Восемь Отражений. Часть 1. Тени сентября

Пролог. Дневник чародея

Цвет неба на востоке всегда был неестественно тусклым. Будто и яркая киноварь восхода, и чистая лазурь полудня ложились на стену непроглядной черноты. Так оно и было. Ничего кроме пульсирующей в полудрёме мглы не существовало за Краем.

Краем земли – в каком-то дне пути отсюда.

Приор ордена Хранителей Башен – худой, прямой, как палка, старик в серой тунике до пят и плаще с синим таблионом – прохаживался по галерее, что опоясывала циклопических размеров круглую цитадель под бронзовым куполом крыши.

С запада к стенам крепости льнул рыбацкий городок – когда-то центр богатейшей провинции, Херсонес. Перекрестье купеческих путей и княжеских амбиций, вдруг оказавшееся на границе известного мира – и безропотно принявшее новую роль.

Старинным шелковым гобеленом казались с высоты его усадьбы и постоялые дворы, торговые ряды и площади, причалы и мастерские. Заплатками ложилась на зелень садов алая черепица крыш. Белесыми стежками спускались к морю мощеные известняком улицы. В предрассветной дымке неслышно скользили по стально-серому полотну воды цветные челноки рыбачьих лодок.

Ветер мешал запах тины с горьковатым дымом очагов и влек его наверх, вместе с криками чаек и гулким бормотанием просыпающегося города. Но одинокую фигуру на галерее древней цитадели не интересовало растущее у ее подножья утреннее оживление. Сдвинув к переносице кустистые брови, старый чародей не отрываясь смотрел на восток – на тусклое угольное небо и пыльно-желтый простор под ним.

Прошли века с тех пор, как сотни магов и людей несли службу в Башне над Херсонесом. Ни сам приор, ни его отец, ни дед, не застали времени, когда степи от ее подножья до самого Края были застроены сигнальными вышками и аванпостами, по дорогам разъезжали конные патрули, а десятки гонцов пускались в путь, связывая между собой оплоты ордена. Единый для всех Восьми Отражений вооруженный знанием защитный механизм.

Ребенком он играл среди пустых ржавых клеток, в которых укротители держали искаженных подобий зверей и птиц, что исторгала из себя мгла. Подростком сидел в безлюдных общих залах, представляя, как ходили по ним писари и стражи, философы и лекари. Юношей проверял, не появился ли грибок на стенах заброшенных лабораторий, где под накинутыми на столы чехлами из парусины угадывались очертания непонятных инструментов.

Приоры прошлого смотрели присланные с аванпостов донесения. Он – не протекла ли крыша, и целы ли на окнах ставни после зимних штормов. Отец и дед не прививали ему тяги к наблюдению и исследованию – только к сохранению былого величия. И он не роптал. Он не добавил в библиотеку Башни ни одной новой книги – зато наизусть знал все старые, в одночасье потерявшие ценность.

Потому что стена клубящейся за Краем мглы – живая, дышащая, то наступающая, то сдающая назад – однажды замерла. Впала в спячку. Лишила орден Хранителей Башен его извечного противника и смысла существования. Незачем стало высылать патрули и не с чем отправлять гонцов. Вросли в землю магические артефакты на аванпостах, превратились в руины сигнальные вышки, и заросли ковылём дороги.

Постепенно чародеи покидали Башню, пока не осталось лишь несколько семей, не пожелавших бросить архивы на милость времени и лихих людей. Единственным местом, которое не пустовало, был скрипторий, где переписывали ветшающие тома.

Какое же удивление испытал приор, когда однажды, спустя столетия тишины, гонец все-таки прибыл.

И он был не единственный.

Первый приехал с далекого северо-запада, из Башни близ пролива Эланда, почти тридцать лет назад, когда приор только вступил в должность. Второй – оттуда же, двумя годами позже. Третий – из-под Эксты на Готланде. Десятилетие спустя вести начали приходить и с юга – с острова Энария, из Амантеа и Патр.

По-началу редкие, не чаще одного в год, донесения были событием. Постепенно – они стали рутиной. Курьеры появлялись все чаще, и теперь на стол приору исправно ложилось по одному письму в месяц.

Сегодня гонец прибыл из Башни к северу от Або.

Именно привезенные им сводки лежали сейчас на столе приора. Ждали – не ответа, нет – прочтения. Номера в ведомости и полки в хранилище. Рутина. Но старик тянул время, будто не бюрократическая условность предстояла ему, а схватка с мифическим змеем.

Чародей наклонил голову и нырнул в темноту за низким дверным проемом. Утренний свет, пробивающийся в узкие бойницы под сводами грандиозной залы, едва рассеивал сумрак архива. Не дав глазам привыкнуть к темноте, приор стремительно шагал по заученному лабиринту стеллажей к кабинету, сокрытому в недрах башенной библиотеки.

Хлопнув дверью, он зажег лампы, схватил со стола свиток, сломал печать и развернул пергамент. Кратко – и всегда одинаково – по форме, скопированной современным архивариусом со старинных отчетов, донесение описывало существо. Непроницаемо черный силуэт человека. Фигуру, лишенную объема, будто вырезанную из ткани реальности.

Чародей живо представил, как стремглав та несется по улочкам к одной ей известной цели. Безразличная ко всему вокруг нее. Смертельно опасная для всех, кто оказался на пути. Тень.

Приор пробежал глазами текст. Внешний вид и поведение, обстоятельства встречи, свидетели. И последняя строчка – жертвы. Трое.

Он шумно выдохнул и рухнул на стул. Будто внутренний стержень, державший его до этой секунды, наконец, надломился.

Кем они были, эти трое? Люди или чародеи? Случайные ли прохожие? Семья ли, что попыталась задержать близкого человека, на их глазах прошедшего страшную метаморфозу?

Трое. Если не считать, что убившее их существо само по себе тоже было жертвой. А ведь Або совсем небольшой город. А гонцы приезжают каждый месяц – и последняя строка заполнена всегда.

Первая Тень была описана тридцать лет назад. Восемь веков уже существовали Отражения и не знали Теней. Знали пять столетий спокойствия, с тех пор, как погрузилась в сон тьма за Краем. Знали катастрофу, которой они завершились – Огненное Бедствие. Стена огня пересекла землю от моря до моря. Города, селения, фермы – целые провинции – погибли в пожарище. А после узнали Луг, что в считанные ночи зарастил зияющую раскаленную рану.

И этот шрам стал новой границей. Вместо лениво пульсирующей мглы – дышащее ветром поле высокой травы. Но если тьма за Краем спала, то Луг оборонялся – поглощал любого, кто рисковал ступить в него. Пока тридцать лет назад не перешел в наступление. Вот тогда мир узнал и о Тенях. Только для старого приора они не были новы, даже когда самый первый гонец переступил порог его Башни.

Чародей отложил в сторону свиток и поднялся, чтобы достать из сундука ларец. Ни резьбы, ни эмали, ни чеканных накладок – добротная кедровая древесина и надежный замок. Помедлив, будто нехотя, он поднял крышку и извлек пару бережно проложенных пергаментом древних писем и давно рассыпавшийся на отдельные листы дневник.

Подробные наблюдения и воспоминания, полные восторга, разочарования, горечи, страха, перемежались формулами и расчетами. Два почерка – один стремительный, угловатый, другой мелкий, округлый. Первый – в рабочих выкладках и личных записях. Второй – в комментариях к наскоро сделанным эскизам и отметках на полях. Вместе – то ли давно отзвучавший диалог, то ли рассказ на два голоса о случайном открытии. И катастрофе, отголосок которой несли в своих сумках гонцы ордена Хранителей Башен.

Старый чародей осторожно коснулся пожелтевшей от времени бумаги. Он уже забыл, отпущения каких грехов искал в этих знакомых до запятой строчках. Но перечитывал. Всякий раз, как получал новое сообщение о Тени и пробегал его глазами до последней строчки – жертвы.

Приор Херсонесской Башни повторял урок, который выучил слишком дорогой ценой. И который все не решался передать дальше.

***

Константинополь

7 Мартиуса 6678 года (14 марта 1170 года)

Милая Елена, знала бы ты с каким торжеством в сердце я пишу это письмо!

Тебе известно, друг мой, что Константинопольские священнослужители имеют привычку смотреть свысока на нас, выпускников Магнаврской школы, и за глаза причисляют едва ли не к чернокнижникам. Но как только случается дело, в котором без самобытного подхода не обойтись, они никогда не брезгуют нашей помощью. Столкнись я с подобным к себе отношением в любой другой ситуации, то не испытал бы ничего, кроме раздражения, но сейчас я, напротив, рад тому, как все сложилось.

Расскажу по порядку. Понадобилось нашему Патриарху держать связь на расстоянии со своими ставленниками в дальних митрополиях, и не по переписке, а как при разговоре с глазу на глаз. Правду говорят или нет, но паства не везде довольна пастырями. Вызовы перед Его Святейшеством встают нешуточные, и реагировать на них необходимо со всей возможной быстротой, а то как и душеспасительный контроль ненароком утратить можно. Вот и понадобилось божьему человеку какое-никакое чудо научной мысли. Вызвал он к себе нашего ректора, пожелания свои ему изложил, а тот уже с ними пришел ко мне. И думаю, я понимаю, почему.

Елена, помнишь, как в дни нашей учебы мы с тобой предположили, что зеркала, созданные единовременно и при участии знатоков всех четырех стихий, чтобы Земля управляла отбором и подготовкой сырья, Воздух стеклодувной работой, а Огонь и Вода нагреванием и охлаждением в процессе нее – такие зеркала возможно связать между собой, чтобы отраженное одним можно было увидеть в другом? Но если тогда для работы нам недоставало золота и, что уж говорить, поддержки академии, то теперь сама церковь в нашем успехе заинтересована и не постоит за ценой.

Судьба дает нам возможность доказать и правоту наших идей, и их полезность!

Друг мой, я знаю, что в Иерусалиме ты не сидишь без дела, но прошу тебя, приезжай. Хоть ректор и поручил эту задачу мне, я не чувствую себя в праве продолжать без тебя то, что мы когда-то начинали вместе. К тому же, я не знаю никого, кто чувствовал бы Огонь так же тонко, как ты.

В качестве знатока Земной стихии я выступлю сам. Ты знаешь, стоит мне обратиться к камню, и он непременно отвечает на мой зов. И в изучении минералов я, без ложной скромности, значительно продвинулся с нашей последней встречи.

А что касается Воздуха и Воды, если ты доверяешь мне, то мои приятели Арно Леру из Парижского университета и Билал ибн Рауф из Дома мудрости в Багдаде обладают всеми необходимыми навыками. Я свел с ними знакомство в бытность свою скриптором при Императорской библиотеке и по сей день состою в переписке. Уверен, они не откажут в помощи.

Елена, если в твоем сердце, как и в моем, еще горит мечта завершить начатое в юности, то одного твоего слова будет достаточно, чтобы закипела работа. Дай мне знать, и я тотчас же начну готовиться к твоему приезду.

С нетерпением и надеждой вскоре вновь тебя увидеть,

Демитрий Малеин

Демитрий Малеин оскорбился бы, если бы кто-то назвал его чародеем. Хотя именно им и был человек, написавший эти строки, полные до боли знакомых приору реванша и предвкушения. Магом Земли. Восемь с половиной веков назад в мире, который в Восьми Отражениях называли Старым.

И там чародеи не меняли течений рек и не обрушивали на головы неприятелей огненных градов. Они редко повелевали своей стихией – чаще прислушивались ко всему, в чем та находила воплощение. Магия Старого мира была вкрадчивой, часто скрытой от непосвященных, вплетенной в быт тех, кто ею обладал – в изучение, врачевание, гадание.

Демитрий и его товарищи называли себя «знатоками». Они были учеными. И только что они получили полную свободу на самое главное исследование в своей жизни.

Приор отложил письмо и открыл дневник.

21 Маиуса 6678 года (28 мая 1170 года)

Елена приехала!

Письма в Париж и Багдад я отправил в тот же день, как получил из Иерусалима весточку, что она готова отправиться в путь. Арно и Билал доберутся в Константинополь через пару месяцев. Но и без них мы не будем сидеть сложа руки – столько предстоит подготовить, прежде чем мы приступим за созданию самих зеркал.

Елена даже толком не дала себе отдохнуть, после того, как сошла с корабля. Казалось, вот только что мы в порту, и я гружу в повозку сундуки и узлы с ее вещами – а вот уже лаборатория, и мы допоздна при свечах перепроверяем наши студенческие заметки. Мой дорогой друг воодушевлена не меньше меня.

Лишь то, что Патриархия платит за наши исследования беспокоит ее. Она все спрашивает, как скоро монахи потребуют от нас результата. Но я пока не беспокоюсь об этом. Они должны понимать, что чудеса требуют времени.

Главное, что сейчас мы с Еленой вместе, и снова горим одной мечтой.

Следующие записи – почти целиком наброски, формулы и перечни компонентов – приор пролистал быстро. Страницы хранили след обсуждений и споров, что велись над ними. Демитрий и Елена писали тут вдвоем.

Вот расчет оптимального диаметра зеркал – чуть больше двойного шага. Следом в нескольких ракурсах эскиз-раскладка – восемь окружностей на одном шаре. Приписка: «Единая стеклянная сфера! Неразрывная связь восьми частей одного целого.» Подчеркнута дважды.

И тут же вычисление размеров изначальной сферы – основы для восьми зеркал, каждое, считай, в рост человека. Внушительные цифры. В отметках на полях озадаченное: «просторная лаборатория?», «старая городская усадьба?». Рукой Елены добавлено: «Атриум или закрытый двор под плавление и стеклодувную работу.» Обведено. Рядом рукой Демитрия – «ректор!»

Еще с десяток листов было занято списками сырья для стекла и амальгамы. От трех до пяти вариантов каждого материала, во всех возможных сочетаниях. Здесь Елена пометок не оставляла. Это было поле собственного тщеславия Демитрия – знатока Земли.

Он учитывал все – от места и времени добычи минерала, до условий хранения и способов доставки. Расписывал целые столбцы свойств и особенностей. На полях – даты, номера партий, имена купцов. Схема поиска идеального состава становилась сложнее с каждым шагом.

В какой-то момент, должно быть, чародей-ученый и сам это понял. Ближе к концу списков глаза приора неизменно натыкались на краткое «Ассистент?» в углу листа. Подчеркнутое, но как-то неуверенно, без присущего почерку Демитрия нажима.

Перелистнув страницы формул и чертежей, приор отыскал запись, в которой ассистент упоминался впервые.

8 Иуния 6678 года (15 июня 1170 года)

Мы чуть не застряли!

Во времена учебы мы с Еленой собирались изготовить всего пару зеркал. Оба плоские, выплавленные из общей смеси исходных материалов, под контролем знатоков каждой из четырех стихий. И даже такую задачу – в сущности простую, не отягощенную дополнительными условиями – школа объявила несвоевременной фантазией. А вот теперь, по-видимому, время пришло.

Но сейчас у нас не пара зеркал – а целая система!

Мы сосредоточились на том, чтобы упрочить связь внутри этой системы. И вот ответ – резать зеркала из одной, изначальной, сферы! Но едва не упустили из виду, что взаимодействовать им предстоит не всем разом, а попарно. И если работать они будут из разных мест – нам нужно каким-то образом сообщить одному из них о местоположении другого, настроить друг на друга.

Идея пришла от Ореста – студента Магнавры и знатока Земли, присланного по моей просьбе ректором мне в ассистенты. Это он предложил для определения пространственных величин использовать уникальное сочетание четырех стихий вокруг каждого из зеркал.

Сплетение стихий – вот как мы сразу это назвали!

Мысль хороша, я готов признать. Немудрено, что и Елена ухватилась за нее. Теперь они вдвоем с Орестом пишут формулу для этого сплетения. Пока все мое время уходит на изучение образцов и препирательства с поставщиками сырья.

Если подумать, это как раз то, для чего мне требовался ассистент.

9 Иулия 6678 года (16 июля 1170 года)

Билал и Арно прибыли, и мы переехали туда, где нам предстоит работать и жить.

Патриархия выкупила для нас старый постоялый двор недалеко от ворот Вланга. Его владельцы прогорели, когда гавань обмелела и перестала принимать торговые суда. Дом года три пустовал.

Неделю назад мы с Еленой ходили смотреть его. Стены влажные на полметра снизу, штукатурка пошла пузырями, крыша подтекает в нескольких местах. Двери перекосило, ставни на месте только благодаря тому, что окна были заколочены. Запах сырости стоит будто в погребе. Деревянная лестница и пол на втором этаже скрипят нещадно при каждом шаге.

Зато стропила крепкие, перекрытия пока надежны. Места вдоволь и под лаборатории, и под склады для сырья. А мощеный каменными плитами двор почти не зарос и для масштабных стеклодувных работ подойдет идеально. Так что проветрить пару дней, протопить очаг, выкинуть завалявшуюся по углам рухлядь, поставить столы и кровати – и можно заселяться.

Квартал тихий. Соседи – рыбаки, огородники и монахи. Куда ж без монахов...

Елена руководила переездом. Пока Билал и Арно таскали вещи, она успела ввести их в курс дела. Они обсуждали формулу сплетения стихий, когда я поставил под навес пару своих ящиков с пронумерованными колбами и ушел. Снова на рынок.

Местные купцы уже выучили мое лицо. А я не представляю, с кем из них мне ударить по рукам. Я собираю образцы, присматриваюсь, договариваюсь о пробных партиях. Терпеть не могу все это. Но я вежлив. Даже когда мне пытаются подсунуть содержимое тюка, забытого в трюме год назад. Думают, что я не почувствую. Еще как почувствую.

Елена видит мои мучения. Видит, как задачи, что я взвалил на себя, пусть и необходимые, безнадежно отрезали меня от маленького научного общества, мною же собранного. Она не задает вопросов – понимает, что я зашел слишком далеко. Сделано слишком много, чтобы отступить.

Елена пересказывает мне обсуждения, частью которых я перестал быть. Так теперь проходят наши вечера. Она говорит, а я переставляю склянки и вспоминаю время, когда работа была только начата, и нас еще не стало так много.

Где-то вдали от меня развивается концепция о сплетении. Решено, что на зеркало оно нужно не одно, а сразу четыре – к северу от него, к югу, к западу и к востоку. Билал предложил поделить раму на сектора – крест накрест, по сторонам света – и в каждом задавать координаты стихий при помощи отметок на мозаике из стекла четырех цветов. Красный для Огня, зеленый для Земли, синий для Воды и белый для Воздуха.

Прекрасная мысль! А я все еще способен отдать должное прекрасным мыслям!

Нужно подготовить оксиды меди, кобальта, железа и олова для смальты. В дополнение к сырью для стекла и амальгамы. Не видно этому конца.

14 Иулия 6678 года (21 июля 1170 года)

Идея Арно – и в смальте для мозаики использовать осколки изначальной сферы, которые останутся после того, как мы разрежем ее на зеркала. Что правильно – это укрепит систему. Но от Елены потребует больше усилий, коль скоро нагрев и плавление – это ее вотчина. Она готова и полна решимости. А мне, глядя на нее, стыдно за свое недавнее малодушие.

Милая Елена, сердце и душа нашей компании, кружится в хороводе идей и мыслей. Она искренне и серьезно слушает Билала, Арно и даже Ореста – хоть последний после сплетения стихий не предложил ничего разумного. Ее внимание к чужим идеям трогает, а стремление к совершенству заразительно, даже когда она, бывает, пытается заменить хорошее лучшим. Но тут не мне, завалившему лабораторию образцами золы и песка, корить ее.

Пока я брожу по рынкам и каменею в схемах и сравнительных таблицах, Елена горит на костре из набросков на клочках бумаги. А меньше их не становится. Такие разные, мы одинаковые в главном настолько, что могли бы поменяться местами.

И поменяюсь! Запишу – соберу для нее воедино, что витает в воздухе. Никуда не денется эта идеальная шихта. Сочетания минералов изучены, пропорции для сплава подберу позже.

17 Иулия 6678 года (24 июля 1170 года)

Вот триумф человека, заметившего очевидное.

Пока вычерчивал раму зеркала по эскизам Билала, заметил: определить координаты стихий – хорошо, отметить их на мозаике – еще лучше. А чем отмечать-то будем?

Так-то, мои ученые друзья. У меня есть для вас решение!

Продолжая мысль Арно, если стекло с обрезков изначальной сферы мы переплавим на смальту, то мне, как знатоку Земли, не составит труда сперва отделить от него амальгаму. Из полученного олова отольем по четыре аграфа на каждый сектор, по шестнадцать на каждое зеркало, и так последняя неиспользованная часть сферы пойдет в ход.

Ни одного стороннего элемента – замкнем систему на саму себя.

Смеюсь над своим тщеславием, и не осуждаю его. Мелочь, а чувствую теперь, что зеркала, какими они станут, – это и мое детище тоже.

Возвращаюсь к своей рутине со спокойной душой.

20 Иулия 6678 года (27 июля 1170 года)

Формула сплетения готова! Елена смогла отсечь все лишнее, добиться простого и изящного решения. Единственно возможного.

Да, человеку без способностей, хоть бы и ученому, данных для применения формулы не получить. Впрочем, с самого начала было понятно, что только знатоки стихий, причем всех четырех разом, должны будут работать с зеркалами. К каждому придется приставить свиту из «магнаврских чародеев». Хотел бы я видеть лица святош, когда они поймут. Впрочем, может статься, в их рядах есть и свои такие, просто не смеют поднять глаз.

Мои таблицы и чертежи, собравшие воедино недели обсуждений, принесли пользу нам обоим. Триумф Елены совпал с моим собственным избавлением от мытарств. Стоило только уложить каждый элемент на отведенное ему место и, отступив на шаг, окинуть взглядом полную картину – сразу стало ясно, каких красок ей недоставало.

Итак. Формулы готовы. Чертежи отрисованы. Все необходимое для работы сырье закуплено, доставлено, отмерено и смешано. И четверым знатокам стихий не терпится, наконец, приняться за настоящее дело.

Завтра важный день. Мы льем зеркала.

Здесь записи прерывались более чем на месяц. Обычно раз в несколько дней Демитрий делал заметки. Если не о происходящем, то хотя бы набрасывал символы или перечни – без пояснений, для себя. Тут же – ни слова.

Как прошли эти дни на бывшем постоялом дворе у ворот Вланга? Столько раз, сколько читал дневник, приор пытался представить. Впервые ли обратились знатоки к своим стихиям не за тем, чтобы изучить, а чтобы получить отклик – не эхо в глубине сознания, а непосредственный, физический, влияющий на реальность и меняющий ее.

День за днем – трудно ли это давалось? Бросало в жар, выкручивало суставы, кололо кожу сотнями игл? Заставляло отказываться от любых движений, что не вели к цели? Каково им было дотянуть себя до постели и забыться глубоким сном без сновидений, чтобы наутро начинать заново?

И все же они, те, кто считал себя учеными, наделенными не более чем обостренным чувством, творили магию. Не осторожную магию мира, в котором жили, а ту, какой она станет в Отражениях, фундамент которых Демитрий и его товарищи еще не зная того закладывали.

27 Аугуста 6678 года (3 сентября 1170 года)

Потребовалось больше времени и сил, но зеркала готовы.

Все восемь. Они прекрасны.

Впереди испытания. Я предложил отвезти одно в Халкидон – идеальное место. Совсем недалеко, на лодке можно обернуться за сутки. Но уже то, что от Константинополя его отделяет пролив, влияет на сплетение стихий.

Завтра мы отправимся туда вместе, и все подготовим.

28 Аугуста 6678 года (4 сентября 1170 года)

Сегодня, перед отбытием в Халкидон, на пороге появился ректор. Хотел забрать зеркала. Церковники затребовали их от него немедленно. Целых полгода он избавлял нас от общения с Патриархией, но теперь и сам считает, что затратам наших благодетелей пора бы и окупиться.

Елена, друг мой, ты ведь с самого начала ждала подвоха! А я отмахивался. Но уж чего я не предвидел совсем, так это, что ректор Магнавры станет поддакивать монахам.

Пусть он не знаток стихий, но все же ученый. Не может не понимать, речь не о каких-то отражающих стеклах с пачкой заклинаний для чтения нараспев, чтоб там святоши себе не думали. Это сложные, точные устройства, в которых заключена великая сила.

Я не позволю забрать зеркала без необходимых испытаний, пусть даже сам Патриарх явится за ними – так я старику и сказал. А он меня, как вороватого служку, посадил составлять отчет о денежных тратах. И отказывался уходить, пока я не отдал ему все полученные от купцов расписки с пояснением к каждой.

Позор! Он даже не поинтересовался, сколько вышло зеркал!

Я рад, что не успел передать школе никаких чертежей и формул. Собирался, но теперь не стану распинаться перед теми, кому золото важнее науки.

И в Халкидон в качестве знатока Земли отправился Орест… Я же снова отстранен от своего собственного изобретения!

31 Аугуста 6678 года (7 сентября 1170 года)

Ссора с ректором не прошла бесследно. Старик решил, что дальше мы будем разбираться с церковниками без него. И сегодня вокруг нашего жилища уже бродит какой-то монах.

Арно приметил его, возвращаясь из гавани, куда отправился утром нанять лодку. Мы же заканчивали последние приготовления – отмечали на рамах заранее высчитанные сплетения стихий. Зеркалу с координатами Константинополя предстояло отправиться с Орестом в Халкидон, другому, с координатами Халкидона, – остаться в лаборатории, где мы вчетвером собирались привести его в действие в условленное время.

Весть о том, что у нас появился соглядатай, удручила наш маленький круг. Мы, не сговариваясь, заспешили явить усердие, чтобы выкроить себе еще хоть пару дней на работу без вмешательства. Думаю, это и стало причиной случившейся ошибки.

Когда мы вынесли зеркало за ворота, церковник был там, где его видел Арно. На обитателей монастыря по соседству чернец и правда похож не был. Те не имели обыкновения шататься без дела. Этот же перебирал четки, примостившись на бортике колодца. Делал вид, что погружен в молитву и не обращает на нас внимания. Мы принялись грузить зеркало в повозку, делая вид, что не обращаем внимания на него.

Никто из нас не заметил, что мы отправляем в Халкидон не то зеркало.

В назначенное время мы встали по сторонам от зеркала, возложили на него руки и обратились мысленно к своим стихиям. Выпуклое стекло вспыхнуло под нашими пальцами светом настолько ярким, что нам пришлось зажмуриться и отступить. Когда же тот погас, увиденное поразило нас.

Вместо Ореста и комнатки на постоялом дворе в Халкидоне, зеркало отражало то же, что и до начала эксперимента – лабораторию. С единственным отличием. Оно не отражало нас, хоть мы вчетвером стояли прямо напротив него.

И только тут Билал увидел, что аграфы на раме настроены не на Халкидон, а на Константинополь!

Время шло, с зеркалом не происходило видимых изменений. Наконец, Елена потянулась к отражению, коснулась него и тут же отдернула руку. Я успел заметить, как ее пальцы на мгновение погрузились в стекло. По поверхности, как по воде, пошли круги.

«Вызываем сами себя», – тихо прошептала она и перевела взгляд на меня. – «Копируем?»

Меня как громом поразило. Что если ошибившись со сплетением мы создали новое пространство, как две капли воды похожее то, в котором находились? Если так, тогда не удивительно, что там нет нас. Но... можем ли мы попасть туда?

Должно быть, Елена подумала о том же. Она сделала осторожный шаг к зеркалу, но я не мог позволить ей рисковать. Быстро, как только мог, чтобы не дать опомниться ни себе, ни своим друзьям, я запустил руку в стекло и – словно выставил ее в открытое окно. Сквозь расходящиеся от моего предплечья круги, я видел свои пальцы, мог пошевелить ими.

Все ахнули и бросились ко мне, но поняв, что я в порядке, остановились. Случайно допущенная ошибка привела нас к открытию возможно более значимому, чем то, над чем мы работали!

Зеркало, предназначенное для связи внутри известной реальности, создало новую. И стало в нее порталом.

Остаток дня мы провели строя планы. Лишь то, что мы имеем дело с неизведанным, мешало нам немедленно ринуться сквозь стекло. Глаза Елены сияли восторгом!

Наконец, мы решили, кто бы ни пошел в портал, знатоки Земли, Огня, Воды и Воздуха должны присутствовать рядом. Зеркало было создано и приведено в действие четырьмя стихиями – все они могут понадобиться, чтобы удержать его под контролем.

А раз знатоков Земли у нас сейчас двое, то именно я завтра утром шагну на ту сторону. Осталось только дождаться возвращения Ореста и объяснить ему его роль. Никогда раньше я не ждал его с таким нетерпением.

И если новая реальность безопасна, в следующий раз мы отправимся туда вместе с Еленой.

1 Сентямбря 6679 года (8 сентября 1170 года).

Орест вернулся за полночь. Естественно, раздосадованный, просидев день впустую у вверенного ему зеркала. Мы поговорили. Я рассказал о нашем открытии, о его задачах на сегодня. Он кивнул. Кивнул! И ушел. Ночевать в доме не остался.

Наутро вернулся и перед всеми объявил, что в зеркало пойдет со мной! Замечательно.

Мне бы еще раньше отослать бесполезного юнца обратно к ректору! Хотя своим несвоевременным, неуместным желанием проявить себя он напомнил мне меня когда-то. Он раздражал меня три месяца. Но дать ему плохие рекомендации – да еще и перед человеком, который во время моего ученичества ни в грош не ставил мои идеи, – это как дать их самому себе. Вот и пожинаю плоды.

Я думал, Орест будет рад побыть рядом с Еленой. Раньше, когда я решал вопросы с купцами, он не отходил от нее ни на шаг. Но быть на вторых ролях, ждать и готовиться, ему не интересно. Ему важнее попасть туда, где можно покрасоваться. И сейчас это значит увязаться за мной.

Я отвел его в сторону – объяснял, увещевал, давил на совесть. Даже льстил – если мне не суждено вернуться, то кто лучше него, досконально посвященного в работу, сможет завершить ее. А он живописует мне великое исследование, и я там рыцарь науки, а он мой верный оруженосец. К слову о лести – куда мне до него.

А насчет знатока Земли у зеркала – он уже и замену себе подыскал. Вон, переминается во дворе с ноги на ногу, худой, бледный, с постным лицом. Зовут Георгий. Лаборатория превращается в школу грамоты, а я в няньку при первогодках.

Елена смеялась. Услышала нашу перепалку – сказала, нас будто одна мать воспитала.

А время к полудню и тянуть дольше нельзя. Если в отражении Орест будет мешать мне, как вернемся, тут же отправлю его обратно к ректору. И о том, что, как ассистент, он был незаметен, отпишу не колеблясь.

После грубого отчеркивания шла вторая часть записи. Сделанная какими-то часами позже, но какая же пропасть пролегла в этой линии, и сейчас сохранившей свой глубокий рельеф.

Даже то, как подробно Димитрий продолжил, пугало приора с того самого дня, как он узнал, что было дальше, и каждый раз – вызывало восхищение перед этим ученым.

Димитрий Малеин больше не описывал, а будто давал увидеть тот день его глазами – для тех, кто захочет, быть может, разобраться, как он, или придет судить его.

Мы опоясались веревками и, пригнувшись, по очереди сделали шаг сквозь стекло. И, несмотря на свое возмущение, я тут же позабыл, что кто-то вообще навязался ко мне в спутники.

Это действительно была копия нашей лаборатории. Света, едва пробивающегося в окно через мутные стекла, точно так же не хватало, чтобы осветить комнату. На подставках горели свечи. Столы были завалены чертежами, образцами минералов и инструментами. Полки с книгами, сундуки, окованная железом деревянная дверь – все повторяло знакомые вещи скрупулезно. На первый взгляд.

Я обернулся назад, ожидая увидеть зеркало. Но его не было. У стены, на расстоянии от пола, равном ширине рамы, завис портал. Круглая, подернутая рябью прореха. За ней – Елена, взволнованная, с пальцами, сцепленными в замок до побелевших костяшек. Рядом Билал и Арно с концами опоясывающих нас веревок в руках, чуть поодаль растерянный друг Ореста, Георгий.

Полки с реагентами в нишах, что в нашей лаборатории были по обе стороны от зеркала, тоже исчезли. Не попали в отражение, понял я - и уже целенаправленно, принялся искать другие отличия.

Каменный пол и стены, деревянная мебель, металлические инструменты и даже образцы минералов в точности передавали не только форму подлинников, но и прочие их свойства, и привычно отзывались мне, как знатоку Земли. Огонь свечей давал свет и грел.

Сняв с полок несколько книг, я взвесил их в руках и по-началу подумал, что они отражены так же идеально. Но страницы их были пусты. Из раскиданных по столу чертежей те, что были раскрыты, полностью соответствовали оригиналам. На тех же, что были свернуты, линии и символы расплывались или пропадали вовсе, где плотно прилегали друг к другу листы. Наконец, я заглянул в сундуки – пусто. Но это уже не удивило меня. Зеркало, верно повторив их форму и назначение, не смогло воспроизвести их содержимое.

Углы комнаты по сторонам от портала тоже никак не могли попасть в отражение. И все же, в отличие от полок в нишах, зеркало их воспроизвело. Вероятно, на основе противоположной стены лаборатории, которую оно видело. И будто черный, прозрачный дымок стоял в этих слепых углах – недоставало света, чтобы рассмотреть.

Я потянулся к задвижке, чтобы открыть ставни на окнах, и чуть не угодил рукой в паутину. В центре нее сплетались крошечные ниточки черного тумана. Они появлялись из ниоткуда и укладывались друг на друга словно волокна ткани. Я следил, как завороженный, и, наконец, сотканный из них паучок вздрогнул, оживая, прихватил лапками паутинки и притаился в ожидании добычи.

Изумление и вместе с ним страх охватили меня. Только что на моих глазах зеркало, или черная дымка, или какой-то еще неведомый строитель разгадал и воссоздал живое существо.

Пустые закрытые книги и сундуки, недоступные отражению углы комнаты пришли на ум. У зеркала – или того, кто жил в нем, кто стоял за ним – были свои ограничения. Но оно не прекращало анализировать и интерпретировать свойства всего, до чего дотягивалось через портал – открытый туда, где ждали Елена, Арно и Билал.

А ведь мы вчетвером вчера провели рядом с ним весь день. А теперь мы с Орестом напрямую соприкасались с этим загадочным пространством. Как скоро ему захочется прочитать, измерить всю сложность разума и человеческой души?

Внезапно мне почудилось, будто тысячи любопытных, изучающих глаз направлены на меня в этот самый момент. Я замер. Ледяной холод сковал меня.

Неистовый крик привел меня в чувство. Орест отворил ведущую из лаборатории дверь, и теперь та, вместе с его рукой, утопала в концентрированной, словно кипящей, черноте за порогом. Тонкие волокна знакомой дымки ползли от нее вглубь комнаты.

Я бросился к Оресту, крича ему отпустить дверь. Но он, казалось, не слышал меня – просто застыл на месте, глядя на свою погруженную в черноту руку, и вопил. Я обхватил его за плечи и с силой потянул прочь. За зеркалом Билал и Арно разом натянули веревки, приходя нам на помощь. Преодолевая неизвестно откуда взявшееся сопротивление, я втащил его назад в комнату. Только когда дверь, в которую он вцепился мертвой хваткой, захлопнулась перед нами, Орест, наконец, разжал пальцы.

Мы оба повалились на пол, опрокидывая подставку со свечами прямо на заваленный свитками стол, и огонь занялся немедленно. Вскочив на ноги, я заметался в поисках чего-то, чем можно было сбить пламя. Без толку. Тем временем пожар разгорался с невероятной скоростью. Вспыхнули заставленные книгами полки, огонь перекинулся на соседние столы. Трещало дерево, где-то со звоном лопались колбы, комната наполнялась едким дымом. Жар стоял нестерпимый. Казалось, плавились сами стены.

Я бросился к Оресту, все еще лежащему на полу, подхватил его под руки и поволок к едва различимому в дыму порталу. Если бы не веревки, которые натягивали Билал и Арно, клянусь, я сбился бы с пути и задохнулся в шаге от спасения. Спиной вперед, мы упали сквозь стекло в объятия наших друзей. Сорвав с себя шаль, Елена принялась тушить нашу начавшую тлеть одежду. Я же не мог оторвать глаз от бушующего за тонкой стеклянной перегородкой пожара.

Охваченная огнем лаборатория будто стремилась обратить вспять разрушения. Обугленные столы возвращали цвет и текстуру дерева, горящие книги отращивали рассыпавшиеся пеплом страницы, кипело, пытаясь обрести утраченную форму стекло.

Но бушующая стихия была быстрее. И тогда я увидел это - как сама комната за стеклом стала чинить себя всем, что ей было доступно. Всем, что успела выучить за день своего существования. Как невпопад ставила заплатки из штукатурки, деревянных досок, каменной кладки, крышек сундуков, обложек книг – и все равно проиграла.

Зеркало заволокло непроницаемой чернотой, на этот раз мертвой и неподвижной.

Мы переглянулись. Никто не проронил ни слова.

После того пожара в отраженной лаборатории записи в дневнике стали напоминать скорее короткую хронику. Педантичное, немногословное, почти безличное перечисление событий казалось приору чем-то вроде обратного отсчета до катастрофы.

Орест пришел в себя. Чернота, в которую он угодил, оставила ему на тыльной стороне ладони пятно размером с монету. Не зная, что еще сделать, Елена обработала его как ожог и наложила повязку.

Демитрий не отослал ассистента прочь, как собирался. Их противостояние сошло на нет, более того, всякий раз, когда тот упоминался, в записях сквозила беспомощная растерянность. Сам Орест больше не пренебрегал обязанностями, стал тише и серьезнее. Хотя, после случившегося, тише и серьезнее стали все.

Молодой знаток Земли Георгий решил остаться и был принят с благодарностью. Демитрий и его товарищи были не в том положении, чтоб отказаться от помощи. Не теперь, когда в несколько недель предстояло уложить работу, занявшую многие месяцы.

Ведь на следующий день после пожара почернели семь оставшихся зеркал. Никому не удалось ощутить в них ни следа от стихий, заложенных при создании. Лишь мертвое, глухое стекло, которое было решено разбить. Сложив осколки в мешки, их закопали под одной из каменных плит внутреннего дворика, чтобы не вызвать лишних вопросов у монаха за воротами.

Когда зеркала пришлось лить с нуля, патриарший шпион превратился из неприятного обстоятельства в настоящую угрозу. Он следил за лабораторией, даже не пытаясь быть незаметным. И бессловесным соглядатаем оставался недолго.

Уже не имело значения, прямое распоряжение патриарха или собственное рвение мелкого служки двигало им, настал день, когда монах попробовал прорваться в лабораторию. Елена преградила ему путь.

Демитрий записал: «Подражая его подчеркнуто вежливой манере, она затараторила о смертельных парах ртути и опасности для Патриарха, которая непременно возникнет при пользовании зеркалом, если сейчас кто-либо посторонний вмешается в процесс. Смиренно извиняясь, Елена вынудила чернеца согласиться с ней и, наконец, выдавила его на улицу, закрыла за ним дверь и повернулась ко мне. Заискивающе-кроткое выражение ее лица сменилось мрачной серьезностью. Мы оба понимали, что теперь только вопрос времени, когда он снова окажется здесь со стражей.

В его глазах мы всего лишь “чародеи”, едва не еретики, и лишь исполнение патриарших приказов хоть как-то оправдывает наше существование. Такие, как он, никогда не признают нас учеными и то, что мы делаем – наукой. Они уверены, что мы достаем вещи из воздуха по щелчку пальцев, причем еще и нерасторопно. И как случилось, что страсть изобретателей, горевшая в нас, когда мы работали над первыми, злосчастными, зеркалами, сменилась страхом за свою жизнь?»

Как будто не было проблемы серьезней.

5 Октомбря 6679 года (12 октября 1170 года)

У Ореста начался жар.

Он потерял сознание прямо в лаборатории. Мы отнесли его в комнату, уложили в постель. Тряпица, которую он продолжал наматывать на руку после пожара, сдвинулась в сторону. Кожа под ней была черной. Пятно, когда-то размером с монету, разрослось до запястья и, огибая кисть, начинало переходить на ладонь.

Что-то словно оборвалось у меня внутри. Должно быть, надежда, что когда-нибудь сотрутся из памяти тьма за дверью, пламя. Столы и стены, латающие себя переплетами книг и крышками сундуков.

Елена осталась рядом с Орестом, а мы с Арно, Билалом и Георгием вернулись к работе. Работу ни в коем случае нельзя останавливать. Еще какая-то неделя, и мы, наконец, закончим мозаики на рамах. И избавимся от зеркал. И от соглядатаев за воротами.

Это ради всех нас. Ради Ореста тоже.

Я надеюсь, что ему станет лучше. Да, за все время он не стал мне другом. Но сейчас я готов молиться о его выздоровлении, если это поможет. Меня пугает то, что с ним происходит. Как бы я не относился к нему, он не заслужил такой судьбы.

6 Октомбря 6679 года (13 октября 1170 года)

Жар не отпускает Ореста, и пятно на его руке продолжает расти. К утру кисть почернела полностью. За день чернота поднялась выше локтя. Несколько раз он приходил в себя, но так ничего и не сказал, лишь молча смотрел в потолок и вскоре снова впадал в забытье.

Мы поочередно дежурим у его постели. Кладем ему на лоб охлаждающие компрессы. Завтра Георгий принесет какие-то травы из тех, что собирает его мать. Мы хватаемся за любой способ облегчить страдание несчастного.

Но, глядя на расползающееся пятно, кажется, все чувствуют, каким будет итог. Мы не говорим об этом вслух.

Мозаика на рамах будет закончена завтра. Вот только искренне порадоваться этому сейчас никто не способен.

9 Октомбря 6679 года (16 октября 1170 года)

Утром Георгий отправился в Халкидон с одним из зеркал.

После того, чем закончилось прошлое испытание, мы все перепроверили десятки раз. Но даже на причале, перед самой погрузкой, я порывался развернуть мешковину и посмотреть, как закреплены аграфы на мозаичной раме. Билал еле остановил меня.

Вернувшись, я нашел Елену у постели Ореста. Она держала его почерневшую руку и задумчиво рассматривала ее. Мы почти не разговаривали в последнее время. Все наше маленькое общество ходило на цыпочках, будто в доме уже был покойник. Я иначе представлял себе исполнение нашей юношеской мечты.

Орест выглядит так, словно что-то высасывает весь цвет из его тела. Залитая чернотой кожа поглощает свет, не возвращая назад ни блика. Он больше не приходит в сознание, лишь тяжело дышит, словно тьма, уже подступившая к лицу, душит его, выдавливает из него жизнь. Возможно, так оно и есть. А нам остается лишь наблюдать.

В назначенный час в лаборатории мы испытали зеркало. Увидели и комнатку в Халкидоне, и Георгия. Говорили с ним. Патриарший заказ исполнен. Уже завтра мы сможем избавиться от него, но вздохнем ли с облегчением – я не уверен.

Мы едва не забыли о том, насколько опасны материи, с которыми имеем дело. Потом вспомнили, но какой ценой! И теперь это с нами навсегда.

Отдавая зеркала, я словно перекладываю свое бремя на чужие плечи. И по глазам моих друзей я вижу, что они чувствуют то же самое.

10 Октомбря 6679 года (17 октября 1170 года)

Пронзительный, полный отчаяния крик разбудил меня.

За окнами было еще темно, небо едва начало сереть.

Крик длился и длился нечеловечески долго, будто тот, кто его издавал, имел бесконечный запас воздуха в легких.

Я выскочил в коридор. Одновременно на пороге своих спален показались Елена и Арно. Оцепенев от ужаса, мы уставились друг на друга. Мы сразу поняли, чей это был голос. Внезапно крик оборвался, сменившись треском ломающейся мебели.

Я бросился к комнате Ореста и едва успел отскочить, когда дверь, с силой отворившись, пронеслась прямо перед моим лицом и с грохотом ударилась о стену. В проеме в свете свечей возникла темная фигура.

Я был готов к тому, что рано или поздно он станет таким, и все же увиденное потрясло. Я не мог рассмотреть ни формы, ни объема, ничего из того, что говорило бы о том, что передо мной все еще человек, а не контур, заполненный непроницаемой чернотой. Зловещая тень сверлила меня взглядом невидимых глаз.

С криком Орест бросился мимо нас к лестнице. Я заглянул в комнату – Билал, вызвавшийся дежурить ночью у постели больного, барахтался в обломках складных стульев. Не дожидаясь его, мы с Арно кинулись следом за тенью.

Будто ища чего-то, Орест метался по двору между дверями на склад и в лаборатории, к счастью, закрытыми на ключ. Время от времени почерневший силуэт скручивало, словно от сильной боли, и тогда жуткие крики снова оглашали округу.

Я представил себе, как люди в домах по соседству вскакивают с постелей, зажигают свечи и лампы. То, что скоро у наших ворот окажется стража, или, и того хуже, толпа рыбаков и фермеров с вилами и факелами, было лишь вопросом времени. Необходимо было немедленно остановить это.

Вдруг Орест на мгновение застыл на месте – и бросился к одной из каменных плит, которыми был вымощен двор. Под ней мы закопали осколки почерневших зеркал! Тень царапала ее, пытаясь подцепить края. Крик перерос в отчаянный вой.

Билал подоспел к нам, и втроем мы накинулись на Ореста, пытаясь скрутить его и увести обратно в дом. Резко выпрямившись, он стряхнул моих друзей с себя и отшвырнул, как малых детей. Держась позади, я попытался заломить за спину его руку, но он вывернулся и схватил меня за горло. День за днем видя его прикованным к постели, я не ожидал от него такой силы. Тщетно я попытался вырваться, но Орест лишь крепче сжал пальцы.

Внезапно его хватка дрогнула. Схватив тень за запястье, я рванулся снова. Освободившись, я упал на каменный пол – и в то же мгновение Ореста охватило пламя настолько горячее, что нескольких секунд хватило, чтобы все закончилось. Обугленное тело осело на покрытую копотью плиту, которую еще минуту назад он пытался выкорчевать.

Я обернулся к лестнице – и увидел, как Елена, бледная и напуганная, опускает руку.

А в ворота уже во всю барабанили – соседи, стража. Арно вышел к ним, принял на себя первый удар. Убрав со двора прах бедняги Ореста, мы с Билалом поспешили к нему, но толку от нас было мало. Я едва мог ухватить суть того, что говорил Арно. Лишь кивал там, где, казалось, его тон этого требовал. Судя по нескольким пассам рукой, к своему обычному красноречию он-таки присовокупил дополнительные средства убеждения. И люди отступили, позволили нам вернуться в дом, закрыть двери. Но, по доносящимся из-за стены голосам, я понял – не успокоились. И не ушли далеко.

Вчетвером мы собрались в лаборатории. Восемь зеркал, обернутых в мешковину, готовых к отправке, стояли рядом. Точь-в-точь такие же, как первые, почерневшие и разбитые. Они вызывали во мне почти суеверный ужас. До этой ночи я еще готов был скрепя сердце отдать их. Но теперь – завывания тени так и стояли у меня в ушах.

Разве можно позволить существовать тому, что способно причинять такие страдания? И обращать людей в монстров?

Решение уничтожить зеркала казалось естественным, единственным верным. Принять ответственность за то, что мы сотворили.

А в том, что ответить придется, мы не сомневались. Уже рассвело, и люди Патриарха вот-вот должны были быть здесь, чтобы забрать зеркала. И без того, по их мнению, задержанные сверх всякой меры. Не отдать им ничего сейчас значило бы проститься со свободой, если не с жизнью. А патруль стражи, привлеченный криками Ореста, расположился прямо напротив входа. И не собирался выпускать нас из виду. С зеркалами или без них, нам не удалось бы скрыться незамеченными.

Я посмотрел на Елену. Закутавшись в одеяло, она сидела в углу комнаты. Прижалась виском к каменной стене и за все время не произнесла ни слова. Я думал, даже не слышала, о чем мы говорили.

Полгода назад я умолял ее приехать, обещал исполнить нашу с ней юношескую мечту. И вот, ставил ее под удар. После того, что она уже сделала, чтобы спасти нас. Спасти меня.

Да это же я, только я, всех втянул в это. Без меня все они были бы сейчас в своих университетах, в своих библиотеках. Вели бы изыскания, преподавали. Полгода назад Елена в Иерусалиме учила детей! Если бы не я, никто не сидел бы сейчас в полуразрушенном доме рядом с мертвым товарищем. Если кому и нужно нести ответственность, то только мне.

Я сказал всем уезжать. Уходить отсюда сразу, как только посланцы церкви отошлют стражу прочь – а в том, что так они и сделают я не сомневался, к чему им лишние глаза и уши.

Я собирался позаботиться о зеркалах сам. Добиться встречи с Патриархом, броситься в ноги, убедить, что без меня с ними никому не справиться. Ведь это правда! И тогда уже не спускать с них глаз. Лично воспитать в тех, кто станет с ними работать, трепет и почтение перед неизведанным. И возможно, если смогу убедиться, что не выпущу в этот мир того, что сгубило Ореста, я разобью их. Уничтожу, даже если мне придется ответить за это жизнью.

Мои товарищи отказались. Ответили, нет – Елена первая ответила нет. Она сказала:

«Наши знания, наш труд, наши силы в них вложены. Наши голоса шепчут стихиям, заключенным в них. Это не твоя, а наша ответственность. Зеркала – наше детище. А дети бывают жестоки, бывают напуганы, бывают больны».

Елена не встала, не повернулась к нам. Я не видел ее глаз, когда она говорила. Волосы закрывали ее лицо. Но голос звучал тихо и твердо. И холод пронзил меня от ее слов. Хотел бы я отнести их на смятение, потрясение от того, что ей пришлось совершить. Вот только я понимал, о чем она говорит. И сам думал о том же с самого пожара, уничтожившего отраженную лабораторию.

Внутри зеркал, внутри изначальной сферы, замкнутой на себя системы, которой мы так гордились, что-то родилось. И Елена, только что забравшая одну жизнь, предостерегала меня от того, чтобы забрать другую.

Тогда Арно предложил взять каждому по зеркалу. Раз уж вышло, что сколько их всего, до сих пор не знает никто, кроме нас. В повозках, сказал он, среди узлов с вещами и ящиков с книгами и инструментами, шепнув пару слов Воде и Воздуху, чтобы чужим отвести глаза, вывезти три из них будет не сложно.

А со мной в Константинополе останутся пять патриарших зеркал – все же легче уследить, чем за всеми восемью сразу. Я не нашелся, что возразить, и Арно заключил, что вот мы и стали – Хранителями.

14 Октомбря 6679 года (21 октября 1170 года)

Мы похоронили Ореста под каменными плитами внутреннего дворика, вместе с осколками почерневших зеркал, до которых он так отчаянно пытался добраться. Все, чего коснулся туман из отражения, лежало рядом в земле – подобное к подобному. Старый постоялый двор, побыв нашей лабораторией, превратился в надгробие.

Арно и Билал отправились в обратный путь в тот же день. Георгий, самый случайный в нашей компании, решил остаться моим помощником, чем тронул меня до глубины души. По распоряжению Патриарха нам с ним выделены кельи и место под лабораторию в Студийском монастыре. Там, при библиотеке, мне предстоит обучать знатоков стихий, которые будут работать с зеркалами.

Елена уехала сегодня.

Прежде чем отправиться в гавань, мы вместе прошлись по опустевшим комнатам, что служили нам спальнями и лабораториями, постояли во дворе.

С той злополучной ночи Елена изменилась. Стала сдержанной и отстраненной, редко покидала комнату, не говорила, почти не смотрела в глаза. Я разрывался между желанием заключить ее в объятия, благодарить и утешать, и страхом одним своим видом ввергнуть в меланхолию еще глубже, чем та, в которую она уже погрузилась. Я замедлял шаг и прислушивался, проходя мимо ее спальни, держал настежь открытой дверь в свою комнату. Она так и не пришла.

А сегодня, совершая вместе молчаливый обход старого дома, я гадал, исчезла ли после всего пережитого связь, что была между нами. Или, наоборот, окрепла настолько, что не нуждается в словах. И только в порту, на причале, глядя, как пара моряков поднимает на борт плоский круглый предмет, тщательно завернутый в мешковину, мысль, горькая и сладкая одновременно, пришла мне в голову.

Нас с Еленой всегда связывали тайны. И продолжают связывать. Сначала – те, которые мы хотели разгадать. Теперь – те, которые нам придется хранить. И это все, что мне нужно знать о нас, даже если мы больше никогда не скажем друг другу ни слова.

Внезапно, Елена повернулась ко мне и произнесла – будто подвела черту не только под днями, проведенными в молчании:

«Я молюсь каждый день, и надеюсь лишь на то, что он был мертв, когда я зажгла пламя. Что мгла, поглотив, убила его, а не заперла где-то глубоко внутри себя. Но даже если это не так, я не поступила бы иначе.»

Она порывисто обняла меня, резко отстранилась и, не говоря больше ни слова, быстрым шагом взошла на борт, спустилась в трюм и уже не показывалась на палубе.

А я стоял на причале и смотрел ей вслед, пока корабль не отплыл в Яффу.

Дневник заканчивался. Оставалось письмо. Последнее.

И вот здесь приор всегда читал внимательнее.

Константинополь

5 Априля 6712 года (12 апреля 1204 года)

Елена, на улицах Константинополя разверзся ад.

Вот уже почти год, с тех пор, как царевич Алексей привел с собой латинян, мы не знаем мира. Пожары сменяются грабежами, грабежи – поборами, поборы – бунтами, а после снова полыхают пожары, губя несчетные жизни. И так раз за разом, будто мы ходим по кругу.

Но сегодня, я чувствую, конец пришел – город падет. Латиняне прорвались за стены. Сделки отринуты, условности попраны. Их гонит вперед жажда наживы. Все претенденты на трон, наперебой спешившие назвать себя императором, мертвы или бежали. Бегут все, кто еще может. Никто не защищает Константинополь.

Варвары с нашитыми на плащи крестами грабят усадьбы и монастыри, жгут книги, срывают жемчуг с алтарей, рубят на куски и растаскивают драгоценные статуи. Совсем не воющие тени, не зловещие силуэты из отражений, сейчас проливают кровь и громят все, что строилось веками.

Елена, с тех пор, как мы стали стражами и хранителями тому, что создали, я прожил жизнь в накоплении знаний и служении этому городу. Я мнил себя мудрецом, аскетом, последней преградой между его залитыми солнцем улицами и тьмой, клубящейся в зеркалах. Тридцать лет я укреплял себя и своих учеников против потусторонней воли, превращающей людей в чудовищ, только чтобы убедиться воочию – чтобы стать монстром, человеку чужая воля не нужна, достаточно своей собственной.

И теперь я всего лишь вздорный старик посреди горящего города, который годами боялся того, что в пору нужды могло бы стать спасением. Успею ли я что-то изменить?

Люди с улиц и окрестных усадеб укрылись в стенах монастыря. Несколько десятков, может, сотня человек. Разные люди – знать, торговцы, мастеровые. Церковники, конечно. Все сейчас равны перед чужим желанием убивать и грабить – и господа, и слуги. Они ждут меня во дворе.

Мысль пришла ко мне не сейчас – мы под осадой не один месяц. Помнишь, тридцать лет назад, настроив зеркало само на себя, мы создали новое пространство, но оказались заперты в пределах одной комнаты. Теперь я хочу сделать так, чтобы в отражение попало больше – город, море, поля, горы.

Трое моих студентов, знатоки Огня, Воды и Воздуха, вызвались стоять со мной до конца. Вместе мы поднимем зеркало высоко над землей. Отодвинем черный туман как можно дальше, создадим убежище и откроем туда проход. И продержим его так долго, как сможем. Попытаемся спасти людей, спасти книги. Пропустим всех, кто рискнет сделать шаг из ада в неизвестность.

Остальные мои ученики пойдут с ними. Все они – знатоки стихий, но из-за меня, моего страха перед зеркалами, они боятся ступить шаг, как новорожденные котята. Но даже у таких есть когти. Там у них будет шанс, какого не будет здесь, когда латиняне ворвутся в монастырь. Здесь ведь тоже есть серебряные светильники и золотые оклады.

Нужно спешить. Я набросал для тебя некоторые расчеты. Георгий осведомлен обо всем. Он сможет ответить на твои вопросы. Знаю, он хотел бы остаться рядом до конца, но кому еще я могу довериться в такую минуту. Все эти годы у меня не было вернее помощника. Надеюсь, он сможет выбраться из города и передать тебе это письмо. Я же не питаю иллюзий, что мне удастся пережить этот день.

Прощай, мой друг.

Жалею, что лишь редкие письма связывали нас с тех пор, как ты поднялась на борт корабля, увозя с собой одно из зеркал. Но обращаться к тебе в своих мыслях я не переставал ни на минуту.

Заметки, что хранились у меня с тех пор, пусть будут у тебя. Не хочу, чтобы они сгорели. Не хочу, чтобы попали в чужие руки. Ты найдешь, как ими распорядиться. Здесь чертежи, формулы и дневники. Какими бы личными они не были, в них нет ничего, в чем я не мог бы тебе признаться. Прими их, как наш с тобой последний долгий разговор по душам.

Демитрий Малеин

***

Дрожащими пальцами приор Херсонесской башни опустил в ларец письмо, последнее свидетельство жизни человека, изменившего историю. Прежде чем накрыть его пергаментом, он задержал взгляд на подчеркнутых строчках. Тонким острым перышком Елена Киропола выделила то, как Демитрий описал открытие портала.

О чем она думала, когда держала в руках прощальные слова того, с кем была связана мечтой и тайной? А когда передала их новому миру, а сама осталась угасать позади, в Старом?

Аккуратная, проведенная от руки линия чуть подрагивала, будто отсчитывала удары сердца. А на полях письма округлым мелким подчерком – два слова: «Как дотянуться?»

Спустя пятнадцать лет, когда рушились стены Иерусалима, Елена повторила то, что совершил Демитрий – сохранила еще один великий город таким, каким тот больше никогда не будет в Старом мире. И краешком, по побережью Киликии, второе Отражение легло поверх первого, Земли Константинополя, как рука в руку.

С тихим стуком крышка прочного кедрового ларца опустилась на место. Щелкнул замок. Старый чародей перенес шкатулку обратно в сундук и уложил рядом со стопками лабораторных журналов и ворохом свитков. Хроники творения – к инструментам выживания.

Сокровище и тайна Башни над Херсонесом – личный архив Георгия, ученого и мага Земли, соратника создателей Зеркал. Годы совместного труда с Демитрием и Еленой в схемах и символах – в расчетах, в формулах, в списках компонентов. Лишь Георгий, из всех, кто работал над Зеркалами, увидел Отражения. И он был готов к тому, что ждало в новорожденном мире.

Георгий снаряжал экспедиции к границам и создавал магические артефакты на местах будущих аванпостов. Выстроил непреодолимую черту для выжидающей за Краем тьмы, что когда-то медленно и мучительно уничтожила его друга, Ореста. Создал защиту, безупречную настолько, что Тени оставались тайной создателей Зеркал вплоть до тех пор, пока тридцать лет назад не двинулся на восток Луг, порожденный Огненным Бедствием.

Благодаря Георгию первые жители Отражений перестали жаться к Зеркалам в страхе перед неведомым. Началось расселение – люди и чародеи занимали пустующие копии городов, возделывали новые поля, открывали промыслы и рудники. Георгию обязаны своим появлением орден Хранителей Зеркал, служители порталов, и орден Хранителей Книг, летописцы Отражений и архивариусы знаний о Старом мире. И когда-то грозный орден Хранителей Башен – наследники его пути, бессменный дозор у Края.

Говорили, что завершив работу, Георгий исчез. Отправился в путешествие, из которого не вернулся. Никого не предупредив и не оставив распоряжений, с рассветом покинул стены орденского монастыря в Константинополе и затерялся где-то на дорогах мира, которому посвятил всю жизнь. И только приоры Башни над Херсонесом знали, кем был старый отшельник, что приехал доживать свой век к подножью их цитадели, в отражение городка, где прошло когда-то его детство.

Старый чародей был еще мальчиком, когда отец показал ему архив Георгия – и будущий смотритель забытой библиотеки превратился в верного стража тайника с крупицей истины. Истины, чье время, чувствовал он, в отличие от тлеющих на полках томов, непременно придет. Часами он изучал свитки и лабораторные журналы, перечитывал письма и дневник, пока не запомнил наизусть. А когда, уже приором, чародей взял в руки первое донесение о Тени, описанное в нем существо он узнал сразу. И потускневшая на время детская фантазия вновь обрела очертания в реальности.

Шли годы. Огненное Бедствие изменило Восемь Отражений. Император и Совет Чародеев собирали у границ Луга армию, чтобы с помощью барьеров преградить тому путь на восток. В центрах Земель снова открывались порталы, оживляя монотонный уклад Хранителей Зеркал и Хранителей Книг. Ходили слухи о строительстве чародейских академий и переселении в Отражения магов из Старого мира. А у Края приор Херсонесской Башни с лихорадочным нетерпением ждал гонцов.

Азарт исследования и, что уж говорить, чувство реванша за сотни лет забвения, пережитые его орденом, завладели им. Он чертил графики и систематизировал данные, впервые за всю жизнь чувствовал себя не архивариусом – ученым, стратегом, воином, как его предшественники. А когда посчитал, что пришло время, посвятил в свои изыскания единственного сына и будущего преемника. И был рад видеть в его глазах отражение собственного воодушевления.

Захлопнув крышку сундука, чародей вернулся к столу и тяжело опустился на грубо срубленный стул.

Доставленный сегодня свиток с отчетом так и лежал перед ним. Рывком приор придвинул его к себе. Последней строкой – жертвы. Трое. Старик не сдержал горькой усмешки. Трое и еще одна. Он откинулся на высокую спинку и закрыл глаза.

Секрет появления Теней разгадали не сразу. Сперва вести шли из уединенных северных Башен. Местные общины небольшие – часто из одной семьи. Живущие особняком травники и знахари могли не давать о себе знать годами. Все изменилось, когда отправились в путь гонцы с многолюдного юга.

Первое же донесение из Патр со слов свидетелей сообщало о болезни, постигшей мага, занятого орошением на местных фермах. В начале – знакомый приору по дневнику Демитрия этап нелюдимости, следом жар, затем беспамятство. Тогда семья и заметила расползающуюся по коже несчастного черноту. Трагическая цепочка – молчание, лихорадка, постепенное поглощение тьмой и, наконец, бег – краеугольным камнем легла в теорию, выстроенную двумя исследователями из Херсонесской Башни.

Так они рассуждали. По завершению трансформации Тень стремится уйти – к тому, что ее породило. Тень Ореста из дневника Демитрия создала тьма за Краем, но здесь, в Отражениях, тьма спала уже не одну сотню лет. И ни один из известных черных силуэтов не направлялся в ее сторону. Тогда куда?

И почему вообще Тени побежали именно сейчас? Что изменилось в Отражениях? Ответ был очевиден. Ведь не шлют же гонцов отстоящие далеко на восток и юг Башни Решта или Мута, молчит северная Башня на Выгозере? Достаточно ли это для того, чтобы поставить знак равенства между давно затихшим Краем и новой угрозой с запада? Лугом.

Сын приора считал, что да.

Советы Чародеев сдерживали его продвижение барьерами – ненадежными, требующими сил и постоянного внимания. И вынуждены были отступать. Хранители Башен контролировали Край с помощью артефактов, созданию которых научил их Георгий. И за столетия не отдали тьме ни шага.

И если предположить, даже только предположить, что есть связь между стеной мглы и противоестественным, уходящим за горизонт, полем травы, то артефакты Георгия – это ключ к спасению!

«Небо на востоке всегда будет тусклым. Но что если по нашей вине оно потускнеет и на западе? – сказал приору сын, когда в тишине на галерее Башни они пытались осмыслить постигшее их озарение. – Демитрий Малеин, в страхе перед собственным открытием, годами скрывал правду о Зеркалах и лишь в конце жизни использовал их во благо. Мы не должны бояться».

Приор запомнил эти слова – и уступил. Сломался под тяжестью долга и забвения. Безумная страсть к действию завладела им, воспламенила привыкший дышать пылью архивов разум. Решимость в глазах сына – и собственная гордость за то, что под скрип перьев в лабиринте стеллажей ему удалось воспитать не книжного червя, а исследователя и борца с пламенным сердцем – пересилили отцовскую осторожность.

И старый чародей отпустил сына в Константинополь – чтобы больше никогда его не увидеть.

Спустя месяц из столицы пришел корабль. Приземистая, тихоходная тарида, из тех, что обычно загружены осетриной и устрицами, высадила в порту Херсонеса нескольких богато одетых господ в плащах. Золотые солнца на фибулах, заколотых на плечах – с лучами острыми, как кинжалы, хищно косили единственным глазом с рубиновым зрачком. Уважаемый знак – символ одного из пяти знатнейших семейств Отражений. Желанный клиент для любых промысловиков. Только, как выяснилось, впечатлить золотые солнца должны были не купцов и рыбаков, а приора Башни.

Важные посланники привезли ему письмо от сына. Тот в красках рассказывал о переполохе, что вызвали их изыскания – сначала в Совете Чародеев, после и при дворе императора. О коллегиях ученых магов, готовых тут же заняться созданием незаслуженно забытых артефактов Хранителей Башен. Об экспедициях, что отправятся к границе Луга, как когда-то шли к Краю под началом Георгия.

Разве что некоторые столичные мудрецы, сообщал сын отцу, подозревают, что ошибка вкралась в привезенные им копии, и никак нельзя начинать по ним работу. Впрочем, сам он уверен, что это вздор. Но, чтобы доказать свою правоту, ему нужны оригиналы кое-каких свитков из архива Башни. И дневника Демитрия.

Но разве в дневнике было что-то, что препятствовало созданию артефактов? Их формулы и списки компонентов были общим достоянием всех Башен Отражений.

Под тяжелыми вежливыми взглядами людей с золотыми солнцами – гонцов семейства настолько знатного, что задерживать их миссию было сродни преступлению – приор перечитал письмо дважды. Длинное письмо, многословное. Рука, писавшая его, без сомнения, принадлежала его мальчику. Вот только цветистые речи были не его. И никогда он не называл своего отца «батюшкой».

И приор понял, что это письмо последнее. Письмо-предупреждение. Его сын привез в столицу доказательства связи Луга и Края. А столица – какой бы ни была причина – пожелала похоронить их.

Он выдавил улыбку, стараясь унять дрожь в руках. Поднялся в свой кабинет в глубине книгохранилища и сидел за столом молча, как сейчас, закрыв глаза. Потом достал документы. Не оригиналы, как его просили, нет – самые первые списки, сделанные в Башне, когда еще Георгий был жив. Только столичным господам не понять этого раньше, чем они доберутся до Константинополя. А они не доберутся – это старый чародей уже решил.

Море, уходящее за Край, непредсказуемо и опасно. Особенно для непривыкших к его течениям. Даже будь с ними чародеи Воздуха, чтобы направить ветры в паруса, чародеи Воды, чтобы защитить от волн, и чародеи Земли, чтоб укрепить борта.

И приор напомнил себе, что когда-то Елена Киропола сожгла самую первую Тень. Сожгла, не зная, горит ли в ее огне потустороннее чудище или же человек, у постели которого она сидела часами. Сожгла, чтобы защитить своих товарищей и их общую тайну.

О Демитрии ему напоминал перед отъездом его мальчик. О Елене приор Херсонесской Башни вспомнил сам, поднимая руку над водной гладью, обращаясь мысленно к своей стихии. Защитить сына он уже не мог – только их общую тайну. Елена выжила с этим грузом. Он тоже выживет.

Обломки тариды вынесло на берег. Не уцелели ни люди, которых она везла, ни бумаги, за которыми они приезжали. Старый чародей отписал об этом в Константинополь.

Больше из столицы никого не присылали. Немногим позже Херсонеса достигла весть о смерти старого императора. Господам с золотым солнцем стало некогда проверять, действительно ли утонул на Краю земли древний документ. Молчал и приор – вот уже пятнадцать лет.

Только гонцы с отчетами о Тенях бередили душу.

Осторожный стук нарушил тишину. Чародей открыл глаза. Дверь тихо скрипнула, и в просвете показалась рыжеволосая голова юноши лет шестнадцати.

- Дедушка, завтрак готов. Мама велела вас звать. О! Дурные вести? – золотисто-карие глаза глянули обеспокоенно, скользнули по лицу старика, задержались на развернутом на столе свитке.

Чертами и характером внук пошел в мать. И приор был этому рад. Он не вынес бы все пятнадцать лет смотреть, как растет рядом копия того, кто так и не вернулся. Но присущей его отцу внимательности юноше было не занимать.

Приор подавил желание схватить злосчастный отчет, скатать и отправить в самый темный угол дальнего сундука. Будто в нем говорилось не об очередном явлении Тени, а о том, самом первом, с которого все началось – для создателей Зеркал, для Восьми Отражений, для его сына и для него самого. Вместо этого он коснулся кулона в форме круглого зеркальца в мозаичной раме на своей груди, сжал его, покрутил в пальцах.

- Нет... Нет. Просто задумался.

Юноша кивнул, брови едва заметно дрогнули – не поверил. Приор тепло улыбнулся – чувствует внук, что недоговаривает дед.

Совсем взрослый уже его новый преемник. Знает архивы, как свои пять пальцев, следит за делами в скриптории, помнит, что в очереди на копирование, а чему нужен ремонт. Но от писем и дневников из сундука в нише своего кабинета старый чародей парнишку берёг. Чтоб те не туманили молодой разум, как когда-то ему.

Приор знал, что не должен держать внука в неведении. Но просто не мог – пока не мог – заставить себя рассказать. Ни о древних записях, ни об их связи с тем, что творится сегодня, ни о жертве отца мальчика.

Раньше он говорил о дневнике – и это погубило его сына и сделало убийцей его самого. Теперь он о нем молчал – и цифры в последней строчке отчетов о Тенях множились, как песчинки в песочных часах.

Может, пусть лучше забудутся, канут в Лету древние тайны, истлеют в глухом закутке библиотеки? Стоят же без них другие Башни – переписывают книги, обновляют артефакты раз в десять лет. Может и Херсонесской не нужны чужие ветхие трагедии? Какая спасительная мысль...

- Пойдем. Не будем заставлять завтрак и твою маму нас ждать, – кряхтя, приор поднялся на ноги. – В наших Краях небо на востоке ярче не станет.

- А, не страшно, – юноша коротко рассмеялся, и снова сделался серьезным. – Пока на западе оно не тускнеет, время есть.

Чародей замер, как если б его поймали за руку. Остановился, оперся на стол. Что-то промелькнуло в глазах похожего на маму мальчика. Укор? Печаль? Или показалось?

- Дедушка?

Приор посмотрел куда-то сквозь внука. Набрал в легкие воздуха, словно надеялся вдохнуть вместе с ним и смелость. Но та давно уже выветрилась из душной комнатки в сердце башенной библиотеки. И все же –

- Знаешь, Георгий, ступай вперед. Маме скажи, я позже спущусь.

Чародей сел обратно за стол, дождался пока за внуком закроется дверь.

Что же он, старик, делает, о чем думает? Ищет отговорки – потому что язык раз за разом присыхает к нёбу? Решил бросить единственную оставшуюся родную душу без знания, без выбора?

Сколько еще ему осталось? А если он так и не выдавит из себя ни слова?

Приор достал бумагу и перо – и принялся писать.

Решил оставить внуку не один дневник чародея, а два.