому казался слабой фигурой на политическом небосклоне. Таким образом, Генрих Наваррский по-прежнему оставался единственным подходящим лидером французских протестантов, хоть в том и не было его заслуги. Ну и пусть, не всего же добиваться трудом и жертвами.

Эта весна потихоньку подтапливала лед, сковавший его душу долгой зимой, начавшейся, вопреки всем законам природы, еще в августе прошлого года. Жизнь брала свое, и она все еще была благосклонна к нему! Генрих отвернулся, с трудом пряча улыбку.

Глава 35. Подготовка к штурму

Дети играют в солдат, это понятно. Но почему солдаты играют в детей?

Карл Краус

– Потрудитесь объяснить, сударь, что это вы тут роете, словно стая кротов? – язвительно поинтересовался маршал де Тавань у сержанта, командовавшего крестьянами, которых по приказу герцога Анжуйского согнали сюда на земляные работы. Маршал, видимо, считал, что кроты живут стаями, но знаменитому воину простительно отсутствие познаний в натуралистике. – Вы полагаете, этот овраг не достаточно глубок? – продолжал он.

– Стоим укрепления, ваша светлость, – отрапортовал сержант, вытянувшись в струнку.

– В овраге? – вкрадчиво уточнил маршал, и подчиненный съежился под его взглядом.

– Приказ монсеньера герцога, ваша светлость! – рявкнул он.

– Да, это действительно я приказал устроить здесь первую линию укреплений, – нехотя пояснил герцог Анжуйский, не ожидая ничего хорошего от такого пристального внимания наставника к своим инициативам, – я полагаю, это весьма удобный плацдарм для нападения на центральный равелин.

– Ах вот как, значит, вы полагаете, – маршал пожевал губами, – и в чем же состоит ваш гениальный тактический замысел, мой принц? Вы, конечно, не могли не заметить, что эта низина прекрасно простреливается вон с того холма, мы же до них отсюда можем и не достать с учетом того, что нам придется стрелять вверх. Поделитесь со мнойсвоими планами, ваше высочество, чтобы я мог восхититься их глубиною.

Пока он говорил, по лицу герцога разливался яркий румянец.

– Да нет, почему же… – замямлил принц, будто нерадивый ученик. Сейчас, когда маршал ткнул ему на ошибку, он и уже не понимал, как мог сам ее не заметить.

– Я полагаю, они захватят ваши окопы при первой же вылазке, – продолжал Тавань, уже не пытаясь скрыть свое раздражение, – и с удовольствием воспользуются ими против нас же. Обороняться отсюда от наших войск достаточно удобно. Я просто не понимаю, почему они до сих пор не расстреляли ваших землекопов. Наверное, не хотят мешать столь полезному для них строительству.

– И где же, вы полагаете, должно расположить укрепления? – кисло спросил герцог Анжуйский, пытаясь уйти от обсуждения собственных промахов. Тут он увидел, что сержант еще стоит поблизости и с явным интересом прислушивается к беседе между высоким начальством. – Вам что-то непонятно, сударь? – холодно поинтересовался принц.

– Э-э, простите, ваше высочество, – испуганно забормотал тот. – А что же с траншеей-то делать? Дальше копать? Или как?

– Я что, отменил свой приказ? – голос герцога из холодного стал ледяным.

– Нет, но...

– Ну так идите и выполняйте!

– Слушаю, монсеньер! – тот щелкнул каблуками и, развернувшись кругом, строевым шагом направился к траншее.

Д'Анжу вопросительно уставился на маршала.

– Так что с траншеей-то делать? – повторил он вопрос сержанта.

– Как что? – удивился Тавань. – Закопать.

Генрих Анжуйский обиженного засопел, потом махнул рукой, подзывая к себе адъютанта, и передал ему приказ маршала.

Глава 36. От скуки

Со скуки совершается по крайней мере половина всех грехов человечества.

Автор неизвестен

Не будучи занят никакими делами, Генрих не знал, куда деть свободное время. Целыми днями бессмысленно болтался он по лагерю, не зная, чем себя развлечь. Надо сказать, такие же сложности испытывал и герцог Алансонский. Он точно так же формально числился командиром полка, которым в действительности командовал совсем другой человек. Правда, в отличие от Генриха, д'Алансон стеснялся своего декоративного положения и завидовал герцогу Анжуйскому, который руководил осадой города.

И все же король Наваррский и герцог Алансонский в последнее время заметно сблизились. Эти молодые люди были почти ровесниками, имели много общего, и с удовольствием проводили время в обществе друг друга.

– Не понимаю, Генрих, чего ради вы торчите тут в войсках моего женоподобного братца, когда стоит вам пересечь линию фронта – и вы король? – с удивлением говорил герцог Алансонский.

– Ну а вам-то что за печаль? – с благожелательной грубостью отозвался Генрих, – думаете, быть королем – такой уж сладкий мед?

Д'Алансон хитро прищурился.

– Честно говоря, думаю, да. По-моему, быть королем значительно интереснее, чем парадным истуканом, хотя бы даже и таким ценным, как вы.

Генрих беспечно махнул рукой.

– А по-моему, парадный истукан – весьма приятная должность, – возразил он. – Тут главное – не мучиться из-за названия, и все сразу встанет на свои места. У меня есть все, что нужно для счастья, а взамен я должен лишь участвовать в смотрах да улыбаться. Уверяю вас, мне это вовсе не трудно.

Герцог Алансонский покачал головой.

– Позвольте вам не поверить. Я не встречал ни одного принца крови, который хотя бы втайне не мечтал стать королем, – ответил он, – а знаете почему?

– Почему? – послушно переспросил Генрих.

– Да потому что нам мечтать больше не о чем! Сами говорите, есть все, что нужно для счастья. И к чему же тогда стремиться? А человек без мечты хиреет.

Генрих усмехнулся.

– И о чем же вы будете мечтать, когда станете королем?

Д'Алансон понял, что заболтался.

– Вот когда стану, тогда и подумаю. Боюсь, пока это не повод для беспокойства, – заметил он. – Может быть, матушка и брат Карл сумеют-таки раздобыть мне какую-нибудь завалящую корону. Глядя, как ловко они сватают полякам д'Анжу, просто диву даешься.

Этой сентенцией герцог Алансонский недвусмысленно давал понять, что на корону Франции уж точно не претендует и соперником Карлу себя не считает.

– Приходите сегодня вечером к виконту де Тюррену, – пригласил д'Алансон. – Будут карты и отличное вино. И, конечно, интересное общество. В отсутствие прекрасных дам только умными разговорами и остается утешаться.

В шатре виконта собирался самый узкий круг доверенных друзей принца.

– А знаете, господа, – говорил Тюррен, – хоть я и отношу себя к людям с умеренными взглядами и вовсе не оправдываю зверства, к сожалению, допускаемые представителями обеих религий, я все же склонен считать, что в чрезвычайных обстоятельствах требуются чрезвычайные меры. Взять, например, Монлюка. Кто он? Погубитель невинных душ, настоящий антихрист. Но пока он был наместником Гиени, эта провинция не бунтовала. Иногда мятеж лучше раздавить в зародыше, даже если для этого придется принести в жертву несколько безвинных людей, нежели впоследствии укорять себя за излишнюю мягкость.

– Вы хотели сказать «принести в жертву несколько сотен или тысяч безвинных людей», – насмешливо поправил его граф де Монморанси-Дамвиль. – Я уже десять лет губернатор Лангедока, этой вечно мятежной провинции, и пока что мне удавалось удерживать ее в повиновении безо всяких «чрезвычайных мер», – продолжал он. – Если Монлюк этого не смог, значит, он просто бездарный губернатор, только и всего.

– Чтобы добиться порядка на юге Франции, не прибегая к сатанинской жестокости, нужно быть особенным человеком. Но ведь не все так толковы, как вы, – возразил Тюррен, и Генрих с удивлением заметил, что в его голосе не было сарказма. Виконт относился к Дамвилю с искренним уважением.

– А кто бестолков пусть не лезет в губернаторы, – резко парировал тот. – Я вам больше скажу. Именно такие, как Монлюк, и разжигают пожар гражданской войны, вместо того чтобы тушить его. Монлюк, благодаря своим «чрезвычайным мерам», сам снабдил войска адмирала Колиньи новыми добровольцами, как будто лично их завербовал! Впрочем, и гугеноты хороши. Каждое кровавое разграбление очередного города армией Луи де Конде приводило новых сторонников под стяги Гизов.

Такие разговоры звучали здесь часто. И чем дальше, тем опаснее они становились. И если Тюррен или Конде еще избегали открытой критики короля, то герцог Алансонский, судя по всему, не видел в том необходимости.

– Очевидно, брат мой Карл не понимает всю гибельность политики, направленной на насильственное усмирение гугенотов, – заявил однажды принц, – после Варфоломеевской ночи лишь покаяние и смирение способны спасти его корону.

Генрих не замечал, что чем откровеннее становился д’Алансон, тем реже посещал его Дамвиль. Все-таки губернатор Лангедока был умным человеком. Однажды граф намекнул Генриху, что и ему не следует злоупотреблять политическими сборищами, однако тот лишь отмахнулся. Здесь, в суете военного лагеря, в двух шагах от ля Рошели, он впервые за долгие месяцы не чувствовал страха. Соленый морской ветер пьянил ароматом свободы, а темная громада крепости, закрывавшая горизонт, вселяла уверенность, что осталось лишь немного потерпеть и скоро… Скоро все будет иначе.

Сначала Генрих мечтал о побеге, будучи уверенным, что обязательно что-нибудь придумает, ведь до ля Рошели рукой подать. Однако время шло, а ничего не придумывалось.

Ночью его шатер охранял отряд солдат, причем каждый раз разный. Генрих не мог не только договориться с кем-то из них, но даже предсказать, кто будет дежурить следующей ночью.

Сбежать можно было только во время прогулки. Правда, его верная четверка зорко следила, чтобы он не пересекал кордоны герцога Анжуйского, но если бы в каком-то условленном месте его ждала помощь из города…

Однажды Вильмон под большим секретом рассказал Генриху, что еще в самом начале кампании был перехвачен лазутчик из ля Рошели. Его, разумеется, повесили, но при нем нашли письмо к королю Наваррскому с планом побега… Генрих не мог поверить, что Вильмон говорит ему это. И тогда он решился.

– А если бы я попросил вас передать письмо? – спросил он негромко, внимательно глядя на своего приятеля-конвоира.

Тот опустил глаза.

– Оно оказалось бы у герцога Анжуйского, – сказал он, – простите, сир.

Генрих усмехнулся.

– Что ж, это вы простите, – ответил он, – и спасибо за предупреждение.

– Ну что вы, сир. Могу лишь обещать, что об этом разговоре принц не узнает.

– Спасибо еще раз, – искренне поблагодарил Генрих.

Глава 37. Штурм

Чаще всего побеждает тот, кого не принимали всерьез

Эразм Роттердамский

Штурм был намечен на раннее утро. На четыре часа, когда измотанные ночным дежурством часовые начинают клевать носом, а темнота еще может скрыть нападающих, позволяя им незамеченными подобраться поближе.

Генрих восседал на своей каурой испанской кобыле и нервно зевал, ожидая сигнала к атаке. Рядом зевал Миллер. Поблизости дежурила верная охрана Генриха.

Всю последнюю неделю город отчаянно обстреливали из пушек, в крепостной стене уже было пробито несколько брешей, однако, все они отлично охранялись батареями фальконов и фальконетов. Предыдущие атаки королевской армии пока без труда отбивались, но сегодня герцог Анжуйский, посовещавшись с маршалом де Таванем, решил, что пришла пора ударить по-настоящему.

– Ну что они там, уснули? – спрашивал Генрих у капитана. – Уж скоро рассветет, а мы все еще здесь.

– Всему свое время, – откликнулся тот, вглядываясь в темноту. Сигналом к началу штурма должен был послужить троекратный взмах факелом, который,по расчетам Таваня, нельзя было увидеть с крепости.

Наконец в оговоренном месте что-то сверкнуло. Генрих схватил Миллера за плечо.

– Это оно! Смотрите! – и не дожидаясь ответа, выхватил шпагу.

– Ур-ра! Впер-ред! – завопил Генрих что было мочи и бросил свою лошадь в галоп.

– Тише вы! – так же громко заорал немец, но было поздно.

Людской разум, как водится, на поверку оказывается слабее стадного инстинкта. Увидев своего командира, несущегося на лошади во весь опор прямо к крепости с криками «Ура!» солдаты, уставшие бессмысленно мерзнуть, в сотни глоток подхватили этот ликующий возглас и всей толпой ринулись вперед. Пронесшийся над окрестностями вопль не разбудил бы только мертвого. Даже если защитники города раньше и не знали о готовящемся нападении, то с этого момента все попытки скрыть начало атаки уже не имели смысла. Штурм начался.

Проскакав сотню туазов [23], Генрих резко осадил коня, позволяя солдатам пробежать мимо, затем повернул назад к своему шатру, туда, где было относительно безопасно. Ему вовсе не хотелось героически пасть в этой глупой войне.

***

Штурм длился уже несколько часов. Давно рассвело, и вместе с рассветом пришла непогода. Начал накрапывать мелкий дождик. Генрих стоял под своим шатром, глядя в подзорную трубу. Рядом болтались его верные телохранители. Миллер исчез в общей давке, а королю Наваррскому оставалась роль обычного наблюдателя. Генрих подозревал, что после его утренней выходки, немец не позволил бы ему командовать и отрядом землекопов. Он видел странные взгляды, которые бросали на него Шимро, Вильмон и д’Омаль, но вопросов они не задавали, и Генрих был благодарен им за это. Ему и без того еще предстояло объясняться с д'Анжу.

Атака тем временем шла довольно успешно. Войскам герцога Анжуйского, казалось, удалось выбить противника с центрального равелина, и теперь предстояло лишь развить успех, что, по-мнению Генриха, было ничуть не проще. Взятое укрепление прекрасно обстреливалось с крепости.

Защитники города, не будь дураки, прекрасно понимали, что захват равелина не имеет смысла, если на нем не окажется пушек, поэтому, отступая, они обрубили канаты, удерживавшие орудия и спустили их с горы прямо на головы нападавших. Теперь же те самые пушки нужно было подобрать и установить на место. И все это под градом пуль, сыпавшихся с крепости.

Генрих с интересом наблюдал в подзорную трубу, как четверо солдат его роты пытаются втащить чугунное орудие наверх по раскисшему от дождя вытоптанному склону, оскальзываясь на мокрой глине. Они тяжело дышали и обливались потом, а проклятая машина все норовила соскользнуть вниз, придавив их своей тяжестью. Им было совершенно некуда спрятаться, и Генрих уже видел, как стрелки противника целятся в них из аркебуз. «И почему капитан не организовал им никакого прикрытия? Идиот!» – почти с жалостью думал Генрих.

Точный залп с крепостной стены нашел свои цели, и трое из четверых упали на землю. Последний солдат, будучи не в силах в одиночку удерживать пушку, каким-то чудом ухитрился лишь на секунду задержать ее падение и отскочить в сторону. Пушка полетела вниз, будто взбесившийся конь-тяжеловоз, убивая на своем пути всех, кто не успел освободить ей дорогу.

После полудня обстановка на поле боя резко изменилась. Протестанты, предприняв смелую вылазку, снова отбили свое укрепление и войска герцога Анжуйского откатились назад. Орудия гремели уже совсем близко, и Генрих начал было подумывать, а не перебраться ли ему в более безопасное место. Наконец, не выдержав неизвестности, он отослал Виржи и Шимро выяснить, как идут дела на других участках. Генрих остался под своим шатром с де Вильмоном и д'Омалем.

Резкий свист вспорол воздух. Обернувшись, Генрих увидел, как падает д'Омаль, а прямо во лбу у него виднеется маленькая темная дырочка. «Бедняга, виконт», – успел подумать Генрих, но тут центральная опора шатра, перебитая картечью, надломилась, словно соломинка, рухнув на стол с разложенными картами, и матерчатая крыша, увенчанная королевским штандартом, величаво опустилась им на головы, придавив к земле своей массой.

– Фу ты, ч-черт! – Генрих, глотая пыль и отплевываясь, начал откапывать себе путь наружу сквозь складки тяжелой парусины. Надо сказать, это оказалось не просто, ибо шатер принца крови имел внушительные размеры. Где-то рядом раздался грохот, в нескольких десятков шагов от них рухнуло пушечное ядро, звуки боя быстро приближались, сверху на шатер посыпался какой-то мусор. У Генриха вспотели ладони. «Всегда мечтал быть похороненным под собственным шатром», – подумал он. Наконец король Наваррский на четвереньках выполз на воздух.

Полежав две секунды и придя в себя, Генрих вскочил на ноги, но тут же понял, что, пожалуй, зря. Они неожиданно оказались в самом эпицентре артиллерийского удара. Тут запросто можно было и без головы остаться. Оглянувшись на поверженный шатер, Генрих заметил, что под ним кто-то барахтается. Запоздало вспомнив о висевшем на поясе кинжале, он распорол ткань шатра и рывком за шиворот вытащил из-под нее ошалевшего Вильмона.

– Туда! – крикнул Генрих, указывая на ближайший бруствер. – Да пригнитесь же!

Вильмон его как будто не слышал и явно плохо соображал. Тогда Генрих, схватил его за руку и потащил за собой к укреплению.

Добежав до укрытия, они наконец позволили себе перевести дыхание и оглядеться. Мимо под градом картечи и пушечных ядер бежали солдаты его роты.

– Это же наши бегут! – закричал Вильмон, бешено вращая глазами. Он постепенно начинал ориентироваться в пространстве, но, видимо, был еще не в себе. – Сир! Мы должны их задержать!

– Задержать?! – рассмеялся Генрих. – Ну так задержите!

Генрих не думал, что его слова будут восприняты буквально. Вильмон выхватил шпагу и, размахивая ею, словно флагом, выскочил из-за бруствера.

– Стоя-ять! – заорал он. – Впер-р-ред! За мно-ой!

И побежал… Но почему-то не на врага, а вместе со всеми – от него. Генрих проводил его озадаченным взглядом, не пытаясь остановить. Честно говоря, ему было не до Вильмона. Надо было решить, что делать самому.

Тут пушечное ядро угодило в бруствер, где он прятался. Сверху посыпалась земля. Генрих пригнулся, защищая голову. Доска, удерживавшая стенку сооружения, вылетела из пазов, несколько раз перевернулась в воздухе и угодила Генриху аккурат по ягодицам. Он рыбкой полетел вперед; затем проскакал несколько шагов на четырех конечностях, как конь; потом, наконец восстановив равновесие, встал на ноги и побежал… по направлению к крепости.

Он бежал, задыхаясь, стараясь не обращать внимания на падающие ядра и встречное движение, с трудом понимая, что он делает и зачем, расталкивая собственных солдат. Краем глаза он увидел, как из людского хаоса и клубов дыма появились три всадника. Один из них буквально втащил Генриха к себе на лошадь и понесся назад, под защиту главных сил армии герцога Анжуйского.

– Уф! Ну и напугали же вы меня, сир! – сказал он голосом Шимро.

Сноски:

[23] Туаз – мера длины, равная 1,949м.

Глава 37.1.

Штурм был отбит. Королевские войска потеряли около тысячи человек убитыми и несколько тысяч ранеными. Однако самой страшной потерей стала гибель маршала де Таваня еще в начале сражения. Герцог Анжуйский мрачнее тучи расхаживал по своему шатру. Ему явно хотелось свалить на кого-то вину за свою неудачу, и Генрих подвернулся как раз вовремя.

За столом, нахлобучив на голову судейскую шапочку (где он ее только раздобыл), устроился д'Англере, любимый шут принца.

– Может быть, вы объясните нам, дорогой кузен, какая муха вас укусила? Вы что, не понимаете, что именно вы своими идиотскими воплями предупредили противника о начале атаки?! Если бы я знал вас хуже, то подумал бы, что это было сделано намеренно! Надеюсь, вы помните, что полагается за предательство по законам военного времени?!

Генрих, весь красный и напуганный, растерянно хлопал глазами.

– Но... э-э... Понимаете, монсеньер... Я увидел сигнал ... Это было, как затмение... Да и разве был приказ соблюдать тишину после начала штурма?

– Приказ соблюдать тишину был! Вы верно запамятовали! И как бы ваша забывчивость вместе с вашим затмением не стоили вам головы! – д'Анжу сверлил его злобным взглядом.

– Я бездарный вояка, – покаянно произнес Генрих, – каждый раз, когда я хочу сделать лучше, получается только хуже... И, конечно же, я заслужил любое наказание.

Генрих выглядел таким несчастным, что герцог Анжуйский немного смягчился.

– Ладно, хватит, – устало произнес он. – Вот уж удружил мне братец, прислал подмогу на мою голову. Вы отстранены от командования. И не попадайтесь мне больше на глаза, ради бога! Видеть вас не могу!

Генрих, понурив голову, вышел из шатра.

– Что, Наварра, досталось тебе на орехи от нашего главнокомандующего? – с насмешливым сочувствием произнес Гиз, ожидавший вместе с другими старшими офицерами, когда герцог Анжуйский закончит со своими «семейными» делами. Сквозь тонкие стенки шатра он, конечно же, все слышал.

– На сей раз он прав, ничего не скажешь, – расстроено ответил Генрих.

– Прав – не прав, – передразнил его герцог, – наш д'Анжу и сам мушкета от аркебузы не отличит. Как только маршала не стало, он полностью утратил инициативу. С такими полководцами и врагов не надо, – презрительно подытожил Гиз.

Глава 38. Начальник охраны

Можно поучиться и у врага

Мишель де Монтень

–Вот ведь дурак, прости Господи! – пробормотал герцог Анжуйский, когда за королем Наваррским опустился полог. – Скажи мне, друг Шико, почему вокруг меня одни дураки?

Д'Англере снял судейскую шапочку, откинулся в кресле и сложил ноги на стол.

– Видите ли, мой принц, – протянул он назидательно, – нас, дураков, развелось так много оттого, что мы живем дольше, чем люди умные. Вот, к слову сказать, ваш кузен, король Наваррский: он сорвал вам сегодня генеральное сражение, и, похоже, выйдет сухим из воды. Всякий умник, заметьте, заплатил бы за это головой.

– Брось, Шико! Не надо приписывать нашему Наварре храбрость Цезаря и коварство Брута. Он просто сел в лужу.

– Я и не приписываю, куда мне, – пожал плечами шут, – я ведь дурак: что вижу, то и болтаю. А вижу я лишь то, что он сорвал вам генеральное сражение, и ему за это ничего не будет.

Герцог Анжуйский задумался.

– Не могу же я отдать его под трибунал, словно простого дворянина. Только король может принять такое решение. Наверное, и правда стоит доложить Карлу? Кстати, вот и объяснение нашему поражению. Нет, это отличная идея, – он так обрадовался, что потянулся за бумагой, готовый срочно писать.

Д’Англере поцокал языком.

– Чего у вас не отнять, мой принц, так это мастерства в поиске виноватых, – сказал д’Англере. – Подумайте лучше вот о чем, скоро здесь будут польские делегаты, к чему нам такой скандал?

– Ну и что же ты предлагаешь? – герцог разочарованно отложил перо.

– Откомандируйте-ка меня к своему зятю, – задумчиво предложил шевалье. – Доложить королю вы всегда успеете, этого потом не отменишь. Сегодня погиб виконт д’Омаль, начальник охраны короля Наваррского. Лично я считаю совершенно неприличным для коронованной особы обходиться без начальника охраны. Вот я и заменю беднягу-виконта. А заодно понаблюдаю. Тогда и решим, что делать.

Д’Анжу рассмеялся.

– Начальник охраны? Ты?!

– Ну и что, – обиделся шут, – чем я хуже д’Омаля? За вашим родственником теперь требуется особый пригляд, что-то он стал много себе позволять.

Герцог задумался.

– А ведь это хорошая идея, друг Шико. Ты прав. Но я буду скучать по тебе.

– Я скоро к вам вернусь, мой принц. Терпеть не могу гугенотов, даже и переодетых католиками.

Глава 38.1.

Стоя в покаянной позе перед герцогом Анжуйским, Генрих краем глаза поглядывал на шута, понимая, что именно этого человека нужно убедить прежде всего, ибо от него, не менее чем от самого герцога, зависит его судьба. Но тот насмешливо наблюдал за королем Наваррским, даже не пытаясь скрыть недоверие. Закончив беседу, Генрих уже понимал, что представление провалилось. Что за черт принес этого д’Англере в военный лагерь? Сидел бы в Лувре, там и удобнее, и кормят лучше. Впрочем, никто не виноват, что противник оказался умнее, чем хотелось бы. «На войне воюют, юноша, а не в бирюльки играют», – кажется, так сказал однажды д’Англере.

Когда шевалье появился на пороге шатра короля Наваррского с грамотой о назначении, подписанной главнокомандующим, Генрих ничуть не удивился. Он еще не был по-настоящему арестован, но теперь ждал ареста со дня на день.

Понимали это и друзья-конвоиры короля Наваррского.

– Сир, – шепотом, сказал ему Вильмон, улучив момент, когда новый начальник охраны их не слышал, – две недели назад вы просили меня передать письмо. Тогда я отказал вам, но с тех пор вы спасли мою жизнь, а сейчас в опасности ваша. Я принял решение и готов выполнить вашу просьбу.

Генрих не верил своим ушам. Неужели Вильмон и вправду сделает это? Но теперь нужно было дождаться ночи, когда д’Англере, наконец, заснет, и Генрих сможет заняться письмом.

Однако ночь не принесла спасения. В тот же вечер пришел срочный приказ о направлении Вильмона, Шимро и Виржи на другие участки фронта. Вместо них к королю Наваррскому были приставлены новые люди. Генрих снова остался один.

Новый начальник охраны оказался весьма занятен. Поначалу Генрих надеялся, что, соблюдая придворный этикет, герцогский шут хотя бы не будет лезть ему на глаза, но вскоре убедился, что надеялся зря.

В первый же вечер, проверив посты, д’Англере без доклада вошел в шатер короля Наваррского.

– В чем дело, сударь? – спросил Генрих. – Я вас, кажется, не приглашал.

– Ничего страшного, сир, – ответил тот, – я вполне могу пригласить себя сам. Вы разрешите мне сесть?

– Нет, – ответил Генрих, с интересом ожидая, что д’Англере будет делать дальше.

– Что ж, – ответил шевалье, – придется мне и сесть без разрешения.

С этими словами он водрузился на ближайший стул и спокойно уставился на Генриха.

– Зачем же вы спрашивали? – удивился король Наваррский.

– По привычке, сир, – ответил тот, – я ведь все-таки человек воспитанный.

Генрих рассмеялся.

– Ну что ж, раз уж вы все равно сидите, может, составите нам партию в ломбер?

– С удовольствием,ваше величество, благодарю за приглашение.

Однако ломбер – довольно однообразное развлечение.

Чтобы отвлечься грызущей его тревоги, которую даже не с кем было разделить, Генрих теперь целыми днями упражнялся в шпажном бою. Ежедневные длительные тренировки помогали не думать о том, что ждет его совсем скоро.

И как-то так получилось, что главным его партнером и соперником оказался новый охранник.

Генрих был худощав, невысок и не очень силен, он отлично знал о своих недостатках, поэтому ставку делал на скорость и мастерство. Шевалье имел существенное преимущество в росте и мог легко нанести удар, когда сам был вне пределов досягаемости. При этом совершенно не уступал Генриху в ловкости.

Генрих кружил вокруг него, словно назойливая муха, постоянно маневрируя, но все равно шпага шевалье то и дело дотрагивалась до его колета.

– Вы отличный фехтовальщик, сударь, – бросил Генрих, тяжело дыша, – в настоящей драке я был бы давно убит. Мне невероятно повезло, что довелось тренироваться с вами.

Д’Англере отметил, что молодой человек говорит доброжелательно и искренне, без тени зависти или досады в голосе, просто констатируя очевидный факт.

Вокруг уже собралась небольшая группа зрителей, все они болели за более сильного соперника, откровенно потешаясь над королем Наваррским, но тот словно не видел их. Он был полностью поглощен своим занятием, стараясь усвоить тактику и привычки победителя.

– Может, сделаем перерыв, сир? – предложил д’Англере, но Генрих покачал головой.

Наконец ему повезло. Шевалье, привыкнув к бесконечным «победам», немного отвлекся, и шпага Генриха распорола рукав его рубашки.

– Простите, – извинился он, немедленно останавливаясь, – думаю, завтра мне придется надеть пробку на острие, как на детском уроке. Мне слишком тяжело даются наши занятия, чтобы еще следить за силой удара.

– Не волнуйтесь, – усмехнулся шевалье, – в следующий раз ваша сила удара не будет иметь значения. Больше вам меня не достать.

– Э-э, нет, – возразил Генрих, – шпага есть шпага. Всякое может случиться. Боюсь, второго такого случая, как с Легастом, мне не простят.

– Как угодно, сир, – поклонился шевалье.

– Кстати, вы здорово умеете учиться, – заметил он, когда они возвращались в шатер, Мой добрый друг Генрих Анжуйский, давно бы уже вспылил и все бросил. Поэтому мы никогда не тренируемся вместе. Не люблю играть в поддавки. И раздражать принцев тоже.

– Не любите раздражать принцев? – рассмеялся Генрих. – Позвольте вам не поверить. А герцогу Анжуйскому проще, чем мне, у него достаточно других дел.

Эти тренировки снизили градус враждебности между ними. Д’Англере нравилось упорство короля Наваррского, его умение подмечать детали и молниеносно перестраивать тактику. Шевалье видел, что с каждым днем мастерство соперника растет, а самому ему эти тренировки становятся все труднее и интереснее. Как бы он ни хвалился своими умениями, но уже четыре дня спустя пробка на острие шпаги противника уперлась ему прямо в горло.

– Вы и вправду быстро схватываете, сир, – признал он, – а мне придется быть внимательнее, самомнение еще никому не шло на пользу.

Они не доверяли друг другу и говорили редко, стараясь избегать злободневных тем. И все же, постоянно находясь рядом, совсем отказаться от общения не могли. Они чувствовали, что похожи в чем-то неуловимом, а потому были интересны друг другу.

Однажды вечером после очередного дня тренировок, Генрих гостеприимно предложил шевалье составить ему компанию за бутылкой вина.

– Я давно хочу спросить вас кое о чем, сир, – сказал д’Англере. – Меня ужасно интересует один вопрос. Когда-тоя уже задавал вам его, но вы не ответили.

– Возможно, не отвечу и сейчас, – отозвался Генрих.

– Очень может быть... Но я все-таки спрошу, ведь неизвестно, когда еще представится такая возможность… Я часто смотрю на вас и не могу понять. Вы не подлец без чести и совести, не придворный карьерист, что идет по головам, думая лишь о собственном удобстве. Удовлетворите мое любопытство, ваше величество, как вам удалось оправдаться перед собою за Варфоломеевскую ночь?

Он ожидал холодного молчания или вспышки гнева, но Генрих лишь с интересом посмотрел ему в лицо.

– А вам? – спросил он только.

– Не мои люди тогда погибли.

– Да… не ваши, – согласился Генрих. – Как мне удалось оправдаться за Варфоломеевскую ночь? Никак. Я не оправдываюсь перед собою, – спокойно ответил он, – и перед вами не буду. Невозможно потерять в одночасье отборную армию, завоевания нескольких лет и тысячи жизней своих людей, а потом найти этому оправдание. Я пытался, – Генрих усмехнулся, – не получилось.

– Вот уж, верно, – согласился д'Англере, – и в чем же выход?

Генрих пожал плечами.

– Ни в чем. Нет выхода. И искать его глупо. Я виноват, и это уже никак не исправить.

Д'Англере посмотрел на него с недоверием, будто не ожидал такого поворота.

– Всякий может ошибиться, ведь вы не Бог, чтобы всегда быть правым. Даже Колиньи тогда ошибся, – возразил он, неожиданно для себя становясь адвокатом Генриху. – Быть может, нужно просто уметь проигрывать достойно? – спросил он, будто пытаясь обсудить мучившую его проблему.

– Проигрывать достойно? – удивился Генрих. – Тоже мне, цель. Я бы, честно говоря, предпочел выиграть, а не проиграть достойно. Впрочем, случилось как случилось. Я удовлетворил ваше любопытство, сударь?

– А вы еще надеетесь выиграть? – взгляд д’Англере вдруг стал цепким, и Генрих сразу пожалел, что вступил в беседу, которая поначалу казалась почти безопасной.

– Я здравый человек, – ответил он равнодушно, – главный выигрыш для меня теперь – просто быть живым.

Глава 39. Враги

Единомыслие убивает вражду

Демокрит

К концу мая армия герцога Анжуйского потеряла более десяти тысяч человек убитыми и почти столько же – ранеными. Королевские войска предприняли еще несколько попыток штурма, но все они были отражены. Погибли маршалы де Тавань и д’Омаль, все окрестные деревни были разграблены интендантскими службами, солдатам становилось нечего есть, жалование задерживали, наемники бунтовали и превращались в мародеров. И даже среди самого высокого командования, где еще ели мясо, пораженческие настроения уже блуждали в умах.

Все старшие офицеры с замиранием сердца ждали, что скажет Карл IX.

Генрих понимал, что д’Анжу вряд ли удержится от соблазна свалить на него хотя бы часть вины за свой провал, дабы оправдаться перед старшим братом.

Чем нервознее становилась обстановка в лагере, тем меньше иллюзий питал Генрих относительно собственного будущего, не сомневаясь, что совсем скоро его отправят в Париж в кандалах, как настоящего государственного преступника и виновника всех несчастий.

Лежа по ночам, он лихорадочно придумывал, что скажет Карлу, понимая, что все его оправдания прозвучат совершенно по-идиотски. Впрочем, Карл был отходчив – может, за то время, пока гонец везет письма в лагерь под ля Рошелью, ярость короля ослабеет.

И вот наступил день, которого все ждали и боялись. Гонец привез парижскую почту.

Передав командование охраной короля Наваррского господину де Витри, д’Англере с самого утра отбыл в ставку главнокомандующего. Генриху же оставалось просто ждать. Видно, уже недолго.

Выйдя на улицу, Генрих обнаружил, что охрана его удвоена.

– Господин де Витри, не хотите прогуляться? – забросил Генрих пробный камень.

– Господин главнокомандующий просил вас оставаться сегодня у себя, сир, – с поклоном ответил тот.

Генрих хмыкнул и вернулся в свой шатер.

День прошел как в тумане. Устав от бессмысленного сидения в шатре, Генрих позвал Витри играть в карты; тот охотно согласился. «Все-таки хорошо быть королем, – подумал Генрих, – даже мои тюремщики считают своей обязанностью меня развлекать».

Впрочем, сосредоточиться на игре он не мог. Проиграв пятьдесят ливров, Генрих бросил это убыточное мероприятие и снова пожелал остаться один. Он постоянно прислушивался к звукам снаружи, ожидая плохих новостей. Но ничего не происходило.

Проснувшись утром, Генрих прежде всего послал узнать, не возвращался ли господин д’Англере. Но тот не возвращался. «Куда мне торопиться?» – удивлялся Генрих. Но ожидание стало невыносимым.

Лишь после полудня Генрих услышал за стенкой шатра стук копыт и знакомый голос. Король Наваррский с трудом удержался, чтобы не вскочить ему навстречу. Полог распахнулся, и вошел улыбающийся шевалье д’Англере. Как всегда, без доклада.

– Ну что ж, сир, поздравляю, – торжественно произнес он, усаживаясь в ближайшее кресло, – его величество весьма опечален нашей военной конфузией, но худшего не произошло: головы не полетели, и даже самые бездарные офицеры сохранили пока свои патенты.

Генрих смотрел на него во все глаза.

– Кроме вас, разумеется, – продолжал тот как ни в чем не бывало, – вы, как известно, отстранены от командования ротой приказом моего доброго друга герцога Анжуйского.

«И все?» – хотел спросить Генрих, но удержался.

– И все, – сказал д’Англере, легко прочитав его мысли, – можете вздохнуть свободно, сир. Все обошлось.

Генрих внезапно подумал, что этот негодяй д’Англере с самого начала знал, что так будет. Он специально мучил его неизвестностью. Что ж, могло быть и хуже. Много хуже.

– Кстати, сир, – продолжал тот, – а вы знаете, что в том самом бою, в котором вы столь изрядно проштрафились, ваш кузен принц Конде весьма отличился? Приказом короля Франции он за свои заслуги назначен губернатором Пикардии.

Шевалье не сводил с Генриха пристального взгляда, ожидая ответа.

«Не может быть!» – хотел сказать Генрих. Но не сказал.

– Что ж, я весьма рад за него, – равнодушно произнес Генрих. – Передайте принцу мои поздравления, сударь, если вам доведется его увидеть.

***

29 мая 1573 года пришла долгожданная весть: герцог Анжуйский был избран королем Польши. А двумя днями позже Карл IX благословил брата на отъезд.

Появление благовидного предлога для прекращения войны оказалось весьма кстати, ибо прогноз Вильмона полностью оправдался. «Только солдатиков положит да казну разворует – вот и вся воинская слава», – говорил он и оказался прав.

24 июня был оглашен Булонский эдикт, в очередной раз предоставляющий протестантам свободу вероисповедания, а также свободу отправления обрядов на территории городов ля Рошели, Нима и Монтобана. 26 июня осада ля Рошели была полностью снята. Шевалье д’Англере возвращался в свиту герцога Анжуйского.

– Прогуляемся на прощанье, – предложил Генрих.

Маленькая кавалькада двигалась вдоль моря. Небо было закрыто грозовыми тучами, внизу плескались волны. Генрих снял шляпу, с удовольствием ощущая, как соленый теплый ветер треплет его волосы. Д’Англере ехал рядом с ним, остальные топтались поодаль.

– Люблю предгрозовую погоду, – сказал шевалье. – Стоя на этом утесе, слушая шум волн, чувствуешь себя живым… Знаете, сир, мне понятна ваша привязанность к этим местам.

Генрих усмехнулся.

– Давайте будем откровенны, сударь, насколько это возможно… – сказал Генрих после паузы. – Я совершенно не сомневаюсь, что именно вам, а вовсе не моему шурину д’Анжу, я обязан тем, что последние недели шагу не мог ступить без надзора, – он говорил утвердительно, без тени вопроса или обвинения в голосе.

Шевалье слегка поклонился.

– В этом нет ничего удивительного, сир, ведь я ваш враг, – так же спокойно ответил он.

– Но именно вам я, видимо, обязан и тем, что уезжаю отсюда не в кандалах, – задумчиво произнес Генрих. – Ведь так?

Д’Англере не отвечал, и Генрих расценил это, как подтверждение своих слов.

– Чем я заслужил такую милость?

Тот отвел взгляд и улыбнулся одними глазами.

– Позвольте не ответить на этот вопрос, сир.

– Мне трудно вам что-то не позволить. Но, как бы там ни было, я благодарен вам. Спасибо.

Генрих прижал руку к сердцу и поклонился герцогскому шуту.

– Я принимаю вашу благодарность, сир, – ответил д’Англере, – и надеюсь ею в будущем воспользоваться.

***

Они возвращались в лагерь молча.

Только сейчас д’Англере вдруг со всей очевидностью осознал, почему не позволил Генриху Анжуйскому дать ход этой истории.

Все последние месяцы он исподволь наблюдал за королем Наваррским, и все больше удивлялся ему. Этот юноша совершенно не вписывался ни в какие привычные рамки, и даже д’Англере со своим опытом не всегда мог предсказать, что он выкинет в следующий раз.

Отчаянная самоотверженность молодого человека в стремлении предупредить гугенотов во время штурма города настолько не вязалась с тем образом легкомысленного трусоватого бабника, который он старательно навязывал всему двору, что даже подозрительный д’Анжу ему поверил.

Д’Англере вспомнил историю с подписанием достославного октябрьского эдикта, когда король Наваррский одним жестом оттолкнул от себя без того немногочисленных друзей. Тогда он ценою тяжелого унижения спас свои земли от карательной кампании Монлюка. Бросив своим врагам кость сиюминутного торжества над ним, он сберег нечто куда более важное.

Придворные дурачки смеялись над ним и были уверены, что ему никогда уже не подняться с колен. Но всего несколько месяцев спустя гугеноты ля Рошели вновь приветствовали своего вождя, словно не он вовсе ежедневно ходил к обедне, и не было многочисленных приказов о сдаче города, подписанных его рукою. Будто они продолжали верить, что он по-прежнему с ними и защищает их. Впрочем, так ведь оно и было.

Все это убеждало д’Англере в том, что Генрих де Бурбон куда опаснее, чем хочет показаться.

Но, с другой стороны, каким ценным союзником он мог бы стать! Не сейчас, но, быть может, со временем. Независимый, не жестокий, умеющий договариваться, он был той темной лошадкой, на которую д’Англере очень хотелось поставить хотя бы несколько экю.

Глава 40. Друзья

Настоящий друг везде

Верен в счастье и в беде

Уильям Шекспир

Кортеж герцога Анжуйского медленно и с помпой двинулся к Парижу, останавливаясь по дороге во всех крупных городах для проведения торжеств, посвященных полякам и их новому королю. 19 августа польская делегация торжественно въехала в Париж.

Генрих стоял в группе самых важных придворных рядом с герцогом Майенским и с любопытством разглядывал польское посольство. Поляки представляли собою довольно странное зрелище. Их долгополые златотканые наряды, отороченные мехом, и роскошные бороды для западноевропейского глаза, выглядели весьма необычно.

– И повезло же нашему принцу с будущими подданными, – насмешливо произнес прямо в ухо Генриху Майен, – счастливая досталась ему участь – стать королем дикарского племени.

– Однако эти дикари изъясняются по-латыни на зависть нам с вами, – заметил Генрих. И действительно, польские делегаты владели этим древним языком значительно лучше большинства придворных, а некоторые поляки даже говорили по-французски.

– А такое количество золота, – презрительно продолжал герцог, – носят только туземные вожди.

– Уж кому бы говорить, – фыркнул Генрих себе под нос, но Майен, конечно, услышал. Вспыхнул и отвернулся. На нем был сегодня украшенный золотым шитьем и рубинами плащ золотой парчи, которым герцог очень гордился и надевал на все торжества. При дворе болтали, будто бы он хотел заказать такие же кюлоты и дублет, да пожалел денег. Генрих охотно верил.

– Если они вам так нравятся, может, поменяетесь местами с герцогом Анжуйским? – процедил Майен. – Заметьте, ваше величество, польская корона значительно весомее наваррской.

– Экий вы шустрый, сударь, – распоряжаться чужими коронами, – насмешливо отозвался Генрих, – сначала свою заведите. И, кроме того, чтобы поменяться местами с герцогом Анжуйским, нужно жениться на престарелой польской королевне. А я, видите ли, женат, и, при всем почтении к той даме, моя жена нравится мне больше.

А поляки были и вправду занятны. Впервые довелось Генриху повстречать людей совершенно не похожих на всех его друзей и знакомых. Они иначе говорили, одевались и причесывались. Иначе здоровались и прощались. Иначе кланялись и принимали поклоны. Но назвать их дикарями было бы верхом глупости, достойной разве что герцога Майенского. Это были просто другие люди. Другие, но оттого еще более интересные. Про таких Генрих раньше лишь читал в своих любимых книгах о дальних странах.

И все же не поляки волновали сейчас Генриха более всего. Булонский эдикт впервые после Варфоломеевской ночи вновь дал возможность гугенотам приезжать в Париж. Стена отчуждения, окружавшая в последний год короля Наваррского, постепенно пошла трещинами. И самая крупная из этих трещин, сквозь которую Генрих наконец увидел свет, стала следствием одного маленького события, не замеченного большинством придворных французского короля.

***

Длинная нескладная фигура стоявшего у окна человека показалась Генриху знакомой. Посетитель чуть повернул голову так, что стал виден его длинноносый профиль... насмешливая складка возле губ... Генрих замер с открытым ртом, прервав на полуслове начатую фразу. Несколько секунд он неподвижно молчал, потом рванулся вперед, забыв про свою свиту и бесцеремонно расталкивая придворных локтями.

– Агриппа! – не своим голосом заорал он через весь зал, попирая все правила приличия, – чтоб тебя черти заели! Откуда ты взялся?

Это действительно был Агриппа д'Обинье собственной персоной. Завидев короля Наваррского, он прижал руку к сердцу, собираясь исполнить изящный поклон, но ему это не удалось, поскольку Генрих схватил его за плечи и встряхнул, как будто пытаясь убедиться, что перед ним действительно старый друг, живой и во плоти. Они крепко обнялись. Сопровождение Генриха с трудом протиснулось сквозь толпу вслед за своим господином и теперь переминалось у него за спиной, не зная, как поступить.

– Осторожнее, сир, вы меня задушите, – недовольно заметил Агриппа, скрывая за напускным брюзжанием свою радость.

– Как ты здесь оказался? – спрашивал Генрих, еще не веря своим глазам.

– Да вот, не поверите, еду я мимо и думаю, а не навестить ли мне моего государя. Он там без меня, наверное, совсем закис. А вы, оказывается, ничего. Свежи, как майский цветочек.

Генрих фыркнул. Цветочком его мог назвать только Агриппа. Недаром, поэт.

– И надолго ты к нам?

– Что значит, надолго? Лаварден же вот живет при дворе. Чем я хуже? Я тоже хочу! А то я все в армии да в армии. Нет, сир, эдак карьеры не сделать. Так что вам теперь от меня не избавиться.

– Слушай, э-э... Я, конечно, ужасно рад тебя видеть, но ведь здесь опасно, – вспомнил вдруг Генрих, возвращаясь с небес на землю.

– Что за вздор! – презрительно бросил Агриппа. – Почему это мне должно быть опасно там, где вам неопасно, что я, принц какой-нибудь изнеженный? Или вы меня прогоняете?! – он демонстративно надулся.

– Тебя уже представили королю? – вместо ответа спросил Генрих.

– Ну разумеется! При дворе ведь полным-полно моих высоких покровителей, которые только и мечтают представить меня королю! Вон они, так и кишат! Я, в общем-то, надеялся, что это вы окажете мне такую услугу.

Генрих с нежностью посмотрел на старого друга. Давно он так не радовался. С той ночи, пожалуй, ни разу.

Вопреки его опасениям, ни Карл, ни королева-мать не возражали против появления Агриппы при дворе. Все-таки они были милостивы к своему недостойному зятю, позволяя ему иногда маленькие радости. Еще со времен своего далекого детства Генрих помнил, что даже после порки его никогда не лишали десерта. Умелое чередование строгости и ласки составляло основу воспитательной методы Екатерины Медичи. Пожалуй, он должен был благодарить ее за это. Он и благодарил.

Так в свите короля Наваррского появился новый шталмейстер.

Глава 40.1.

Этой ночью Генрих велел постелить своему гостю на кушетке у себя в спальне. По случаю возвращения давнего товарища, он даже отменил свидание с новой любовницей, прекрасной мадам де Сов, чтобы вдоволь наговориться с Агриппой. Теперь Генрих лежал на животе на своем роскошном ложе, опираясь подбородком на локти, болтал ногами и потягивал вино. Он слушал повествование Агриппы и думал, что в свете камина лицо друга выглядят жестче, и сам он как будто похудел и осунулся за прошедший год. Впрочем, все они с тех пор не помолодели.

– Когда вся эта толпа ошалевших лавочников повалила из Парижа, вырезая на своем пути все живое, я торчал в предместье Мера, – вспоминал Агриппа события годичной давности. – Я прибился к отряду гугенотов, который остановился там на отдых по пути на север в Нидерланды. Ну вы же помните, тогда еще все хотели помогать голландцам против дона Альбы, – Агриппа хмыкнул, Генрих нетерпеливо кивнул.

– Ну, и что было дальше?

– Надо сказать, сир, мы даже не сразу поняли, что происходит. Представьте себе, сидим мы спокойно, завтракаем, а мимо нас по дороге улепетывают на юг гугеноты, уже наделавшие в штаны со страху, и семьями, и поодиночке. Когда мы начали их расспрашивать, оказалось, что в столице творится что-то невообразимое, а из Парижа на Мер движется целая лавина пьяных мясников, не менее шести сотен лбов. Ну а нас в отряде было человек восемьдесят. Вы же знаете, я не трус, но семеро на одного – это, пожалуй, слишком. И вот, командир отряда... храбрый был малый, жаль погиб в той резне.. так вот, командир отряда нам и говорит: «Друзья! Разве не для того мы направляемся на север, чтобы сложить головы за святую веру? Так не посрамим же чести наших знамен! Защитим своих собратьев от сатанинского отродья!» И тут нам всем стало совестно за свою трусость. Сели мы на коней и поскакали к мосту на Мер, чтобы перекрыть дорогу.

– И что же? – восхищенно спросил Генрих. – Неужели вы выстояли против эдакой оравы?

– Лавочники, они и есть лавочники, – презрительно бросил Агриппа, – у страха глаза велики, а когда до дела дойдет, так уже и не страшно. Жарко, конечно, вышло, но когда они поняли, что против них дерутся настоящие дворяне и воины, то быстро протрезвели, побросали свои кухонные ножи и разбежались по домам. То ли дело воевать с бабами да детьми. Так был спасен Мер, – закончил он.

– Н-да, – завистливо протянул Генрих, – многое бы я дал, чтобы быть тогда на твоем месте.

Сейчас Генрих был совершенно искренен, ему не хотелось вспоминать, что в Варфоломеевскую ночь сам он был перепуган, как кролик, и вовсе не рвался на улицы обезумевшего города. Но Агриппа покачал головой.

– К чему сожалеть о несбыточном, сир, – мягко отозвался он, – вам никогда не быть на моем месте, так же как и мне не быть на вашем. Такова уж ваша доля, что любой ценой нужно сберечь свою голову, уж больно она у вас драгоценна. И заметьте, сир, в таком положении есть свои плюсы, – он внимательно посмотрел на Генриха и вдруг подмигнул ему.

Генрих вспыхнул.

– Осуждаешь меня? – запальчиво спросил он. – Считаешь трусом?

– Сир, я знаю вас так давно, что, если бы осуждал, то осудил бы раньше, – ответил Агриппа. – В вас, конечно, всякого намешано, но ведь и я не Бог, чтобы судить. Я думаю, что сейчас вы все сделали правильно. Иначе и не приехал бы сюда. Ничего, мы еще возьмем свое.

Генрих с благодарностью смотрел на своего друга. Агриппа был лучше его самого, храбрее, честнее, самоотверженнее. Он сумел сохранить то внутреннее благородство, какое дворянам положено иметь от рождения, и которое сам Генрих давно растерял.

Агриппа был человеком из прошлого, из тех светлых, безвозвратно ушедших времен, когда юный принц Наваррский во главе маленького отряда веселых бесстрашных сорванцов, скакал вперед, навстречу пряному ветру и слепящему солнцу, и наивно думал, что в этой жизни для него нет ничего невозможного. Когда он еще не умел танцевать и не разбирался в шелках, зато знал ни с чем не сравнимый вкус полусырого мяса на привалах. Когда он не стал еще королем, и матушка была жива. И не тащил он на своих плечах того давящего груза непоправимых ошибок и предательств, к которому уже почти привык. Рядом с Агриппой д'Обинье Генрих Наваррский, мастер сделок с совестью, начинал вдруг отчетливо видеть ту границу добра и зла, которую нельзя было перейти ни при каких обстоятельствах. И понимал, что пока еще ее не переступил.

– Кстати, сир, а где его высочество принц Конде? – прервал Агриппа его размышления. – Я что-то не видел его здесь.

– Уехал в Пикардию инспектировать свои новые земли, – ответил Генрих, отводя взгляд. – Он там теперь губернатор. Скоро вернется.

– Да вы что? Как это? – не понял Агриппа. –И когда же он получил это назначение?

– Два месяца назад, – так же глядя в сторону, ответил Генрих.

Агриппа молчал.

– Вот как, – наконец произнес он. – Что ж, сир, я рад, что вы не получили новых должностей.

Генрих не мог объяснить Агриппе это чувство потерянности, когда размываются знакомые ориентиры, и не ясно, кто друг, а кто враг. Ему казалось, он понимает, почему Конде, такой храбрый и благородный, вдруг изменился. Да, он понимал. И это пугало его.

Исторические заметки к Части 3

1. О Четвертой религиозной войне.

Здесь для простоты повествования Четвертая религиозная война описана, прежде всего, как осада ля Рошели. В действительности эта война была реакцией многих сильных протестантских крепостей на Варфоломеевскую ночь. В частности, в ней принимали участие Монтобан, Ним, Сансер, Обен и Прива. В тексте указано, что Дамвиль воевал под ля Рошелью. В действительности, как пишет Баблон, Дамвиль в это время «вяло осаждал Сомюр».

Однако сути и последствий Четвертой религиозной войны это не меняет: она привела к восстановлению позиций протестантов, утраченных в Варфоломеевскую ночь. Еще одним ее результатом стало появление партии «политиков» – людей, стремившихся к веротерпимости, уставших от вечных войн, исповедовавших «религию Монтеня». Одним из ярких представителей этой партии был Дамвиль.

Королева Жанна презирала "политиков" и называла «религиозными гермафродитами», но, по иронии судьбы, именно ее любимый сын Генрих много лет спустя приведет эту партию к победе.

2. О военной карьере Генриха Анжуйского

Здесь Генрих Анжуйский представлен как бездарный полководец, обязанный своими победами исключительно Гаспару де Таваню. Между тем, среди историков существуют и иные мнения о нем. Судя по всему, он был довольно неоднозначной фигурой.

3. Об участии Генриха Наваррского в осаде ля Рошели

Во время осады города Генрих Наваррский действительно не выиграл ни одного сражения, однако сведения о том, как ему это удалось с учетом того, что он командовал обычными солдатами и офицерами, стремившимися к победе, не сохранились. Капитан Миллер является полностью вымышленной фигурой.

Существует известный исторический анекдот о том, что при начале штурма солдаты Генриха так громко орали, что предупредили обороняющихся своими криками.

Часть 4. Глава 41. О любви

Любовь слепа; дружба зажмуривает глаза.

Французское изречение

Мелкий дождик моросил четвертый день подряд. Дороги раскисли, и золоченые колеса карет вязли в мокрой глине. Даже самым высоким особам приходилось покидать иногда свои нагретые места, чтобы слуги могли вытащить застрявший в грязи тяжелый возок. Двор двигался на восток через северную Лотарингию: Карл IX провожал своего брата на новую родину.

Дорога эта недешево обходилась королю. Сырая погода и тряска усугубляли чахотку, что мучила его уже несколько месяцев. Кортежу приходилось делать частые остановки, чтобы дать королю возможность немного набраться сил.

В конце октября добрались до Витри-ан-Пертуа. Там Карла угораздило ко всем несчастиям подхватить еще и оспу, и двор надолго застрял в этом сером городишке. Злые языки уже поговаривали, что королю осталось недолго, и шептались даже, что очень уж не ко времени герцог Анжуйский собрался покинуть Францию. Д'Анжу и сам это понимал, он как мог, тянул со своим отъездом, ежедневно вглядываясь в лицо старшего брата в надежде увидеть в нем новые признаки скорой кончины. Герцог Алансонский же, напротив, надеялся, что Карл умрет хотя бы через несколько месяцев, чтобы король Польский успел-таки отбыть наконец в свою Польшу. Корона Франции, о которой д'Алансон раньше и мечтать не смел, неожиданно оказалась близкой и достижимой. Так они и кружили вокруг Карла, словно два стервятника, что отнюдь не добавляло ему здоровья и силы духа.

А двор уже списал со счетов ослабевшего монарха. «Король умер? Нет, еще не умер... Ну все равно, да здравствует король!» Непонятно было только, кто им станет? На всякий случай все держались королевы-матери, понимая, что очень многое зависит от нее. Большинство полагало, что, несмотря на отъезд герцога Анжуйского в Польшу, она уж сумеет как-нибудь соблюсти его интересы.

Король и королева Наварры вместе со всем двором тряслись на разбитых дорогах, а потом торчали в промозглом особняке, предоставленном старшинами приграничного городка для их удобства. Генрих, правда, знал, что его супруга не так уж и скучает. Когда стало понятно, что в этом затрапезном местечке им предстоит просидеть еще долго, из Парижа примчался ее новый любовник, Жозеф де ля Моль[24], дворянин свиты герцога Алансонского.

По мнению всего двора, поведение королевы Наваррской было откровенно неприличным, ибо придворный этикет, прощавший супружескую измену, требовал, однако, соблюдения внешней благопристойности. Уже появились доброжелатели, готовые помочь королю Наваррскому защитить свою честь. Однажды Генрих нашел у себя под седлом анонимную записку, извещавшую его о том, когда и где именно намечено сегодняшнее свидание королевы Маргариты с ее возлюбленным. Обманутому мужу предлагалось лично убедиться в неверности супруги. Генрих убеждаться не стал, а бросил записку в камин. На следующий день на том же месте он обнаружил новое послание. На сей раз это был его собственный портрет, сделанный углем, с пририсованными ветвистыми рогами. Портрет был коряв, но узнаваем.

– Откуда это взялось? – спросил Агриппа, заглядывая Генриху через плечо.

Тот пожал плечами и затолкал бумагу за пояс.

– Вы не думаете, сир, что пора бы уже призвать ля Моля к ответу? Или не вы учили меня не терпеть измен?

Эта тема была для Агриппы больной. Уже не первый год он волочился за мадемуазель Сальвиати, которая то приближала его к себе, то прогоняла прочь. Он знал, что она не верна ему, но каждый раз снова и снова мчался на ее призыв, не в силах ни забыть, ни смириться с утратой.

–Мимо цели, друг мой, – весело парировал Генрих, стремясь свести все к шутке, – я женат по расчету, какие могут быть измены?

–По расчету или нет, но над вами потешается весь двор, – не унимался Агриппа. – Все знают, что они проводят вместе почти каждую ночь. Во всяком случае, когда вы уходите к мадам де Сов, этот ля Моль посещает ее величество! И он даже не стесняется пользоваться парадной дверью!

– Ну и что же я теперь должен отказаться от свиданий с прекрасной дамой и караулить свою жену, словно пес на привязи? – удивился Генрих, потом отвернулся и раздраженно добавил, - я надеюсь, ты не думаешь, что я не в состоянии сам позаботиться о своей чести?

Агриппа надулся, давая понять, что именно так он и думает, но Генрих решил не обращать внимания. Конечно, Марго могла бы вести себя и поскромнее, но ему совершенно не хотелось портить с ней отношения. Еще не хватало ему поссориться с женой. Тем более зеленые глаза его последней пассии отлично помогали забыть о неверности супруги.

Мадам де Сов, прекрасная Шарлотта, была первой женщиной, что по-настоящему увлекла Генриха, с тех пор как его отношения с Марго стали платоническими. Теперь все свои ночи он проводил только с ней, забыв о других любовницах.

Она была фрейлиной королевы-матери, примой ее «балета». Генрих знал, что был не единственным мужчиной, кому эта дама дарит свою любовь. Среди гостей ее спальни были и д'Алансон и герцог де Гиз. Генрих не сомневался также, что она доносит на него. Однако он не сердился на свою любимую, понимая, что в том состоят ее придворные обязанности. И все-таки, как бы ни глупо это звучало, он был уверен, что небезразличен ей, ухитряясь из всего извлечь свой кусочек счастья.

Нет, при таких обстоятельствах требовать верности от Марго было несправедливо.

– Мои дворяне только и мечтают наделать дырок в колете вашего ля Моля, – заметил Генрих своей жене в один из тех редких вечеров, что они проводили вместе, – еще немного, и нам с вами придется их разнимать.

Она вспыхнула и хотела ответить резкостью, припомнив его собственные похождения, но тут наткнулась взглядом на его взгляд, мягкий и немного насмешливый. Тот самый, какой она и не чаяла больше увидеть. Он улыбался ей, как будто приглашая принять участие в их общем заговоре против всего мира.

– У вас нет права ревновать, – ответила она только.

– Конечно, – он и не спорил.

Генрих опустился на ковер подле ее кресла, положив затылок на подлокотник, и ее рука непроизвольно погладила его вихрастую макушку. Генрих поймал эту руку и поцеловал теплую ладонь. Он молча смотрел на огонь, и в его южных глазах отражалось пламя очага.

– О чем вы задумались? – спросила она.

Генрих улыбнулся.

– О том, что через много лет, в старости мы будем сидеть так же у камина, и вы будете гладить меня по лысой голове. А ваш ля Моль останется в прошлом.

– И ваша Сов...

– И моя Сов, – покладисто согласился он.

– Как вы думаете, какими мы будем, когда состаримся?

– Толстыми и брюзгливыми, как Мадлон, кормилица короля. Впрочем, это я растолстею, а вы, конечно, и в старости будете прекрасны.

– А вы и в старости будете льстецом, – рассмеявшись, ответила Марго.

Больше они не говорили об этом, но с тех пор Генрих заметил, что ля Моль не появляется подле его жены на балах и приемах. Ему доносили, что любовник по-прежнему навещает ее по ночам, но теперь он, по крайней мере, ходил через заднюю дверь и старался не попадаться на глаза слугам. Наверное, это ничего не меняло, но сплетни, лишенные новой пищи, постепенно сошли на нет.

Сноски:

[24] О ля Моле см. Исторические заметки к части 4 п. 1.

Глава 42. Мечты и планы

Хорошо задуманное часто плохо удается

Публилий Сир

Год миновал с той страшной ночи. Генрих подводил итоги этого года. Ля Рошель удалось отстоять, и Булонский эдикт, подписанный королем, доказал, что протестанты не так слабы, как казалось совсем еще недавно. Генрих считал это отчасти и своей заслугой. Разумеется, было бы смешно полагать, что победа гугенотов под ля Рошелью сколько-нибудь серьезно зависела от его выходки во время штурма, но предотвращенный поход Монлюка Генрих относил к своим успехам.

Сейчас, после поражения в четвертой религиозной войне, Парижу было не до походов. Бросив все средства на неудавшуюся попытку взять ля Рошель, двор не имел пока ни сил, ни денег на новые войны. А потому протестанты Франции на некоторое время могли вздохнуть свободно.

Все это искренне радовало Генриха. Маленькие и весьма спорные его победы немного скрасили собою ужас грандиозного, но более давнего поражения, и он уже мнил себя вполне самостоятельным политиком, хотя научился пока лишь организованно отступать. Впрочем, и это было не так уж мало.

Целью своей, пока весьма далекой и туманной, Генрих считал восстановление протестантского «королевства в королевстве», которое было разрушено в Варфоломеевскую ночь. Только имея собственные крепости, армию и флот, свою администрацию и финансы, протестанты могли бы чувствовать себя в безопасности. Исполнение этих планов, которые пока скорее походили не на планы, а на мечты, требовало свободы. Генрих не очень представлял себе, что именно будет делать, вырвавшись из-под опеки королевы-матери, но верил, что удача не оставит его. Вечная дорожная неразбериха и близость немецких княжеств, вдоль границы которых следовал сейчас королевский кортеж, снова вселили в него надежду на избавление.

Еще в лагере под ля Рошелью герцог Алансонский не раз намекал королю Наваррскому на совместный побег. Однако Генрих не верил в серьезность намерений приятеля, считая его слова пустой болтовней. Положение д’Алансона было значительно прочнее, чем самого Генриха, а раз так, то пусть предлагает прямо, если имеет, что предложить.

И вот д’Алансон решился.

– Поговорим без утайки, – сказал однажды принц, – не сомневаюсь, вы давно мечтаете о побеге. Так вот, я готов помочь вам в этом.

Как бы Генрих ни стремился к свободе, но услышав слова д’Алансона, несколько опешил.

– Вот как? – протянул он растерянно.– Могу ли я узнать причины такой доброты?

– Причины просты, – ответил герцог, помолчав, – и думаю, вы о них догадываетесь. Ведь я нуждаюсь в вас не меньше, чем вы нуждаетесь во мне. Кто я такой? Всего лишь младший из принцев Валуа, никому не нужный, кроме собственной свиты. А вы, как ни крути, глава протестанткой партии. И, как теперь видно, с этой партией скоро опять будут считаться. Союз с вами превратит меня в политика, на которого сам король посмотрит совсем иначе. Вам доверяют протестанты, а я католик. Но я ближе вас к трону и свободнее. Вместе мы сможем больше.

– И что же вы предлагаете? – осторожно спросил Генрих.

– Я знаю, что скоро в Бламон с тайным визитом к матушке прибывает Людвиг Нассау, – ответил д’Алансон, убедившись, что собеседник заинтересован. – Королева надеется договориться с ним о беспрепятственном проезде д’Анжу через протестантские земли к своим новым владениям. Мы тоже воспользуемся этой возможностью.

– Как?

– Напишите письмо князю, – предложил принц, – попросите его о помощи в побеге, не сомневаюсь, он не откажет вам. А мой человек передаст бумагу. Я не могу сам вытащить вас отсюда, но с помощью немецких солдат это станет возможным. Если вы сможете бежать, то и я с радостью составлю вам компанию. Сейчас, пока при дворе заправляет матушка, никакое серьезное дело мне здесь недоступно.

Генрих задумался. Написать письмо Нассау и отдать его д’Алансону. Прыгать через пропасть и то не так опасно. Но, с другой стороны, в словах принца была безусловная логика.

– Вы всегда были мне симпатичны, дорогой Франсу, – задумчиво произнес Генрих, – и мне очень хотелось бы вам верить… Но, согласитесь, для меня принять ваше предложение без всяких гарантий – слишком опрометчивый шаг. Я просто не могу себе его позволить.

Герцог слушал его внимательно, очевидно, понимая, куда он клонит.

– Я напишу князю Людвигу и буду счастлив принять вашу помощь… – продолжал Генрих. – Но половину письма напишете вы. Надеюсь, в скором будущем мы станем настоящими друзьями, и в подобных предосторожностях не будет нужды.

Генрих немного опасался, что д’Алансон, вспылив, откажется, но тот, очевидно, ожидал чего-то в этом роде. Герцог усмехнулся.

– Что ж, будь по-вашему. Но вы зря мне не доверяете. Мне не выгодно вредить вам.

Принц и вправду выполнил обещание. Действуя через господина де ля Моля, одного из верных своих людей и любовника своей сестры, д’Алансон передал письмо Людвигу Нассау. Как он и ожидал, князь легко откликнулся на просьбу короля Наваррского. Отряд солдат должен был встретить принцев близ Седана[23.1] и проводить их под защиту этой протестантской крепости.

Успеху плана способствовала задержка двора в Бламоне, и Генрих радовался ей, ожидая спасения. По словам ля Моля, ландснекхты князя должны были вот-вот прибыть, уведомив о себе через верного человека. Генриху оставалось только ждать. Ждать и делать вид, что все как всегда.

Сноски:

[23.1] Седан – протестантская твердыня во времена Религиозных войн, после Варфоломеевской ночи хозяева этого города объявили его суверенным княжеством.

Глава 42.1.

Па-ам, па-пара-пам, па-пара-пам-пам, па-пара-пам-пам! - надрывались музыканты. Старшины города Бламона давали бал в честь короля.

Особняк наместника был залит огнями свечей, пары грациозно плели изысканный рисунок танца.

Впервые за последние месяцы королю стало немного лучше, и он восседал на импровизированном троне с приклеенной улыбкой на лице. «Смотрите, я еще жив! Вот вам! И не надейтесь!» - как бы говорила его неестественно прямая спина. А на подлокотнике кресла стоял украшенный бриллиантами кубок с горячим питьем. Рядом с королем, словно черная ворона и тощий попугай сидели королева-мать и герцог Алансонский. Д’Анжу сегодня отсутствовал по какой-то надобности.

– Вы посмотрите на их лица, – говорил кому-то прямо над ухом у Генриха шевалье д'Англере, – сидят и гадают, сколько ему осталось, чтобы вцепиться друг другу в глотки, как только закроется крышка гроба. Благодарю тебя Господи, что мне не довелось родиться королем! Уж хотя бы моя почившая матушка, царствие ей небесное, не ждала моей кончины!

Генрих резко обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как господин д'Эврэ, которому был адресован этот монолог, отшатнулся от говорившего. Шико рассмеялся.

«Хорошо быть шутом», – с легкой завистью подумал Генрих. И вправду, куда лучше, чем королем.

– А ведь этот господин прав, не так ли, сир? - раздался совсем рядом знакомый голос. – Сложно быть королем в наши времена.

Генрих доброжелательно кивнул, приветствуя графа де Монморанси-Дамвиля, губернатора Лангедока, с которым познакомился еще под ля Рошелью.

– Рад видеть, граф, – ответил он, – давненько вас не было при дворе.

Они выбрались из толпы, чтобы можно было поговорить.

– Я ездил в Лангедок, – ответил тот. – Я человек простой, и главные мои дела сосредоточены там, что мне делать возле трона? Разве что упражняться в гибкости спины.

Генрих улыбнулся этой шутке. Да, двор Дамвилю не подходил. Даже не то чтобы не подходил, а был тесен. Губернатор Лангедока уже много лет безраздельно властвовал в своей провинции, не слишком-то нуждаясь в короле. И, разумеется, мадам Екатерина изрядно недолюбливала его за это.

– И чем же тогда мы обязаны вашему возвращению? – спросил Генрих.

– Хороший вопрос, – улыбнулся Дамвиль. – Видно, все дело в тщеславии. Когда-нибудь этот грех погубит меня.

– Не думаю, что бы вас было так легко погубить, – заметил Генрих. – Человек, обладающий вашим чутьем и осмотрительностью, может позволить себе даже немного тщеславия.

Дамвиль слегка поклонился, благодаря собеседника за любезность. Они уже отошли достаточно далеко, чтобы посторонние уши не могли их услышать, и Генрих ждал, когда же Дамвиль все-таки скажет то, что собирался. И, разумеется, дождался.

– Кстати об осмотрительности, – произнес наконец Дамвиль, не меняя тона и сохраняя на лице все ту же любезную улыбку. – Боюсь, что в ближайшее время она очень пригодится вам самому. Королева-мать в чем-то подозревает вас. Точнее, вас и герцога Алансонского.

Вот как. Генрих тоже продолжал улыбаться, понимая, что на них могут смотреть.

– В чем? – спросил он, равнодушно разглядывая перстень у себя на руке.

– Ну, это уж вам виднее, – усмехнулся Дамвиль. – Вам лучше знать, в чем вас можно подозревать.

– Но почему вы так думаете? – спросил все же Генрих. Уж если Дамвиль решил быть откровенным, стоило попытаться вытянуть побольше. Впрочем, Монморанси всегда говорил лишь то, что считал нужным.

– Я не думаю, а знаю, – снова улыбнулся тот. – Как вы верно заметили, сир, тщеславие вещь накладная, оно требует самых разных знаний.

– Что ж, спасибо, господин граф, – поклонился король Наваррский. – Надеюсь, что благодаря вашей подсказке мне удастся развеять подозрения ее величества и убедить ее в своей искренней преданности.

– Не сомневаюсь в этом, сир, – любезно улыбнулся Дамвиль.

Генрих проводил Дамвиля взглядом. Он не знал, верить ему или нет. Они не были приятелями, но симпатизировали друг другу. Можно ли рассчитывать, что тот предупредил его просто так, ничего не желая получить взамен? Бескорыстные услуги не были в ходу при дворе.

Впрочем, очень скоро Генриху довелось убедиться в верности слов Монморанси, ибо на следующий же день королевский двор спешно упаковал сундуки и двинулся дальше, внезапно отменив все охоты и развлечения, назначенные в Бламоне.

Отряд Людвига Нассау не успел. До самого конца пути Генрих Наваррский и Франсуа д’Алансон путешествовали в карете королевы-матери.

***

Итак, план побега сорвался. Генрих отгонял уныние, в очередной раз убеждая себя, что могло быть и хуже. Его ни в чем не обвиняли, просто теперь всю дорогу он должен был созерцать лицо своей тещи. Генрих предпочитал смотреть в окно. Во время остановок же он был почти свободен и мог говорить с кем угодно.

Однажды ему удалось снова встретиться с Дамвилем. Генрих знал, что после Лангедока тот заезжал в Гиень, но в прошлый раз не успел расспросить его о поездке. Обычно Генрих старался не демонстрировать при дворе свой интерес к далекому дому, но Дамвиль все же не был ему врагом, уже доказав это на деле. Тот охотно поддержал беседу.

– Там теперь заправляет господин де Граммон, ваш назначенец, - рассказывал граф. - Он отлично справляется со своими обязанностями, и я не устаю восхищаться, как вам удалось так хорошо подобрать человека на эту должность, – Дамвиль слегка кивнул Генриху, как бы признавая его успех. – Во всяком случае, он потихоньку избавляет эту прекрасную землю от сомнительных достижений правления вашей благородной матушки, сир.

От неожиданности Генрих вспыхнул.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – холодно поинтересовался он.

– Хочу сказать то, что сказал, – спокойно ответил Дамвиль. – Гиень и Наварра теперь официально католические, что в глубине души вас, наверное, не радует, хоть вы и католик, – он хмыкнул. – Но в действительности они стали куда пригоднее для жизни, нежели в те времена, которые, возможно, казались вам счастливыми. Во всяком случае, там сейчас не режут людей за принадлежность к иной вере, не жгут церковных книг, а пыточные застенки не набиты высокородными католиками, что не успели сбежать. Так что поздравляю, сир, вы и вправду выбрали хорошего наместника.

Генрих не в первый раз слышал подобные обвинения в адрес королевы Жанны, но почему-то не ожидал услышать их от Дамвиля. Ему стало неприятно.

– Вы забыли упомянуть, что во времена правления королевы Наваррской в ее землях пили кровь католических младенцев и приносили их в жертву Сатане, – язвительно заметил он, – матушка действительно была иногда … хм… излишне сурова, но она лишь брала пример с Гизов, ведь в Лотарингии то же самое творят с гугенотами, – выдвинул он привычный аргумент.

– С Гизов? – с сомнением ответил Дамвиль. – Скорее с испанцев, ей не хватало только аутодафе для полного сходства. Да и не стоило бы воинам Новой веры брать на вооружение старые пороки. Лучше бы жили своим умом. Вы не находите, сир?

Генрих молчал. Он собирался говорить совсем о другом, и не был готов к такому повороту. А память уже услужливо подбрасывала ему картины прошлого. Несчастного мальчишку, который наивно пытался мстить за убитых гугенотами родителей… горящий хутор… вот кто-то тащит из огня ребенка, но падает, сраженный выстрелом всадника в черном колете… и многое, многое другое, о чем не хотелось вспоминать. Всю жизнь он стремился оправдывать любимую мать и ее верных сторонников. Но Варфоломеевская ночь заставила его увидеть во всей очевидности, что есть преступления, которые нельзя оправдать даже великой целью.

– Жалость к врагам сделает тебя слабым, – так говорила ему когда-то мать. И он не смел не верить ей.

Но прямо сейчас перед ним стоял человек, который думал иначе. И он вовсе не был слаб! Ибо в своих владениях Дамвилю удалось решить почти неразрешимую задачу – прекратить вечные распри между католиками и гугенотами и установить прочный порядок, основанный на естественном стремлении подданных к покою и счастью. Не будучи ни воинственным, ни жестоким, он представлял собою реальную силу.

Генрих поднял на него растерянный взгляд.

– Простите, сир, – примирительно произнес Дамвиль, – я был невежлив. Но надеюсь, вы все же обдумаете наш разговор. Молодым принцам полезно иногда … подумать.

Когда он отошел, король Наваррский долго не мог прийти в себя. Он и вправду запомнил эту беседу.

Глава 43. Заговор "недовольных"

Забавы взрослых называются делом, у детей они тоже дело, но взрослые за них наказывают, и никто не жалеет ни детей, ни взрослых.

Августин Блаженный

К середине ноября королю надоела затянувшаяся неопределенность, и он, проявив твердость, настоял на том, чтобы герцог Анжуйский ехал наконец в Краков, сам же вернулся в Париж. Стараясь избежать ссоры, перед расставанием Карл во всеуслышание объявил д'Анжу своим наследником. Однако уже месяц спустя обещал д'Алансону должность наместника королевства, на время заставив его забыть о планах побега.

Как только новость о грядущем назначении облетела столицу, клан Гизов начал действовать решительно.

Герцог де Гиз, по-прежнему влиятельный в Париже, публично обвинил д'Алансона в заговоре против своей особы, подняв тем самым очередную волну антигугенотских выступлений. А вскоре драма достигла своего апогея: в Лувре герцогом де Гизом при странных обстоятельствах был убит господин де Вантабрен, один из приближенных Франсуа де Монморанси, наперсника д'Алансона. Люди Гиза, присутствовавшие при этом событии, в один голос утверждали, что именно Вантабрен напал на герцога с ножом из-за угла, и лишь личная храбрость последнего да воля Божия не позволили свершиться преступлению. Свидетелей у Гиза было много, говорили они складно, а все время, пока шло разбирательство, под стенами Лувра бесновалась возбужденная толпа, и королю ничего не оставалось, кроме как поверить Гизу.

Монморанси, подозреваемый в организации покушения, срочно покинул город, а назначение Франциска Алансонского на должность регента королевства сорвалось. Ведь не мог же Карл вручить настоящую власть человеку, ненавидимому в его столице.

Когда Франсуа узнал об отмене своего назначения и в бешенстве ворвался в покои короля, требуя объяснений, Карл только взял его под локоть и подвел к окну. На улице герцог де Гиз принимал приветствия толпы.

– Вы видите, кто теперь для нас по-настоящему ценный союзник? – спросил Карл и добавил, – я бы с радостью выполнил вашу просьбу, брат мой, но не могу. Вас здесь не любят. Ничего не поделаешь.

***

– Скоро Гизы переселятся прямо в спальню короля, а нас выставят на задний двор, – возмущался д'Алансон, оставшись в кругу своих сторонников, – но и тогда Карл с матушкой будут считать их ценными союзниками!

– Господин де Гиз не может не восхищать, – язвительно заметил Генрих Наваррский, – он убил вашего человека среди бела дня прямо в коридоре Лувра, а виноваты почему-то оказались мы с вами. Кажется, мы всегда будем виноваты, даже если Гизначнет резать кошельки на ярмарке.

– Так и есть, ваше величество, – подхватил ля Моль, – Гизам не нужно бороться за власть, она уже принадлежит им. Они гуляют по Парижу, словно хозяева, а король только повторяет все, что они скажут. Боюсь быть резким, но, по-моему, это позор, мой принц, – обернувшись к д'Алансону, добавил он.

– Весь ужас положения нашей несчастной родины состоит в том, что король тяжело болен и не может противостоять сильной лотарингской клике, расцветающей на благодатной почве религиозного фанатизма и ненависти, – заметил Ги де Монморанси, – как всякий больной человек, король мечтает лишь о покое. А пока его величество пьет микстуры и ездит на воды, мракобесие и беззаконие снова поднимают голову. Я слышал, Гизы готовят новую Варфоломеевскую ночь.

Присутствующие со страхом переглянулись. Герцог Алансонский прошелся по комнате и остановился возле окна, скрестив руки на груди.

– Сколько раз я предлагал брату свою помощь, – печально проговорил он. – Но Карл слаб уже настолько, что не может ее принять. Я, как принц Франции, просто обязан защитить династию, когда король не в состоянии сделать это сам, а д'Анжу сбежал в Краков! – Франсуа как-то подзабыл, как сам мечтал об отъезде брата. – И, клянусь, у меня достанет для этого сил!

Он распрямил плечи, взгляд его обратился вдаль, а правая рука как бы непроизвольно легла на эфес клинка. Теперь он был похож на статую какого-нибудь римского полководца, и всякая дама или барышня сейчас невольно залюбовалась бы им.

– Я с вами, мой принц! – воскликнул ля Моль, и, вскочив с банкетки, встал рядом с д'Алансоном.

– Мы все поддержим вас, ваше высочество, – с энтузиазмом добавил Аннибал де Коконас, – за вас все молодое дворянство Франции!

– Наши позиции слабы в Париже, но во Франции и за ее пределами они сильны, – добавил Генрих Наваррский, рассудив, что ссора д’Алансона с Карлом, благодаря которой принц опять неизбежно задумается об отъезде, ему, пожалуй, на руку, – если протестанты и умеренные католики всей страны объединятся под знаменами брата короля, мы без труда сковырнем эту гнойную язву, поразившую самое сердце королевства.Я не сомневаюсь, что союзники окажут нам помощь! И кому, как не вам, дорогой друг, повести нас в бой!

– Я знал, что могу рассчитывать на вас, друзья мои, – с чувством произнес д'Алансон, – вместе мы сила! И клянусь, когда мы победим, я не забуду этого!

Глава 44. Любовник и муж

Большая часть нашей жизни уходит на ошибки и дурные поступки; значительная часть протекает в бездействии, и почти всегда вся жизнь в том, что мы делаем не то, что надо.

Луций Анней Сенека

Подгоняемый жаждой власти, д'Алансон взялся за дело всерьез.

Однако вопреки всем его громким речам вовсе не Гизы оказались первыми в списке его врагов. Ведь не они вовсе, а старший брат Генрих Анжуйский и королева-мать отделяли его от желанной короны. Поэтому, несмотря на объявленную цель защиты династии, вся политическая деятельность д'Алансона как-то неожиданно оказалась направлена против старших членов своей семьи.

Теперь, когда д'Анжу был далеко от французских границ, д'Алансон не собирался упускать свой шанс занять трон после смерти Карла, которая была не за горами. И, как верно заметил Генрих Наваррский, многие, очень многие французы мечтали о таком короле.

Д'Алансон, в отличие от герцога Анжуйского, никак не проявил себя в Варфоломеевскую ночь, он был католиком и братом короля, однако не скрывал своей симпатии к гугенотам. Именно с ним, а вовсе не с его старшими братьями тысячи умеренных католиков, уставших от войн, связывали свои надежды на долгожданный мир. При дворе герцог Алансонский часто появлялся в обществе короля Наваррского, и протестанты так же готовы были принять Франсуа в роли нового французского монарха.

Однако ультракатолический Париж и двор ни за что не желали согласиться с такой перспективой. Значительная часть Франции готова была встать на сторону младшего из принцев Валуа, но столицу можно было покорить только силой. И именно этим вопросом, герцог Алансонский озаботился в первую очередь.

Разумеется, сидя в Париже под присмотром шпионов королевы-матери, ни о какой политике не могло быть и речи. Поэтому, как и предполагал Генрих Наваррский, вопрос о побеге снова заинтересовал д’Алансона. Однажды план сорвался, но кто мешал попробовать снова? Для того чтобы два мятежных принца смогли беспрепятственно добраться до границы, князь Нассау еще в Бламоне обещал предоставить им полк своих отборных солдат и сейчас подтвердил свое обещание. Оказавшись на свободе, беглецы собирались двинуться во Фландрию и уже оттуда вернуться во Францию с новыми силами. Можно было не сомневаться, что, стоит им лишь начать, как с юга Франции подойдут протестантские полки.

Еще одной важной частью замысла было участие английских войск, которые должны были высадиться во Франции сразу после побега принцев. Их вторжение было призвано отвлечь королевский двор от внутренних дрязг и усилить позиции мятежников. Филиппу дю Плесси-Морнею, союзнику короля Наваррского, который уже два года жил в Лондоне, обладая неясным статусом, но заметным влиянием, было вполне по силам добиться благосклонности Елизаветы Английской к готовящейся авантюре.

Затея привлечь англичан, более всего похожая на государственную измену, поначалу беспокоила Генриха. Однако, будучи человеком здравым, он понимал, что сейчас, после Варфоломеевской ночи, собственных сил французских гугенотов, хотя бы и поддержанных немецкими князьями, скорее всего, не хватит.

Так или иначе, план их становился все сложнее и опаснее, что заставило Генриха решиться на разговор, которого он ранее избегал.

***

Однажды, когда все начали расходиться после очередного политического сборища, Генрих подошел к ля Молю.

– Вы не могли бы вы уделить мне немного времени, сударь? – вежливо поинтересовался король Наваррский.

– Разумеется, сир, я к вашим услугам, – поклонился ля Моль, но в глазах его мелькнуло настороженное удивление.

– Мой вопрос, возможно, покажется вам нескромным, – нехотя начал Генрих, когда они остались вдвоем, – но все-таки я задам его. Скажите, вы говорили королеве Наваррской о наших делах в Бламоне?

Генрих впервые открыто давал понять ля Молю, что знает об его связи с Маргаритой.

– Что вы имеете в виду? – подозрительно сощурился ля Моль.

– Ничего. Так говорили или нет?

– Я не отвечу на ваш вопрос, пока не пойму его смысла.

Генрих вздохнул.

– Ну что же. Объясню. Мадам Екатерина знала, что мы готовим побег. Откуда? А сейчас наши планы куда серьезнее простого побега. Если о них станет известно, всем нам прямая дорога в Бастилию. А то и на эшафот.

– Да как вы смеете! – ля Моль едва не задохнулся от возмущения. – Подозревать даму, которой вы столь многим обязаны! Даму, благороднее и прекраснее которой нет на свете! Как вы смеете так говорить! Вы, человек, не достойный целовать следы ее ног, но имеющий счастье быть ее мужем!

Генрих терпеливо пережидал эту вспышку, глядя на любовника своей жены скучающим взглядом.

– Выходит, говорили, – резюмировал он, когда ля Моль выдохся.

– У меня нет от нее секретов! – с вызовом ответил тот. – И я думаю, вам давно известно об этом! Что ж, сир, я рад, что нам с вами довелось выяснить наши разногласия до начала серьезного дела! Я со своей стороны готов предоставить вам удовлетворение! Называйте день и час! Впрочем, вы принц крови, и вашу честь может защитить кто-то из ваших дворян, – заметил он.

Генрих с досадой пожал плечами.

– Я не собираюсь драться с вами, сударь. И тем более не собираюсь подставлять под вашу шпагу своих людей, – ответил он спокойно, не обращая внимания на пренебрежение, мелькнувшее в глазах ля Моля. – Вы хотите объясниться? Что ж, хорошо. Время и вправду пришло. Я действительно многим обязан королеве Наваррской, – он помолчал, будто задумавшись. – Она протянула мне руку помощи, когда я потерял все и был на дне отчаяния. Вы думаете, об этом можно забыть? Те дни связали нас узами дружбы, что сильнее уз брака, и я не пожертвую этой дружбой ради пустых приличий, – Генрих сделал паузу, убеждаясь, что его слушают. – Я никогда не буду драться с вами, ибо смерть ваша причинит горе прекрасной даме, которая дорога нам обоим. Ведь она любит вас.

Услышав последнюю фразу ля Моль вспыхнул и впился взглядом в лицо короля Наваррского. Генрих понятия не имел, любит ли Маргарита ля Моля, но на всякий случай учитывал такую возможность. Теперь, когда ему удалось наконец добиться внимания собеседника, он мог перейти к главному.

– Моя жена – женщина с истинно благородным и добрым сердцем, - продолжал Генрих. - Кому как не мне знать об этом. Но она принцесса Валуа... Если она сочтет, что наши планы угрожают королевскому дому … ей придется выбирать между любовью к вам и верностью долгу. Не ставьте ее перед таким выбором, сударь. Конечно, если вы вправду любите ее.

Генрих снова посмотрел на ля Моля. Тот внимательно слушал мужа своей возлюбленной, и на лице его отражалась растерянность.

– Я не думал об этом, - отозвался ля Моль. – И… да, я люблю ее. Хорошо, сир. Я не буду ничего ей говорить.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – Генрих дружески улыбнулся ля Молю и хлопнул его по плечу, как старого товарища.

– Сир, – окликнул его ля Моль, когда Генрих уже подходил к двери. – Вы и правда думаете, что это королева Наваррская…

Генрих задумчиво покачал головой.

– Нет… я так не думаю, – ответил он, – но даже если бы я знал точно, что именно она сообщила королеве-матери о нашем побеге, то вряд ли осудил бы ее.

Глава 45. Союзники

Ничто не может быть грязнее, чем чистая политика.

Сардоникус.

План заговора складывался таким образом, что герцог Алансонский, уже видевший себя королем Франции, серьезно зависел от помощи протестантов. Он так жаждал короны, что готов был, кажется, внести союзников в рай на собственных плечах.

Все это позволяло Генриху Наваррскому свести свое участие в опасной затее к минимуму, загородившись братом короля, словно щитом. Он не видел необходимости рисковать своей жизнью, а также ценными жизнями своих друзей, если все могло устроиться и так.

Видя эту нехитрую тактику, д’Алансон злился, но отказаться от помощи ненадежного приятеля не мог. Однажды принцу удалось подслушать обрывок беседы между королем Наваррским и его оруженосцем Агриппой д'Обинье.

– Кому вы хотите поручить отвезти письмо, сир? – спрашивал шевалье.

Речь, видимо, шла об отправке секретного послания в Лондон, которое принцы обсуждали накануне.

– Ги де Монморанси, – отвечал Генрих. – Герцог Алансонский весьма доверяет ему.

– Ги де Монморанси! – фыркнул Агриппа. – Этому придворному фанфарону! Разве можно доверять такие документы кому попало? Скажите куда, и я доставлю в собственные руки.

Повисла пауза.

– Письмо отвезет человек д’Алансона, – в конце концов произнес Генрих. Потом он помолчал и негромко добавил, – видишь ли, друг мой, бывает работа, которую лучше делать чужими руками.

Эту фразу «бывает работа, которую лучше делать чужими руками» Франсуа запомнил надолго.

– Кстати, почему бы нам не отправить с письмом господина д'Обинье? – как бы между прочим поинтересовался он на следующее утро у своего союзника во время прогулки по саду. – Д'Обинье храбр, сообразителен и предан вам. Я думаю, он справится лучше Монморанси.

– Агриппа? – Генрих уставился на своего товарища с простодушным удивлением. – Я доверяю ему как себе, но, к сожалению, шпионы вашей матушки следят за каждым его шагом. Он отхожее место не может посетить так, чтобы об этом не стало тут же известно. Я вообще никого из своих людей не хочу посвящать в наши планы, уж больно пристально за ними наблюдают.

– Значит, не хотите посвящать... – с усмешкой протянул д'Алансон, но больше ничего не сказал.

Хуже всего было то, что Генрих оказался прав, и возразить ему Франсуа не мог. В конце концов он махнул рукой, положившись лишь на собственное окружение да волю Божию.

***

Убеждая союзника в неведении своих дворян, Генрих, мягко говоря, преувеличивал. Вначале он и вправду, соблюдая осмотрительность, собирался посвятить в это дело одного только д’Арманьяка. Верный слуга так давно ждал реванша, что не сказать ему было бы просто бесчеловечным.

– Я знал, что вы с нами, сир, – удовлетворенно кивнул д’Арманьяк, когда Генрих впервые, соблюдая все предосторожности, поведал ему о своих планах. – Если бы вы и вправду продолжали сидеть тут, ничего не предпринимая, вы просто не были бы моим господином.

В скором времени Генрих стал замечать, что юный Рене де Фротеннак, Рони, Агриппа и Миоссен начали поглядывать на своего короля с каким-то новым уважением. Однажды, улучив момент, Миоссен шепнул:

– Мне все известно, сир. Вы можете на меня рассчитывать, как на самого себя.

– Я ведь велел тебе никому не говорить! Ты дал слово! – в бешенстве сверкая глазами, отчитывал Генрих камердинера на следующий вечер.

– Так ведь то чужим, – удивился тот. – Неужели вы не доверяете своему шталмейстеру или первому кавалеру?

Ну что тут скажешь?

Так или иначе, но очень скоро оказалось, что гугеноты Генриха хоть и не заняты в деле, однако знают о нем чуть ли не больше, чем сам герцог Алансонский. Франсуа же хоть и догадывался, что Генрих вовсе не так осторожен, как говорит, все же и близко не представлял себе масштабов бедствия.

Непозволительное разрастание круга посвященных беспокоило и Генриха. Однако для него в таком положении были и безусловные плюсы. Если раньше его люди сохраняли ему верность, как будто делая одолжение, то теперь все было иначе. Он стал тем самым сеньором, о каком они всегда мечтали. Ведь именно он должен был положить конец их бессмысленному существованию, от которого все устали. Генрих буквально купался в лучах их воодушевления, центром которого был сам.

И только Лаварден неожиданно для Генриха оказался против.

– Зря вы связались с этим мелким аферистом, младшим Валуа – мрачно заметил он,– от его грандиозных замыслов всем нам один вред.

– Зря связался? – удивился Генрих. – Неужели тебе не хочется встретить врагов со шпагой в руке? Отплатить им той же монетой?

– Хочется, – согласился приятель. – Но воевать самому и привести сюда иноземных солдат – разные вещи. На сей раз вы зашли слишком далеко, ваше величество, и продолжаете делать глупости, одну за другой. Кто скажет вам об этом, если не я?

– Вечно вы кликаете беду, сударь, – раздраженно ответил Генрих. – Да и ничего такого не будет. Постреляют немного на побережье, да и все. И не надо смотреть на меня с таким осуждением, я ведь не враг своему отечеству.

Лаварден покачал головой. Ему не нравилось легкомыслие короля.

– Не сомневаюсь в этом, сир, – ответил он, – вот только английские военачальники и немецкие князья могут ведь рассудить и по-своему. Вы слышали когда-нибудь мавританские сказки про злого духа, живущего в кувшине? Так вот, выпустить его легко. Трудно запереть обратно.

Иногда у Генриха мелькала еще одна мысль, которая мешала ему наслаждаться предвкушением свободы. Нехитрая мысль о том, что ввязываться в военную авантюру, даже не зная, сколько у него собственных денег, поддерживают ли его родные провинции и принимают ли еще гугеноты в качестве главы своей партии, глупо. Ибо прежде чем воевать, стоило бы навести порядок в собственном хозяйстве.

Но эти скучные дела увлекали его куда меньше, чем блеск славы, которую сулила новая война. Генрих не сомневался, что победоносная кампания даст ему и новых приверженцев, и новые укрепленные города, вновь обеспечив протестантскую партию крепким тылом, а его самого – реальной властью. Он представлял себе это так ясно, словно победа уже была у него в руках.

Глава 46. Снова Лондон

Больше доблести в том, чтобы словами убивать войны, чем железом – людей.

Августин Блаженный

– Господин дю Плесси, а это правда, что во Франции едят лягушек? А вы их на болотах ловите или в садках разводите? – интересовалась юная леди Мария Норфолк, младшая дочь знаменитого герцога, – а у нас в Норфолке в парке есть пруд, там их полным-полно. Приезжайте к нам этим летом, я велю слугам наловить вам лягушек, сколько пожелаете.

Филиппу часто задавали вопрос про лягушек, но сейчас он почему-то растерялся. Морней давно бывал при дворе королевы Елизаветы и слыл здесь, хоть и бесперспективным женихом, однако интересным кавалером. Высокий, подтянутый, в свои неполные двадцать семь он уже имел на висках импозантную седину. Он был небогат, однако пользовался уважением, поскольку его принимала сама королева. Все знали, что господин дю Плесси, выполняя важное поручение адмирала Колиньи, покинул Францию за сутки до Варфоломеевской ночи и, ходили слухи, будто бы в Париже во время резни погибла его возлюбленная, за которую он поклялся отомстить. И вот теперь, говорят, он блюдет обет целомудрия, пока не исполнит клятву. И конечно же, как это часто бывает, витавшая вокруг Морнея романтическая аура, привлекала массу дам, убеждавших его нарушить данное Господу обещание.

– А вы тоже ели лягушек? – продолжала настаивать барышня, и в глазах ее светилось неподдельное любопытство.

– Увы, миледи, – покаялся Морней, – однако, уверяю вас, лягушки ничем не хуже овсяного пудинга, который каждое утро подает мне моя лондонская кухарка. Впрочем, овсяный пудинг, бесспорно, полезнее для здоровья, – польстил он национальной кухне своей собеседницы. Она забавно скривилась и рассмеялась.

– И не говорите, сударь. Я, ей-богу, предпочла бы хорошую сочную жабу тому серому вареву, что матушка велит мне ежедневно есть на завтрак. Если в нем и правда столько пользы, сколько говорят, то я, наверное, никогда не умру.

– Искренне вам этого желаю, – улыбаясь, ответил Морней и подумал, что она оказалась совсем не так глупа, как хотела показаться вначале.

А леди Мария действительно была живым олицетворением пользы здоровой пищи. Белозубая задорная улыбка украшала ее лицо, а в каждом движении чувствовалась та свободная грация, какая свойственна только благополучным и жизнерадостным людям. Морней, который обычно интересовался делами куда больше, чем дамами, от души любовался ею. Он вдруг поймал себя на мысли, что не хочет расставаться с ней.

– Мэри, мы едем домой, собирайтесь, дорогая, – к ним подошла герцогиня Норфолк, и волшебство сразу разрушилось. – Добрый вечер, господин дю Плесси, как поживаете?

Филипп уже привык, что вопрос этот у англичан не требует ответа, поэтому лишь учтиво поклонился старой даме и поздоровался. Он с сожалением проводил взглядом удаляющуюся стройную фигурку и, вздохнув, подумал, что эта девушка не для него. Вряд ли ее родители с такой же непосредственностью пригласят его летом погостить в их родовом замке, как это сделала она сама.

Морней уже встретился и переговорил со всеми, с кем собирался на этом приеме, поэтому, потолкавшись еще некоторое время в толпе придворных, вызвал свой экипаж. Он ужасно устал сегодня, а после отъезда Норфолков делать здесь стало решительно нечего. Филипп предвкушал, как расположится у камина в холостяцкой спальне со стаканчиком горячего вина и новой книгой и ненадолго отвлечется от многочисленных забот своей беспокойной жизни. Однако этому плану не суждено было сбыться.

Только лишь он открыл дверь своего дома, как слуга сообщил, что его ожидает гость. «Кого там опять черт принес, на ночь глядя», – с раздражением подумал Морней, и, нацепив на лицо радушную улыбку, перешагнул порог гостиной.

Глава 46.1.

Молодой человек, что поднялся ему навстречу, по представлениям Морнея, облик имел довольно нелепый. Его богатый, расшитый золотом, дублет бирюзового бархата был бы уместнее на королевском балу, чем в этой скромной гостиной, а чванливое выражение лица неприятно контрастировало с явной молодостью. «Француз», – безошибочно определил Морней своего соотечественника.

Гость церемонно поклонился.

– Ги де Монморанси, граф де Шатильон, – представился он, подтвердив догадку Морнея, – с кем имею честь?

– Филипп дю Плесси-Морней, – ответил Филипп, опустив титулы. – А вы искали в моем доме кого-то другого?

– Нет, но я должен был убедиться, что это вы, – ответил юноша, заметно смутившись и растеряв львиную долю спеси. – Я привез вам приказ его высочества герцога Алансонского и его величества короля Наваррского, с этими словами он протянул Морнею красивый кожаный тубус с золотым тиснением.

Морней мог бы десять раз поставить на место этого молокососа, объяснив ему, что ни король Наваррский, ни тем более малахольный принц Франсуа не обладают в его глазах достаточным авторитетом, чтобы раздавать ему приказы. Однако он был умным человеком и привык без крайней необходимости не делать того, что впоследствии трудно исправить, поэтому лишь взял послание и, не читая, положил в комод.

Юноша растерялся.

– А-а...э-э... Вы не откроете письмо?

Морней улыбнулся.

– Открою, разумеется, но чуть позже, когда смогу в полной мере сосредоточиться и уделить ему должное внимание. А в чем дело?

– Если бы вы проявили необходимую ответственность при выполнении своих обязанностей, – запальчиво ответил Монморанси, – и распечатали послание прямо сейчас, то прочли бы в нем, что я являюсь уполномоченным представителем принцев в Англии и именно со мною вы должны будете согласовывать все детали предстоящего вам задания. Сложного и чрезвычайно важного задания, – добавил он, как бы подчеркивая, что с эдаким заданием Морнею без него, уж конечно, никак не справиться.

Филиппу стало смешно и одновременно тревожно. Надо бы побыстрее выпроводить этого юного павлина и заняться делом. Вскрывать письмо при нем Морнею не хотелось.

– Не переживайте, дорогой граф, я ничего не предприму без вашего одобрения, – он слегка поклонился. – А теперь скажите, где вы остановились. Я был бы рад предложить вам свой кров.

Он не боялся быть любезным, ибо понимал, что Монморанси вряд ли согласится жить с ним под одной крышей. И не ошибся.

– Благодарю, мне не хотелось бы вас обременять, –ответил молодой человек, покорно позволяя увести себя от спорной темы, – я был бы признателен, если бы вы посоветовали мне какую-нибудь приличную лондонскую гостиницу.

– «Северная звезда», думаю, лучшая гостиница в этом городе, – сказал Морней. Когда два года назад сам он приехал в Лондон, ему бы не хватило денег даже на собачью будку в «Северной звезде». Но этот фанфарон, похоже, не был стеснен в средствах, чем еще более раздражал хозяина дома. Если все сторонники принцев больше похожи на петухов, чем на воинов, за успех их новой затеи приходилось серьезно опасаться.

Когда Монморанси наконец ушел, Филипп удобно устроился у камина и вскрыл письмо. Почерк короля Наваррского он узнал сразу, однако перу его принадлежала лишь половина послания, вторая часть текста была написана другой рукой, очевидно, принца Франсуа. Морней усмехнулся. Между союзниками, судя по всему, царили полная любовь и доверие. Несколько раз внимательно прочитав письмо, Морней задумался.

Глава 46.2.

Сэр Уолсингэм внимательно выслушал Морнея и пожевал губами.

– Вы всегда были симпатичны мне, сударь, ибо, по моему глубокому убеждению, вы человек весьма одаренный, храбрый и благородный, – начал министр издалека, Морней слегка поклонился, – и именно поэтому я не могу не задать вам нескромный вопрос, который давно вертится у меня на языке...

Морней вскинул бровь и согласно кивнул.

– Вам не надоело устраивать войны в собственной стране? – поинтересовался Уолсингэм.

Морней открыл было рот, чтобы ответить, но Уолсингэм нетерпеливо отмахнулся.

– Только не надо рассказывать мне о святой битве за веру и Господа. Мы оба знаем, что святых войн не бывает, а бойни Господу не угодны.

– Да, но... – начал Филипп.

– И давайте оставим демагогию для пустоголовых вояк.

Филипп мог бы возмутиться или уйти от ответа, но не стал. Он сам много раз спрашивал себя об этом. Он лишь тяжело вздохнул и грустно улыбнулся.

– Что же, давайте без демагогии. У меня был друг, мы вместе учились в Женеве и мечтали, что когда-нибудь уедем в Новый Свет и ... в общем, неважно, о чем мы мечтали, – у Морнея дернулся кадык. – Он сгинул в застенках испанской инквизиции. Просто однажды, когда он гостил у родственников в Мадриде, за ним пришли некие люди, которым никто не смел перечить, и его не стало... С моим Мишелем расправились просто так, чтобы кто-то мог сделать карьеру. А два года назад в Париже по приказу короля были убиты десятки моих товарищей и тысячи единоверцев... Детей, женщин, стариков... И что же мне делать после всего этого? Что?! Скажите! Сидеть и ждать, когда за моей семьей придут святые отцы-инквизиторы? Или толпа озверевших лавочников, которым все дозволено лишь потому, что они католики?!

Он перевел дыхание и продолжал.

– Да поймите вы, что нет ничего хуже, чем узаконенное государственное зверство, потому что от него некуда спрятаться и очень трудно сбежать. Все мы не хотим войн, но есть некая грань ... Испания уже скатилась за нее. В этой стране теперь правит страх, там дети доносят на своих родителей, а матери отрекаются от детей! От ужаса перед папской полицией люди перестают быть людьми! А теперь они хотят то же самое принести во Францию. Вы можете называть меня сумасшедшим, но я не позволю ЭТОМУ прижиться на моей родине! Не позволю, пока дышу!

Филипп, обычно спокойный, вдруг понял, что почти кричит.

– Простите, – смущенно сказал он, – я, кажется, увлекся... Так вот, во Франции этого не будет. Не будет, и точка. А король Наваррский и герцог Алансонский помогут мне в моих планах.

Уолсингэм помолчал.

– С вами трудно спорить… даже мне, старому болтуну. И все же не могу сказать, что вы меня убедили. Все мы знаем, куда приводят благие намерения.

Несмотря на эту странную беседу, Уолсингэм, конечно, не отказал Морнею в очередной маленькой просьбе поспособствовать аудиенции у королевы. Он был человеком практическим и очень хорошо понимал выгоду, которую может извлечь из сложившегося положения английская корона.

Просить у Англии военной помощи, как того требовал Генрих Наваррский, Морней и не думал, ибо прекрасно понимал не только всю пользу, но и весь вред, который могут принести с собою иноземные солдаты. У него была идея лучше. После Варфоломеевской ночи Англию буквально наводнили французские гугеноты, многие из которых отлично умели держать в руках оружие и с радостью взялись бы за него, чтобы с триумфом вернуться на родину. Вот только денег на его приобретение у большинства не было, ведь почти все они покидали Францию чуть ли не в одних штанах. Для решения этого вопроса Морней и надеялся запустить руку в английскую казну. Во главе ополченцев должен был встать граф Габриэль де Монтгомери[25], объединивший вокруг себя большую часть этих благородных голодранцев, жаждущих реванша.

Монтгомери покинул Францию после трагической гибели Генриха II и теперь имел собственный зуб на Екатерину Медичи. Ему уже неоднократно приходилось принимать участие в религиозных войнах во Франции на стороне протестантов, и не было битвы, где этот славный воин не отличился бы. Так, после Варфоломеевской ночи ему удалось малыми силами захватить Бурж и поднять восстание в Руане, он же был одним из творцов почетной капитуляции ля Рошели. Париж многократно требовал у Лондона выдачи знаменитого мятежника, но Елизавета отвечала отказом.

– Нам не нужны английские войска, но понадобятся корабли, чтобы перевезти людей через пролив, – говорил Морней Уолсингэму, выразившему сомнение, что королева Елизавета пойдет на открытый конфликт с Карлом, – и кто сказал, что на этих кораблях непременно должны быть английские флаги?

– Знаете, за что я вас люблю? – риторически поинтересовался министр. – Вы никогда не просите лишнего. И даете нам возможность загребать жар чужими руками, – он улыбнулся хищной улыбкой, и Морней понял, что половина дела сделана.

Весь последующий месяц шла подготовка к возвращению домой французских эмигрантов. Самую бурную деятельность развернул Монморанси. Заключалась она в том, чтобы непрерывно мешать Морнею и требовать у него ежедневных отчетов, так что в конце концов Филипп велел своему лакею говорить, будто его нет дома. Когда же Монморанси удавалось все-таки прорваться через заслон, организованный Гастоном, он принимался упрекать Морнея в бездействии и бурно выражал недоумение, почему все английские войска еще не мобилизованы для помощи французам.

– При всем моем почтении к королю Наваррскому и герцогу Алансонскому, боюсь, королева Англии не считает себя обязанной исполнять их волю, – мягко объяснял ему Морней, глядя на гостя с доброжелательной жалостью, как на слабоумного подростка.

Монморанси злился, но, несмотря на его энтузиазм, дело двигалось, и очень скоро был сформирован и готов к отправке корпус французских добровольцев (изрядно разбавленных английскими наемниками). Морней умел делать свою работу.

Сноски:

[25] Габриэль де Монтгомери – оказался случайным виновником гибели Генриха II в 1559 году. Во время рыцарского турнира его копье попало в глаз королю, после чего Монтгомери, преследуемый Екатериной Медичи, был вынужден бежать из Франции и надолго поселиться в Англии.

Глава 46.3.

Над морем стелился белый предутренний туман, и в этом тумане покачивались голые мачты кораблей. Свинцовые воды залива были ледяными даже на вид.

– Да тише вы, олухи! Аккуратнее грузите! Да пошевеливайтесь, что вы еле ползаете, словно дохлые мухи! – покрикивал капитан одного из судов на сновавших туда-сюда матросов.

Морней клевал носом и кутался с меховой плащ, наблюдая за всей этой суетой, которая всегда сопутствует отплытию. Рядом стоял полковник де Монтгомери, и, казалось, думал о своем, будто погрузка его не интересовала. Впрочем, с таким количеством помощников участвовать во всем самому – только мешать знающим людям делать дело. Монтгомери, как всякий опытный руководитель, умел вовремя отстраниться и не путаться под ногами у подчиненных.

– Ра-а-аз, два! Ра-а-аз, два! Посторони-ись! – то и дело раздавалось с пирса.

– Эй! Куда прешь, дубина! – орали с корабля.

– И была вам охота в эдакое мерзкое утро вылезти из-под одеяла, чтобы явиться сюда, – сказал вдруг полковник, обращаясь к Морнею. – Думаете, без вас не отплывем?

И в самом деле, подумал Морней. Проклятая привычка все проверить самому. Вот и мерзни теперь еще неизвестно сколько.

– Думаю, отплывете, – ответил он, у него не было желания спорить.

И все же Морней знал, почему пришел сюда. Монтгомери покидал Портсмут, чтобы еще месяц переждать в тихой бухте вдали от чужих глаз, а затем, после побега принцев, неожиданно обрушиться на французское побережье. С этого момента от Морнея больше ничего не зависело, и это беспокоило его.

Никогда еще Морней не возлагал на предстоящую кампанию таких надежд. С другой стороны, никогда еще в составленном им уравнении не было столько неизвестных.

Во-первых, сам герцог Алансонский. Морней не был близко с ним знаком, но то, что ему было известно о принце, внушало некий скепсис. Морней понимал: в нем их единственный шанс на близкий мир и возвращение домой. Уж если сам Генрих Наваррский, подавив гордыню, готов уступить д'Алансону первенство, гугеноты впервые могли выступить единым фронтом с умеренными католиками, и наконец победить. И все же, все же...

Затея принцев, несмотря на очевидные выгоды, которые она сулила, чем-то напоминала Морнею детскую игру в войну с деревянными ружьями. Морней не находил разумного объяснения этому чувству и гнал от себя неприятные мысли, полагая, что лишь удаленность от места событий заставляет его так тревожиться.

Во-вторых, Монтгомери. Полковник с радостью откликнулся на предложение Морнея поехать во Францию, но за все время подготовки выступления им так и не удалось найти общего языка. Морней, не раз слышал в свой адрес обвинения в религиозном фанатизме, но рядом с Монтгомери он чувствовал себя просто скучным обывателем. За спиной у Монтгомери осталось множество великих битв и славных побед, солдаты боготворили его, а Париж трепетал от одного упоминания этого имени. Любые попытки Морнея предостеречь товарища от той или иной опасности вызывали только усмешку на устах знаменитого полководца. Морней искренне надеялся, что Марс, бог войны, и сейчас не оставит своего любимца, но в глубине души понимал: тем горше падение, чем выше взлет. Будь у него выбор, он предпочел бы и вовсе не иметь дело с Монтгомери, а заменить его человеком, пусть и менее талантливым, однако более надежным, на которого можно было положиться в хитросплетениях их сложного плана. Выбора у Морнея не было.

– Я желаю вам удачи, – сказал Филипп, когда последняя бочка была закреплена, и последний солдат занял свое место, а полковник направился к своему флагману.

– Она нам не понадобится, сударь, ибо с нами Бог, – высокомерно ответил тот.

Морней не стал спорить. Только когда караван исчез за выступом скалы, Морней заставил себя отвести взгляд.

Глава 47. Слишком много зла

Где же зло и откуда и как вползло оно сюда? В чем его корень и его семя? Или его вообще нет? Почему же мы боимся и остерегаемся того, чего нет?

Августин Блаженный

День проходил за днем, а обещанной помощи от Людвига Нассау все не было. Д'Алансон уже не мог скрывать своего дурного настроения.

– Ну и где ваши хваленые немцы? – допытывался он у ля Моля, как будто ля Моль и был хваленым немцем, – они еще неделю назад должны были быть здесь, и до сих пор ничего. Ну что вы молчите, как истукан? Это вы отвечали за обеспечение нам поддержки немецких князей. Выходит, вы опять не справились со своими обязанностями.

Ля Моль обиженно засопел и отвернулся.

– Вы не справедливы к господину де ля Молю, – вмешался Генрих, его раздражало неизбывное стремление д'Алансона искать виноватых. Тем более, что искал он не там, где нужно, а там, где проще, – господин де ля Моль сделал все, что от него зависело. Не может же он отвечать за князя Людвига.

Ля Моль бросил на Генриха благодарный взгляд, от чего д'Алансон пришел в еще большее раздражение.

– Знаете, дорогой зять, – язвительно заметил он, – ни вы, ни ваши дворяне пальцем не пошевелили, чтобы хоть на минуту приблизить час нашего избавления, так хотя бы мне не мешайте делать дело. Со своих людей можете спрашивать, как хотите, а со своими я и сам разберусь.

– Как угодно, – пожал плечами Генрих, - мне, пожалуй, действительно лучше уйти. Не буду мешать.

С этими словами он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Д'Алансон проводил его тяжелым взглядом.

А вскоре пришло известие о гибели Людвига Нассау в сражении при Моокергейдене. Это событие, грозившее похоронить вместе с князем и все планы заговорщиков, внесло разброд и уныние в их ряды. На срочном совещании у герцога Алансонского было решено, известить английских союзников о приостановке кампании, если в течение нескольких дней не подойдет все-таки обещанная немцами помощь.

Но тут им повезло. За день до окончания намеченного срока, словно гром среди ясного неба, явился капитан Шимон-Гитри, доверенный посланец д'Алансона при оранском дворе. Он сообщил, что Вильгельм Оранский, несмотря на тяжелое положение на всех фронтах во Фландрии, подтвердил взятые на себя братом обязательства и пятьсот человек конницы уже ждут мятежных принцев всего в нескольких лье от дворца, чтобы помочь им покинуть двор!

Генрих собрал своих и уже, почти не таясь, обсудил с ними детали предстоящего мероприятия. Только бы вырваться за ворота, а там их уже не догонят. Нормандским лошадям дворцовой охраны никогда не поспеть за испанскими скакунами, оплаченными голландским и немецким золотом, а уж когда они будут у своих, чтобы отбить их потребуется целая армия. Гугеноты проводят их до границы, а уж оттуда мы двинем войска к побережью Нормандии, навстречу Монтгомери.

О том же размышлял и Франсуа д'Алансон.

«Ну подождите, - радостно думал он, - мы такой пожар запалим, что Карлу не останется ничего, кроме как умолять меня принять регентство! А д'Анжу пускай себе сидит в своем Кракове, не очень-то его здесь и ждали!»

От этих мыслей на душе у принца становилось тепло, и даже ставшая привычной обида на Генриха Наваррского отступала на второй план.

***

Мечты рухнули за несколько часов до воплощения.

Заговорщиков предали.

Когда кулаки королевских гвардейцев в тяжелых перчатках забарабанили в дверь его комнат, Генрих все понял сразу. Он почему-то даже не удивился, словно ждал этого. Словно в глубине души и не верил, что может быть иначе. «Кто?» – мелькнула только мысль. Мелькнула и погасла, ибо не все ли равно.

– Откройте именем короля, вы арестованы! – кулаки в тяжелых перчатках барабанили в дубовую дверь.

Генрих побледнел. Он подбежал к окну и выглянул на улицу. Внизу уже дежурили две тройки гвардейцев. Да, не этих гостей он сегодня ждал.

Тогда он вернулся к двери и сам распахнул тяжелые створки. Лицо его вдруг исказилось бесшабашной оголтелой удалью.

– За мной! – крикнул он своим гугенотам, и сам не услышал своего голоса.

С этими словами Генрих вывалился в коридор, отпихнув плечом обалдевшего от эдакой наглости господина де Нансея. В несколько прыжков он достиг лестницы и полетел вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступеней.

– Простите, – коротко извинился он, сметая с дороги престарелую фрейлину королевы. Дама испуганно шарахнулась в сторону, потом, пришла в себя и истошно завизжала. Люди, попадавшиеся им на лестнице, шустро разбегались по сторонам.

– Догнать! – завопил Нансей и первым ринулся вслед за беглецом. За ним тяжело топали его люди, а вслед за ними — гугеноты Генриха. Они и рады были бы помочь своему спятившему господину, но для этого требовалось хотя поравняться с ним.

Когда орущая толпа во главе с Генрихом Наваррским вывалилась во двор Сен-Жерменского дворца, где на Рождество остановился двор, ворота были открыты!!! А за ними мирно лежала утоптанная дорога, убегавшая в лес. К своим. Скорее! Скорее! Еще немного! Генрих на бегу выхватил шпагу, готовый воткнуть ее в любого, кто осмелится помешать ему сесть на лошадь, но оказавшийся поблизости конюх не пожелал становиться героем. Он быстро отскочил в сторону, даже не пытаясь остановить короля Наваррского. Генрих ласточкой взлетел в седло. Он и не знал, что способен на такую прыть.

– За мной! – задыхаясь повторял он, как будто в том была необходимость. Все и так бежали за ним.

– Ворота!!! Ворота закрыть! – истерично заорал Нансей, но его крик утонул в общем переполохе. Впрочем, швейцарцы-привратники не нуждались в указаниях. Медленно, как в кошмарном сне, но на самом деле очень быстро, ажурные створки пошли навстречу друг другу, неумолимо сокращая спасительный проем.

– Давай! Пошла! – орал Генрих, пытаясь бросить в галоп перепуганную лошадь. Та встала на дыбы и замотала головой. Наконец всаднику удалось справиться с капризным животным, но было поздно. Ворота захлопнулись.

Однако Генрих и не думал сдаваться. Развернувшись спиной к предательской ограде, держа в правой руке шпагу, левой он вытащил кинжал и приготовился дорого продать свою жизнь.

Драться было безумием. Врагов уже набралось несколько десятков против одного. За спинами гвардейцев он видел встревоженные лица своих гугенотов, которые ничем не могли ему помочь. Д'Арманьяк что-то кричал ему, но Генрих не слышал. Я больше не дамся! Не дамся! Хватит!

И тут прямо перед собой он увидел знакомое лицо губернатора Лангедока. Дамвиль что-то говорил ему, тщетно пытаясь перекрыть гул голосов, прорваться сквозь вязкую пелену охватившего Генриха безумия, и губы его двигались, как у рыбы, выброшенной на берег. Потом он повернулся спиной к Генриху, лицом к его преследователям и выставил вперед руки, будто пытаясь защитить его от толпы. Дамвиль опять что-то закричал, уже обращаясь к Нансею. Генрих различил только два слова «разумны» и «король». Но от этого голоса, его ярость вдруг отступила. Он огляделся вокруг и только теперь, будто со стороны, увидел всю безвыходность своего положения.

Оружие, которое он только что с такой легкостью и яростью сжимал в руках, вдруг показалось невероятно, просто невыносимо тяжелым. Все тело будто бы стало чужим и отказалось слушаться. Веки его словно бы налились свинцом, и он с трудом удержался, чтобы не придержать их руками. Вот заснуть бы сейчас прямо тут, на лошади. И ну их всех к чертям собачьим...

Невероятным усилием воли Генрих заставил себя спешиться (а не свалиться с коня прямо на камни). Шпага и кинжал, ставшие бесполезными, лязгнули о брусчатку, и краем глаза Генрих заметил, как кто-то их подобрал. Снова он сдавался на милость победителя, понимая, что милости этой можно и не дождаться. Он очень устал сегодня, ему было все равно.

– Идемте... куда там надо идти... – равнодушно сказал он Нансею.

Когда Генриха под конвоем вели через весь дворец, кругом царила смута. Мимо сновали какие-то люди, на него никто не обращал внимания. Наконец его завели в приемную короля, выдали стул и велели подождать, пока его величество освободится.

Картина всеобщей паники не оставляла сомнений в худшем: немецкая конница была обнаружена. От этой мысли Генриха прошиб холодный пот. Он видел, как в кабинет Карла провели бледного и перепуганного герцога Алансонского. Герцог прошел мимо, не глядя на своего союзника.

«Ну вот и все, – думал Генрих отрешенно, – потом, наверное, моя очередь». Он не мог заставить себя собраться, хотя неплохо было бы подумать, как отвечать на вопросы.

Наконец дверь скрипнула, и на пороге появилась Екатерина Медичи. Она рассеянно оглянулась по сторонам, как будто вспоминая что-то. Когда взгляд королевы остановился на Генрихе, лицо ее приобрело озадаченное и раздосадованное выражение, словно у камеристки, собиравшей в дорогу хозяйский сундук, да забывшей положить любимое платье госпожи.

– Так, а этого куда? – спросила она сама себя, глядя мимо него. – Ко мне в карету.

– Сейчас прикажете или после допроса? – услужливо спросил Нансей.

– Какого еще допроса, – раздраженно ответила королева. – Едем тотчас же. Остальное потом.

***

Генрих не ошибся. Немецкая конница и вправду была обнаружена. Как только господину де Нансею сообщили о заговоре, за стены дворца был немедленно выслан разведывательный отряд, который и подтвердил слова доносчика.

Эта новость, словно порыв грозового ветра, всколыхнула дремотный покой двора. Силы дворцовой охраны были подняты на ноги, и королевский поезд со всей доступной ему прытью двинулся к Парижу. Однако по дороге решено было повернуть лошадей и разместиться в Венсенском замке, который при необходимости можно было оборонять. Туда же должны были подойти королевские войска, и курьеры уже мчались с приказами к начальнику парижского гарнизона. В памяти королевы и ее сына Карла то и дело возникали сцены «сюрприза в Мо», тогда, десять лет назад, королевский двор так же улепетывал от надвигающейся протестантской армии.

Умудренная опытом королева-мать решила не выяснять намерения вражеских полководцев. Она поместила двух главных заговорщиков в свою карету, которую охраняла ее личная гвардия, и велела кучеру гнать во весь опор. Королю же снова стало хуже, его мучила лихорадка и сильнейшее легочное кровотечение. В его карете было устроено лежачее место, а Амбруаз Парэ и кормилица Мадлон не отходили от него ни на шаг.

– Не могли уже как будто дождаться моей смерти, – жаловался Карл. Потом, уже теряя сознание, в полубреду повторял, – слишком много зла.. слишком много зла...

***

Предатель в числе немногих остался в Сен-Жермене после бегства двора, чтобы наблюдать за лакеями, паковавшими сундуки. Впрочем, толковые расторопные слуги прекрасно справлялись и без наблюдателей, потому он без дела слонялся по притихшим залам, прислушиваясь к гулкому звуку собственных шагов. На сердце у него было темно и пусто, словно в галереях этого огромного брошенного в спешке дворца.

Предатель наклонился к зеркалу и внимательно изучил свое лицо. Серые спокойные глаза, тонкие губы... все как всегда. Ничего не изменилось за сегодняшний длинный день, разделивший его жизнь на две разных жизни. Если бы еще год назад кто-нибудь посмел хотя бы предположить, что он окажется способен на то, что сделал сегодня, он вызвал бы наглеца на поединок. Когда, в какой момент это вдруг стало возможным? Какая капля из тех, что день за днем исподволь, подтачивали его изнутри, стала последней? Он не желал зла тем, на кого донес сегодня, но разве был у него другой выбор? Нет. А когда нет выбора, то и жалеть не о чем.

Глава 48. Венсенский замок

Господний мир – театр. В него бесплатный вход, И купола навис вверху небесный свод.

Пьер де Ронсар

В Венсен прибыли глубокой ночью. Чтобы не заставлять принцев крови ждать в очереди на допрос, словно простых карманников, на службу специально вызвали старшего следователя двора мэтра Дижона. К нему и увели д'Алансона, Генриха же, как менее важную особу, направили к дежурному следователю Венсенской тюрьмы.

– Ваше имя... – за строгостью тона чиновник скрывал растерянность. В конце фразы он замялся, не зная, следует ли добавить почтительное «ваше величество». Однако, видимо, вспомнив служебный регламент, решил, что не следует. Он понятия не имел, как обращаться с таким арестантом, как король Наваррский.

– Вам что, неизвестно мое имя? – с удивлением спросил Генрих.

– Известно, – отозвался тот, – но таков порядок, арестованный должен сам назвать себя.

– Ну что ж, извольте, раз так... Генрих де Бурбон-Вандом.

Следователь аккуратно внес его имя в формуляр.

– Когда и где вы родились?

– Графство Беарн Наваррского королевства, в 1554 году от Рождества Христова.

– Ваше вероисповедание.

– Католик, – ответил Генрих, уже теряя терпение.

– К какому сословию принадлежите? – продолжал бубнить чиновник.

– Вы что, издеваетесь надо мной?! – Генрих наконец не выдержал, потом подумал, как бедняге, должно быть, не повезло, что их арест выпал на его дежурство, и развеселился. – Сельский обыватель, – ответил он.

Следователь оторвал взгляд от формуляра и уставился на Генриха.

– Извольте правдиво отвечать на вопросы следствия, арестованный, – начал он и осекся, поняв, очевидно, что ему нечем пригрозить Генриху. Потом вздохнул и добавил, – хорошо, сир, подождите, пожалуйста, я сам заполню формуляр.

– Заполняйте, – согласился Генрих, – мне, в общем-то, некуда спешить.

Некоторое время чиновник проворно писал, потом перо его вдруг остановилось и зависло над бумагой.

– Мне нужно записать все ваши титулы, ваше величество. Не соблаговолите напомнить? – в его голосе послышались жалобные нотки. Генрих подумал, что все это было бы ужасно забавно, если бы происходило с кем-нибудь другим.

– Пишите, я продиктую. Герцог Вандомский, герцог д'Альбрэ, – говорил он медленно, – герцог де Бомон, граф де Фуа, граф де Бигор... Почему вы не пишете?

– У меня место в формуляре закончилось, – ответил следователь с несчастным видом, – некуда писать. Понимаете, он не рассчитан ...

Генрих перегнулся через стол.

– И правда, некуда. Осталось-то совсем немного. Что за формуляры у вас такие, что в них ничего не входит? И что же делать? – ему стало интересно.

– Подождите немного, я подошью еще один лист.

Пока он возился, Генрих озирался по сторонам. Да, мрачноват, однако, его новый дом. Наконец следователь закончил.

– Мне продолжать?

– Да, конечно, – на подшитом листе он аккуратно вывел слова «Дополнение к графе 5» и поставил двоеточие, – я готов писать.

– Ну так пишите, на чем мы остановились... граф де Бигор, граф Беарнский, виконт Лиможский, принц де Виана и, наконец, король Наварры, – заключил Генрих. Следователь поставил точку и перешел к следующему вопросу.

– Вас обвиняют... так... – он заглянул в сопроводительную бумагу, подписанную господином де Нансеем, – обвиняют в государственной измене, сир. Вы признаете свою вину?

– Нет.

Следователь сделал соответствующую отметку.

– Что вы можете сказать по существу предъявленных вам обвинений?

– Я буду говорить с королем, сударь, – мягко ответил Генрих, – а вам, по-моему, пора спать.

Следователь вздохнул. Он был бы и рад последовать этому совету, но до конца его дежурства была почти целая ночь, а на столе ждала своей очереди стопка дел.

Когда Генриха включили во все описи, поставили на довольствие и проводили в специальные покои, где испокон веку томились в неволе опальные принцы, он был измотан уже окончательно. Генрих положил голову на казенную подушку и уснул крепким сном.

На следующее утро сразу после завтрака к Генриху опять явился следователь. На сей раз другой. Он заполнил очередную бумагу, похожую на ту, что заполняли ночью, и так же безропотно удалился, когда Генрих сообщил, что не собирается с ним говорить. Удивительно, сколько еще формуляров нужно заполнить, чтобы перейти к существу дела.

Впрочем, Генрих переживал напрасно. Не успел он устать от изобилия глупых формальностей, как за него взялись по-настоящему. И потянулись изматывающие душу допросы.

Раньше Генрих не понимал, почему люди, к которым не применяют пыток, признаются в том, о чем бы лучше умолчать. Теперь понял.

Во-первых, ему было страшно. Он понимал, что, бесспорно, виновен. В самой настоящей государственной измене. Без дураков и шуток. И вряд ли имел основания рассчитывать на снисхождение короля, особенно если заговор во всей его грандиозности будет раскрыт. И, в частности, по этой причине Генрих не хотел выдавать своих сообщников.

Однако для того чтобы убедительно лгать, требовалось, по крайней мере, понимать, что же все-таки доподлинно известно следствию. Генрих же ничего не знал об этом, ибо сразу после ареста оказался в полной изоляции. Часто он спрашивал себя, кто донес на них королю. Перебирал в уме имена, останавливаясь на одних и отбрасывая другие, не желая верить, но понимая, что поверить придется. В конце концов он решил, что это был кто-то из людей д'Алансона, и стало немного легче, но тоскливая саднящая боль не оставляла его.

Часами он блуждал по своим зарешеченным хоромам, маясь от неизвестности и стараясь придумать хоть какую-то стройную версию событий, но каждый раз с унынием вынужден был признать, что ему все равно не поверят. Остановившись на этой неутешительной мысли, он понял, что единственный выход в том, чтобы отпираться от всего, пока не наступит хоть какая-нибудь ясность.

Допрос у короля подтвердил верность избранного пути.

– Видите ли, сир, – объяснял Генрих свое вопиюще странное поведение в день ареста, - Варфоломеевская ночь навсегда приучила меня бояться непрошенных гостей. Я побежал, поскольку не знал намерений этих людей и опасался за свою жизнь.

– Ну что ж, допустим, – хмыкнул Карл, – но откуда же вам было известно о полке гугенотов, ожидавшим вас за воротами дворца?

– Мне не было об этом известно, – с достоинством отвечал Генрих. – Я не знаю, откуда в самом сердце королевства взялись вражеские солдаты. Думаю, этот вопрос лучше задать начальнику королевской охраны господину де Нансею. Если бы его люди не считали на службе ворон, то ничего подобного бы не случилось.

На сером изможденном лице Карла отразилась усталость. Король полусидел, опираясь на подушки, и было видно, что он мечтает лишь закончить поскорее дела и остаться в одиночестве.

– Я сам знаю, кому и какие вопросы мне задавать, – отвечал он, не глядя на своего зятя. И все же в его голосе послышалось сомнение, заронившее в сердце Генриха робкую надежду.

Когда Генриха уже уводили, король вдруг остановил его и негромко, стараясь снова не раскашляться, произнес: «Будьте любезны, друг мой, не откажите в беседе господину Дижону. Иначе мне будет уж очень сложно поверить в вашу невиновность», – и Генрих понял, что не откажет.

***

С этим человеком, по-своему весьма примечательным, Генриху довелось познакомиться уже на следующее утро.

Мэтр Дижон, старший следователь двора и правая рука королевы-матери, с любопытством разглядывал короля Наваррского своими подслеповатыми вечно слезящимися глазками, и под этим взглядом Генрих чувствовал себя даже хуже, чем на давешнем допросе у Карла.

– Вас подозревают в чудовищных преступлениях, сир, – говорил он, и голос его был ласков и участлив. – Ни много ни мало, а заговор против короля и покушение на жизнь его величества. Если вы будете запираться, то просто не сможете отвечать на обвинения. Вы уверены, сир, что избрали верную тактику? Какова бы ни была правда, но, по-моему, она все-таки лучше чужих наветов.

На мгновение Генрих заколебался. В словах старого судейского чиновника было разумное зерно. И все-таки Генрих понимал: правда спасает лишь невиновных, да и тех не всякий раз.

– Обвинения надобно доказывать, сударь, – устало отвечал Генрих. – А мне не в чем признаваться. Мудрость и милосердие короля – вот главная моя надежда.

Допрос длился еще несколько часов. В свою камеру Генрих возвращался совершенно выжатым. Он чувствовал, как кольцо вокруг него сжимается, и не знал, сколько сможет еще продержаться.

Глава 49. Следствие

Излишнее усердие всегда больше губит, чем улучшает

Плиний Младший

Тазик для умывания опасно нависал над кроватью и подрагивал в неумелых руках, грозя перевернуться прямо в постель. В одной руке новый камердинер короля Наваррского сжимал кувшин, в другой судно, а для того, чтобы подать полотенце, ему понадобилась бы третья.

Когда Генриха поместили в Венсенский замок, от него удалили всех его лакеев, и службу при особе короля Наваррского несли теперь тюремщики этой цитадели. Камердинером назначили этого самого господина Дидро. Он оказался на редкость бестолков, однако, в отличие от прочих, внимателен и даже почтителен к своему опальному господину. Ему как будто казалось честью прислуживать столь высокой особе, пусть бы даже и помещенной в тюремную камеру. Генрих, приученный ценить доброе отношение, старался не злиться на его неловкость, оставаясь приветливым и терпеливым, однако, когда тазик в очередной раз накренился, и из него на пол полилась струйка воды, Генрих не выдержал.

– Да поставьте вы его уже куда-нибудь!

– Простите, ваше величество, – испуганно ответил Дидро, водружая злосчастную посудину на прикроватный столик.

Генрих слез с кровати и наклонился над тазиком, стоя босыми ногами на ледяном каменном полу, прямо в луже.

– Давайте, лейте, – весело велел он, стараясь не замечать, как замерзают ноги. – Однажды д'Арманьяк вылил воду для умывания прямо мне на подушки, – рассказал Генрих только что выдуманную историю, – и теперь я предпочитаю умываться стоя.

Краем глаза он заметил, как Дидро с облегчением заулыбался, услышав, что, оказывается, не он один совершает оплошности. Ну и на здоровье, д'Арманьяк не слышал, а Генриху не жалко.

***

После бегства двора в Венсен по Парижу прокатилась волна арестов.

Сначала были арестованы только король Наваррский, герцог Алансонский, затем после допроса д'Алансона под стражу взяли его ближайших сообщников: Жозефа де ля Моля, Аннибала де Коконаса, Ги де Монморанси, маркиза де Мерю и еще нескольких человек из ближайшего окружения принца.

Был также подписан приказ об аресте капитана Шимон-Гитри, но, к разочарованию Дижона, капитан оказался слишком верток: ему удалось сбежать.

На допросах все они поначалу все отрицали, но вскоре начинали довольно подробно описывать план побега. На основании их показаний были задержаны также подкупленная смена дворцовой охраны и несколько курьеров, а когда уже казалось, что следствие занялось мелкой рыбешкой, двор был потрясен арестами виконта де Тюррена и маршала де Коссе.

Дижону, человеку внимательному, бросилась в глаза одна странность: несмотря на довольно широкий круг участников заговора, который быстро удалось очертить, в него почему-то не попали приближенные короля Наваррского. Никто из допрошенных не называл их фамилий. Дижон пометил себе подумать об этом.

Несколько раз Дижон в условиях строжайшей секретности допрашивал шпиона, сообщившего о заговоре. Побеседовать с ним было необходимо, ведь кому, как не ему знать подробности. Однако это ни к чему не привело.

– Я сказал все, что собирался, и ничем больше не смогу помочь вам, сударь, – обронил тот равнодушно.

Он явно знал много больше, чем говорил, и даже не скрывал этого. Разозлившись, Дижон, вопреки своему обыкновению, пригрозил ему пыткой, но тот лишь холодно улыбнулся в ответ. Он отлично понимал, что король не позволит тронуть своего ценного осведомителя.

И все же Дижон должен был выяснить все до конца. Он не верил, что побег двух мальчишек, пусть и королевских кровей, был единственной целью затеянной авантюры. Ну не бывает так, чтобы иностранные князья помогали опальным принцам, ничего не желая получить взамен. История эта просто обязана была иметь продолжение, или Дижон ничего не понимал в жизни. И вот где этого продолжения ждать? Какую форму оно примет и когда? Вот в чем вопрос.

Когда Дижон поделился своими сомнениями с королевой Екатериной, она лишь пожала плечами.

– Я удивляюсь вам, мэтр, – сказала она. – Когда у вас появляются вопросы к подследственным, их нужно просто задать и все. А когда те не желают говорить, вы знаете, что делать.

– Но, мадам, столько важных особ... Кого из них я могу допросить с пристрастием?

Королева слегка задумалась.

– Думаю, ля Моля можно. Да, пожалуй, ля Моль больше всех подходит. А для проверки еще Коконаса.

Дижон сделал себе пометку и поклонился. Ля Моль и вправду был самым подходящим кандидатом на дыбу. Человек, не слишком близкий королю, с другой стороны, достаточно осведомленный. Ко всему ля Моль попался еще и на том, что при аресте у него нашли восковую фигурку работы Казимо Руджери, знаменитого при дворе черного мага, услугами которого втайне пользовалась и сама королева-мать. Фигурка была облачена в долгополую одежду, на голове у нее блестела корона сусального золота, а на месте сердца зияли дыры от игл: брр! На Дижона из глубины веков пахнуло серным запахом колдовства. Сам ля Моль, правда, утверждал, что фигурку эту использовал для любовной ворожбы, но понять, чья фигурка – мужская или женская было довольно трудно. А король-то наш чахнет и чахнет, не иначе происки Нечистого, а ля Моль, выходит, Его пособник.

Честно говоря, в черную магию Дижон верил не особенно. История с любовной ворожбой казалась ему правдоподобнее: о романе ля Моля с королевой Наваррской при дворе не знал только глухой. Но тем более: глупость должна быть наказана. А нечего крутить с принцессами. Спал бы с горничными, как сам Дижон, целее был бы. Несколько экю и никакого колдовства.

Итак, ля Моль. И правильно, любовная ворожба там или черная магия, это пусть отцы-инквизиторы разбираются, а у нас другие дела.

С этой мыслью следователь отложил в сторону бумаги ля Моля и перешел к другому вопросу, не такому важному, но тоже небезынтересному. Он натянул на себя мантию и покрутился перед зеркалом. Как-никак ему предстоял визит к принцу крови.

Глава 49.1.

Едва переступив порог тюремной камеры, обставленной куда роскошнее, чем его собственный дом, следователь Дижон склонился в низком поклоне.

– Вы позволите мне сесть, ваше высочество? – спросил он, обращаясь к обитателю этих мрачных чертогов.

Герцог Алансонский угрюмо молчал, глядя в окно, и Дижон остался на ногах.

– У меня к вам всего один вопрос, ваше высочество, вы разрешите? – мягко продолжал следователь. – Меня мучает одна ерунда, так мелочь, вздор: участие короля Наваррского в заговоре очевидно, а никто из его людей ни в чем подозрительном не замечен. Но ведь так просто не бывает, чтобы ближние слуги ничего не ведали о делах высокородного сеньора. Я просто не могу закончить следствие. Быть может, вы развеяте мои сомнения?

– Вы следователь, вот и расследуйте, – угрюмо процедил д'Алансон, – ваши сомнения – не моя забота.

– Как угодно, ваше высочество, – ответил Дижон и снова поклонился, – только неужто вам не обидно? Господа де ля Моль, де Коконас, де Коссе, Мерю и многие другие арестованы, Вантабрен убит, Франсуа де Монморанси бежал из Парижа, ваша судьба висит на волоске... А король Наваррский опять выйдет сухим из воды. Его дворянам и предъявить нечего, а к нему самому король весьма расположен. Вчера я имел честь беседовать с государем и могу сказать, что его величество не склонен слишком винить своего зятя. Я не желаю зла этому молодому человеку, но согласитесь, должна ведь быть и справедливость на свете... ваше высочество?

Д'Алансон не отвечал. Он не собирался откровенничать с этим скользким стариком, но яд его слов капал прямо на больные раны принца. «Понимаешь, друг мой, бывает работа, которую лучше делать чужими руками», – вспомнил Франсуа случайно подслушанный разговор между Генрихом Наваррским и его шталмейстером, и старая обида вновь заколола сердце.

– Ну что же, не смею больше обременять своим, так сказать, э-э... присутствием, – Дижон суетливо засобирался и снова начал кланяться.

– Постойте, – остановил его герцог, когда тот, пятясь, уперся задом в дверь, – господин д'Обинье все знал. Присмотритесь к этому человеку, это тот, кто вам нужен.

Присмотреться к господину д'Обинье, эка новость, думал Дижон, возвращаясь в свой кабинет. Как будто к нему без того не достаточно присматриваются. А все же, может, и не достаточно. Ну ладно, присмотримся, раз сам герцог Алансонский советует.

***

Следователь Дижон, по своему обыкновению, оказался прав. Допрошенные с пристрастием ля Моль и Коконас показали, что со дня на день на полуострове Котантен в Нормандии ожидалось прибытие из Англии добровольческого корпуса французских гугенотов численностью до шести тысяч человек под командованием знаменитого Габриэля де Монтгомери.

Это известие вызвало при дворе очередной приступ паники. В невероятные сроки были сформированы, вооружены и высланы навстречу врагу три армии под единым командованием маршала де Монтиньона.

Генрих Наваррский, запертый в своей камере, ничего не знал о том, что происходит за стенами Венсена, однако и ему мысль о готовящейся высадке не давала покоя. Он понимал, что, если она состоится, то вину за случившееся возложат на арестованных заговорщиков.

Отчаянно рискуя, Генрих через Дидро передал Агриппе д'Обинье приказ срочно выехать в Англию, чтобы предупредить союзников и остановить поход. Агриппа проскакал трое суток, загнав двух лошадей, нанял в порту Кале самое быстроходное судно и перехватил караван Монтгомери на пути через Ла-Манш. Но все оказалось напрасно, полковник отказался развернуть свои корабли.

Без толку Агриппа убеждал его, снова и снова перечисляя доводы, казавшиеся ему очевидными. Что план заговорщиков раскрыт, что королевские войска уже подходят к побережью, что король Наваррский и герцог Алансонский арестованы и судьба их висит на волоске. Все было впустую. На Агриппу смотрели горящие глаза фанатика.

– Я понимаю, конечно, желание вашего короля сберечь свою коронованною голову, – сказал полковник, даже не пытаясь скрыть презрения, – но Монтгомери не привык отступать. Пусть ваши принцы сидят, где им угодно, хоть в Венсенском замке, хоть у черта на рогах. Я не вернусь.

Высадка Монтгомери состоялась в марте 1574 года. Не получив подкрепления и наткнувшись на подготовленную оборону превосходящих сил Монтиньона, наступление провалилось. Тысячи людей погибли и попали в плен. Сам полковник с горсткой своих людей засел в осажденном Сен-Ло.

Над Парижем нависла зловещая тишина.

Глава 50. Дома

Дети приумножают наши житейские заботы и тревоги, но в то же время благодаря им смерть не кажется нам такой страшной

Фрэнсис Бэкон

Следователь Дижон более всего любил зловещую тишину. Времена всеобщего страха были его временами. В такие дни он становился незаменим. Самые важные дела откладывались в сторону, когда он приходил с докладом к королю Франции. Самые высокородные сеньоры раскланивались с ним так подобострастно и с таким затаенным ужасом в глазах, будто он был не просто следователь, а сам Великий Инквизитор. Каждый арест приносил ему очередную награду, а аресты сыпались один за другим. Да, такое золотое время надобно ценить. Потом морок развеется, страх пройдет, и станет он опять просто мэтр Дижон.

Вот уже более месяца прошло с того дня, как было открыто дело о так называемом «заговоре недовольных». Можно было подвести первые итоги: нападение гугенотов успешно отражено благодаря его, Дижона, прозорливости, клан Монморанси почти разгромлен, герцог Алансонский сидит в Венсене тише воды и мечтает лишь спасти свою шею от эшафота. Есть чем гордиться, не зря королева-мать его ценит.

Так думал он, трясясь в своей скромной карете без рессор по дороге из Венсена в Париж и по привычке пытаясь работать в пути, чтобы не терять драгоценного времени. На коленях у него лежала папка с опросными листами короля Наваррского.

«Забавный все-таки юноша», – размышлял Дижон, стараясь сфокусировать взгляд на аккуратных закорючках. Карету тряхнуло на очередной рытвине и он опять потерял строку.

Он служил придворным следователем много лет и имел возможность наблюдать самых разных людей в самых разных обстоятельствах. Для себя он разделил их на две группы: «храбрецы» и «трусы».

«Храбрецы», оказавшись под следствием, обычно держались заносчиво, постоянно долдонили о своем благородном происхождении и были заняты, прежде всего, тем, чтобы не уронить свое драгоценное дворянское достоинство. Сначала они всегда гордо молчали, но со временем, ведомые естественным человеческим желанием оправдаться, начинали давать показания, казавшиеся им безупречными по своей логике. Однако быстро путались, сбивались, и вот тут-то их можно было брать голыми руками.

Ну а про «трусов» и говорить нечего, трусы они и есть трусы.

Король Наваррский не относился ни к одной из этих категорий. Он вел себя благожелательно и спокойно, ни разу не напомнил следователю о своих королевских кровях, чем вызвал его невольную симпатию, однако, высидев целую череду утомительных допросов, так и не дал никаких новых сведений. Дижон все не мог уловить, кого же этот молодой человек ему напоминает, пока не понял, что больше всего он похож на ярмарочного щипача, которого Дижон многократно арестовывал на самой заре своей карьеры, да так и не смог наказать по заслугам.

Посмотрим, удастся ли вывернуться этому. Быть может, и удастся. Уж больно ловок, шельма.

Однако Дижон лукавил. В глубине души он знал, что лишь от него самого да еще воли короля зависит, доведется ли Генриху Наваррскому выбраться из западни. Собственные качества подследственного и степень его вины в любом случае не имели значения. Это тогда, много лет назад, Дижон не смог справиться с хитрым карманником, сейчас же совсем другое дело. Двадцатилетнему мальчишке было далеко до опытного следователя, всегда имевшего за пазухой достаточно средств, чтобы вывести на чистую воду кого угодно. Теперь он обзавелся такими козырями, что юному Генриху будет просто нечем крыть. Вопрос состоял лишь в том, стоит ли их доставать.

При обычных обстоятельствах Дижон решил бы, пожалуй, что не стоит. С принцами крови не следует слишком перегибать палку. Это сегодня он подозревается в государственной измене, а завтра – глядишь, второй человек в королевстве. А послезавтра – первый. И не потому, что Дижон где-то не доработал, а просто настроение короля может перемениться. Кроме того, Дижон по опыту знал, что с людьми из своего ближнего круга его величество желал поступать по личному усмотрению, а значит, любые веские доказательства как тяжкой вины подследственного, так и явной его невиновности только мешали королю и вредили самому Дижону. Нет, без точных указаний с самого верха излишне стараться не следовало.

Было и еще кое-что: Генрих Наваррский Дижону нравился. Ну просто нравился по-человечески, да и все. Бывает же и с ним такое.

Так или иначе, но слишком давить на арестованного Дижон не хотел. Это противоречило всем его многолетним и незыблемым принципам работы. И все же, надавить, скорее всего, придется. От этой мысли Дижон нахмурился, расстроенно завздыхал и нервно почесал нос.

А дело было вот в чем. Всякий раскрытый заговор обладал тем ценным свойством, что позволял высоким покровителям Дижона избавиться заодно и от тех, от кого давно следовало избавиться. Ее величество королева, долгих ей лет, никогда не злоупотребляла такой возможностью. Два-три человечка, кандидата на эшафот, и все. А больше ни-ни. Сейчас же Дижону была назначена всего одна жертва. Всего одна, но какая! Жертве этой покровительствовал сам король, а охрана у нее (точнее, у него, Жертва была мужеского полу, и Дижон запутался в грамматике)... так вот, охрана была такая, что все попытки к ней (к нему) подобраться пресекались на корню. Самое же неприятное состояло в том, что Жертва, судя по всему, и вправду не имела никакого отношения к заговору. Но для Дижона не было невыполнимых задач.

Работу по каждой жертве Дижон всегда делил на два основных этапа. Первый этап он именовал «удобрением огорода», а второй «ударом клинка». С «удобрением огорода» все, как обычно, прошло гладко. Дижон давно уже собрал необходимое количество косвенных улик и различных малозначительных доказательств против Жертвы, призванных зародить в душе короля сомнение. Среди таких доказательств были, в частности, и показания, данные под пытками ля Молем и Коконасом. Сами по себе показания на дыбе ничего не значили, ведь это только у отцов-инквизиторов пытка – «царица доказательств», а нам, людям мирским и скромным, требуется что-то посущественнее. И все же как элемент мозаики годились и они.

После того как огород удобрен, можно было переходить ко второму этапу – «удару клинка». И вот тут-то Дижону и был необходим король Наваррский.

Обычно в качестве «удара клинка» он использовал письма или другие вещи, как бы случайно найденные у человека, но на сей раз с этим ничего не вышло. Горничная, специально для этой цели помещенная в дом Жертвы, была с позором изгнана за блуд с садовником. Уж был там блуд или нет, выяснять поздно, однако план сорвался, и требовалось срочно придумать что-то взамен.

Показания короля Наваррского могли сойти за «удар клинка» и стать недостающим звеном в цепочке доказательств за неимением лучшего. Карл IX вполне мог поверить словам своего зятя именно потому, что тот был тем, кем был, то есть человеком неглупым, немстительным, известным своей симпатией к Жертве, а главное, недосягаемым для палача. Именно по этим причинам он идеально подходил Дижону для его целей.

Вот и выходило, что, как бы ни хотелось Дижону оставить Генриха Наваррского в покое, а не получится. Ничего не поделаешь. Он, старший следователь двора, человек, для которого нет ничего невозможного. Он не мог позволить себе оплошать.

Дижон снова тяжело вздохнул. Решение было принято.

Как обычно, карета остановилась не у самого дома, а за два квартала до него. Дижон любил прогуляться пешком и считал это полезной для здоровья привычкой. Отшагав положенные несколько десятков туазов, он постучал молоточком в родную калитку.

– Дядя Бу! Дядя Бу! Месье Ванно попил молока! – Жанно, восьмилетний внук мадам Мерсье, экономки Дижона, выскочил к дверям и радостно запрыгал вокруг.

Это странное прозвание «дядя Бу» следователь Дижон, носивший обыкновенное для парижанина имя Рене, приобрел еще в те времена, когда Жанно только осваивал сложную науку человеческой речи.

В этом доме мальчик появился много лет назад. Мать его умерла в родах, а отец, потеряв любимую жену, начал горько пить, и заботу о малыше взяла на себя бабушка, служившая у Дижона экономкой.

Младенцу тут же наняли двух нянек и кормилицу, в обязанности которых входило избавить обитателей дома от забот о ребенке. Но не тут-то было. Детские вещи все равно валялись повсюду, а о благословенной тишине можно было забыть навсегда. Когда мальчик начал ходить, он тут же приобрел привычку лезть во все сундуки и ящики, разбрасывать важные бумаги, хлопать дверями и все время вопить, выражая криками радость и горе.

Дижон ничего не понимал в детях, никогда не имел своих, и присутствие в доме Жанно вызывало у него лишь досаду. Но не мог же он выгнать женщину, много лет прослужившую ему верой и правдой и пережившую страшное горе – потерю дочери. Несколько раз он, проявляя решимость, требовал передачи ребенка на воспитание кормилице, но, видя, как глаза мадам Мерсье наполняются слезами, замолкал.

Однако, несмотря на массу неудобств, новый обитатель дома принес с собой и неожиданные радости. Когда Дижон появлялся на пороге, уставший от тягот и забот службы, Жанно выбегал ему навстречу и, улыбаясь своим щербатым ртом, радостно кричал «Дядя Бу пьисёл!» И сердце старого следователя оттаивало. Одному Богу да самому Жанно было известно, почему Дижон вдруг стал дядей Бу, но ни тот ни другой пояснений не давали. Как ни старалась бабушка объяснить внуку, что к хозяину дома следует обращаться почтительно, произнести «мэтр Рене» было выше возможностей малыша.

Когда Жанно было три года, он тяжело заболел скарлатиной. Только тогда Дижон вдруг понял, как много этот чужой ребенок, оказывается, значит в его жизни. Он собрал у постели больного лучших придворных докторов, заплатил невероятные деньги самому епископу де Флери, чтобы тот лично отслужил мессу за здравие внука экономки. Сначала епископ был глубоко возмущен такой просьбой, но тяжелый кошелек и влияние старшего следователя двора сделали свое дело. Однако ничего не помогало. Несколько дней Жанно метался в бреду, а Дижон и мадам Мерсье, забыв еду, сон и все дела, по очереди дежурили у его постели, прося Господа и Святую Деву об одной только милости. И молитвы их были услышаны: наутро после одной из страшных ночей мальчик пришел в себя и слабеньким голоском попросил варенья.

С тех пор минуло пять лет, и некогда нежеланный подкидыш, прочно угнездился и в жилище, и в сердце старого следователя.

А вчера он преподнес своим воспитателям новый сюрприз – подобрал на улице сбитого телегой ублюдочного щенка и притащил его в дом. Дижон, сурово сдвинув брови к переносице, встал на пороге и решительно заявил, что собакам место на дворе, а таким грязным и вонючим – и вовсе на помойке. Но лицо Жанно, такое несчастное и исполненное глубокого сострадания к покалеченному псу, снова заставило Дижона отступить.

Щенка поместили на теплой подстилке возле кухонного очага и нарекли «месье Ванно» в честь хозяина зеленной лавки, имевшего на носу такое же, как у пса, винное пятно. Мадам Мерсье обработала его раны целебным бальзамом и перевязала чистой тряпицей. За ночь щенок дважды наделал под себя лужу, и Жанно добросовестно вставал, чтобы поменять ему подстилку. А сегодня днем найденыш попил молока и даже попытался подняться на ноги. Радости мальчишки не было предела.

Жанно схватил Дижона за палец и потащил его на кухню.

– Да пойдем же, дядя Бу! Посмотришь, как он виляет хвостиком!

Наскоро скинув башмаки, Дижон двинулся следом за мальчиком. Когда они вошли, месье Ванно неуверенно встал с подстилки, действительно замахал хвостом, и, приволакивая задние ноги, подошел к Дижону. Следователь присел на корточки и неуверенно потрепал щенка за ушами. «Все-таки хорошо, что у моей экономки есть внук, – подумал он и неожиданно для себя добавил, – а у внука – собака. Вот выйду в отставку, куплю домик на Луаре и поселюсь там вместе с мадам Мерсье, Жанно да вот этой... псиной».

Дижон сполоснул руки и пошел в столовую, где его уже ждал по обыкновению вкусный ужин.

Глава 51. Dura lex...

Без гнева и пристрастия

Тацит Публий Корнелий

Стремительные ласточки носились по голубому весеннему небу, а теплое солнышко, проникавшее сквозь зарешеченное окно, согревало серый камень стен. Любопытная пичужка опустилась на карниз и с интересом разглядывала собравшихся в комнате людей. В какой-то миг Генриху показалось, что она смотрит прямо на него, и он показал ей язык.

– … что вы скажете на это, ваше величество? – донесся до него надоевший голос следователя Дижона. – Ваше величество, вы меня слышите?

Вот уже два часа этот опасный старикан мучил его какими-то идиотскими вопросами, стараясь запутать и заставить сбиться. Генрих чувствовал, что начинает уставать и понимал, что именно этого тот и добивается. Сам Дижон, однако, был свеж и бодр, как будто не было в его жизни большей радости, чем задушевные беседы с арестованными.

Он, видимо, уже не в первый раз повторял свой вопрос.

– А? – Генрих с сожалением оторвал взгляд от весенней гостьи и вернулся мыслями к собственным делам. – Простите, я, кажется, отвлекся. Так о чем вы спрашивали?

– Ох, о чем я только не спрашивал, – вздохнув, протянул чиновник, как будто смирившись с невниманием собеседника. – Я уже и сам забыл. Ответьте-ка мне лучше на другой вопрос. Какую роль в заговоре играл господин де Монморанси-Дамвиль? – Дижон резко сменил тему.

Генрих доброжелательно разглядывал неприятное, покрытое морщинами и оспинами лицо чиновника. Он совершенно точно знал, что губернатор Лангедока, человек весьма осторожный, не имел отношения к заговору. Но следователю почему-то хотелось, чтобы было иначе. У господина Дижона такие неожиданные интересы.

Впрочем, подоплека этого вопроса была Генриху понятна. Граф де Монморанси-Дамвиль, один из самых могущественных сеньоров Франции, был как бельмо на глазу королевского дома. Мадам Екатерина всегда предпочитала окружать себя преданными убожествами, и такие, как Дамвиль, не могли чувствовать себя в безопасность при ее дворе. Избавиться от него, пользуясь раскрытым заговором, идея не нова. Но Генрих не собирался принимать в этом участие.

– Не имею понятия, – ответил он, откинувшись на спинку стула и спокойно глядя на Дижона. – Я говорил вам уже многократно и повторю еще раз, что о заговоре и его участниках мне ничего не известно. А если вас интересует мое мнение, то господин де Монморанси вовсе не так глуп, чтобы влезать в подобные авантюры.

– Разумеется, – протянул Дижон и углубился в чтение своих бумаг. Начало было положено, теперь следовало выдержать паузу.

Устав ждать продолжения, Генрих вновь уставился на улицу.

– Весна пришла, – сообщил он секретарю, и тот смущенно отвел взгляд, не зная, что ответить, и можно ли разговаривать с арестантом.

– Господин Туше, я не взял из канцелярии третий и четвертый тома дела, думал, они не понадобятся, будьте любезны, принесите, – сказал следователь, прервав долгое молчание.

Секретарь с готовностью отложил перо и побежал выполнять поручение. Дижон потянулся, словно радуясь передышке. Потом подошел к окну, отодвинул раму и вздохнул полной грудью.

– Ладно, оставим и это. В конце концов, откуда вам знать об интригах господина де Монморанси, – с деланным равнодушием протянул Дижон, – но о делах-то своих собственных слуг вы должны быть осведомлены. Скажите тогда, зачем господин д’Обинье встречался с Монтгомери?

Собеседник вздрогнул. Дижон совершенно точно уловил это невольное движение, резкий переход от уверенности к страху, и про себя улыбнулся. Удар попал в цель. Осталось только закончить начатое, рутинная работа. Он и не думал, что все окажется так просто.

Не дождавшись ответа, Дижон озабоченно похлопал себя по бокам, потом выудил из-под своей мантии еще одну тоненькую папочку с бумагами и положил на стол.

– Вот показания захваченных в плен офицеров Монтгомери. Они видели человека, весьма похожего на вашего шталмейстера на борту своего флагмана за день до высадки протестантов в Нормандии. Они теперь здесь же, в Венсене, предъявить им человека для опознания легче легкого, – Дижон положил на стол исписанные листы. – Вот, извольте ознакомиться.

Генрих взял бумаги и попытался прочесть. Дижон видел, что он не может сосредоточиться.

– Есть еще выписка из бортового журнала каракки «Сен-Жан», где господин д’Обинье указан, как лицо, зафрахтовавшее это судно. Под своей фамилией. Ей-богу, как дурачок. И здесь же показания капитана и нескольких матросов. Все так грубо, так глупо. Так неосторожно.

Следователь вынул из папки еще несколько страниц.

– Но вы правы, – продолжал Дижон, – к чему спрашивать у вас, зачем ваш слуга ездил в Нормандию, когда можно спросить у него самого? Он-то ведь не принц крови, на его арест и допрос моих скромных полномочий достанет, тем паче для того есть все основания. А уж у нас тут такие работают мастера, что к вечеру я уже получу ответы на все свои вопросы, – он заметил протестующий жест. – Ну хорошо-хорошо. Ваш д'Обинье доблестный воин и не боится боли. К завтрашнему утру.

Пальцы Генриха непроизвольно сжали подлокотники стула. Спина вдруг стала липкой и холодной. С запоздалым тяжким раскаянием он вспомнил, что сам отправил Агриппу в Нормандию.

– Или все-таки поговорим? – с надеждой спросил Дижон, – Сир, ну хоть сейчас-то вы меня слышите?

– Чего вы хотите? – спросил наконец Генрих, и собственный голос показался ему чужим.

Правильный вопрос. «Сообразил-таки, о чем спрашивать», – удовлетворенно подумал Дижон.

– Я, как верный слуга короля, должен, конечно, сказать, что хочу правды, – ответил он, усмехнувшись, – но правда мне известна и без вас. Поэтому я лишь предлагаю честную сделку, ваше величество. Думаю, вы уже догадались какую, – он вопросительно уставился на Генриха, но тот смотрел на него с непониманием. – Я вам д'Обинье, а вы мне Дамвиля. Вот и все. Дайте показания против нужного мне человека... вам скажут какие. И вашего друга не тронут.

– Нет, – резко ответил Генрих. То, что предлагал Дижон, было невозможно... недопустимо... Только не Дамвиль! Позволить им уничтожить этого яркого талантливого человека! Человека, совершенно особенного, который мог то, чего не могли другие… Человека, к которому Генрих не мог испытывать ничего, кроме благодарности и уважения. Никогда Генрих себе этого не простит. Никогда! Но Агриппа... Сердце Генриха вдруг сжалось и заболело так, словно в груди у него была маленькая острая ледышка, что впивалась в плоть изнутри при каждом вдохе...

– Ну что же, нет так нет, – не стал настаивать Дижон, – мое дело предложить.

Он позвонил в колокольчик. Дверь открылась, и на пороге возник Туше, держа в руках толстые тома. Оказывается, все это время он торчал в коридоре.

– Господин Туше, подготовьте приказ об аресте господина д'Обинье.

– Да, мэтр, – исполнительно отозвался секретарь.

– Тэодор-Аргиппад'Обинье, не перепутайте. И скажите охране, пусть уведут арестованного, допрос окончен.

Он взял со стола какие-то бумаги и углубился в их изучение, давая понять, что говорить больше не о чем.

– Постойте, – не выдержал Генрих, – но ведь разумные люди всегда могут найти выход... – он был сам себе противен и понятия не имел, какой выход собирается искать.

– Вот как? – судейский чиновник вновь упер в него холодный взгляд своих рыбьих глазок. – Ну что ж, давайте побеседуем еще.

Он помахал рукой, словно отгоняя муху, и секретарь исчез за дверью. Потом Дижон встал, прошелся по кабинету, снова уселся на свой стул и наклонился к Генриху. На лице его вновь отразилось участие.

– Сир, – сочувственно произнес он, – вы благородный человек, и мое предложение не может не казаться вам низостью. Но поймите, у вас просто нет выбора.

Он многозначительно замолчал.

– Ведь ваш Агриппа сам по себе никому не интересен, – продолжал он после паузы. – Кому он нужен, когда прямо передо мной на табурете сидит сам король Наваррский? Да и сами вы тоже. Вы, наверное, думаете, нет у меня других дел, кроме как найти свидетельства против вас? Жаль вас разочаровывать, но те, кто решает вашу судьбу, легко обойдутся безо всяких свидетельств. Другое дело Дамвиль. Я давно к нему подбираюсь, но он хитер, как змея и осторожен, как заяц.

– Если я дам показания против кого угодно, мне придется признать свою вину, – процедил Генрих.

– Ну и что же, – равнодушно пожал плечами следователь. – Признаетесь, что хотели сбежать во Фландрию, воевать с испанцами, экий грех, зато в нормандских делах будете ни при чем. Уж мы придумаем что-нибудь, чтобы вы были не слишком виноваты, не волнуйтесь. Зато, если сношения д'Обинье с Монтгомери подтвердятся, подумайте, к чему это приведет. Тут дело пахнет эшафотом. И не только для господина д'Обинье.

Шах и мат. Пылинки плясали в солнечном свете, плавно опускаясь на стол.

– Вы знаете, сир, я человек маленький, даже не дворянин. Я не могу помочь вам, но помочь вашему другу я в состоянии, – Дижон взял со стола страшную папочку и помахал ею в воздухе. – Об этих бумагах пока никто не знает, в камин их, и вся недолга... Если они вдруг исчезнут из дела, кто обратит внимание? Если все эти люди не будут допрошены повторно, кто о них вспомнит? А вот про господина де Монморанси помнят, всю плешь проели, ей-богу, будто у меня дел других нет. А у меня бумаг полон кабинет. Не поверите, иногда заполночь домой возвращаюсь, – Дижон тяжело вздохнул, как бы ища сочувствия, – но я не ропщу, не ропщу. Такова она, королевская служба.

– Мне надо подумать, – сдавленно произнес Генрих, – хотя бы до завтра.

Он еще надеялся протянуть время, как будто от этого могло что-то измениться.

– Да о чем тут думать? – благодушно удивился Дижон. – Этот губернатор все равно, что уже мертвец. С таким врагами, как у него, словно с грудной жабой, долго не живут. От него так или иначе избавятся, не раньше, так позже, не с вашей помощью, так без нее. А можете хорошего человека спасти. Да и себя заодно.

– Мне необходимо подумать до завтра, – твердо произнес Генрих. Добиться сейчас хотя бы этого. Он не знал, что будет делать с выигранным временем, но не собирался отступать.

Дижон печально вздохнул.

– Я не хотел вам этого показывать, сир, но, видно, придется. Так, где у нас сегодня допрашивают Коконаса? – он порылся у себя на столе и заглянул в какую-то бумагу. – Ага, в третьей допросной. Что ж, идемте. Мне что-то надоело уже вас уговаривать, словно барышню на выданье. Думаю, вам стоит посмотреть, от чего вы можете избавить своего верного слугу. Быть может, у вас возникнет желание сделать это уже сегодня. Ваше величество.

Дижон снова позвонил в колокольчик, вызывая охрану.

Путь показался Генриху бесконечным. Длинный коридор, одинаковые двери, лестница вниз, снова коридор, опять двери. Еще издали Генрих услышал душераздирающий крик. Страж, охранявший вход в допросную камеру и лениво ковырявший в зубах, к этим крикам, видно, давно привык. При виде старшего следователя он вытянулся в струнку и послушно открыл дверь.

– Мы не помешаем вам, господин Дидье? – поинтересовался Дижон у чиновника, скучавшего за писарским столом.

– Ну что вы, мэтр Дижон, – радушно ответил тот, – располагайтесь, у нас тут, правда, не совсем удобно.

– Ничего, мы люди скромные, – отвечал Дижон, – вот только его величеству может не понравиться.

Дижон уселся на свободный стул и предложил Генриху соседний, но тот не видел и не слышал его.

К стене был прикован человек, в котором Генрих с трудом узнал Аннибала де Коконаса, ибо весь он представлял собою одну сплошную рану. На Генриха он не обратил никакого внимания, с ужасом наблюдая за действиями палача. Тот взял с жаровни раскаленные щипцы и, улыбаясь странной улыбкой, направился к пытуемому. Коконас истошно закричал и задергался, не сводя глаз с жуткого инструмента. Когда щипцы коснулись истерзанной плоти, крик превратился в хриплый свист ...

Генрих не мог этого слышать. Ему хотелось зажмуриться и зажать уши. Он впился глазами в лицо Дидье, не понимая, почему он до сих пор этого не прекратил. Но тот молча листал какие-то бумаги, кажется, думая о другом.

– Хватит! Перестаньте! – не выдержал Генрих, будто его слова могли что-то изменить. Палач вопросительно посмотрел на Дидье, тот, в свою очередь, поднял глаза от своих бумаг и с легким удивлением воззрился на Генриха, затем перевел взгляд на Дижона.

– Продолжайте, продолжайте, мэтр, что же вы остановились? – спокойно приказал старший следователь.

Нечеловеческий вопль снова вонзился Генриху в перепонки. Раньше Генрих не знал, что можно так долго кричать, не останавливаясь, и не задохнуться…

Наконец, крик смолк. Открыв глаза, Генрих обнаружил, что Коконас потерял сознание, глаза его закатились, и он обмяк на своих цепях. Его окатили из ведра ледяной водой, но это не помогло. Тогда палач ослабил цепь, и тело соскользнуло на пол. Еще один человек, видно, тюремный доктор, наклонился над ним и, приподняв веко, резюмировал:

– Глубокий обморок. Если сегодня продолжить, умрет. Придется сделать перерыв.

Давно Генрих не испытывал такого облегчения.

– Зачем все это? – тихо спросил он, с ненавистью глядя на Дижона. – Ведь его даже ни о чем не спрашивают.

Тот пожал плечами.

– Не знаю, сир, это не моя компетенция, – равнодушно ответил он, – я лишь хотел показать вам, как это бывает, но что-то мне сегодня не везет. Вам достаточно или пойдем в другую камеру?

Генрих молчал, тупо уставившись в стену. Он даже не заметил, как зашла тюремная прислуга, Коконаса погрузили на носилки и куда-то утащили. Затем вышли чиновники. Они снова остались вдвоем.

– Ну так что? Продолжим наш променад? Или вам уже понятно, что до завтра думать не о чем? – поинтересовался Дижон.

– Это то, что ждет Дамвиля? – глухо спросил Генрих.

– Не знаю, сир, – ответил Дижон. – Это как решит король. Но, честно говоря, не думаю… Дамвиль все-таки слишком важная птица. В отличие от д’Обинье.

Генрих понимал, что Дижон прав. И эта нехитрая мысль сделала невозможный выбор возможным. «Вас не так-то просто погубить», - говорил когда-то Генрих Дамвилю. Оказалось, не так уж и сложно. Он подошел к следователю, цепко взял его за плечо и развернул к себе.

– Что ж, ваша взяла… Но не обманите меня, сударь, – с угрозой в голосе произнес он, глядя в глаза собеседнику. Его обычно мягкий взгляд вдруг оказался ледяным и колючим, так что видавший виды чиновник заерзал под его рукой, – жизнь переменчива, и кто знает, что будет послезавтра.

Дижон поежился, и даже радость победы была омрачена. Именно об этом он думал вчера по дороге домой.

– Ну что вы, ваше величество! Я ведь не враг себе. Я пережил трех королей и, кому, как не мне, знать о капризах фортуны? Обещаю вам, подпишите то, что нужно, и все. Ни одного неприятного вопроса больше не задам.

Генрих резко отпустил его и требовательно протянул руку.

– Папку! – приказал он.

– Да пожалуйста, – усмехнулся Дижон. Он достал из складок своей мантии стопку злополучных листов и протянул королю Наваррскому. Генрих швырнул их в огонь.

– Зовите своего писаку, – сказал он, – я согласен.

Глава 52. В ожидании конца

Ожидание несчастья – худшее несчастье, чем само несчастье

Народная мудрость

Дижон выполнил обещание, допросы теперь были редки, и об Агриппе Генриха больше не спрашивали. Но он знал, что где-то там, в дворцовых кулуарах, решается его судьба. Генрих словно воочию видел незримые весы, чаши которых наполнены чьими-то дрязгами и разнообразными интересами. И там, в этом хламе, теряется его жизнь, мелкая и никому особенно не нужная. Он слышал, что король уже говорил с учеными и юристами о том, какими полномочиями обладает французское правосудие, в отношении короля Наваррского, являющегося одновременно и французским дворянином. Их ответы Генриха не интересовали, ибо эти люди найдут основания для всего. Несколько раз он порывался попросить встречи с королем, но отказывался от этой мысли, как от заведомо бесплодной. Что он скажет Карлу? И захочет ли Карл его слушать?

Поначалу Генрих строил планы, как предупредить Агриппу и Дамвиля, но отбросил эту затею, как наивную. Кто знает, может, Дижон только того и ждет, он уже не раз доказал как свое коварство, так и свои возможности. Генрих понимал, что неудачная попытка окажется последней, и предпочитал не делать ничего, ибо без того уже натворил достаточно.

Генрих сам не отдавал себе отчета, что в тот день, когда под диктовку Дижона водил пером по бумаге, обрекая на смерть невинного человека, он утратил всякую способность к сопротивлению. Любое действие теперь казалось ему рискованным, любое решение опасным. Тому человеку, который все еще именовался королем Наваррским, проще было и вовсе не принимать никаких решений, ибо так он хотя бы не мог сделать хуже.

Сейчас, сидя в своей камере и вспоминая, как он, вступая в заговор, мнил себя спасителем отечества, Генрих был сам себе противен. Вот она, слава, черт бы ее побрал! Можно есть полной ложкой! Правда, платить за обед придется другим.

***

О новостях внешнего мира Генрих теперь узнавал от своего камердинера, которому от большого ума, видно, нравилось играть в заговорщика, снабжая своего господина новыми сведениями.

Так Генрих узнал о побеге Конде. Принц не участвовал в заговоре и не был арестован. Несмотря на сложные отношения между ними, Генрих был рад за кузена.

Однажды Дидро, загадочно улыбаясь, отвел Генриха в сторону, как делал всегда, когда хотел о чем-то сообщить. В руке его что-то блеснуло. Генрих с удивлением увидел, что на ладони слуги лежит простой серебряный перстень с опалом. Он легко узнал перстень ля Моля, который тот носил не снимая.

Ля Моль происходил из бедного рода, и этот перстень был единственным украшением, доставшимся ему по наследству. Все знали, что ля Моль очень дорожит им. Однажды юный Сент-Эньян позволил себе язвительно заметить, что не стоило бы, пожалуй, господину де ля Молю столь беззастенчиво демонстрировать при дворе убожество своего дома. За это он получил немедленный вызов на дуэль и удар шпагой в живот. После чего шутки смолкли, а ля Моль продолжал носить этот скромный камень рядом с бриллиантами и рубинами. И вот теперь этот перстень лежал на ладони у Дидро.

– Что это значит? – с изрядным удивлением поинтересовался Генрих.

– Господин де ля Моль просил передать это вам, ваше величество, – пояснил Дидро, – он сказал, что вам удастся выбраться отсюда вернее, чем ему. И, положа руку на сердце, он прав. После допроса с пристрастием, учиненного в отношении этого дворянина, лишь сам Господь может ему помочь, – помня о том, что недавно видел в допросной камере, Генрих не сомневался в этом. – Он хотел, чтобы вы отдали это некой даме, имя которой вам известно, дабы любовь его хранила ее вечно. Он так и просил сказать про вечную любовь.

Генриху стало тоскливо. Он взял перстень, покрутил в руке, потом сунул во внутренний кармашек, специально подшитый к поясу для разных мелочей. Он не хотел больше расспрашивать Дидро о ля Моле: все было ясно и так.

Глава 53. Рим высказался

Рим высказался, дело закончено.

Августин Блаженный

Однажды Генрих сидел у окна своей спальни и бессмысленно пялился во внутренний двор, когда в двери заскрежетал ключ. Генрих думал, что это опять Дижону что-то понадобилось, и обернулся ему навстречу. Но то был не он.

Офицер и трое солдат тюремной охраны вошли и быстро рассредоточились по комнате.

– Встать! – велел командир.

Даже в худшие свои времена Генрих не привык к такому обращению. Он не шелохнулся. Тогда его сдернули с кресла, резко поставили на ноги и деловито подтащили к тому самому прикроватному столику, на который камердинер Дидро помещал таз для умывания. Ловкие руки быстро закрепили кандалы. Впервые со дня своего ареста, Генрих оказался в цепях.

– Следуйте за мной, – приказал офицер, без добавления привычного «ваше величество» и направился к двери.

«К-куда?» – очень хотелось спросить, но последним усилием воли Генрих удержался. Он и сам скоро увидит, куда. И вряд ли обрадуется.

Запоздало вспомнив о том, что он принц крови, Генрих попытался принять гордый вид и расправить плечи, но сделать это в тяжелых кандалах оказалось не так-то просто. Да и для кого стараться? Для тюремной стражи, безжалостной и равнодушной?

В окружении молчаливого конвоя король Наваррский вышел из камеры, показавшейся теперь родной, и двинулся вниз по винтовой лестнице. Вот они миновали первый этаж и начали спускаться в подвал. Генрих старался не думать, что это значит. С каждой ступенькой становилось все страшнее. Даже страшнее, чем в Варфоломеевскую ночь. Нет, тогда, пожалуй, все-таки было хуже.

Как ни странно, эта простая мысль, что бывало в его жизни и потяжелее, добавила бодрости. Генрих поднял взгляд к низкому сводчатому потолку, заслонявшему собою огромное небо.

«Боже милосердный! Помоги мне! – взмолился он так горячо, как никогда еще не молился. – Дай мне только шанс! Ну хоть самый ничтожный! И, клянусь бессмертием души, я его не упущу!» Он несколько раз глубоко вдохнул и постарался сосредоточиться.

Наконец они остановились у неприметной двери.

– Входите, – сказал офицер, и Генрих, громыхая кандалами, словно привидение, вошел в допросную камеру. Первое, что бросилось ему в глаза, это висевшие на стенах приспособления для пыток. Он быстро отвел взгляд. В углу за столом писаря сидел человек, но лицо его было скрыто в темноте. Он ожидал увидеть следователя, но по суетливым движениям стражи сразу понял, что перед ним куда более важная птица.

Генрих вгляделся в полумрак. Король Франции Карл IX, Божьей милостью, с трудом помещался за узким столиком тюремного чиновника. Темнота скрывала серость его лица, но и на расстоянии было слышно его тяжелое сиплое дыхание. Генриху бросилось в глаза, как сильно он похудел.

«Спасибо, Господи!» – мысленно поблагодарил Генрих, ибо шанс, о котором он так отчаянно просил Всевышнего, быть может, последний, был ему дарован.

Прижав руку к сердцу, Генрих склонился перед Карлом со всем изяществом, какое позволяли ему кандалы. Стоя в неудобной позе, он молчал, не смея первым начать разговор.

Служитель принес еще свечей, и в свете пламени лицо короля стало похоже на восковую маску. Карл махнул рукой, и все вышли, оставив их вдвоем.

– Приветствую, дорогой кузен, как ваши дела? Удобно ли вам в новых покоях? Не жмут ли новые украшения? – насмешливо поинтересовался он, кивнув на цепи. Они не разговаривали уже больше месяца.

– Благодарю, сир, вашею милостью со мной хорошо обращаются, – учтиво ответил Генрих, не приняв ироничный тон, – я счастлив, что Господь услышал молитвы всех ваших верноподданных и даровал вам долгожданное исцеление.

– Твоими бы устами... – пробормотал Карл печально, – хм... забавно...Я готов отдать половину своего королевства за капельку твоих жизненных сил и здоровья, а тебе они, глядишь, скоро и не понадобятся, – Карл нервно хохотнул, Генрих похолодел. – Скажи-ка, Наварра, хотел бы ты поменяться со мной местами? Побыть королем Франции остаток жизни? Последние деньки? А?

– Сир, я… – начал Генрих, но Карл махнул рукой, приказывая ему замолчать.

– Ты, наверное, гадаешь, зачем это я сюда притащился. Ведь не для того же, чтобы обсуждать всякие глупости... Я зашел, чтобы лично передать вам свои поздравления, сударь. Генеральная ассамблея соединенных протестантских провинций выбрала вас своим протектором.

«Боже, какие идиоты! – в отчаянии подумал Генрих, – они, видно, вздумали заколотить последний гвоздь в мой гроб!»

– Мне не было известно об этом, государь, – ответил Генрих, стараясь говорить спокойно, – но если бы я знал, то непременно бы отказался.

Карл удивленно вскинул бровь.

– Почему же? Впрочем, неважно... – сник и отвернулся, не слушая ответа.

Карл замолчал, задумчиво глядя на муху, бредущую по стене. Генрих ждал, затаив дыхание.

– Гизы с Бирагами наперебой требуют у меня твою голову. И ведь, знаешь, они правы, – доверительно продолжал король. – Ты не только злоумышлял против своего сеньора, но еще и привел сюда вражескую армию. Сотни людей погибли в Нормандии. И ведь это ты виноват. Ты и все твои оголтелые друзья, которые так легко жертвуют чужими головами лишь потому, что одновременно рискуют и своей, – Генрих хотел ответить, но Карл опять оборвал его. – Быть может, не мне, королю Варфоломеевской ночи, учить тебя жизни, но я очень скоро отвечу перед Господом за свое преступление. А кто призовет к ответу тебя?

Генрих молчал, понимая, что король не закончил.

– И не надо рассказывать мне сказки, будто бы ты ничего не знал, – запальчиво продолжал Карл. – Я читал твои допросы, там так все гладко да складно, хоть сонеты пиши. Я устал от вранья, и у меня мало времени. Просто скажи мне, зачем? Ну вот зачем? Ну для чего все? А?

Генрих не спрашивал, что именно имеет ввиду король, и не пытался возражать. Он понимал, что именно сейчас решается его судьба. К чему суды, этот фарс? Когда лишь от воли этого несчастного больного человека, сидевшего перед ним на неудобном стуле, зависит, жить ему или умереть? Карл не Дижон, с ним нельзя играть в игры. Король должен был простить его, понять и поверить. А значит, придется сказать правду. Пришло время сделать последнюю ставку.

– Я виновен, сир, – глухо произнес он. И впервые Карл с интересом посмотрел на него. – Я совершил преступление, именуемое государственной изменой, и в вашей воле покарать меня.

Дождавшись, пока Карл сфокусирует на нем взгляд, Генрих продолжал.

– Но, видит Бог, я никогда не был врагом своей страны. С самого детства я знал только войну и разруху! Ненависть и смерть! С самого детства я мечтал лишь о том, чтобы все это прекратилось. Но война, начавшись однажды, каждый день порождала новых воинов и новые жертвы. Самые близкие мне люди гибли в этой войне и убивали сами, забыв, что можно жить иначе. Разве вам это не знакомо? Разве д'Анжу, запятнавший себя в Варфоломеевскую ночь, сможет положить этому конец? Нет! А д'Алансону это пока под силу. Он единственный из принцев Валуа, кого готовы признать и католики и гугеноты. Неужели вы, всю свою жизнь положивший на бесплодные попытки примирения, можете этого не понимать?! Только его назначение наместником королевства могло бы успокоить наконец тот вулкан, на котором все мы сидим. И вы, вселяя в нас надежду, неоднократно собирались это сделать, но снова и снова ваши враги мешали вам. А я, принц крови, мог лишь молчаливо ждать, когда фанатики из обоих лагерей ... – Генрих смешался, видя, что внезапно вспыхнувший интерес короля быстро угасает. Чем жарче он говорил, тем скучнее становилось лицо Карла. Но ведь зачем-то же он пришел сюда. Зачем?! Что же, что он хотел услышать?!

– Ну-ну, продолжай, я слушаю, – насмешливо процедил Карл, и Генрих запаниковал.

– Не иронизируйте, государь, – опустив плечи, ответил он, – я ведь не отрицаю своей вины. Но, быть может, она не так уж и велика? Я совершил преступление, но помыслы мои были чисты... И я никогда не желал вам зла, даже когда другие считали нас врагами. И если бы наш… заговор... да, наш заговор удался, ни один волос не упал бы с вашей головы! Клянусь, никогда я не злоумышлял против вас, и это единственная правда, которую я всегда говорил и повторю хоть пред лицом Всевышнего! – тут Генрих не выдержал и сорвался. – Прошу вас, государь, оставьте мне жизнь, ибо я никогда не покушался на вашу!

Король хмыкнул.

– Я вижу, сударь, что раскаяние ваше безгранично, – саркастически заметил он.

Потом улыбка его погасла, и в глазах вспыхнул какой-то злой огонек.

– Вы верно не откажетесь доказать мне свою искренность, назвав других заговорщиков, чтобы я мог поверить вам? – поинтересовался он, сверля Генриха взглядом.

– Но… сир, – опешил Генрих, – ведь следствие завершено, – разве осталось что-то, что вам неизвестно? Не сомневаюсь, мэтр Дижон обо всем доложил вашему величеству.

– Я хочу послушать вас, дорогой друг, – возразил король, и его нарочито мягкий издевательский тон пугал больше, чем вспышка самого неистового гнева. – Вдруг Дижон что-то упустил? Или кого-то? Ведь вы мой верный слуга, не так ли? Помогите же предать суду врагов отечества, что еще скрываются от нас.

Генрих растеряно молчал. Он неплохо изучил короля за последние два года. Тот был вспыльчив, но не жесток. Не любил видеть страх и унижение. Зачем же Карл мучает его сейчас? Зачем заставляет сделать то, что Генрих никогда себе не простит? Неужели, и правда лишь затем, чтобы выловить нескольких несчастных заговорщиков, волею случая, возможно, ускользнувших от Дижона?

Он представил, как будет называть одно имя за другим, напрягая память в надежде выдать тех немногих, до кого цепкие руки правосудия пока не добрались, и от этой мысли его затошнило. Как он будет жить, зная о себе такое?

Карл внимательно наблюдал за арестантом. Он задал свой вопрос и ждал ответа. Что он хотел услышать? Впрочем, не все ли равно? Генрих уперся взглядом в водянистые глазки монарха.

– Мой государь…, – начал Генрих. – Я просил вашей милости, но, видно, не достоин ее… – он замолчал. Потом с неестественным спокойствием произнес. – Я не буду называть фамилий.

Карл откинулся на спинку стула и поглядел своего зятя с каким-то странным выражением, которого Генрих не мог понять.

– Вот как? – протянул он. – Выходит, я ошибся в вас?

Генрих молчал. Он должен был что-то ответить, но в голове его не было ни одной мысли. Да и что говорить, когда все сказано.

– Что ж, вы сделали свой выбор, – негромко резюмировал Карл. На лице его внезапно отразилась усталость, и Генрих в очередной раз подумал, до чего нелегко далась ему эта встреча.

Карл позвонил в колокольчик. Дверь распахнулась, и вошла тюремная стража. Солдаты дисциплинированно заняли свои места у входа в ожидании приказаний.

Король снова взглянул на Генриха, как будто рассчитывая, что тот передумает. Генрих опустил голову, и на лице его застыло выражение тоскливого безысходного упрямства. Карл вздохнул.

– Увести, – велел король, уже не глядя на арестованного.

Генрих поклонился и пошел к двери, не дожидаясь, пока охрана потащит его силой. Ему вдруг ужасно захотелось обернуться, чтобы еще раз посмотреть в лицо королю. Не стал.

Генрих понимал, что беседа эта была последней.

***

Всю ночь он метался без сна. Час за часом перебирал он в уме эту встречу, стараясь отыскать в ней какие-нибудь мелочи, которые могли бы вселить надежду. Но не находил. Жалел ли он о своем выборе? Генрих и сам не знал. Лишь к рассвету пришла спасительная апатия. Засыпая, Генрих думал, что и в его положении есть свои радости. Когда больше нечего терять, то не о чем и беспокоиться. Осталось лишь дождаться конца.

Утром пришел Дижон.

Генрих был так рад его появлению, как будто увидел старого друга. Каким бы там ни был Дижон, но он хотя бы приносил с собой новости. На сей раз следователь улыбался.

– Ну что ж, ваше величество, не буду мучить вас неизвестностью. Поздравляю, король простил вас, – Генрих хрипло вздохнул, – вас переводят отсюда в Лувр, карета уже ждет во дворе. Собирайтесь.

Генриха затрясло от нечаянной радости и отпустившего напряжения. Он просто ушам своим не верил. Это не могло быть правдой, и все же было. Он глупо улыбался, уже не слушая следователя...

– Вам нужно только подписать кое-что, так, пустая формальность...

Дижон порылся в своей папке и извлек из нее аккуратно исписанный лист бумаги.

– Вот здесь, пожалуйста.

Генрих взял документ, поднес его к окну и начал торопливо читать. Сначала он перескакивал строчки, не вдумываясь в содержание, однако постепенно смысл написанного начал доходить до его сознания... Это были очередные показания, якобы записанные со слов короля Наваррского, в которых тот признавался в попытке побега в Нидерланды вместе с герцогом Алансонским, а также сообщал, что господа де ля Моль, де Коконас и граф де Монморанси-Дамвиль, пользуясь доверием принцев и прикрываясь их именами, тайно готовили военный переворот с участием князей Нассаусского и Оранского и при поддержке английской короны. Вся вина за вторжение Монтгомери и прочие несчастья возлагалась на них, самого же Генриха и Франсуа д'Алансона оставалось лишь пожурить за глупость и самонадеянность.

Дижон терпеливо ждал, пока Генрих дочитает.

– Не корите себя, ваше величество, – сказал он, – кто-то же должен понести наказание. О Дамвиле мы с вами договорились, а ля Моль и Коконас все равно уже почти мертвы. Я видел их после пыток, им не помочь. Уверяю вас, они сами мечтают о плахе. Так будет проще для всех.

Он был снова прав, разумеется. Милосердное правосудие отказалось от новых жертв, проглотив лишь тех, кого уже перемололо.

Генрих молча расписался и отдал бумагу следователю.

Когда король Наваррский вышел на улицу, его действительно уже ждала карета. Синее-синее весеннее небо отражалось в лужах. Горячее солнце заставляло жмуриться после полумрака замка. От этого невыносимо яркого света у Генриха заболели глаза, и он быстро нырнул темноту экипажа.

Все, никаких больше заговоров и интриг! Пусть д'Алансон и Конде творят, что хотят, а с него довольно. Он будет честно служить королю. В тот миг Генрих и сам в это верил.

Неделю спустя Жозеф Гиацинт де ля Моль и Аннибал де Коконас были казнены на Гревской площади.

Исторические заметки к Части 4

1. О ля Моле

Жозеф Гиацинт де ля Моль – реальный исторический персонаж, о котором мы узнаем, прежде всего, из мемуаров королевы Наваррской, а также из других источников. Он был любовником Маргариты и активным участником заговора «недовольных». После раскрытия заговора был казнен на Гревской площади. Однако, в отличие от героя Александра Дюма Лерака де ля Моля, он в действительности был католиком, а не гугенотом. Лерак де ля Моль – это, судя по всему, собирательный образ, созданный Дюма из двух живых людей: барона де Лерана, которого Марго спасла в Варфоломеевскую ночь, и Жозефа де ля Моля.

2. Об участии Агриппы д'Обинье в заговоре «недовольных»

Начиная с 1573 года, Агриппа д'Обинье действительно присутствовал при дворе в качестве оруженосца Генриха Наваррского. В мемуарах Агриппы встречается упоминание о поездке в Нормандию в целях спасения Монтгомери. Однако прочие подробности выдуманы. Странно, что, несмотря на его близость к королю Наваррскому, и весьма вероятное участие в заговоре, в своих мемуарах Агриппа не упоминает о каком-либо преследовании за это преступление.

3. О побеге в Седан. Кто предал заговорщиков?

В книге упоминается о планах Генриха Наваррского и герцога Алансонского сбежать в Седан во время путешествия двора вдоль границ немецких княжеств. Сообщается, что план сорвался, поскольку Екатерине Медичи стало о нем известно. Это соответствует действительности. По утверждению Жана-Пьера Баблона и Василия Балакина, королеве-матери о заговоре сообщила Маргарита. Причины, видимо, были те самые, о которых сказано в романе – конфликт интересов, ведь Марго была принцессой Валуа. Это, однако, не мешало королеве Наваррской впоследствии помогать мужу защищаться от обвинений (в книге этот эпизод опущен).

4. О заговоре «недовольных» и «сделке со следствием», заключенной Генрихом Наваррским

Литература, доступная на русском языке, описывает заговор «недовольных» и его расследование довольно разноречиво, поэтому большинство подробностей выдуманы автором и служат не исторической правде, а авторской концепции.

Тем не менее, перечислю ключевые обстоятельства, которые не вызывают сомнений. Достоверно известно, что заговор существовал, и нападение Монтгомери было его частью. Кроме нападения Монтгомери, заговор спровоцировал так же очередное восстание сильных протестантских крепостей, о котором в книге не сказано, чтобы не перегружать сюжет политикой. Известно также, что заговор был раскрыт, в результате чего Генрих Наваррский и Франсуа д’Алансон некоторое время провели под арестом, подвергаясь допросам. Правда заключены они были в Лувре а не в Венсене, но в остальном все было по-настоящему: решетки на окнах и охрана у дверей. Обходились с ними относительно мягко. Их обоих в конце концов простил Карл, а затем – его наследник Генрих III.

Во время следствия король Наваррский и герцог Алансонский предприняли несколько неудачных попыток побега, однако я не стала их описывать, поскольку не люблю провальные мероприятия.

Множество людей от раскрытия заговора пострадали значительно сильнее принцев. В частности, ля Моля и Коконаса объявили зачинщиками этого преступления, подвергли пыткам и обезглавили, хотя вряд ли их реальная роль была так уж велика. Несколько представителей клана Монморанси и десятки других менее значимых персон отправились в Бастилию.

История о целенаправленной охоте на Дамвиля автором выдумана, хотя она вполне соответствует логике тех событий. Так же выдуман эпизод о ложных показаниях, будто бы данных Генрихом против Дамвиля ради спасения Агриппы. Надеюсь, почитатели короля Анри простят мне, что я позволила себе бездоказательно обвинить их любимца в этом некрасивом поступке.

В целом, сведения, содержащиеся в научно-популярной литературе о том, как повели себя во время следствия Генрих Наваррский и Франсуа д’Алансон, противоречивы. Фрида Леони и Плешкова пишут, что Генрих отлично защищался от обвинений и, в отличие от д’Алансона, никого не выдал. Об этом же пишет Баблон (на мой взгляд, автор наиболее взвешенной биографии Генриха). Василий Балакин, напротив, сообщает о том, что король Наваррский и д’Алансон вели себя одинаково подло: спасая свои жизни, выдавали других людей.

Я же со своей стороны не нахожу нужным верить никому из названных авторов. Все они грешат предвзятостью: если Плешковой Генрих явно симпатичен, то Балакин своего героя заметно недолюбливает. От этого и разница в описании событий. Серьезной научной литературы, подробно воссоздающей заговор «недовольных», мне найти не удалось. Поэтому я позволила себе на месте белого пятна создать собственный сюжетный поворот, являющийся компромиссом между «обелением» и «очернением» героя. Мне кажется, реальному образу Генриха такой подход соответствует более всего.

В целом же о заговоре «недовольных» все историографы и литераторы отзываются примерно одинаково. Генрих Манн охарактеризовал связанную с заговором политическую деятельность принцев одним емким словом – «безответственность», хоть и постеснялся написать, во что эта безответственность обошлась множеству людей.

.

Часть 5. Глава 54. Генрих III Валуа

И после плохого урожая надобно сеять

Сенека

30 мая 1574 года Карл IX умер.

Регентом королевства была объявлена Екатерина Медичи.

Короля Наваррского и герцога Алансонского перевели из Венсенского замка в Лувр, оба они присягнули на верность королю Генриху III Валуа, а затем официально признали регентство королевы-матери.

Герцог Анжуйский срочно выехал (читай, сбежал) из Кракова, чтобы править у себя на родине. Покидая Польшу, он прихватил с собою ларец с сокровищами польских королей и почти все их промотал во время остановки в Венеции. А чтобы он мог все-таки вернуться домой, его матери пришлось занять еще шестьдесят тысяч ливров. До Парижа Генрих III добрался лишь в конце 1574 года. 11 февраля состоялась его пышная коронация, а тремя днями позже – свадьба. Бракосочетание с Луизой де Водемон, дочерью клана Гизов, окончательно оттолкнуло протестантов от нового короля.

Францию тем временем продолжало лихорадить. В результате раскрытия заговора «недовольных» были арестованы и заточены в Бастилию более пятидесяти человек, в том числе Франсуа де Монморанси и маршал де Коссе. Граф де Монтгомери, потерпев в Нормандии сокрушительное поражение от превосходящих сил маршала Мотиньона, был захвачен в плен и казнен. Анри де Монморанси-Дамвиль за несколько часов до ареста бежал из столицы. Приказом, отправленным ему вдогонку, он был снят с должности губернатора Лангедока и объявлен государственным преступником. Генрих знал, что из всех только Дамвиль был действительно непричастен к заговору, но кого это интересовало?

Оказавшись дома, Дамвиль возглавил новую партию «политиков», объединяющую гугенотов и умеренных католиков. Вступив в союз с принцем Конде, он начал наступление на юге. Началась гражданская война, пятая по счету за последние четырнадцать лет.

Летом 1574 года, одержав несколько громких побед, он встретился в Савойе с Генрихом Анжуйским, желая договориться с ним о мире. Однако новый монарх отверг все предложения своих мятежных подданных. Очередной виток противостояния привел к расколу королевства и образованию на месте южных провинций независимого государства, номинальным сюзереном которого стал принц Конде. Лишь после отделения протестантских земель наступило хлипкое затишье. Париж, только отошедший от бесславной осады ля Рошели, вынужден был принять и этот плевок.

В апреле 1575 года Дамвиль предпринял новую попытку заключить мир. Его делегаты, направленные в столицу, представили королю петицию с основными требованиями мятежников: о легализации протестантских крепостей, освобождении двоих заложников Монморанси, о созыве Генеральных Штатов и Всеобщего Церковного Собора. В обмен было дано обещание вернуть под власть короны потерянные ею земли. Однако Генрих III, возмущенный этим предложением, отверг и его.

«Эти гугеноты ведут себя так, будто бы за спиной у них пятьдесят тысяч солдат, готовых к бою, а все вожди их, включая адмирала, по-прежнему живы», – презрительно ответил он, и мирная делегация уехала ни с чем. Король как-то подзабыл, что его собственная армия за последние несколько месяцев не одержала ни одной сколько-нибудь важной победы.

А казна тем временем пустела, и страна все более напоминала пепелище. Положение усугублялось еще и тем, что дешевое испанское золото, хлынувшее из Америки, расшатало финансовую систему Старого Света. Монета, которую чеканили все европейские государи, стремительно обесценивалась, а трат меньше не становилось. Чтобы покрывать свои многочисленные расходы, Генрих III обложил новыми налогами горожан, ибо крестьяне все чаще встречали его сборщиков с вилами, а затем оставляли свои разоренные дома и уходили в леса, чтобы пополнить обширную армию разбойников. Нищета и беззаконие хозяйничали теперь на дорогах королевства, и только двор пребывал в праздности и великолепии. И правда, какая разница, сколько денег истратить на развлечения, если ни на что другое их все равно не хватает?

Генрих Наваррский, запертый в своей золотой клетке, мог лишь смириться с бесславной ролью наблюдателя. Как и все наблюдатели, он-то точно знал, в чем причина новых бед.

Пережив совсем недавно сокрушительное поражение, теперь он мог бы радоваться успеху своих союзников. Однако Генрих не верил в этот успех.

Сейчас, находясь в Париже, он отчетливо видел то, чего не видели, кажется, сами победители: не только очевидную пользу, но и явный вред победы гугенотов для них самих. Ибо победа эта, расколовшая страну на две неравных части, лишила королевский дом последних козырей в противостоянии с Гизами. А католические лиги [1], эти братства ненависти, набирали теперь мощь прямо у Генриха на глазах, чтобы рано или поздно выйти на сцену, сметя короля с его трона, принеся во Францию костры Инквизиции.

Когда это случится, Генрих не знал. Но знал точно, что маятник этот, который сейчас, кажется, качнулся в сторону гугенотов, дойдя до крайней точки, пойдет обратно, как это было уже не раз. Дамвиль стремился остановить его движение на середине, отправляя к королю мирные делегации одну за другой. Но король ни в чем не желал уступать, еще дальше загоняя себя в угол.

«С тех пор как погиб Колиньи, нет у меня врага опаснее, чем Дамвиль», – любила говорить Екатерина Медичи. Но этого врага она создала себе сама. Генрих мог лишь удивляться умению людей плодить себе врагов.

***

В пять часов утра Генрих Наваррский в толпе других придворных ожидал пробуждения короля Франции, чтобы подать ему шелковую рубашку.

Участие в церемонии одевания было ценной привилегией для любого французского принца, но могло ли оно считаться честью для сюзерена независимого королевства? Генрих об этом не задумывался. Ему было не до того. Спать хотелось так, что он плохо видел и с трудом соображал, стараясь только не зевнуть. И какого черта д’Анжу понадобилось каждый день подниматься в такую рань? Для того чтобы присутствовать при утреннем туалете короля, самому Генриху требовалось встать в четыре. Даже в летнюю пору в это время на улице еще непроглядная темень, а зимой — просто самый сон. Иногда Генрих думал, что для того, чтобы ему вылезти из-под одеяла в четыре, его слугам во главе с д’Арманьяком необходимо быть на ногах еще раньше. Эдак можно и вовсе не ложиться. Правильно, зачем людям спать, если король Франции желает бодрствовать? Что за излишество, ей-богу?

С тех пор как Генриха выпустили из Венсенского замка и он был допущен ко двору нового короля, эта церемония стала частью его ежедневного существования. Каждое утро он искренне недоумевал, неужели ради этого стоило покидать тюрьму. Там хотя бы можно было спокойно выспаться, допросы обычно начинались не раньше восьми утра. То есть вставал он около семи. Недостижимое счастье!

Правда, со временем молодой сильный организм приспособился к такому режиму, и после завтрака сонная одурь обычно проходила, но утренние подъемы по-прежнему напоминали пытку.

Вообще, к новому королю можно было привыкнуть. Он во всем стремился к порядку, постепенно внедряя в повседневную жизнь двора так называемые регламенты, выдуманные им самим, над которыми каждый день он любовно корпел по нескольку часов. Эти регламенты призваны были расписать по минутам все время пребывания при дворе, но главное, они давали каждому четкое представление о том, как именно ему надлежит служить королю. Благодаря этому странному документу, Генрих III постепенно становился центральной фигурой сложного танца под названием придворная жизнь. И даже король Наваррский, который вовсе не являлся страстным любителем церемоний и порядка, вынужден был признать, что в этом есть свой смысл.

Он в последнее время много чего вынужден был признать.

По возвращении из Польши и не дожидаясь коронации, д’Анжу вызвал Генриха к себе в кабинет для откровенного разговора. На столе у него лежали папки с материалами следствия по делу о заговоре «недовольных».

– Я хочу, чтобы вы поняли, друг мой, – произнес он холодно, не глядя на своего зятя, – у всякого терпения есть предел. Вы этого предела почти достигли. Карл в очередной раз простил вас, и я тоже…хм… прощаю… пока. Но если еще хотя бы раз, хоть случайно, хоть ненароком, вы на чем-нибудь попадетесь… – он многозначительно посмотрел на Генриха. – На жульничестве за игрой или нежелательном знакомстве… Пеняй на себя. Эти бумаги очень легко достать из архива. Ты меня понял?

– Да, ваше величество, – ответил Генрих, – я понял вас.

– Хорошо понял?

– Я буду вечно молить Бога о вашем здоровье, – прочувствованно произнес Генрих,– и никогда более не ослушаюсь вас даже в помыслах.

Д’Анжу скептически хмыкнул и упер в него недоверчивый взгляд.

– Вот именно. Иди.

Генрих склонился почти до самого полу и вышел в приемную. Он знал, что д’Анжу не шутит, и очень хорошо запомнил эту короткую беседу.

Теперь он стоял возле кровати его величества и менее всего задумывался о том, положено ли ему по званию подавать рубашку королю Франции. Нет, в Лувре, пожалуй, все-таки лучше, чем в тюремной камере, и уж точно лучше, чем на эшафоте. А поспать можно и днем.

Сноски:

[1] Католические лиги - речь идет об отдельных католических лигах (братствах), которые в то время возникали в разных городах для борьбы с ересью и еще не имели единого центра. Первая общефранцузская католическая Лига возникла двумя годами позже – в 1576 году, как реакция возмущенных католиков на победу протестантов и мир в Болье.

Глава 55. Супружеские узы

Самая глубокая дружба порождает самую ожесточенную вражду.

После возвращения из Венсена Генрих должен был навестить жену. Он боялся этой встречи. И, как выяснилось, боялся не зря.

– Уходите, – равнодушно бросила она, когда он появился на пороге ее комнат.

– Я вас чем-то обидел, мадам? – спросил он, еще надеясь, что дело не в том, о чем он думал.

– Обидели? – она холодно улыбнулась. – Вы убили того, кто считал вас другом. Я верила вам, но вы предали и меня. Впрочем, тут ничего нового. Все знают, что вы трус и предатель, – спокойно заключила она, и от этого спокойного голоса мурашки пробежали у него по коже.

И все же Генрих не мог уйти, не выполнив того, зачем явился. Он положил перед ней на туалетный столик серебряный перстень.

– Господин де ля Моль просил передать вам это, мадам. Не сомневаюсь, вы помните эту вещь… Он сказал, что вместе с нею шлет вам свою любовь, чтобы любовь эта вечно хранила вас.

Генриху стало неловко, что судьбе было угодно вложить эти слова в его уста, уста человека, которого она теперь ненавидела.

Взгляд Маргариты переместился на кольцо, она протянула к нему руку и нежно погладила камень, будто крошечного пушистого зверька. Генрих увидел, как губы ее конвульсивно сжались, а в глазах заблестели слезы. Он сделал шаг к двери, выполняя ее требование и не желая в такую минуту обременять ее своим присутствием, но вдруг с изумлением увидел, как она задрожала всем телом, тяжело осела на пол и беззвучно заплакала. Она плакала, глядя в одну точку, судорожно комкая платок и даже не пытаясь вытереть слезы.

Генрих растеряно смотрел на нее, не зная, что предпринять. Потом, повинуясь безотчетному порыву, быстро закрыл дверь изнутри, шагнул к ней и, опустившись рядом на колени, прижал ее к себе, бессвязно бормоча что-то в утешение. Сначала она попыталась оттолкнуть его, но он лишь крепче обнимал ее, не давая вырваться. Тогда она вцепилась в рукав его рубашки, будто утопающий, и, уже не сдерживаясь, зарыдала в полный голос. Он баюкал жену, как маленькую девочку, прижимая ее мокрую щеку к своему плечу, стараясь закрыть ее собой, спрятать в минуту отчаяния от всего мира, недоброго и любопытного.

Наконец всхлипывания стали реже, она обмякла у него на руках и затихла. Он продолжал нежно укачивать ее, ожидая, когда к ней вернутся силы.

Довольно скоро ей удалось взять себя в руки. Она оттолкнула его и резко выпрямилась, явно сожалея о своей вспышке. Генрих больше не пытался ее удерживать. Он поднялся на ноги следом за ней и отступил к двери. Лицо Маргариты было красным и опухшим от слез, но на нем опять читалось высокомерие, за которым королева Наваррская привычно прятала неловкость.

– Я прошу простить меня, сир, за мою столь неуместную слабость, – холодно сказала она, – и буду признательна, если вы оставите меня одну.

Генрих смотрел на нее, стараясь запечатлеть в памяти лицо, обращенное к нему, быть может, в последний раз, прощаясь с той дружбой, которая согревала его три холодных года. Он мог бы многое сказать ей. Что обвинения ее несправедливы. Что он не спас бы ля Моля, даже если бы погиб сам. Но разве нужны ей были теперь его оправдания? Он поступил как проще. Он знал, чем ему придется заплатить за эту простоту.

Генрих понимал, что любые слова бессмысленны, ибо слабый огонек близости, который не смогла затоптать даже Варфоломеевская ночь, теперь угас окончательно.

Ничто не дается даром.

Генрих учтиво поклонился ей и вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 56. Путь сомнений

Предают только свои

Французское изречение

После возвращения в Лувр герцог Алансонский и король Наваррский почти не виделись. Да и о чем им было говорить? И все же одна короткая беседа с д’Алансоном надолго осталась в памяти Генриха.

– Имейте в виду, – сказал принц, неприязненно глядя на своего бывшего союзника, – нас предал кто-то из ваших… Хоть вы и верите им как себе, – злорадно добавил он.

– С чего вы взяли? – спросил Генрих.

Герцог пожал плечами.

– Все мои люди, участвовавшие в заговоре, теперь в Бастилии, – ответил он, – уж наверняка предатель добился бы для себя снисхождения. Ваши же дворяне все на свободе. Логично предположить, что это кто-то из них.

Генрих посмотрел на него с удивлением. «Все ваши люди в тюрьме благодаря вам», – хотел напомнить он, однако не стал. Принц и сам все про себя знал.

– О заговоре было известно такому количеству людей, что проболтаться мог кто угодно, – не сдавался Генрих.

Принц посмотрел на него тяжелым взглядом.

– Как хотите. Это возле вас до сих пор доносчик. Если не желаете видеть очевидное – дело ваше. Мне все равно.

***

Как бы Генрих ни убеждал себя в том, что д’Алансон сказал это из злобы, но понимал, что в словах герцога есть логика. Кто? Кто это был?

Генрих придвинул к себе лист бумаги и написал на нем имена своих друзей. Миоссен, д’Обинье, Лаварден, д’Арманьяк. Этих людей он знал с детства. Исписанный лист он сразу отложил в сторону и потянулся за новым, ведь были в его окружении и другие люди. А эти имена он написал просто так… для полноты картины. Вдруг взгляд его упал на строчку с фамилией д’Обинье. Откуда, интересно, Дижон узнал о поездке Агриппы в Нормандию? А если сам Агриппа… а Генрих, как дурак, спасал его такой ценой… От этой мысли его прошиб холодный пот. Нет, черт побери! Это уже совсем ни на что не похоже. Генрих разорвал злополучный листок и швырнул обрывки в камин.

Немного успокоившись, он тяжело вздохнул и снова взялся за перо. Рони, совсем юноша. Ему недавно исполнилось шестнадцать; Рене де Фротеннак и Жослин де Фротеннак, два брата, сыновья его верного капитана, убитого в Варфоломеевскую ночь… Шарль д’Англюр, родственник Колиньи… Раймон д’Эспарленг… Андрэ д’Эспин… Всем этим людям он вполне доверял. Рони остался с ним после Варфоломеевской ночи, другие приехали в Париж сразу после Булонского эдикта, чтобы быть со своим сеньором, как и Агриппа. Никогда Генрих не заподозрил бы в предательстве никого из них, если бы не жестокая логика событий. Но он хотя бы не делил с ними детские воспоминания, и думать об их возможном отступничестве было не так больно.

Этот лист Генрих тоже отложил и взял следующий.

Марго. Прекрасная королева Наваррская. Она, разумеется, не желала зла возлюбленному, мужу и брату. Но ведь у нее могли быть более важные резоны. В конце концов, заговор против короля – это не игрушки.

Тогда Генриху казалось, что ему удалось убедить ля Моля сохранить их план в секрете от нее, но, быть может, любовник все-таки проболтался в порыве страсти? Генрих вспомнил последнюю встречу с женой. Нет, не может быть. Если бы это была она, то уж она придумала бы что-нибудь, чтобы вытащить своего ненаглядного из западни. А если бы и не придумала, то не стала бы перекладывать на Генриха вину за его смерть. Генрих знал свою жену. Она умела отвечать за то, что делала. Нет, не она.

Еще в его окружении были дворяне-католики, приставленные к нему королевой-матерью после Варфоломеевской ночи. Бриен, Фервак, Совиньи, Шабо и другие. Фервак, например, хоть и был из числа католиков, но довольно близко сошелся с гугенотами, его опасались меньше остальных конвоиров. Может, кто-то из них? Им, разумеется, никто не говорил о заговоре, но ведь они могли просто подслушать.

Да, как же он об этом не подумал? Конечно, так и произошло. Заговорщики тогда совсем спятили от предчувствия свободы, болтали что попало, совершенно утратив осторожность. Этим объясняется и то, что Дижон не сразу узнал о вторжении Монтгомери: случайный человек просто не был осведомлен об этом. Остановившись на этой нехитрой мысли, Генрих с облегчением вздохнул. Исписанные листы полетели в камин. Больше Генрих не желал об этом думать.

***

Предатель знал, что он предатель. Будучи честным человеком, он не избегал этого слова, прекрасно понимая значение всех своих поступков.

Иногда он задумывался, в какой момент принял это решение. Ведь когда-то – кажется, совсем еще недавно – он готов был пожертвовать жизнью за своего сеньора и за то дело, которое делали они вместе, счастливые причастностью к великой миссии. Но потом случилась Варфоломеевская ночь… Ведь ее можно было бы избежать, если бы король Наваррский вел себя, как подобает королю, а не кувыркался в постели с развратной принцессой-католичкой. Но тогда он еще оправдывал своего господина, ведь тот был так юн. Да, глава протестантской партии отрекся от веры, но ведь он вынужден был это сделать.

Потом был подписан октябрьский эдикт. Приказы о сдаче ля Рошели.

К тому моменту, когда созрел заговор «недовольных», верный друг и слуга уже не верил никому. Он с болью отмечал, что за всеми пафосными речами принцев не стоит ничего, кроме жажды власти и суетного политиканства. Он наблюдал за герцогом Алансонским и не понимал, как можно в здравом уме иметь дело с этим тщеславным прохвостом. Но пока заговор ограничивался стремлением к побегу, слуга еще готов был помогать своему королю.

Однако узнав о планах новой большой войны с участием англичан, которая снова должна была утопить в крови всю Францию, он опешил. Новая война? Но зачем? Ради какой великой задачи? Ведь король Наваррский больше не гугенот и, кажется, совсем не тяготится этим обстоятельством. Нет, Предатель считал себя человеком благородным и не желал участвовать в грандиозном обмане, придуманном двумя честолюбивыми юнцами королевских кровей для того только, чтобы возвести на трон узурпатора.

Тогда тягостная мысль, что некому избавить страну от новой катастрофы, впервые поселилась в сознании Предателя. Некому, кроме него. Благодаря его усилиям ту войну и вправду удалось предотвратить, и что за важность, если для этого пришлось пожертвовать несколькими жизнями? Какое это имеет значение по сравнению с судьбами огромного королевства?

Он не оправдывал себя – просто знал, что прав.

Глава 57. Возвращение к истокам

Зло, как и добро, имеет своих героев

Франсуа де Ларошфуко

Громада старого особняка чернела на фоне закатного неба. Мертвые глазницы выбитых окон зияли непроглядной тьмой. Маленький отряд герцога Лотарингского остановился у покосившихся ворот, и огни факелов зловеще заплясали на темных камнях стен.

Несколько дней назад король торжественно вручил герцогу де Гизу дарственную на отель де Бетизи, конфискованный у наследников мятежного адмирала Колиньи в пользу короны и несколько лет простоявший без ухода, опечатанный королевскими лилиями. И вот теперь новый хозяин решил осмотреть свое приобретение.

«И зачем Гизу понадобилось тащиться сюда в такое время?» – ежась от неясной жути, думал Генрих Наваррский. Ему сразу пришли на ум все сказки о призраках невинно убиенных, которыми еще в далеком детстве пугала его кормилица. Остальные, видимо, чувствовали себя не лучше и оттого нарочито громко шутили, как будто силясь своими голосами отогнать обитавшие здесь привидения.

В свите герцога де Гиза Генрих оказался недавно и весьма дорожил этой новой дружбой.

После возвращения в Лувр он быстро понял, что его нынешнее положение мало чем отличается от первых месяцев после Варфоломеевской ночи с той только разницей, что теперь за спиной у него были годы заточения и две неудачных попытки побега[1]. Если тогда ему еще казалось, будто все это лишь временно, то сейчас Генрих вынужден был признать, что исчерпал свои возможности. Он больше не видел выхода, и, главное, не хотел его искать. Ибо великая цель, впитанная с молоком матери, благодаря которой король Наваррский был тем, кем был, казалась ему теперь лишь химерой, обрекающей королевство на разорение и погибель.

Однако деятельная натура его не могла смириться с бездействием, а потому все его внимание было сосредоточено сейчас на том, чтобы расширить собственные возможности при дворе. В этом Генрих находил теперь куда больше проку, чем в том, чтобы размахивать шпагой и трясти манифестами. Любителей красивых слов хватало нынче и без него.

При новом дворе было три по-настоящему влиятельных фигуры: королева-мать, Генрих де Гиз и сам король. И именно в таком порядке. Остальные лишь купались в лучах их власти. Генрих тоже хотел купаться в лучах, поэтому заведением дружбы с этими людьми следовало немедленно озаботиться. Надо сказать, с учетом сложной истории их взаимоотношений сделать это было не так-то просто. Однако Генрих считал, что нет ничего невозможного для человека целеустремленного, каким себя полагал.

Начать он решил с герцога де Гиза, справедливо рассчитывая, что приятельство с этим человеком никак не пройдет мимо внимания королевы-матери. Генрих прекрасно помнил, что именно Гиз настойчивее других требовал от короля его голову во время следствия, но его это не смущало. Гиз отличался безудержным властолюбием и готов был стереть с лица земли всякого, в ком видел угрозу своему влиянию, однако в обычной жизни был незлобив и даже по-своему великодушен. Поняв, что Наварра больше не соперник, Гиз с удовольствием взял его под свое крыло.

Во время выездов Гиза в город король Наваррский намеренно удерживал коня на полкорпуса позади, дабы ни у кого не оставалось сомнений в том, кто здесь главный. Но что это были за выезды! Каждый становился событием.

Стоило герцогу во главе многочисленной свиты появиться на улицах столицы на своей белой, украшенной золотом кобыле, как тут же собиралась толпа зевак. Сотни поклонников встречали его цветами и протягивали ему детей, чтобы «великий Гиз» к ним прикоснулся. Давно Генриху не доводилось участвовать в подобных праздниках.

Да и в праздниках ли дело! Больше полугода Генрих не выходил за стены Лувра. После возвращения из Венсена ему было строжайше запрещено покидать дворец. Все фонтаны и парки королевской резиденции он уже знал наперечет до каждого камешка! Дружба с Гизом дала Генриху долгожданную возможность выйти наконец за пределы своей золоченой тюрьмы, вдохнуть полной грудью воняющий помоями и конским навозом, но все-таки живой и почти свободный воздух этого недружелюбного к нему города Парижа!

Было у дружбы с Гизом и еще одно ценное следствие. Дело в том, что люди короля и Гиза терпеть не могли друг друга, поэтому католики из свиты Генриха в поездках с Гизом никогда не участвовали, радостно перекладывая работу тюремщиков на дворян герцога. Те же, в свою очередь, не считали себя обязанными слишком уж бдительно стеречь королевского зятя, поэтому, несмотря на удвоение числа конвоиров, Генрих парадоксальным образом стал свободнее.

Сейчас Генрих, удостоенный чести быть среди самых близких друзей Великого человека, ехал по левую руку от Гиза. Почетное место справа традиционно занимал проверенный соратник маркиз д’Антрагэ.

– Ну что, господин адмирал, принимайте гостей! – насмешливо крикнул д’Антрагэ, подняв лицо к чернеющим окнам, и забарабанил в ворота эфесом шпаги.

Герцог де Гиз, не обращая на него внимания, оторвал королевские печати и достал ключ. Металл противно заскрежетал по металлу, и внутри что-то щелкнуло.

– Ну вот и я, – со смешком произнес Гиз и толкнул дверь. Однако старые и, казалось бы, ветхие ворота не поддавались. Гиз с удивлением попробовал снова.

– Что за черт! – пробормотал он, затем налег всем своим весом. Раздался громкий треск, ворота распахнулись, и герцог Лотарингский ввалился во двор. Не удержав равновесие, он повис на створке, затем рухнул на колени прямо в лужу, оставшуюся после недавнего дождя. Все это выглядело бы ужасно комично, кабы происходило в другом месте и в другое время.

– Вам очко, господин адмирал, – произнес Гиз, вставая и пытаясь счистить со штанов липкую грязь. Несколько рук тут же протянули ему батистовые платки, и Генрих пожалел, что так и не удосужился обзавестись таким же.

Генрих вошел внутрь и увидел причину столь странного поведения ворот: они были подперты изнутри толстой деревянной жердью, обломки которой теперь валялись у входа во двор. Генрих взял факел и наклонился, чтобы осмотреть их. Несмотря на внушительную толщину, жердь успела изрядно подгнить, поэтому, когда Гиз навалился посильнее, она переломилась пополам.

– Кто мог подпереть ворота изнутри после того, как их опечатали королевскими печатями? – спросил Генрих в пространство. Д’Антрагэ с д’Эльбефом переглянулись. Действительно, кто? Желание покинуть это место стало почти непереносимым, но молодым воинам не к лицу бояться потусторонних сил.

– Я знаю, зачем король подарил тебе этот особняк, – громко заявил Генрих, обращаясь к Гизу, – он надеялся, что ночью тебя защекочут привидения, и он таким образом от тебя избавится.

– Не дождется, – процедил Гиз, – я поселю здесь Майена.

– Посмотрю-ка я, что там внутри, – сказал Генрих и решительно направился к дому. Не то чтобы он был сильно храбрым, однако обоснованно полагал, что духу адмирала Колиньи, буде тот и бродит по этим покоям, сейчас найдется кем заняться и без него. А еще у Генриха здесь были свои дела. Н-да, ну и подарочек сделал король герцогу Лотарингскому.

Темные коридоры, по которым он столько раз ходил раньше, казались теперь незнакомыми. Царившее здесь запустение в пляшущем свете факела выглядело еще более жутким. Генрих знал, что после убийства адмирала в доме несколько дней работали королевские ищейки, они вскрывали половицы и простукивали стены в поисках тайника с бумагами, однако так ничего и не нашли.

А Генрих не сомневался, что найдет. Незадолго до Варфоломеевской ночи ему поведал о тайнике принц Конде, так и не признавшись, откуда об этом известно ему самому.

«И что я должен делать с этими бумагами, если они окажутся у меня?», – затаив дыхание спросил тогда Генрих. «Откуда мне знать, сам решишь, когда прочтешь, – пожав плечами, ответил Конде, – я ведь не знаю, что в них».

Потом дом отдали на разграбление черни. Все, что оставалось здесь мало-мальски ценного, давно было вынесено, даже дубовые панели оторвали от стен, хотя зачем они после этого могли пригодиться? Разве что на дрова.

Генрих вошел в кабинет адмирала и огляделся. Он воткнул факел в специальное углубление, вернулся к двери и двинулся вдоль стены, быстро отсчитав пять шагов. Затем опустился на колени и зашарил по каменной кладке. Нужный камень ничем не отличался от соседних, его было ни за что не отыскать, если не знать. Генрих надавил на левый нижний угол, и камень провернулся, обнаружив в стене маленькое отверстие. Генрих сунул туда руку. Есть! Пачка бумаг, перехваченных атласной лентой.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Генрих быстро сунул бумаги за отворот сапога, поставил камень на место и отступил за дверь. Створка с шумом распахнулась, и на пороге показалась высокая фигура Гиза. Герцог его не видел, и Генрих просто не мог отказать себе в маленьком удовольствии.

Рука короля Наваррского тяжело легла на плечо вошедшего. Гиз сдавленно охнул, выхватил шпагу и резко обернулся. Генрих рассмеялся и отскочил в сторону.

– Обалдел, что ли? – с явным облегчением проговорил Гиз, увидев Генриха. – Я же мог тебя убить!

– И как бы ты потом объяснялся с королевой-матерью? Сказал бы, что принял меня за призрак господина адмирала?

– Ничего, как-нибудь. Не так уж ты ей и дорог.

Генрих улыбнулся. Гиз был верен себе: грубоват, но прав.

– Долго мы еще будем торчать здесь? По-моему, не лучшее место для вечерних посиделок.

– Осмотрим дом и поедем. Действительно, есть занятия и поприятнее.

***

Оказавшись в своем кабинете, Генрих заперся на все засовы, потом достал пачку писем и начал читать.

«Дорогой мой любезный супруг…», – прочел он. Затем, пробежав глазами по тексту, отложил письмо и достал следующее. «Любовь моя, долго ли мне еще томиться в одиночестве вдали от вас?..» Остальные оказались в том же духе. Здесь не было ни намека на политику. Это были письма от жены, что ждала Колиньи в ля Рошели, вынашивая его ребенка. Вот что прятал великий вождь гугенотов в самом тайном своем тайнике накануне Варфоломеевской ночи. Генрих печально улыбнулся. И железный адмирал оказался в действительности не таким железным.

Он подумал и положил письма в камин.

[1] В действительности их было больше, но в романе описаны две.

Глава 58. Три Генриха

Вся тайна политики состоит в том, чтобы знать время, когда солгать, и знать время, когда промолчать.

Маркиза де Помпадур

Однажды Генриху довелось сопровождать Гиза на собрание лиги, объединявшей добрых католиков Парижа. Он держался в тени среди других дворян герцога, пока тот выступал, призывая сторонников к беспощадной борьбе с ересью. По окончании собрания были открыты мешки с золотыми и серебряными монетами, дабы показать присутствующим, что движение их не терпит недостатка в средствах.

– А денежки-то испанские, – как бы между прочим заметил Генрих, выуживая из мешка монету с профилем дона Филиппа, когда все разошлись.

– Ну да, – ответил Гиз, – как видишь, самые сильные державы за нас. Держись меня – не пожалеешь.

Потом Гиз хитро сощурился и еще раз внимательно взглянул на Генриха.

– А чем, по-твоему, испанское золото хуже английского? – спросил он со своей, как обычно, неожиданной проницательностью. Генрих не нашелся что ответить. И правда, чем?

Когда Генрих вернулся в Лувр, его дожидалось приглашение к королю.

– Я слышал, вы в последнее время очень сдружились с господином де Гизом, – начал его величество.

– Да, сир, но если вы не одобряете этого знакомства…

– Нет-нет, – прервал его король, – одобряю. Весьма. Я просто хотел спросить, где вы сегодня прогуливались?

– Мы проехали по набережной Сены, – добросовестно начал Генрих, – где господин де Гиз принимал приветствия публики, а затем направились в аббатство Сен-Жермен л’Оксеруа… – Генрих подробно описал все, происходившее в соборе.

Пока он рассказывал, король внимательно слушал его, с каждым словом становясь все мрачнее.

– Значит, говоришь, несколько сотен человек всех сословий и мешки с испанскими дублонами, – протянул король. – А по именам можешь кого-то назвать?

Генрих, старательно напрягая память, перечислил всех, кого знал. Король записал, не вызывая секретаря.

– Это хорошо, что ты был там с ним, – сказал он задумчиво. – Если когда-нибудь вы еще раз поедете в подобное место… ну или, быть может, ты услышишь что-нибудь интересное – не стесняйся, заходи ко мне, поболтаем.

– Конечно, государь, – ответил Генрих, – рад служить.

Так он стал завсегдатаем кабинета короля. Возвратившись после очередной прогулки с Гизом, он навещал Генриха III и подробно рассказывал все, что ему довелось увидеть или услышать. Генрих знал, что король недолюбливает Гиза, считая того не столько союзником, сколько опасным соперником, и полагал весьма полезным поддерживать его величество в этом убеждении.

Генрих III не оставался в долгу и тоже делился новостями. Правда, чаще новостей не было. В такие дни король просто зачитывал ему куски из своих Регламентов, и они подолгу обсуждали те или иные процедуры. Генрих видел, что это интересовало д’Анжу даже больше, чем все интриги и войны, и с готовностью поддерживал беседу. Он с удивлением обнаружил, что человек этот весьма одинок. Корона не сделала его счастливее.

***

Сближение Генриха с королем, разумеется, не укрылось от Гиза. Очень быстро Генрих убедился, что играет с огнем, и стремление усидеть на двух стульях может дорого ему обойтись.

– Ты, говорят, в последнее время зачастил к его величеству, – заметил однажды герцог Лотарингский, когда они вдвоем ужинали в особняке де Гиз. Он не сводил с Генриха внимательного взгляда, и опасный блеск в его глазах не сулил ничего хорошего.

– Уверяю тебя, друг мой, обсуждать дворцовые регламенты – весьма скучное занятие, но от приглашений к королю не отказываются, – ответил Генрих, еще надеясь развеять обоснованные подозрения своего могущественного покровителя.

– Дворцовые регламенты? – усмехнулся Гиз. – Ну-ну.

Генрих отодвинул тарелку и прямо посмотрел в лицо герцогу.

– Ты в чем-то обвиняешь меня? – спросил он спокойно.

– Да, – так же спокойно ответил Гиз. – И ты знаешь в чем. Надеюсь, ты меня переубедишь.

Генрих мельком подумал, что дворец этот просто набит людьми Гиза, и если тот решит расправиться с ним, то сделает это с легкостью. И Гиз – не король, он не боится скандалов.

Генрих отщипнул ягодку винограда, прожевал и выплюнул косточку.

– Дом Валуа слаб, как никогда, – сказал он, – а ты с каждым годом сильнее. Я всегда ставлю на победителей.

– Разумно, – кивнул герцог после небольшой паузы, но Генрих видел, что этих аргументов ему недостаточно.

– И кстати, – продолжал Генрих, – все знают, что король собирается назначить тебя регентом Франции. Думаешь, он сам пришел к этой мысли? – Генрих, честно говоря, полагал, что его величество скорее удавится, чем назначит Гиза на эту должность, но тому полезнее было думать иначе.

– Хочешь сказать, это ты его надоумил? – поинтересовался герцог скептически, однако что-то в его лице неуловимо изменилось. Генрих понял, что попал в больную точку.

– А у тебя есть другие доброжелатели в свите короля? – осведомился он.

– Тогда почему же ты раньше молчал?

– Король может передумать, к чему зря болтать? – пожал плечами Генрих. – Его величество ценит тебя, как сильного союзника, но опасается твоего влияния. Ты рассчитываешь стать регентом, а он тебе и ковры почистить не доверит, если никто не убедит его в твоей преданности. Кроме меня это сделать некому, ибо все его завитые любимчики тебя ненавидят, – Генрих снова подвинул тарелку и принялся за еду. – Впрочем, если хочешь, я откажусь от его приглашений.

– Откажешься от приглашений короля? – не поверил Гиз.

– Я привык к опале. Твоя дружба для меня дороже.

Гиз откинулся в кресле и принялся беззастенчиво разглядывать приятеля. Генриху стало не по себе, он исчерпал свои доводы.

– Ты и правда можешь добыть мне регентство? – Гиз по-прежнему смотрел с недоверием, но Генрих видел, что он колеблется.

– Я не колдун, – развел он руками, – но сделаю, что смогу. В любом случае свой человек в окружении короля тебе не повредит.

– Пожалуй, – протянул герцог задумчиво. Подозрительность в его глазах наконец сменилась одобрением, и Генрих немного расслабился. – Что ж, это и вправду хорошо, что король слушает тебя. Действуй на свое усмотрение, у тебя неплохо получается, – похвалил он и подвинул Генриху вазочку с фруктами.

Потом он вздохнул и посмотрел на него с легким смущением.

– Прости меня за этот разговор, – добавил Гиз. – Нынче такое время, что никому нельзя верить.

– Конечно, – кивнул Генрих, – я понимаю.

Генрих благодарно улыбнулся и выудил из вазы большой румяный персик. Получив от Гиза благословение на встречи с королем, он мог хотя бы не ожидать в любой момент кинжала в спину. Генрих плохо представлял себе, что стал бы делать, окажись герцог чуть менее честолюбив и чуть более осторожен. Он знал, что тем же пользуется и король. Подкармливая тщеславие герцога Лотарингского, его величество хоть как-то удерживал в узде своего опасного союзника, и Генрих был рад помочь государю в этом начинании.

Иногда король Наваррский вспоминал те времена, когда они, три Генриха, три амбициозных юных принца, играли в садах Лувра в свои детские игры, и каждый стремился выиграть. Что изменилось с тех пор? Ничего.

Глава 58.1.

Дружба с Гизом приносила не только пользу, но и вред. Генрих видел, что самые верные друзья не одобряют его и под разными предлогами отказываются сопровождать в совместных поездках с герцогом. Генрих не настаивал, но понимал, что серьезное объяснение не за горами. И конечно, оно случилось, как бы Генрих ни пытался оттянуть этот момент.

– Простите мою дерзость, сир, но я должен задать вам вопрос, – решительно произнес Агриппа после возвращения Генриха с очередного выезда с Гизом.

«Ну вот оно, началось», – тоскливо подумал Генрих.

– Ну? – от неловкости делаясь грубым, отозвался он.

– Как мы должны понимать вашу дружбу с герцогом Лотарингским? Вы что, забыли, кто был главным виновником Варфоломеевской ночи?

Они стояли вокруг него, и он как будто удерживал круговую оборону. Непонимание. Обвинение. Укор. Обида. Они еще были ему друзьями, но от того, что он сейчас скажет, зависело, не превратятся ли они во врагов.

Генрих обвел их взглядом. Двенадцать человек, двенадцать верных гугенотов, разделивших с ним самые тяжелые годы. Что он мог им ответить? Не мог же он объяснить им, что того Генриха, которому они привыкли служить, больше нет.

«Господа, меня нет! – должен был сообщить он. – Поищите себе другого сеньора». Да, пожалуй, это было бы честно.

– В самом деле, государь, – произнес д’Арманьяк, – ваши совместные поездки с Гизом и вправду выглядят… хм… странно. Да и ваши частые беседы с королем тоже.

– Что плохого в том, что король принимает меня? – возразил Генрих. – Разве не к тому же стремился господин адмирал, когда вступал в королевский совет?

Д’Арманьяк не нашелся, что ответить, но Генрих видел, что не убедил его. Что еще он должен был сказать? Быть может, ему следовало отчитаться перед ними обо всех беседах с королем и герцогом Лотарингским?

– Ну хорошо, сир, наверное, вы правы, – примирительно произнес Жослин де Фротеннак. – В конце концов, король Франции – это король Франции. Но дружба с Гизом… это слишком. Конечно, политика – дело сложное, но ведь все имеет свой предел.

– Если все это какой-то хитрый план, то поделитесь им с нами, – вставил Жан де Лаварден, – чтобы мы знали, чего ждать.

Поделиться планом… Генрих в общем-то, и так уже поделился тем планом, который имел. Стать завсегдатаем кабинета короля и лучшим другом Гиза. Влиять на решения, отголоски которых слышны до самого Беарна, принося реальную пользу. Чем не план? Беда состояла, однако, в том, что план этот им не нравился, ведь они ждали от него совсем другого. По их мнению, он должен скитаться по воюющей Франции во главе ненадежных армий, разоряя французские селения во имя веры. Вот о каком плане они хотели бы слышать. Но даже и имей Генрих подобные замыслы, разве стал бы он говорить сейчас об этом, опять рискуя всем ради их одобрения? Ну нет, больно дорого обходится эта болтовня.

Генрих поднял руку, указывая на вентиляционные отдушины, за которыми, как известно, часто прятались шпионы.

– Разумеется, господин де Лаварден, – язвительно заметил король Наваррский, – Лувр ведь очень подходящее место для бесед. Когда-то я уже беседовал здесь с разными людьми. А потом – со следователем Дижоном. С тех пор я утратил вкус к беседам.

Вот она – подходящая причина, объясняющая его молчание, не желают знать правду – пусть думают, что хотят.

– Я понимаю, сир, мы все должны быть осторожны, – нехотя согласился Шарль де Миоссен, принимая этот веский аргумент, – возможно, это место и вправду не подходит для серьезного разговора, но тогда назовите другое. Нам необходимо знать…

– Нет.

– То есть вы не доверяете кому-то из нас? – уточнил Миоссен, вспыхнув.

Генрих не ответил. Миоссен по-своему понял его молчание.

– Что ж, – негромко произнес он, – если, пройдя вместе с вами огонь и воду, мы не заслужили вашего доверия…– он оборвал себя на середине фразы и уставился на носки своих сапог.

– Ну-ну, продолжайте, я слушаю, – Генрих зло сощурился. – Что вы хотели сказать?

Миоссен тяжело вздохнул.

– Если за это время я не заслужил вашего доверия, государь, то готов избавить вас от своего присутствия, – тихо завершил он, – разумеется, если вы примите мою отставку.

– Так, – протянул Генрих. – Кто еще думает, как господин де Миоссен?

Они молчали, пряча глаза.

– Что ж, господа, вы свободные люди, и можете уехать, когда пожелаете, – на лице Генриха появилась странная улыбка.– Я добился для вас такого права после Варфоломеевской ночи, когда вы все были обречены на смерть… Для этого я стал католиком… С тех пор ничего не изменилось. Я католик и сейчас, – он замолчал.

Стало совсем тихо. Генрих посмотрел на Агриппу и подумал, что тот и не знает, какому решению обязан тем, что до сих пор жив. Нет, об этом Генрих не скажет ему ни за что.

– Потом был заговор «недовольных», – продолжал он. – Десятки людей д’Алансона поплатились за него свободой и жизнью. Вы же продолжаете гулять по Парижу и учить меня политике. Благодарю за науку.

Генрих видел, как у Миоссена запылали уши, а д’Арманьяк вдруг зачем-то начал расправлять манжеты своей рубашки… И только Жан де Лаварден продолжал смотреть ему в лицо. Генрих встретился с ним взглядом и добавил как будто специально для него:

– Что ж, господа, я освобождаю вас от ваших клятв.

Потом резко развернулся на каблуках и пошел к двери.

Кровь шумела в ушах, сердце гулко ухало в груди. Он положил руку на дверную ручку, ощущая холод металла.

– Сир, – сквозь вязкую тишину Генрих услышал голос Лавардена, – я остаюсь с вами.

Генрих остановился. Потом медленно обернулся и с благодарностью посмотрел на старого друга. Тот шагнул к нему и встал рядом, будто закрывая собой от осуждающих взглядов.

– Я тоже… остаюсь, – негромко сказал д’Арманьяк.

– И я!– сказал Рони.

– И я! Я тоже! – послышались другие голоса.

– Сир, мы все с вами, – сказал Агриппа, – но поймите…

– Тогда вы должны верить мне, – оборвал его Генрих, не желая возобновлять тяжелый разговор.

– Да… – Агриппа опустил взгляд, потом снова посмотрел в лицо Генриху и тверже повторил: – Да, государь.

Услышав последнюю фразу, Генрих перевел дыхание.

Все взгляды обратились на Миоссена. Тот сконфуженно молчал, стоя в стороне.

– Вы можете сами решать, как вам поступить, Шарль, – сказал Генрих, обращаясь к нему, – но я был бы рад, если бы вы передумали.

Он увидел, как Миоссен облегченно выдохнул.

– Благодарю, сир, – ответил он, – я был неправ.

Генрих улыбнулся и хлопнул его по плечу. В этот раз ему, кажется, удалось достучаться до их сердец. Удастся ли в следующий? Он видел, как лица их постепенно разглаживаются. Они хотели верить ему, а человека, который хочет верить, убедить несложно.

Сегодня он увидел, что авторитет его среди старых друзей по-прежнему силен. Но радость и облегчение быстро угасали, уступая место растерянности. Зачем он сделал это? Зачем зародил в их душах надежду, которой давно не имел сам? Инстинктивно он поступил так, как будто все еще был королем, который всеми силами стремится удержать остатки своего королевства. Но разве он еще король? Разве не выбрал он стезю обычного придворного, утратив право на верность своих дворян?

Генрих вспомнил слова Лавардена, снова испытав прилив благодарности и… стыда перед товарищем за свою ложь. «Сир! Я остаюсь с вами!» – сказал Жан, переломив ход спора, помогая королю Наваррскому перетянуть на свою сторону тех, кто еще сомневался. Жан всегда делал только то, что считал нужным. Жан сам отвечал за себя. От этой мысли стало легче.

Генрих устало потер глаза. Когда-нибудь он скажет им правду. Не сегодня, но когда-нибудь обязательно. В тот день, когда Генрих заставит себя сделать это, он останется один. Ему прощали многое, но этого выбора уже не простят.

***

Когда король Франции вошел в свой кабинет, шевалье д’Англере сидел в кресле и увлеченно листал толстую папку, на которой рукою каллиграфа было выведено «Дело №511. Том 2».

– Добрый вечер, мой государь, я позаимствовал это из вашего архива. Вы не возражаете? По-моему, весьма занятное чтение.

– Занятное? – удивился Генрих III. – Я, честно говоря, так и не смог дочитать до конца.

– Это потому, сир, что вы не умеете видеть правду жизни за скучными канцелярскими строками.

– А ты, выходит, умеешь? – саркастически усмехнулся король. – И что же такого интересного ты там разглядел?

– О, много чего. Не знаю, что там наплели вам господин Дижон с вашей матушкой, но дам руку на отсечение, что господин де Монморанси-Дамвиль был обвинен облыжно.

– Ну разумеется, – недоверчиво хмыкнул король, – все они там невинные агнцы.

– Посудите сами, сир. Почти всех участников заговора удалось разоблачить практически сразу благодаря помощи, любезно оказанной следствию герцогом Алансонским, – он скривился. – Д’Алансон назвал почти всех своих близких друзей, но о Дамвиле не сказал ни слова. Его имя всплыло значительно позже, в показаниях короля Наваррского, который вначале молчал, точно глухонемой. О чем это говорит?

– Ну и о чем?

– О том, что Дамвиль и вправду невиновен, а светлая мысль избавиться от него, пользуясь раскрытым заговором, появилась позже.

– Но зачем же тогда Наварра оболгал его? Насколько мне известно, он весьма симпатизирует Дамвилю. Что-то у тебя тут не вяжется.

Шико пожал плечами.

– Трудно сказать зачем. Не знаю. Думаю, Дижон здорово прижал его на чем-то. Вряд ли этими показаниями он выгораживал себя. Ведь ваш брат простил его и так, а Карлу показания против Дамвиля были ни к чему. Скорее спасал кого-то из своих друзей. Вы обратили внимание, в деле нет их фамилий? Впрочем, я могу ошибаться.

– Ты полагаешь, гугеноты были виновны в этом заговоре, а Дижон их упустил?

– Ну что вы, сир. Насколько я знаю господина Дижона, он никогда ничего не упускает. И уверяю вас, когда расследуется государственная измена, человеку не обязательно быть виновным, чтобы возникла необходимость его спасать.

Шико помолчал, потом неожиданно поменял тему.

– Я долго не мог понять, почему господа гугеноты так много всего простили королю Наваррскому: и переход в католичество, и приказы о сдаче ля Рошели. И даже дружбу с Гизом они готовы, кажется, проглотить, хоть она и стоит у них поперек горла. Но прочитав это дело, я понял почему. Хотите, расскажу?

– Уж будь любезен, – король неожиданно для себя заинтересовался.

– Да потому что он бережет своих людей. Они могут не одобрять его поступков, но твердо знают: когда запахнет жареным, он придумает, как защитить их, даже если это будет стоить ему очередной сомнительной выходки. За которую они же его потом и осудят. А сами останутся чистенькими. Такой сеньор просто необходим всякому чистоплюю, который не чувствует себя в безопасности.

– Интересная теория, – оценил король. – Наварра, конечно, обаятелен по-своему, но ведь он отступник и предатель. Разве можно об этом забыть?

– Насколько мне известно, сир, он ни разу не отступился от тех, за кого был в ответе, – возразил д’Англере. – Он провел два месяца в тюрьме, но всех, кто присягал ему, чаша сия миновала. Предатель? Я бы так не сказал. Быть может, он просто… думает иначе?

– Думает иначе? – изумился король.– Вот как теперь называется измена своей вере? Да и все остальное. Одно его участие в осаде ля Рошели чего стоит! Ведь ты сам только что сказал: он своею рукой подписывал приказы о сдаче города!

– Что-то не припомню, чтобы нам это сильно помогло, – хмыкнул Шико.

– Но ведь он-то не знал, что так будет!

– Откуда вам известно, мой государь, о чем он знал? По-моему, этот юноша весьма догадлив. И очень неплохо считает наперед, – д’Англере отодвинул папку. – И еще. Вы, конечно, заметили, что с тех пор, как король Наваррский подружился с герцогом Лотарингским, мы намного больше знаем о делах и финансах парижской лиги. Как думаете, на чью мельницу он льет воду?

– По-моему, он просто выслуживается, – пожал плечами король. – Причем перед всеми одновременно. Только и всего.

– Ну да, – кивнул шут. – Он просто играет против Гиза. Только и всего. Причем, не имея для этого своих возможностей, стремится использовать ваши. Ей-богу, не его вина, что вы боитесь и пальцем тронуть католическое братство.

– Шико! Я ничего не боюсь и прекрасно обойдусь без твоих оценок.

– Так подыграйте ему, государь, если не боитесь, – предложил д’Англере. – Он сильно рискует.

– Я сам знаю, что мне делать, – с раздражением ответил король. – Если Генрих Наваррский хочет помочь мне против Гиза, то почему бы ему самому не поговорить со мной?

– Вероятно, не видит в этом смысла и не ждет от вас ничего хорошего, – вздохнул д’Англере. – И, заметьте, он опять прав.

– Кто бы мог подумать, что Наварра приобрел такого рьяного сторонника в твоем лице. Я даже немного завидую, – язвительно заметил Генрих III.

– Завидуете? – удивился шевалье. – Я служу королю Франции. Герцог Вандомский, хотя бы и нацепивший наваррскую корону, для меня мелковат.

Глава 59. Дальняя охота

Лучший способ избавиться от врага – сделать его другом.

Генрих IV.

От земли поднимался горьковатый, пряный запах увядающей травы и прелых листьев, запах поздних цветов и влажной холодной свежести. Запах осени.

Генрих с наслаждением протянул озябшие руки к жаркому костру и сощурился, пряча глаза от дыма. Где-то закуковала кукушка. Неподалеку журчал ручей.

Боже! Как давно он не был в лесу! Какое это счастье – просто смотреть на далекое небо сквозь кружевные темные кроны, вдыхать вкусный запах жарящегося на огне мяса, молчать и думать ни о чем. Чувствовать себя собой.

– Будешь? – герцог де Гиз протянул Генриху флягу с вином и уселся рядом на корягу. Генрих сделал несколько крупных глотков, и терпкий напиток потек по пищеводу, приятно согревая внутренности.

– Отличное вино, – похвалил он.

– Ну еще бы, – согласился Гиз, – из наших погребов. Отец знал в этом толк.

Неподалеку Агриппа д’Обинье говорил с д’Антрагэ о статях испанских и арабских лошадей. Генрих прислушался и улыбнулся. Агриппа судил с таким знанием дела, будто только на арабских скакунах всю жизнь и ездил. Д’Антрагэ внимательно слушал, потом наклонился к самому его уху и что-то коротко ответил. Оба от души расхохотались. Поверить невозможно, что еще совсем недавно они желали друг другу смерти. Вот она, великая сила обыденности.

– Хорошо здесь, – негромко сказал Гиз, – всегда любил охоту.

Генрих молча кивнул.

– Скажи, а ведь местные леса отличаются от ваших, южных? – продолжал Гиз. – Расскажи мне про Беарн, – вдруг попросил он.

– Беарн? – удивился Генрих. – Зачем тебе? Лесов там довольно мало. Там горы и… и персики, – добавил он неожиданно для себя и вздрогнул, как будто что-то вспомнив.

Гиз внимательно посмотрел на него.

– Хочешь туда вернуться?

Генрих помолчал.

– Знаешь, о чем мечтали славные рыцари-крестоносцы, покоряя Святую землю? – сказал он наконец.

– О чем? – послушно спросил Гиз.

– О возвращении домой. И все свои ратные подвиги они посвящали прекрасным глазам какой-нибудь соседской барышни. А вернувшись после долгих странствий, что же они находили?

– Что? – опять повторил Гиз.

– Что дама их сердца давно вышла замуж, родила пятерых детей и растолстела, а в родовом замке совершенно нечего делать…Особенно зимой…

– Это ты к чему?

– Это я к тому, – поучительно протянул Генрих, – что далекая родина всегда кажется прекрасной. Но это не значит, что туда и вправду стоит возвращаться.

Гиз рассмеялся.

– Тут ты прав. Вряд ли у тебя в Наварре водятся такие цыпы, как мадам де Сов.

После ужина Гиз проверил часовых (он часто делал это сам) и отправился спать в маленький охотничий домик, который занимал вместе с королем Наваррским. Остальные ночевали прямо под открытым небом.

Несмотря на привилегию спать под крышей, Генрих не хотел оставаться в душном помещении. Он вышел на крыльцо, с наслаждением втянул носом прохладный ночной воздух и прислушался к шелесту воды. Прямо над головой сияли огромные осенние звезды.

Генрих был пьян. Он вспомнил чудесный этот день, когда впервые за много лет выехал на дальнюю охоту. Только здесь, вдали от дворцов и тюрем Парижа он вновь ощутил вкус свободы. Он понимал, что ощущение это ложно, но не переставал радоваться звукам и запахам леса, который не могли испортить даже приглушенные голоса дежурных, сидевших у костра.

– Не спится, сир? – добродушно поинтересовался Фервак, один из дворян его свиты. – Идите к костру, господин д’Обинье споет нам свои новые песни.

Генриху не хотелось отвечать. От выпитого вина мысли мешались, и ноги плохо слушались. Он покачнулся, схватился за перила, потом, восстановив равновесие, завернулся в свой дорожный плащ и улегся прямо на крыльцо.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается. Несколько дней спустя кавалькада герцога де Гиза и короля Наваррского, нагруженная охотничьими трофеями, возвращалась в Париж.

– Странные вы все-таки люди, гугеноты, – разглагольствовал Гиз по дороге, – когда вас мало – просто милейшие ребята. Вот твой д’Обинье, например, отличный парень. Что же с вами происходит, когда вы собираетесь вместе? Почему-то вам тут же надо непременно воевать. Вот сейчас. Колиньи убит, Луи де Конде и вовсе канул в Лету, ты ездишь со мной на охоты. А гугеноты все равно воюют. Только и умеют, что ненавидеть да людей убивать! Я думаю, если не перерезать всех гугенотов, мир не наступит никогда.

Генрих молчал, прислушиваясь к мерному стуку копыт. Он часто сталкивался с подобными суждениями и поначалу пытался возражать, но потом понял, что это бессмысленно. Люди были настолько убеждены в своей правоте, что не слышали его. Сейчас он тем более был не настроен на дебаты, хорошее вино и целый день в седле сделали свое дело.

– Почему ты со мной не споришь? – удивился герцог.

– А? Ты что-то сказал?

– Да ну тебя, – Гиз махнул рукой, – скоро будем на месте.

Впереди уже маячили башни столицы.

Глава 59.1. Память сердца

Благодарность — память сердца.

Французская пословица

В сентябре 1575 года двор постиг новый удар. Сбежал герцог Алансонский, чтобы присоединиться к Конде и Дамвилю.

Теперь во главе мятежа встал брат короля и единственный наследник трона. А с востока к ним на помощь уже спешили полки немецких рейтар. Ситуация стала критической. Королева-мать сама выехала в Дре, чтобы встретиться с младшим сыном и попробовать договориться о мире.

Прочитав письмо Екатерины Медичи, в котором та излагала ему новые требования повстанцев и заклинала пойти на уступки, король впал в ярость. Он открыто обвинял мать, будто бы она сама уже запуталась в своих интригах, и что ее советы ведут его лишь к позору и бесчестию.

Вспышка бешенства, как это всегда бывало с Генрихом III, сменилась глубоким унынием. Несколько дней король не выходил из своих покоев, не принимая никого, кроме самых близких дворян, и вырезая из бумаги фигурки херувимов.

– Побудь со мною, Наварра, – попросил он в один из таких вечеров, – раздели мою печаль, ведь кому, как не тебе, знать горечь поражения.

– Я здесь, мой государь, – ответил Генрих, присаживаясь на банкетку возле стола и наблюдая, как король угрюмо бродит по кабинету. – Я знаю, сегодня жизнь кажется вам пустой и бессмысленной, но знаю и то, что впереди у вас много побед. Поверьте мне, это правда.

Король посмотрел на зятя с внезапной надеждой, но тут же снова сник и отвернулся.

Генрих молчал, ожидая, что он скажет. Взгляд его скользнул по столу и вдруг выхватил из-под вороха резных ангелов краешек дешевой желтой бумаги. Той самой, на которой обычно печатались канцелярские бланки допросов и донесений. И рапорты с прошениями к королю об аресте подозреваемых. Генрих отлично помнил такие листы. Он насмотрелся на них достаточно в Венсенском замке. Что делает в этом уютном кабинете зловещее послание из прошлого? Чью жизнь оно разрушит сегодня?

Король смотрел в окно, погрузившись в мрачные думы, и Генрих решился. Он быстро приподнял стопку бумаг и тут же вернул на место, успев увидеть лишь подпись государя и еще имя… Очередное знакомое имя.

– Вот уж никогда не думал, что моя собственная мать покинет меня, чтобы переметнуться во вражеский лагерь, – продолжал меж тем жаловаться король. – И кому же мне верить теперь? Кому?

Генрих встал и отошел от стола.

– Некому, сир, – согласился он, поправляя дрова в камине, – но вы несправедливы к ее величеству. Вспомните, разве не она всегда была рядом с вами, неустанно помня лишь о ваших интересах? Разве не она сберегала для вас корону после смерти вашего старшего брата? Как можно отказывать ей в доверии после всего того, что она сделала для вас? Если она советует вам принять мир, значит, именно в том видит лучшее для вас решение.

Генрих не стал говорить, что такое решение казалось единственно возможным и ему самому. Его тревожило лишь то, что мир этот, говоря о котором король в отчаянии мечется по кабинету, вряд ли продержится долго. Но лучше уж так, чем никак.

– Ты и правда так думаешь? – с сомнением спросил король. – Впрочем, как же еще ты можешь говорить, ведь ты всегда был на стороне д’Алансона! – он вдруг снова разозлился. – И к чему я тебя только позвал?! Ах, зачем нужна эта треклятая власть, когда кругом лишь враги?!

– Я не враг вам, сир, – печально ответил Генрих, – а герцог Алансонский мне не союзник. Подумайте сами, зачем бы мне желать ему победы, когда он занял то место, что раньше было моим. Нет, на юг мне путь заказан, и нет для меня теперь несчастья большего, чем ваша немилость.

Король внимательно посмотрел на собеседника. Такие аргументы были ему понятны. Сам он, окажись на месте Наварры, и вправду не желал бы успеха мятежникам. Король тяжело вздохнул и снова взялся за ножницы. Вот оно, занятие для уставшей души – вырезать херувимов.

***

Выйдя из кабинета короля, Генрих задумался. Имя графа де Бюсси на бланке подписанного королем рапорта об аресте не давало ему покоя.

Бюсси, дворянин из свиты д’Алансона, был известен своими поэтическими дарованиями и успехами у дам. Теперь, после побега герцога, он ходил по тонкому льду: вероятно, король подозревал его в помощи своему мятежному брату.

Генриху, откровенно говоря, было плевать на Бюсси. Точнее, было бы плевать, если бы не одно обстоятельство… Сейчас, год спустя после краха заговора «недовольных», этот красавец и вертопрах занял место казненного ля Моля в сердце королевы Наваррской. Или во всяком случае в ее постели.

Черт! Неужели Марго не может выбирать более подходящих кавалеров?! Тех, кто хотя бы не имеет отношения к д’Алансону с его интригами?

Генрих поймал себя на том, что начинает злиться. Какое ему дело до всего этого? Почему он должен заботиться об очередном любовнике своей жены? Он вспомнил последнюю встречу с ней: тогда она назвала его предателем и трусом. Эта женщина давно была ему чужой, отчего же ему так тяжело вспоминать ее слезы?

Генрих не обманывал себя: он помнил, что много должен ей, но давно не надеялся вернуть этот долг. Он даже не знал, действительно ли Бюсси ей так дорог, как был когда-то ля Моль, при упоминании о котором она до сих пор менялась в лице. Генрих не хотел разбираться в этом, просто не мог допустить повторения того, что случилось год назад. Менее всего он желал ей новой потери.

Внезапно он обнаружил, что находится в двух шагах от ее комнат. Видно, задумавшись, невольно выбрал этот путь. Генрих вздохнул и, коря себя за неуместное благородство, толкнул дверь.

Дремавшая в передней камеристка вскочила при появлении короля Наваррского. Из гостиной раздавался мелодичный голос Маргариты, читавшей стихи о любви.

Отодвинув служанку, Генрих вошел и остановился на пороге.

– Новый сонет господина де Бюсси? – поинтересовался он вместо приветствия. – Сейчас его творения повторяет весь двор.

Королева Наваррская резко замолчала. Все присутствующие дамы поднялись со своих мест и присели в реверансе.

– Это Петрарка, сир, – спокойно ответила Маргарита, ничем не выдав своего удивления, – перевод с итальянского.

– Неудачный перевод, – заметил Генрих злорадно: он не сомневался, что это она была автором французского текста, – впрочем, я в этом ничего не смыслю.

Королева Наваррская жестом велела своим фрейлинам выйти.

– Что вам угодно, ваше величество? – спросила она, когда они остались вдвоем. – Мне кажется, я вас не приглашала, – в ее голосе отчетливо звучал холодный гнев.

Генрих молча прошелся по комнате. Потом остановился напротив нее, взял за руку и притянул к себе.

– Отпустите меня! – она попыталась вырваться, но он держал ее крепко. Генрих наклонился к самому ее уху и тихо произнес:

– У короля на столе приказ об аресте Бюсси. Если этот господин вам дорог, предупредите его, пока не поздно.

Маргарита ошеломленно кивнула, перестав вырываться. Генрих отпустил ее руку и отступил на шаг. Она как будто хотела что-то сказать, но сейчас ему было не до нее: следовало позаботиться о разумном объяснении неурочного визита.

– Я пришел сообщить вам, мадам, что считаю ваше поведение недопустимым! – громко заявил Генрих, красноречиво кивнув на дверь, за которой их могли слушать.

Маргарита слегка замялась, но приняла подачу.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовалась она запальчиво.

– Вы знаете что! – продолжал Генрих с демонстративным возмущением. – Только слепой не видит, что в последнее время вы стали весьма близки с господином де Бюсси, этим бездарным стихоплетом! Слишком близки! Если это продолжится, пеняйте на себя!

– Но, сир…

– Я вас предупредил!

С этими словами Генрих направился к двери.

– Ваше величество, – окликнула она. Он резко остановился и обернулся, холодно глядя на нее. Генрих с удивлением подумал, что сам уже не понимает, где заканчивается напускной гнев оскорбленного супруга и начинается искренняя досада на всю эту глупую историю.

– Генрих… – впервые за много месяцев Маргарита обратилась к нему по имени, но это не обрадовало его. Он молчал, ожидая продолжения.

– Спасибо, – добавила она шепотом.

Генриху не была нужна эта благодарность, ибо она ничего не меняла. Ему стало неприятно. Он коротко кивнул жене и вышел за дверь.

На следующее утро был оглашен приказ об аресте Луи де Клермона графа де Бюсси. Впрочем, поздно. Ночью Бюсси исчез.

Глава 60. У подножия трона

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого

Мишель де Монтень

В конце 1575 года королю все-таки пришлось принять условия повстанцев и заключить перемирие, которое сам он считал постыдным, но которое, однако, позволило ему сберечь корону. По шампиньинскому договору д’Алансон (теперь герцог Анжуйский) получил в свое распоряжение города Ангулем, Ниор, Сомюр и ла-Шарите. Принцу Конде достался пограничный город Мезьер. Гугеноты в очередной раз отстояли свое право на отправление культа во всех занятых ими селениях, а также в двух городах каждой провинции. И только Генриха Наваррского этот праздник щедрости обошел стороной.

Впрочем, и ему было не на что жаловаться. За последние полтора года положение его заметно укрепилось. Из отпущенного на поруки преступника он постепенно превратился в значительную фигуру при дворе.

Благодаря приятельству с королем и с герцогом де Гизом, он стал не только более свободен, но и весьма влиятелен. И даже королева-мать, всегда относившаяся к нему с недоверием, теперь видела в нем союзника. После подписания последнего мира ее отношения с любимым сыном дали трещину, и Генрих остался одним из немногих, кто еще продолжал заступаться за нее перед королем. Она удивлялась этому, но была признательна ему за помощь.

Таким образом, замысел Генриха наладить отношения с самыми сильными игроками придворных игрищ был в полной мере выполнен, он мог бы собой гордиться. Теперь он был вальяжен и представителен, а недавно даже заметил, что вокруг талии начал завязываться жирок.

– Еще немного, и мы станем совершенно похожи, – заявил он однажды Гизу, – во всяком случае, живот у меня скоро дорастет до твоего.

– Вот уж есть чем гордиться, – фыркнул Гиз, и оба рассмеялись.

Иногда в памяти Генриха всплывала давняя мечта о мести. Мечта эта стала уже такой привычной, что и мечтать о ней было скучно. Он смотрел на угрюмого, вечно нездорового короля и его старую мать. Они все время грызлись между собою, тщетно пытаясь собрать по кускам свое разваливающееся королевство, и Генрих знал, что они виновны перед ним.

Лувр был полон людей, мужчин и женщин, с которыми он ездил на охоты, пил вино, играл в карты, выигрывал и проигрывал. И все они были виновны перед ним.

Генрих смотрел на себя в зеркало каждое утро, когда д’Арманьяк сбривал ему ночную щетину, и, невольно встретившись взглядом со своим отражением, понимал, что сам он виновен тоже.

Так кому же он должен был мстить?

За ним следили все меньше и меньше, но сама мысль о побеге казалась все глупее и нелепее.

Враждебный Париж вместе со всеми своими опасностями теперь стал Генриху привычным. Здесь он приобрел возможности, о которых раньше и не мечтал, заплатив за них частью себя. Но, быть может, эта плата разумна?

Он видел, что его обвиняют в трусости, но в действительности потерял так много, что давно не испытывал страха. Он был бы даже рад снова вступить в борьбу, если бы только знал, за что и с кем ему следует бороться.

Генрих вспоминал свои юношеские идеалы и не понимал, как мог быть столь наивен. К чему он тогда стремился? Избавить Францию от папизма? А нуждается ли Франция в избавлении? И ждет ли его Гиень, давно принявшая новых вождей?

Ему часто приходили на ум слова д’Алансона, сказанные когда-то под ля Рошелью: «Всякий принц крови мечтает стать королем, ибо мечтать нам больше не о чем. А человек без мечты хиреет». Кажется, так говорил ему когда-то бывший союзник. Вот она – истинная причина заговора «недовольных». Так неужели сотни людей опять должны заплатить своими жизнями лишь за то, чтобы он, Генрих Наваррский, не хирел без мечты? Иногда Генрих отчаянно завидовал Агриппе, ибо тот был избавлен от подобных сомнений.

И лишь в потаенных глубинах своей души, куда даже самым верным друзьям был теперь путь заказан, Генрих еще хранил воспоминания о тех счастливых временах, когда скакал навстречу судьбе и знал, что все лучшее в жизни еще ждет его за поворотом. И был ветер в лицо, и пыль под копытами коней, и яркое солнце в синем небе. Были дороги и привалы, победы и свершения, дружба и любовь. Было все то, для чего стоит жить. Нет, все это слишком дорого стоит.

Часть 6. Глава 61. Далекий дом.

В несчастье судьба всегда оставляет дверку для выхода

Мигель де Сервантес Сааведра

Генрих не слишком интересовался судьбою своих земель, ибо никак не мог на нее повлиять, и все-таки прислушивался иногда к долетавшим с юга новостям.

В результате последней войны Гиень оказалась расколота на две части: протестантскую и католическую. Если в католических городах провинции наместником Вилларом еще обеспечивался относительный порядок, то в протестантской Гиени власть господина де Граммона, назначенного некогда Генрихом, сохранялась лишь на бумаге, ибо гвардия его была слишком малочисленна, чтобы противостоять набравшим силу протестантам. Сейчас тут заправляли вооруженные отряды гугенотов всех мастей: от местных ополчений до обыкновенных бандитов, мнящих себя защитниками веры. Объединяло их лишь то, что все они признавали принца Конде, который до Шампиньинского перемирия именовался сюзереном объединенных протестантских провинций.

Самым же значительным влиянием в этих неспокойных землях обладал теперь некий господин де Круа, приближенный принца. Он занимал Нерак, столицу герцогства Альбре, а его отряды давали защиту тем городам провинции, которые не могли защитить себя сами. Присутствие же в Нераке Екатерины Наваррской придавало его правлению вид законности.

Принцесса Екатерина, которой недавно исполнилось шестнадцать, несмотря на молодость, пользовалась большим уважением у гугенотов за свою серьезность и стойкость в вере. При поддержке Круа она постепенно приобретала настоящее влияние. «Истинная дочь королевы Жанны», – говорили о ней.

Генрих знал, что граф де Граммон часто жалуется королю на то, что католиков в южной Гиени теперь будто бы сильно притесняют, но списывал эти жалобы на унизительное декоративное положение, в котором находился сейчас его наместник.

Однажды д’Англере показал Генриху письма Граммона королю.

– Прочтите, сир, – предложил шевалье, – вам может быть интересно.

С этими словами он протянул Генриху пачку бумаг.

– Где вы это взяли? – удивился Генрих.

– Как где? В архиве короля, разумеется, – как ни в чем не бывало, ответствовал шут. – Читайте-читайте, я еще должен вернуть их на место, пока его величество не заметил пропажи.

Генрих уставился на него во все глаза.

– Да вы в своем уме?! – изумился он.

– Вполне, – спокойно ответил тот. – Читайте уже, хватит болтать.

И Генрих углубился в чтение.

Да. Граммон действительно писал о притеснениях католиков. И в посланиях этих, написанных бывшим гугенотом, ныне католиком, а кроме того, известным гуманистом и правоведом, сквозила искренняя горечь.

Граммон писал о разгоне мессы в Нераке, о том, что всякая городская служба для католиков теперь закрыта, что для них вводятся все новые и новые поборы и что всякий человек, исповедующий католическую веру, не может отныне чувствовать себя в безопасности.

В каждом новом письме он уделял внимание какой-нибудь очередной обиде, нанесенной ревнителям истинной веры. В нескольких письмах Граммон испрашивал у Генриха III разрешения обратиться за помощью к королю Наваррскому, как губернатору и протектору этих земель. Но судя по тому, что ни одного подобного письма от него Генрих не получил, король не спешил со своим согласием.

– Интересно… – сказал Генрих, откладывая листы. – Зачем вы дали мне это прочесть?

– По той самой причине, по которой Граммон и сам хотел обратиться к вам. Вы губернатор Гиени и герцог д’Альбре. Сделайте уже что-нибудь.

– Пусть мне вернут мои земли, и я займусь наведением порядка в них, – равнодушно отозвался Генрих.

– Вернуть вам ваши земли, к сожалению, не в моих силах… будь я даже сам король Франции, – печально ответил Шико, – ибо король там уже не правит.

Генрих задумался.

– Но чего вы хотите от меня? Я даже письмо не могу написать так, чтобы половину текста не вымарал цензор. Его величество Генрих III вместе со своею матушкой сделали все возможное, чтобы бумаги, подписанные мною, в моем собственном королевстве ничего не стоили. И что же я должен теперь сделать, по-вашему? – ответил Генрих, начиная злиться.

Он с изумлением увидел, что д’Англере, кажется, смутился.

– Вы правы, и все-таки… напишите сестре. Я передам письмо, чтобы в него не вносили правки.

Генрих с удивлением посмотрел на него.

– А король знает о вашей затее? – спросил он. – Кстати, почему бы ему самому не обратиться ко мне?

– Король наш, Генрих Валуа, весьма озабочен своим величием, – с едва заметной издевкой в голосе ответил шут. – Он никогда не попросит вашей помощи, хоть трон под ним развались на куски. Так что, нет, король ничего не знает, а мы с вами, выходит, оба теперь преступники. Впрочем, преступление наше невелико. Никто не осудит вас, даже и поймав на попытке защитить католическую веру.

Генрих вздохнул.

– Хорошо, я напишу Катрин. Но не ждите многого от этого письма.

– Я и не жду, – ответил д’Англере.

***

Письмо Генрих и вправду написал. Катрин тут же ответила. Она не разделяла беспокойства старшего брата, а, напротив, была полна энтузиазма по поводу восстановления в правах протестантской церкви там, где ее столь долго искореняли. Она много писала, как господин де Круа помогает ей, и делилась планами открытия нового молельного дома. В конце же письма снисходительно намекнула, что Генрих, разумеется, не думает того, что пишет. Этого следовало ожидать.

Генрих показал ее письмо д’Англере.

Теперь шевалье рассказывал ему обо всех новостях, которые приходили из Гиени и Наварры, давал читать отчеты Граммона и даже донесения шпионов. Как бы Генрих ни убеждал себя в том, что это его не касается, он все глубже вовлекался в дела далекой родины.

– Почему вас так волнует Гиень? – спросил однажды Генрих. – Ведь в католических городах, захваченных Конде, все много хуже.

– Просто Гиень волнует вас, – ответил тот, – ведь вы привыкли отвечать за нее перед Господом. Говорить же о Конде не вижу смысла. Во всяком случае после того, что учинили его наемники на востоке Франции.

На это трудно было возразить. Взятие Мезьера союзной армией Конде и курфюрста Яна Казимира потрясло двор всего несколько дней назад. Мезьер был передан принцу по Шампиньинскому перемирию, и вот хозяин пришел заявить свои права на строптивый город, не пожелавший открыть ему ворота по доброй воле. Жестокость, проявленная гугенотами, дабы привести к покорности новые владения, можно было сравнить лишь с тем, что творили турки в набегах на христианские земли. А когда наместник отказался отречься от католичества, то повесили всю его семью, включая грудных детей. Так же поступили и с другими видными горожанами.

– Это война, – ответил Генрих. Он чувствовал, что должен сказать что-то в защиту своего союзника, но сказать ему было нечего.

– Война? – переспросил д’Англере. – Неужели окажись вы на месте своего благородного кузена, тоже отдавали бы французские города на расправу наемникам? Вешали бы младенцев за отказ их отцов принять вашу веру?

Генрих заметил, что шевалье смотрит на него так, словно от его ответа зависит что-то важное. Король Наваррский покачал головой, потом задумчиво произнес:

– Я давно знаю Анри Конде. Наш учитель Бовуа – его убили в Варфоломеевскую ночь – всегда очень гордился им. Прочил ему путь просвещенного гуманиста и возлагал на него большие надежды. Я даже немножко завидовал, – Генрих горько улыбнулся. – А сейчас он устраивает показательные казни. Когда он стал таким? Быть может, в тот миг, когда ваши верные сторонники убивали Бовуа у него на глазах? Как думаете, кому обязаны своею горькой участью ваши единоверцы, которым не посчастливилось оказаться под его рукою? Не вам ли?

Д’Англере усмехнулся.

– Я не снимаю с себя ответственности, но давайте будем честны, – ответил он. – Сейчас его высочество просто добывает себе славу самым легким способом, что спокон веку знает человечество – взывает к худшему, что есть в сердцах людей. Такие вожди всегда найдут себе сторонников, ибо самым убогим дарят они иллюзию могущества. Разве может что-то будоражить низкие души сильнее, чем власть отнимать чужие жизни? Ведь это естественно. Как болезнь.

Генрих задумался над этими словами. Неужели Конде и вправду лишь идет к дешевой славе по кратчайшему пути? По тому самому, который давно выбрал Гиз, его злейший враг? Генриху искренне хотелось думать, что кузен не желает того, что делает. Но зачем же он делает то, чего не желает?

Генрих вспомнил вопрос д’Англере. Неужели он и правда на месте принца поступил бы так же? Слава победителя еще манила его, хоть он и запретил себе мечтать о ней. Но неужели служение Сатане – необходимая плата за победу?

Перед его внутренним взором вновь открылись картины давнего прошлого: миловидная служанка в кружевном чепце смывает кровь с мостовой, убитая женщина обнимает мертвого ребенка. От этих воспоминаний Генриху вновь стало не по себе.

Он, Генрих Наваррский, был честолюбив, к чему лукавить. Он все еще любил власть. Но жизнь он все-таки любил больше.

– Если взывать к худшему – самый верный путь к успеху, то у нас нет будущего, – ответил он, – и не было бы прошлого. Вы правы, болезнь естественна. Но здоровый человек все же сильнее больного, а значит, глупо делать ставку на недуг.

Д’Англере слушал его, склонив голову набок, точно ученый дрозд, и ничего не отвечал.

Глава 62. Сильные мира

Под именем любым зло будет злом,

Как и добро останется добром.

Уильям Шекспир

Это была таверна «Золотой петух», расположенная неподалеку от Лувра. Раньше она именовалась проще – «Синий петух». Шевалье д’Англере часто ужинал здесь по старой привычке. Прежнего хозяина ее убили в Варфоломеевскую ночь, а вдова продала ее новому владельцу, уехав в деревню.

Здесь была большая и удобная «чистая» половина, где любили обедать и выпивать придворные господа, отдыхая от правил дворцового этикета. Поэтому, когда д’Англере вошел, он ничуть не удивился, наткнувшись на виконта д’Эльбефа, одного из самых доверенных людей герцога де Гиза, что проводил здесь время со своими друзьями.

Шевалье изрядно недолюбливал эту компанию, но отступать было поздно, поэтому он, кивнув присутствующим, уселся за свободный стол.

В ожидании своего заказа он краем глаза наблюдал за людьми Гиза. Было видно, что они пили давно и с удовольствием. Молоденькая ловкая служанка только и успевала подносить новые блюда и напитки да убирать объедки.

Д’Англере, чувствительный к милым мордашкам, поглядывал на нее с интересом. Впрочем, он быстро понял, что она держит себя в строгости, а иначе в ее положении было бы и невозможно. Скатиться на самое дно легче легкого.

– Эй, малышка, принеси-ка нам еще хересу, – велел д’Эльбеф.

– Да, господин, – тонкая фигурка исчезла на кухне, но вскоре вернулась, неся в руках несколько бутылок хереса.

– Какая славная цыпочка! – воскликнул Мерье, будто бы только заметив ее. – Ну-ка иди сюда, курочка, цып-цып-цып.

Девушка вспыхнула и сделала вид, что не расслышала. Д’Англере стало неприятно.

– Не приставайте к даме, Мерье, вы же видите, она не расположена к беседе, – сказал Рибейрак.

Но того это только раззадорило.

– А мне такие как раз и нравятся, стеснительные, – заржал тот. – Эй! Иди сюда, кому сказал!

– Я слышал, такие скромницы в постели самые жаркие, – вставил д’Эльбеф.

– Ага, прямо как падшие монашки, – добавил дю Белле.

Ей нужно было подойти к столу, чтобы убрать грязные тарелки, но она боялась это сделать. Д’Англере заметил, что у нее дрожат руки.

– Господам больше ничего не нужно? – спросила она, наивно надеясь, что ее отпустят.

– Как это не нужно?! Еще как нужно! – радостно сообщил Мерье, пытаясь схватить ее за руку.

Она выскользнула и бросилась к выходу, но наткнулась на огромный живот хозяина, перегородивший дверь.

– Эй, хозяин, сколько берешь за свою милашку? – поинтересовался д’Эльбеф, развязывая кошелек. – Не бойся, сильно не попортим, только повеселимся немного.

Хозяин быстро сообразил, что к чему.

– Это соседская сиротка, я ее четыре года кормил и растил, – сказал он, словно о корове на продажу, – так что…сто ливров, сударь.

Девушка побледнела: она, видимо, все-таки не ожидала от хозяина такой подлости.

– Сто ливров?! – возмутился виконт. – Многовато за такую худышку. Вот тебе тридцать и проваливай.

Он выложил на стол монеты, хозяин сгреб их и исчез из виду. Стало ясно, что никто и не собирается ее защищать.

Девушка отступила к двери, но там уже стоял Белле, глумливо улыбаясь.

– Куда это ты собралась, красотуля? – поинтересовался он, делая шаг в ее сторону. Медленно, никуда не торопясь, они обступали ее полукругом, наслаждаясь ее беспомощным ужасом. Она затравленно озиралась, деваться ей было некуда.

– Господин Шико, вы с нами? – весело крикнул д’Эльбеф. – Уж вы-то известный ходок!

Шевалье д’Англере вздохнул и молча поднялся из-за стола. Он пересек зал, отодвинул девчонку к стене и, закрыв ее собой, повернулся к ним лицом.

– Довольно, господа, – сказал он, вынимая шпагу.

Гогот смолк. На мгновение стало тихо.

– Господин Шико, ну что вы, так отлично веселились… – разочарованно протянул Мерье.

– Все удовольствие испортили… – добавил Рибейрак.

– Да он же тайный еретик! – закричал вдруг дю Белле. – Бей его! – и сделал выпад шпагой, целясь д’Англере в живот. Тот легко отпрыгнул, отбивая клинок кинжалом. Он, говоря откровенно, не рассчитывал на это. Не думал, что они посмеют поднять на него руку без приказа герцога, все-таки он был не последним человеком при дворе.

Кто-то из них еще колебался, но несколько человек уже вынули шпаги вслед за товарищем.

Ударом сапога шевалье послал вперед табурет прямо под ноги ла Валетту, потом быстро отступил за стол, толкнув его перед собой. Стол с грохотом рухнул на бок, теперь им можно было прикрываться, как щитом. Позади в ужасе икала девчонка.

Противники застыли друг напротив друга, оценивая обстановку. Д’Англере понимал, что сражаться одному против восьмерых – безумие, но отступать было некуда.

– Эй! Рибейрак, Мерье! – услышал он вдруг знакомый голос.

Возле двери, ведущей на лестницу, стоял король Наваррский. Он, видно, только что приехал сюда на встречу с виконтом в сопровождении небольшой свиты, состоящей из трех дворян, и неожиданно для себя наткнулся на драку.

– Сир, отойдите, – крикнул д’Эльбеф, – этот королевский прихвостень здорово дерется – мы уж сами справимся.

– Разумеется, справитесь, – усмехнулся Генрих Наваррский, не двигаясь с места. – Не позорьтесь, господа, вас восемь, а он один.

Но те не слушали его. Будь они трезвее, наверное, сообразили бы, что драка эта к добру не приведет, но они были возбуждены, пьяны и жестоки. Словно стая хищных рыб, учуявших запах крови. А еще они твердо знали, что их покровитель герцог де Гиз могущественнее короля, а потому были уверены в своей безнаказанности.

Генрих Наваррский тяжело вздохнул и, будто бы нехотя, двинулся к центру залы. На его молодом лице, уже тронутом следами нездоровой распутной жизни, читались неприязнь и угрюмое раздражение. Словно выполняя скучную бессмысленную обязанность, он встал между д’Англере и полукругом его врагов.

– Сир… – начал д’Арманьяк и сделал шаг вслед за ним, но король жестом остановил его. Потом повернулся к д’Эльбефу и, скрестив руки на груди, спокойно уставился в лицо виконту.

– Уходите, – коротко приказал король Наваррский.

Это стало неожиданностью для всех. Д’Эльбеф, как бы ни был пьян, все-таки сообразил, что господин де Гиз в последнее время весьма благоволит своему недавнему врагу, и если они сейчас в пылу ссоры убьют его, дело может кончиться плохо.

– Отставить! Назад! – заорал виконт. Его голос не сразу проник в сознание озверевших от вседозволенности людей. Наконец они услышали приказ командира и отступили, дав д’Англере возможность перевести дыхание.

– Господа, по-моему, мы погорячились, – примирительно сказал д’Эльбеф, вкладывая шпагу в ножны. – Сир, я думаю, мы еще увидимся в другом месте, – добавил он, то ли угрожая, то ли, наоборот, сожалея о несостоявшемся совместном ужине. Идемте, господа.

И его маленький отряд направился к выходу.

– Сир, вы спасли мне жизнь. Благодарю, – произнес шевалье д’Англере, когда дверь за ними закрылась.

– Я не сделал ничего такого, чего не мог бы себе позволить, – ответил король Наваррский, задумчиво наблюдая в окно, как отряд виконта выезжает со двора.

– И как же вы объяснитесь с господином де Гизом? – д’Англере не мог скрыть любопытства.

– Ерунда, – отмахнулся тот, – Гиз еще скажет мне спасибо, что я не позволил его людям окончательно поссорить его с королем. Он ведь мечтает о должности регента.

Д’Англере усмехнулся. Да, этот юноша стал опытным царедворцем.

Взгляд шевалье случайно скользнул по лицу одного из дворян короля Наваррского, еще стоявших у входа. Тот смотрел на своего господина, и в глазах его застыло странное выражение. Д’Англере догадывался, о чем он думает. Шевалье не любил таких, как этот человек, но сейчас в душе его невольно шевельнулось сочувствие.

Глава 63. Гнев короля

Следуй голосу ума, а не гнева

Уильям Шекспир

– Гиз еще ответит мне за это! – Генрих III ударил ладонью по столу. – Это, знаешь ли, уже ни на что не похоже. Поднять руку на тебя! На друга короля! И он еще смеет называть себя моим союзником!

– Ах! Ох! – Шико воздел руки к небу, словно ярмарочный комедиант, представляющий трагическую роль. – О, сир! Ваш гнев вселяет трепет в сердца ваших врагов! Позвольте мне позвать придворного живописца, чтобы он запечатлел этот миг!

– Что ты хочешь сказать? Разве д'Эльбеф со своими наглецами не заслужил примерного наказания?

– Заслужил, разумеется. Только наказания не будет. Не требуйте ничего от Гиза, сир. Не унижайтесь. В самом лучшем случае герцог изобразит, будто наказал д'Эльбефа, а вы изобразите, будто поверили ему. А в худшем не будет и этого.

Генрих Валуа сел в кресло и тяжело вздохнул.

– Да, ты прав, друг Шико. К сожалению, мы не можем пока отказаться от союза с Лотарингским домом.

– У нас нет союза с Лотарингским домом, государь, и только вы во всем Париже ухитряетесь этого не видеть. Гизы все сильнее отодвигают вас на задворки политики, а вы делаете вид, будто все это происходит с вашего согласия и называется союзом. Словно камеристка, что бегает за садовником и именует его своим женихом, а он лишь пользуется ею для плотских утех.

– Шико! Ты забываешься!

Шут задумчиво смотрел на короля.

– Я говорю вам правду, государь. Ибо правда– это маленький, но самый важный камешек в основании дома, именуемого победой. Хотите и дальше лгать самому себе, радостно погружаясь в выгребную яму? Пожалуйста. Но без меня.

– Я понял твою философию, – с раздражением ответил король, – но ты забыл сказать, что делать. Вообще отказаться от всякого сотрудничества с Гизами и остаться в полном одиночестве в собственной столице?

– Что делать? Не знаю. Разумеется, политика требует иногда разных союзов. Но всякий человек должен все-таки стоять на своих собственных ногах, не падая. Хотя бы для того, чтобы не вступать в дурные альянсы с людьми, совсем уж неподходящими. В особенности это относится к тем, кто претендует усаживаться по праздникам на красивый стул, именуемый троном… Ты боишься одиночества, Генрих? Не бойся. Только так становятся королями.

– Что ты несешь, Шико! Я и так король! И не нуждаюсь в твоем одобрении, чтобы, как ты выразился, сидеть на троне по праздникам. Я задал тебе простой вопрос, и коли ты претендуешь быть советником, то будь любезен, ответь! Что мне делать? Отказаться от союза с Гизом?!

– Да. И попробовать договориться с Дамвилем, он много раз предлагал вам это, мой государь.

– С Дамвилем? Да ты с ума сошел! Он же еретик!

– Он католик. А то, что он, в отличие от вас, имеет друзей-гугенотов, нам с вами только на руку.

– Я еще понимаю, союз с моим собственным братом! Но Дамвиль! Этот гасконский выскочка!

– Ваш собственный брат претендует на вашу собственную корону, – заметил Шико, – у Дамвиля нет такой возможности. И кстати, именно союз с этим, как вы выразились, гасконским выскочкой, сделал позиции Франсуа такими сильными. Черт возьми! Попытайся уже отобрать у своего брата его главное оружие!

– Но матушка говорит, что Дамвиль наш самый страшный враг после Колиньи. Только Гизы помогут защититься от него…

– Генрих… Не пора ли начать думать своей головой?

– Своей – это значит, твоей? – язвительно поинтересовался король.

– Уж лучше моей, чем вообще не думать. Генрих… Страна устала от войн. И политика твоей матушки одряхлела вместе с ее бренным телом.

– Я не могу отказаться от поддержки Гизов! Ты хоть понимаешь, куда это нас приведет?!

– Где уж мне понять, – ответил Шико. – Но я отлично помню, куда дружба с ними нас уже привела однажды.

Шико внезапно замолчал и уставился в окно.

– Я очень хорошо помню Варфоломеевскую ночь, – произнес он негромко. – Я помню, как сам уговаривал вас, мой государь, ее начать, – он взглянул на короля. – Потом я взял шпагу, кинжал, и вышел убивать… Я перерезал горло Ларошфуко, потом увидел у самых ворот труп Телиньи и возрадовался. Собственноручно я убил нескольких дворян-гугенотов. Но мои похождения не были ни славными, ни долгими… – Шико усмехнулся, словно стесняясь трагического пафоса своего повествования, – весь остаток ночи я бегал за лекарем для матушки Фуке… Это моя знакомая трактирщица. Она католичка...Ее вместе с тремя детьми чуть было не зарезали другие католики, когда она прятала у себя раненого гугенота… а ее муж в это время убивал других гугенотов… а может, и католиков заодно, кто их разберет. Потом его самого убили. Не знаю, выжил ли тот раненый еретик, но приведенный мною врач перевязал и его тоже… А потом мы вместе с доктором перетащили его в безопасное место, ибо мэтру было бы обидно, если бы его труды пропали даром. Вот такая история, – заключил он.

Сейчас д’Англере был не похож на себя. В его взгляде не было ни тени обычного сарказма, одна только боль, которую он носил в себе с тех пор. Король смотрел на него во все глаза, ожидая, что он скажет дальше.

– Я говорил об этом своему исповеднику, – продолжал шевалье, – но он не понял меня. Думал, я виню себя за недостаточную стойкость в вере, – он усмехнулся, – ведь я должен был бить еретиков вместо того, чтобы тратить время на лекаря.

Он сделал паузу и задумчиво заговорил будто бы о другом.

– Знаешь, Генрих… Нет ничего страшнее, чем чувство вины и стыда, ибо они убивают веру в себя и делают существование бессмысленным. Большинство людей так боятся быть виноватыми, что вынуждены служить кому угодно, лишь бы только господин отвечал за их глупости и злодеяния. В ту ночь герцог де Гиз носился по городу на своем коне, словно взбесившийся архангел, и орал «Убивайте всех! Я один отвечаю за все!». И толпа была рада служить ему, ведь он готов был ответить за то, что она творила в ту ночь.

– У нас не было выбора, Шико, – возразил король.

Но тот словно не слышал его.

– Лишь тот, кто хозяин сам себе, может нести этот груз... – сказал наконец д’Англере. – Груз вины за то, что нельзя изменить. Не оправдываясь и не прячась. Не притворяясь, что не было выбора. Чтобы в следующий раз своею волей не повторить того, что сделано… Так вот, государь мой… Вы, конечно, как хотите, но лично мне ваш бесценный Гиз больше не союзник.

Глава 64. Цена успеха

И у меня зияет в сердце рана...

Т–А. Д'Обинье «Весна».

Роман короля Наваррского с прекрасной Шарлоттой де Сов, длившийся уже без малого два года, в последнее время утратил краски. Если раньше Генрих не задумывался над ее связью с Гизом и д'Алансоном, полагая, что маркиза спит с другими мужчинами лишь по обязанности, то сейчас все было наоборот. Генрих не мог избавиться от чувства, что именно он теперь лишний. Будучи от природы не способен любить женщину, к нему равнодушную, Генрих вновь начал поглядывать по сторонам. И, конечно же, ему нашлось на что посмотреть.

«Моя любовь...э-э... волнует кровь», – вывел Генрих на листе бумаги и тяжко задумался. На этом его вдохновение иссякло.

Его новая интрига с мадам д'Эврэ, хозяйкой одного из самых блестящих светских салонов Парижа, куда он был сегодня приглашен, требовала подпитки. Красавица так боялась гнева мужа, что ее первое свидание с Генрихом грозило стать последним. Сонет о муках любви, мог бы поддержать огонь страсти в предмете воздыхания. Одна беда: ничего подходящего никак не шло на ум.

«Повезло Агриппе, – с некоторой завистью думал Генрих, – у него что ни день, то новое творение». Наконец он бросил бесплодные попытки сочинить что-нибудь стоящее и переписал один из сонетов своего друга, посвященный жестокосердной Диане Сальвиати. Имена двух дам, по счастью, совпадали, что Генрих счел добрым знаком.

И у меня зияет в сердце рана,

Что нанесла жестокая Диана.

Как описать мучения мои?

Я знаю: смерть мне эта рана прочит...

Добить меня прекрасная не хочет

И вот ни жив, ни мертв я от любви[27]

Н-да, у Генриха бы так не получилось. Существовал, конечно, риск, что его маленький обман раскроется, но Агриппа все-таки не Ронсар, не так уж известны его стихи.

Генрих присыпал письмо песком и помахал им в воздухе, чтобы чернила скорее высохли. Потом сложил вчетверо и бросил в ящик стола.

До вечера было еще далеко, и, чтобы скоротать время, Генрих заперся у себя в кабинете с новой книгой. Это был скандальный трактат Макиавелли «Государь». Генрих увлеченно перелистывал страницы, удивляясь,до какой степени циничный итальянец иногда бывает прав и как глупо временами ошибается.

Генрих знал, что Екатерина Медичи весьма почитала труды своего земляка. Четыре года назад, действуя в полном соответствии с его идеями, королева-мать благословила Варфоломеевскую ночь – страшное преступление во имя победы над мятежом. Тогда всем казалось, что победа и вправду достигнута. Но где она теперь? Где та великая победа, оплаченная столь дорого? Прошло всего четыре года, а королевский дом теперь слаб как никогда. Почему? Почему так случилось, ведь все казалось таким простым и прочным?

В дверь постучали, вошел Агриппа. Старый друг мог входить без доклада. Генрих только кивнул ему на стул, прося подождать, пока он дочитает главу. Но Агриппа остался стоять, и Генрих был вынужден с сожалением отложить книгу.

– Я уезжаю, – сказал Агриппа, глядя в сторону, – прошу принять мою отставку.

С этими словами он протянул Генриху прошение.

– Куда? – не понял Генрих, еще оставаясь в своих мыслях и не сомневаясь, что очередная блажь друга сейчас разъяснится.

Рука с листом бумаги повисла в воздухе. Агриппа свернул его в трубочку и похлопал себя по бедру.

– Не по мне все это, сир. Вся эта придворная чехарда, – нехотя объяснил он.

Ах, вот оно что. Генрих давно ждал и боялся этого, а когда случилось, оказался не готов.

– Если бы жив был мой отец, что бы я сказал ему про все эти пляски да пьянки, охоты с Гизом да распутных баб? – продолжал между тем Агриппа, – Разве для этого он произвел меня на свет? Когда я ехал в Париж, вы были в беде и нуждались в помощи. И я пришел на помощь. А сейчас? У вас хватает друзей и без меня. Нет, сир, вы как хотите, а я займусь, пожалуй, чем-нибудь другим.

– Чем? – тупо спросил Генрих.

– Поеду во Фландрию, как давно собирался, – ответил Агриппа. – Поступлю на службу к герцогу Оранскому, буду сражаться с испанцами, – в его глазах мелькнул вызов и погас.

– Понятно.

Повисла пауза. Агриппа с горечью посмотрел на Генриха.

– Я помню тот вечер после вашего возвращения из поездки с Гизом. Тогда Миоссен сказал, что хочет уехать, и я был возмущен его словами. А теперь… – он запнулся и замолчал.

– Теперь ты и сам не хочешь служить мне, – подсказал Генрих. В его голосе не было ни осуждения, ни обиды, он просто выразил то, что знали оба.

– Да.

Генрих видел, что Агриппа еще ждет от него чего-то, каких-то слов, и он даже знал каких. Но не мог произнести их. Тогда, полгода назад, он обещал себе, что больше не сделает этого.

Он вдруг почувствовал, как из полуоткрытого окна сильно потянуло холодом. Генрих поежился, но дотянуться до рамы, чтобы закрыть окно, было лень.

Агриппа положил прошение перед ним на стол.

Холод становился нестерпимым. Генрих взял злополучную бумагу, развернул ее и разгладил руками. Он был совсем молодым королем и еще не умел принимать отставки, не знал, как это делается. Тогда он побулькал пером в чернильнице и аккуратно вывел: «Делай как знаешь».

– Я могу быть свободен, сир? – спросил Агриппа.

Генрих кивнул. Тот не глядя сгреб бумагу со стола и, щелкнув шпорами, пошел к двери. Потом вдруг резко остановился и обернулся.

– Сир…

Во взгляде друга Генриху почудилась растерянность. Очень захотелось все же сказать ему что-то, объяснить, чтобы оставить хоть маленькую щелочку, через которую можно еще протиснуться в старую жизнь. Как верблюду в игольное ушко.

– Да? – спросил он только.

Агриппа невесело усмехнулся.

– Ничего.

Когда дверь за ним закрылась, Генрих уперся лбом в столешницу и накрыл затылок ладонями.

Дверь снова скрипнула, и в кабинет вошел король. Он прислонился к подоконнику и с любопытством посмотрел на Генриха.

– Отойдите от окна, сир, вы простудитесь, – хотел сказать Генрих, но слова застряли в горле, он почему-то не мог говорить.

– Я хочу зачитать тебе свои новые регламенты, – сказал король, и в руках его откуда ни возьмись обнаружилась толстенная папка, на которой было написано «Дело о государственной измене». Король выудил оттуда лист и начал с выражением читать:

«И у меня зияет в сердце рана,

Что нанесла жестокая Диана,

Как описать мучения мои?»

На этой фразе он прервался и с ненавистью уставился на Генриха.

– А? Скажи, Наварра! Как описать мучения мои?! Молчишь? – король постепенно распалялся. – Говори! Как описать?

– Не знаю, сир, – снова хотел сказать Генрих, но опять не смог. То, что он не мог говорить, было особенно неприятно. Его опять в чем-то обвиняли, а он даже не имел возможности оправдаться. Генрих оглянулся в поисках поддержки и наткнулся взглядом на сидящего в кресле ля Моля. Тот с интересом перелистывал трактат Макиавелли. Почувствовав, что Генрих на него смотрит, ля Моль оторвался от своего чтения и убедительно сообщил:

– Я знаю: смерть мне эта рана прочит.

«Вот привязались», – подумал Генрих с раздражением.

– Да я-то тут при чем?! – наконец удалось ему произнести. Это усилие вызвало приступ тяжелого кашля.

Грудь отчаянно болела, Генрих метался по кровати, пытаясь унять бесконечные спазмы, и мучительно сожалел, что вступил в перепалку с ля Молем. Наконец он открыл глаза и увидел перед собой освещенное пламенем свечи усталое лицо д'Арманьяка. За окном блестела луна, стояла глубокая ночь.

Камердинер обтер ему лоб мокрой тряпицей и протянул стакан с теплым молоком.

– Тише, тише, сир. Выпейте, сейчас станет легче. Ну и напугали же вы меня, – сказал он, не скрывая облегчения, – трое суток были в бреду.

***

Как всегда, после тяжелейших приступов своей загадочной болезни, Генрих быстро шел на поправку. На следующий день у него дежурил Агриппа.

– Почему ты здесь? – спросил Генрих.

– Не мог же я уехать, пока вы были больны, – пожал плечами тот. – Эмиссары герцога Оранского, говорят, через месяц будут в Лувре на очередных переговорах с испанцами. Тогда и уеду вместе с ними.

«Ну и черт с тобой. Попутного ветра, – думал Генрих. – Господин д'Обинье теперь частное лицо, свободный человек, что ему делать в свите короля Наваррского? Словно барышня ей-богу: еду-не-еду, любит-не-любит, плюнет-поцелует. Уж если собрался, так пусть проваливает на все четыре стороны».

Генрих уже чуть было не высказал все это Агриппе в лицо, но в последний момент прикусил язык. Генрих понимал, что друг прав. В действительности, он был несказанно рад этой отсрочке. И не сомневался, что Агриппа рад тоже.

Сноски:

[27]Теодор-Агриппа д'Обинье, «Весна».

Глава 65. Снова Нерак

Еще одна такая победа, и мы погибли

царь Пирр

Неделю назад Филипп дю Плесси-Морней вернулся в Нерак. После провала похода Монтгомери ему казалось, что все потеряно. Однако не прошло и двух лет, как протестанты сумели-таки отвоевать свои земли, и Морней не мог отказать себе в удовольствии снова пройтись по этим улицам, опять наполненным мужчинами в темных колетах и дамами в аккуратных чепцах.

Морней был дома. Он победил.

После того, как город вновь заняли войска гугенотов, эдикт от 16 октября был торжественно отменен, а действие указов королевы Жанны Наваррской, изданных еще в 1563 году, – напротив, восстановлено. Все церкви и монастыри, открытые при Граммоне, снова закрывались, а их имущество – изымалось в пользу казны. Все верно. Так и следовало поступить.

Идя по улице, Морней то и дело замечал всадников с повязками гвардии господина де Краона. Он радовался этому живому свидетельству могущества Новой веры и надеялся, что скоро вся Франция будет протестантской. Ведь удалось же Англии избавиться от бремени старых предрассудков.

От этих размышлений Морнея отвлек запах гари и столб черного дыма. Возле монастыря Святого Луки уже собралась небольшая толпа зевак, и Морней, конечно, тоже не мог пройти мимо. Бесцеремонно растолкав собравшихся локтями, он пробрался в первые ряды.

На широком монастырском дворе стояла телега, груженая серебряными кубками, золотыми окладами и прочим добром, переданным монастырю другими епархиями всего несколько лет назад и теперь конфискованными для переплавки. Вокруг телеги суетились солдаты. Во дворе прямо на каменных плитах полыхал костер, в котором горели церковные книги и полотна церковных живописцев – все те атрибуты папизма, которые нельзя было обратить в драгоценный металл.

Жар от костра ударил Морнею в лицо, от едкого дыма заслезились глаза, но он все равно не уходил, впитывая в себя эту картину, ощущая, как из самых глубин души поднимается злая необузданная радость. Радость мщения. Долго он ждал этого дня!

Наконец оторвав взгляд от костра, Морней заметил субтильного старичка в настоятельской сутане. Тот стоял чуть поодаль, прижимая к себе уже избавленную от оклада икону. Взгляд его был прикован к костру. Он ничего не говорил и не пытался вмешаться, глядя, как языки пламени пожирают святыни, которым он каждое утро клал земные поклоны. Что-то в его лице было такое, что радость, захватившая Филиппа, вдруг схлынула, точно волна при отливе.

«Почему он не уходит?» – подумал Морней. Его вдруг резанула острая жалость к этому человеку, прощавшемуся сегодня с обителью, которую он, должно быть, считал своим домом.

Двое солдат тащили к выходу золоченый резной алтарь.

– Эй! Как вас там! Святой отец! – благодушно прикрикнул сержант, командовавший отрядом. – Посторонитесь-ка, пока не затоптали!

Старик сделал шаг в сторону, и от этой его безжизненной покорности Морнею стало не по себе. Но тут сержант заметил, наконец, икону в его руках.

– Ну-ка, что там у вас, – поинтересовался он, заставив старика очнуться от оцепенения.

– Не троньте! – закричал вдруг настоятель, отступая назад. – Ведь это же сам Святой Лука! Чудотворный образ!

– Эй ты, дурень старый, – встрял один из солдат. – Не лез бы под руку, глядишь, обидим, не ровен час. Не видишь, у нас приказ. Дай-ка сюда свою бесовскую картинку и проваливай подобру-поздорову.

Но тот лишь крепче прижал к себе икону и обернулся в поисках спасения. Ему было некуда деться. Тогда солдат, бывший на голову выше его и вдвое шире в плечах, медленно и спокойно подошел к настоятелю. Он взялся за угол иконы и резко оттолкнул старика. Тот отлетел в сторону, еле устояв на ногах. Гвардеец швырнул икону в огонь, и пламя моментально окутало старое дерево.

Толпа обрадовано завопила, довольная этой победой. Священник рванулся к костру, видно, еще надеясь вытащить из огня свою драгоценность, но вдруг резко остановился, лицо его исказилось, и он начал медленно оседать на землю, глотая ртом воздух и судорожно прижимая руки к груди.

Не обращая внимания на толпу, Морней, до этого молча наблюдавший за происходящим, бросился к нему.

– Что с вами? Вам плохо? – спрашивал Филипп, с тревогой заглядывая в лицо старому настоятелю, но тот лишь молча опустился на колени, согнувшись пополам и дергая себя за ворот сутаны, словно свободное одеяние мешало ему дышать.

Морней подхватил его на руки и присел на ступеньку, еще надеясь, что страшного не случилось. Старик остановил на его лице странно ясный взгляд.

– Бо…льно, – сказал он с трудом.

– Лекаря! Есть тут лекарь?! – закричал Морней, пытаясь перекрыть шум. Никто не услышал его. Не зная, что еще предпринять, Морней попытался развернуться так, чтобы старик не мог видеть костер. Но спрятаться от клубов дыма и запаха гари было невозможно. Старик дышал все тяжелее, цепляясь за колет Морнея. Потом глаза его закатились, и тело безжизненно обмякло.

Вокруг продолжали суетиться солдаты господина де Краона, занятые своим делом. Они не обращали никакого внимания на странного господина, что сидел на ступенях разоренного монастыря, прижимая к себе тело старого настоятеля.

Морней был дома. Он победил.

Глава 66. Перешагнуть порог

Каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет

Августин Блаженный

«Сир! Я пишу Вашему Величеству в положении наместника Вашего в Гиени, быть может, в последний раз, ибо не чувствую за собою права далее занимать сей почетный пост.

Если Наварра, исполняя волю Вашу, еще покоряется мне, то Гиень, с прискорбием признаю, мне более неподвластна.

Весь последний год я пытался удержать бразды правления, но с тех пор, как местные жители, поддержанные отрядами принца Конде, изгнали из этих земель королевские войска, мне не на кого опереться. Власть здесь отныне делят между собою разные проходимцы, главный из коих господин де Круа. Войдя в доверие к Его Высочеству и прикрываясь славным именем принца, он наводит свои порядки в Нераке и окрестных селениях. Сей господин командует теперь гарнизоном этого города, а Ваша юная сестра, внимает всем его советам.

Мой государь! Я много раз докладывал Его Величеству королю Франции о тех гонениях, которым подвергаются здесь местные католики, но только сейчас решился написать Вам, ибо всякому терпению есть предел. Постараюсь быть кратким и придерживаться фактов.

В прошлом месяце лихие люди разграбили усадьбу банкира Леду, убив всю католическую прислугу. Счастье, что сам банкир со своим почтенным семейством в тот день отбыл в Париж. Разбойники почти не прятались и легко были пойманы. Однако по причине принадлежности их к протестантскому вероисповеданию и неких заслуг перед Реформаторской церковью, все они вскоре были отпущены с возложением штрафа в двести ливров.

Двести ливров, сир! Двести ливров за убийство девяти человек! Выходит, всякий гугенот может теперь убить католика, уплатив при этом двадцать два ливра в казну!

Но продолжу. Вам, полагаю, известно, что подписанный Вами эдикт от 16 октября 1572 года в Гиени теперь отменен. Церкви и монастыри повсюду подвергаются разграблению и надругательству. Снова, как и десять лет назад, здесь бушуют костры, в которых горят ценнейшие книги. А недавно солдаты господина де Круа сожгли чудотворный образ Святого Луки. Аббат де Жуанвиль не выдержал этой потери – умер от разрыва сердца прямо на пороге своего монастыря и ему даже не удосужились позвать врача!

Вы знаете, что я и сам разделял когда-то убеждения ревнителей протестантской веры. Но теперь сердце мое обливается кровью от творимых ими бесчинств.

Впрочем, господин де Круа еще неплох по сравнению с другими капитанами. Эти господа считают теперь Гиень своею вотчиной оттого только, что исповедуют Новую веру и признают сюзереном принца Конде. Они и вовсе не видят границ дозволенного.

Ежедневно в замок По, где расположена моя резиденция, поступают жалобы со всей провинции на расквартированных там наемников и на местных дворян, забывших, кажется, о благородном своем происхождении. От некоторых писем волосы у всякого порядочного человека на голове встают дыбом. Любимое развлечение солдат – прижигать пятки детям в католических семьях, заставляя их родителей покупать сим «защитникам веры» дорогие вина и свежее мясо. А ведь сейчас мирное время!

Недавно в городе Оз случился погром, в ходе коего сожгли дома нескольких видных католиков. Удивительно еще, что не спалили город! Когда же я направил туда своих эмиссаров, перед ними закрыли ворота, пригрозив расправой. Они вынуждены были убраться восвояси под крики «Смерть папистам!».

Ваше Величество! Я не смею оставаться наместником губернатора в провинции, где мои люди столь малочисленны, что не могут защитить даже собственную жизнь, ибо не желаю порочить своим бессилием славное имя Вашего Величества.

Засим нижайше прошу принять мою отставку с поста наместника Вашего в Гиени.

Ваш покорный слуга, Антуан де Мерю, граф де Граммон»

Генрих задумчиво вертел в руках бумагу. Шико говорил ему об этом, но он не хотел ничего знать.

«Эти господа считают теперь Гиень своею вотчиной оттого только, что исповедуют Новую веру и признают сюзереном принца Конде…». Генрих почувствовал, как изнутри горячей волной поднимается злоба, смывая привычную усталость.

От плотного беленого листа буквально веяло пожарищем. О, как все это было Генриху знакомо! Резня в Васси, учиненная католиками, на которую гугеноты ответили резней в Ниме. Потом было две войны и много, много сожженных деревень и разграбленных городов. Затем Варфоломеевская ночь, затмившая собой все, что было до этого.

Теперь кровавый маятник качнулся в обратную сторону. Пока он в еще начале своего пути, но как же быстро он набирает силу! Генрих словно воочию видел, как совсем скоро новая волна погромов, теперь под знаменами Реформации, накроет цветущую южную Гиень, его любимый город Нерак. А друзья короля Наваррского, достойные и храбрые, возглавят озверевшую толпу, избивающую детей и стариков лишь за то, что те исповедуют иную веру. Возглавят не потому, что одобрят, а потому, что не смогут иначе.

Не смогут или не захотят? Взятие Мезьера армией Конде говорило о многом.

Генрих вспомнил постыдную историю, которую в его семье хотели бы забыть. Тогда Жанна Наваррская, еще юная неофитка Новой веры, приехала в родовые владения своего супруга и была радостно встречена последователями протестантизма. В порыве восторга и в стремлении порвать с традициями папизма, они устроили погром на Вандомском кладбище. Они извлекли из могил и осквернили тела родителей отца Генриха и даже тело его маленького братика, умершего в младенчестве первенца Жанны. А сама Жанна в немом оцепенении смотрела, как нелюди, называвшие себя защитниками веры, топчут прах ее сына, боясь вмешаться, чтобы не потерять их любовь. Оправдывая их изуверство религиозным фанатизмом, она полагала, что властвует над ними, но в действительности уже сама была их рабою.

Он вспоминал письма Катрин, полные воодушевления, и легко представлял себе сестру на месте матери, бессильную против низменных инстинктов собственных приверженцев. Ибо от друзей защититься труднее, чем от врагов.

Король Наваррский словно со стороны увидел, как он, будто блаженный дурачок, шлет из Парижа письма домой, наивно пытаясь этими убогими бумажонками защитить теперь уже католиков от гугенотов, а в действительности – людей от зверства, и его передернуло от жалкой этой картины.

Он скомкал лист бумаги, который приготовил, чтобы ответить на письмо, и швырнул его в угол.

Генрих подошел к зеркалу. В глубине темного стекла он видел свое лицо, немного обрюзгшее, с острым носом и нездоровыми кругами под глазами – следствие неумеренных винных возлияний. Совсем не такое лицо положено иметь герою-патриоту. Что ж, другого нет.

Этот чужой, почти незнакомый ему человек, смотревший на него из зазеркалья, снова был последней надеждой тех, кому больше не на кого надеяться. Правда, теперь эти люди ходят к мессе, а не слушают проповеди. А его друзья считают их врагами.

Генрих давно привык делать то, что не нравится его друзьям. Этот ценный навык он обрел после Варфоломеевской ночи. Благодаря этому умению он, бесправный пленник, спас когда-то Гиень от нашествия Монлюка. Благодаря ему, возможно, и теперь сделает то, что должен.

После провала заговора «недовольных» он избрал для себя стезю придворного, ибо не видел больше другого пути. Теперь же ему придется вновь стать королем. Во всяком случае, он попробует это сделать. Он хотел смысла? Что ж, вот он, смысл.

Генрих прикинул свои возможности. Он был законным сеньором трех областей Аквитании, и ему, без сомнения, удастся привлечь на свою сторону несколько сот, а затем и несколько тысяч дворян, католиков и гугенотов, уставших от безумия. Сначала он обоснуется в Лектуре или Ажене, что всегда поддерживали его. Расширит свое влияние на близлежащие земли. Постарается договориться с Дамвилем. Дамвилю, правда, не за что его любить, но ничего, Генрих что-нибудь придумает. А не придумает – значит, обойдется сам. Затем вернется в Нерак.

– Господин де Круа, – скажет он, – я благодарю вас за помощь, ибо вы отлично послужили нашему делу. Но хозяин теперь дома.

И благодатная земля его, став надежным пристанищем католикам и гугенотам, вновь будет ему крепким тылом. Ибо сила не только в пушках и солдатах, купленных на иноземные деньги. Она в возделанных полях и в торговых караванах, что без опаски следуют своим путем, платя пошлины в казну, в ремесленных мастерских и лавках менял. Во всем том, о чем забывают благородные господа в войнах своих за веру.

Генрих прошелся по своему уютному кабинету, к которому привык за четыре года. Погладил корешки книг. Здесь он привык читать. Здесь прошел суровую школу. Потерял все и заново выстроил свой замок.

Здесь понял, что этого недостаточно.

Его взгляд снова упал на письмо. Ах да. Вот о чем еще нужно позаботиться. Генрих взял новый лист бумаги и коротко написал: «Господин де Граммон, я освобождаю Вас от должности и благодарю за службу. H.N.». Присыпал чернила песком и поставил личную печать.

Потом позвал д’Арманьяка, чтобы тот отправил письмо и помог переодеться к вечернему балу. Все должно быть как всегда.

Был и еще один вопрос. Как бы Генриху ни хотелось думать, что провалом заговора «недовольных» он обязан случайности, эта сладкая иллюзия могла дорого стоить ему теперь. Может быть, случайности, а может, и нет. Это следовало выяснить наверняка. Так или иначе, но было бы наивно полагать, что, выпустив из Венсена, его оставят без надзора. Людей, что доносят на него, нужно было непременно найти, иначе планы его опять обречены на провал.

Теперь, в отличие от тех дней, когда он мечтал о славе, участвуя в заговоре «недовольных», планы его, сосредоточенные в скромных границах родовых владений, были мелки и скучны. Если теперь он расскажет о них Агриппе, вряд ли тот с воодушевлением воскликнет: «Я знал, что вы с нами, сир!»

Но планам этим он не мог позволить провалиться.

Глава 67. На девятом круге

Предатели предают прежде всего себя самих

Плутарх

В соответствии с дворцовым Регламентом дважды в неделю в Лувре давали бал, на котором король являл себя подданным. Генрих III, крайне трепетно относившийся к установленному распорядку, никогда не пропускал это обязательное мероприятие. И Предатель, как всякий придворный, должен был принимать в нем участие.

Ровно в семь часов вечера все уже собрались в парадной зале дворца в ожидании появления его величества. В первых рядах ближе ко входу стояли принцы и герцоги, затем графы и маркизы, потом бароны, а в удалении толпились простые дворяне. Последние при появлении короля должны были опуститься на одно колено, а дамы – присесть в глубоком реверансе и подняться не ранее, чем король даст на то свое соизволение.

Предатель уже устал стоять в ожидании, когда высокие двери, наконец, распахнулись.

– Дамы и господа! Король и королева Франции, – объявил главный хореограф[1] двора, ударив посохом. Все головы разом повернулись ко входу, и толпа, как будто под порывом ветра, склонилась в едином поклоне.

Когда Предатель поднял голову, он обомлел.

Рядом с королевой Луизой, растерянной и пунцовой от неподобающего ей смущения, на пороге, обмахиваясь усыпанным бриллиантами веером из страусовых перьев, стояло необыкновенное существо, в котором лишь внимательный зритель мог определить короля Франции.

Существо было одето в расшитый золотом шелковый наряд, причудливым образом сочетавший в себе признаки мужского и дамского костюмов. На гладко выщипанной от волос глубоко декольтированной щуплой груди сверкало драгоценное ожерелье, а вокруг талии жестко топорщились фижмы на золотой проволоке. Под фижмами виднелись короткие шелковые штанишки, из-под которых несуразно торчали тонкие ноги в бирюзовых чулках. А завершали все это великолепие туфли на высоком каблуке, украшенные атласными лентами и сверкающими пряжками.

Существо благосклонно оглядело присутствующих и изящно поплыло к трону. Зал потрясенно молчал.

– Я вижу, сударь, вы поражены моею красотой, – обратился король к господину де Крийону, милостиво улыбаясь ему напомаженными губами.

– В самое сердце, сир, – искренне ответил тот.

Предатель видел, что подведенные сурьмой глаза короля лихорадочно блестят, а из-под белил проступает горячечный румянец.

«Да он же болен! – мелькнула мысль. – Или безумен».

Король тем временем махнул рукой, и музыканты грянули турдион. Предатель начал оглядываться в поисках какой-нибудь дамы, достаточно хорошенькой, чтобы пригласить ее на танец, и заметил мадемуазель де Нансей, дочь бывшего начальника королевской охраны. Она была очень юна и еще не испорчена придворными нравами, а потому разительно отличалась от остальных дам, кружившихся в этом танце.

Он уже сделал шаг в ее сторону, но вдруг увидел, как к барышне подошел господин дю Гаст, новоиспеченный граф и последняя пассия короля, предпочитающего, как известно, красивых юношей самым очаровательным дамам.

Дю Гаст прославился тем, что именно ему король подарил пятьдесят тысяч ливров из денег, с трудом собранных после введения нового налога на горожан.

– Подумаешь, пятьдесят тысяч, – говорил тогда Гиз, – радуйтесь, что не пятьсот. Король наш Генрих Валуа, широкая душа, мог бы и миллион подарить.

Дю Гаста многие ненавидели, но он не был по-настоящему плох, скорее, тщеславен и глуповат от юных лет.

Молодой человек изящно поклонился девушке, и они закружились в танце. Они удивительно подходили друг другу, оба совсем юные, легкие и какие-то радостные в этом мрачном дворце, залитом тяжелым светом свечей, запахом пота, духов и тающего воска. Они не сводили друг с друга сияющих глаз, грациозно вплетаясь в изысканный рисунок танца. Предатель заметил, что остальные придворные поглядывают на них с восхищением… с интересом… со злорадством… Он осторожно перевел взгляд на короля. Издалека было видно, как на лице его под слоем белил проступили красные пятна, а рука его величества как бы непроизвольно легла на эфес шпаги.

«Что же вы так неосторожны, детишки, – подумал Предатель, – разве может фаворит короля смотреть так на женщину?»

Но танец продолжался, и для них, казалось, не существовало ничего, кроме этого кружения и друг друга.

– Мотылек танцует с пламенем свечи, – раздался возле самого его уха голос Генриха Наваррского.

– Да, сир, – задумчиво ответил тот, – дружба с королем бывает иногда весьма обременительна.

– Надеюсь, сударь, дружба со мною не слишком пока вас тяготит, – хмыкнул тот.

– Благодарю, сир, не слишком, – с поклоном ответил Предатель, – но это и неудивительно, ведь вы, уж простите за прямоту, словно и не совсем король.

Генрих Наваррский рассмеялся.

– Вот уж точно, и крыть нечем, – он был необидчив и любил хорошую шутку.

Все было как всегда: то же лицо, та же улыбка, то же умение посмеяться над собой. Но Предатель давно перестал понимать этого человека, которого раньше считал другом и господином. И когда он замечал черты прежнего Генриха в этом неприятном незнакомце, что продал их юношеские идеалы за пустые амбиции, сердце его тоскливо сжималось.

Он вновь подумал о том, что занимало его в последние дни. Недавний эпизод в трактире, когда король Наваррский одним словом остановил восьмерых приятелей Гиза, жаждущих крови. Предатель никак не мог этого забыть, ибо в тот миг он снова увидел перед собою бесстрашного юного принца, которому служил когда-то.

Впрочем, нет, совсем уже не юного. Предатель вынужден был признать, что тот, прежний Генрих вряд ли сумел бы подчинить своей воле убийц, уверенных в собственной безнаказанности. Зато новому Генриху, вероотступнику и карьеристу, это неожиданно оказалось по силам. Почему он пошел на такой риск? Хотел выслужиться перед Валуа? Но ведь дружба с Гизом важнее.

Впрочем, Предатель давно научился отгонять ненужные мысли. Он точно знал, что в политике не бывает благородства, и верить нельзя никому. В особенности тому, кто уже не раз доказал свое вероломство. Нет, он не собирался сворачивать с избранного пути.

[1]Хореограф – придворная должность. Хореограф отвечал за соблюдение церемонии.

Глава 68. Кредитор

Делай, что должен, и будь, что будет

Марк Аврелий

Неделю спустя Генрих решил нанести визит своему давнему знакомцу, королевскому шуту.

Шевалье д’Англере был у себя и, вопреки обыкновению, пребывал в настроении мрачном.

– Добрый вечер, сударь, – поздоровался Генрих. – Я не вовремя?

Хозяин вскочил со своего кресла и, как всегда, с нарочитой церемонностью поклонился гостю.

– Ну что вы, сир! Весьма рад. Чем обязан скромный дворянин личному визиту коронованной особы?

Генрих хмыкнул.

– Некоторое время назад вы благодарили меня за то, что я спас вам жизнь от молодчиков Гиза. Так вот, я пришел получить расчет, – спокойно заявил Генрих.

Д’Англере замер на месте и посмотрел на него с изумлением.

– Сир, кто бы мог подумать, что вы столь дурно воспитаны. Вам не говорили, что требовать оплаты за такие услуги не благородно?

– Черт с ним, с благородством. У меня к вам важный вопрос.

– Ух ты! Какой?

– Кто предал меня два года назад? – прямо спросил Генрих. – Кто доносит на меня сейчас? Скажите! Ведь вы знаете!

– Ну и вопросы вы задаете, сир! Не скажу. Вы ведь тоже мне кое-что должны. Так что наши счета по нулям. Или вы забыли?

– Помню, – согласился Генрих, – но моя услуга дороже.

Шевалье рассмеялся.

– А вы умеете набивать цену своему товару не хуже заправского менялы, не продешевите, – он помолчал. Генрих ждал, что он скажет дальше.

– Я знаю, вы освободили господина де Граммона от должности наместника в Гиени, – заметил д’Англере, неожиданно сменив тему.

– Вы читали мое письмо? – спросил Генрих, позволяя собеседнику оборвать сложный разговор. Генрих задал свой вопрос, и что-то подсказывало ему, что д’Англере еще не дал окончательного ответа.

– Разумеется, я же читаю всю вашу переписку, – заметил тот. – И кого бы вы хотели назначить вместо него?

Генрих пожал плечами. Не все ли равно.

– Подозреваю, что король Франции вновь склонится к кандидатуре Монлюка.

Генрих рассмеялся.

– Без многотысячной армии ваш ужасный Монлюк не страшнее огородного пугала. К тому же весьма ветхого, – ответил он.

– Верно, верно. И возразить-то нечего, – не стал спорить д’Англере.

Он замолчал, разглядывая собеседника. Повисла пауза.

– Не хотите ли…э-э… прогуляться в саду? – спросил шут.

На улице было темно, холодно и ветрено. Январь давно вступил в свои права, разогнав из парка всех гуляющих. И именно поэтому места более подходящего для беседы и придумать было нельзя.

– Ну и погодка, – пробурчал шевалье, кутаясь в плащ. – Обратите внимание, сир, на какие страдания я иду ради вас.

– Ради меня? – удивился Генрих. – Я-то думал, какого дьявола вы вытащили меня из теплой гостиной на улицу в такое время. Оказывается, ради меня. Я вам очень признателен, сударь.

– На здоровье. Кстати, ваше величество, давно хотел спросить. Почему вы никогда не называете меня Шико? Ведь так намного короче, да и привычнее для всех.

Генрих посмотрел на него с легким удивлением.

– Я могу называть вас, как вам угодно, – ответил он, – но, честно говоря, именовать «пеньком» такого человека, как вы, кажется мне странным. По-моему, вам не подходит это прозвание. Вы хотели мне что-то сказать? Неужто все-таки решили ответить на мой нескромный вопрос? – осведомился Генрих, когда они наконец отошли достаточно далеко от дверей, чтобы привратники не могли их услышать. Других людей в парке не было.

– Может быть, и решил, – протянул шут, – но сначала скажите, почему это вы вдруг решили его задать?

– А вам приятно бы было жить, понимая, что за вами все время наблюдают, а вы даже не знаете, кто? – поинтересовался Генрих. – Жить, теряя друзей, ибо вы ни на кого не можете положиться даже в мелочи?

– Вы боитесь, что за вами наблюдают? – спросил д’Англере; Генрих впился взглядом в его лицо, ожидая, что собеседник скажет дальше. – Правильно боитесь, – заключил шевалье. – А не потому ли вы этого боитесь, что, получив письмо от Граммона, собрались-таки упорхнуть из-под нашего надзора в Гиень? И пытаетесь расчистить себе дорогу?

Вот черт, Генрих, как всегда, недооценил проницательность этого человека. Он специально выждал неделю после получения письма в надежде, что шевалье не свяжет это событие с его просьбой.

– При чем тут Гиень? – равнодушно удивился король Наваррский. – У меня хватает ума понять, что я там давно никому не нужен. Даже здесь мои возможности, пожалуй, шире. Но я и вправду надеялся на эту услугу с вашей стороны. Впрочем, как хотите. Непонятно только, зачем вы притащили меня в сад.

– Ну-ну, – хмыкнул шевалье. – Что ж, у вас, конечно, есть основания мне не доверять. Я же буду столь глуп, что доверюсь вам, – Генрих посмотрел на него с удивлением. – Вы хотите знать имя? Точнее, имена. Извольте. Только предупреждаю, вы не обрадуетесь. Так что заранее прошу избавить меня от недоверчивого кудахтанья и глупых вопросов. Не поверите – дело ваше.

Генрих кивнул, затаив дыхание.

Шевалье помолчал, будто собираясь с мыслями, потом подобрал ветку и накарябал на земле два слова. Они чернели на белом снегу. Затем, дождавшись, когда Генрих прочтет, стер надпись подошвой сапога.

– Эти люди сейчас доносят на вас. Других я не знаю, – сказал он. – Вы спрашивали, кто из них сообщил королю о заговоре. Этого, простите, не скажу. Выбирайте сами. А лучше не выбирайте, а просто остерегайтесь обоих.

Генрих задумчиво смотрел, как луна путается в голых колючих ветках деревьев. Он знал, что будет больно, но не думал, что настолько.

– Что ж, спасибо и на этом, – произнес он. – Честно говоря, не ожидал, что ответите.

– Я и сам не ожидал, – признался шевалье, – но, видно, такое нынче время, что происходит много неожиданного.

Шико повернулся к нему и посмотрел в лицо.

– Не удивляйтесь, я сделал это для себя. Вы, разумеется, будете громко клясться в верности королю и никогда не признаетесь мне, что собрались удрать, – продолжал он, – но, честно говоря, ваш отъезд в Гиень кажется мне хорошим решением. И думаю, вы об этом догадываетесь, иначе не пришли бы ко мне сегодня.

– Хорошим решением? – удивился Генрих. – Решением чего?

– Решением нерешаемой задачи. Принц Конде уже прошел по Франции огнем и мечом, доходчиво разъясняя всем встречным преимущества протестантского учения. Ничто не мешает ему снова двинуть войска на Париж. Если его место займете вы, то хотя бы не превратите страну в руины, пока будете драться за власть.

Генрих ошарашено молчал.

– С чего вы взяли, что я займу его место? – спросил он наконец.

Д’Англере пожал плечами.

– Я надеюсь на это.

– Надеетесь, что я, как принц Конде, буду воевать против короля? – уточнил Генрих.

– Это неизбежно, если вы претендуете снова стать главой протестантской партии, а я думаю, вы еще претендуете.

– Вот уж не ожидал, что вы захотите помочь мне в этом, – скептически заметил Генрих.

Д’Англере помолчал, глядя куда-то вдаль.

– Беда нашего века в том, что всякое милосердие считается слабостью. Кровь требует крови, вовлекая все новых людей в водоворот войны. Вы же достаточно независимы, чтобы позволить себе человечность, даже когда другие сочтут ее трусостью. И достаточно человечны, чтобы не пренебречь этой возможностью. Вы можете положить этому конец, – он перевел на Генриха внимательный взгляд. – Я по-прежнему ваш враг, сир, но… вы заставили меня поверить, что когда-нибудь мы станем союзниками. Если бы я мог сказать то же самое о принце Конде, то, вероятно, не стал бы помогать вам.

– Но ведь это измена королю, – негромко заметил Генрих.

– Измена королю? Искренне надеюсь, что услуга, а не измена. Это будет зависеть от вас. Я выдал вам такой кредит доверия, что если вы порвете векселя, то я останусь банкротом, тут вы правы. Ваше величество.

Д’Англере поклонился Генриху, и впервые за много лет в этом жесте не было насмешки. Генрих молча смотрел на него, и было непонятно, о чем он думает.

– Я признателен вам за помощь и доверие, сударь. И разумеется, эта беседа останется между нами. Но я не собираюсь покидать Лувр. Вы что-то не так поняли, – ответил он спокойно.

Глава 69. Принадлежать себе

Самая великая вещь на свете – уметь принадлежать себе.

Мишель де Монтень

Так вот, значит, кто доносит на него. Генриху стали приходить на ум какие-то мелочи, несущественные события, которым он раньше не придавал значения, но теперь они сложились в единую картину, подтверждая слова д’Англере. «Не поверите – ваше дело», – сказал шевалье. Ах, как хотелось бы Генриху не верить ему.

Одного за другим он терял друзей, как тогда, четыре года назад, когда подписал эдикт, оттолкнувший от него преданных сторонников. Тогда он знал, зачем это делает, и был уверен, что прав. Что ж, за все приходится платить.

***

Однажды Генрих задержался у любовницы, намерено никого не предупредив. Он не ночевал в своих покоях и, обнаружив переполох по возвращении, долго и громко удивлялся, что ищут его. Что его искать, когда вот он. Никуда не делся.

– Скоро ваши люди, господин де Крийон, будут дежурить у короля Наваррского под кроватью, – заметил его величество, когда Генрих явился в столовую, чтобы присутствовать на королевском обеде. – Раскудахтались, точно куры ей-богу, весь дворец на ноги подняли.

Капитан королевской охраны, пристыженно разглядывал содержимое своей тарелки.

– Ну что вы, государь, – примирительно заметил Генрих, – господин де Крийон обязан быть бдительным. Стоит похвалить его за столь изрядное рвение.

Крийон посмотрел на Генриха с благодарностью, король улыбнулся. Д’Англере молча обсасывал куриную ножку, глядя в сторону.

После обеда Генрих направился играть в мяч. В коридоре он встретил д’Эльбефа.

– Знаете, сир, – сказал тот, – а ведь я благодарен вам, что вы остановили нас тогда. Мы-то ведь, дураки, перепились, как лавочники, и чуть было не впали в немилость герцога. Спасибо вам. Ей-богу, век буду помнить.

– Я рад, что мы снова друзья, – ответил Генрих.

Вот теперь все. Времени более подходящего и придумать было нельзя. Именно сейчас, когда от него уже ничего не ждут. Когда Агриппа не хочет больше видеть его и считает дни до приезда посланцев герцога Оранского, а рьяный лигист виконт д’Эльбеф предлагает дружбу. Когда ему наконец известно, кто из друзей доносит на него.

Именно теперь могло получиться то, о чем он так давно мечтал. А в последнее время даже и не мечтал.

***

План был прост и строился на извечной взаимной неприязни людей короля и герцога де Гиза. Присутствие д’Антрагэ или д’Эльбефа само по себе легко избавляло Генриха от Шабо, Совиньи и других конвоиров, приставленных королевой-матерью. С Гизом же Генрих привык договариваться, главное – выбрать подходящий момент.

Утром первого февраля 1576 года вместе с герцогом Генрих посетил ярмарку Сен-Жермен.

Гиз двигался сквозь толпу, принимая восторги зевак и раскланиваясь со знакомыми дамами, проплывающими мимо в носилках. Генрих, как обычно, удерживал свою кобылу немного позади.

Несмотря на демарш Агриппы, Генрих не собирался отказываться от дружбы с Гизом – уж слишком долго он ее добивался.

– Ну что? Едем завтра на охоту в Санлис? – спросил Генрих. – Егеря уже и кабана подняли.

– Да ну тебя, – отмахнулся Гиз, – одни охоты да бабы на уме.

Генрих надулся. Он знал, что Гиз собрался на какое-то политическое сборище, но еще надеялся его уговорить.

– Без тебя меня не выпустят из Парижа, – мрачно напомнил он. – Ну поехали, ну что тебе стоит…

– Отстань, – раздраженно ответил Гиз, потом смягчился и предложил: – Я дам тебе отряд д’Антрагэ. Поедешь с ним, как обычно. Никто возражать не будет.

Генрих просиял.

– Спасибо, друг! Я знал, что на тебя можно положиться.

– Но только послезавтра они мне самому нужны, – спохватился Гиз.

Генрих тут же сник.

– До послезавтра мы не успеем. Что за дальняя охота, если тут же обратно?

– Ну хорошо, – Гиз хлопнул его по плечу, – скажу им, чтобы возвращались без тебя, – потом спохватился и добавил: – Только королю не говори, что остаешься один за пределами Парижа, а то приставит к нам кого-нибудь из своих красавчиков. Имей в виду, я не намерен их терпеть.

– О чем речь, дружище, – Генрих благодарно улыбнулся.

Итак, главная задача была решена, но оставалась еще одна сложность.

Каждый раз, когда Генрих выезжал из Лувра, здесь непременно оставался кто-то из его людей. Генрих не считал короля Франции особенно мстительным, однако отлично помнил историю с Бюсси. По крайней мере, тех, кого всерьез можно было обвинить в пособничестве королю Наваррскому, оставлять здесь не следовало. А раз так, ничего не поделаешь: без помощи не обойтись, как бы Генрих не стремился сохранить все в тайне.

В конце концов, он поделился планами с Агриппой, взяв с него слово, что тот расскажет остальным гугенотам лишь в самый последний момент. Генрих слегка опасался поручать ему столь щекотливое дело, ибо Агриппа, несмотря на многочисленные таланты, не был силен в придворных интригах. Но от него хотя бы нельзя было ждать удара в спину.

Воодушевление, облегчение, радость, вспыхнувшие в глазах друга, лишь раздосадовали Генриха. Он достаточно этого насмотрелся. Несколько раз он повторил Агриппе подробные наставления а затем, скрепя сердце, назвал имена шпионов, известные ему от д’Англере. Пресек возмущенно-недоверчивую тираду и ушел спать.

Генрих удивлялся, что ничего не чувствует. Не было ни страха, ни тревоги ожидания, ни тайной радости. Он просто собирался победить во что бы то ни стало. Победить – не значит гарцевать на белом коне и произносить речи. Это значит ждать сколько нужно и помнить цель. Делать, что требуется и когда требуется. Только и всего.

Глава 69.1.

– Предъявите ваш пропуск, ваше величество, – седоусый сержант на карауле был важен, как памятник Франциску I, и непробиваем, как скала.

– Какой еще пропуск? – удивился Генрих. – Мы с господином д’Антрагэ ездим здесь чуть не каждый день, и уже несколько месяцев никто не спрашивал у меня никакого пропуска.

– Ничего не знаю, сир. То было, верно, не в мою смену. А у меня приказ: короля Наваррского выпускать из Лувра только по личному указанию его величества, – на слове «личному» он значительно поднял указательный палец. Потом взял со своей конторки бумагу с печатью и помахал ею перед носом у Генриха.

Д’Антрагэ выхватил бумагу у него из рук.

– Что ты мелешь, дубина! Это же приказ о графике пересменки!

– Ну и что? – ничуть не смутился сержант. – Мы грамоте не обучены, где чего написано, не наше дело. А только без пропуска ворота не открою.

Переговоры зашли в тупик. Генрих знал, что такой приказ действительно был, но с тех пор, как он начал выезжать в свите Гиза, об этом будто позабыли. Караульные солдаты не смели останавливать кавалькаду герцога, и Генрих беспрепятственно путешествовал через ворота, пока к этому окончательно все не привыкли. И надо же было именно сегодня дежурить этому въедливому служаке, что еще помнил о давнем распоряжении короля.

– К чему тебе пропуск, олух, когда ты читать не умеешь? – с раздражением удивился д’Арманьяк. Он менее всех хотел ехать на эту охоту, но неожиданное препятствие его разозлило. – Зови начальника, с ним и будем говорить, – потребовал он, поняв, что с сержантом каши не сваришь.

– Не могу, ваша милость, – ответил сержант, и в голосе его прозвучало злорадство, – не велено звать, когда почивать изволят. А у меня строгие указания: короля Наваррского без пропуска не выпускать. К чему тут начальника-то звать? Осерчать может.

– Ну вот что… – тяжелый кулак д’Антрагэ опустился на старую конторку. – Открывай ворота, как тебя там, вошь караульная, не то, клянусь честью, я сам осерчаю и тогда… – он не успел договорить, потому что на пороге неожиданно возник новый персонаж этого фарса.

– Эй, Жако, что за крики тут у тебя? – спросил офицер, который, очевидно, и приходился командиром несговорчивому сержанту. Потом он заметил присутствующих и почтительно поклонился. – Доброе утро, сир. Приветствую, ваша милость господин маркиз, господа… Могу ли я чем-то помочь друзьям его светлости герцога де Гиза?

– Не сомневаюсь, что можете, – буркнул д’Антрагэ, слегка успокаиваясь.

Через минуту препятствие было устранено, твердолобый сержант недовольно и пристыженно засопел, поворачивая скрипучий ворот, поднимавший решетку. Отряд Генриха Наваррского бодро зацокал копытами по мосту через Сену.

– Что за времена пошли, – возмущался Ливаро, самый старший из людей д’Антрагэ.– При Генрихе II тупоумная солдатня не смела перечить благородным господам, а сейчас что? Всякая шваль может дерзить кому угодно оттого лишь, что состоит на службе короля!

– Не сердитесь, – сказал Генрих Наваррский, молчавший все время, пока длилась перепалка в караульной, – на таких вот исправных сержантах и держится нынче государство.

– Остается лишь пожалеть то государство, где даже в армии традиции рыцарства отступили перед бумагомаранием и крючкотворством, – парировал Ливаро. – И ведь заметьте, сир, как он был доволен, этот неграмотный солдафон! Когда еще ему доведется встать на пути самого маркиза д’Антрагэ! Кабы не офицер, этот миг мог бы стать звездным в его ничтожной карьерке!

Он еще долго разглагольствовал на эту тему. Утренний инцидент разбудил людей, еще клевавших носом с недосыпу, добавил бодрости.

Следующий день принес с собой отличные охотничьи трофеи: затравили оленя с великолепными ветвистыми рогами и матерого кабана.

Очень скоро им предстояло разделиться. Отряду д’Антрагэ надлежало остановиться в охотничьем приюте, специально выстроенном для забав приближенных короля, а Генрих Наваррский со своими людьми должен был двинуться дальше, заночевать в какой-нибудь придорожной харчевне, чтобы утром выехать к следующей охотничьей заимке, где их уже ждали.

Когда разгоряченные путники остановились отдохнуть, Генрих присел к костру рядом с д’Антрагэ.

– Жаль, что вам так скоро возвращаться, – вздохнул он, – вместе-то было бы веселее. А что, оставайтесь, а герцогу скажем, будто я собирался удрать в Наварру, а вы пустились за мной в погоню, потому и задержались. Он вас наградит, – с этими словами Генрих рассмеялся над собственной остротой.

– Шуточки у вас, сир, ха-ха, – хмыкнул д’Антрагэ.

– А правда, оставайтесь, – продолжал уговаривать Генрих, – на завтра нам еще одного кабана подняли, будет чем похвалиться. В конце концов, неужели Гиз не обойдется денек без вас? Ну, или оставьте нам хотя бы господина де Ливаро. Неужто и правда есть нужда всем возвращаться в Париж так скоро?

– Не могу, сир, приказ, – покачал головой маркиз.

– Ну что ж, дело ваше, – ответил Генрих.

Вскоре из-за деревьев выступили резные башенки королевского приюта. Служитель уже встречал дорогих гостей.

– Удачной охоты, сир! – пожелал маркиз. – Надеюсь, вам удастся затравить и второго кабана, – с этими словами он отсалютовал Генриху шпагой и повернул своего коня к аккуратным постройкам.

***

Агриппа д’Обинье стоял в толпе придворных, ибо ему была оказана честь присутствовать при вечернем туалете короля. Добрых пять часов назад им следовало выехать, чтобы вовремя встретиться с Генрихом Наваррским. Однако человек предполагает, а король располагает.

Встав сегодня, как обычно, в пять утра, его величество объявил, что весь день будет посвящен посту и покаянию, ибо ночью королеве явилась сама Богородица, что, несомненно, свидетельствует о том, что Господь вскоре дарует королевской чете долгожданного наследника.

От гугенотов, спасибо королеве-матери, не требовалось облачаться во власяницы и предаваться самобичеванию, однако наблюдать, как это делает король, обязан был весь двор.

Теперь целый день пошел насмарку, ибо улизнуть в середине подобного действа было никак невозможно. Лишь к вечеру Агриппа собрал у себя в комнате пятерых своих товарищей и сообщил, что сразу после церемонии отхода короля ко сну им следует выехать из Лувра. За час до закрытия ворот, дальше тянуть некуда.

Но более всего д’Обинье беспокоила сейчас другая неприятность. Фервак – один из офицеров-католиков, похоже, что-то заподозрил. А заподозрив – подслушал. Он занимал особое место в свите Генриха Наваррского, ухитрившись добиться дружбы как католиков, так и гугенотов. Перед отъездом король специально предупредил Агриппу, что господину де Ферваку верить нельзя. Однако скрыть от него что-то оказалось довольно трудно. Он как ни в чем не бывало явился на встречу, на которую его никто не звал, и Агриппа еле выпроводил его за дверь под первым попавшимся предлогом.

Будь у Агриппы чуть больше времени, он придумал бы что-нибудь получше, но времени не было совершенно! Дьявол! Агриппа всегда знал, что его место в армии, а не в этом осином гнезде!

Сейчас, стоя в переполненной зале среди разряженных придворных, Агриппа д’Обинье с ужасом смотрел, как Фервак, подавая гребень парикмахеру короля, подошел к его величеству, и, наклонившись к самому его уху, что-то произнес. Король замер, и даже со своего места Агриппа увидел, как по лицу монарха расползается яркий румянец.

Простых дворян не пускали близко к особе короля, и Агриппа не мог ничего слышать. Дорого бы он дал, чтобы оказаться ближе!

Король сделал знак своему шуту, и тот склонился к его креслу. Несколько секунд д’Англере внимательно слушал, что говорит король, иногда переводя взгляд на Фервака. Потом так же негромко ответил, и Генрих III с облегчением кивнул. Видимо, переложив неприятность на плечи шута, король снова принялся разглядывать свое отражение в зеркале. Тогда д’Англере слегка поклонился и, бесцеремонно расталкивая придворных, двинулся к выходу.

Агриппа в оцепенении наблюдал за этой немой сценой, судорожно пытаясь найти решение. Он почти не сомневался, что случилось худшее. Он начал озираться в поисках своих, точно зная, что ни д’Англюра, ни Фротеннака в этом зале нет.

– Выйдем, сударь, здесь душно, – услышал он прямо у себя над ухом голос д’Англере.

Агриппа резко обернулся. Шевалье взял его за плечо и, продолжая любезно улыбаться, потянул к дверям.

– Что происходит, месье? Я вас не понимаю, – спросил д’Обинье, когда они оказались в коридоре. Он старался выглядеть спокойно, но понимал, что ему это плохо удается.

– Ничего нового, – негромко ответил д’Англере. – Вас опять предали, поскольку интриган вы никудышный.

Он подталкивал д’Обинье к лестнице, продолжая говорить:

– Фервак сказал, что гугеноты решили нас покинуть. Сложив два и два, можно понять, что удрать собрался сам король Наваррский. И если вы не исчезнете прямо сейчас, через десять минут вас арестуют и допросят. Я обязан передать приказ и долго тянуть не могу.

– Но… – Агриппа понимал, что шут говорит правду, однако никак не мог сообразить, что делать.

Он нерешительно обернулся. В другом крыле замка его ждали друзья. Если он сейчас уедет, что будет с ними? Но если останется… все опять рухнет.

– Я позабочусь о них, – сказал д’Англере, перехватив взгляд Агриппы. – Слово чести, вы скоро снова их увидите. Фервак знает место встречи?

Агриппа колебался.

– Ну! Говорите же!

– Нет, только я.

– Хорошо, – Агриппе показалось, что шевалье вздохнул с облегчением. – Короля Наваррского попытаются перехватить на Тулузской дороге и на пути к Седану, - Агриппа в ужасе осознал, что именно туда и направляются беглецы. – Да быстрее же, черт вас возьми! Предупредите своего господина, – он буквально тащил Агриппу по лестнице вниз. Только сейчас д’Обинье сообразил, что продолжает упираться, точно осёл.

Он выдернул руку и на секунду остановился, задержав взгляд на лице д’Англере.

– Не знаю, зачем вы делаете это, – сказал он, – но спасибо.

Затем Агриппа бросил прощальный взгляд на собеседника и побежал вниз, перескакивая через ступеньки, радуясь, что в этот час в коридоре никого нет.

На улице было холодно, но вернуться за одеждой Агриппа не мог.

– Приятель, вы не одолжите мне свой плащ? – он бросил конюху золотой (последний в его тощем кошельке) и весело подмигнул. – Меня ждет дама, и она обидится, если я опоздаю.

Видимо, конюх видел здесь и не такое, давно привыкнув зарабатывать на странностях местных обитателей. Он на лету поймал монету и протянул Агриппе простую, но добротную и теплую накидку.

– За целый золотой можете совсем забирать ее, сударь, – улыбнулся он, – и возьмите еще мою шляпу, не то уши отморозите.

Агриппа благодарно кивнул конюху, нахлобучил шляпу и вскочил на лошадь. Уже через полчаса он миновал ворота Парижа. О том, что происходит сейчас в Лувре, он старался не думать.

Глава 69.2.

Генрих остановился у знакомого дерева. Он хорошо знал это место, ибо часто бывал тут с Гизом. Если он все рассчитал верно, то Агриппа уже должен быть здесь, ведь пока он охотился с д’Антрагэ, можно было добраться сюда от Парижа. Однако никого не было.

– Мы кого-то ждем, сир? – поинтересовался Жан де Лаварден.

Генрих покачал головой.

– Остановимся на отдых и едем к следующей заимке, – ответил он. Но от друга детства трудно было скрыть беспокойство. Жан внимательно взглянул на него, но больше ничего не спросил.

Генрих спрыгнул с лошади. Если к закату никто не приедет, значит, план провалился. Что тогда делать, Генрих еще не решил. Или решил? Он мог уехать: ничто не мешало ему так поступить. Никто, кроме Агриппы, не знал, где он находится. Еще, правда, был д’Антрагэ, но он сейчас ужинал со своими людьми в королевском приюте и не имел никаких причин кидаться на поиски короля Наваррского.

Правда если Генрих сделает это, то теперь уже с полным основанием сможет назвать себя предателем. Агриппа, д’Англюр, Жослин де Фротеннак, юный Рони[1]… все они верили ему. Всем им, вероятно, придется ответить за его побег. Как Бюсси – за побег д’Алансона. С другой стороны, стоявшая теперь перед Генрихом задача была важнее. Может ли он пожертвовать ею ради личных привязанностей?

Было еще кое-что, о чем следовало помнить. Вряд ли д’Антрагэ оставил бы здесь его одного, если бы рядом не было доносчика, способного быстро сообщить об изменении планов короля Наваррского. Генрих подошел к д’Арманьяку.

– Здесь есть человек, которому я не доверяю, – неохотно сказал он, – будь рядом на всякий случай. И предупреди Фротеннака и Монморанси.

– Кто? – спросил д’Арманьяк, бросив на короля внимательный взгляд. Генрих на секунду замешкался, но все же назвал фамилию.

– Я ни в чем не уверен, – добавил он, – но будь наготове.

Минуты вязко тянулись и складывались в часы. Генрих запретил разводить огонь, и на поляну опускалась темнота. Люди зябко кутались в плащи, перешептывались, и уже невозможно было не понять, что что-то происходит. Что именно происходит, вероятно, тоже понимали многие.

– Сир! Кто-то едет, – сказал Миоссен, напряженно прислушиваясь.

Далекий стук копыт нарушил тишину вечернего леса. Сердце Генриха радостно ухнуло, но радость тут же сменилась тревогой.

– Кажется, наездник один, – добавил Миоссен, – приближается.

Судя по звуку, действительно, один. Но если это свои, то их должно быть шестеро.

– Д’Обинье! – с радостным изумлением воскликнул Миоссен, когда всадник вылетел на поляну.

– Ну наконец-то! – выдохнул Генрих, не скрывая облегчения. – Где ты был? Где остальные?

– Сир! Нас выдали! Король все знает! Дороги на юг и на восток перекрыты!

Генрих пытался сообразить, что делать. Если ни в Гиень, ни в Седан нельзя, то остается только путь на юго-запад, к Сомюру и Ниору, новым владениям д’Алансона. Генрих не имел понятия, как его там примут, но все-таки надеялся на помощь протестантских крепостей. Королю известно о трениях между бывшими союзниками, и вряд ли будет в первую очередь искать его там. Чуть дальше ля Рошель. До нее труднее добраться, но в этом городе ему точно дадут укрытие. Переждав за толстыми стенами и набрав солдат, он сможет вернуться домой.

– По коням, господа! – крикнул он, – Агриппа, сколько у нас времени?

– Думаю, не меньше двух суток, сир, пока они разберутся, где нас искать.

– Хорошо, – кивнул король Наваррский. Генрих еще не знал точно, как поступит дальше, но ждать уже было нечего, а подумать можно и в пути. Если Агриппа вернулся один, значит, остальные арестованы. Видит Бог, Генрих сделал все, чтобы избежать этого.

Он проверил подпругу и вскочил на лошадь.

– А сейчас рассказывай, – велел он Агриппе, направляя коня по тропе, ведущей на запад в сторону Пуасси. Отряд вереницей двинулся за ним. Благодаря охотам с Гизом, Генрих отлично знал эти места и мог не выезжать на дорогу.

Агриппа коротко описал, что случилось в Лувре.

– Если бы не господин Шико, мне бы не выбраться из замка, – резюмировал д’Обинье. – Он обещал, что позаботится о наших друзьях. И, мне кажется, ему стоит верить.

– В самом деле? – Генрих вскинул бровь. – Стоит верить королевскому шуту?

– Не будь его, я был бы сейчас совсем в другом месте, – ответил Агриппа.

Генрих улыбнулся, подумав о д’Англере.

– Я ваш враг, сир, – говорил шевалье, и король Наваррский привычно не доверял ему. Но в действительности это был один из немногих его настоящих союзников. Когда-то под ля Рошелью д’Англере спас Генриху свободу, а возможно, и жизнь. Этому человеку Генрих был обязан тем, что видит сейчас Агриппу. Ему же, видимо, будет обязан и жизнями тех людей, которые остались в Лувре. Если д’Англере удастся защитить их от гнева короля в первые дни, то дальше Генрих вытащит своих офицеров. Он давно привык к таким переговорам.

Но если королевский шут и вправду решил помочь, то он не солгал и в другом! Генрих резко обернулся в поисках человека, которого, отвлекшись, выпустил из внимания. Какая опрометчивость!

– Где Лаварден? – резко спросил он.

Генрих остановился и вгляделся в лесной полумрак. С облегчением он увидел друга детства в самом конце кавалькады. Тот спешился и возился со своей упряжью.

– Жан! – крикнул он. – В чем дело?

– Сейчас, сир! – отозвался тот. – Не ждите меня, я догоню.

Но Генриха не устроил такой ответ. Он двинулся обратно, с удовлетворением заметив рядом с Лаварденом д’Арманьяка, который тоже задержался, ожидая приятеля. Поняв, что стал объектом всеобщего внимания, Лаварден бросил свое занятие и вскочил в седло. Генрих подхлестнул лошадь и быстро поравнялся с ним.

– Не стоило беспокоиться, сир, – с легким удивлением заметил Жан. – Просто ремень отсырел.

– Агриппа! Монморанси! Сюда! – крикнул Генрих, не отвечая. Он в упор посмотрел в лицо приятелю. Наткнувшись на его взгляд, тот внезапно побледнел.

Вдруг Жан де Лаварден резко хлестнул своего коня, кобыла рванулась в сторону. Считанные секунды требовались ему, чтобы скрыться в сумерках, но крепкая рука Генриха Наваррского, ожидавшего этого маневра, перехватила поводья. Лошадь взвилась на дыбы, и лишь благодаря тренированным мускулам оба всадника не вылетели из своих седел.

– Стоя-ять! – заорал Генрих не своим голосом. Поводья рвались у него из рук, обдирая ладони, Генрих ничего не видел перед собой, стараясь лишь удержать испуганное животное.

Раздался выстрел и судорожное ржание. Лошадь Лавардена рухнула, как подкошенная, придавив собою всадника. Краем глаза Генрих увидел, как д’Арманьяк опускает дымящуюся аркебузу. Когда Лаварден с трудом выбрался из-под трупа коня, морщась от боли, д’Обинье и Монморанси уже держали его на прицеле.

– Оружие на землю! – приказал король Наваррский, переведя дыхание, и Лавардену ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Перевязь с ножнами упала в снег. Д’Арманьяк спешился подобрал ее.

– И куда же это вы собрались, интересно знать? – язвительно поинтересовался Генрих. – Уж не за подмогой ли к своим товарищам из отряда Гиза?

Лаварден не отвечал, но все и без того было ясно. По знаку короля Наваррского Рене де Фротеннак связал пленнику руки. Генрих не отрывал взгляда от лица Жана. Он ожидал, что тот будет оправдываться или, наоборот, требовать объяснений, но старый друг молчал, и это было убедительнее всяких слов.

– Вы ничего не хотите мне сказать, господин де Лаварден? – спросил все же Генрих.

Он и сам не знал, до какой степени еще надеется, что сейчас все разъяснится. Вот теперь Жан сообщит ему что-то такое, что смогло бы разом перечеркнуть всю очевидность страшной измены, и Генрих вновь раскроет ему свои объятия и скажет: «Почему же вы молчали? А я-то уж чего только не подумал!» и устыдится, что оскорбил друга подозрением.

– Нет, сир, – коротко ответил тот, глядя в сторону. Ему не было прощения, и он знал об этом.

– Но почему? Почему вы сделали это? – Генрих догадывался, но должен был услышать сам.

– Не все ли равно, сир, – пожал плечами тот. Это равнодушие к собственной судьбе разозлило Генриха.

– Отвечайте! – приказал он, и Лаварден почему-то подчинился.

– Я француз! – сказал он. – И я устал смотреть, как удельные князьки… вроде вас…– он с вызовом взглянул на Генриха, но тот не обратил внимания, – растаскивают мое отечество по кускам во имя своих никчемных амбиций! Когда-то я думал, что делаю великое дело и был готов отдать за него жизнь. Но дело это оказалось никому не нужным, и в первую очередь вам, моему сеньору. Я более не готов служить фантому, подчиняясь вашим капризам, ибо в такое время, как сейчас, всякий французский дворянин обязан быть с королем Франции. Каким бы он ни был.

Да, так и есть. Служить королю и отечеству, а не удельному князьку. Генрих ожидал чего-то в этом роде.

– Но ведь вы гугенот, все ваши близкие и друзья гугеноты.

Лаварден пожал плечами, отметая этот довод.

– А вы католик, – напомнил он.

– Кто донес на нас Карлу, когда мы готовились к побегу во Фландрию? – спросил Генрих и затаил дыхание в ожидании ответа. Он еще надеялся, что кому-то другому обязан столь страшным своим провалом. Кому угодно, хоть черту. Жану даже не нужно было ничего доказывать, чтобы выгородить себя, Генрих был готов поверить ему на слово. Но Лаварден не воспользовался этой возможностью.

– Это сделал я, – спокойно ответил он.

Услышав это, Генрих будто оцепенел. Еще минуту назад ему казалось, он все понимает. Но теперь словно что-то лопнуло у него внутри. В памяти возник Венсенский замок, многочасовые допросы у Дижона, истерзанное тело Коконаса, лицо жены и ее последние обращенные к нему слова: «Все знают, что вы трус!» Этого всего могло не быть! Если бы этот человек, которого он считал одним из лучших своих друзей, не донес на них тогда. «Сир, я остаюсь с вами!» – неожиданно вспомнил он слова Лавардена, слова, которые с благодарностью хранил в своем сердце до этой минуты… Неужели это было лишь актерством, позволяющим предателю и дальше оставаться рядом, чтобы доносить?!

Рука сама потянулась к оружию, пальцы побелели на эфесе клинка. По отряду пробежал глухой ропот. Миоссен подошел к бывшему товарищу и плюнул ему в лицо. Руки у того были связаны за спиной, и он не мог стереть плевок.

– Смерть иуде! – воскликнул Шарль де Монморанси, и стволы дрогнули, отыскивая цель. Люди смотрели на своего короля, ожидая лишь его приказа.

– Не стоит тратить порох, – вдруг сказал Миоссен, – виселица – удел предателей.

Генриха бросило в жар. Впервые за много лет он имел возможность покарать своего врага. Ненависть, что так долго копилась в сердце, теперь раздирала его изнутри и требовала выхода. Ненависть, поддержанная ненавистью окружавших его друзей. Генрих кожей чувствовал настроение своих дворян!

Вдруг Лаварден дернулся и побежал. Спастись было невозможно, и он, конечно, понимал это, но погибнуть от пули, видно, казалось ему лучше, чем биться в петле с высунутым языком.

– Не стрелять! – крикнул Генрих.

Несколько всадников легко догнали связанного безоружного пленника и приволокли его обратно, бросив на землю перед королем Наваррским.

Генрих непроизвольно поежился. Эта безобразная сцена, более всего похожая на травлю зверя, напомнила ему другую. Ту, которую видел он сам из окна королевского кабинета в Варфоломеевскую ночь.

Внезапно нахлынувшее отвращение отрезвило его, разогнав черный морок, затуманивший сознание. Он, принц крови, кому дано право вершить судьбы, чуть было не превратился в обыкновенного убийцу!

Он посмотрел на сильного, гордого человека, валявшегося перед ним на грязном снегу, и ему стало невыносимо горько.

– Встаньте, – сказал он устало.

Лаварден с трудом поднялся на ноги. Он смотрел на Генриха хмуро, исподлобья, в углу рта у него виднелась кровь. Рубашка была разорвана. Генрих заметил, что он начинает стучать зубами от холода.

– Ну что ж, сир… Может, покончим с этим, да поедете? – Лаварден красноречиво кивнул в сторону Миоссена и Рене де Фротеннака, которые уже приладили петлю к ветке ближайшего вяза. Жан ни о чем не просил, он хотел умереть, как дворянин. Даже это Генрих собирался у него отнять[2].

«Кабы мне вешать всех предателей, то для начала пришлось бы повеситься самому», – внезапно подумалось Генриху, и он криво улыбнулся сам себе.

Разве мог он судить человека, который, рискуя жизнью и презрев привычные представления о чести, делал то, что считал своим долгом? Разве не так из раза в раз поступал он сам, до сих пор так и не разобравшись, кто он: герой или подлец?

В кипящем котле гражданских войн, где добро и зло, благородство и ничтожество давно превратились в единое кровавое месиво, сам он имел лишь один ориентир, который королевский шут назвал человечностью. Ибо именно она все эти годы помогала Генриху находить свой путь среди сотен кривых дорожек.

Едва не казнив этого человека, виновного лишь в том, что оказался по другую сторону крепостного вала, он, Генрих Наваррский, чуть было не пожертвовал самым главным, что у него еще оставалось, ради убогой своей обиды.

Генрих понимал, что без лошади Лаварден неопасен: он не успеет предупредить д’Антрагэ. Решение пришло само и показалось ему таким простым и логичным, что он вдруг ощутил, как по спине и по рукам побежали мурашки уходящего напряжения.

– Действительно пора ехать, уже и так потеряли много времени… – Генрих неохотно взглянул на пленника. – Так что можете идти, сударь,… ко всем чертям… Еще до света будете в деревне. Миоссен, развяжи ему руки и верни плащ, не то замерзнет в дороге.

Повисла пауза.

– Но, сир, как же… – начал было Миоссен, однако Генрих жестом оборвал его, и тот, недовольно сопя, выполнил приказ.

У всех был такой глупый вид, что Генрих не выдержал и рассмеялся.

– Идите уже, – повторил он насмешливо, – и кланяйтесь моей теще, как дотопаете до Парижа.

Лаварден неловко подобрал с земли свою перепачканную одежду и зашагал прочь, к лесу. Он не оборачивался, но Генрих собственными лопатками ощущал, как он ждет выстрела в спину.

По отряду пробежал недовольный ропот, стая неохотно выпускала добычу.

– Хватит с меня покойников, – громко заявил Генрих, – пусть Гизы и Валуа режут друг друга сколько угодно. А мы, пожалуй, поедем домой.

Генрих даже не сразу понял, что нащупал ту струну в их уставших душах, которая звучала громче и пронзительнее, чем жажда мести.

– Домой, – тихо повторил кто-то. И все поняли, что это не в Париж. Домой! Это магическое слово, которое наконец-то было произнесено вслух, вернуло людей в чувство, вновь превратив горстку озлобленных убийц в отряд единомышленников.

– Слава нашему королю Анри! – воскликнул Агриппа, разом заставив замолчать всех несогласных.

– Слава! Слава! – откликнулись нестройные голоса.

– Слава! – подхватило ночное эхо.

– За мной, господа! – крикнул Генрих, бросая коня в галоп, и маленький отряд рванул вперед, быстро углубляясь в лес.

– Эге-е-гей! – ликующий голос д’Арманьяка далеко разнесся над верхушками деревьев.

Порыв колючего зимнего ветра ударил Генриху в лицо. Сегодня капризная Фортуна вновь одарила его своей улыбкой. Впервые после стольких провалов и неудач. Он не считал их. К чему корить себя за ошибки и оборачиваться назад, убивая живительную веру в себя? К чему бессмысленно мстить, порождая лишь поводы для новой мести?

Генрих не думал о прошлом и не знал, что ждет его в будущем. Каждой клеточкой своего тела он ощущал себя частью огромного мира, где дороги бескрайни, а небеса равнодушны. Где всякий, кто смел, – хозяин своей судьбе.

Сноски:

[1] Рони – будущий герцог Сюлли, знаменитый министр финансов Генриха IV, отец «французского экономического чуда» тех времен.

[2]В те времена по закону вешали только простолюдинов, дворян казнили через обезглавливание.

Эпилог

В 1590 году Генрих Наваррский станет королем Франции после смерти Генриха III Валуа.

Он еще неоднократно поменяет вероисповедание и, приняв в конце концов католичество, получит всенародное признание ценой потери почти всех своих близких друзей.

За двадцать лет своего правления Генрих IV положит конец религиозным войнам, утвердит во Франции веротерпимость и свободу совести (впервые в Западной Европе эпохи Реформации), добьется существенного экономического роста, превратив разоренную войнами страну в одно из благополучных государств того времени. За все эти бесспорные заслуги он впоследствии будет именоваться Генрихом Великим и королем-миротворцем, станет одним из самых почитаемых политических деятелей Франции за всю ее историю.

Погибнет он в 1610 году в возрасте 57 лет от руки религиозного фанатика Равельяка, прожив бурную, успешную, и, по тем временам, долгую жизнь.

Несмотря на многочисленные дифирамбы, спетые в адрес этого человека, он вовсе не был славным рыцарем без страха и упрека. У историков часто входит в моду обвинять его в ошибках и политических просчетах,в невыполненных обещаниях, в изобилии любовниц, в эгоизме, гибкости совести и в религиозном непостоянстве. Все это, безусловно, было. Водились за ним грехи и похуже.

Однако история скрадывает шероховатости, и в памяти народной Генрих IV останется главным оплотом человечности в свою бесчеловечную эпоху. Известный мастер сделок с совестью войдет в историю, как «добрый король Анри», царствование которого, вопреки известной «мудрости» Наполеона, удалось.

Исторические заметки к Частям 5,6

1. О Дамвиле

Генрих де Монморанси-Дамвиль – реальный исторический персонаж. Известно, что в результате раскрытия заговора «недовольных» его собирались арестовать, но не смогли, поскольку он отсутствовал в Париже. Таким образом, расследователи исходили из того, что Дамвиль в заговоре участвовал, но так ли это было на самом деле, сейчас не узнать. После разгрома заговора Дамвиль действительно возглавил партию «политиков» и стал одним из самых ярких вождей оппозиции.

2. О Жане де Лавардене

Жан де Лаварден – сын Шарля де Лавардена, воспитателя Генриха Наваррского в один из периодов детства принца. Жан был верным товарищем Генриха, его предательство является вымыслом.

3. О дружбе Генриха Наваррского с герцогом де Гизом, имевшей место после возвращения Генриха из Венсена.

Все историографы Генриха IV отмечают этот исторический факт, поэтому приходится констатировать, что Генрих действительно имел приятельские отношения с Гизом в тот период; вопрос лишь в том, насколько они были искренними. Разумеется, в души «друзей» уже не заглянуть, но последующая вражда между ними убеждает нас в том, что со стороны Генриха это было чистым притворством. Впрочем, к смерти Меченого Генрих Наваррский отношения не имел. Гиз погиб в 1588 году от руки сторонников Генриха III, вынужденных защищать ослабевшего короля от слишком сильной лотарингской клики, напрямую угрожавшей безопасности монарха.

После смерти Гиза католическую партию возглавили его брат герцог Майенский и сестра герцогиня де Монпансье, которые еще долго вели ожесточенную борьбу против Генриха III, а затем – Генриха IV.

После своей окончательной победы Генрих IV простил их, отказавшись от преследования побежденных врагов. Остаток жизни герцог Майенский честно служил Генриху IV.

4. О политической роли Генриха Наваррского в 1575 году.

Как и сообщается в романе, Генрих к этому моменту почти полностью утратил свой статус главы протестантской партии. Это становится ясно по тому, что сбежавший Дамвиль предлагал союз герцогу Алансонскому и принцу Конде. О Генрихе Наваррском он как будто забыл. Несколько лет понадобится Генриху, чтобы восстановить утраченное влияние.

Общее же его настроение в тот период хорошо иллюстрируется сохранившейся в истории фразой, которую он произнес, прочитав манифест д’Алансона: «Я наслушался подобных манифестов в бытность свою с ныне покойным адмиралом и прочими гугенотами. Мы еще услышим, и довольно скоро, о Месье[1] и тех, кто его использует. Сперва он будет их господином, но мало-помалу начнет служить им. Я это знаю как свои пять пальцев».

5. О побеге Генриха Наваррского из Лувра

Описание побега Генриха из Лувра, основанное на архивных сведениях, пестрит явными нестыковками, поэтому ради правдоподобия мне пришлось отклониться от правды, хотя ключевые моменты этого события я постаралась сохранить.

И все же для интересующихся читателей приведу краткий пересказ этой части легенды о короле Анри.

Итак, был разработан хитроумный план побега, согласно которому за несколько дней до намеченной даты Генрих исчез, а потом, когда начался переполох, появился, как ни в чем ни бывало. Этим он пытался убедить всех, что бежать не собирается. Здесь правдоподобно. В романе такой эпизод тоже есть.

Затем Генрих едет в особняк Гиза с радостной новостью, что король будто бы назначил герцога генеральным наместником королевства. Гиз в это время лежит в постели с раной, полученной в сражении против Конде, но это не мешает ему встать и поехать с Генрихом на Сен-Жерменскую ярмарку, где король Наваррский непрерывно демонстрирует Гизу дружеские чувства. Генрих настойчиво приглашает Гиза с собой на охоту в Санлис, но тот отказывается. Вряд ли герцог что-то подозревает, скорее, наоборот: уверен, что Наварра никуда не денется.

Генрих благополучно едет в Санлис и там охотится. Биографы задаются вопросом, почему он охотится, а не уезжает сразу, если может? Однако в это время в Лувре остаются Агриппа, Рони, и еще несколько человек, которые знают о готовящемся побеге и намерены присоединиться к Генриху позже. Баблон предполагает, что именно их Генрих и ждет, что в принципе на короля Наваррского похоже: известно, что свои отношения с ближайшим окружением он строил на личной дружбе. Так что здесь тоже все более-менее ясно, кроме мелких несоответствий. Самое интересное начинается дальше.

И вот во время вечернего туалета короля, Фервак (человек из свиты Генриха, которому тоже известно о побеге) что-то говорит на ухо монарху, после чего тот приходит в ярость. Агриппа сразу понимает, что Фервак донес на беглеца и скачет в Санлис предупредить Генриха. Фервак зачем-то скачет параллельным курсом. Не иначе, собирается в одиночку задержать отряд. Люди Генриха, которые должны были ехать вместе с Агриппой, почему-то остаются в Лувре.

Король злится, однако ничего не делает. Точнее, он отправляет погоню, но позже, когда беглецов и след простыл.

И вот Агриппа приезжает в Санлис и сообщает Генриху, что план раскрыт, и в столице их ждет арест. После этого Генрих уезжает, предварительно отпустив предателя Фервака, с которым его люди хотели расправиться. Зачем Фервак туда явился – сказать трудно. Впоследствии Фервак, однако, опять появляется в свите Генриха Наваррского, хотя его измена – общее место. Поскольку я так и не нашла разумного объяснения действиям этого участника событий, то исключила его из последних сцен. Однако эпизод с предателем, которого Генрих отпустил, по существу достоверен.

Таким образом, Генрих был вынужден уехать, оставив в Лувре своих слуг и нескольких офицеров, хотя сначала бросать их там не хотел.

Тем не менее, ничего страшного с ними не случилось. Узнав о побеге зятя, король очень сердится. Королевский совет требует смертной казни для тех, кто помог пленнику сбежать. Однако довольно быстро король приходит в благодушное настроение. Он отпускает оставшихся в Лувре дворян и слуг Генриха Наваррского, дав им возможность вывезти имущество, включая личную мебель.

Вот так. Хм.

Из этой странной истории Баблон делает вывод, что при дворе имелись некие влиятельные люди, которые вопреки воле вспыльчивого и недальновидного короля, способствовали побегу Генриха Наваррского, задержав погоню и впоследствии уговорив монарха не идти на конфликт со сбежавшим зятем. По сюжету романа функцию «прикрытия» мог выполнять Шико (поскольку персонаж этот автору нравится), но в жизни это, видимо, была сама Екатерина Медичи.

Версию эту не все разделяют, но такое мнение имеет основания. На тот момент к новому вторжению во Францию готовился принц Конде, который буквально за месяц до побега Генриха разграбил восток страны во главе наемной немецкой армии, оставляя за собой руины, расправляясь с несогласными. На его фоне прагматичный и нежестокий Генрих Наваррский выглядел просто образцом адекватности.

Вероятно, имелись надежды, что Генрих отодвинет Конде на второй план, возглавив протестантское движение и сделав его менее радикальным. Так в итоге и произошло. В этом вопросе выраженная в романе позиция шевалье д’Англере совпадает с позицией многих историков. Хотя вряд ли на тот момент кто-то понимал, что выпускает из золотой клетки будущего короля Франции.

6. Кто в действительности предал «недовольных» заговорщиков?

Балакин пишет, что это была Маргарита (как и в случае с побегом в Седан), однако Жан-Пьер Баблон, которому лично я верю значительно больше, называет некоего двойного агента по имени Ив де Брион.

Тем не менее, Генрих Маргарите не доверял и обоснованно считал ее способной на такой поступок. Это, однако, совершенно не мешало ему хорошо к ней относиться: очевидно, он понимал сложность ее морального выбора. Известно, что, когда Генрих действительно собрался сбежать, то жене он ничего не сказал.

7. О Гиени, Монлюке, Граммоне и возвращении Генриха домой

Биография Генриха Наваррского с Наваррой почти не связана. Он вошел в историю, как король Франции, а до этого – как французский принц и губернатор Гиени. По этой причине все события книги, которые так или иначе относятся к родовым владениям Генриха, по сюжету привязаны именно к Гиени, а не к Наварре.

Гиень – это провинция, расположенная на юго-западе Франции в исторической области Аквитания. В те времена Гиень населяли преимущественно гугеноты. В состав Гиени входила Гасконь. На территории Гиени, в частности были расположены, герцогство Альбрэ со столицей в Нераке, графства Бигор и Фуа. Все три названных феодальных образования принадлежали Генриху Наваррскому по ленному праву, однако на территории провинции имелись и другие земли, сеньором которых Генрих не был, но управлял ими, как губернатор.

Во время второй религиозной войны (1567-1568 годы, т.е. до начала событий, описанных в книге) Гиень (вместе с частью Беарна) была почти полностью оккупирована королевскими войсками под командованием Блеза де Монлюка. Монлюк – капитан, известный своей жестокостью, исполнял должность наместника в Гиени, и Жанна д’Альбрэ была вынуждена мириться с его присутствием, крайне унизительным для нее.

Однако власть Монлюка держалась только силой оружия и, очевидно, была непрочной. Уже в августе 1568 года собравшиеся в Нераке войска гугенотов защитили от него королеву Наваррскую и принца Генриха, оказав им помощь в побеге под защиту сил Конде.

Во время третьей религиозной войны (1568-1570) Монтгомери и Колиньи отбили у Монлюка значительную часть городов провинции, а так же Беарна и Наварры. Королева Наваррская восстановила свою власть.

В 1570 году Монлюк был официально отозван Карлом IX с должности наместника Гиени, против него началось расследование. Впрочем, впоследствии Монлюк упрочил свое положение при дворе и в 1574 году был назначен маршалом Франции.

До 1572 года (соответствует началу книги) Гиень была занята войсками гугенотов и находилась под управлением Жанны д’Альбрэ и ее сына Генриха.

Однако, начиная с этого момента, и до 1576 года история Гиени в литературе освещена довольно плохо.

Известно, что на основании эдикта от 16 октября 1572 года Генрих назначил наместником в Наварре графа де Граммона, который с одной стороны был лоялен гугенотам, с другой – обязан был заниматься восстановлением католицизма.

Я позволила себе предположить, что власть Граммона распространялась и на Гиень, которая граничила с Наваррой и обычно имела с ней общую судьбу. Вряд ли после Варфоломеевской ночи Карл IX оставил бы крупную мятежную провинцию в покое, не попытавшись восстановить там католичество. Однако точных сведений об этом мне обнаружить не удалось.

Во время пятой религиозной войны произошло перераспределение сил в Гиени: она была фактически разделена на две части – протестантскую и католическую. В католической части провинции правил королевский наместник Виллар, опиравшийся на королевские войска. Кто управлял протестантской частью – понятно не вполне. Однако, если бы на этой территории не было никакого военного присутствия, Виллар, вероятно, занял бы ее.

Кто же контролировал Гиень в этот момент? До Шампиньнского перемирия сюзереном всех объединенных протестантских земель считался принц Конде. Кроме того, Генрих Манн в своей дилогии устами Катрин сообщает нам, что протестантская Гиень тогда поддерживала именно его. То есть, вероятнее всего, города, недоступные Виллару и неспособные к самостоятельной обороне, были заняты отрядами Конде (или отрядами, лояльными Конде и частично ему подконтрольными), как и сказано в романе. Упоминаний о Граммоне в отношении Гиени в этот период не встречается.

Кто бы не управлял Гиенью в этот момент, качество управления было крайне низким.

Достоверно известно, что к моменту возвращения Генриха провинция была сильно разорена, поля заброшены, бандиты (преимущественно протестанты) хозяйничали не только на дорогах, но и во многих городах. Царили произвол и «право сильного».

Протестантские военные администрации вместо решения обычных управленческих задач были заняты насильственным искоренением папизма, и нарисованная в книге картинка из жизни Нерака, могла относиться к любому протестантскому городу Аквитании. Фигура господина де Круа является полностью вымышленной, однако командиры, подобные Круа там безусловно присутствовали. Участие в управлении Гиенью принцессы Екатерины – вымысел.

Так или иначе, но у Генриха Наваррского имелись все основания беспокоиться о своих землях. Вернувшись домой, он принес с собой законность и веротерпимость, а вместе с ними – восстановление экономики из руин. Это является историческим фактом и отмечается не только почитателями, но и критиками короля Анри.

8. О Екатерине Наваррской

Описание судьбы Екатерины Наваррской, сестры Генриха, является, пожалуй, наиболее значительным сюжетным допущением.

Достоверно известно, что Екатерина присутствовала в Париже на свадьбе брата и дожила до сорока семи лет, т.е. Варфоломеевскую ночь она пережила. Однако в многочисленных и подробных описаниях Варфоломеевской ночи ее имя не встречается, несмотря на то, что о судьбах принцев авторы обычно не забывают. Упоминаний об общении Генриха с сестрой в период плена биографическая литература тоже не содержит.

Я бы из этого сделала вывод, что Екатерина, как и многие гугеноты, перед Варфоломеевской ночью покинула столицу Франции. Однако позже встречается сообщение о том, что принцесса уехала из Парижа в июне 1576 года, т.е. через три месяца после побега Генриха. Причем никаких препятствий к ее отъезду никто не чинил. Из этого очевидно следует, что в 1576 году Екатерина в Париже присутствовала. Жила ли она там все время с момента свадьбы Генриха или уезжала, а затем по какой-то причине вернулась, как, например, Агриппа, – понятно не вполне.

В дилогии Манна тоже не сказано, как ей удалось спастись в Варфоломеевскую ночь, но содержится описание ее жизни в Париже. По версии Манна (а Манн, в отличие от автора этой книги, пользовался архивами), Екатерина жила в парижском дворце Конде, сохранив протестантскую веру, часто встречаясь с гугенотами, приезжавшими к ней из провинций, и почти не бывая в Лувре. Трудно сказать, как ей удавалось вести такой образ жизни, если она была пленницей. Если же ее никто силой не удерживал, то зачем она оставалась в Париже? И почему у нее не возникло никаких сложностей с возвращением домой?

Вероятно, имели место некие кулуарные договоренности между королем и самим Генрихом относительно Катрин, однако достоверных свидетельств этому нет.

Поскольку моя книга не о ней и вообще не является научным трудом, претендующим на достоверность, то я все эти вопросы опустила, придумав ее жизнь, как мне было удобнее.

При таких обстоятельствах, описание ее правления в Нераке в 1575-1576 годах при поддержке войск Конде, разумеется, является вымыслом. Однако этот вымысел вполне соответствует стилю руководства протестантских властей Гиени того времени, а так же – стилю правления самой Катрин, который проявится чуть позже: с жестоким преследованием католиков, конфискацией имущества монастырей, полным запретом католических богослужений и т.п.

9. О Генрихе Наваррском и Генрихе Валуа. Прав ли был Шико?

Подробно история их взаимоотношений описана в моем очерке «Войны Генрихов». Здесь же попытаюсь быть краткой.

До 1984 года эти два игрока политических игрищ то заключали соглашения, то воевали. «Война влюбленных», в ходе которой Генрих Наваррский укрепил свою власть в Гиени и вернул положение главы протестантов, была локальной и лично королю Франции не угрожала.

Настоящий драматизм их отношения обрели в войне «трех Генрихов» (1584-1590 годы). Войну эту развязал Генрих III, отправив против своего зятя сильную и хорошо оснащенную армию. Однако в битве при Кутра (1587 год) королевские войска были наголову разбиты Генрихом Наваррским, имевшим в своем распоряжении куда меньшие силы. Блестящая победа открыла Генриху дорогу на Париж, но он не стал развивать успех, отказавшись от преследования побежденных и от осады беззащитной столицы. Раненых не добивали, пленных отпускали.

Многие историки, комментируя это событие, обвиняют Генриха в нерешительности, в неумении пользоваться плодами своих побед, а так же в том, что он «хороший тактик, но плохой стратег». Однако в действительности его поведение легко объяснить: незадолго до битвы при Кутра Гиз разгромил наемную немецкую армию, которая должна была соединиться с Генрихом Наваррским, а значит, взять Париж было вовсе не так просто, как полагают некоторые авторы.

Кроме того, благородный жест Генриха, сделанный из сильной позиции, позволил ему впоследствии стать настоящим легитимным королем своей страны, избежав звания узурпатора. Отмечу, что точно такие же соображения год спустя помешали сесть на трон Гизу, обладавшему еще большими силовыми возможностями.

Дела короля тем временем шли все хуже. После разгрома армии Генриху Валуа стало не на кого опереться, и через некоторое время он фактически оказался пленником герцога Лотарингского в собственной столице, откуда вынужден был бежать в Блуа после поражения, нанесенного остаткам королевских войск в «день баррикад». Гиз требовал от Генриха III отречения от короны в свою пользу, но боялся прибегать к открытому насилию против помазанника Божия. Апогеем этого конфликта стало убийство Гиза малочисленными сторонниками короля в Блуа в 1588 году. Так что не только Генрих Наваррский не смог воспользоваться плодами своей победы.

В результате убийства Гиза, Париж окончательно отверг короля. Лига открыто вербовала сторонников для борьбы с ним, появились карикатуры, изображавшие короля с отрубленной головой, толпа была готова растерзать своего сюзерена, ему же было фактически нечего противопоставить гневу подданных. Спасая свою жизнь, король снова бежал из Блуа под защиту своего бывшего пленника – Генриха Наваррского, единственного человека, способного противостоять Лиге.

Весной 1589 года армия Генриха Наваррского осадила мятежный Париж, занятый лигистами, но сейчас Генрих защищал законного короля. Если раньше у Шико были основания сомневаться в своем решении, то теперь он мог бы себя похвалить.

Однако в августе 1589 года Генрих III был убит монахом-фанатиком Жаком Клеманом, подосланным герцогиней де Монпансье. Умирая, король приказал своим дворянам присягать на верность Генриху Наваррскому.

С этого момента королем Франции стал Генрих IV.

Так Гизы фактически посадили на трон своего злейшего врага. Удивительно. Ведь, казалось бы, они все делали правильно, в полном соответствии с политической традицией того времени.

9. О шевалье д’Англере при дворе Генриха IV

Судя по мемуарам герцога Сюлли, Шико, как и многие друзья Генриха III, после его смерти перешел в лагерь Генриха IV и был там хорошо принят. Шико близко общался с новым королем и пользовался его доверием. Погиб он в 1592 году при осаде Руана в возрасте пятидесяти двух лет.

10. О взаимоотношениях короля и королевы Наварры

Генриха Наваррского и Маргариту Валуа всю жизнь связывали странные отношения.

Спустя два года после побега Генриха из Лувра Маргарита поселилась вместе с ним в Нераке и создала там двор, по изяществу почти не уступавший парижскому. Несколько лет супруги жили душа в душу, и многие историки пишут о восстановлении у них если не любовных, то по крайней мере дружеских связей. Однако семейная идиллия не просуществовала долго: в 1587 году королева Наваррская покинула своего мужа, чтобы присоединиться к другой воюющей стороне – к лагерю Гизов. Связано это было, вероятно, с появлением в жизни Генриха новой любовницы, графини де Граммон, знаменитой «Коризанды», которая, не стесняясь, претендовала на место его жены.

С этого момента и до конца 1590-х годов супруги открыто враждовали, и Г. Манн даже намекает, что Маргарита подсылала мужу наемных убийц. Генрих же, говоря о жене, называл ее «покойницей».

Взойдя на французский трон, король Генрих IV стал остро нуждаться в законном наследнике. У него были сыновья от любовницы Габриэль д’Эстре, но никто из них не устроил бы французскую аристократию в качестве дофина. При таких обстоятельствах от бездетной первой жены следовало срочно избавиться, чтобы жениться повторно, тем более, король был уже немолод.

Самым простым и радикальным способом решения этой задачи могла бы стать казнь Маргариты Валуа, как государственной преступницы; тем более, к тому времени у полновластного короля для этого имелись как основания, так и возможности. Однако, к чести Генриха, он не пошел по этому пути, в очередной раз показав здоровый прагматизм и незлобивость характера.

После долгих переговоров он получил развод, и в 1600 году снова женился на молодой принцессе Марии из рода Медичи. Вскоре родился наследник. За Маргаритой же был сохранен королевский титул и все имущество, ей предоставили особняк в Париже и внушительную ренту, а также возможность вернуться ко двору своего бывшего супруга. С этого момента их отношения удивительным образом наладились. Генрих с удовольствием общался с бывшей женой, а его единственный законный сын Людовик очень привязался к ней. Не имея собственных детей, она проводила с ним много времени и фактически заменила ему мать, пренебрегавшую своими материнскими обязанностями. Когда в Париже разразилась чума, именно Маргарите Генрих доверил вывезти своего сына из зараженного города.

Умерла Маргарита Наваррская в 1615 году, на пять лет пережив Генриха. Умирая, она завещала все свое имущество Людовику XIII. Так закончилась странная история многолетней вражды и дружбы этих сложных и ярких людей.

Татьяна Скворцова, 2019

[1] Месье – так во Франции того времени называли брата короля и наследника короны. Здесь речь идет о д’Алансоне.

Конец.

Буду невероятно признательна за отзывы читателей о моей первой книге )