Восемь домов Евы

Глава 1. Человек на крыше

Свадебное платье не было приспособлено для лестниц.

Алиса поняла это на четвёртой ступеньке.

Подол цеплялся за металлические края. Каблук скользил. Белая ткань собирала серую пыль так быстро, будто знала, что через три дня ей быть безупречной.

Алиса подняла платье одной рукой и полезла выше.

На шестой ступеньке она отметила, что угол лестницы сварен криво. И только поднявшись ещё на пролёт, поняла, что опять думает как архитектор.

Внизу играла музыка. Та самая, под которую через три дня ей идти к алтарю.

Служебная лестница пахла пылью и краской. Одна и та же композиция звучала снизу четвёртый раз подряд, обрываясь на середине.

На площадке восьмого этажа стояло ведро с застывшим раствором. Алиса обошла его.

Дверь на крышу была приоткрыта. Из щели тянуло холодом.

Она толкнула её плечом.

Крыша оказалась больше, чем можно было предположить снизу. Плоская, засыпанная серым гравием, с трубами вентиляции и низким парапетом по краю. Город лежал внизу, уже включивший фонари, но ещё светлый.

На краю крыши, у самого парапета, стоял человек и смотрел вниз.

Он не слышал, как она поднялась.

Алиса застыла в дверях.

Секунду ей казалось, что сейчас случится что-то, чего нельзя будет отменить. Она не думала — тело само сделало полшага вперёд.

Потом человек шевельнулся, поднял руку, и она увидела: у него камера. Он не стоял на краю. Он снимал с края. Штатив, тёмная куртка, объектив, направленный куда-то в сторону соседнего дома.

Алиса выдохнула.

Она сделала ещё несколько шагов и остановилась. Первый раз за день никто ничего от неё не хотел.

Она посмотрела на трубы, на парапет, на то, как поставлены вентиляционные короба. Их развернули не по ветру, а по удобству монтажника — так, чтобы не тянуть лишний метр воздуховода. Через две зимы забьёт снегом. Она подумала это раньше, чем успела не думать. Так работал её глаз: он мерил и отмечал, даже когда её об этом никто не просил, даже когда это было совершенно ни к чему — например, сейчас, вечером накануне, на чужой крыше, в белом.

— Извините. Вы в кадре.

Голос был спокойный, без раздражения. Возле дальней трубы стоял человек. Тёмная куртка, штатив, камера. Он смотрел не на неё, а в видоискатель.

Алиса не сдвинулась.

— Вас не удивляет, что я в свадебном платье?

— Удивляет. Оно белое.

— И что?

— Стена серая.

Он наконец опустил камеру. Лет тридцать пять, может, больше. Небритый. Смотрел прямо, но без интереса, как смотрят на дерево, которое встало между объективом и объектом.

Алиса отошла на два шага в сторону.

— Так?

— Так.

Он снова наклонился к видоискателю.

Щёлкнул затвор. Потом ещё раз. Он передвинул штатив на полметра влево, присел, посмотрел снизу, поднялся, вернул штатив обратно.

Алиса стояла и смотрела.

— Что вы снимаете?

— Стену.

— Это интересно?

— Было. Пока вы не встали.

Она усмехнулась. Первый раз с утра.

Стена, которую он снимал, была торцом соседнего дома — глухая, в тёмных потёках, с зарисованным углом. Ничего.

— И зачем она вам?

— В среду её снесут.

— И поэтому вы поднялись на девятый этаж.

— Да.

— В четверг вы бы уже опоздали.

— В четверг там будет площадка и забор.

Он говорил так, будто объяснял расписание автобусов. Алиса подошла ближе — на приличное расстояние, но так, чтобы видеть экран.

На экране была стена. Просто стена. Без людей, без неба, без ракурса. Она занимала весь кадр.

— Кому это нужно?

— Пока никому.

— А потом?

— Потом дома не будет, а снимок будет.

Он выпрямился и посмотрел на неё — теперь уже на неё.

— У вас тушь.

Алиса провела пальцем под глазом. Посмотрела на палец.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вернулся к камере.

Ветер тянул с востока, ровный и холодный. Платье было без рукавов. Алиса обхватила себя руками и подошла к парапету.

Парапет был низкий, ей чуть выше колена. Кирпич сверху выкрошился, обнажив старую кладку. Она провела рукой по краю — шов был широкий, миллиметров двадцать, вместо десяти. Кто-то работал быстро и на глаз.

Алиса открыла клатч.

Внутри лежали телефон, ключи, помада, которую она не открывала, и рулетка.

Она вытянула ленту, приложила к шву, посмотрела. Двадцать два.

Отпустила. Лента с треском ушла обратно в корпус.

— У вас в сумке рулетка.

— Да.

— На свадьбе.

— Свадьба завтра.

— Всё равно.

— Она всегда там.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на неё чуть дольше, чем до этого, и опять отвернулся к экрану.

Алиса убрала рулетку и защёлкнула сумку.

Внизу, у входа в здание, стояли машины. Кто-то выгружал белые коробки. От двери к дороге тянули провод. Отсюда всё это выглядело аккуратным и небольшим, как макет, который можно накрыть ладонью.

— Вы это тоже снимаете? — она кивнула вниз.

— Нет.

— Почему?

— Оно никуда не денется.

Она подумала.

— То есть вы снимаете только то, что исчезает.

Он не ответил. Щёлкнул затвор.

— А то, что остаётся? — спросила она.

— Его снимут другие. И потом. У остающегося всегда есть завтра.

— А у этой стены нет.

— У этой стены есть только я. Сегодня.

Он сказал это без всякого нажима, буднично, как говорят о том, что давно решено и не обсуждается. Но Алиса вдруг поняла, что это самое живое, что она слышала за весь день. Человек поднялся на девятый этаж ради глухой стены, которую завтра не будет, — потому что больше некому. И в этом было больше смысла, чем во всём, что происходило внизу.

— Это была не критика, — сказала Алиса.

— Я знаю.

Дверь на крышу хлопнула.

Ник вышел не сразу — сначала в проёме появилась рука, придержавшая створку, потом он сам. Пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен. Он оглядел крышу и пошёл к ней.

— Ты почему не отвечаешь?

— Телефон в сумке.

— Я звонил четыре раза.

— Значит, я не слышала.

Он подошёл вплотную. Снял пиджак и накинул ей на плечи, поправил на воротнике, разгладил ткань ладонями.

— Ты ледяная.

— Немного.

— Тебя внизу ищут. Все.

— Я вышла на десять минут.

— Двадцать пять.

Он сказал это без упрёка, как факт. У Ника всегда были цифры.

Он посмотрел на её ноги.

— Подол.

Алиса опустила глаза. По белому шёл серый след — гравийная пыль, тонкой полосой в ладонь шириной.

— Отчистится.

— Не отчистится. — Он присел и попробовал стряхнуть пыль пальцами. Полоса стала шире. Он выпрямился. — Ладно. Утром решим.

— Ник.

— Что?

— Ничего.

Он заметил человека у трубы. Посмотрел на камеру, на штатив, потом снова на Алису.

— Это кто?

— Не знаю.

— Ты стоишь тут двадцать пять минут с человеком, которого не знаешь.

— Я стою тут с человеком, который снимает стену.

Ник помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без злости.

— Хорошо.

Он взял её сумку, открыл, достал телефон и вложил ей в руку.

— Держи при себе. Просто на всякий случай.

В сумке звякнула рулетка. Ник заглянул внутрь.

— Это ещё зачем?

— Она там лежит.

— Завтра не бери. — Он вынул рулетку и опустил в карман брюк. — Потеряешь.

Алиса смотрела на его карман. Потом кивнула.

— Пойдём вниз, — сказал он. — Твоя мама уже дважды спрашивала, где ты. Я сказал, что ты примеряешь туфли.

— Я не примеряю туфли.

— Я знаю. — Он тронул её за локоть. — Просто это проще, чем объяснять.

Он пошёл к двери и придержал её.

Алиса не сдвинулась с места.

— Иди, я через минуту.

— Алиса.

— Минуту.

Он посмотрел на неё, потом на человека с камерой. Потом на часы.

— Хорошо. Я жду на площадке.

Дверь закрылась.

Стало слышно ветер.

Алиса стояла, придерживая на плечах чужой пиджак, который был ей велик и пах чужим одеколоном, хотя она знала этот запах два года.

— Он не злой, — сказала она вслух.

Человек у трубы разбирал штатив. Он не поднял головы.

— Я и не спрашивал.

Алиса засмеялась — неожиданно для себя, коротко и слишком громко для пустой крыши.

Он сложил ноги штатива, обмотал ремень вокруг корпуса камеры и убрал всё в сумку. Движения были заученные, без единого лишнего.

Когда он застёгивал боковой карман, оттуда выскользнул листок и лёг на гравий лицом вниз. Марк не заметил. Он поднял сумку, проверил замок.

Алиса подошла и подняла листок.

Это была фотография — старая, с загнутым углом, напечатанная на матовой бумаге. На ней был дом. Недостроенный, в один этаж, с проёмами без рам. Свет на снимке был утренний, косой. Дом стоял один, без забора, без соседей, посреди пустого поля.

Она перевернула карточку.

На обороте, синими чернилами, торопливым наклонным почерком было написано одно слово и одна строчка цифр под ним. Слово Алиса прочитать не успела — Марк обернулся.

— Это ваше, — сказала она и протянула фотографию.

Он посмотрел на снимок в её руке. Секунду не двигался.

— Оставьте, — сказал он. — У меня их много.

— Вы уверены?

— Их восемь.

Он сказал это так же, как всё остальное, — ровно, без веса. Развернулся и стал сматывать провод, которого там не было. Просто чтобы не смотреть на неё.

Алиса опустила фотографию в сумку, к рулетке.

— Вы всё?

— Свет ушёл.

Она посмотрела на небо. Оно было ровным и серым и, на её взгляд, не изменилось ни на сколько.

— А что было пять минут назад?

— Пять минут назад была тень от той трубы. Теперь нет.

Он поднял сумку на плечо.

— Завтра будет то же самое.

— Завтра не будет.

— Почему?

— Дождь.

Алиса посмотрела на него.

— Завтра не будет дождя.

— Будет. С утра.

— Мне обещали ясно. Мне это обещали три раза.

— Значит, ясно, — сказал он и пошёл к двери.

Она смотрела ему в спину.

— Подождите.

Он остановился.

— Вы снимаете только пустое?

Вопрос вышел не таким, каким она его думала. Он получился грубее.

Человек постоял, глядя куда-то мимо неё, на серый торец дома, который снесут в среду.

— Пустое стоит спокойно, — сказал он. — Оно не двигается и ничего не просит.

— И всё?

— И всё.

Он открыл дверь.

— Марк, — сказал он, не оборачиваясь.

И ушёл вниз.

Алиса осталась одна.

Она подошла к парапету и ещё раз провела рукой по краю. Кирпич был холодный и мокрый от вечерней сырости. Двадцать два миллиметра. Никто, кроме неё, этого никогда не заметит. Дом простоит так восемьдесят лет, и всё будет нормально.

Внизу, у входа, выгрузили последнюю коробку. Хлопнула дверь машины. Кто-то смеялся.

Она сняла с плеч пиджак, свернула его и перекинула через руку.

На площадке восьмого этажа Ника не было.

На девятом её ждала Рита — сидела на подоконнике в туфлях, снятых и поставленных рядом, и жевала что-то из фольги.

— Живая?

— Живая.

Рита посмотрела на подол.

— Ох.

— Я знаю.

— Ник видел?

— Видел.

— И?

— Сказал, утром решим.

Рита спрыгнула с подоконника, влезла в туфли и взяла Алису под руку.

— Ну и ладно. Слушай, там уже всё расставили, там очень красиво, серьёзно, я не подлизываюсь. Твоя мама плакала над салфетками.

— Над салфетками?

— Они с монограммой. Всё, идём, идём, тебя правда ищут.

Они шли по коридору. Стены были свежепокрашенные, ещё пахли. В конце коридора горело большое окно, тёмное и уже почти зеркальное.

— Осталось потерпеть один день, — сказала Рита. — Один. И всё, ты свободный человек.

— Потерпеть?

— Я в смысле — суета, эти все. Ты поняла.

— Поняла.

Рита ушла вперёд, к дверям зала, откуда снова пошла музыка — та же композиция, снова с начала.

Алиса остановилась у окна.

В тёмном стекле стояла женщина в белом платье с серой полосой по подолу, с чужим пиджаком на руке.

Женщина была совершенно спокойна. Это и было самое страшное. Не то, что она устала. А то, что ей было всё равно.

Она вошла в зал, где всё уже стояло на своих местах.

Столы были расставлены полукругом, стулья затянуты белым, на каждом — бант, завязанный одинаково. Мать стояла в центре и держала в руках две салфетки, почти неотличимые.

— Вот ты где. — Она оглядела дочь и, конечно, увидела подол. Но сегодня не сказала о нём. Сегодня было другое. — Смотри. Слоновая кость или шампань?

Алиса посмотрела на салфетки. Они были одного цвета.

— Слоновая кость.

— Ты даже не смотришь.

— Смотрю. Левая.

Мать поднесла обе к свету, сравнила, отложила правую и сразу забыла про неё. Её лицо было счастливым — по-настоящему, без притворства. Она готовила этот день дольше, чем Алиса была с Ником. Она знала рассадку наизусть, помнила, кто с кем не разговаривает, кого нельзя сажать у окна. Она держала в голове всю конструкцию этого вечера так же, как Алиса держала в голове чертёж.

Это её проект, подумала Алиса. Не мой. Я в нём — несущая стена. Меня нельзя убрать, но меня никто не спрашивал.

Она тут же устыдилась этой мысли. Мать хотела ей только хорошего. Все хотели ей только хорошего. В этом и была вся тяжесть — ей желали хорошего с такой силой, что уже не оставалось места сказать, что она чувствует. Да она и не знала, что сказать. Просто стояла в зале, где было очень красиво, и держала в руке салфетку, которую выбрала не глядя.

Ник подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Устала?

— Немного.

— Ещё день. — Он сказал это ей на ухо, тепло. — Один день, и мы уедем, и никого не будет. Только ты и я.

Он говорил искренне. Он ждал этого дня. Он всё сделал правильно — расписание, машину, воду без газа, которую она любит. Он ни в чём не был виноват. И от этого почему-то было только хуже.

— Один день, — повторила Алиса.

✱ ✱ ✱

Домой она попала после полуночи.

Ник довёз, поднялся, проверил, заперта ли балконная дверь, поставил ей воду на тумбочку и напомнил, что машина за ней придёт в девять. Он поцеловал её в висок и ушёл к себе — они не жили вместе, так решил Ник: «до свадьбы пусть будет как положено». Алиса никогда не спрашивала, кем положено.

Платье она повесила на дверцу шкафа. Серая полоса на подоле осталась. При свете лампы она была даже заметнее.

Платье выбирали втроём — мать, Ник и женщина из свадебного салона, которая говорила «мы» про Алисину талию. Алиса тогда сидела в кресле и пила воду без газа. Когда спросили, какое нравится, она показала на ближнее. Не потому что нравилось. Просто до него было ближе идти. Никто не заметил.

Алиса села на край кровати и высыпала сумку на одеяло.

Телефон. Ключи. Нетронутая помада. Рулетка, которую Ник так и не отобрал, — она переложила её обратно, пока он говорил с матерью. И фотография.

Она взяла карточку и поднесла к лампе.

Дом. Пустое поле. Утренний косой свет. Она смотрела на снимок глазами, которыми привыкла смотреть на чужую работу, — и не находила, к чему придраться. Дом был поставлен правильно. Окна держали пропорцию. Тот, кто его чертил, знал, что делает, и бросил на середине.

Она перевернула карточку.

Слово наверху было одно: «Первый».

Под ним — строчка, написанная быстро, с нажимом, так что перо в одном месте порвало бумагу. Сначала Алиса приняла её за подпись. Потом поднесла ближе.

Это была не подпись. Это были цифры. Две группы, через запятую, с точками внутри. Она знала такие цифры. Она работала с ними каждый день.

Координаты.

Кто-то от руки выписал на обороте фотографии географические координаты. И почерк был не мужской — тонкий, торопливый, с длинными петлями. Женский.

Алиса долго сидела и смотрела на две строчки цифр.

Потом взяла телефон и, прежде чем успела подумать, зачем, вбила координаты в карту.

Точка загорелась далеко от города. На побережье. Там, где по карте не было почти ничего — тонкая дорога вдоль моря и одинокий значок постройки в стороне от неё.

Дом существовал.

Алиса выключила экран. В комнате стало темно, только лампа на тумбочке и белое пятно платья на дверце шкафа.

Утром в девять за ней придёт машина. Мать. Фата. Салон. Женщина, которая говорит «мы» про её талию.

Она положила фотографию рядом с водой, легла и не стала выключать лампу.

— А если я уже не могу? — сказала она вслух, в потолок.

Никто не ответил. Дом на фотографии стоял в пустом поле и ждал уже, судя по свету на снимке, много лет.

Алиса закрыла глаза.

Она ещё не знала, что утром вместо салона поедет туда.

Но лампу так и не выключила — до самого утра.

Глава 2. Возвращение

Будильник Алиса не ставила. Её разбудил телефон.

Она нащупала его на тумбочке, не глядя, и задела фотографию. Карточка съехала на пол. Алиса свесилась с кровати, подняла её и только потом ответила.

— Ты встала? — Ник был бодрым, как всегда в семь. Он вставал в шесть, успевал на пробежку и звонил ей уже с готовым планом на день. — Я скинул расписание. В десять примерка фаты, в час обед с моими, вечером ничего, отдыхаешь.

— Хорошо.

— Ты какая-то тихая.

— Я только проснулась.

— Волнуешься. — Он произнёс это как диагноз, спокойно и уверенно. — Это нормально. Всё под контролем, тебе вообще не о чем думать. Просто приезжай к десяти.

— Хорошо.

— Я тебя люблю.

— И я, — сказала она и уже нажала отбой, когда поняла, что ответила не ему, а в короткие гудки.

Она села в кровати. В руке была фотография.

При дневном свете дом выглядел иначе, чем ночью. Ночью он казался тайной. Утром — просто старый снимок: недостроенное здание в поле, косой утренний свет, загнутый угол. И две строчки на обороте. Слово «Первый». И под ним — цифры, которые она вчера вбила в карту и которые показали точку на побережье.

Точка существовала. Дом существовал. Это она проверила ещё ночью, лёжа с телефоном под одеялом, как будто делала что-то запретное.

Телефон зазвонил снова. Мать.

— Ты уже собираешься?

— Почти.

— Не «почти», Алиса. Сегодня фата, это важно. Ты вечно опаздываешь, когда речь о тебе самой.

— Я помню про фату.

Пауза. Алиса знала эту паузу. Мать набирала воздух.

— Ты счастлива?

— Да.

— Ты говоришь «да» так, как говорят «отстань».

Алиса промолчала. За окном было серое утро — то самое, про которое Марк вчера сказал «дождь», и которое обещали ясным. По стеклу шли редкие капли.

— Ник хороший, — сказала мать мягче. — Он надёжный. С ним не будешь метаться, как я с твоим отцом. Ты просто устала. После свадьбы всё встанет на места.

— Наверное.

— Не «наверное». — Голос снова затвердел. — Приезжай к десяти. Не подведи меня хотя бы сегодня.

Гудки.

Алиса опустила телефон на одеяло.

«Хотя бы сегодня». Она даже не обиделась — так привыкла. Мать всю жизнь говорила с ней так, будто Алиса вот-вот что-то испортит. И самое странное: рядом с матерью Алиса действительно начинала всё портить. Роняла, забывала, опаздывала. Как будто занимала чужое место и боялась, что заметят.

Она встала.

Квартира была новая, купленная Ником к свадьбе. Светлая, удобная, с мебелью, которую выбирал дизайнер по фотографиям из журнала. Алиса прожила здесь два месяца и до сих пор иногда открывала не тот шкаф. Вещи стояли на местах, которые придумал не она, и слушались чужой логики. Даже чашки висели ручками в одну сторону.

Свадебное платье висело на дверце шкафа. Серую полосу на подоле она вчера так и не отчистила. При дневном свете полоса была видна отчётливо — тонкая, серая, поперёк белого.

Алиса посмотрела на неё.

Вчера эта полоса привела бы её в ужас. Сегодня — нет. Сегодня она смотрела на испачканное платье и не чувствовала ничего, кроме странного спокойствия, от которого было немного не по себе.

Она пошла в душ. Оделась. Джинсы, свитер, пальто — обычное, не свадебное. Собрала волосы. Всё как перед примеркой.

В прихожей она взяла ключи от машины.

Фотография лежала на тумбочке, там, куда она положила её после звонка.

Алиса вернулась, взяла карточку и опустила в карман пальто.

Она сказала себе, что просто не хочет её терять.

✱ ✱ ✱

Салон был в центре. Дом на побережье — в сорока минутах в другую сторону.

Алиса выехала со двора. На светофоре перед выездом на проспект она стояла дольше, чем горел красный, — просто сидела, положив руки на руль, и смотрела, как «дворники» сгоняют с лобового стекла редкие капли. Направо был центр, фата, мать в десять. Налево уходило шоссе на побережье.

Загорелся зелёный. Сзади посигналили.

Она повернула налево.

Это вышло почти само. Она не приняла решения — просто руки повернули руль, и город начал редеть за окном: сначала пропали высокие дома, потом торговые центры, потом заправки. Пошли гаражи, пустыри, длинные бетонные заборы. Дождь то начинался, то замирал.

Телефон в кармане завибрировал. Она не достала его.

Навигатор вёл её по шоссе вдоль воды. Слева тянулось море — серое, спокойное, сливающееся с небом так, что линию горизонта было не найти. Алиса опустила стекло. В машину вошёл холодный солёный воздух, и впервые за много дней ей захотелось дышать глубоко.

Она поймала себя на том, что улыбается. Без причины. Просто оттого, что едет не туда, куда должна.

«Через двести метров вы прибудете в пункт назначения», — сказал навигатор.

Дороги дальше не было — только грунтовая колея, уходящая от шоссе к холму. Алиса съехала на обочину и заглушила мотор.

На холме стоял дом.

Тот самый. С фотографии.

✱ ✱ ✱

Она узнала его сразу, ещё из машины. Белые стены, проёмы без рам, плоская недоделанная крыша. Дом стоял один, боком к морю, и от этого казался ещё более пустым — как человек, который отвернулся, чтобы не заговорили.

Алиса пошла к нему через мокрую траву. Пальто быстро набрало влаги внизу. Она не замечала.

Вблизи дом был меньше, чем на снимке, и печальнее. Кладка хорошая — она отметила это машинально, — а вот бросили его давно: в проёмах рос бурьян, на пороге лежали листья нескольких осеней. Кто-то строил всерьёз, с расчётом, с деньгами. И в какой-то момент просто ушёл.

Она поднялась на две ступени ко входу. Двери не было — только проём.

Внутри было пусто и гулко. Одна большая комната, будущие перегородки намечены только кладкой в один кирпич — их начали и бросили. Алиса вошла. Пол был земляной, кое-где залитый бетоном пятнами, будто заливали в разные годы и всякий раз останавливались.

Она сделала то, что делала всегда в чужих недостроях, — начала достраивать его в уме. Здесь встала бы лестница, свет из этого проёма падал бы утром на стол, кухню логично было бы увести в северный угол, к воде. Дом был задуман хорошо. У того, кто его чертил, был замысел — просторный, светлый, для жизни. И этот замысел висел здесь, в пустых стенах, недовоплощённый, как задержанный вдох.

Алиса остановилась посреди комнаты.

Она знала это чувство. Не про дом — про себя. Всю жизнь её тоже кто-то достраивал в уме: мать, Ник, женщина из салона со своим «мы». У них был замысел. Красивый, светлый, для жизни. И она стояла внутри этого замысла, как эта комната, — с намеченными перегородками, которые начали не там, где она бы начала сама.

Она отогнала мысль. Слишком.

На косяке, изнутри, на уровне глаз, чьей-то рукой был процарапан значок. Не буква. Не слово. Простая вертикальная чёрточка, одна. Как будто кто-то отметил: был здесь. Или: первый.

Алиса достала фотографию из кармана. Перевернула. Слово «Первый», написанное быстрой женской рукой.

Она стояла и смотрела то на снимок, то на чёрточку на косяке, и не заметила, как сзади подъехала машина.

Хлопнула дверь. Она обернулась.

По траве к дому шёл человек с крыши. Та же тёмная куртка. На плече — сумка с камерой.

Марк остановился шагах в десяти. Он не удивился. Или не показал.

— Вы, — сказал он.

— Я.

Он оглядел её — джинсы, мокрое пальто, фотографию в руке. Задержал взгляд на карточке.

— Это моё.

— Вы её обронили. Вчера. — Алиса протянула снимок. — Я хотела вернуть.

Он не взял.

— Могли выбросить.

— Могла.

— Но приехали за сорок километров.

Она не нашлась, что ответить. Он был прав, и это было неудобно.

Марк поднялся мимо неё на ступени, заглянул в проём, но внутрь не вошёл. Просто смотрел в пустоту дома, как вчера смотрел в видоискатель.

— Как вы узнали, где это? — спросил он.

— Координаты. На обороте.

— Вы прочли координаты по фотографии.

— Я с ними работаю.

Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее — впервые с интересом.

— Строите?

— Строю. — Она помолчала. — Строила. Сейчас больше согласовываю чужое.

Марк кивнул, будто это что-то объяснило.

Он снял сумку, достал камеру и стал снимать дом — не позируя, не выбирая, просто обходя проём и щёлкая. Алиса смотрела.

— Вы и его снимаете. Как ту стену.

— Его — давно.

— Он тоже под снос?

Марк опустил камеру.

— Нет. Он просто пустой. Таких восемь.

Вот оно опять — восемь. Вчера на крыше, теперь здесь.

— Что за восемь? — спросила Алиса.

Марк не ответил сразу. Он смотрел в проём дома, и по его лицу нельзя было понять, думает он или просто молчит.

— Восемь домов, — сказал он наконец. — Их построил один человек. В разных местах. И ни в одном не остался.

— Кто?

— Это долго.

— Я никуда не спешу.

— У вас в десять примерка.

Алиса вздрогнула. Она не говорила ему про десять. Потом поняла — не говорила, но стоит здесь в пальто, промокшая, не в салоне, и это читается без слов.

— Не спешу, — повторила она тише.

Марк убрал камеру в сумку. Застегнул. Посмотрел на неё — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят, прежде чем что-то решить.

— Я еду ко второму, — сказал он. — Сегодня. Он в трёх часах отсюда.

Он не приглашал. Он просто сообщил, куда едет, и оставил ей пространство — как оставляют открытой дверь, не говоря «входи».

— А что во втором?

— Не знаю. Я его ещё не видел.

Он пошёл к машине.

Алиса осталась стоять на ступенях пустого дома. В кармане снова завибрировал телефон — коротко, настойчиво. Она знала, кто это. Знала, что через двадцать минут начнут звонить по-настоящему, все сразу: Ник, мать, салон, — и что каждый час её отсутствия будет стоить дороже предыдущего.

Она посмотрела на дом. На чёрточку на косяке. На человека, который уже садился в машину и не оглядывался — ему было всё равно, поедет она или нет.

И именно потому, что ему было всё равно, ей вдруг захотелось поехать.

Марк завёл мотор.

Алиса достала телефон. Восемь пропущенных. Ник — четыре, мать — три, салон — один. Пока она смотрела, экран загорелся снова: Ник.

Она держала телефон в руке и смотрела на его имя. Стоило нажать зелёное — и через час она была бы дома, в тепле, с горячим чаем, и все были бы довольны, и жизнь пошла бы по расписанию, присланному в семь утра. Достаточно было одного движения пальца. Она знала это движение наизусть — соглашаться было легко, она умела это лучше всего на свете.

Звонок оборвался сам. На экране осталось: «Пропущенный. Ник».

Она набрала одно сообщение — матери, потому что Нику не смогла бы, — и держала палец над кнопкой дольше, чем нужно.

«Не приеду на примерку. Со мной всё хорошо. Не ищите».

Отправила. И, пока не передумала, зажала кнопку и выключила телефон совсем. Экран погас. Стало очень тихо — только ветер с моря и мотор чужой машины впереди.

Первый раз в жизни её нельзя было найти.

Машина Марка тронулась и остановилась у выезда на шоссе. Не поехала. Ждала.

Алиса сбежала со ступеней и пошла к ней через мокрую траву — быстро, придерживая полы пальто, точно так же, как вчера придерживала подол на лестнице.

Дом остался стоять на холме, боком к морю, пустой, с одной процарапанной чёрточкой на косяке.

Первый.

✱ ✱ ✱

В машине пахло кофе из бумажного стакана и чем-то химическим — потом она узнает, что так пахнет плёнка. На заднем сиденье лежали сумки, штатив, свёрнутый спальник и коробка из-под обуви, перетянутая резинкой. Алиса села вперёд, положила руки на колени и не знала, куда девать взгляд.

Марк вырулил на шоссе. Море ушло вправо и потянулось вдоль дороги.

Первые полчаса они молчали.

Алиса ждала, что он спросит — про платье вчера, про то, почему она сбежала с примерки, про Ника. Люди всегда спрашивали. Мать спрашивала, подруги спрашивали, коллеги спрашивали. Всем нужно было понять, разложить её по полкам, дать совет.

Марк не спрашивал ничего. Он вёл машину и смотрел на дорогу, и молчание его, кажется, вполне устраивало.

— Вы не хотите узнать? — не выдержала она.

— Что?

— Почему я здесь. Кто я вообще. У меня свадьба послезавтра.

— Если захотите — скажете.

Она посмотрела на него сбоку. Профиль был спокойный, чуть усталый.

— Большинство людей спрашивают.

— Большинству людей нужен ответ. Мне нужен кадр.

Это должно было прозвучать холодно, но прозвучало почти успокаивающе. Он не лез. Впервые за долгое время рядом был человек, которому от неё ничего не требовалось.

Они проехали посёлок — низкие дома, магазин, автобусная остановка с выцветшим расписанием. Марк сбросил скорость, посмотрел на остановку, но снимать не стал.

— А кто их строил? — спросила Алиса. — Восемь домов.

Он помолчал.

— Женщина.

— И бросала?

— Строила и уходила. Каждый раз доводила почти до конца — и уходила. — Он говорил ровно, но Алиса услышала в этом «ровно» что-то натянутое, как гладко зашпаклёванная трещина. — Восемь раз.

— Вы её знали?

Он не ответил. Включил поворотник, хотя поворачивать было некуда, и через несколько секунд выключил обратно. Алиса поняла, что зашла куда-то, куда пока нельзя.

— Извините.

— Ничего.

Дальше опять ехали молча, но молчание стало другим — не пустым, а полным того, о чём он не сказал.

Дорога поднялась на пригорок, и внизу открылась развилка, заправка, кафе с жёлтой вывеской.

— Есть хотите? — спросил Марк.

— Нет.

В животе у неё тут же заурчало — громко, некстати. Марк, не глядя, свернул к заправке.

— Я тоже нет, — сказал он.

Они взяли по стакану кофе и по сэндвичу и ели в машине, глядя на пустую дорогу за стеклом. Кофе был плохой, сэндвич резиновый. Алиса не помнила, когда ела с таким аппетитом.

— Куда мы едем? — спросила она с набитым ртом и сама засмеялась над тем, как это прозвучало.

— К дому, который называется «второй».

— А у него есть настоящее имя?

Марк отпил кофе.

— У всех есть. Их написала она, на обороте. — Он кивнул на бардачок. — Посмотрите, если хотите.

Алиса открыла бардачок. Внутри, перетянутая той же резинкой, лежала пачка фотографий — старых, с загнутыми углами. Она вытянула верхнюю, перевернула.

Дом. И слово на обороте, той же торопливой рукой: «Второй. Дом, который не построили».

Она провела пальцем по надписи. Чернила в одном месте продавили бумагу насквозь — женщина писала с нажимом, зло или наспех.

— Странное имя, — сказала Алиса. — Дом, который не построили. Но он же есть на фото.

— Есть. — Марк смял стакан. — Значит, дело не в стенах.

Он завёл мотор.

Алиса держала фотографию на коленях и смотрела на неё, пока заправка не скрылась за поворотом. Потом аккуратно вернула снимок в пачку и закрыла бардачок.

Ей не пришло в голову, что она едет в трёх часах езды от города с человеком, которого знает сутки, без вещей, без телефона, в мокром пальто. А если и пришло — то не испугало.

За окном тянулось море. Дорога уходила вперёд и не думала кончаться.

Глава 3. Дом, который не построили

Второй дом они увидели уже в сумерках.

Первый час они ехали молча. Алиса смотрела в окно на воду и привыкала к странной мысли, что её никто не ищет, — вернее, ищут, но не могут найти. Телефон лежал в кармане пальто чёрным и мёртвым. Каждые несколько минут ей хотелось его включить — не чтобы ответить, просто чтобы посмотреть, сколько там пропущенных, сколько тревоги она за собой оставила. Она не включала. Это было как держать руку над огнём и проверять себя.

— Расскажите про неё, — сказала она наконец. — Про ту, что строила.

Марк молчал так долго, что она решила: не ответит.

— Что рассказать.

— Хоть что-нибудь. Кто она. Сколько ей лет. Почему восемь домов.

— Ей было бы сейчас шестьдесят один, — сказал Марк.

«Было бы». Алиса услышала это и не стала переспрашивать. Есть слова, за которые нельзя дёргать сразу.

— Она строила всю жизнь, — продолжил он, глядя на дорогу. — Не по профессии. Просто не могла иначе. Находила место, загоралась, всё бросала, строила дом. Доводила почти до конца. А потом в один день собирала сумку и уезжала. И начинала следующий, за триста километров.

— От чего она бежала?

— Я думал, что знаю. — Марк перехватил руль. — Оказалось, не знаю ничего.

Он замолчал, и по тому, как он замолчал, Алиса поняла: дверь опять закрылась. Она не стала стучать.

Дорога свернула от воды вглубь, пошла полем. Машину качало на выбоинах. В салоне всё так же пахло плёнкой и остывшим кофе, и Алиса, сама не заметив, задремала — привалилась виском к холодному стеклу и проснулась только оттого, что машина сбавила ход.

За окном было поле, синее в сумерках, и на нём — дом.

Она выпрямилась.

Первое, что она подумала: здесь кто-то живёт.

Дом был целый. Не то что первый — с проёмами вместо окон и бурьяном на пороге. Этот стоял под крышей, с рамами, с застеклёнными окнами, с крыльцом. Аккуратный, соразмерный, будто сошедший с эскиза. В сумерках его можно было принять за жилой.

— Странно, — сказала она. — Он готов.

— Он готов уже двадцать лет, — сказал Марк.

Он остановил машину у обочины, но мотор не заглушил сразу — посидел несколько секунд, глядя на дом через стекло, как смотрят на что-то, к чему не хочется подходить. Потом всё-таки выключил зажигание.

Стало очень тихо. Только ветер шёл по полю ровными волнами, пригибая траву.

Они пошли к дому.

Вблизи иллюзия жилого рассыпалась. Стёкла были целые, но мутные от пыли изнутри, в потёках. Крыльцо — чистое, но без единого следа: ни отпечатка, ни соринки, будто по нему никогда не поднимались. На двери висел замок. Старый, но крепкий, и петли под ним не тронуты ржавчиной там, где их касалась бы рука.

Никто никогда не открывал эту дверь.

Алиса отступила на шаг и посмотрела на дом целиком.

И вот тут ей стало не по себе.

Дом был безупречен. Она видела это глазом, которым за пятнадцать лет привыкла находить ошибку в чужой работе, — и не находила её. Пропорции окон держали фасад. Свес крыши был рассчитан ровно на тот угол, под которым сюда падает зимнее солнце. Крыльцо смотрело на юго-восток — чтобы утренний свет входил в переднюю комнату. Всё было продумано. Всё было правильно. До последнего сантиметра.

И всё было мёртвым.

— Кто его строил? — спросила она тихо.

— Та же, что и первый.

— Она архитектор?

— Нет. — Марк смотрел на дом снизу, от крыльца. — Она просто знала, как надо. Всегда знала, как надо. Это разные вещи.

Алиса обошла дом по кругу.

С задней стороны — то же самое. Ни одной ошибки. Ни одной живой линии. Дом, вычерченный до совершенства и запертый на замок в тот день, когда его достроили. Кто-то двадцать лет доводил его до идеала — и ни разу не вошёл внутрь.

Она присела у фундамента, тронула шов кладки. Ровный, выверенный, будто по нитке. Провела дальше — и здесь ровный. И здесь. Она искала место, где рука дрогнула, где мастер устал, где чуть-чуть не хватило, — то живое место, которое есть в любой настоящей работе. Не нашла.

— Странно, — сказала она вслух.

— Что странно?

— В хорошей работе всегда видно, где человеку было трудно. Где он сомневался. Где переделывал. — Она выпрямилась, отряхнула ладони. — А здесь нет. Как будто ей ни разу не было трудно. Как будто она ни секунды не сомневалась, что делает всё правильно.

— Она и не сомневалась, — сказал Марк. — В домах — никогда.

— А в чём сомневалась?

Он не ответил. Но Алиса услышала в этом «в домах — никогда» целую жизнь, о которой он не хотел говорить, — жизнь, где было что-то, кроме домов, и где всё как раз пошло не по чертежу.

Она знала эту логику. Знала слишком хорошо.

Так строила она сама. Проект за проектом, расчёт за расчётом, всё по нормам, всё без единой ошибки, всё так, что не придерёшься. Начальство её ценило именно за это: Алисе можно не проверять. И так же она жила: расписание Ника по минутам, платье, выбранное без неё, квартира, где чашки висят ручками в одну сторону. Идеальный план собственной жизни, вычерченный набело, без помарок, без сомнений. Оставалось только войти.

Она так и не вошла.

Алиса остановилась у задней стены и положила ладонь на холодные доски.

— Он не построен, — сказала она.

Марк подошёл сзади.

— Он стоит.

— Стоит. Но в нём никто не жил и не будет. — Она провела рукой по стене. — Можно вычертить всё идеально и так и не начать жить. Дом есть. А дома — нет.

Она сказала это про дом. Но услышала — про себя. И по тому, как Марк молчал за спиной, поняла, что он тоже услышал.

✱ ✱ ✱

Внутрь было не попасть. Замок держал крепко, окна не поддавались, а ломать Марк не стал — сказал только: «Я их не вскрываю». Как и на первом доме, он не переступил порога. Обошёл, поснимал, но к двери подходил боком, будто она могла его окликнуть.

Алиса это заметила ещё вчера, на первом доме. Сегодня — убедилась.

— Вы никогда не заходите внутрь, — сказала она.

Марк опустил камеру.

— Нет.

— Почему?

Он не ответил. Присел, поменял что-то в объективе, чего менять было не нужно. Алиса уже начинала узнавать этот жест — так он уходил от вопроса, к которому не был готов.

— Снаружи честнее, — сказал он наконец. — Внутри начинаешь думать, как там было. А я не хочу думать. Я хочу снять, как есть.

— А как есть?

— Пусто. — Он поднялся. — Везде одинаково пусто. Восемь раз.

Солнце село. Поле стало серым, потом сизым. С воды потянуло холодом, и Алиса впервые за день вспомнила, что на ней всего лишь пальто и что она не ела с той резиновой заправочной булки.

Марк, не спрашивая, достал из машины термос, два стакана и всё ту же коробку из-под обуви, перетянутую резинкой, — но её не открыл, а подложил Алисе под спину, чтобы удобнее было сидеть на пороге. В термосе был чай. Плохой, слишком сладкий. Они пили его на крыльце дома, в который никто никогда не входил, и смотрели, как над полем зажигаются первые звёзды.

— А у вас там что? — Алиса кивнула на коробку под спиной.

— Её. — Марк помолчал. — Не открывал.

— Восемь лет?

— Открою на восьмом доме. Не раньше.

Алиса не стала спрашивать почему. Она уже поняла, что у Марка всё устроено так: он не забегает вперёд. Снимает по одному дому, едет по одному отрезку, живёт по одному дню. Как будто боится: заглянешь в конец — и не хватит сил дойти.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Ещё один.

— Вам не странно, что я здесь? Совсем чужой человек. Вы могли уехать вчера один и забыть.

Марк подумал.

— Мне странно, что вы не уехали, — сказал он. — У вас послезавтра свадьба. А вы сидите на пороге пустого дома и пьёте плохой чай.

— Уже завтра, — тихо сказала Алиса. — Свадьба была бы завтра.

Слово «была бы» повисло в темноте. Она произнесла его сама, впервые, и удивилась, как легко оно вышло. Не «будет». «Была бы». Как будто той свадьбы уже не существовало — не потому, что она что-то решила, а потому, что тело за неё уже всё решило, ещё вчера, на перекрёстке, когда руки повернули руль налево.

— Вы жалеете? — спросил Марк.

Алиса прислушалась к себе — честно, до дна.

— Я боюсь, — сказала она. — Но не жалею. Это, наверное, странно.

— Это не странно.

Они допили чай. Ветер стих. Поле стало совсем чёрным, и только дом белел за спиной — идеальный, пустой, никому не нужный, и от этого почему-то было грустно, как бывает грустно от чужой напрасной работы.

— Завтра поедем к третьему? — спросила Алиса.

Марк посмотрел на неё сбоку.

— «Поедем».

— Что?

— Вы сказали «поедем».

Алиса открыла рот и закрыла. Она не заметила, как сказала. Ещё вчера утром у неё была свадьба, мать, фата, расписание. Сегодня она сидела на чужом пороге в трёхстах километрах от дома, с выключенным телефоном, и говорила «поедем» человеку, которого знала сутки.

Ей стоило испугаться. Она прислушалась к себе — страха не было. Было что-то другое, чему она пока не знала названия: как будто её долго держали под водой, а сейчас впервые дали вдохнуть, и от воздуха немного кружилась голова.

— Поедем, — сказала она твёрдо. — Я хочу увидеть все восемь.

Марк ничего не ответил. Но Алиса заметила: он чуть отодвинул термос, чтобы стоял ближе к ней, чем к нему. Мелочь. Она бы не увидела её ни в ком другом. В нём — увидела.

Ночевали в машине. Марк отдал ей заднее сиденье и спальник, сам остался впереди, откинув спинку. Алиса думала, что не уснёт в чужой машине рядом с чужим человеком. Уснула через пять минут — так, как не спала уже год.

Последнее, что она успела подумать, засыпая: за всю жизнь никто ни разу не отодвигал ради неё стакан ближе.

Один раз она всё-таки проснулась среди ночи.

Переднее сиденье было пустым. Дверца приоткрыта, в салон тянуло холодом.

Алиса приподнялась и увидела Марка через лобовое стекло. Он стоял у дома, у самого крыльца, спиной к машине, и не снимал — камера висела на груди. Просто стоял и смотрел на запертую дверь, будто ждал, что она откроется сама. Луна вышла из-за облака, и на секунду Алиса увидела его лицо в профиль — не то, что днём. Днём он был спокойный, закрытый, ровный. Сейчас он был похож на человека, который стоит у чужой палаты и не решается войти.

Она не окликнула его. Легла обратно и притворилась спящей.

Марк вернулся минут через десять, тихо сел вперёд, долго не двигался. Потом Алиса услышала, как он один раз, коротко, выдохнул — так выдыхают, когда сдерживались весь день. И затих.

Она лежала с закрытыми глазами и думала: он ищет эти дома не для того, чтобы их найти. Он ищет их, чтобы наконец с ними попрощаться. Только пока не может.

Утром она ничего не сказала.

✱ ✱ ✱

Разбудил её свет.

Утро пришло ясное — то самое, которое обещали на её свадьбу и которого на свадьбе, наверное, так и не будет. Солнце било низко, через поле, прямо в окна дома, и Алиса, ещё не проснувшись толком, посмотрела на него — на переднюю комнату, куда как раз входил рассчитанный кем-то двадцать лет назад утренний свет.

И в этом свете, за мутным стеклом, на голом полу пустой запертой комнаты она увидела то, чего вчера в сумерках не было видно.

На полу, посреди пустой комнаты, лежал конверт.

Белый. Чистый. Не тронутый ни пылью, ни временем — не то что всё вокруг. Он лежал ровно в квадрате света, будто его положили так, чтобы утром он попал под первый луч. И его нельзя было там оказаться: дверь заперта на замок, который не открывали, окна целы, дом стоит пустым двадцать лет.

Алиса протёрла глаза. Посмотрела снова. Конверт не исчез.

Она перевела взгляд на пол вокруг него. Пыль лежала ровным серым слоем, нетронутая, — ни следа, ни отпечатка, ничего, что показывало бы, как конверт сюда попал. Он просто был. Белый на сером, чистый в грязном, невозможный в запертом.

Алиса выбралась из машины и подошла к окну вплотную. Приложила ладони к стеклу, отгородилась от солнца.

Конверт лежал лицом вверх. На нём было что-то написано — одно слово, от руки. Стекло было мутное, слово расплывалось, и как она ни всматривалась, прочесть не могла. Только видела: буквы. Женская рука.

— Марк, — позвала она, не отрываясь от стекла. — Идите сюда. Тут конверт.

Он не подошёл.

Она обернулась. Марк стоял у машины, там, где встал, и не двигался. Лицо у него было серое.

— Какой конверт, — сказал он. Не спросил — сказал, глухо, как говорят, когда очень не хотят услышать ответ.

— Белый. На полу. Внутри. — Алиса снова прижалась к стеклу. — Свежий, чистый, будто вчера положили. Марк, дом заперт двадцать лет. Как он туда попал?

Марк наконец сдвинулся. Подошёл — медленно, будто каждый шаг чего-то стоил, — встал рядом и посмотрел в окно.

Алиса смотрела не на конверт. Она смотрела на него. И видела, как у человека, который двадцать лет снимал только пустое, «потому что пустое ничего не просит», на глазах это пустое чего-то у него попросило.

— Это её почерк, — сказал он очень тихо.

— Чей?

Он не ответил. Он смотрел на белый прямоугольник в квадрате утреннего света, и губы у него шевелились, будто он читал слово, которое Алиса разобрать не могла, — читал и не верил.

— Марк. — Она тронула его за рукав. — Кто мог здесь быть? Дом заперт. Кто положил конверт?

Он повернулся к ней. И сказал то, от чего у неё по спине прошёл холод — не от смысла даже, а от того, каким голосом:

— Никто не мог. Она умерла восемь лет назад.

Ветер прошёл по полю, пригнул траву, качнул незапертую дверь машины.

За мутным стеклом, в квадрате света, лежал белый конверт, которого не могло быть, — и ждал, когда его прочтут.

Глава 4. Продолжение поиска

«Она умерла восемь лет назад».

Слова висели в утреннем воздухе, и ни он, ни она не спешили их трогать.

Алиса стояла у мутного окна, отняв ладони от стекла, и не знала, что говорить. Минуту назад она спала на заднем сиденье, и было просто холодное ясное утро. Теперь в запертом двадцать лет доме лежал конверт, которого не могло быть, а рядом стоял человек, у которого только что отняли последнюю опору — «пустое ничего не просит». Это пустое попросило.

— Марк. — Она сказала это осторожно, как говорят с тем, кто стоит на краю. — Кто она была?

Он не ответил. Он смотрел на конверт, и было видно, как он думает — тяжело, через силу, будто ворочает что-то большое, что давно не трогал. Лицо у него застыло и напряглось, и Алиса не стала мешать.

— Не сейчас, — сказал он наконец. — Сначала достанем.

И вот тут началось странное.

Марк не хотел вскрывать дом.

Он стоял у окна, смотрел на белый конверт в квадрате света и не двигался. Алиса уже знала это его свойство — замирать перед тем, к чему нельзя подойти. Но сейчас в нём боролось что-то ещё. Он то делал полшага к двери, то отступал.

— Вы сказали, что не вскрываете их, — напомнила Алиса.

— Не вскрываю.

— Тогда как мы его достанем?

Марк молчал.

— Марк. — Она встала между ним и окном, чтобы он смотрел на неё, а не на конверт. — Если она умерла восемь лет назад, а дом заперт двадцать — этого конверта тут быть не может. Но он есть. Значит, кто-то сюда вошёл. Недавно. И вышел, заперев за собой. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— И?

— Значит, я иду по домам не один, — тихо сказал он. — И, кажется, иду вторым.

Он произнёс это так, будто признавался в чём-то, чего боялся сам. Алиса не поняла до конца, но по спине снова прошёл холодок — уже второй раз за утро.

Они обошли дом ещё раз. Замок на двери был старый, но целый. Окна — глухие, без форточек. Марк не тронул ни того, ни другого. Он остановился у задней стены, там, где Алиса вчера искала живое место кладки, присел и провёл рукой понизу.

— Здесь, — сказал он.

Одна доска обшивки внизу держалась на честном слове — гвозди вынуты давно, аккуратно. Кто-то уже открывал этот лаз и закрывал за собой. Марк отвёл доску в сторону. За ней был тёмный подпол и ход внутрь.

— Вы говорили, что не входите, — сказала Алиса.

— Я и не войду. — Он посмотрел на неё. — Пролезете вы. Если захотите.

Она посмотрела на тёмный лаз. Оттуда тянуло холодом и пылью. Ещё три дня назад Алиса не полезла бы в подпол заброшенного дома ни за что — испачкать руки, порвать пальто, а вдруг там крысы, а вдруг обвалится. Она всю жизнь так: сначала перечисляла, что может пойти не так, а потом не делала.

Сейчас она стояла и смотрела в темноту, и впервые ей было всё равно, что может пойти не так.

— Хочу, — сказала она.

И полезла первой, не дожидаясь, пока передумает.

✱ ✱ ✱

Внутри пахло пылью и деревом, как пахнет в доме, где никогда не топили. Свет входил только через мутные окна, ложился на пол длинными полосами. Алиса выпрямилась в пустой комнате — той самой, идеальной, безупречной, мёртвой.

Изнутри дом был ещё страшнее, чем снаружи. Снаружи он хотя бы притворялся жилым. Внутри было видно правду: голые стены, ни следа человека, ни гвоздя, ни выцветшего пятна от картины, ни царапины у порога, где обычно тремся, входя. Дом простоял двадцать лет и ни разу не был ничьим. Даже пыль легла в нём как-то ровно, музейно, будто и ей было велено не оставлять следов.

Алиса поймала себя на том, что ступает тихо, как в чужой квартире. Хотя чужой квартирой была её собственная — та, с чашками ручками в одну сторону. А здесь, в пустом доме мёртвой женщины, она почему-то чувствовала себя дома больше, чем там.

Она пошла к конверту. Половицы под ногами не скрипнули — их клали так же безупречно, как всё остальное.

Он лежал в квадрате света. Она подняла его.

Плотная бумага, чуть желтоватая. На лицевой стороне — одно слово тем же торопливым женским почерком, что и на оборотах фотографий. Алиса прочла его и остановилась.

Слово было: «Второй».

Не имя. Не «кому». Просто номер дома, у которого она стояла. Как будто тот, кто оставил конверт, знал: сюда придут именно к этому дому, именно в этом порядке.

Алиса надорвала край.

Внутри не было письма.

Внутри был чертёж.

Сложенный вчетверо лист кальки, и на нём — дом. Этот самый, второй. Планировка, разрезы, все размеры, выведенные твёрдой рукой. Алиса развернула кальку у окна и стала читать её так, как читала всю жизнь чужие проекты, — быстро, профессионально, по линиям.

И на середине остановилась.

Чертёж был не такой, как дом.

Снаружи и в плане всё совпадало до сантиметра — те же стены, те же окна, тот же выверенный свес крыши. Но внутри, на кальке, была нарисована ещё одна комната. Маленькая, без окон, в самой середине дома. Её не было наяву — Алиса только что прошла пустую комнату насквозь, там не было никакой перегородки. А на чертеже комната была. И от неё, тонким пунктиром, шла надпись — три слова, той же рукой:

«Здесь я пряталась».

Алиса медленно опустила кальку.

Женщина, которая двадцать лет строила дома без единой ошибки, начертила в идеальном доме тайную комнату, которую так и не построила. Место, где можно спрятаться. Единственное на всём безупречном чертеже, чего нет в жизни.

Алиса стояла посреди пустой комнаты, там, где по кальке должны были быть стены убежища, и ей вдруг стало трудно дышать — не от пыли.

Она знала это место. Не этот дом. Это желание. Всю жизнь ей хотелось одного — комнату, куда никто не войдёт с расписанием, с фатой, с «мы» про её талию. Комнату без окон в самой середине. Она так и не построила её. Только чертила — в голове, ночами.

И вот теперь чужая мёртвая женщина протягивала ей через двадцать лет и восемь домов лист кальки, на котором было нарисовано ровно то же самое. Как будто говорила: я тоже. Я всю жизнь строила стены для других и оставляла себе одну комнату — воображаемую, которую боялась достроить, потому что достроить значит войти, а войти значит остаться, а оставаться она не умела.

Восемь домов. И ни в одном она не построила себе ту единственную комнату.

— Что там? — голос Марка донёсся снаружи, через лаз. Глухо, встревоженно. — Алиса. Что там?

— Чертёж, — сказала она. И, помолчав: — Её.

— Не читайте вслух, — быстро сказал Марк. — Не сейчас. Просто вылезайте.

Она сложила кальку, убрала в конверт и полезла обратно.

Марк ждал у лаза, присев на корточки. Он подал ей руку, помог выбраться, но смотрел не на неё — на землю у отогнутой доски.

— Что? — спросила Алиса, отряхивая пальто.

Он молча показал.

У самого лаза, во влажной земле под стеной, где не доставало солнце, был отпечаток. Подошва. Не её — Алиса только что прошла тут, она видела свои следы рядом, мельче. Этот был крупнее, с рифлёным протектором, и глубже вдавлен, будто человек стоял здесь, переминаясь, довольно долго.

— Свежий, — сказал Марк. Он тронул край отпечатка пальцем. — Земля не осыпалась. Дождя не было три дня. Значит, за эти три дня.

Алиса присела рядом. След был чёткий, чужой и от этого неприятный — как чужая рука на твоём плече в темноте.

— Кто-то был здесь на этой неделе, — сказала она. — Влез так же, как я. Оставил конверт. И ушёл.

— Или взял свой, а этот оставил нам. — Марк выпрямился, оглядел поле, дорогу, пустой горизонт. — Я восемь лет думал, что иду по её следу один. А выходит, кто-то идёт по тем же домам. Впереди меня. И знает про них то, чего не знаю я.

— Он тоже её искал?

— Не знаю. — Марк смотрел вдаль, и лицо у него было напряжённое. — Но конверты подписаны по номерам. «Второй». Значит, он знает и порядок. Знает, что за чем. А я собирал этот порядок восемь лет по крупицам.

Алиса поднялась. Ветер шёл по полю, и ей вдруг стало не по себе от того, каким открытым было это место — как на ладони. Кто угодно мог стоять сейчас за дальним пригорком и смотреть на них.

— Тогда тем более не будем задерживаться, — сказала она.

Но Марк ещё раз наклонился к следу, достал камеру и снял его — единственный кадр, где было не пустое. Первый за восемь лет снимок, на котором осталось присутствие человека, а не его отсутствие.

✱ ✱ ✱

Пальто она всё-таки порвала.

Обнаружилось это уже у машины: подкладка разошлась по шву от подмышки почти до пояса, и в дыру можно было просунуть руку.

Алиса стояла и смотрела на этот шов.

Пальто было хорошее. Она покупала его в позапрошлом году, долго выбирала, три раза приходила смотреть и решилась только на распродаже.

— Зашью, — сказала она.

— Чем?

Она открыла рот и закрыла.

— Ниток нет, — согласилась она.

Марк открыл багажник, поворошил там и достал жестяную коробку из-под леденцов. Внутри лежали: две катушки, чёрная и белая, три иглы, воткнутые в кусок поролона, английские булавки и моток лески.

Алиса посмотрела на эту коробку.

— У тебя в машине швейный набор.

— У меня в машине всё, — сказал Марк. — Я тридцать лет в командировках.

— Покажи что ещё.

— Не покажу.

— Покажи.

Он вздохнул и откинул крышку багажника до конца.

Там было: канистра, буксировочный трос, аптечка, две пары резиновых сапог разного размера, складной стул, чайник, паяльник, коробка с гвоздями, кусок брезента, зимние перчатки в июне и три банки консервов.

— Зачем паяльник? — сказала Алиса.

— Был случай.

— Какой?

— Долгий, — сказал Марк и закрыл багажник.

✱ ✱ ✱

Шила она сидя на крыле, а он держал ей край подкладки, чтобы не собиралось.

Шила она плохо.

Это выяснилось на третьем стежке: она делала их слишком крупными и тянула нитку слишком сильно, и шов пошёл волной.

— Дай, — сказал Марк.

— Я сама.

— Ты сама уже сделала гармошку.

— Я сама, — повторила Алиса и стала распускать.

Марк сел рядом на крыло и стал смотреть.

Он смотрел молча минуты три, потом сказал:

— Иглу веди на себя, а не от себя. И не тяни, само ляжет.

Она попробовала.

Лягло.

— Откуда ты знаешь? — сказала она через некоторое время, не поднимая головы.

— Я двадцать лет жил с человеком, который умел всё руками, — сказал Марк. — Что-то пристаёт.

✱ ✱ ✱

Шов вышел кривой, но крепкий.

Алиса надела пальто, застегнулась и подвигала рукой.

— Держит?

— Держит.

Она стояла у машины и смотрела на этот шов изнутри рукава.

— Первый раз? — сказал Марк.

— Первый.

Он ничего не добавил.

— Поехали, — сказала Алиса.

Она села в машину и всю дорогу до трассы держала руку так, чтобы чувствовать шов.

✱ ✱ ✱

Они сидели на крыльце, и конверт лежал между ними на ступени, как что-то живое.

— Она оставляла их в каждом доме? — спросила Алиса.

— Я не знал, что оставляла. — Марк смотрел на конверт и не брал его. — Я прошёл первый дом вчера с вами. До этого я к ним не подходил близко. Восемь лет ездил, снимал издалека и уезжал. Ни разу не искал, что внутри.

— Почему?

— Потому что знал: там будет она. — Он наконец поднял глаза. — А я приехал не встречаться с ней. Я приехал её похоронить. Только не выходит.

Алиса не стала спрашивать, кем она ему приходилась. Она уже почти догадывалась и понимала: спросишь — и он опять закроется. Пусть скажет сам, когда сможет.

— Можно только один вопрос, — сказала она. — И вы не отвечаете, если не хотите.

Марк кивнул.

— Когда вы стояли ночью у дома. Я видела. Вы ждали, что дверь откроется?

Он долго молчал.

— Она всегда запиралась, — сказал он наконец. — Всю жизнь. Строила дом, а потом закрывалась в нём от всех, кто её любил. Мы стучали. Она не открывала. — Он смотрел на запертую дверь, будто она была той самой. — Я, наверное, до сих пор стою и стучу. Дурак.

Он сказал это без жалости к себе, просто как факт, и от этого стало ещё тяжелее.

— Она пряталась, — тихо сказала Алиса, вспомнив надпись на кальке. Осеклась. Не стала читать вслух — Марк просил.

Он посмотрел на неё внимательно, но не переспросил.

— Да, — сказал он. — Всю жизнь пряталась. И мы так и не узнали от чего.

В кармане пальто у неё завибрировал телефон. Она включила его час назад — глупо, по привычке, — и теперь он ожил и не желал молчать.

Она достала его. Экран горел: Ник. 14 пропущенных. И сверху сообщение, одно, короткое:

«Алиса. Я знаю, что ты не в салоне. Я знаю про машину и про заправку у моря — там камеры. Скажи, что ты жива, и я приеду. Я никому не сказал. Пока.»

Алиса смотрела на экран.

«Там камеры». Ник не звонил в панике. Ник собирал данные. Он всегда так делал: не искал её — вычислял. Заправка, камеры, маршрут. Где-то на большой карте он уже вёл линию за её машиной, спокойно, методично, как вёл всё в их общей жизни. И эта линия ползла к морю.

Самым страшным было последнее слово. «Пока». Не «я волнуюсь». Не «где ты». А «я никому не сказал — пока». За два года она выучила язык Ника: это не забота. Это условие. Вернись сама, и всё останется тихо. Не вернись — и он поднимет всех: её мать, своих родителей, знакомых с нужными связями. Он не угрожал. Он просто сообщал расклад, как сообщают прогноз.

— Кто? — спросил Марк, глядя на её лицо.

— Жених. — Она впервые назвала Ника так вслух, и слово вышло чужим. — Он меня ищет. И, кажется, найдёт.

— Он опасен?

Алиса подумала.

— Нет. Он хуже. Он прав. — Она усмехнулась невесело. — По всем документам, по всему, как принято, он прав, а я — сбежавшая невеста, которая тронулась умом за два дня до свадьбы и катается с незнакомцем по заброшенным домам. Любой суд, любая мать, любой человек скажет: Ник хороший, Алиса сошла с ума. И я даже не смогу объяснить почему. Потому что я сама не до конца понимаю.

Она замолчала, глядя на тёмный экран.

Ник и правда был хороший. В этом и был весь ужас. Он ни разу не поднял на неё голоса, не забыл ни одной даты, не опоздал ни на минуту. Он приносил ей воду без газа, которую она любит, помнил, что она не ест грибы, оплачивал кредит на квартиру, которую сам же ей и купил. Со стороны это была идеальная забота. Изнутри — клетка с мягкими стенами, где всё уже решено, и решено правильно, и потому спорить невозможно: как споришь с человеком, который всегда прав и всегда добр?

Она поняла это не сегодня. Она поняла это на крыше, три дня назад, когда Ник вынул из её сумки рулетку и убрал в свой карман. «Потеряешь». Мелочь. Но именно тогда, глядя на его карман, она впервые ясно почувствовала: он не отбирает у неё вещи. Он отбирает у неё способ мерить мир самой.

Марк посмотрел на неё, на конверт, на дорогу, уходящую вдоль поля.

— А надо объяснять? — спросил он.

Она подняла на него глаза.

— Вы первый человек, который не спросил, всё ли у меня в порядке с головой.

— У вас всё в порядке с головой, — сказал Марк. — У вас не в порядке с жизнью. Это разное.

Он встал.

— Тогда не будем сидеть.

Алиса ещё секунду держала телефон в руке. Достаточно было написать «я жива» — и линия на его карте остановилась бы, и всё пошло бы к развязке, тихой и правильной. Она это знала. Она умела это лучше всего на свете.

Она открыла заднюю крышку, вынула сим-карту и убрала её отдельно, в маленький карман, — не выбросила, просто вынула. Телефон погас насовсем.

Потом взяла со ступени конверт и пошла к машине.

Дом остался стоять на поле — идеальный, пустой, с тайной комнатой, которую так и не построили. С чертежом, который теперь ехал дальше вместе с ними.

— Куда? — спросила Алиса, садясь.

— К третьему, — сказал Марк. — Пока нас не догнали.

Он завёл мотор. Машина пошла вдоль поля, и в зеркале заднего вида дом становился всё меньше, пока не остался позади совсем.

Алиса держала конверт на коленях. Внутри лежал чертёж с комнатой, которой нет, — единственным местом на свете, где мёртвая женщина позволяла себе спрятаться. Алиса вдруг подумала, что везёт с собой не бумагу, а чью-то тайну, доверенную не ей, а тому, кто пройдёт все восемь. И что она едет не мимо чужой жизни, а внутрь неё — всё глубже с каждым домом.

Она покосилась на Марка. Он вёл машину и молчал, но что-то в нём переменилось за это утро. Восемь лет он снимал только пустое, «потому что пустое ничего не просит». А сегодня сделал первый кадр, где был след человека. Как будто, сам того не заметив, он впервые снял не отсутствие, а присутствие.

Где-то там, за спиной, по другой дороге, к морю уже двигалась ровная спокойная линия.

Алиса не оглянулась.

Она смотрела вперёд, где дорога уходила к третьему дому, и впервые за много лет не знала, что будет дальше, — и это было не страшно, а хорошо.

Глава 5. Попытка отменить

Ночью Алиса проснулась и поняла, что не помнит, где она.

Тёмный потолок был слишком близко и слишком низко. Пахло плёнкой и остывшим кофе. За стеклом стояла чужая ночь — поле, ни одного огня. Прошло несколько секунд, прежде чем всё встало на места: машина, заднее сиденье, спальник, третий дом где-то впереди в темноте. Марк спал на переднем, откинув спинку, дыша ровно и тихо.

Несколько секунд она не могла вспомнить не только где она, но и кто. Как будто во сне с неё сняли всё привычное — квартиру, имя невесты, расписание на завтра, — и осталась просто женщина в темноте, в чужой машине, посреди пустого поля. Ни фамилии, ни роли, ни завтрашнего дня. Пусто и легко, и от этой лёгкости кружилась голова, как на краю крыши.

А потом память вернулась и принесла с собой всё остальное.

Она лежала и слушала чужое дыхание с переднего сиденья, и страх начал подниматься.

Он пришёл не сразу, а как вода в лодку — сначала незаметно, потом по щиколотку, потом уже нельзя не замечать. Что она делает. Кто этот человек. Третьи сутки она едет неизвестно куда с мужчиной, которого знает четыре дня, спит в его машине, ест его резиновые сэндвичи. А дома — мать, Ник, платье на дверце шкафа, квартира, кредит, работа, вся её жизнь, аккуратно расставленная по местам, стоит и ждёт. И с каждым часом её всё труднее вернуть на паузу. Ещё день-два — и не отмотаешь. Свадьбу отменят по-настоящему, разошлют гостям, вернут подарки, и мать будет объяснять родне, и Ник будет ходить с лицом обманутого хорошего человека, и всё это уже нельзя будет назвать «я просто испугалась и уехала проветриться».

Пока ещё можно. Вот что стучало в висках. Пока ещё можно всё вернуть. Позвонить, извиниться, приехать к обеду, сказать «сорвалась, прости, предсвадебное». Её примут. Отругают, но примут. Мать любит, когда есть за что прощать.

Она села.

Спальник сполз. В машине было холодно. Алиса нашарила в кармане пальто сим-карту — маленький пластиковый квадратик, который она вынула вчера у второго дома и с тех пор носила отдельно, как вырванный зуб.

Она держала его на ладони и думала: вот сейчас вставлю — и всё вернётся. Не события. Тяжесть. Три дня она прожила невесомой, будто отключили гравитацию: ни звонков, ни расписания, ни чужих ожиданий на плечах. Она забыла, какая это тяжесть, пока её не было. И вот сама тянулась надеть её обратно — потому что невесомость пугала сильнее, чем груз. К грузу она хотя бы привыкла. Она носила его всю жизнь и знала, как под ним стоять.

Так уже было — на крыше, четыре дня назад. И у первого дома. И у второго. Каждый раз она подходила к самому краю свободы, заглядывала вниз и хваталась за перила. Телефон был её перилами. Она то отпускала его, то снова вцеплялась.

Она вставила сим-карту обратно.

Руки делали это сами, а внутри ещё спорили два голоса. Один говорил: не надо, ты знаешь, что будет, зачем. Другой — тот, что победил, — говорил тише и подлее: только посмотрю, сколько их там, только узнаю, ищут ли, живы ли, помнят ли. Как будто ей нужно было доказательство, что она ещё существует для кого-то, — а телефон был единственным зеркалом, где это можно проверить.

Телефон думал долго, будто не верил. Потом экран налился светом — слишком ярким в темноте, — и посыпалось. Пропущенные. Сообщения. Голосовые. Значки лезли один на другой, вибрация била в ладонь короткими злыми толчками, не переставая, и цифры росли на глазах: двадцать, тридцать, сорок один, сорок семь. Она приглушила экран ладонью, чтобы свет не разбудил Марка, и смотрела сквозь пальцы на этот столбик тревоги, который сама за собой оставила.

Сорок семь человеко-попыток вернуть её на место. За три дня. Больше, чем ей звонили за месяц обычной жизни. Странно: пока она была рядом и делала всё как надо, её почти не замечали. Стоило исчезнуть — и оказалось, что она кому-то очень нужна. Не она сама, поняла Алиса. Нужно было, чтобы всё вернулось на свои места. А её место было пустым, и пустота эта у всех была на виду, как выломанный зуб в ровном ряду.

Больше всего было от матери. Меньше — от Ника, но его короче и страшнее: не «где ты», а «когда вернёшься». Он не сомневался, что вернётся. Он ждал, как ждут поезд по расписанию — с лёгким раздражением на опоздание, но без тени сомнения, что поезд придёт.

Алиса открыла переписку с матерью. Пальцы дрожали. Она набрала: «Мама. Мне очень страшно. Я, кажется, всё сломала».

Отправила — и сама испугалась, как быстро. Как легко было снова стать той, что просит.

Ответ пришёл почти сразу. Мать не спала.

«Слишком поздно бояться, Алиса. Ты сделала это со всеми нами. Твой поезд ушёл. Раз ты выбрала этот путь — иди до конца. Домой можешь не торопиться, тебя тут уже похоронили».

Алиса перечитала два раза.

«Тебя тут уже похоронили». Не «мы волнуемся». Не «вернись, разберёмся». А — ты для нас уже умерла, и это ты виновата.

Она сидела с телефоном в руках и ждала, что станет ещё страшнее. Всю жизнь мать умела одним словом вернуть её на место — «не подведи», «хотя бы сегодня», «ты вечно всё портишь». Одно сообщение — и Алиса обычно уже бежала исправлять, извиняться, быть хорошей. Механизм был отлажен годами: мать нажимала, Алиса складывалась.

Она ждала, что сложится и сейчас. Но не сложилась.

Случилось другое: страх вдруг отступил, будто мать этим сообщением сама закрыла за ней дверь, которую Алиса всё это время боялась закрыть своими руками. Не пустят обратно. Похоронили. Значит, и решать уже нечего — решили за неё, как всегда решали за неё всё. Только на этот раз их решение работало ей на свободу.

Она вдруг поняла простую вещь, от которой стало и легче, и страшнее сразу: она рвалась вернуться не к людям. Она рвалась вернуться к привычке. К знакомой тяжести, к расписанному дню, к жизни, где не надо выбирать, потому что всё выбрано. Там, куда она хотела назад, её самой не было — было её место, аккуратно очерченное, как контур тела на асфальте. Место было. Её — нет.

✱ ✱ ✱

Она всё-таки написала Нику. Не чтобы вернуться. Чтобы проверить себя — вдруг там, у него, осталось хоть что-то живое, ради чего стоило бы.

«Ник. Я не нервничаю. Я не заболела. Мне просто нельзя за тебя замуж. Прости».

Три точки появились сразу — он печатал. Исчезли. Появились снова. Ответ пришёл не тот, которого она боялась, а тот, которого боялась ещё больше:

«Ты устала и накрутила себя. Это бывает перед свадьбой, я читал. Ничего страшного не случилось. Возвращайся, отдохнёшь, и всё пройдёт. Я уже перенёс регистрацию на неделю. Никто ничего не узнает».

Алиса опустила телефон на колени.

Через минуту он зазвонил.

Она вылезла из машины, чтобы не разбудить Марка, отошла шагов на двадцать в поле и взяла.

— Не спишь, — сказал Ник вместо здравствуйте.

— Не сплю.

— Я тоже. — Голос был спокойный и немного сонный. — Ты где вообще?

— Это неважно.

— Ладно. — Он не стал настаивать. — Слушай, ты поела сегодня?

Алиса стояла в мокрой траве, в чужом свитере, в трёхстах километрах от дома.

— Что? — сказала она.

— Поела, спрашиваю. Ты когда не ешь, у тебя всегда всё валится.

— Ник, я тебе написала, что не могу за тебя замуж.

— Я прочитал.

— И?

— И я тебе ответил, — сказал он. — Я перенёс на неделю. Отдохнёшь — поговорим.

— Я не хочу переносить. Я хочу отменить.

Пауза была секунды две.

— Хорошо, — сказал Ник. — Давай отменим.

Алиса замолчала.

Она стояла посреди поля с телефоном у уха и не понимала, что произошло.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он. — Отменяем. Я завтра позвоню в ресторан, они вернут семьдесят процентов. С ведущим сложнее, но там небольшая сумма. Твоей маме скажу сам, чтобы ты не объяснялась.

— Ник…

— Платье оставим, — продолжал он. — Платье в любом случае не вернуть, а тебе оно идёт. Наденешь потом.

— Куда потом?

— Ну когда мы это сделаем, — сказал Ник. — Осенью, я думаю. Осенью удобнее, у меня объект закроется.

Алиса стояла в траве.

— Я сказала «отменить», — сказала она.

— Так я и отменяю, — сказал он с лёгким недоумением. — Алис, ты меня извини, но ты сейчас говоришь так, будто я с тобой спорю. Я с тобой не спорю. Я всё делаю, как ты просишь.

И это была правда.

Он действительно всё делал, как она просила.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Иди. — Он помолчал. — Ты только поешь там что-нибудь.

Он положил трубку первым, потому что он всегда клал трубку первым, и это было не хамство, а привычка человека, у которого разговор заканчивается тогда, когда всё сказано.

✱ ✱ ✱

Алиса стояла в поле.

Трава была мокрая, кроссовки промокли сразу, и она этого не заметила.

С ним нельзя было даже поссориться.

Ссора — это когда двое.

Она набрала ещё одну строку — последнюю, чтобы уж до конца: «Я не вернусь. Совсем. Пожалуйста, останови свадьбу».

Ответ: «Поговорим, когда остынешь. Я не сержусь».

Вот и всё. Даже это он услышал как каприз. Она могла написать что угодно — «я тебя не люблю», «я уехала с другим», «я никогда тебя не любила», — и он ответил бы: ты просто устала, я не сержусь, возвращайся. Стену нельзя переспорить. Об неё можно только разбиться или обойти.

Алиса обошла.

Она выключила телефон. На этот раз не гасила экран, не прятала сим-карту в панике — просто зажала кнопку и держала, пока он не умер совсем. Спокойно. Как закрывают книгу, которую дочитали до последней страницы и поняли, что продолжения не будет.

Она посмотрела на Марка.

Он спал, отвернувшись к окну, и не знал ничего. Не знал, что полчаса назад она сидела в темноте и решала, вернуться ли ей к прежней жизни, — то есть, по сути, оставить его тут одного на рассвете, уехать первой попуткой на трассу и исчезнуть так же внезапно, как появилась. Он спал и доверял ей — чужому человеку, которого сам подобрал на крыше, — спину, ключи в зажигании, коробку с вещами Евы на заднем сиденье, весь свой восьмилетний путь. Доверял так спокойно, что даже не запер двери.

И это его спокойное доверие сделало то, чего не сделали ни страх, ни мать, ни Ник. Алисе вдруг стало стыдно — не за побег, а за то, что она чуть не сбежала ещё и от него. От единственного, кто за эти дни ни разу ничего от неё не потребовал.

Она осторожно, чтобы не разбудить, поправила сползшую с его плеча куртку. Он не проснулся. Только вздохнул во сне — коротко, глубоко, как вздыхают дети.

✱ ✱ ✱

Уснуть она уже не смогла.

Она тихо выбралась из машины, чтобы не разбудить Марка. Ночь была холодная, чистая, с крупными звёздами, каких не бывает в городе. Поле уходило в темноту, и где-то за ним угадывалась вода — не видно, но слышно: ровный далёкий шум, вдох и выдох, вдох и выдох.

Алиса села на подножку машины, обхватила колени. Холод шёл от земли, от металла, отовсюду, но идти обратно в тепло не хотелось. В тепле надо было снова лежать и думать, а думать она больше не могла — весь запас мыслей на сегодня вышел.

Она просто сидела и смотрела в темноту, где дышала вода. Ни о чём. Впервые за много лет — по-настоящему ни о чём, с пустой головой, как выметенная комната.

И тогда, в эту пустоту, ни с того ни с сего, пришла картинка.

Белый камень. Плоский, большой, у самой воды. И на нём — женские туфли. Не брошенные, не забытые в спешке — поставленные ровно, аккуратно, носками к воде, как ставит тот, кто отошёл на минуту и сейчас вернётся.

Только за ними никто не вернулся.

Они так и стояли на камне, а вода внизу шла и шла, и что-то большое уже уносило её саму прочь от этого камня — всё дальше, медленно и неотвратимо, — а она ничего не могла сделать, только смотреть, как камень становится меньше. И хуже всего было даже не то, что туфли остались там. А то, что никто, кроме неё, не заметил, что их нет.

Она не знала, откуда это. Не помнила такого места, такого дня. Не было в её жизни ни белого камня, ни воды, ни этих туфель. И всё же картинка пришла так ясно, будто она там была — стояла и смотрела, как уходит берег, и внутри было пусто и холодно, как бывает, когда тебя не подождали.

Алиса моргнула, и картинка ушла. Осталось только чувство — тонкое, ноющее, без имени. Будто она когда-то что-то потеряла, очень давно, ещё до того, как научилась помнить, и так и не нашла, и даже забыла, что искала. Чувство было старше её самой. Она не понимала его — и всё-таки узнавала, как узнают запах, которого не слышали с детства.

Она сидела на подножке, смотрела в темноту, где шумела вода, и не понимала, почему ей хочется плакать.

Она закрыла глаза и попыталась вернуть картинку — белый камень, туфли. Хотелось разглядеть подробнее: чьи, какие, что за место. Но камень не приходил. Как будто показали на секунду и отняли, и чем сильнее она тянулась вспомнить, тем дальше оно уходило.

Осталась только темнота и ровный шум воды в ней — вдох и выдох, вдох и выдох, будто где-то там, в черноте, дышал кто-то большой и спокойный, кому не было до неё никакого дела.

Алиса просидела так до серого света. Ни одной мысли она додумать не смогла — они начинались и гасли, как тот камень. Только одно осталось твёрдым, когда небо на востоке начало светлеть: назад дороги нет. Не потому что заперли. Потому что там пусто. Оставалось идти вперёд — в темноту, которая хотя бы её собственная.

✱ ✱ ✱

Марк нашёл её на подножке перед рассветом.

Он не спросил, почему она не спит и сидит на холоде. Посмотрел на её лицо, на выключенный телефон в руке — и всё понял без слов. Вынес спальник, накинул ей на плечи. Постоял рядом.

— Замёрзли, — сказал он. Не вопрос.

— Немного.

— Сейчас поедем. В машине теплее.

Он не стал спрашивать, куда она звонила и что ей ответили. Не стал утешать, объяснять, говорить, что всё наладится. Просто дал ей спальник и время встать самой. И это было единственное, чего Алиса сейчас смогла бы вынести. Мать сказала бы «я же говорила». Ник сказал бы «успокойся». Марк не сказал ничего — и от этого впервые за ночь стало легче дышать.

Взошло солнце. Роса на траве вспыхнула и стала таять. Где-то там, за спиной, у выключенного телефона в кармане, осталась вся её прежняя жизнь — сорок семь пропущенных, свадьба, платье, квартира с чашками ручками в одну сторону. Она не оборачивалась на неё. Не потому что не тянуло. А потому что там, она теперь знала точно, её больше нет.

Осталось идти вперёд. В неизвестное, которое хотя бы её собственное.

Алиса поднялась, поплотнее закуталась в спальник.

— Поехали, — сказала она. — Пока я снова не начала думать.

Марк усмехнулся — коротко, впервые за утро, — и пошёл к машине.

Они шли по мокрой траве, и впервые за эти дни она не догоняла его. Они шли рядом, шаг в шаг, и две цепочки следов тянулись за ними к дороге, где ждал третий дом. А белый камень с туфлями остался где-то позади, в темноте, — непонятый, неназванный, тихо ждущий своего часа.

Глава 6. Конфликт

Третий дом стоял в низине, среди старых яблонь, и в нём горел свет.

Алиса поняла это ещё с дороги и сначала обрадовалась — впервые за три дня дом был живой, не пустой. Из трубы шёл дым. У крыльца стояла машина, детский велосипед лежал на боку в траве. На верёвке между яблонями сохло бельё — простыни, чьи-то рубашки, маленькие носки. Где-то за домом лаяла собака, лениво, для порядка.

После двух мёртвых домов — того, с проёмами вместо окон, и того, запертого на двадцать лет, — этот дышал. В нём топили, стирали, растили ребёнка. Пахло, наверное, кашей и мокрым бельём. Обычный дом, каких тысячи, и оттого особенно тёплый на фоне серого утра и пустой дороги.

Она повернулась к Марку, чтобы сказать «смотрите, тут живут», — и осеклась.

Марк смотрел на дом так, будто его ударили.

Он остановил машину далеко, у поворота, хотя можно было подъехать ближе. Заглушил мотор. И не двинулся. Руки остались на руле, костяшки побелели.

— Здесь кто-то живёт, — сказала Алиса осторожно.

— Да, — сказал он. Голос был чужой, севший.

— Это плохо?

Он не ответил. Он смотрел на бельё между яблонями, на детский велосипед, на дым из трубы, и Алиса впервые видела его таким — не спокойным, не закрытым, а как человек, который приехал на могилу, а там танцы.

— Раньше он был её, — сказал наконец Марк. — Третий. Она построила его и, как всегда, бросила недоделанным. Потом дом продали. Купили эти, лет десять назад. Не знают ничего — ни про неё, ни про меня, ни про восемь домов. Для них это просто дом с яблонями, который достался дёшево, потому что был брошен.

Он вышел из машины. Достал камеру. Но снимать не стал — стоял у дороги, за деревьями, чтобы из дома не увидели, и смотрел.

Из дома вышла женщина с тазом мокрого белья, стала развешивать. Простая, немолодая, в халате поверх домашнего. За ней выбежал мальчишка лет шести, что-то крича, обежал вокруг яблони и скрылся за углом. Женщина прикрикнула — беззлобно, привычно, не отрываясь от белья. Обычное утро. Обычная жизнь, которая идёт в этом доме уже десять лет и ничего не знает о той, что его построила.

Марк смотрел на это, и Алиса видела, как ему больно. Не остро — а той тупой, застарелой болью, которую носят годами и уже почти не замечают, пока не ткнут.

✱ ✱ ✱

Он вернулся к машине, сел, но мотор не завёл. Достал камеру, положил на колени, не снимая. Просто держал.

Алиса посидела с ним рядом, потом не выдержала. Ей надоело смотреть на чужую жизнь из-за деревьев, как вор. Если Ева строила этот дом, если Марк восемь лет к нему шёл — надо подойти, а не подглядывать.

— Я схожу, — сказала она.

— Куда? — Марк вскинулся. — Не надо.

— Я не буду говорить про Еву. Просто спрошу воды. Обычная женщина спросит воды, ничего страшного.

Она вышла раньше, чем он успел возразить.

Дорожка к дому шла между яблонь. Вблизи дом был ещё теплее, чем издалека, — облупленный, обжитой, с геранью на подоконнике и парой резиновых сапог у крыльца. Женщина, развешивавшая бельё, обернулась на скрип калитки, посмотрела без страха, но с вопросом.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Простите. Мы едем мимо, машина… можно воды?

— Отчего же нельзя. — Женщина вытерла руки о халат, ушла в дом и вынесла бутылку, ещё холодную, из холодильника. — Далеко едете?

— Далеко. — Алиса взяла воду. — Хороший у вас дом. Старый?

— Да лет двадцать пять, поди. Мы вторые хозяева. Первая-то хозяйка чудная была, говорят. — Женщина понизила голос, хотя вокруг никого. — Построила и не жила. Так и стоял пустой, пока мы не купили. Соседи сказывали — она вроде и другие дома так строила, по всей области. Настроит и бросит. Больная, что ли. — Она пожала плечами. — А дом хороший. Крепкий. Нам достался за копейки. Дети вон растут.

Алиса кивнула. За спиной женщины, в глубине двора, мальчишка возил палкой в луже, и было в этом столько простого, живого, ничьего, что у неё сжалось горло.

— Спасибо за воду, — сказала она. — У вас правда хорошо.

— Да чего там. Езжайте с богом.

Алиса пошла назад между яблонь. Обернулась один раз: женщина уже забыла про неё, снова вешала бельё, и дом стоял за ней — тёплый, кривоватый, живой. Дом, который Ева бросила как неудачу, а он взял и стал чьим-то домом. Просто потому, что в него пришли и остались.

Она села в машину, поставила бутылку в держатель.

— Ну что, — сказал Марк глухо. — Что она сказала?

— Что первая хозяйка была чудная. Строила и не жила. — Алиса смотрела прямо перед собой. — И что дом хороший. Крепкий. Достался за копейки.

Марк молчал. Желваки ходили под скулами. Восемь лет он носил Еву как незажившую рану — а для чужих людей она была просто «чудная тётка, которая настроит и бросит». Больная, что ли. Дом за копейки.

И вот тут, глядя на его лицо, Алиса перестала жалеть его и разозлилась. Не на женщину. На него.

Потому что чужая женщина за пять минут рассказала ей о Еве больше, чем Марк за три дня. Больная, чудная, строила и бросала — пусть грубо, пусть неправда, но хоть что-то. А он, который знал настоящую Еву, молчал и отгораживался своим вечным «не сейчас».

— Кто она была? — спросила Алиса. — По-настоящему. Не «чудная тётка». Кто?

— Не сейчас.

— Вы всё время говорите «не сейчас».

— Потому что сейчас не время.

— А когда время? — Она повернулась к нему всем телом. — На восьмом доме? Вы открываете коробку на восьмом, говорите про неё на восьмом, — а до тех пор я просто еду рядом и молчу, да? Попутчица, которой можно не объяснять?

Он не ответил, и это её добило.

— Я вам всё рассказала, — сказала она, и голос дрогнул от обиды. — Всё. Про Ника, про мать, как я ночью чуть не сбежала обратно. Я перед вами голая сижу третий день. А вы — стена. Красивая, вежливая стена: чай нальёт, куртку накинет, стакан пододвинет — и молчит. Знаете, что это? Это то же самое, что делал Ник. Он тоже был идеальный. Заботливый. И меня в упор не видел. Я сбежала от одного человека, который меня не видит, — чтобы три дня ехать с другим?

Это было жестоко, и она это знала. Но это было честно, и она устала быть нечестной.

— Вы можете выйти в любой момент, — сказал он глухо. — Я отвезу вас, куда скажете.

— Опять! — Она почти крикнула. — Опять «я отвезу вас». Это не ответ, это дверь, которую вы мне показываете каждый раз, когда я подхожу слишком близко. Вам удобнее отвезти меня, чем сказать одну честную вещь.

Марк молчал. Желваки ходили под скулами.

— Хорошо, — сказала Алиса тихо. Злость вдруг ушла, осталась усталость. — Не говорите. Только тогда высадите меня на трассе. Я не поеду дальше с человеком, который меня не видит.

Она взялась за ручку двери.

— Стойте.

Она замерла.

Марк смотрел не на неё — вперёд, на дорогу, на чужой дом за деревьями. И заговорил — медленно, с трудом, будто каждое слово доставал из глубокого колодца.

✱ ✱ ✱

— Её звали Ева, — сказал он.

Впервые за три дня он произнёс имя. Оно повисло в машине, и Алиса не шевельнулась, боясь спугнуть.

— Я ведь раньше другое снимал, — сказал он неожиданно. — До неё. Свадьбы, детей, людей. Живое. У меня хорошо выходило — говорили, я умею поймать момент, когда человек забывает, что его снимают, и становится настоящим. Я любил это. Лица, руки, как мать смотрит на ребёнка. — Он помолчал. — А потом встретил Еву и восемь лет снимал пустые стены. Странно, да? Был при самом живом человеке, какого знал, — и разучился снимать живое. Потому что она не давала себя поймать. Отворачивалась от объектива, как от меня. И я привык снимать то, что не отворачивается. Дома. Стены. Пустоту. Пустота хотя бы честная — она не притворяется, что впустит.

Он снова замолчал.

— Она строила эти дома всю жизнь. Я вам говорил. Чего я не говорил — что я был при ней. Долго. Дольше всех. — Он усмехнулся, но глаза остались тёмными. — Она не пряталась от чужих, Алиса. Она пряталась от меня. От тех, кто ближе всех. Строила дом, доводила почти до конца — и запиралась в нём. От меня. А я стоял снаружи и стучал.

Он замолчал. Алиса не дышала.

— Знаете, как это было? Каждый раз одинаково. Она находила место, загоралась, звала меня: смотри, вот здесь будет наш дом. Наш. Я верил. Помогал. Таскал, держал, светил фонарём по ночам, когда ей не спалось. И каждый раз, когда дом почти готов, когда уже можно вешать занавески и жить, — с ней что-то делалось. Она замолкала. Смотрела на готовые стены, как на клетку. И в одно утро я просыпался, а её нет. Записки нет. Только новый адрес где-нибудь потом, через месяц. Другой город, другое место, и всё сначала: смотри, вот здесь будет наш дом.

— Восемь раз, — прошептала Алиса.

— Восемь раз. — Он кивнул. — Восемь домов, восемь «наших», восемь запертых дверей. Я всё думал: что со мной не так? Почему её нельзя удержать? Что нужно сделать, каким стать, чтобы она наконец осталась? — Он сжал руль. — Мне в голову не приходило, что дело не во мне. Что она бежала не от меня. Она бежала от самой мысли остаться. Достроить — значило впустить. Впустить — значило, что тебя увидят целиком, со всем, что внутри. А этого она боялась больше всего на свете. Легче было бросить готовый дом и начать пустой, где ещё можно спрятаться за стройкой.

Он посмотрел на чужой дом за деревьями.

— А потом она умерла. Одна. В восьмом доме, которого я тогда ещё не нашёл. — Он наконец повернулся к Алисе, и во взгляде было столько давней, устоявшейся вины, что она отвела глаза. — Мне сообщили через чужих людей. Дали адрес и коробку с вещами. Я приехал — дом заперт, она внутри, восемь лет как. Я опоздал на всю её жизнь. Восемь лет простоял под дверьми — а когда последняя открылась, там уже некого было впускать.

Он отвернулся.

— Вот кто она была. Теперь вы знаете больше, чем кто-либо за восемь лет. Довольны?

Слово вышло злым, но Алиса услышала под ним не злость — стыд. Он показал ей то, что не показывал никому, и теперь ненавидел себя за то, что показал.

Она не стала торопиться с ответом. Просто сидела рядом, в чужой машине, у чужого дома, где на верёвке сохли чужие простыни, — и понимала, что впервые за эти дни между ними нет стекла.

— Я не «довольна», — сказала она тихо. — Я вам благодарна. Это разные вещи. — Она помолчала. — И знаете что? Вы говорите, что не смогли её удержать. А по-моему, её нельзя было удержать. Никем. Вы стучали в дверь, которую она заперла изнутри и выбросила ключ. Это не вы не сумели. Это она не впускала. Вы просто оказались тем, кто дольше всех стучал.

Марк молчал долго. Потом сказал — очень тихо, не глядя на неё:

— За восемь лет мне этого никто не сказал.

— Значит, я скажу ещё раз. Вы не виноваты, что она пряталась. Виноват только тот, кто прячется.

Он ничего не ответил. Но плечи у него чуть опустились — будто с них сняли что-то, что он нёс один все эти годы.

✱ ✱ ✱

Они не поехали сразу. Сидели молча, смотрели, как в чужом доме идёт жизнь: женщина досушила бельё, мальчишка снова пробежал через двор, следом за ним — вторая, поменьше, в резиновых сапожках не по размеру. В окне кухни зажёгся свет, потом мелькнула фигура — кто-то накрывал на стол. Завтрак. Обычный завтрак в доме, который Ева бросила недостроенным.

— Знаете, что самое странное? — сказал Марк. — Она бросила этот дом, потому что он ей не удался. Помню, злилась: планировка не та, свет не так падает, крыльцо криво село. Хотела всё переделать, а потом махнула рукой и уехала. Для неё это был брак, неудача. — Он смотрел на окна. — А он оказался единственным из восьми, где кто-то живёт. Все остальные стоят пустые — идеальные, запертые, мёртвые. А этот, кривой, недоделанный, с не тем светом, — ожил. Потому что пришли люди, которым было всё равно, идеально или нет. Им нужен был не идеальный дом. Им нужен был дом. Они просто стали в нём жить.

Алиса смотрела на бельё между яблонями, на маленькие носки, качающиеся на ветру.

— Может, дом и оживает только так, — сказала она. — Когда перестают доводить его до идеала и начинают в нём жить. Идеальный дом никого не впускает. Как ваша Ева. А этот впустил — потому что был неправильный, с щелями. В щели и входит жизнь.

Марк повернулся к ней. Что-то в его лице переменилось — он услышал, что она сказала не только про дом. И не только про Еву. Про неё саму — которая всю жизнь строила себя идеальной и оттого пустой. И, может быть, про него — который восемь лет доводил до совершенства своё горе, шлифовал его, объезжал по кругу восемь домов, и не пускал внутрь никого, кто мог бы это горе разделить.

— Вы поэтому не заходите в дома, — тихо сказала Алиса. Не вопрос — она вдруг поняла. — Не потому что «снаружи честнее». А потому что внутри придётся остаться. А остаться — это как впустить. Вы такой же, как она. Строите себе идеальную дистанцию и живёте на пороге.

Марк долго молчал.

— Возможно, — сказал он наконец. И это «возможно» стоило ему больше, чем вся исповедь.

Они помолчали ещё.

— Поехали, — сказала Алиса наконец. — К четвёртому. Пока эти люди не вышли и не спросили, чего мы тут стоим и пялимся на их бельё.

Марк усмехнулся — коротко, но по-настоящему, впервые за утро. Завёл мотор.

И перед тем как тронуться, сделал то, чего не делал раньше: протянул руку назад, взял с сиденья коробку из-под обуви — ту, с вещами Евы, — и переставил её вперёд, к ногам Алисы.

— Подержите, — сказал он. — Только не открывайте. Рано. Просто пусть будет у вас, а не сзади.

Это не было объяснением. Но это было доверие — то самое, которого он не давал никому восемь лет. Восемь лет коробка ездила за его спиной, куда он не мог заглянуть, не разбившись. Теперь он отдавал её женщине, которую знал четыре дня, — и это говорило больше, чем вся его исповедь.

Алиса приняла коробку на колени, обхватила руками. Она была лёгкая, почти пустая на вес, и что-то внутри тихо сместилось, когда её наклонили. Алиса не стала спрашивать, что там. Она уже поняла главное правило Марка: он откроет, когда сможет. Не раньше.

Машина тронулась. Третий дом остался в низине, среди яблонь, живой и чужой, — единственный из восьми, куда пришли люди и просто стали жить, не спрашивая, идеально ли.

Алиса держала коробку на коленях и смотрела вперёд, где дорога уходила к четвёртому дому. Она больше не ехала мимо чужой жизни. Она держала её на руках.

Глава 7. Без дверей

Четвёртый дом они искали полдня.

Утро после третьего дома вышло тихим. После вчерашней ссоры и исповеди между ними стояло что-то новое — не неловкость, а осторожность, с какой держат едва склеенную вещь. Марк вёл машину и молчал, но молчал иначе, чем раньше: не отгораживаясь, а будто отдыхая от того, что вчера вынес наружу. Алиса держала на коленях коробку Евы — он так и не забрал её назад — и смотрела, как за окном лес сменяет поля.

Коробка была лёгкая. Всю ночь на заправке, где они спали, Алиса чувствовала спиной её угол и боролась с желанием заглянуть. Не заглянула. Марк сказал «рано» — и в этом «рано» было доверие, которое она не хотела обмануть даже любопытством. Но иногда, на повороте, что-то внутри коробки мягко смещалось, стукалось о картон — не тяжёлое, не металл. Что-то, что можно уместить в обувную коробку и возить восемь лет, не открывая. Она перебирала в уме, что это может быть, и не находила ответа. Письма? Фотографии? Что человек прячет от себя восемь лет?

Координаты с обратной стороны фотографии вели в никуда. Навигатор довёл их до развилки в лесу и сдался — дальше дороги не было, только две колеи, заросшие травой посередине. Марк выбрал левую наугад. Она уткнулась в поваленное дерево. Он сдал назад, свернул на правую. Та вывела к заброшенной пилораме, ржавой и пустой.

— Вы уверены, что он вообще существует? — спросила Алиса.

— Нет, — сказал Марк. — Про этот я всегда был не уверен. Фотография есть, а места я так и не нашёл за восемь лет. Каждый раз координаты приводят не туда — то в поле, то в реку, то вот в такую глушь. Я думал, она ошиблась, когда переписывала цифры.

— А теперь?

— А теперь с нами вы. — Он покосился на неё. — Вы читаете то, что она писала, лучше меня. Может, в этот раз найдём.

Это было почти признание, и Алиса отметила его про себя, но виду не подала.

— У Евы не было ошибок, — добавил Марк, глядя на дорогу. — Ни в одном доме. Если она написала эти координаты, дом там. Просто он не хочет находиться.

Алиса взяла фотографию из бардачка, перевернула. «Четвёртый», и под ним — та же торопливая рука, тот же нажим, что продавливал бумагу. А ниже, в самом углу, чего она раньше не замечала, стояла ещё одна пометка, мелко, будто дописанная позже и другим настроением: «без дверей».

— Тут написано «без дверей», — сказала она.

Марк остановил машину.

— Что?

— В углу. Мелко. «Четвёртый. Без дверей».

Он взял фотографию, долго смотрел. Потом перевёл взгляд на сам снимок — на дом. И Алиса вместе с ним увидела то, что не бросалось в глаза, пока не прочтёшь подпись: у дома на фотографии не было ни одной двери. Окна были — восемь штук, ровным счётом. Крыльцо было. А проёма для входа — не было нигде. Глухие стены со всех сторон, ровная кладка, целая, без единого разрыва.

— Дом, в который нельзя войти, — тихо сказала Алиса.

Она смотрела на снимок, и по коже прошёл холодок. Не страх — что-то тоньше. Дом на фотографии был красив и спокоен, залит тем же утренним светом, что и все её дома. И этот спокойный, светлый, наглухо закрытый дом чем-то напоминал ей саму себя — ту, прежнюю, до крыши. Снаружи всё в порядке: окна, свет, аккуратный фасад. А войти нельзя. Двери нет.

✱ ✱ ✱

Дом нашла Алиса.

Марк уже готов был сдаться — солнце клонилось, лес густел, координаты в третий раз вывели не туда. Он предложил вернуться на трассу и заночевать, а искать утром. Но Алиса попросила остановиться на пригорке.

Она вышла, поднялась чуть выше и стала смотреть на лес не так, как смотрят на лес, — а так, как читала местность на работе. Не «где деревья», а «где их нет». Не «что растёт», а «что мешает расти». Пятнадцать лет она искала на планах место под фундамент: ровную площадку, уклон, то, как ложится вода, где встанет дом. Глаз сам находил такие места.

И она нашла. Метрах в трёхстах, ниже по склону, лес вдруг делался ниже и реже — не потому что вырубили, а потому что под ним что-то было, что не давало деревьям встать в полный рост. А между стволами, поймав низкое солнце, коротко блеснуло стекло.

— Там, — сказала она, показав рукой. — Дом стоит там. Видишь, как лес просел? Под ним фундамент.

Марк посмотрел туда, куда она показывала, и долго не мог различить ничего. Потом различил.

— Восемь лет, — сказал он тихо. — Восемь лет я искал этот дом по цифрам. А вы нашли его по тому, как растут деревья.

— Дома видно по тому, чего вокруг них нет, — сказала Алиса и сама удивилась, до чего это похоже на всё остальное в её жизни.

✱ ✱ ✱

Дом стоял в лесу, куда не вела ни одна дорога. Небольшой, аккуратный, из светлого кирпича. Окна целые. Крыша целая. Он не был разрушен — он был просто заброшен так давно, что лес подошёл к самым стенам и оплёл их плющом и молодыми берёзками, проросшими вплотную. И, как на фотографии, у него не было двери.

Подходя, Алиса всё ждала, что дверь всё-таки покажется — с той стороны, которую не видно, за углом. Не показалась. Она обошла дом дважды, медленно, ведя рукой по кирпичу. Марк шёл следом, не отставая, будто здесь ему было не по себе одному.

Четыре стены. Восемь окон, по два на каждую сторону, ровные, симметричные. Крыльцо с северной стороны — три ступени, площадка, — ведущее к глухой кладке. Ступени есть. Площадка есть. А входа нет. Кто-то сложил крыльцо перед стеной, аккуратно, всерьёз, будто дверь собирались прорубить потом и забыли. Или не собирались вовсе.

— Как сюда входили? — спросила Алиса.

— Никак. — Марк тронул холодный кирпич. — Похоже, никак.

— Тогда зачем крыльцо?

Он не ответил. Алиса присела у ступеней, провела рукой по кладке за ними. Ровная, глухая, без единого шва, который выдал бы заложенный проём. Она знала, как выглядит замурованная дверь: кирпич другого замеса, чуть иной цвет, линия по краям. Здесь этого не было. Дверь тут не заложили потом. Её тут никогда и не было. Дом построили закрытым, с самого начала, по замыслу.

Она отступила и посмотрела на него целиком — светлый, целый, слепой дом в лесу, куда нельзя войти. И ей стало по-настоящему не по себе. Первые три дома были печальные, но понятные: недострой, идеальная пустота, чужая живая жизнь. А этот был не печальный. Он был неправильный. Как загадка, у которой нарочно убрали ответ. Как фраза, оборванная на середине. Дом, построенный, чтобы в него нельзя было войти, — это не ошибка строителя. Это чей-то ответ на что-то. Только вопрос потерялся.

— Я лазила в подпол второго дома, — сказала Алиса. — Может, и тут есть лаз. Не строят же дом совсем без входа.

Они искали вместе, обошли фундамент по кругу, разгребли листья и валежник у стен, простукали нижние ряды кирпича. Ничего. Ни отдушины, ни подпола, ни отогнутой доски, ни продуха. Дом был запечатан наглухо — со всех сторон, снизу и сверху. Внутрь не вёл ни один ход. Ни для человека, ни для кошки.

— Он не заброшенный, — вдруг поняла Алиса, выпрямляясь. — Заброшенный — это когда бросили жильё, где кто-то жил. А тут никогда не было жилья и не могло быть. Дом построили как коробку. Красивую, светлую, с восемью окнами. И запечатали. Строить дом, в который сам не сможешь войти, — это надо очень не хотеть, чтобы кто-то вошёл.

Марк смотрел на неё странно.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Просто вы за час поняли про этот дом больше, чем я за восемь лет, пока искал к нему дорогу.

✱ ✱ ✱

Они заглянули в окна.

Внутри было пусто — как везде. Голый пол, голые стены. Свет проходил насквозь, из окна в окно, ничем не задержанный. И в этой пустоте, ровно посреди комнаты, стоял стол.

Один-единственный предмет на весь дом. Простой деревянный стол, крепкий, не старый. Он не мог тут стоять — дом запечатан наглухо, внутрь не пронести и табуретки. А стол стоял. И на нём — Алиса прижалась лбом к стеклу, отгородилась ладонями от закатного света, — лежал лист. Плотный, свёрнутый когда-то в трубку и развёрнутый, придавленный по углам четырьмя тёмными камешками.

— Там чертёж, — сказала она. — На столе. Как во втором доме конверт.

Марк подошёл к соседнему окну, всмотрелся. Лицо его застыло.

— Опять он, — сказал глухо.

— Кто?

— Тот, кто идёт впереди. — Марк отступил от окна, огляделся — на деревья, на землю, на глухие стены. — Ты понимаешь, что это значит? В дом без входа кто-то внёс стол. И положил на него свежий чертёж. В дом, куда физически нельзя войти. Как?

У Алисы похолодело внутри. Она вспомнила след у второго дома — рифлёный протектор, чужую подошву, вдавленную глубже, чем нужно, будто человек стоял и ждал. Она отошла от окна и стала обходить дом медленно, глядя под ноги, под свесы крыши, где земля оставалась влажной и мягкой.

У северной стены, под крыльцом, которое вело в никуда, она увидела его снова.

Тот же отпечаток. Тот же рисунок протектора. Свежий — края не осыпались, на дне стояла вода после ночного дождя, которого днём уже не было.

— Марк, — позвала она, и голос сел. — Он был здесь. Недавно. Тот же ботинок, что у второго дома.

Марк подошёл, присел над следом, не касаясь. Долго молчал. Лес вокруг стоял тихий, тёмный, без единой дороги — и от этой тишины делалось только тревожнее: как этот человек сюда добрался? Пешком? Откуда? Куда ушёл?

— Он оставляет чертежи там, куда мы придём, — сказал Марк наконец. — В том порядке, в котором мы идём. Он знает маршрут лучше меня. Знает, что после третьего дома мы придём сюда, именно сегодня. Он идёт не следом за нами. Он идёт впереди и раскладывает то, что хочет, чтобы мы нашли.

— Может, это Ева, — сказала Алиса, сама не веря. — Оставила заранее. По чертежу в каждый дом. Перед смертью.

— Ева умерла восемь лет назад. — Марк тронул край следа пальцем. — А этот отпечаток вчерашний. В нём стоит вода со вчерашнего дождя. Мёртвые не оставляют свежих следов, Алиса.

Он выпрямился, обвёл взглядом лес — тёмный, глухой, обступивший слепой дом со всех сторон. Где-то далеко крикнула птица, и оба вздрогнули.

— Кто-то живой, — сказал он тихо, — ходит по домам Евы. Знает про них всё — порядок, координаты, имена. Ходит раньше нас. И хочет, чтобы мы шли за ним, дом за домом. Иначе зачем оставлять чертежи именно нам?

— А может, не нам, — сказала Алиса. — Может, он оставляет их себе. А мы просто идём по его следу, как он — по её.

Марк посмотрел на неё. Эта мысль ему в голову не приходила, и она ему не понравилась — Алиса увидела это по лицу.

✱ ✱ ✱

В дом они так и не попали.

Марк не стал бить окно — «я их не вскрываю», всё то же правило, — а другого пути не было. Чертёж остался лежать на столе, за стеклом, недосягаемый, придавленный по углам. Алиса разглядела только, что это план дома — но не этого. Другого. С дверьми, с комнатами, с лестницей. Дом, полный входов, нарисованный и оставленный в доме, у которого входа нет.

— Он показывает нам противоположность, — сказала Алиса, отходя от окна. — Дом без дверей — а внутри чертёж дома, в который можно войти отовсюду. Как будто говорит: вот этот заперт, а вот такой мог бы быть.

Марк посмотрел на неё.

— Вы говорите как она, — сказал он тихо. — Ева тоже читала дома, будто они разговаривают.

Алиса не знала, комплимент это или тревога. По лицу Марка было не понять.

Смеркалось. Лес вокруг слепого дома темнел, и оставаться здесь на ночь не хотелось ни ей, ни ему. Они вернулись к машине. Марк завёл мотор, но не тронулся сразу — сидел, глядя на дом между деревьями, светлый в сумерках, с одним столом и одним чертежом внутри, куда не войти.

— Четыре дома, — сказал он. — Первый — пустой. Второй — идеальный и запертый. Третий — чужой и живой. Четвёртый — вообще без входа. Восемь лет я думал, что просто собираю её след. А выходит, каждый дом — это она сама. Разная. По кусочку.

— И какой кусочек этот? — спросила Алиса, кивнув на слепой дом.

Марк долго смотрел.

— Тот, в который она не пускала никого, — сказал он. — Даже меня. Дом без дверей. Она вся была такая. Снаружи всё есть — окна, свет, крыльцо. А войти нельзя. Двери нет.

Алиса молчала. Она смотрела на слепой дом, тающий в сумерках, и думала, что знает этот дом изнутри — потому что сама была им долгие годы. Снаружи у неё тоже всё было: работа, жених, квартира, платье, улыбка на семейных ужинах. Восемь окон, свет, крыльцо. А двери не было. Никто не мог войти — ни Ник, ни мать, ни она сама. Она заперла себя так давно и так тщательно, что забыла, где был вход, и жила в собственном доме через окно, глядя на свою жизнь снаружи.

Разница была только одна. Ева достроила свой дом без дверей и умерла в нём одна. А у Алисы дверь, кажется, только что появилась — на крыше, четыре дня назад, когда она полезла вверх в свадебном платье, сама не зная зачем.

— Я знаю этот дом, — сказала она тихо.

— Откуда? — не понял Марк.

— Неважно. Знаю.

Он посмотрел на неё — и, кажется, понял, что она сказала не про кирпич. Не стал переспрашивать.

Он тронул машину. Дом остался в темнеющем лесу — светлый, слепой, с чужим свежим следом у стены и чертежом чужого дома на единственном столе.

Алиса держала на коленях коробку Евы и молчала. Ей было тревожно — не от леса, не от темноты. От двух вещей сразу. От мысли, что где-то там, впереди, по домам мёртвой женщины идёт кто-то живой, кто знает больше, чем они, и ждёт их у следующего дома. И от того, что она узнала себя в доме, куда нельзя войти, — и не знала, радоваться ли, что у неё теперь есть дверь, или бояться того, кто в неё войдёт.

— Марк, — сказала она, когда лес остался позади и снова пошло открытое поле. — А если мы его встретим? Того, кто впереди.

Марк смотрел на дорогу. Фары выхватывали из темноты пустое шоссе, уходящее к пятому дому.

— Тогда узнаем, — сказал он, — зачем ему, чтобы мы дошли до конца.

И оба замолчали, каждый думая о своём: он — о том, кто мог знать Еву так же близко, как он; она — о доме без дверей, в котором прожила всю жизнь и из которого только-только начала выходить.

Глава 8. После неё

К пятому дому ехали дольше обычного — он стоял далеко от всех, на отшибе, будто нарочно спрятанный.

Всю дорогу Марк был непривычно тих. После дома без дверей и чужого следа в нём что-то настроилось на тревожную ноту, и он то и дело поглядывал в зеркало — не потому что боялся Ника, а будто высматривал того, другого, кто шёл впереди и оставлял открытые двери. Алиса держала на коленях коробку Евы. За ночь она привыкла к её лёгкому весу, к тому, как что-то внутри тихо перекатывается на поворотах, и уже почти не думала о запрете заглянуть — просто везла её, как везут доверенное.

— Пятый называется «После неё», — сказал Марк, сверившись с оборотом фотографии. — Так она подписала. Не «пятый дом». А «После неё». Я всегда думал, что это она про свою смерть. Что после неё останется.

— А теперь?

— А теперь не знаю. — Он свернул с шоссе на просёлок. — В последнее время я вообще перестал понимать, что она имела в виду. Кажется, я знал её меньше, чем думал.

✱ ✱ ✱

Просёлок оказался не тот.

Они поняли это через двенадцать километров, когда упёрлись в шлагбаум и табличку с надписью, что дальше карьер и проезда нет.

Марк остановился и посмотрел на фотографию. Потом на дорогу. Потом опять на фотографию.

— Мы не туда свернули, — сказала Алиса.

— Мы туда свернули.

— Марк, тут карьер.

— Карьера тут не было.

— Он тут лет тридцать, — сказала Алиса. — Вон отвал, он зарос. Так за год не зарастает.

Марк подержал паузу.

— Возможно, — сказал он и стал разворачиваться.

Разворачивался он долго, в пять приёмов, потому что дорога была узкая, а сзади уже стоял мужик на тракторе и наблюдал.

— Он на нас смотрит, — сказала Алиса.

— Пусть смотрит.

— Он тебе сейчас что-нибудь скажет.

Мужик ничего не сказал. Он просто посидел, дождался, пока они развернутся, и уехал в сторону карьера — не спеша, как человек, у которого впереди целый день таких зрелищ.

✱ ✱ ✱

Обратно ехали двадцать минут.

Марк включил радио — впервые за пять дней.

Радио поймало станцию, где играло что-то очень старое, с духовыми, и Алиса, не подумав, сказала:

— Ой, выключи.

— Почему?

— Это ужас.

— Это не ужас, — сказал Марк. — Это хорошая песня.

— Это песня, под которую в санатории танцуют.

— Я под неё женился бы, если бы женился.

Алиса повернулась к нему.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она посмотрела на приёмник, потом на него, и не стала выключать.

Песня доиграла до конца. Потом началась другая, ещё хуже, и вот эту Марк выключил сам.

✱ ✱ ✱

На заправке они простояли сорок минут вместо десяти.

Сначала не работал терминал, потом работал, но не принимал его карту, потом принял — а к тому времени Алиса уже сходила в магазинчик и вернулась с двумя стаканами кофе и пакетом сушек, потому что больше там ничего не было.

Кофе был отвратительный.

— Это не кофе, — сказала она, попробовав.

— Это заправка.

— Марк, это вода с землёй.

— Ты пей, — сказал он. — На следующей будет хуже.

Они пили эту воду с землёй, стоя у машины, и ели сушки, которые оказались мягкими и оттого ещё более печальными.

Мимо проехала фура и обдала их ветром.

Алиса вдруг рассмеялась.

Марк посмотрел на неё поверх стакана и тоже усмехнулся.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Просто мы четвёртый день ищем мёртвых людей и стоим на заправке с сушками.

— Так всегда, — сказал Марк. — Между важным всегда сушки. Никто про это не пишет.

✱ ✱ ✱

Дальше ехали хорошо.

Дорога пошла вдоль поля, солнце сместилось и стало бить сбоку, и трава была той высоты, когда её ещё не косили и она уже пошла в цвет.

Алиса опустила стекло.

Она сидела, положив локоть на дверь, и ветер бил ей в лицо, и она думала, что четыре дня назад стояла в примерочной, а салон был с кондиционером и запахом освежителя.

— Закрой, дует, — сказал Марк.

— Ещё две минуты.

— Простудишься.

— Ещё две минуты, — сказала она, и он не стал спорить, и они ехали так минут двадцать, пока ей самой не надоело.

Он оказался прав больше, чем предполагал.

Пятый дом был единственным, который выглядел так, будто из него только что вышли.

Он стоял на краю маленького городка — последний на улице, дальше начиналось поле. Невысокий, обжитой, с занавесками на окнах и стулом у крыльца. На перилах сохла тряпка. В палисаднике доцветали флоксы, неполотые, но живые. Если бы не тишина и не забитый листвой водосток, можно было решить, что хозяева отлучились в магазин.

— Тут живут, — сказала Алиса.

— Уже нет. — Марк заглушил мотор, но выходить не спешил. — Смотрите на почтовый ящик.

Ящик был набит битком — газеты, реклама, жёлтые квитанции торчали из щели веером. Никто не вынимал их месяца три.

Они подошли. Марк постучал — скорее для порядка, чем всерьёз. Никто не ответил. Он тронул дверь, и она подалась: не заперта.

— Опять, — тихо сказал он. — Открыто.

Алиса вспомнила лаз во втором доме, отогнутую доску, стол в запечатанном четвёртом. Кто-то шёл впереди и оставлял двери открытыми.

Они вошли.

✱ ✱ ✱

Внутри пахло пылью и остывшим жильём — тем особенным запахом, что появляется, когда дом бросают не разорённым, а живым, со всеми вещами на местах. На кухонном столе стояла чашка. Алиса заглянула — на дне присох тёмный ободок засохшего чая. Рядом лежала раскрытая книга, страницами вниз, будто читавший вышел на минуту и не вернулся. Три месяца назад.

Это было страшнее пустых домов. Пустой дом честен — в нём никого. А этот притворялся, что жизнь ещё идёт: тапки у кровати, полотенце на крючке, календарь на стене, где последняя отметка стояла в конце весны. На плите — чайник. В шкафу — одежда, мужская и женская вперемешку, повешенная, не брошенная. Кто-то жил тут не наездами, а годами, врастая в дом, как врастают в брак.

Алиса медленно прошла по комнатам. Она умела читать дома, но обычно читала кирпич, кладку, несущие стены. А этот дом хотелось читать иначе — по вещам, по тому, как они расставлены. Две чашки на сушилке, не одна. Две подушки на кровати, и обе примяты. Женские очки для чтения на тумбочке — и рядом мужские, покрупнее. Двое. Тут жили двое, долго, и один из них был Ева — та самая Ева, которая, по словам Марка, не умела оставаться нигде и ни с кем.

— Здесь жила не Ева, — сказала Алиса наконец. Ей самой не хотелось этого говорить, но она видела то, что видела.

— Почему вы так решили?

— Ева строила и уезжала. Она нигде не жила по-настоящему, вы сами говорили. А тут жили. Долго. Обживались. — Алиса провела пальцем по корешкам книг на полке. — Смотрите: книги зачитанные, с закладками, некоторые дважды. Посуда разная, не из одного сервиза — её докупали годами, по чашке, как живут настоящие люди. Занавески подшиты вручную. Так не живёт тот, кто через месяц уедет. Так живёт человек, который остался. — Она помолчала. — И не один.

Марк молчал. Он стоял посреди чужой гостиной и оглядывался с таким лицом, будто ждал, что сейчас всё объяснится, и боялся этого больше всего на свете.

Алиса пошла вдоль полок. Книги по архитектуре, по садоводству, потрёпанный томик стихов с надорванным корешком. Фотографии в рамках — но не портреты, а виды: дома, стройки, леса, вода. Чьи-то восемь домов, снятые с любовью, не как у Марка — издалека и пусто, — а вблизи, тепло, изнутри жизни. И вдруг, между двумя книгами, она увидела снимок, вставленный не в рамку, а просто заложенный, как закладку между страниц, — так прячут то, на что не могут смотреть каждый день, но и убрать не в силах.

Она вытащила его.

На фотографии была женщина. Немолодая, худая, с коротко стриженными седеющими волосами и очень живыми глазами. Она смеялась, придерживая рукой волосы от ветра. Алиса никогда её не видела — и сразу поняла, кто это.

— Марк, — позвала она.

Он подошёл. Взял снимок. И Алиса увидела, как у него дрогнуло лицо.

— Это Ева, — сказал он тихо. — Здесь ей… лет пятьдесят. Позже, чем я её знал.

— Позже?

— Я не видел её последние годы. Мы… — Он не договорил. — Это уже без меня.

Он смотрел на смеющуюся Еву, и Алиса не мешала. Восемь лет он носил её мёртвой, застывшей, виноватой перед ним. А тут она смеялась — живая, седая, счастливая, придерживая волосы от ветра, — в годы, которых он не знал.

— Я никогда не видел, чтобы она так смеялась, — сказал он вдруг, и в голосе была не ревность, а что-то беспомощнее. — За двадцать лет. Она при мне не умела так. Улыбалась — да. Но чтоб вот так, запрокинув голову, чтоб от всей себя… Нет. При мне она всё время была немного как на стройке — сосредоточенная, дальше уже думающая о следующем. Будто со мной нельзя было просто стоять на ветру и смеяться. — Он провёл большим пальцем по краю снимка, не касаясь лица. — А тут — можно. С кем-то — можно.

Алиса молчала. Она понимала, что он сейчас переживает: не то, что Ева умерла, а то, что она была способна на счастье, которого ему не показала. Что дело, может, и правда было не в ней, не в её неумении оставаться, — а в них двоих, в том, что между ними так и не получилось того лёгкого, простого, от чего запрокидывают голову.

— Может, это не про вас, — тихо сказала она. — Может, она с вами была молодая, а к старости просто научилась. Люди меняются. Она дошла до этого поздно — но дошла.

— Слабое утешение, — сказал Марк. Но снимок из рук не выпустил.

✱ ✱ ✱

Но это была не вся фотография.

— Марк, — сказала Алиса осторожно. — Она не одна.

Он перевернул снимок правильной стороной, вгляделся. Ева стояла не одна. Рядом с ней, чуть сзади, положив руку ей на плечо, стоял мужчина. Немолодой, крепкий, в рабочей куртке, с лицом человека, который много времени проводит на воздухе. Он не смеялся, как Ева, — смотрел в камеру спокойно, чуть щурясь, по-хозяйски. Так стоят рядом не со случайным человеком. Так стоят рядом с тем, с кем прожили годы.

Марк смотрел на этого мужчину долго.

— Кто это? — спросил он, и голос был чужой.

— Я думала, вы знаете.

— Я его никогда не видел.

Они стояли молча. За окном шумел ветер в неполотом палисаднике. Алиса перевернула фотографию. На обороте той же торопливой рукой Евы была написана дата — год, весна, — и одно слово: «дома». Не «дома» как «жилища». А «дома» как «я дома». Наконец-то дома.

Год стоял поздний. Всего за три года до её смерти.

— Она где-то жила, — тихо сказала Алиса. — Не строила и бросала. Жила. Вот здесь, кажется. С ним. Эти три месяца назад ушедшие люди — может, это он и уходил. После её смерти дожил тут ещё несколько лет и вот недавно съехал.

— С кем — с ним? — Марк не отрывал глаз от лица мужчины. — Я был с ней двадцать лет. Она не умела оставаться. Ни со мной, ни в одном доме. А тут — занавески, книги с закладками, чашка недопитого чая. Тут она осталась. С кем-то, кого я не знаю.

Он положил фотографию на стол, будто она жгла руки.

— Значит, дело было во мне, — сказал он глухо. — Она не умела оставаться со мной. А с ним — сумела.

✱ ✱ ✱

Алиса не стала возражать сразу. Она видела, что сейчас любое «нет, что вы» будет ложью и утешением, а Марк утешения не выносил. Она просто продолжила смотреть дом — потому что чувствовала, что здесь есть ещё.

В ящике комода, под бельём, она нашла пачку писем, перевязанную бечёвкой. Не электронных — бумажных, настоящих, каких давно никто не пишет. Кто-то писал Еве от руки, на бумаге, и она хранила их, перевязав, под бельём, у сердца дома. Верхнее было адресовано ей, сюда, на этот адрес. Алиса развернула, чувствуя, что делает что-то запретное, — но не смогла остановиться.

Почерк мужской, крупный, летящий, спокойный. Не то что нервный, продавливающий бумагу почерк Евы. Два разных человека — и это было видно даже по буквам: она — вся порыв и бегство, он — ровный, укоренённый, тот, кто остаётся.

Она пробежала глазами и не стала читать вслух всё — только зацепилась за строки в середине: «…фундамент выстоял зиму, весной начнём стены. Восьмой будет наш, слышишь. Не для того, чтобы бросить, как ты бросала прежние. Для того, чтобы жить. Ты всю жизнь строила дома, чтобы уходить. Давай построим один, чтобы остаться. Осталось немного. Мы почти дома».

Подпись внизу была — одна буква с длинным росчерком, смазанная, не разобрать. И дата: за год до её смерти.

Алиса опустила письмо. Строчка «ты всю жизнь строила дома, чтобы уходить — давай построим один, чтобы остаться» стояла у неё перед глазами, и она вдруг поняла, что это письмо не только про Еву. Это про неё саму. Всю жизнь она строила планы, чтобы не жить, — идеальные, безупречные, из которых всегда можно выйти. А кто-то однажды может сказать и ей: давай построим один, чтобы остаться. И тогда придётся решиться. Остаться — самое страшное. Страшнее, чем уйти.

— Тут письмо, — сказала она, справившись с голосом. — От него. Он пишет про восьмой дом. «Восьмой будет наш. Не бросить — жить».

Марк резко обернулся.

— Восьмой?

— Да. Он строил с ней восьмой дом. Тот самый, где она… — Алиса не договорила.

Марк сел на край чужого дивана. Впервые за все дни он выглядел не сломленным, а растерянным — как человек, у которого из-под ног вынули не землю, а всю прежнюю версию его собственной жизни.

— Восемь лет, — сказал он, — я думал, что она умерла одна. В пустом доме, брошенная всеми, недостроенном, как все её дома. Что я не успел, не догнал, не спас. Я носил эту вину, как камень. — Он поднял глаза на Алису. — А она умерла не одна. У неё был он. Дом почти достроили. Она наконец-то оставалась. Она была… — он с трудом произнёс это, — она была счастлива. Без меня.

✱ ✱ ✱

Они вышли из дома, когда начало темнеть.

Марк не сказал, забирать ли фотографию и письмо. Алиса взяла и то и другое — аккуратно, спросив глазами; он не возразил. Она чувствовала, что эти вещи теперь важны не только для него, но и для всей дороги: они впервые вели не в прошлое Евы, а к тому, кто, может быть, ещё жив. К тому, чей след — рифлёный протектор — они видели у второго дома и у дома без дверей.

Она вдруг остановилась на крыльце.

— Марк. Мужчина на фото. Рабочая куртка, крепкий, на воздухе много. — Она посмотрела на него. — Тот, кто идёт впереди нас. Кто оставляет чертежи и открывает двери. Кто знает все восемь домов и порядок. Кто мог это знать, кроме того, кто строил их вместе с ней?

Марк замер.

— Вы думаете, это он.

— Я думаю, — медленно сказала Алиса, — что мы идём не по следу мёртвой Евы. Мы идём по следу живого человека, который любил её и достраивает то, что она не успела. И он знает, что мы едем. И зачем-то ведёт нас к восьмому дому — туда, где она умерла. Где он, наверное, был с ней до конца.

Марк долго молчал. Потом сказал — тихо, глядя в темнеющее поле:

— Тогда он знает про меня то, чего не знаю я. Он был там, где меня не было. Все эти годы, когда я стоял под её дверьми, — он был внутри.

— И меня беспокоит одно, — сказала Алиса. — Если он любил её и достроил их дом — зачем ему мы? Скорбят молча. Дописывают её дома тихо, для себя. А он открывает нам двери, раскладывает чертежи, ведёт по порядку, как за руку. Он хочет, чтобы мы дошли. Зачем-то ему нужно, чтобы именно вы дошли до восьмого дома и увидели, где и как она умерла.

— Может, чтобы я узнал правду.

— А может, — тихо сказала Алиса, — чтобы вы за что-то ответили. Мы не знаем, что он про вас думает. Для него вы, может, тот, кто мучил её двадцать лет, стоял под дверьми, не давал уйти. Мы видим вашу боль. А он видел её.

Марк посмотрел на неё — и она увидела, что эта мысль пробила его насквозь. Он всю дорогу был пострадавшим. А теперь впервые допустил, что в чьей-то версии этой истории он — не жертва.

— Вы умеете сказать так, что становится хуже, — сказал он. Но не зло.

— Я не хочу, чтобы было хуже. Я хочу, чтобы мы понимали, к кому едем. Вслепую опаснее.

Он сел в машину. Алиса — рядом, с фотографией и письмом на коленях, поверх коробки Евы, которую так и не открыла.

Она смотрела на него сбоку и видела: что-то в нём необратимо сдвинулось. Не сломалось окончательно — сдвинулось. Восемь лет он вёз в себе одну историю: он и Ева, он виноват, он опоздал. Теперь в этой истории появился третий, и вся картина перекраивалась заново, болезненно, как заново ломают неправильно сросшуюся кость, чтобы она срослась верно.

— Ты в порядке? — спросила она, впервые на «ты».

Марк услышал это «ты». Помолчал.

— Нет, — сказал он честно. — Но, кажется, впервые за восемь лет — по-настоящему нет. А не как раньше, когда я говорил «в порядке» и врал.

Он завёл мотор.

— Поехали, — сказал он. — К шестому. Я хочу знать, кто он. Даже если это будет больно.

Машина тронулась. Пятый дом остался позади — обжитой, тёплый, покинутый три месяца назад, с недопитой чашкой чая и смеющейся Евой на фотографии, которую увозили с собой.

Впервые они ехали не к прошлому мёртвой женщины. Они ехали к живому мужчине, который любил её сильнее, дольше и ближе, чем Марк, — и который ждал их где-то впереди.

Глава 9. Проданный

Шестой дом был первым, который им не принадлежал.

— Его продали, — сказал Марк, когда они въехали в городок — небольшой, приморский, с облупленными фасадами и бельём на балконах. — Единственный из восьми, который ушёл к чужим по-настоящему. С бумагами, с новыми хозяевами. Ева купила его, когда мы ещё были вместе. Оформили на меня, платил я. А когда она ушла — я перестал платить. Банк забрал, продал. Я даже не знаю кому.

— Ты не пытался узнать?

— Нет. — Он смотрел на дорогу. — Это был единственный дом, который я хотел забыть. Остальные я искал восемь лет. А этот… с ним связано слишком многое.

Он замолчал, и Алиса не стала торопить.

— Мы прожили в нём почти год, — сказал Марк неожиданно. — Дольше, чем где бы то ни было. Это был третий по счёту её дом, но первый, где она вдруг не уехала сразу, как достроила. Осталась. Я тогда решил — всё, получилось, вот оно. Мы завтракали на этом крыльце. Она смеялась. — Он усмехнулся горько. — Не так, как на той фотографии. Но смеялась. Я даже кольцо купил. Думал, вот достроим, обживёмся — и предложу. Носил его в кармане месяца три, ждал правильного дня.

— И что?

— И однажды утром её не было. Как всегда. Записки нет, сумки нет, её нет. А на кухонном столе — ключ от дома и всё. Я потом полгода платил за дом, где никто не жил, потому что не мог заставить себя перестать. Как будто пока плачу — она может вернуться. — Он свернул в узкую улицу. — Кольцо, кстати, до сих пор где-то в вещах. Так и не пригодилось.

Он остановился у двухэтажного дома в глубине двора. Дом был обжитой: свежая краска на ставнях, вымытые окна, детская коляска под навесом. У кого-то тут шла жизнь — та самая, которую они с Евой почти начали и не начали. «Почти» — самое злое слово, какое он знал.

Марк не вышел из машины.

— Я не смогу туда войти, — сказал он тихо. — В остальные не входил из правила. А в этот — правда не смогу. Тут я был счастлив ровно настолько, чтобы потом было чем мучиться.

— И не надо, — сказала Алиса. — Схожу я.

✱ ✱ ✱

Калитку открыла женщина лет сорока, с полотенцем через плечо, настороженная, но не злая.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Простите, что без предупреждения. Мы разыскиваем историю этого дома. Прежних владельцев. Это долго объяснять.

Женщина смотрела на неё внимательно, дольше, чем нужно. Потом произошло странное: лицо её изменилось — не испугалось, а будто узнало. Она отступила на шаг, оглядела Алису с головы до ног, задержалась на лице.

— Вы Алиса? — спросила она.

Алиса замерла. Земля будто качнулась под ногами.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Господи, — тихо сказала женщина и перекрестилась мелко, привычно. — Он же сказал. Я думала, разыгрывает, чудак какой-то. А вы и вправду…

— Кто сказал? Что сказал?

— Мужчина. — Женщина заговорила быстрее, будто спеша выложить то, что давило её десять дней. — Немолодой, крепкий, лет шестидесяти, в рабочей куртке, руки как у строителя. Пришёл дней десять назад. Я подумала — покупатель или из газовой. А он постоял во дворе, посмотрел на дом так… не по-хорошему посмотрел, не по-плохому, а как на могилу смотрят. И говорит: скоро сюда приедут двое. Мужчина и женщина. Мужчину зовут Марк, женщину — Алиса. Отдайте ей конверт, вот этот. Только ей, не ему в руки. И ушёл. А я всё думала — что за бред, кто приедет, откуда он знает. — Она перевела дыхание. — А вы приехали. И вы Алиса.

У Алисы похолодели ладони и стало трудно дышать. Одно дело — след в грязи, чертёж на столе. И совсем другое — живой человек, который десять дней назад стоял на этом месте, называл её имя вслух, знал, что она приедет.

— Он ещё что-нибудь говорил?

— Нет. Только: «отдайте ей, она поймёт». И ушёл пешком, представляете, машины не было. Куда пешком-то, тут до трассы километров пять. — Женщина ушла в дом и вернулась с конвертом. — Держите. Не вскрывали, что вы. Хотя, скажу честно, ночь потом не спала. Откуда чужой человек знает, кто ко мне во двор войдёт?

Алиса взяла конверт. Обычный, белый, чуть помятый по краю, будто его долго носили в кармане. На лицевой стороне — одно слово, ровным мужским почерком, тем же, что в письме из пятого дома: «Марку».

Не «Алисе», которую он назвал хозяйке вслух. А на конверте — «Марку». Он передал через неё, но писал — ему. Он знал их обоих. И различал: кому отдать в руки, а кому — предназначено.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Правда. Вы очень помогли. И простите за всё это.

— А тот человек… — женщина замялась, понизила голос. — Он не опасный? У меня дети маленькие. Я после него замок на калитку сменила.

Алиса хотела сказать «нет». Но честно не знала — и врать этой женщине не стала.

— Он ищет не вас, — сказала она наконец. — Он ищет нас. Вы ему не нужны, честное слово. Простите, что из-за нас не спали.

Женщина кивнула, но замок, Алиса заметила, за ней заперла сразу.

✱ ✱ ✱

Она вернулась к машине, села, положила конверт на приборную панель между собой и Марком.

— Тут был он, — сказала она. — Тот, с фотографии. Десять дней назад. Крепкий, в рабочей куртке. Он назвал хозяйке моё имя. Сказал, что мы придём. И оставил вот это.

Марк смотрел на конверт и не брал.

— Тут написано «Марку», — добавила Алиса тихо. — Не «вам». Тебе. Он знает тебя по имени.

Марк медленно взял конверт. Повертел. Ровный мужской почерк — тот же, что в письме к Еве. Тот, кто писал ей «мы почти дома», теперь писал ему.

Он долго не открывал. Алиса не торопила.

— Восемь лет, — сказал он наконец. — Восемь лет я думал, что иду за ней один. Что я единственный, кто её не забыл. А выходит, всё это время рядом был кто-то, кто знал её лучше. Кто был с ней, когда меня не было. И кто теперь знает про меня — имя, лицо, что я поеду по домам. Он вёл меня, как я думал, что веду Алису.

Он надорвал конверт.

Внутри был один лист. Три строки, тем же ровным почерком:

«Марк. Иди до конца. Там всё объяснится.

Меня не ищи — я найду тебя сам.

Ты должен увидеть восьмой дом. Ты один имеешь право не знать — и не должен».

Он прочёл раз. Потом ещё раз, шевеля губами, будто проверял, не показалось ли. Рука с листком чуть дрожала.

Потом отдал листок Алисе, будто тот жёг пальцы.

Алиса прочитала. Первые две строки были почти спокойными — зови не зови, приду сам. А третья не давала покоя. «Ты один имеешь право не знать — и не должен». Она перечитала её трижды и всё равно не могла ухватить до конца. Как загадка, у которой нарочно спрятана середина.

— Что это значит — «имеешь право не знать»? — спросила она. — И тут же — «не должен». Он одной фразой и разрешает тебе не знать, и запрещает.

— Не знаю. — Голос Марка сел. — Но звучит так, будто он что-то от меня прятал. Все эти годы. Из жалости. Оберегал меня от чего-то. А теперь решил, что хватит оберегать. Что я обязан узнать, даже если это меня…

Он не договорил.

— Даже если что? — тихо спросила Алиса.

— Даже если это меня добьёт, — сказал Марк. — «Ты один имеешь право не знать». Понимаешь? Он говорит это так, будто знать — это наказание. Будто есть правда, которую он восемь лет держал при себе, потому что она слишком тяжёлая для меня. А теперь отдаёт. Как отдают приговор.

Он забрал у Алисы листок, сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман — к сердцу, машинально, как убирают то, с чем теперь придётся жить.

✱ ✱ ✱

Они сидели в машине у чужого дома, где когда-то были почти счастливы, и оба молчали.

Алиса вертела в руках пустой конверт с одним словом на нём — «Марку». Три строки записки она уже знала наизусть, они врезались сразу. Мужчина не угрожал. Не звал на помощь. Не проклинал. Он делал странную вещь: вёл Марка к восьмому дому и при этом будто оберегал — «имеешь право не знать». Так не пишет враг. Так пишет человек, который что-то Марку должен. Или что-то у него забрал и теперь возвращает.

— Он не враг, — сказала она вслух. — Врагу проще было бы молчать. Дать нам плутать по домам вслепую. А он открывает двери, оставляет чертежи, ведёт по порядку, бережёт от лишнего. Он хочет, чтобы ты дошёл. И он тебя… — она подобрала слово, — жалеет. Слышишь? В последней строке — жалость. Он тебя жалеет, Марк.

— За что меня жалеть? — почти зло сказал Марк. — Я жив. Она умерла. Жалеть надо её.

— Не знаю за что. Но он знает. — Алиса посмотрела на него. — И, кажется, именно это тебе предстоит узнать в восьмом доме. Не как она жила без тебя. А что-то про тебя самого. Что он знает, а ты — нет.

Марк молчал. За окном женщина с полотенцем вышла на крыльцо, глянула на их машину, увела ребёнка в дом. Обычная жизнь, вставшая на место их почти-счастья. Там, где Марк носил в кармане кольцо и ждал правильного дня, теперь сушились чужие пелёнки.

— Знаешь, что страшнее всего? — сказал Марк тихо. — Я всю дорогу думал, что еду узнать про неё. Кто был с ней, как она жила, почему не осталась со мной. Я готовился к тому, что будет больно за неё. А выходит, я еду узнать про себя. Он мне это прямо и говорит: ты, Марк, чего-то про себя не знаешь. И восемь лет тебе позволяли не знать, оберегали. А теперь — пора. — Он сжал руль. — Я не готовился, что будет больно за себя. Это другое. К этому нельзя подготовиться.

— Может, поэтому он и ведёт тебя постепенно, — сказала Алиса. — Дом за домом. Не сразу вывалил всё. Даёт привыкнуть. Даёт время. Как ведут человека к тяжёлой новости — не в дверях, а сначала посадят, воды нальют.

Марк посмотрел на неё.

— Ты всё время находишь, как сказать, чтобы стало можно дышать, — сказал он. — Как ты это делаешь?

— Не знаю. — Алиса пожала плечами. — Может, потому что мне саму никто так не говорил. Всю жизнь. Вот я и знаю, чего не хватало.

Марк молчал. Он завёл мотор. Руки чуть дрожали.

— В дом заходить не будем, — сказал он. — Тут правда ничего нет. Всё, что он хотел, он оставил снаружи. Как всегда.

— Как Ева, — тихо сказала Алиса. — Всё важное — за запертой дверью. А тебе — записку на пороге.

Марк посмотрел на неё. Она попала точно, и он это признал молчанием.

✱ ✱ ✱

Они выехали из городка, когда начинало темнеть. Дорога снова пошла вдоль моря — справа обрыв, слева поле, серый ровный свет без теней.

Алиса вертела в руках пустой конверт и думала о том, что этот человек десять дней назад стоял у калитки, называл её имя незнакомой женщине, знал, что они приедут именно сюда, именно в этом порядке. Он видел их насквозь — весь маршрут, все дома. А они его — ни разу. Только след да ровный почерк.

— Осталось два дома, — сказала она. — Седьмой и восьмой.

— Да.

— И на восьмом он нас встретит.

— Да. — Марк смотрел на дорогу. — Он сам так написал. «Я найду тебя сам». На восьмом. Там, где она умерла. Где он был с ней до конца, а меня не было.

Он помолчал.

— Знаешь, чего я боюсь? Не того, что он мне скажет. А того, что он окажется прав. Что вся моя вина, которую я носил восемь лет, — это ещё не вся вина. Что есть что-то, чего я про себя не знаю, а он знает. И оно хуже.

Алиса не стала утешать. Она уже научилась не утешать его пустыми словами. Вместо этого она сделала то, чего не делала раньше: сняла руку с колен и накрыла ладонью его руку на рычаге передач. Ненадолго. Просто чтобы он знал — что бы там ни ждало на восьмом доме, он поедет туда не один.

Марк не отдёрнул руку. Впервые.

Они ехали молча, и Алиса поймала себя на странной мысли. Ещё неделю назад её жизнь была расписана по минутам чужой рукой — свадьба, платье, квартира, кредит. У неё не было ни одного вопроса без ответа: всё известно наперёд, всё решено. А сейчас она сидела в чужой машине, ехала неизвестно к кому, держала на коленях коробку, которую нельзя открывать, и ничего не знала о том, что будет завтра. И — вот что странно — впервые за много лет ей было спокойно. Не потому что не страшно. Страшно было. А потому что этот страх был живой, её собственный, а не та серая тоска, что давила её в размеченной жизни.

Она вдруг поняла, что едет не только помогать Марку разгадать его прошлое. Она едет за своим будущим — которого у неё, оказывается, не было, пока она жила по чужому чертежу. Загадка мужчины впереди была страшной. Но пустота, из которой она сбежала, была страшнее. Там она хотя бы знала, что жива.

— Марк, — сказала она. — А что ты будешь делать, когда всё кончится? Когда дойдёшь до восьмого, узнаешь всё, встретишь его. Что потом?

Он долго молчал.

— Не знаю, — сказал он. — Восемь лет у меня была одна цель — дойти. Что за ней — я не думал. Может, там ничего. Может, я как эти дома: снаружи всё есть, а внутри пусто. — Он покосился на неё. — А ты? Что будешь делать ты?

Алиса смотрела на тёмное море за окном.

— Тоже не знаю, — сказала она. — Но впервые в жизни это «не знаю» меня не пугает. Раньше я знала про свою жизнь всё наперёд — и это было как тюрьма. А теперь не знаю ничего — и это похоже на свободу. Смешно, да? Всю жизнь боялась неизвестности. А оказалось, известность — вот что меня убивало.

Марк ничего не ответил. Но Алиса заметила: он чуть повернул руку под её ладонью — так, чтобы их пальцы легли удобнее. Мелочь. Но она уже знала цену его мелочам.

Они ехали в темноту, к седьмому дому, а за ним — к восьмому, где их ждал человек, который знал про Марка то, чего не знал сам Марк. И вёз с собой две вещи, которые так и не открыли: коробку Евы на коленях у Алисы и правду, которую кто-то восемь лет прятал из жалости.

За окном кончалось море и начиналась ночь.

✱ ✱ ✱

Ночевали они в мотеле на выезде.

Мотель был из тех, где ключи на деревянных грушах, а в номере пахнет тем самым порошком. Марк взял два номера, шестой и седьмой, и сказал, что душ, скорее всего, один на этаж, и оказался прав.

Очередь в душ была из одного человека — из Алисы.

Она стояла в коридоре с полотенцем на плече минут двадцать, пока за дверью кто-то очень основательно мылся, и в какой-то момент вышел Марк — с полотенцем на плече, — увидел её и остановился.

— Давно?

— Двадцать минут.

— Там кто?

— Понятия не имею. Мужчина. Поёт.

Они постояли рядом. За дверью действительно пели.

— Это же не ты пел вчера утром? — сказала Алиса.

— Я не пою.

— Кто-то пел.

— Не я.

— Марк.

— Я насвистывал, — сказал Марк с достоинством. — Это разные вещи.

✱ ✱ ✱

Потом они не могли найти, где поесть.

Ресторан при мотеле закрылся в девять. Магазин на заправке — в десять. В посёлке работала одна пиццерия, и в ней была одна пицца, и это была пицца с ананасом.

— Нет, — сказала Алиса.

— Почему?

— Потому что это преступление.

— Это еда.

— Марк, это фрукт на сыре.

— Помидор тоже фрукт, — сказал Марк. — Ты ешь помидор на сыре и не жалуешься.

Алиса открыла рот и не нашла что ответить.

Они взяли пиццу с ананасом.

Ели её в машине, на парковке, с колен, и она была тёплая и отвратительная, и Алиса съела четыре куска.

— Ты же сказала, преступление.

— Я под давлением, — сказала Алиса. — У меня был тяжёлый день. Я в машине с человеком, за которым следит незнакомый мужчина.

— Логично.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Он смеялся.

✱ ✱ ✱

Потом они сидели с открытыми дверями, потому что в машине пахло ананасом, и смотрели на пустую парковку.

Фонарь горел один. Под ним лежал квадрат света, и в квадрат прилетали мошки.

— Тебе завтра к восьмому дому, — сказала Алиса. — Точнее, к седьмому.

— Угу.

— Ты нервничаешь?

— Очень.

Он сказал это спокойно, как факт, и Алиса поняла, что он сказал это первый раз в жизни вслух — вот так, коротко, без объяснений.

Она не стала ничего добавлять.

Они просидели так ещё минут двадцать, ничего не говоря, и один раз Марк сказал: «Смотри», и она посмотрела: по краю парковки шла кошка с котёнком в зубах и несла его куда-то очень целеустремлённо.

Они проводили её глазами до конца.

— Всё, — сказал Марк. — Спать.

Глава 10. Фундамент

Седьмого дома не было. Был только фундамент.

Ехали к нему целый день.

✱ ✱ ✱

Утро было хорошее.

Мотель, в котором они ночевали, кормил завтраком — это выяснилось внезапно, когда женщина за стойкой сказала, что до десяти в столовой каша.

Каша была манная.

— Я не ел манную кашу лет сорок, — сказал Марк, глядя в тарелку.

— И как?

— Ужасно, — сказал он и съел всё.

Кофе не было, был чай в гранёных стаканах, слишком горячих, чтобы взять, и они сидели и ждали, пока остынет, и Алиса рассказывала, как в детстве отказывалась есть пенку и мать говорила, что пенка — это самое полезное.

— У нас говорили то же самое, — сказал Марк.

— Про пенку?

— Про всё, что невкусное. Всё, что невкусное, было самое полезное. Это универсальный закон.

✱ ✱ ✱

Потом они полчаса не могли выехать со двора, потому что кто-то встал впритык и не оставил места.

Марк выезжал в шесть приёмов.

Алиса стояла снаружи и махала руками.

— Левее.

— Куда левее?

— Левее, Марк.

— Ты говоришь «левее», а показываешь вправо.

— Я показываю с твоей стороны!

— Показывай со своей, — сказал Марк из окна. — Я тридцать лет езжу, я как-нибудь переверну.

В итоге вышли они впритирку, и Алиса сказала, что сантиметра три оставалось, и Марк сказал, что восемь, и они спорили про это километров сорок.

✱ ✱ ✱

Дорога в тот день была красивая.

Она шла не вдоль моря, а через холмы, и на подъёмах открывалось далеко: поля, полосы леса, деревни в низинах, и всё это в косом утреннем свете, от которого у всего появились длинные тени.

На одном подъёме Марк вдруг съехал на обочину и остановился.

— Что? — сказала Алиса.

— Ничего.

Он вышел, обошёл машину и облокотился на капот.

Она вышла следом.

Внизу лежала долина, и по ней шла река, и вдоль реки — гряда тополей, и было видно километров на двадцать.

— Красиво, — сказала Алиса.

— Угу.

— Ты будешь снимать?

— Нет.

— Почему?

Марк подумал.

— Потому что оно никуда не денется, — сказал он.

Он сказал это без всякого второго смысла, просто про пейзаж, и сам этого не заметил.

Алиса заметила.

Она ничего не сказала. Она стояла рядом и смотрела на долину, и ей было хорошо — просто, физически хорошо, без всякой причины, первый раз за очень много лет.

Они простояли там минут пятнадцать.

Потом сели и поехали дальше.

✱ ✱ ✱

После обеда они опять почти не разговаривали. После шестого дома, после записки «второго» и слов «ты один имеешь право не знать», Марк ушёл в себя — но не в прежнюю глухую стену, а в какое-то тяжёлое ожидание, как перед операцией, которую давно ждёшь и всё равно боишься. Алиса не трогала его. Она смотрела в окно на то, как поля сменяются лесом, лес — снова полем, и думала, что за десять дней этой дороги узнала Марка лучше, чем Ника за два года. Может, потому что Ник никогда не молчал вот так — при Нике всё было названо, расписано, объяснено. А молчание, оказывается, говорит больше слов, если рядом человек, которого хочешь слышать.

Они приехали на закате. Марк остановил машину у обочины, и дальше пошли пешком — через пустое поле, к самому его краю, где земля обрывалась к морю. Там, в высокой траве, лежал фундамент. Голый бетон, растрескавшийся, проросший травой из швов. Ни стен, ни крыши, ни окон. Только контур — прямоугольник на земле, разметка того, что должно было стать домом и не стало.

— Тут ничего нет, — сказала Алиса.

— Есть, — сказал Марк. — Тут начало. Дом, до которого она не дошла. Или не успела.

Он пошёл вперёд по траве, не оглядываясь. Алиса — за ним. Ветер дул с моря, ровный, солёный, гнул траву длинными волнами. Где-то внизу, под обрывом, била вода о камни.

Фундамент был свежее остальных домов — бетон почти не осыпался, арматура ещё не тронута ржавчиной насквозь. Его заложили недавно. За год-два до её смерти, не раньше. Алиса присела, тронула бетон, посмотрела на разметку профессиональным глазом — и что-то в ней ёкнуло. Фундамент был заложен не как у остальных семи. Те дома Ева, судя по всему, ставила одна, на глаз, с ошибками, которые потом всю жизнь исправляла. А этот был размечен вдвоём — по разметке видно две руки, два почерка работы: одна порывистая, другая ровная, основательная. Кто-то помогал ей класть этот последний фундамент. Кто-то, кто умел строить.

Она не сказала этого вслух. Но отметила.

Кто-то начал строить здесь дом вместе с ней — и остановился на самом первом шаге, на разметке, будто силы кончились ровно тогда, когда всё только начиналось. Будто смерть пришла ровно между фундаментом и первой стеной.

Алиса обошла контур по периметру. И у дальнего угла, там, где по чертежу был бы вход, увидела коробку.

Обычную картонную коробку, выгоревшую от солнца добела. Она стояла ровно на бетоне, придавленная камнем, — не брошенная, а поставленная. Кем-то, кто знал, что сюда придут.

— Марк, — позвала она.

Он подошёл. Посмотрел на коробку. И замер.

На крышке, крупным нервным почерком Евы — тем самым, что продавливал бумагу, — было написано: «Марку. Когда дойдёшь».

✱ ✱ ✱

Марк не двинулся. Он стоял над коробкой и смотрел на неё так, будто она могла его укусить.

— Это её рука, — сказал он глухо. — Она знала, что я дойду. Восемь лет назад — знала, что однажды я приеду сюда.

— Открыть? — спросила Алиса.

— Я не могу. — Голос у него сел. — Я восемь лет шёл к этому и теперь не могу протянуть руку. Смешно.

— Не смешно. — Алиса присела у коробки. — Хочешь, я?

Он кивнул, не глядя.

Она сняла камень, откинула крышку. Коробка была не заклеена. Внутри лежали два конверта, перевязанные бечёвкой. На верхнем рукой Евы: «Прочти сейчас». На нижнем — «Когда будешь готов».

Алиса взяла первый. Развязала бечёвку, вынула сложенный лист. Бумага пожелтела по краям — письмо пролежало здесь годы. Почерк Евы, нервный, летящий, местами продавивший бумагу насквозь.

Она развернула лист, и на секунду ей стало страшно читать чужое последнее слово вслух — как страшно бывает трогать то, что человек оставил, уходя навсегда. Это письмо восемь лет ждало здесь, на бетоне над морем, единственного адресата. И вот адресат сидел рядом, на холодном фундаменте, и не мог прочесть его сам — просил её. Алиса поняла, что сейчас станет голосом мёртвой женщины для живого мужчины, и от этого перехватило горло.

— Читать? — спросила она ещё раз, тихо.

— Читай. — Марк опустился на край бетона, будто ноги не держали. — Вслух. Я не смогу сам. Дай ей сказать. Восемь лет она молчала. Пусть скажет.

Алиса начала читать.

✱ ✱ ✱

«Марк.

Я знаю, что ты пришёл сюда. Не потому, что я умею видеть будущее. Потому что я знаю тебя. Ты всегда возвращаешься к тому, что не закончил. Это и хорошее в тебе, и худшее. Ты не бросаешь. Но и не входишь. Ты стоишь на пороге и ждёшь, а жизнь идёт внутри, без тебя.

Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, и ради неё пишу. Я ушла от тебя не потому, что перестала любить. Я ушла, потому что больше не могла ждать. Все эти годы я строила дома и стояла на порогах, и ждала, что однажды ты войдёшь. Не постучишь снаружи, не снимешь издалека, а просто войдёшь и останешься. Ты не вошёл ни разу. Ты уезжал. Возвращался — и снова уезжал. И я поняла, что могу так простоять всю жизнь.

И тогда я решила: если ты не входишь в мой дом, я построю себе такой, в который войду сама. Не для тебя. Для себя. Впервые в жизни — для себя.

Я тоже виновата, Марк. Не думай, что я пишу это, чтобы тебя обвинить. Я всю жизнь ждала, что ты догадаешься сам, — и ни разу не сказала прямо: войди. Я запиралась и злилась, что ты не ломаешь дверь. Я строила стены и обижалась, что за ними меня не слышно. Мы с тобой были два человека, которые любили друг друга через закрытую дверь и оба ждали, что другой откроет первым. Так дверь и осталась закрытой. На двадцать лет.

Ты не один. Слышишь? Ты всегда думал, что один тащишь эту любовь, что я тебя бросила, а сам ты остался верен. Это неправда. Я была рядом дольше, чем ты знаешь. И рядом был кто-то ещё.

Я не могу написать тебе всё. Не потому, что не хочу. Потому что есть вещи, которые нельзя узнать из письма от мёртвого человека. Их нужно услышать от живого, глядя ему в глаза. Дойди до конца. Там тебя встретят. И там ты узнаешь то, чего я не имею права сказать первой.

Я не злюсь на тебя, Марк. Я давно не злюсь. Я просто очень устала — а это совсем не то же самое, что разлюбила. Запомни: устала и разлюбила — разные вещи. Я ушла усталой. Не разлюбившей.

Ева».

✱ ✱ ✱

Алиса дочитала и опустила лист. Ветер тянул край бумаги из пальцев.

Марк сидел на бетоне, опустив голову. Плечи у него мелко вздрагивали — не рыдания, а то, что бывает, когда человек восемь лет держал что-то внутри и вдруг отпустил. Алиса не подошла, не обняла, не сказала «ну что ты». Она уже знала: сейчас любое движение будет лишним. Она просто села рядом, на холодный бетон, плечом к его плечу, и стала смотреть на море.

Долго молчали.

— Я думал, она подождёт, — сказал наконец Марк. Голос был ровный, вычищенный, как после слёз. — В тот, последний раз. Я уехал на неделю — работа, съёмка, я даже не помню теперь какая. Я думал: вернусь, и она будет там. Она всегда была там. Двадцать лет я уезжал, и двадцать лет, возвращаясь, находил её. Я привык. Я перестал бояться, что однажды не найду.

— А в тот раз?

— А в тот раз я вернулся — и её не было. Ключ на столе. И всё. — Он поднял голову, посмотрел на пустой фундамент. — Я даже не сразу испугался. Подумал — уехала к следующему дому, как всегда, объявится через месяц с новым адресом. Ждал. Месяц, полгода. А потом мне сообщили, что она умерла. Уже. Давно. Пока я ждал, что она объявится, — её уже не было.

Он усмехнулся страшно, без веселья.

— Понимаешь? Я всю жизнь ждал, что она перестанет уходить. А она всю жизнь ждала, что я войду. Мы оба ждали. И оба не дождались.

Алиса молчала. Ей нечего было сказать, что не было бы ложью или пошлостью, — и она молчала, и это было правильнее всех слов.

— Знаешь, что самое страшное в этом письме? — сказал Марк. — Не «я ушла». А «устала и разлюбила — разные вещи». Восемь лет я утешал себя тем, что она меня разлюбила. Так легче. Разлюбила — значит, я ни при чём, чувства кончились, бывает. А «устала» — это про меня. Это я её утомил. Двадцать лет по капле. Я не разбил ей сердце. Я его высушил. Ожиданием.

Он замолчал, глядя на воду.

— Я всё делал правильно, понимаешь? — сказал он тихо. — Как Ник твой. Не пил, не гулял, не поднимал руки. Любил. Возвращался. Ждал. Меня не в чем упрекнуть — любая бы сказала: хороший мужик, держись за такого. — Он горько усмехнулся. — А я, оказывается, делал самое страшное, что можно сделать с человеком. Я был рядом и не входил. Держал её на пороге двадцать лет. Она звала — а я всё снимал её издалека, потому что так безопаснее. Знаешь, что это? Это трусость, обмотанная в верность. Я не боялся её потерять. Я боялся её впустить. Пустить кого-то внутрь — значит, что тебя увидят целиком. А этого я боялся всю жизнь.

Алиса слушала и понимала, что он говорит не только про себя. Он проговаривал вслух то, что она чувствовала про себя всю дорогу, — только у неё это называлось «дом без дверей», а у него «порог». Два человека, которые всю жизнь любили через закрытую дверь. Она — заперев себя. Он — оставшись снаружи.

— Ты сейчас вошёл, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты только что впустил меня внутрь. Всё это сказал — вслух, чужому человеку, которого знаешь десять дней. То, чего Еве за двадцать лет не сказал. — Алиса смотрела на него. — Ты умеешь входить, Марк. Просто тебе понадобилось восемь лет и семь домов, чтобы решиться. Ева не дождалась. Но это не значит, что ты не умеешь. Это значит, что ты научился поздно. Поздно — не то же самое, что никогда.

Марк смотрел на неё, и что-то в его лице дрогнуло — как трогается лёд.

— Ты опять, — сказал он.

— Что опять?

— Находишь, как сказать, чтобы можно было жить дальше.

✱ ✱ ✱

Он взял у Алисы прочитанное письмо, сложил по старым сгибам, бережно, как складывают то, что теперь будет храниться всю жизнь. Посмотрел на второй конверт — тот, что «когда будешь готов». Не тронул.

— Это я пока не открою, — сказал он.

— И не надо. Откроешь, когда будешь готов. Так на нём и написано.

Марк благодарно посмотрел на неё. Они поднялись. Марк убрал оба конверта — прочитанный и закрытый — во внутренний карман, к сердцу, где уже лежала записка «второго». Он теперь носил на груди целый архив чужих слов, которые перекраивали его заново.

— Марк, — сказала Алиса осторожно. — Я не хотела говорить, пока ты читал письмо. Но ты должен знать. Этот фундамент клали двое.

Он поднял голову.

— Что?

— Я вижу по разметке. Тут две руки работали. Одна — её, порывистая, я узнаю по всем домам. А вторая — ровная, основательная, кто-то, кто умеет строить всерьёз. — Она смотрела на бетон. — Ева всю жизнь строила одна, на глаз, с ошибками. А этот, последний, — не одна. С кем-то, кто держал уровень, пока она размечала. И письмо это подтверждает: «кто-то ещё был рядом». Он тут был. Он строил с ней последний дом. Тот самый, который «чтобы остаться».

Марк долго смотрел на фундамент — теперь другими глазами.

— Значит, он был с ней до конца, — сказал он глухо. — Здесь. На этом самом месте. Держал уровень, пока она размечала дом, в котором они собирались жить. А я в это время… — Он не договорил. — Где я был в это время, я даже не помню. Наверное, снимал чью-то стену под снос за тысячу километров.

— Не мучай себя, — сказала Алиса. — Ты уже всё понял. Дальше мучить бессмысленно.

— Я не мучаю. Я примеряю. — Марк смотрел на воду. — Знаешь, странная вещь. Я думал, что возненавижу его. Восемь лет заранее ненавидел того, кто был с ней вместо меня. А сейчас стою тут, смотрю на фундамент, который они клали вдвоём, — и не могу. Он дал ей то, чего я не смог. Он вошёл. Остался. Держал уровень. За это не ненавидят. За это, наверное, надо благодарить. Только я пока не умею.

Алиса оглянулась на фундамент, уходя. И впервые увидела в нём не пустоту, не заброшенный недострой. Она увидела начало. Ева заложила здесь дом, в который собиралась войти сама, — и не успела совсем чуть-чуть. Но она хотя бы начала. Хотя бы попыталась построить что-то, куда войдёт. Многие и на это не решаются за всю жизнь. Алиса, например, до крыши — не решалась.

— Ей нужно было, чтобы ты это увидел, — сказала она. — Не письмо даже. Фундамент. Что она в конце всё-таки начала строить дом, чтобы остаться. Не убегать — остаться. Просто не успела.

— Я увидел, — сказал Марк.

Они пошли к машине через темнеющее поле. Позади оставался пустой фундамент над морем — начало дома, который так и не поднялся выше первого шага. Впереди, в двух часах езды, ждал восьмой дом. Последний. Тот, где Ева умерла. Где их встретит человек, который был с ней, когда Марка не было. И где Марк наконец узнает то, чего Ева не имела права сказать первой.

— Готов? — спросила Алиса, садясь в машину.

— Нет, — сказал Марк. — Но я хочу туда. Впервые за восемь лет я не боюсь дойти. Я боюсь только одного — что дойду и всё кончится. И придётся жить дальше. А как жить дальше, я не знаю.

Алиса накрыла его руку своей.

— Придумаем, — сказала она. — Вместе. Это, кажется, единственное, что мы оба умеем плохо, — жить дальше. Может, вдвоём выйдет лучше.

Марк завёл мотор.

Машина тронулась в темноту, к последнему дому.

Глава 11. Мужчина на фото

К вечеру дождь кончился, но дорога осталась мокрой, и от неё шёл пар.

Море было слева. Оно то появлялось между холмами, то пропадало, и каждый раз, когда пропадало, Алиса ловила себя на том, что ждёт его снова.

Коробка стояла у неё на коленях.

Обувная, из плотного картона, с потёртыми углами. Она держала её так, как держат чужого ребёнка, — обеими руками и чуть от себя.

Марк вёл молча. Пахло плёнкой и мокрой курткой.

В бардачке лежал конверт. Второй, нераспечатанный, с одной строчкой на лицевой стороне: «Когда будешь готов». Он положил его туда утром, у фундамента, и с тех пор дважды открывал бардачок за очками и оба раза закрывал его так, будто там что-то может выпасть.

Алиса за эти дни выучила его руки лучше, чем лицо.

Дорога шла вниз, к посёлку, и в посёлке уже горели окна. За окнами ужинали. В одном мыли посуду, и женщина в кухне стояла к дороге спиной.

Алиса смотрела на неё, пока их не разделил поворот.

Указатель на развилке она увидела заранее — белые буквы, стрелка вправо. Марк не сбросил скорость. Развилка ушла назад.

Алиса посмотрела в боковое зеркало. Стрелка стояла в темноте, повёрнутая уже не к ним.

— Там был поворот, — сказала она.

— Там всегда был поворот.

Через километр он включил правый и съехал к заправке.

Пока насос считал литры, Марк стоял снаружи, спиной к машине, и смотрел на щиток колонки так внимательно, как будто на нём можно было что-то прочесть.

Алиса опустила стекло.

— Далеко ещё до восьмого?

Он ответил не сразу.

— Заночуем. Утром решим.

Она посмотрела на его руки. Он держал пистолет заправки двумя пальцами, хотя тот стоял на фиксаторе и держать его было не нужно.

✱ ✱ ✱

Кафе нашлось на выезде, в конце ряда закрытых павильонов. Вывеска без названия — просто «Кафе», и лампа над дверью, вокруг которой билась ночная мошка.

Внутри было четыре стола и клеёнка в мелкую клетку. За стойкой женщина в вязаной кофте домывала стаканы и не спешила их вытирать.

Они сели у окна. Марк заказал чай. Алиса заказала то же самое, хотя чай ей не хотелся.

Стаканы принесли слишком горячими, чтобы взять.

— Ты не хочешь об этом говорить, — сказала она.

— О чём?

— О письме.

Марк придвинул стакан к себе. Не взял — только придвинул.

— Я прочитал его четыре раза.

— И?

— И оно кончается там же, где начинается.

Он расстегнул сумку и достал пачку. Резинка на ней была старая, растянутая, завязанная узлом в одном месте. Он снял её и положил фотографии на клеёнку.

Алиса впервые увидела все восемь сразу.

Она разложила их в ряд, как раскладывают карты. Дома были разные: недострой с открытыми проёмами, белый и слишком правильный, низкий с чужими занавесками, дом без единой двери, дом с сохнущим бельём, дом с чужой машиной у ворот, серый прямоугольник фундамента над обрывом.

И восьмой.

Небольшой, в один этаж, боком к камере, за ним — сосны. Снято издалека, так что окна были просто тёмными пятнами.

Она перевернула его.

На обороте стояло одно слово. Тот же нажим, тот же наклон, тот же карандаш.

Восьмой.

И больше ничего.

Она перевернула соседнюю фотографию. Название и две строчки цифр. Следующую — название и цифры. Все семь были с цифрами.

Восьмая — нет.

Алиса подняла глаза.

Марк смотрел в окно. В стекле отражалась лампа и его лицо, разрезанное пополам рамой.

— Ты не знаешь, где он, — сказала она.

— Нет.

— Восемь лет.

— Восемь лет.

Она положила фотографию на клеёнку лицом вниз, потом снова перевернула лицом вверх.

Она придвинула восьмую ближе к лампе и наклонилась.

Дом стоял боком. Скат кровли шёл в её сторону, и по скату можно было прикинуть уклон — пологий, градусов двадцать, здесь так не кроют, здесь снега нет, зато есть ветер с моря. Тень от сосен ложилась длинно и почти на дом. Значит, снимали утром или под вечер. Значит, сосны с востока или с запада, и окна, которых не видно, смотрят не на воду.

Она поймала себя на том, что считает, и не остановилась.

— Он ниже остальных, — сказала она. — Все её дома тянутся вверх. Даже недострой. А этот сел.

— Сел.

— И снято издалека. Из-за деревьев. Все семь сняты с двадцати шагов, а этот — метров с шестидесяти.

Марк посмотрел на снимок и отвернулся.

— Это не мой кадр, — сказал он.

Алиса подняла голову.

— Что?

— Семь снимал я. Она просила — я снимал, потом отдавал ей, она подписывала. — Он положил ладонь на клеёнку рядом с фотографией, не касаясь её. — Восьмой я вижу так же, как ты. Восемь лет.

— Тогда кто?

— Не знаю.

— А плёнка? Ты же видишь по зерну, ты сам говорил.

— Вижу. — Он помолчал. — Плёнка не моя.

Алиса медленно отодвинулась на спинку стула.

— Ты искал?

— Я объехал побережье дважды. От границы до границы. Я знаю, как выглядят её сосны, — он усмехнулся одним углом рта, и усмешка сразу ушла. — Такие сосны растут на четырёхстах километрах.

— Ты мог спросить.

— У кого?

Она не ответила.

Женщина за стойкой включила радио, послушала три секунды и выключила.

— Она всегда писала цифры, — сказал Марк. — Всегда. Даже на тех, куда мы ездили вместе и куда я мог доехать с закрытыми глазами. Она подписывала. Ей нравилось, чтобы всё было отмечено.

— А тут не отметила.

— Тут не отметила.

Он наконец взял стакан. Подержал и поставил обратно.

— Я думал сначала, что она не успела. Что она собиралась и не успела.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что она успела всё, что хотела.

Алиса собрала фотографии в стопку, выровняла её о стол и не отдала. Восьмая осталась лежать отдельно.

Она достала из внутреннего кармана другую — ту, из пятого дома. Ева смеётся, голова запрокинута, у неё мокрые волосы. Рядом мужчина в рабочей куртке, немолодой, широкий в кости. Он не смотрит в объектив. Он смотрит на неё.

Алиса положила снимок на клеёнку между ними.

— Посмотри ещё раз.

Марк взял.

Он смотрел долго. Дольше, чем нужно, чтобы узнать или не узнать.

— Нет, — сказал он. — Я его не видел.

— Ни разу?

— Ни разу. — Он положил фотографию. — Я двадцать лет видел всех, кто входил в её дверь. Слесаря, соседей, женщину, которая привозила ей чертёжную бумагу из города. Я помню, как их зовут. А этого не видел.

— Значит, он входил в другую дверь.

Марк ничего не сказал.

Она пожалела об этом сразу, но слово уже лежало на столе, как и снимок.

— Он знает, как меня зовут, — добавила она тише. — Хозяйка сказала: он спросил про женщину, которая едет с тобой, и назвал моё имя. Он знает про меня, а я про него — ничего.

— Он и про меня знает больше, чем я.

— Тебя это злит.

— Меня это… — Марк подбирал слово дольше, чем стоило. — Она была моя, — сказал он наконец. — Двадцать лет. Я знал, с какой стороны она ложится и какой рукой держит карандаш, когда устала. Я думал, что этого достаточно, чтобы человек был твоим.

Алиса смотрела на его пальцы. Они лежали на клеёнке ровно, и от этого было хуже, чем если бы дрожали.

— А если она не была только твоей? — спросила она.

— Тогда я двадцать лет стоял не там, где думал.

Женщина за стойкой вытерла руки о полотенце и ушла в подсобку. Стало слышно, как гудит холодильник.

Алиса пододвинула к нему восьмую фотографию.

— Марк.

— Что.

— А ты вообще хочешь его найти?

— Дом?

— Его.

Он поднял на неё глаза.

— Я про восьмой дом спрашиваю, — сказала она, хотя спрашивала не про него, и они оба это слышали. — Ты не свернул на развилке. Ты заправился за двадцать километров до заправки, которая по дороге. Ты говоришь «утром решим», хотя решать нечего.

— Нечего, — согласился он.

— Тогда почему мы едем медленнее, чем вчера?

Марк отодвинул стакан. Чай в нём остыл и стал светлым.

— Потому что пока я не доехал, она ещё где-то есть, — сказал он.

Алиса открыла рот и закрыла.

Это было честнее, чем всё, что она собиралась ему предложить, и всё, что она собиралась предложить, стало от этого мелким.

Она всё равно сказала.

— Мне кажется, ты ищешь не её.

Он ждал.

— Мне кажется, ты ищешь, где ты был в это время.

Марк посидел ещё секунду. Потом достал из кармана купюры, положил их под стакан и придавил, чтобы не унесло сквозняком от двери.

— Пойдём, — сказал он. — Тут рядом мотель.

Он вышел первым.

Алиса осталась сидеть. Её чай она так и не тронула. Она собрала фотографии, восьмую положила сверху, надела резинку — узел пришёлся на угол, и она поправила, чтобы не мял.

Через стекло было видно, как Марк стоит у машины и смотрит вдоль дороги в ту сторону, откуда они приехали.

✱ ✱ ✱

Мотель был из двух этажей и пахнул стиральным порошком. Во дворе стояли две машины и прицеп без колеса, подпёртый кирпичами. Кирпичи были уложены грамотно, вперевязку, и Алиса зачем-то отметила это, проходя мимо.

Им дали два номера рядом, седьмой и восьмой. Алиса взяла ключ от седьмого прежде, чем сообразила, почему взяла именно его.

Стена между номерами была тонкая. Слышно было, как Марк уронил сумку на пол, как открыл кран, как кран сначала стукнул, а потом пошёл ровно.

Она поставила коробку на кровать.

Крышка сидела неплотно — картон повело от времени. С одного угла она отходила сама, и было видно край чего-то белого, ткани или бумаги.

Алиса села рядом.

Он отдал ей коробку пять дней назад, у дома с чужими занавесками, после того как они наговорили друг другу лишнего. Отдал и сказал: на восьмом. Не раньше. И не объяснил, почему.

Она провела пальцем по ребру крышки. Картон был мягкий, как ткань. Кто-то открывал эту коробку много раз, а потом перестал.

На боку синим карандашом стоял размер обуви и слово «зима», зачёркнутое одной чертой.

Алиса подумала о том, что человек, который писал цифры на всех фотографиях, кроме одной, в какой-то момент решил, чего именно не отмечать. И что это было решение, а не забывчивость.

Она положила ладонь на крышку.

Подняла на два пальца.

Оттуда пахнуло сухим — бумагой, деревом, чем-то ещё, что она не успела разобрать.

За стеной выключили воду.

Алиса опустила крышку и прижала её обеими руками, как будто оттуда могло что-то выйти. Посидела так. Потом сняла с кровати покрывало, завернула коробку и поставила её к стене, под окно.

Телефон лежал в сумке уже девятый день.

Она достала его и держала в руке, не нажимая. Экран был чёрный и в отпечатках.

Она нажала.

Он загружался долго, потом стал вибрировать и вибрировал, не переставая, почти минуту. Сорок семь пропущенных. Мать — двадцать девять. Рита — шесть. Незнакомые номера — остальное.

Сообщений от Ника было три.

Первое: «Позвони».

Второе, позавчерашнее: «Я не сержусь».

Третье, вчерашнее, в 19:40:

«Заправка на сорок первом километре, вчера, семь двадцать вечера. Ты в чужой куртке. Тебе не идёт серый. Скажи, куда ехать, и я приеду. Никому ничего не скажу. Просто скажи адрес».

Алиса перечитала три раза.

Куртка была не чужая. Куртка была из багажника, Марк дал её, когда на фундаменте пошёл дождь, и она в ней спала полдороги.

Она посмотрела на рукав. Серый.

Выключила телефон. Держала кнопку дольше, чем нужно, пока экран не погас совсем.

Положила телефон в тумбочку. Закрыла ящик. Потом открыла, переложила в сумку, застегнула сумку и поставила её на пол, к двери.

✱ ✱ ✱

Во дворе было холодно и очень тихо.

Марк сидел на бампере машины. Куртка была накинута, камера лежала у него на коленях, крышка на объективе.

Алиса подошла и остановилась в двух шагах.

Он подвинулся вбок. Освободил место на бампере — молча, не глядя.

Она села.

Металл был ледяной сквозь джинсы.

— Я не должна была так сказать, — сказала она.

— Ты сказала правду.

— Правда тоже не всегда должна.

Он хмыкнул.

Над мотелем горел один фонарь, и мошка билась уже вокруг него.

— Она не умела спать в новых местах, — сказал Марк. — Мы приезжали, а она полночи ходила по комнатам и трогала стены. Ладонью. Как будто проверяла, тёплые ли.

— Зачем?

— Я не спрашивал. — Он поднял камеру, повертел в руках, положил обратно. — Мне казалось, у нас ещё много времени, чтобы спросить.

Алиса подтянула колени и обхватила их руками.

— Мой отец уехал, когда мне было девять, — сказала она. — Мать говорила: он вышел за хлебом. Года три говорила. Я потом долго не могла есть хлеб из магазина.

Марк повернул голову.

— А теперь?

— А теперь ем.

Где-то за мотелем прошла машина, и свет фар медленно проехал по стене и ушёл.

— Ник знает, где я была вчера, — сказала она.

Марк повернул голову.

— Заправка на сорок первом. Семь двадцать вечера.

— Ты включала телефон?

— Сегодня. Три минуты.

Он ничего не ответил и не стал спрашивать, выключила ли она его. Она была ему за это благодарна и не сказала об этом.

— Он не сердится, — добавила Алиса. — Он никогда не сердится. Он просто всегда оказывается там, где я была.

— Тогда пусть оказывается там, где ты была, — сказал Марк.

Она посмотрела на него.

— А не там, где ты есть, — договорил он и опустил глаза на камеру.

Он посмотрел на неё чуть дольше. Потом снял крышку с объектива и поднял камеру — не резко, обычным движением, каким берут телефон, чтобы посмотреть время.

Алиса не отвернулась.

Он подержал камеру на весу.

И опустил, не нажав.

— Холодно, — сказал он. — Иди спать.

✱ ✱ ✱

Утром за стойкой стояла другая женщина, помоложе, с ключами на поясе.

Марк расплачивался, и она искала в тетради их номера, водя пальцем по строчкам.

— Седьмой и восьмой?

— Да.

— Так за них внесено.

Марк поднял голову.

— Кем?

— Вчера мужчина заходил, часов в девять. Спрашивал, приехала ли машина с фотографом и женщиной. Я сказала — ещё нет. Он оставил за два номера и вот. — Она вынула из-под тетради сложенный вчетверо листок в клетку, вырванный из блокнота. — Сказал, отдать утром. Не вечером. Утром.

— Как он выглядел?

— Немолодой. Куртка рабочая. — Она подумала. — Руки как у нашего сварщика.

Марк развернул листок у стойки.

Алиса стояла рядом и видела через его плечо.

Адрес был написан шариковой ручкой, крупно, печатными буквами. Название посёлка, поворот от трассы, «через мост, потом грунтовка, четыре километра, дом за соснами».

Ниже, обычным почерком, две строчки:

«Ты искал не там, где надо. Не потому что плохо искал.

Приезжай. Дальше тянуть незачем — я не молодею».

И последняя, отдельно, ниже:

«Ты один имеешь право не знать. Но приехать всё равно придётся тебе».

Марк дочитал и не поднял глаз.

Женщина за стойкой ждала, потом отвернулась к тетради.

Алиса тронула его за рукав.

— Он не впереди нас, — сказала она.

— Он нас ждёт.

— Ещё что-нибудь сказал? — спросила Алиса.

Женщина за стойкой подняла плечи.

— Спросил, две комнаты брать или одну. Я говорю — откуда мне знать. Он говорит: тогда две.

Марк сложил листок по тем же линиям и убрал во внутренний карман, к паспорту. Потом вынул обратно, посмотрел на адрес ещё раз и убрал снова.

Они вышли на крыльцо.

Утро было светлое и пустое, дорога — сухая. На капоте лежала сосновая иголка, неизвестно откуда. Алиса взяла её двумя пальцами и не выбросила, а положила на приборную панель, к ветровому стеклу.

Ближайших сосен здесь не было ни одной.

Алиса открыла дверь машины и остановилась.

— Ты его снимешь? — спросила она. — Когда увидишь.

Марк посмотрел на неё поверх крыши.

— Не знаю, — сказал он. — Я восемь лет снимал только то, чего завтра не будет.

Он сел за руль.

Восемь лет он не знал, куда ехать. Теперь знал, и это оказалось хуже.

Глава 12. Восьмой дом

Мост оказался деревянным и таким узким, что зеркала прошли впритирку с перилами.

Дальше началась грунтовка. Четыре километра, как было написано печатными буквами.

Машина шла на второй. В колеях стояла вода, и каждый раз, когда колесо проваливалось, коробка на коленях у Алисы подпрыгивала, и она придерживала её ладонью.

Марк молчал уже час.

Сосны начались внезапно — сразу стеной, без подлеска, тёмные и прямые. Дорога вошла в них и стала мягкой. Шум мотора сел, будто его накрыли ладонью.

Она уже час не могла сесть удобно.

— Тут пахнет морем, — сказала Алиса.

— Море за ними. Километра полтора.

— Его не видно.

— Не видно.

Она достала фотографию и держала её на весу.

Дорога сделала последний поворот, и сосны расступились.

Дом стоял на поляне.

Одноэтажный. Низкий. Пологая кровля уходила в её сторону, как и на снимке, и окна, которых на снимке не было видно, смотрели не на воду, а в лес.

Алиса опустила фотографию на колени.

Всё сошлось. Она посчитала это неделю назад, за клеёнчатым столом, из чистого упрямства, чтобы чем-то занять руки, — и всё сошлось до угла кровли.

Радости не было никакой.

— Марк.

— Да.

— Если он там, что ты ему скажешь?

— Не знаю.

— А если он скажет что-то, чего ты не хочешь слышать?

Марк не ответил.

Она посмотрела на его профиль. За девять дней он оброс, и седое в щетине шло неровно, пятнами.

— Я могу подождать в машине, — сказала она.

— Не надо.

— Я не знаю, моё ли это.

— Ты довезла меня сюда, — сказал он. — До сюда я восемь лет не доезжал.

Марк остановил машину метрах в тридцати и не заглушил мотор.

Он сидел, положив обе руки на руль, и смотрел прямо перед собой.

Мотор работал. Стрелка на приборах чуть подрагивала.

Алиса не торопила.

Через минуту он повернул ключ. Стало очень тихо — так тихо, как бывает только в соснах.

✱ ✱ ✱

Дом был достроен.

Не «почти», как первый. Не безупречен и мёртв, как второй. Просто достроен: обшивка потемнела от лет, но лежала ровно, водосток стоял на месте, дорожка от крыльца была выложена плиткой, и в стыках между плитками росла трава — ровная, стриженая, недавно.

Кто-то косил здесь этим летом.

На крыльце сидел человек.

Он поднялся, когда они вышли из машины, — не спеша, помогая себе рукой о колено. Немолодой, лет шестидесяти, широкий, в рабочей куртке с обмятыми локтями. В руке он держал банку с краской, а в другой кисть, и кисть была вытерта о край банки, но не вымыта.

Алиса узнала его сразу.

Он был тот самый, с мокрого снимка, где Ева смеялась, запрокинув голову. Только на снимке он смотрел на неё, а сейчас смотрел на Марка.

— Приехал, — сказал он.

Он не удивился и не обрадовался. Он смотрел на Марка так, как смотрят на человека, которого ждали к обеду, а он пришёл к ужину.

Он поставил банку на ступеньку и вытер кисть о газету, лежавшую рядом.

— Виктор.

Он подождал.

— Ты знаешь, как меня зовут, — сказал Марк.

— Знаю.

— Откуда?

— Я двадцать лет знаю, как тебя зовут.

Марк не подал руки. Он стоял в трёх шагах и не подходил ближе.

— Ты знал, где я живу, — сказал он. — Восемь лет.

— Знал.

— И молчал.

— Молчал.

Виктор вытер ладонь о штанину и всё-таки протянул её. Марк посмотрел на эту ладонь — широкую, с землёй в трещинах, с ногтем на большом пальце, сбитым и уже отросшим наполовину.

Руки каменщика.

Марк руки не пожал.

Виктор убрал свою без обиды, как убирают инструмент, который не понадобился.

— Можешь сесть и уехать, — сказал он. — Прямо сейчас. Дорогу знаешь, обратно проще, под уклон.

— Ты меня сюда звал.

— Я тебя звал. Я тебя не держу. — Он посмотрел на Марка спокойно. — Восемь лет ты жил, ничего не зная. Плохо жил, но жил. Как войдёшь — будешь жить, зная. Я не берусь сказать, что лучше.

Он отступил в сторону и открыл дверь шире.

Алиса стояла у машины, с коробкой под мышкой.

Марк сделал два шага и остановился у крыльца.

Она смотрела на его спину.

Он не входил в дома. Ни в первый, ни во второй, ни в тот, где живут чужие, ни в дом без дверей. Он ждал снаружи, у машины, у забора, за спиной. «Снаружи честнее», — сказал он ей на третий день.

Марк поднялся на две ступени.

Постоял на пороге, взявшись рукой за косяк.

И вошёл.

✱ ✱ ✱

Внутри пахло деревом и мышами.

Прихожая, коридор, три комнаты. Пол настелен, стены под покраску, но не покрашены — грунт лежал ровными полосами и на этом кончался.

Мебели не было. В большой комнате стоял верстак и на нём — банки, ветошь, свёрнутая рулоном калька.

Алиса вошла следом.

Она смотрела на дом так, как смотрела всегда: сначала углы, потом проёмы, потом свет.

Дом был сделан хорошо. Не блестяще — хорошо. Без единой лишней стены.

И он был другой.

Она поняла это не сразу, а когда прошла коридор до конца и обернулась.

Все её дома были домами одного человека. Второй — безупречный, запертый, с тайной комнатой без окон в самой середине. Четвёртый — без входа вообще. Она строила укрытия и потом уходила из них, потому что в укрытии нельзя жить вдвоём.

Здесь коридор был широкий. Двери — все на месте, все навешены, все открывались внутрь комнат, а не наружу. Из большой комнаты выход был в две стороны.

В этом доме нельзя было запереться.

— Тут дверей больше, чем нужно, — сказала Алиса вслух.

Виктор посмотрел на неё внимательнее, чем до сих пор.

— Она то же самое говорила. Я ей: зачем вторая, лишний косяк. Она: пусть будет лишний.

— Она сама тут работала? — спросила Алиса.

— Она чертила. Клал я. — Виктор кивнул на верстак. — Кроме сюда.

Он прошёл коридором до конца и открыл последнюю дверь.

Комната была маленькая. Метра три на два.

Единственное окно — узкое, под потолком, и заложено щитом изнутри. Вдоль стены — длинный стол с подводкой воды. Под столом — слив, забранный решёткой. Над столом — вытяжка, короткая, выведенная прямо в стену. И на кронштейне — лампа под тёмным стеклом.

Алиса остановилась в дверях.

Она знала, что это, ещё до того, как поняла, что знает.

Марк стоял посреди комнаты.

Он не трогал ничего. Он смотрел на слив.

— Она спрашивала у меня уклон, — сказал Виктор сзади. — Сколько надо, чтобы вода уходила, а бачки стояли ровно. Я сказал — не знаю, я не по этой части. Она поехала в город и спросила у кого-то.

Марк молчал.

— Она мерила стол дважды, — сказал Виктор. — Один раз при мне. Второй раз я пришёл — она сидит на полу и мерит по третьему.

Алиса подошла к столу сбоку.

Столешница была толстая, из клеёного щита, и высота у неё была странная — низковата. Она прикинула по себе: ей самой пришлось бы горбиться.

Марку — в самый раз. Он сутулился, и стол был сделан под его сутулость.

Под столом, в дальнем углу, стоял ящик. Пустой. С перегородками — четыре ячейки, и каждая шире следующей.

Под бачки. Под четыре бачка разного размера.

Кто-то объяснял ей это когда-то, и она забыла, а теперь вспомнила, стоя тут.

Марк поднял руку и положил ладонь на столешницу.

Провёл по ней, как проверяют, вытерта ли пыль.

— Это мой стол, — сказал он.

— Твой.

— Она знала размер.

— Она всё знала. — Виктор пожал плечами. — Она восемь домов построила, ни разу не ошиблась. Один раз ошиблась. С тобой.

Алиса вышла из дверей и отошла в коридор.

Ей показалось, что стоять там дальше нельзя.

✱ ✱ ✱

Они сидели на крыльце — Марк на верхней ступени, Виктор на нижней. Алиса осталась стоять, прислонившись к перилам.

— Говори, — сказал Марк.

— Она позвала тебя в сентябре.

— В сентябре я был на съёмке.

— Она сказала: он приедет в октябре. — Виктор смотрел не на него, а на свои руки. — Дом стоял под кровлей. Мы бы за зиму его закончили. Она хотела, чтобы ты приехал и жил тут, пока красим.

— Я звонил. Я сказал — после съёмки.

— Она так и передала. После съёмки.

Марк сидел неподвижно.

— Она ждала до конца октября, — сказал Виктор. — Каждый день выходила к дороге. Я ей говорил: не выходи, холодно. Она выходила.

Ветер прошёл по соснам сверху, не задев их.

— Она не была здоровой, — сказал Виктор. — Она это знала года три. Никому не сказала. Мне сказала, потому что я тут был и всё равно бы увидел. — Он помолчал. — Третьего ноября я приехал утром, а она сидела на этой ступеньке. Уже холодная.

Марк смотрел прямо перед собой.

— Я приехал двадцать шестого, — сказал он.

— Знаю.

— Двадцать шестого ноября. Дом стоял пустой. Замка не было. Я подумал, что она уехала.

— Я снял замок, — сказал Виктор. — Я думал, ты войдёшь.

Марк повернул голову к нему. Впервые.

— Я не вошёл.

— Я видел, — сказал Виктор. — Я стоял за соснами. Ты походил вокруг, поснимал стену и уехал.

Алиса закрыла глаза.

— Почему ты меня не окликнул? — спросил Марк.

Виктор долго не отвечал.

— Потому что ты бы спросил, кто я, — сказал он наконец. — И мне бы пришлось ответить. И тогда ты бы восемь лет знал не только то, что не успел, но ещё и то, что я тут был раньше тебя. — Он потёр ладонь о ладонь. — Ты один имел право не знать. Я решил, что оставлю тебе это право. Может, зря.

— Зря, — сказал Марк.

— Может быть.

Марк наклонился вперёд и упёрся локтями в колени.

— Ты был с ней, — сказал он. — Тогда. Когда я ещё был.

— Был.

— Сколько?

— Считать будем?

— Да.

Виктор поднял на него глаза.

— Четыре года, — сказал он. — Не подряд. Она приезжала, уезжала. Я знал про тебя всё. Ты про меня ничего.

Марк кивнул медленно, как кивают, когда цифра сходится с той, которую боялся услышать.

— Она собиралась мне сказать?

— Она собиралась тебя сюда привезти. — Виктор показал подбородком на дом. — Дальше — не знаю. Я не спрашивал. Я вообще мало спрашивал, у нас так вышло.

Алиса стояла у перил и не двигалась.

— В тот год я купил кольцо, — сказал Марк.

Он сказал это ровно, будто договаривал что-то по работе.

— В марте. Оно у меня в сумке лежит с тех пор, в футляре, в боковом кармане, с чеком. Чек я не выбросил, потому что думал — вдруг не подойдёт размер.

Виктор ничего не сказал.

— Я не отдал, потому что ждал повода получше, — сказал Марк. — Всё время ждал повода получше.

Он выпрямился.

— Двадцать лет ждал.

✱ ✱ ✱

Алиса подошла и протянула коробку.

Марк взял её на колени.

Обувная, картонная, с обмятыми углами. Он вёз её в машине четыре года, не открывая, потом пять дней отдал ей на сохранение, а теперь держал так, будто впервые видит.

На боку синим карандашом стоял размер обуви и зачёркнутое слово «зима».

Марк провёл по этой надписи большим пальцем, будто мог её стереть.

— Ты знал, что тут? — спросила Алиса.

— Её прислали по почте. Через год. Без обратного адреса.

— Я отправил, — сказал Виктор, не поднимая головы.

Марк посмотрел на него и ничего не сказал.

— Год я думал, кто, — сказал он потом. — Потом перестал думать и просто возил.

Крышка снялась легко.

Внутри лежали три вещи.

Калька, свёрнутая в трубку. Он развернул её на коленях, придержав концы. Тот же дом: план, разрезы, узел кровли. В нижнем правом углу — штамп, вычерченный от руки, как чертят, когда бланка нет. Объект. Дата. И графа «заказчик».

В графе стояло одно слово.

Марк.

Ключ. Обычный, длинный, с картонной биркой на бечёвке. На бирке — цифра восемь.

И фотография.

Ева стояла на фоне этого дома, ещё без кровли. Руки в карманах. Волосы убраны.

Она смотрела прямо в объектив.

Марк держал снимок на вытянутой руке, потом близко, потом опять на вытянутой.

— Она никогда не смотрела в кадр, — сказал он. — Двадцать лет. Она отворачивалась.

— Я снимал, — сказал Виктор. — Она сказала: снимай, пока я смотрю. Раз в жизни пусть будет кадр, где я не отвернулась.

Марк опустил руку с фотографией на колено.

Он не заплакал. Он сидел прямо, и лицо у него было такое же, как у машины на грунтовке: работает, идёт, не разваливается.

Алиса ушла к машине.

Она открыла бардачок, достала конверт и вернулась.

Второй. Нераспечатанный. С одной строчкой: «Когда будешь готов».

Она положила его на коробку и отошла.

Марк смотрел на конверт минуты две.

Потом взял и вскрыл ногтем, криво, надорвав угол.

Внутри был один листок, сложенный вдвое. Строчек было мало. Он прочитал, не поднимая головы, и Алиса видела только, как он один раз качнулся вперёд и остался так сидеть.

Он не сказал, что там.

Он сложил листок по сгибу и убрал во внутренний карман, к паспорту.

✱ ✱ ✱

Уезжали в четвёртом часу.

Виктор проводил их до машины и остановился, не доходя.

— Дом твой, — сказал он. — По бумагам всё сделано, она успела. Ключ у тебя. Я тут кошу и подкрашиваю, пока могу. Приедешь — приедешь.

Марк держал ключ в кулаке.

Потом наклонился и положил его на ступеньку крыльца, рядом с банкой краски.

— Не сейчас, — сказал он.

Виктор посмотрел на ключ, но поднимать не стал.

— Как хочешь.

Марк уже открыл дверь машины, когда обернулся.

— Ты давно тут косишь?

— Восьмой год.

Марк кивнул, как будто это было важно, сел за руль и не завёл мотор.

Алиса села рядом. Коробка стояла у неё в ногах, крышка лежала сверху криво.

Виктор отошёл к крыльцу и наклонился за банкой.

Марк поднял камеру.

Он поднял её быстро, не примериваясь, и Алиса услышала затвор — сухой, короткий, единственный.

Виктор выпрямился с банкой в руке и посмотрел в их сторону.

Марк опустил камеру на колени.

Он завёл мотор.

✱ ✱ ✱

Сосны кончились, начался мост.

Доски простучали под колёсами — восемь раз, она сосчитала не нарочно.

За мостом Марк остановился на обочине, вышел, обошёл машину и постоял у капота, глядя назад, на сосны. Оттуда уже ничего не было видно.

Он вернулся и сел.

— Всё, — сказал он.

— Что «всё»?

— Она меня не бросала.

Он сказал это тихо и без всякого облегчения.

Алиса поняла, что все восемь лет он держался именно за это. Что его бросили — обидно, но это положение, в котором можно жить. Можно снимать пустые стены и говорить, что снаружи честнее.

А теперь у него забрали и это.

Она сидела и смотрела на дорогу, и до неё медленно доходило ещё одно.

Домов больше не было.

Она поймала себя на том, что ищет в сумке, будто там могло остаться что-то непрочитанное. Пальцы нашли резинку, пачку, ровный обрез картона.

Восемь фотографий лежали в сумке, все с цифрами на обороте, и все восемь были пройдены. Первый, второй, тот, где живут чужие, тот, что без дверей, тот, где Ева была счастлива, проданный, фундамент над морем и этот.

Дальше карты не было.

Девять дней она вставала утром и знала, куда сегодня. Это было единственное, что она знала.

Она посмотрела на Марка.

Он вёл машину и смотрел вперёд, туда, где грунтовка выходила на трассу, и там надо было поворачивать — налево или направо.

Он не спросил у неё, куда.

Направо была трасса на север, к городу, где стояла квартира, купленная Ником к свадьбе, с чашками, повёрнутыми ручками в одну сторону. Налево — всё остальное, и в этом «остальном» у неё не было ни одного адреса.

Девять дней у неё была чужая карта, и по ней можно было ехать.

Марк выехал на асфальт и остановился перед разметкой, пропуская грузовик.

Поворотник он не включил.

И она поняла, что не знает, что ответила бы, если бы он спросил.

Глава 13. Обратная дорога

Он повернул направо.

Алиса заметила это по солнцу — оно ушло влево и осталось там, значит, они шли на север.

На север был город.

Она ничего не сказала. Полтора часа она сидела и ждала, что он объяснит, а он не объяснял, и постепенно стало ясно, что объяснять он и не собирался. Он просто ехал в единственную сторону, про которую точно знал, что там что-то есть.

В восьмом часу он свернул к придорожной гостинице за постом дорожной полиции.

— Переночуем.

— Хорошо.

Он вышел и пошёл к стойке.

Алиса осталась в машине. Через стекло было видно, как он говорит с женщиной за конторкой, как она кладёт перед ним бумагу, как он пишет.

Он показал два пальца.

Она увидела это отчётливо: два.

Женщина сняла с доски два ключа.

Алиса опустила глаза на свои колени.

Это было правильно. Это было ровно то же, что все девять дней, и вчера, и позавчера, и вообще всегда, и не могло быть иначе, и никакого другого варианта она не ждала.

Но вчера он не показывал пальцами. Вчера это делал за него человек в рабочей куртке.

✱ ✱ ✱

Номера были на втором этаже, в конце коридора, с общим окном между дверями.

Она разобрала сумку. Сумка разбиралась за минуту — в ней было три вещи и зарядка.

Потом села на кровать.

За стеной ничего не происходило. Ни воды, ни шагов, ни сумки, брошенной на пол.

Она поймала себя на том, что ждёт этих звуков, и легла.

Девять дней подряд она засыпала, зная, куда встанет утром. Первый дом, второй, третий. Даже когда было страшно, было расписание, и расписание держало лучше, чем смелость.

Сегодня утра не было. Было просто завтра.

Она попробовала представить себе четверг — обычный четверг через месяц — и не смогла. Ни один четверг не представлялся. Там, где полагалось быть четвергу, стоял дом за соснами и человек на ступеньке с банкой краски.

Алиса лежала поверх покрывала и слушала эту стену часа два, а потом уснула.

Утром он не вышел.

Она спустилась к машине в половине девятого, постояла, вернулась, постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

— Марк.

— Да.

— Ты выходишь?

Пауза.

— Через час.

Через час он не вышел.

Она сходила в столовую при гостинице, взяла два чая и одну булку, потому что не знала, есть он или нет, поднялась и оставила стакан у его двери на полу.

Потом спустилась и села в машину — просто чтобы где-то сидеть.

В бардачке лежали очки, тряпка для стекла и жёлтая от времени карта области, сложенная не по сгибам. Она развернула её на коленях.

Побережье шло по левому краю, и на нём карандашом были обведены семь кружков.

Восьмого не было.

Она провела пальцем от первого к седьмому, и на это ушло меньше секунды.

В двенадцатом часу стакан всё ещё стоял там, накрытый салфеткой, холодный.

✱ ✱ ✱

Он вышел в час.

Не брился. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который долго лежал на боку и не шевелился. Куртка была та же, в которой он спал.

— Извини, — сказал он.

— Ничего.

Он взял стакан с пола, посмотрел в него и поставил обратно.

Они выехали.

Дорога шла через посёлки, и в посёлках были люди: женщина с ведром, дети на велосипедах, мужик, красящий забор валиком на длинной ручке.

— Я поспал, — сказал Марк.

— Хорошо.

— Первый раз за восемь лет поспал нормально. — Он усмехнулся себе. — Оказывается, для этого надо было узнать, что это я.

Алиса повернулась к нему.

— Ты не виноват.

— Не надо, — сказал он спокойно.

— Что не надо?

— Не надо это говорить. Ты хороший человек, ты сейчас скажешь, что я не виноват, что я не знал, что у неё было три года и она не сказала. И это всё правда, и всё это ничего не меняет. Она стояла у дороги, а я был на съёмке. — Он переключился. — Съёмка была так себе. Каталог кровельных материалов. Сорок восемь позиций, четыре дня.

Она замолчала.

— Что в письме? — спросила она через минуту.

— Не сейчас.

— Хорошо.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

Она смотрела в окно и думала, что это второй раз за сутки, когда он говорит «не сейчас», и что оба раза он прав.

— Можно другое спросить?

— Спрашивай.

— Ты злишься на неё?

Марк подумал дольше, чем она рассчитывала.

— Вчера злился, — сказал он. — Часа два. Пока ехали до моста, я думал: она четыре года врала. Восемь домов построила и ни про один не сказала, кроме первого. Умирала три года и не сказала. Я думал: вот, значит, кто из нас двоих был честный.

— А потом?

— А потом вспомнил, как она позвала меня в марте на неделю, а я сказал — у меня заказ. И как в мае позвала, а я сказал — давай в июне. И в июне что-то было. Я не помню что.

Он переключился на четвёртую.

— Человека приучают, — сказал он. — Медленно, аккуратно. Двадцать лет ей объясняли, что она в очереди. Она перестала звать. Правильно сделала.

— Она всё-таки позвала. В сентябре.

— Да, — сказал Марк. — Один раз попробовала ещё раз.

Больше он ничего не добавил, и она не стала спрашивать.

✱ ✱ ✱

Обедали в кафе при заправке — стоя, у высокого стола.

Тут он и спросил.

— А ты что думала — что будет после?

Алиса подняла на него глаза.

— После чего?

— После восьмого. Ты же ехала со мной девять дней. Ты как-то представляла, чем это кончится.

Она держала стакан двумя руками.

Она представляла. Она представляла это раз двадцать, всегда одинаково и всегда смутно: восьмой дом, что-то важное, и дальше — дальше был провал, потому что там ничего не было. Там была она, стоящая посреди чужого закончившегося сюжета.

— Я не думала, — сказала она.

— Совсем?

— Я думала, пока мы едем — мы едем.

Марк кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

— Тебя ищут, — сказал он.

— Знаю.

— Девять дней — это уже не «уехала проветриться». Это заявление в полицию, если мать не дура.

— Мать не дура.

— Значит, заявление есть.

Он доел и вытер руки о салфетку.

— Я отвезу тебя домой.

Алиса поставила стакан.

Она поставила его аккуратно, потому что рука дрогнула, а ставить с дрогнувшей рукой надо аккуратно.

— Домой, — повторила она.

Слово было чужое. Она попробовала приложить его к квартире с чашками, повёрнутыми в одну сторону, и оно не приложилось.

— Ты за сутки от города. Завтра к вечеру будешь.

— Марк.

— Что.

Она хотела сказать одно предложение. Оно было готовое и очень короткое, из четырёх слов, и она держала его во рту, как держат горячее.

— Ничего, — сказала она.

✱ ✱ ✱

К вечеру пошёл дождь.

Он вёл аккуратно, ниже потока, и его обгоняли. Дворники работали через раз.

— Я не гоню тебя, — сказал он вдруг.

— Я не сказала, что гонишь.

— Просто мне больше некуда тебя везти. — Он смотрел на дорогу. — У меня нет дома. У меня есть фургон и мастерская, за которую я плачу восемь лет и в которой ничего не делаю. И теперь есть дом за соснами, куда я не могу зайти. А у тебя есть квартира, работа и человек, который тебя ищет.

— У меня есть шкаф, в котором я открываю не ту дверь.

— Это лучше, чем ничего.

— Это не лучше, чем ничего.

Марк молчал.

— Скажи это ещё раз, — попросила она.

— Что?

— «Мне больше некуда тебя везти». Ты сказал это так, как будто выбирал из адресов.

Он не ответил.

Дождь усилился, и он включил дворники на постоянно. Резинка на левом задубела и на обратном ходе взвизгивала.

Алиса считала эти взвизги. Досчитала до тридцати и сбилась.

— Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила Алиса.

— Знаю.

Он сказал это сразу, без паузы, и это было хуже всего.

— Знаю, — повторил он. — Я вчера про это же слушал два часа на крыльце. Я всё знаю. Знать и уметь — разные вещи, Алиса. Мне пятьдесят четыре года, и я умею ровно одно: стоять снаружи и снимать.

— Ты вчера вошёл.

— Один раз.

— Значит, умеешь.

— Один раз — это не «умею». Один раз — это «получилось». — Он сбросил скорость перед лужей и прошёл её медленно. — Я не буду тебе обещать, что научусь. Мне уже обещали такое от меня один раз, и человек ждал у дороги до конца октября.

Алиса отвернулась к окну.

За окном был мокрый ноябрь чужой области, фуры, свет фар в брызгах.

Она была ему благодарна за то, что он честный, и одновременно ей хотелось, чтобы он один раз в жизни соврал.

✱ ✱ ✱

Ночевали в мотеле под городом — уже другом, стеклянном, с парковкой на сорок мест.

Он опять взял два номера, и на этот раз она стояла рядом у стойки и видела, как он выводит две фамилии.

Свою — «Марк Вебер».

Её — с ошибкой в фамилии.

Она поправила. Он извинился.

Ключи были не ключи, а карточки, и женщина за стойкой объяснила, что прикладывать надо к белому кружку, а не к ручке.

— Во сколько выезжаем? — спросила она.

— В восемь.

— Хорошо.

Он пошёл к лифту, и она пошла за ним, и тут это случилось.

Она наклонилась завязать шнурок.

Всего секунд пять. Она нагнулась у стойки, шнурок на левой развязался ещё на заправке, и она наконец нагнулась.

Когда она выпрямилась, он уже стоял в лифте.

Двери были открыты. Он стоял внутри, спиной к панели, и смотрел куда-то в пол, и рука его лежала на кнопке этажа.

Он не смотрел, идёт ли она.

Между ними было девять шагов.

Алиса стояла и смотрела на эти девять шагов, и ей стало трудно дышать — не от обиды, обида пришла бы позже, а от чего-то другого, что было гораздо старше и лежало гораздо глубже, и она не могла вспомнить, откуда оно.

Двери начали сходиться.

Она могла шагнуть. Три шага, и створки бы разошлись сами, они всегда расходятся.

Она не шагнула.

Она стояла и смотрела, как между ним и ею остаётся полоса в ладонь, потом в палец, и внутри у неё поднималось что-то такое старое и такое несоразмерное этой полосе, что ей стало страшно за себя.

Марк поднял голову.

Он увидел её и сунул руку между створками, и они разъехались обратно.

— Ты чего? — сказал он.

— Иду.

Она вошла. Он нажал кнопку.

Всё заняло четыре секунды и не значило ничего.

Она стояла у стенки лифта и не могла унять сердце.

✱ ✱ ✱

В номере она включила телефон.

Сорок семь стало восемьдесят с лишним. Мать звонила сегодня четырнадцать раз.

Заявление было. Рита написала: «Алис, тут менты приходили, я сказала правду — что ничего не знаю. Мать твоя чёрная вся. Ты живая вообще?»

Ник написал вчера, в 21:40:

«Я знаю, что ты была на побережье. Я не поеду за тобой. Я подожду. Когда наездишься — приезжай, всё на месте: квартира, работа, я. Ничего никому объяснять не надо будет, я уже всё объяснил. Скажи только дату».

Алиса прочитала это четыре раза.

Самым страшным в этом сообщении было слово «подожду».

Он ждал. Он единственный из всех, кто ждал, и он ждал не её — он ждал даты, чтобы вписать её в календарь, — но слово было то самое, и оно било в то же место.

Она написала Рите: «Живая. Скажи матери — живая. Больше ничего не говори».

Отправила.

Выключила телефон.

Потом села на край кровати, положила руки на колени и просидела так, глядя на карточку-ключ на тумбочке, минут двадцать.

За стеной у Марка работал телевизор — негромко, невнятно, кто-то что-то доказывал.

Она подумала: если я сейчас постучу и скажу, он не выгонит. Он нальёт чаю из чайника, который тут стоит, и будет слушать, и утром всё равно повезёт меня в город.

И она не постучала.

✱ ✱ ✱

Утром он ждал внизу, у машины, с двумя стаканами кофе.

Один протянул ей.

— Спасибо.

Дождь кончился, асфальт парил.

Они выехали на кольцевую, и город начался сразу — заборы, склады, автосалон, реклама жилого комплекса, который она согласовывала три года назад и до сих пор считала уродством.

Она узнала свой район за восемь километров.

— Вон тот я согласовывала, — сказала она и показала подбородком на башню с синим остеклением. — Три года назад.

Марк посмотрел.

— Красиво?

— Ужасно.

— А ты согласовала.

— Я согласовала. Там всё по нормам. Инсоляция, пожарные проезды, парковочный коэффициент. Всё сходится. — Она смотрела на башню, пока та не ушла за поворот. — Я двенадцать лет проверяю, чтобы у чужих сходилось.

— А своё?

Алиса не ответила.

— Я не в упрёк, — сказал Марк.

— Я знаю, что не в упрёк. Это хуже.

Она отвернулась к своему окну.

— Я построила два дома, — сказала она через минуту. — Оба до двадцати пяти. Один снесли под развязку. Второй стоит, там пансионат. Я туда ни разу не ездила.

— Почему?

— Боюсь, что не понравится.

— Тебе?

— Мне.

— Куда конкретно? — спросил Марк.

— Прямо и на третьем светофоре налево.

Он повторил вслух, как повторяют адрес, чтобы не забыть, хотя ехать оставалось четыре минуты.

Возле дома он остановился не у подъезда, а чуть дальше, у детской площадки, где было где встать.

Заглушил мотор.

Стало тихо, как тогда, в соснах.

На площадке качались двое детей, и цепь качелей скрипела в одном ритме — туда-сюда, туда-сюда.

Алиса сидела, положив руки на колени.

Двенадцать дней назад она вышла из этого подъезда в платье и на каблуках, и Рита несла за ней фату в мешке, и мать шла впереди и говорила по телефону с фотографом.

Подъезд был тот же. Домофон, козырёк, объявление про поверку счётчиков.

Всё стояло на месте и её дожидалось.

Коробка стояла в ногах. Обувная, с обмятыми углами.

Она наклонилась и поставила её на сиденье между ними.

— Твоя, — сказала она.

Марк посмотрел на коробку.

— Оставь себе, — сказал он. — Там всё равно ничего нет.

Он сказал это без всякого умысла — просто потому, что вещи из неё лежали теперь у него в сумке, а картонка была пустая.

Алиса кивнула.

Она открыла дверь и вышла.

Потом наклонилась к салону, чтобы забрать сумку с заднего сиденья, и сказала, глядя не на него, а на ремень безопасности:

— Ты можешь сейчас сказать одно слово, и я не пойду.

Пауза была длиной секунды в три.

— Алиса, — сказал Марк.

— Это не то слово.

Она взяла сумку, закрыла дверь и пошла к подъезду.

Он не окликнул.

Она набрала код, вошла и услышала, как за спиной завёлся мотор — не сразу, секунд через сорок, но завёлся.

✱ ✱ ✱

В квартире было убрано.

Не так, как она оставила — она оставила чашку в раковине и колготки на спинке стула. Сейчас чашки не было, стула тоже: его переставили к окну, туда, где ему по замыслу и полагалось стоять.

Пахло чем-то цитрусовым. Полы вымыты. Цветок на подоконнике полит, и земля в нём рыхлая — кто-то рыхлил вилкой.

Алиса поставила сумку на пол в прихожей и не разулась.

Она прошла в комнату.

На дверце шкафа, на плечиках, в прозрачном чехле висело платье.

Из химчистки. Бирка ещё была пристёгнута к чехлу степлером.

Она подошла и через плёнку нашла то место на подоле, где была серая полоса от парапета, — двенадцать дней назад, крыша, шов двадцать два миллиметра, ветер.

Полосы не было.

Ткань в этом месте была белее, чем вокруг, — так бывает, когда пятно выводят точечно и перестараются.

Алиса стояла и смотрела на это пятно чистоты.

Потом пошла на кухню и открыла шкаф.

Не тот. Тот был правее.

Она открыла правый. Все шесть чашек стояли ручками в одну сторону, ровно, как на витрине.

Она взяла одну и повернула ручку в другую.

Постояла.

Повернула обратно.

Глава 14. Лестница

Мать приехала в тот же вечер.

Она позвонила снизу, поднялась, вошла и сорок минут говорила, не садясь: про заявление, про то, как ей было стыдно перед участковым, про Ритку, которая покрывала, про то, что теперь весь дом знает.

Алиса стояла в прихожей и слушала.

— Ты хоть понимаешь, что ты нам устроила?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Ты всегда была такая — сделает и стоит.

Мать выдохлась к девятому часу, села наконец на табурет и попросила воды.

Алиса налила.

— Ты хоть где была?

— Ездила.

— Куда ездила?

— К морю.

— С кем?

— Одна.

Мать посмотрела на неё поверх стакана и не стала спрашивать дальше — не из деликатности, а потому что ответ мог оказаться таким, с которым потом придётся что-то делать.

— Ник тебя простил, — сказала она вместо этого. — Ты понимаешь, какой это человек?

— Понимаю.

— Он сказал: перенесём на конец месяца, и всё. Никто ничего не спросит. Он всем сам объяснил.

— Что объяснил?

— Что ты переработала. Что тебе стало плохо и ты уехала к воде. — Мать поставила стакан. — Все поверили. Это, между прочим, тоже уметь надо.

Алиса стояла у окна и смотрела вниз, на площадку.

Качели не качались. Дети ушли.

— Ты хоть похудела, — сказала мать другим голосом, помягче. — Платье теперь по фигуре сядет.

— Мама.

— Что «мама»? Я тебе добра желаю. Мне пятьдесят девять лет, я хочу тебя пристроить и спокойно жить.

Алиса обернулась.

— Пристроить, — повторила она.

— Ну устроить. Ты придираешься к словам, ты всегда придиралась.

Мать поднялась, оправила юбку и пошла в прихожую обуваться.

В прихожей она остановилась и сказала, глядя не на дочь, а на вешалку:

— Я, когда участковый ушёл, три часа сидела и думала, что тебя из воды достанут.

Она сказала это ровно, буднично, как говорят про счёт за газ.

Потом обулась и ушла.

✱ ✱ ✱

Три дня она не выходила.

Спала до полудня, потом сидела. Дважды дошла до магазина и один раз до конца улицы и обратно. Телефон включила и оставила включённым — прятаться больше было не от кого.

Ник пришёл в четверг.

Он не позвонил заранее — открыл своим ключом, потому что ключ у него был, и вошёл с двумя пакетами.

— Я купил нормальной еды, — сказал он. — У тебя в холодильнике только соус.

Он разгрузил пакеты. Он делал это как всегда: сначала всё на стол, потом по полкам, молочное вниз.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально.

— Выглядишь усталой.

— Я усталая.

— Отдыхай. Я на работе сказал, что ты выйдешь в понедельник, но если надо — возьмём ещё неделю.

Он ни разу не спросил, где она была.

Ни разу за весь вечер.

Он спросил, ела ли она. Спросил, работает ли бойлер, — бойлер зимой шумел, и он собирался вызвать мастера. Рассказал, что в отделе поменяли руководителя и что это к лучшему. Показал в телефоне два варианта скатерти и попросил выбрать.

Она выбрала левую.

— Я так и думал, — сказал он довольно.

Потом он сходил в комнату и вернулся с её рулеткой.

— Вот, — сказал он и положил её на стол. — Я нашёл в бардачке, она у меня с апреля валялась. Твоя же.

Алиса посмотрела на рулетку.

Металлический корпус, потёртый угол, стопор туговат.

— Спасибо, — сказала она.

— Я подумал, тебе приятно будет. Ты её тогда искала.

— Искала.

Она взяла её и держала в руке, и вес был знакомый, и это было хуже всего: он делал ровно то, что нужно, и попадал каждый раз мимо на полсантиметра, и полсантиметра эти были такие, что не предъявишь.

Она ждала этого вопроса как экзамена — приготовила три версии ответа, от вранья до правды, — и вопрос не пришёл, и все три версии остались лежать в ней, ненужные, как ключ от снесённого дома.

В десятом часу он собрался.

— Пойдём, я тебя провожу до магазина, тебе воды надо купить, я тяжёлое не оставил.

Они вышли.

Лифт был занят, и они пошли пешком.

Ник шёл впереди — он всегда шёл впереди, у него был длинный шаг, и в этом не было ничего плохого. На площадке между вторым и третьим у Алисы соскочила задняя часть ботинка, и она остановилась поправить.

Пять секунд.

Она нагнулась, натянула задник, выпрямилась.

Ник шёл дальше. Он был уже внизу, у почтовых ящиков, — она видела его затылок и слышала, как он говорит, продолжая начатую фразу про воду и про то, что пятилитровые выгоднее.

Он говорил, не оборачиваясь, потому что был уверен, что она рядом.

Лестничная клетка была выкрашена до половины в зелёный, и краска на перилах вздулась пузырями.

Алиса стояла на площадке между вторым и третьим, держась за перила, и слушала, как его голос уходит вниз и делается гулким.

Голос ушёл за поворот.

Ник не обернулся ни разу.

И тут её накрыло.

Накрыло не воспоминанием — воспоминание пришло следом, через секунду. Сначала пришло тело: ладони стали мокрыми, и в горле встало, и она узнала это состояние сразу, хотя не могла назвать, откуда его знает.

Она знала его двенадцать дней назад, в лифте.

И четыре года назад — на воде.

✱ ✱ ✱

Ей было тридцать один.

Это было четыре года назад, в августе. Она помнила всё до последней мелочи и все четыре года считала, что помнить там нечего.

Было очень жарко, и они ехали на экскурсию к замку на скале — она, Ник, его мать и его сестра с мужем.

Тогда они были вместе восемь месяцев. Тогда всё было хорошо. Тогда его мать говорила «Алисочка» и брала её под руку.

Экскурсию оплачивала его мать — она любила оплачивать и любила, чтобы это было заметно.

Туфли она везла с собой.

Красные лаковые туфли на высоком каблуке — без ремешков, без лишних деталей, только чистый вырез и острый носок.

Свет ложился на них так, что они казались не просто обувью, а вещью, которая ждала своего часа.

Она купила их задолго до поездки, на какой-то распродаже, где продавец сказал: «Это ваши», — и не ошибся.

Стоили они больше, чем она позволяла себе на обувь.

Она ни разу их не надела. Берегла — для дня, когда всё будет правильно.

Повод она себе назначила заранее: наверху, у парапета, где все фотографируются.

К замку вела лестница — длинная, вырубленная в камне, с площадками. Наверху была белая площадка над самой водой, и с неё открывался тот самый вид, ради которого туда все и лезли.

Ступеней было около восьмисот, так писали в проспекте, и половина из них была стёсана посередине, потому что все ставили ногу в одно место.

Она поднималась в кроссовках, а туфли несла в руке, подцепив за задники двумя пальцами, потому что по такой лестнице в них не пройти.

Его мать останавливалась четыре раза. На третьей остановке сестра Ника сказала, что надо было брать экскурсию с подъёмником, и все согласились, что надо было.

Наверху было ветрено и очень светло.

Камень был почти белый, отшлифованный подошвами, и от него било жаром.

Наверху, на белом камне, она переобулась.

Каблук встал в мелкую выбоину и держался в ней твёрдо, будто эту выбоину под него и вырубили.

Она выпрямилась и стала выше на восемь сантиметров, и ветер сразу нашёл её.

Ник сфотографировал её. Три или четыре кадра. Она стояла у парапета, придерживая волосы, и смеялась, потому что ветер задирал подол.

— Ноги видно? — спросила она.

— Видно, видно.

Он снимал сверху и чуть сбоку, и на снимках, которые он потом показал, туфель как раз было не разглядеть.

Потом стало пора вниз — катер отходил в четыре, следующий только в семь, и его мать волновалась.

Алиса села на камень и переобулась обратно.

Туфли она поставила рядом с собой — ровно, носок к носку, к воде, как ставят, когда через минуту уберут.

Кроссовки завязывала сидя, спиной к воде.

Шнурок на левой затянулся узлом, и она провозилась дольше, чем собиралась. Она помнила даже это: как поддевала узел ногтем и как ноготь на указательном сломался под самый край.

И тут сестра Ника крикнула снизу, что они пошли.

Алиса встала и пошла.

Туфли остались стоять на белом камне, носками к воде.

✱ ✱ ✱

И тут случилось то, из-за чего всё.

Ничего не случилось.

Она бежала по лестнице последней.

Впереди спускались все пятеро, гуськом, держась за поручень, его мать шла осторожно, боком, и приходилось ждать.

Внизу, на причале, уже стоял катер.

Они успели.

Они сели — на корму, все вместе, — и вот тогда, когда лодка закачалась и отвалила от бетона на полметра, Алиса посмотрела на свои колени и увидела, что рук у неё пустые.

— Где мои туфли?

Все обернулись.

— Какие туфли?

— Красные. Которые я наверху надевала. Я их поставила, а потом…

И его мать сказала — не зло, а очень обыкновенно, продолжая застёгивать сумку:

— А мы думали, они у тебя.

Алиса встала.

Между кормой и причалом было уже метра полтора. Вода в этой щели ходила ровно, зелёная, с полосой мазута.

Рулевой прибавил.

Она посмотрела наверх — туда, где над скалой стоял замок, и белая площадка была отсюда крошечной, светлым пятном, и различить на ней что-либо было уже нельзя.

Но она знала, как они там стоят. Ровно, носок к носку, к воде.

— Я успею, — сказала она. — Я быстро. Я добегу.

— Алис, ты что, — сказал Ник. — Следующий в семь.

— Я добегу за десять минут.

— Мама не может ждать до семи.

Он сказал это спокойно, и он был прав — его мать действительно не могла ждать до семи, у неё было давление и не было шляпы.

Все смотрели на Алису.

Смотрели хорошо, доброжелательно, готовые посочувствовать. Сестра Ника уже сделала лицо для сочувствия.

Она стояла на качающейся корме и понимала, что если сейчас потребует остановить катер, то испортит день пятерым людям из-за пары обуви, и что все, конечно, остановят, и будут молчать, и это молчание будет с ней всю дорогу обратно и весь ужин.

Она села.

Она села сама. Никто её не усаживал, никто не сказал ни слова против. Она посмотрела на пятерых человек, посчитала, во что обойдётся каждому лишний час, и села.

Катер пошёл.

Она смотрела назад — на скалу, на лестницу, на белую площадку, которая делалась всё меньше, — и на этой площадке стояло то единственное за поездку, что она купила себе сама.

Никто не заметил, что их нет.

Вот что.

Пятеро взрослых людей стояли рядом, пока Ник её снимал, и видели эти туфли на её ногах.

Потом она спустилась с ними восемьсот ступеней с пустыми руками.

И никто не заметил.

Её мог окликнуть кто угодно. Достаточно было одному обернуться.

Никто не обернулся.

— Ну хочешь, купим такие же, — сказал Ник и погладил её по спине. — Прямо завтра. Даже лучше.

Она кивнула.

Мотор молотил, брызги долетали до кормы, и разговаривать было трудно, и разговор сам собой перешёл на то, где ужинать.

Его сестра сказала, что видела кафе с видом. Его мать сказала, что после такой лестницы ей нужен суп. Решили в пользу супа.

Алиса сидела на корме и держалась за поручень.

Один раз она обернулась ещё, уже далеко, — скала стала маленькой, замок сидел на ней, как игрушка, а площадки было не различить совсем.

Вечером в кафе ей сказали, что она бледная, и заказали ей чай.

На следующий день туфли не купили. Поехали в аквапарк, потому что билеты были взяты заранее, а через день уже уезжали, и всё как-то не сложилось.

Через месяц она про них не вспоминала. Через полгода Ник сделал ей предложение.

Она плакала уже потом, ночью, в гостинице, отвернувшись к стене, и Ник спал и не слышал, и это было единственное, за что она была ему в тот вечер благодарна.

Плакала она не из-за туфель.

Хотя туфли было жалко. Их было очень жалко, и она честно себе в этом признавалась, лёжа лицом к стене: жалко до горячего в горле, до самой глупой, детской обиды.

Она плакала потому, что катер отошёл, и назад было уже не успеть, и решение приняли за неё, и все были правы, и никто ничего плохого ей не сделал.

Просто её не подождали.

✱ ✱ ✱

— Алис? — сказал Ник снизу. — Ты идёшь?

Она стояла на площадке между вторым и третьим.

— Иду, — сказала она.

Голос вышел нормальный.

Она спустилась, держась за перила, и на последних ступенях догнала его.

Они дошли до магазина и купили воду, пятилитровую, потому что выгоднее, и он донёс её до квартиры и поставил в прихожей.

— Я в субботу заеду, — сказал он в дверях. — Насчёт даты подумай. Двадцать восьмое или тридцатое, мне без разницы, зал держат оба дня. Я не тороплю.

— Хорошо.

— Я подожду.

Он сказал это ласково.

Он всегда говорил ласково, вот в чём было дело. Он ни разу в жизни не повысил на неё голос. Он купил ей квартиру, он вымыл в ней полы, он вывел пятно с подола и всё уладил с матерью, и он подождёт.

Он подождёт её в конце месяца, в загсе, у накрытого стола, и будет стоять там столько, сколько понадобится, и не рассердится.

А на лестнице — не подождал. И не потому, что плохой.

Потому что ему не пришло в голову обернуться.

✱ ✱ ✱

Она заперла дверь на оба оборота и села на пол в прихожей, спиной к стене, рядом с пятилитровой бутылкой воды, которую он донёс.

Свет она не включала.

Из-под входной двери шла полоса от лампочки на площадке. По полосе прошла тень — сосед с собакой, — и ушла.

Ей было тридцать пять, и в этой прихожей висело выглаженное платье, а в комнате стоял стул, переставленный туда, где ему полагалось стоять.

Она подумала о том, что рассказывала эту историю за четыре года ровно ноль раз. Ни Рите, ни матери. Историю про то, как забыла на скале обувь, — смешно же. Про такое говорят: ой, я такая растяпа.

И ещё она подумала, что один раз почти рассказала.

Это было на пятый день, ночью, у воды, когда ей было плохо и она чуть не уехала домой. Тогда ей вспомнился белый камень и стоящие на нём туфли, носками к воде, — вспомнился без всяких слов, картинкой, и она тогда не поняла, откуда это и почему так больно. Она отогнала и уснула.

Марк утром нашёл её и ничего не спросил.

Она встала, прошла в комнату и достала из-под кровати картонную обувную коробку.

Пустую.

Обмятые углы, синим карандашом размер и зачёркнутое слово «зима».

Алиса села с ней на пол.

Она подумала, что сейчас скажет вслух, всё, с самого начала, — и вдруг поняла, что говорить придётся не в пустоту, а конкретному человеку, потому что вслух это можно сказать только одному человеку на свете, и это не Рита и не мать.

Она взяла телефон.

Открыла список.

Мать. Ник. Рита. Работа. Стоматология. Ещё раз работа. Такси. Бывшая коллега, которая просила чертёж.

Она прокрутила до конца, вернулась наверх и прокрутила снова, уже медленно, читая каждую строчку.

Потом открыла входящие. Потом исходящие. Потом посмотрела в сообщениях — вдруг он всё-таки один раз писал ей и она забыла.

Марка в списке не было.

Он ни разу не понадобился. Девять дней он был на расстоянии вытянутой руки, за рулём, за стеной, на крыльце, — и номер был не нужен, потому что он всё время был тут.

Она не знала ни телефона его, ни адреса мастерской, ни какого города.

Она знала фамилию из гостиничной книги и что дом за соснами стоит на его имя.

Алиса опустила телефон на колени.

За окном, во дворе, кто-то заводил машину — раз, второй, на третий завёлся и уехал.

Она сидела на полу, держала на коленях пустую коробку и в первый раз за двенадцать дней не знала, что делать дальше, — не потому, что не было дороги.

Потому что дорога была, а окликнуть было некого.

Она встала, включила свет в прихожей и посмотрела на платье в чехле.

Потом сняла его с дверцы вместе с плечиками, отнесла в комнату и положила на кровать — не убрала, не спрятала, просто переложила, чтобы оно не висело на виду.

Бирка химчистки была пристёгнута степлером. Она отогнула скобу ногтем, сняла бирку и бросила её в мусор.

Скоба осталась в плёнке, кривая, и в плёнке от неё остались две дырки.

Глава 15. Дата

Искать она начала в пятницу, около полуночи.

Сначала было просто: фамилия и слово «фотограф».

Она сидела на полу у кровати, потому что за столом сидеть не могла — за столом надо было сидеть по-человечески.

Веберов оказалось много. Один снимал детские праздники в трёх часах езды отсюда. Другой был директором мебельного склада. Третья, Ирма, вела курсы по управлению временем и улыбалась с главной страницы.

Она уточняла, отбрасывала, уточняла снова, добавляла к запросу города и годы, и в третьем часу ночи нашла.

Сайт был старый. Такие делали лет пятнадцать назад: шапка с плавным переходом, меню сбоку, шрифт с тенями. Внизу стояло «Обновлено» и дата — почти девять лет назад.

Она открыла раздел «Портфолио».

И просидела над ним до пяти утра.

Там были свадьбы.

Она листала и не могла остановиться, потому что это был не тот человек, которого она знала.

Разделы назывались по годам. Самый ранний — двадцатилетней давности.

Невеста, застигнутая в дверях, — она обернулась на голос, и половина лица в тени, а вторая половина смеётся. Старик на банкете, который заснул с вилкой в руке, и рядом мальчик лет пяти, который его сторожит. Женщина, поправляющая жениху галстук с таким лицом, будто чинит что-то важное и хрупкое. Две пожилые сестры, обнявшиеся у стены. Ребёнок под столом, среди ног.

Свидетель, вышедший покурить, и по спине видно, что он только что плакал. Официантка, которая на секунду прислонилась к стене с подносом. Отец невесты, стоящий в стороне от всех и глядящий не на дочь, а на свои ботинки.

Ни одной постановки. Ни одной пары в поле на закате. Ни одного кольца крупным планом.

Он снимал людей в тот момент, когда они переставали держать лицо.

Она поняла ещё одно, не сразу: на этих кадрах всегда кто-то на кого-то смотрел. В каждом. Иногда это было главное в снимке, иногда — сбоку и мимоходом, но было всегда.

Алиса дошла до конца раздела, вернулась в начало и стала листать во второй раз, медленнее.

Она думала о том, что человек, который снял вот эту старуху с вилкой, восемь лет фотографировал глухие стены под снос.

В разделе «Контакты» был номер.

Она набрала его в половине шестого утра — не подумав, просто пальцы сделали раньше головы. Услышала гудок и тут же нажала отбой.

Позвонила в одиннадцать.

Ответила женщина.

— Алло?

— Здравствуйте. Извините. Я ищу Марка Вебера.

— Кого?

— Фотографа. Этот номер был указан на его сайте.

Женщина помолчала.

— Девушка, номер у меня шестой год. Мне до вас три человека звонили, все по этому сайту. Я даже говорила в салоне, чтобы убрали, а они говорят — не наш сайт, мы не можем.

— Простите. Я не хотела вас беспокоить.

— Да ничего. — Женщина, кажется, пожалела её. — Вы по работе или?..

— По работе.

— Ну поищите, может, у него новый где есть.

Нового нигде не было.

В разделе «О себе» было три строчки и ни одной фотографии автора.

Мастерская была указана: улица, номер, «вход со двора». Город — тот, где она никогда не была, четыреста двадцать километров.

Она открыла карты и нашла этот адрес. Потом закрыла. Потом открыла снова.

Дом стоял. Двор был. На панораме, снятой четыре года назад, во дворе была припаркована серая машина, и она увеличивала её, пока картинка не рассыпалась на квадраты, и всё равно не смогла разобрать, та ли.

✱ ✱ ✱

Ник приехал в субботу, как обещал.

Он привёз коробку с пирожными и папку.

— Тут по банкету, — сказал он, раскладывая на столе. — Смотри, я всё сохранил, ничего не отменял, только сдвинул. Меню то же, ты его утверждала. Ведущий тот же. Я только фотографа поменял, тот заболел.

Алиса стояла у стола.

— Ник.

— Секунду. — Он листал. — Вот, посмотри рассадку. Твоя тётя с той стороны сидеть не хочет, я её переставил к окну.

— Ник, я не выйду за тебя.

Он дочитал строчку до конца.

Потом поднял голову.

— Так, — сказал он.

Он не покраснел, не повысил голос, не смял бумагу. Он положил ладонь на папку и закрыл её, аккуратно, чтобы не помялись углы.

— Хорошо, — сказал он. — Давай поговорим.

— Я не хочу говорить. Я говорю.

— Разница какая?

— Разница в том, что говорить — это когда двое ищут решение. А решение есть.

— Алис, ты две недели назад сбежала неизвестно куда. Ты не спала, ты похудела, у тебя руки трясутся. — Он говорил мягко. — Я не буду сейчас решать твою жизнь на основании того, что ты чувствуешь в субботу утром.

— Я не чувствую. Я решила.

— Ты решила две недели назад выйти замуж. Ты платье примеряла.

— Да.

— Значит, ты можешь решить одно, а через две недели другое. — Он развёл руками, и в этом не было злорадства, только логика. — Я не могу на такое опираться. Я подожду.

Она смотрела на него.

Она знала это состояние. Она въезжала в него не первый раз: говоришь фразу, фраза правильная, короткая и ясная, а он берёт её, разбирает и возвращает тебе разобранной, и она уже не работает.

— Я не сбегала неизвестно куда, — сказала она. — Я ездила по восьми домам с фотографом, которого встретила на крыше в день перед свадьбой. Мы искали дома, которые построила одна женщина. Она умерла восемь лет назад.

Она сказала это, чтобы пробить.

Она никогда никому этого не говорила вслух, целиком, одним куском, и произнести это оказалось страшнее, чем «я не выйду за тебя».

Ник выслушал. Он выслушал внимательно, до конца, не перебив ни разу, — он вообще был хороший слушатель.

— Хорошо, — сказал он. — И?

— Что «и»?

— Ну и что? Ты поехала, посмотрела дома. Тебе стало легче?

Алиса открыла рот.

— Я серьёзно спрашиваю, — сказал он. — Ты вернулась. Ты сидишь тут. Тебе легче?

— Нет.

— Ну вот. — Он снова открыл папку. — Значит, дело не в домах.

Он был прав.

Он был совершенно, стопроцентно прав, и от этого хотелось выйти в окно.

— Я не назову тебе дату, — сказала она.

— Не называй.

Она сняла кольцо и положила его на папку.

Ник посмотрел на кольцо и не взял.

— Надень обратно.

— Ник.

— Надень обратно, пожалуйста. Я не буду его забирать в субботу утром на кухне, как в сериале. — Он впервые за разговор повысил голос на полтона и тут же убрал. — Извини.

Он постоял.

— Ты понимаешь, что я не сделал ничего? — сказал он. — Я не пил. Я не бил. Я не изменял. Я купил тебе квартиру. Я забрал заявление из полиции и объяснил твоей матери, что ты не сумасшедшая. Я всю неделю ждал субботы, чтобы привезти тебе пирожные, которые ты любишь.

— Я знаю.

— И что я сделал не так?

Она молчала.

Она могла бы сказать: ты вернул мне рулетку, которую сам же забрал. Могла бы сказать: ты вывел пятно с подола. Могла бы сказать: четыре года назад ты не обернулся на лестнице, и я до сих пор стою на той площадке.

Всё это, произнесённое вслух на кухне, звучало бы как бред обиженной женщины, и он бы разобрал это на части за полторы минуты.

— Ничего, — сказала она. — Ты не сделал ничего.

— Вот именно.

— Это я и говорю.

Он не понял. Он честно не понял — она видела по лицу.

— Не надо ничего возвращать. — Он собрал папку и коробку, и кольцо осталось лежать на столе. — Пусть лежит. Я не буду с тобой сейчас разбираться, ты не в том состоянии. Приду в среду.

В дверях он обернулся — впервые за всё время он обернулся в дверях — и сказал:

— Ты меня когда-нибудь любила вообще?

И вот это было честно, и вот на это у неё не было готового ответа, и он ушёл раньше, чем она нашла.

✱ ✱ ✱

В воскресенье приехала Рита.

Привезла вина, села на кухне и сказала:

— Ну.

— Что «ну».

— Алис, я тебя двадцать лет знаю. Я мусорам врала. Рассказывай.

Алиса рассказала.

Не всё. Она рассказала про крышу, про человека, который снимал стену, про фотографию, которую подняла с пола и не отдала. Про восемь домов. Про то, что женщина, которая их строила, умерла восемь лет назад.

Рита слушала, подперев щёку.

— И вы с ним… — Она покрутила пальцами.

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем.

— Девять дней в машине?

— Девять дней в машине.

Рита выпрямилась.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Ты сбежала со свадьбы не к мужику?

— Не к мужику.

— А к чему?

Алиса подумала.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Рита долила себе вина.

— Слушай, — сказала она осторожно. — А ты не думала, что тебе просто надо было куда-нибудь деться? Ну, перед свадьбой. Со всеми бывает. У одной моей знакомой вон паническая атака была прямо в салоне, за час до выхода.

— Думала.

— И?

— И там был дом, в котором женщина сделала тёмную комнату для человека, который не приехал.

Рита поставила бокал.

Рита смотрела на неё.

— Ты сейчас плачешь, что ли?

— Нет.

— Плачешь.

— Нет, — сказала Алиса и вытерла лицо ладонью. — Всё, забыли. Как у тебя на работе?

Рита посмотрела на неё ещё секунду, поняла, что дальше не пустят, и стала рассказывать про работу.

✱ ✱ ✱

В понедельник она вышла на работу.

Отдел встретил её осторожно: все всё знали и никто ничего не спросил. На её столе стояла чужая кружка и лежала стопка чужих папок — за две недели место успело зарасти.

Только Марта из соседнего кабинета сказала в коридоре «ой», и обняла, и заплакала, и Алиса стояла и гладила её по спине и говорила «ну что ты, ну всё, ну».

К десяти всё было как всегда: почта, замечания комитета, звонок из экспертизы, обед в двенадцать сорок.

К обеду вызвал Петер.

Он был начальником отдела двенадцатый год, ходил в свитере и говорил медленно.

— Живая, — сказал он. — Садись.

Она села.

— Я тебя ни о чём не спрашиваю.

— Спасибо.

— Я тебя спрошу о другом. — Он подвинул к ней папку. — Набережная. Второй участок. Ведёт Ланге, но Ланге уходит в область с сентября.

Алиса открыла папку.

Внутри лежал проект, который она знала: четыре очереди, общественные пространства, сорок гектаров бывшей промзоны. Про него писали, его показывали губернатору. Три года назад она делала по нему заключение по инсоляции.

— Ты ведущий инженер согласований, — сказал Петер. — Я предлагаю тебе главного специалиста и весь второй участок. С октября.

Она смотрела на титульный лист.

— Второй участок — это набережная целиком?

— Целиком. От эллинга до моста.

— Там охранная зона.

— Там охранная зона, — согласился он с удовольствием. — И три собственника, из которых один в банкротстве. И грунты. Поэтому я и предлагаю тебе, а не Норе.

Двенадцать лет она проверяла, чтобы у чужих сходилось. Это была лучшая должность, какую в её конторе можно было получить, не переезжая и не предавая.

— Я буду вести согласования или проект? — спросила она.

Петер посмотрел на неё поверх очков.

— Согласования, Алис. Проект ведёт мастерская Штерна.

— Понятно.

— А что «понятно»? — Он чуть подобрался. — Ты чего-то другого хотела?

— Нет.

— Ты у меня лучший согласователь в городе. Ты за двенадцать лет ни одного отказа не привезла. Это, между прочим, редкий талант.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Мне подумать?

— Подумай до пятницы. — Он откинулся. — Алис. Тебе тридцать пять. Такое второй раз не предлагают.

— Я знаю.

— Ну и всё.

Она вышла с папкой и до конца дня к ней не притронулась.

В шестом часу к ней зашёл Ланге — тот самый, вместо которого её ставили, — и минут двадцать рассказывал, какие там сволочи в комитете и кому звонить, если встанет по берегоукреплению.

Она записывала.

Она записывала аккуратно, в столбик, с фамилиями и телефонами, и почерк у неё был ровный, и всё это было настоящее и полезное, и должно было продолжаться следующие двенадцать лет.

✱ ✱ ✱

В среду Ник не пришёл — прислал сообщение, что задерживается на объекте, и что придёт в четверг, и чтобы она поела.

В четверг он пришёл в восьмом часу.

Она услышала лифт, потом шаги — его шаги она знала, он ставил ногу тяжело, с пятки.

Она не открыла.

Она стояла в прихожей и слушала, как он звонит, потом стучит, потом звонит соседке, потом идёт вниз. Ключ у него был. Он не воспользовался.

Она стояла и понимала, что не воспользовался он не из уважения, а потому что это было бы не по правилам, а он всегда по правилам, и что рано или поздно наступит день, когда по правилам будет войти.

✱ ✱ ✱

В пятницу вечером она поехала на ту крышу.

Тот дом она нашла с первого раза, хотя была там один раз в жизни и ночью.

Код она помнила — он был выцарапан на щитке, как во всех таких домах. Дверь открылась.

На девятом этаже она вышла и пошла к служебной лестнице.

Дверь на крышу была заперта. Пятнадцать дней назад она была открыта, потому что снизу работали, а теперь работы кончились.

На двери висел новый навесной замок, и петли под него приварили недавно — сварка была свежая, без краски.

Алиса постояла перед этой дверью.

Она вспомнила, как в тот вечер вышла сюда в платье, держа подол в кулаке, и как ветер сразу забрал волосы, и как на парапете сидел человек и не обернулся на дверь.

Потом спустилась и вышла во двор, и обошла дом, и оказалась с той стороны, где раньше стояла стена.

Стены не было.

На её месте был вырытый котлован с откосами, огороженный синим забором, и в нём стоял экскаватор с опущенным ковшом. Забор был новый, глухой, с табличкой про застройщика.

Она подошла к щели между листами и посмотрела внутрь.

Внизу было мокро. По дну шли колеи.

По периметру уже стояли обсадные трубы. Значит, свайное поле, значит, грунты слабые, значит, проект прошёл экспертизу месяца три назад, а может, и раньше.

Она поймала себя на том, что читает котлован, как читала бы чертёж, и не смогла остановиться: посчитала глубину по откосам, прикинула этажность.

Двенадцать этажей. Может, четырнадцать.

Стены, которую он снимал в тот вечер, — глухой, тёмно-серой, с потёками от отлива и с рисунком, который кто-то нанёс баллончиком в шестидесятые, а потом закрасили, — этой стены больше нигде не существовало.

Кроме как на плёнке в его сумке.

Алиса стояла у забора и думала, что он был прав.

Он сказал ей тогда: я снимаю то, чего завтра не будет; у остающегося есть завтра, ему я не нужен.

Она думала, что это красивая поза.

Она стояла у синего забора почти час, пока не стемнело.

Мимо прошла женщина с коляской, объехала её по кругу и оглянулась.

За забором лязгнуло — сторож обходил технику.

Потом достала телефон и в тысячный раз открыла тот старый сайт.

Экран светил ей в лицо.

Она пролистала портфолио до конца — свадьбы, старик с вилкой, две сестры у стены, официантка с подносом, — и на последней фотографии остановилась.

Там было двое, спиной, у входа в загс. Мужчина держал дверь. Женщина проходила, и он смотрел не на дверь, а на неё.

Она увеличила снимок.

Дверь была тяжёлая, с доводчиком, и мужчина держал её плечом, потому что руки были заняты — в одной букет, в другой чей-то зонт.

Женщина проходила и не смотрела на него.

Алиса выключила экран.

Она поехала домой на трамвае, потому что не хотела спускаться в метро.

Поднялась, поставила чайник и достала с полки папку с набережной.

Открыла на титульном листе.

«Второй участок. Стадия П. Заказчик».

Она смотрела на графу «заказчик» долго, минуты две.

Потом взяла карандаш и на полях, сбоку, написала одно слово — просто чтобы посмотреть, как оно выглядит написанным.

Вебер.

Потом стёрла ластиком.

Ластик был старый, и он размазал графит серым пятном.

След на бумаге остался — вдавленный, без грифеля, но читаемый, если посмотреть под углом. Так остаётся всегда, если давить.

Глава 16. Мастерская

От её подъезда он ехал одиннадцать часов подряд.

Останавливался дважды, оба раза на заправках, оба раза не выходя дольше чем на пять минут. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы под колёсами продолжало идти полотно.

На третьем часу он поймал себя на том, что говорит вслух. Не фразами — отдельными словами, вроде «ну» и «так». Он выключил радио, которого не включал, проверил, закрыто ли окно, и стал считать столбы.

К шестому часу перестал считать.

К девятому он уже не думал ни о доме за соснами, ни о крыльце, ни о подъезде с домофоном. Он думал только о том, что если сбросить до девяноста, расход падает почти на литр.

Он приехал в четвёртом часу ночи, поставил машину во дворе, поднялся и открыл дверь мастерской.

Внутри стоял тот же запах, что и все восемь лет: пыль, старая бумага и немного уксус — так пахнет стоп-ванна, и запах этот держится в стенах десятилетиями, даже если ванной никто не пользовался.

Он не включал свет. Дошёл до дивана, лёг как был, в куртке, и проспал шестнадцать часов.

✱ ✱ ✱

Мастерская была большая и почти пустая.

Когда-то тут работали трое: он, ретушёр и девочка, которая вела заказы. Стояли два стола, стеллаж с реквизитом, вешалка для клиентов, чайник. Клиенты приходили смотреть отпечатки, садились вон там, у окна, и он раскладывал перед ними двести кадров, а они выбирали сорок.

Теперь у окна стоял один стул, и на нём никто не сидел.

Столы он не выбросил, но сдвинул к стене и завалил коробками. Коробок было много.

В них лежали негативы.

Он всегда всё подписывал — привычка, оставшаяся от тех времён, когда за плёнку платили. На торцах чёрным маркером стояли годы, и с какого-то года подписи менялись.

До того года было: «Свадьба Р., июнь», «Юбилей 60», «Крестины, семья К.», «Портреты, студия».

После — просто адреса.

«Старый мост, третья опора». «Пакгауз у воды, южная стена». «Водонапорная башня». «Дом на углу, глухой торец».

Ни одной фамилии. Ни одного имени.

Он платил за эту мастерскую восемь лет.

Аренда была невысокая, здание бывшего проектного института, длинные коридоры, линолеум в ромб, хозяин не поднимал цену, потому что этаж всё равно стоял полупустой. Восемь лет он переводил деньги первого числа и приезжал сюда раз в два-три месяца, чтобы оставить очередную коробку.

Первые года три он говорил себе, что вот-вот возьмётся за архив: разберёт, отсканирует, сделает книгу. Он даже купил сканер. Сканер стоял в коробке за диваном, и коробку он не вскрывал.

Потом перестал говорить.

Он ни разу не подумал о том, чтобы съехать.

Теперь он сидел на диване, смотрел на эти коробки и думал, что содержал их, как содержат могилу: платишь, приезжаешь, поправляешь, уходишь.

✱ ✱ ✱

Три дня он ничего не делал.

Ходил в магазин на углу. Ел стоя, над раковиной. Спал днём и просыпался в темноте, не понимая, вечер это или утро.

На вторую ночь ему приснилось, что он опять едет и что справа кто-то сидит, и он проснулся оттого, что во сне повернул голову.

На второй день зашёл Пауль — хозяин здания, семьдесят лет, ходит по этажам сам, потому что больше некому.

— Ты живой, — сказал он от двери.

— Живой.

— Я думал, ты помер. Свет три года не горел.

— Я в разъездах был.

Пауль вошёл, не спрашивая, и прошёлся по мастерской, как ходят по своему.

Он посмотрел на диван, на куртку, на пустые бутылки из-под воды у ножки, на коробки вдоль стены.

— Это всё плёнка?

— Плёнка.

— И чего там?

— Стены.

Пауль подумал.

— Хорошее дело, — сказал он неопределённо.

— С третьего этажа съехали, — сказал он. — Хочешь, отдам за те же деньги, там окна на юг.

— Мне не надо на юг. Мне на юг вредно.

— Тебе всё вредно, — сказал Пауль.

— Ну как знаешь. — Он уже повернулся уходить и добавил, не оборачиваясь: — Ты побрейся хоть.

✱ ✱ ✱

Письмо он достал на четвёртый день.

Оно лежало во внутреннем кармане куртки, у паспорта, с надорванным углом, и он знал его наизусть, потому что читал у крыльца, потом на мосту, потом ночью в мотеле.

Он всё равно развернул.

Бумага была в клетку, вырванная из тетради, и по краю остались ворсинки. Она писала на том, что было под рукой, — это он тоже знал за двадцать лет: у неё в доме никогда не было чистого листа, зато было четыре карандаша в каждой комнате.

Почерк шёл с нажимом, и на обороте были видны бороздки.

«Марк.

Я не сержусь. Я устала.

Я семь раз строила дома, чтобы уйти из них раньше, чем меня оттуда попросят. Восьмой я построила, чтобы остаться. Тебе я об этом не сказала прямо ни разу — думала, ты сам поймёшь, что тебя зовут. Это моя вина, не твоя.

Не думай, что я умерла из-за того, что ты не приехал. Я умерла из-за сердца, и врач говорил мне об этом три года, и я его не слушала, потому что мне надо было доложить кровлю.

Из-за того, что ты не приехал, я просто не успела с тобой поговорить.

Остальное узнаешь от живого. Он тебе не понравится. Ты всё равно не сможешь его ударить, потому что он старше и потому что ты никогда никого не бил.

Одно скажу сама, чтобы ты не думал, что я всю жизнь молчала: я тебя ждала. Каждый раз. Все двадцать лет. Я знаю, что это звучит как упрёк.

Это не упрёк. Это единственное, что я умела делать хорошо, кроме домов.

Дом твой. Не стой на пороге.

Ева.»

Марк сложил листок и убрал обратно.

Потом достал ещё раз, перечитал последнюю строчку и убрал окончательно.

Он сидел на диване и думал, что за двадцать лет она сказала ему «я тебя ждала» ровно ноль раз, и что сказать это она смогла только с того света, на клетчатой бумаге, зная, что ответить он не сможет.

Так было безопаснее. Он бы на её месте сделал так же.

Они были одинаковые, вот в чём дело. Он всю дорогу думал, что она ушла, а он остался, — а они просто стояли на двух порогах и ждали, кто первый войдёт.

✱ ✱ ✱

В тот же вечер он разобрал вход в тёмную комнату.

Комната была тут всегда — маленькая, за фанерной перегородкой, в углу. Он сам её делал двадцать два года назад: сам тянул воду, сам ставил вытяжку, сам считал, куда пойдёт слив.

Восемь лет она стояла заваленная: перед дверью, штабелем в человеческий рост, коробки с негативами. Стен.

Он перетаскивал их по одной, и на это ушло часа полтора, потому что коробки были тяжёлые и потому что он останавливался читать надписи.

«Депо, северный фасад». Он помнил это депо. Он ждал там свет четыре часа и уехал, так и не дождавшись, а потом вернулся через неделю.

«Пакгауз, южная стена». «Река, ограда набережной». «Больница, восточное крыло». «Гаражи».

Он снял с двери коробки, снял с двери шпингалет, который сам же и завинтил, чтобы не заходить, и открыл.

Внутри всё стояло на своих местах.

Бачки в ящике, четыре штуки, по размеру. Проявитель просрочен на семь лет. Кюветы сухие, с бурым налётом по дну.

Он вымыл кюветы. Налёт сходил плохо, пришлось тереть содой.

Химию пришлось купить на следующий день, в магазинчике для реставраторов, где на него посмотрели с интересом, потому что таких покупателей осталось человек десять на город.

Продавец, мальчик лет двадцати пяти, спросил, что он снимает.

— Ничего, — сказал Марк.

— В смысле — плёнка старая?

— В смысле давно не снимал.

Мальчик кивнул с уважением, как кивают старикам, и положил в пакет фиксаж без наценки.

Плёнку он зарядил в бачок на ощупь, в темноте, как делал тысячу раз, и руки не забыли ничего.

Двадцать один градус. Девять минут. Опрокидывать первые тридцать секунд, дальше по десять каждую минуту. Он проверил температуру градусником, хотя мог определить рукой, и градусник показал ровно то, что показала рука.

Он стоял в темноте, держал бачок и переворачивал его.

В темноте хорошо думалось ни о чём. Была только секундная стрелка, которой он не видел, и счёт про себя.

Это было первое за восемь лет действие, которое имело начало и конец.

✱ ✱ ✱

Плёнку он повесил сушиться на прищепках, к трубе, и снизу подцепил вторую прищепку, чтобы не свернулась.

Она сохла всю ночь.

Утром он взял лупу и пошёл вдоль неё, кадр за кадром, справа налево.

Первым была стена.

Тот самый глухой торец, вечер, косой свет. Он снял её тогда шесть или семь раз, с одной точки, чуть меняя выдержку. На четвёртом кадре в углу, у самого края, стояла белая клякса — кто-то вошёл в поле.

Он поднёс лупу ближе.

Женщина в длинном светлом. Не в фокусе, смазанная, потому что он снимал на длинной выдержке со штатива. Видно было только, что она держит подол в кулаке и что стоит она не прямо, а вполоборота, как стоят, когда не решили ещё, останутся или уйдут.

Он смотрел на этот кадр минуты три.

На пятом и шестом кадрах её уже не было — она отошла к парапету, за границу поля.

Значит, всё, что от того вечера осталось, — вот эта смазанная клякса в углу, которую он тогда даже не заметил и точно бы вырезал при печати.

Дальше шли дома.

Первый — недострой, проёмы без рам, кран вдалеке. Второй — белый и правильный, снятый с угла. Дом с чужими занавесками. Дом без дверей — он тогда обошёл его кругом и снял все четыре стены, чтобы было видно, что входа нет ни с одной.

Фундамент над обрывом.

Между шестым домом и фундаментом шли четыре кадра, снятые с дороги: обочина, столбы, море за поворотом. Он не помнил, когда их сделал.

Восьмой он не снимал. Восьмой он снять не смог.

Последним на плёнке стоял Виктор.

Кадр вышел резкий. Виктор выпрямлялся с банкой в руке, куртка перекручена на плече, лицо повёрнуто к камере, и на лице было ровно то, что было там на самом деле: человек, которого сфотографировали неожиданно и который решает, обидеться ему или нет.

Живой человек.

Марк отложил лупу и постоял.

Восемь лет он снимал то, чего завтра не будет, и говорил себе, что это честно. Стена не смотрит в ответ. Стена не спрашивает, приедешь ли ты в октябре.

Он снова взял лупу и пошёл по плёнке во второй раз, теперь слева направо.

Он искал и не находил.

Он подумал сначала, что перепутал плёнки, что эта из бардачка, а та в сумке. Полез в сумку. В сумке была одна отснятая кассета, и она сейчас висела на прищепке.

Он прошёл её трижды.

Тридцать шесть кадров.

Стена, стена, стена, женщина в углу четвёртого кадра — смазанная, спиной, в чужом ещё платье, за девять дней до всего.

Дома. Дома. Дома.

Виктор.

Алисы не было.

✱ ✱ ✱

Он сел на стул у окна — на тот единственный, что остался от трёх.

За окном было утро, во дворе выгружали воду в бутылях, и грузчик считал вслух.

Девять дней.

Она сидела справа от него по восемь часов в сутки. Она спала в машине, укрывшись его курткой. Она стояла на крыльце, прислонившись к перилам, пока он слушал про октябрь. Она поднимала крышку коробки и опускала обратно. Она сказала: «Ты можешь сейчас сказать одно слово».

Он поднимал на неё камеру ровно один раз, ночью, во дворе мотеля, и опустил.

Он тогда подумал: неудобно, темно, она устала, плёнка на четырёхстах, ничего не выйдет.

Он подумал: успею. Будет ещё свет, будет ещё день, будет утро, когда она будет сидеть на бампере и щуриться.

Он думал так же и про март. И про май. И про июнь, в котором что-то было.

Марк сидел на стуле и смотрел на коробки у стены, подписанные адресами, и до него доходило медленно, как доходит вода в старом доме, — по трубам, с гулом, снизу вверх.

Он не снял её ни разу, потому что она оставалась.

У остающегося есть завтра.

Он сам это ей и объяснил, в первый вечер, на крыше, довольный формулировкой.

Он тогда стоял у парапета и говорил красиво, и ему это нравилось, и он видел, что ей тоже.

Стены он снимал, потому что они уходили.

Её он не снимал, потому что она никуда не денется.

✱ ✱ ✱

Телефон зазвонил в четверг.

Номер был московский. Женский голос, очень доброжелательный, назвал агентство и напомнил, что они писали ему в прошлом году и в позапрошлом.

— Марк, здравствуйте! Мы всё-таки нашли вас. У нас проект — большая серия для промышленной группы. Заводы, порты, инфраструктура. Четыре страны, съёмки по два-три месяца в каждой.

— Я не снимаю людей.

— А там и не нужны люди! — обрадовалась она. — В том и дело. Нам нужны именно пустые объекты, у вас потрясающая архитектурная серия, мы видели вашу выставку в позапрошлом году.

— Я не делал выставку.

— Ну кто-то делал, вас там показывали. — Она засмеялась. — Контракт на три года. Условия хорошие. Подумаете?

Марк смотрел в окно.

Во дворе стояла его машина, и на лобовом за это время осело столько тополиного, что дворники не справились бы.

— Первая страна какая?

— Начинаем с портов. Февраль, если всё согласуем.

Февраль был через полгода.

Полгода — это было ровно то количество времени, которое он умел проживать: доехать, дождаться света, снять, уехать.

— Пришлите на почту, — сказал он.

— Отлично! А вы где базируетесь? Куда потом бумаги слать?

Он назвал адрес мастерской, и это был единственный адрес, который у него был.

✱ ✱ ✱

Вечером он сделал отпечаток.

Один. С последнего кадра.

Он работал медленно, потому что отвык: бумагу передержал, первый лист пошёл в брак, второй тоже — на втором он забыл про кадрирующую рамку и срезал банку. Третий получился.

Виктор проявлялся в кювете постепенно, из серого: сначала банка, потом рука, потом плечо и куртка, и последним — лицо.

Марк стоял над кюветой и смотрел, как из ничего появляется человек.

Он промыл отпечаток под краном, дольше, чем надо, потому что торопиться было некуда, повесил его на прищепку рядом с плёнкой и вышел из тёмной комнаты, не выключив там свет.

Потом вернулся и выключил.

Потом достал из сумки футляр.

Футляр был квадратный, обтянутый шершавым, с чуть заедающей крышкой. Внутри лежало кольцо и сложенный чек, восьмилетней давности, на котором уже ничего нельзя было разобрать: такие чеки выцветают за год.

Он посмотрел на кольцо.

Оно было простое, без камня, с матовой полосой посередине. Он выбирал полтора часа и в итоге взял то, которое было больше всего похоже на её рабочее — то, что она носила на левой и снимала, когда месила раствор.

Потом закрыл футляр и положил его не обратно в сумку, а на стол — на угол, где раньше лежали заказы.

Ночью он не спал.

Он лежал на диване, слушал, как в трубе стынет вода, и думал не о Еве.

Он знал улицу. Он знал дом и подъезд, потому что сам её туда привёз и стоял сорок секунд, глядя, как закрывается дверь. Он знал её фамилию — сам вписывал в гостиничную книгу и сам переврал, и она поправила.

Четыреста двадцать километров.

Он ездил такие расстояния из-за одной стены под снос.

Ничто на свете не мешало ему сесть в машину прямо сейчас, доехать к утру, встать во дворе у той детской площадки и ждать, пока она выйдет.

Он лежал и не вставал.

И вот это, а не восемь лет и не октябрь, было тем, что он про себя наконец понял: ему никогда ничего не мешало.

Глава 17. Пансионат

В пятницу она сказала «да».

Петер обрадовался так, как радуются люди, у которых кадровый вопрос закрылся без потерь: встал, пожал ей руку через стол, велел зайти к Норе за бумагами и до понедельника не думать о работе.

— Второй участок — это на три года, — сказал он. — Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Ну и умница. — Он уже листал что-то другое. — Я тебя в понедельник свожу к Штерну, познакомлю. Он мужик тяжёлый, но с тобой сработается, ты умеешь.

Алиса стояла у двери.

— Я его знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Я у него работала. Давно.

— О, — сказал Петер, не поднимая головы. — Ну тем более.

Она вышла из кабинета, дошла до своего стола и села.

За соседним столом Марта разговаривала по телефону с экспертизой и делала страшное лицо в потолок.

Ничего не произошло.

Она ждала хотя бы облегчения — так бывает, когда решение принято и можно перестать думать.

Облегчения не было.

Внутри было ровно то же самое, что и в понедельник, и в четверг, и в машине под дождём две недели назад: ничего. Не пусто и не больно. Просто ничего, как в комнате, где выключили звук.

К Норе она зашла в четыре. Нора распечатала согласие и дала ручку.

Алиса расписалась.

Почерк у неё был ровный, как всегда. Она расписывалась одинаково с двадцати трёх лет — так, чтобы читалось.

✱ ✱ ✱

В субботу она встала в шесть.

Она не собиралась никуда ехать.

Она сварила кофе, постояла у окна, посмотрела на площадку, где качели уже качались — с утра там были другие дети, — вымыла чашку, поставила её в шкаф ручкой в ту же сторону, что и остальные, и постояла ещё.

А потом обнаружила, что стоит в прихожей одетая и ищет ключи от машины.

Двести десять километров на юго-восток. Она знала это расстояние наизусть, хотя ни разу его не проезжала.

Она выехала из города по кольцевой, мимо того самого автосалона, мимо башни с синим остеклением, которую согласовывала три года назад.

Через час город кончился, и пошли поля, и по полям стояли одинаковые опоры линии электропередачи, уходящие к горизонту.

Она ехала и вспоминала, каким этот дом был на бумаге.

Ей было двадцать три, и это был её первый самостоятельный объект. Заказчик — кооператив, деньги маленькие, участок неудобный, вытянутый, с уклоном к реке. Мастерская взяла заказ, потому что зимой было пусто, и отдала его ей, потому что никто другой не хотел возиться.

Она возилась одиннадцать месяцев.

Она ездила туда зимой на электричке, потому что машины ещё не было. Она помнила станцию, помнила, что от станции четыре километра пешком, и что один раз её подвёз мужик на тракторе и всю дорогу рассказывал про цены на солярку.

Она делала обмеры сама, потому что геодезисту не заплатили.

Она развернула корпус не вдоль участка, как было очевидно, а поперёк, углом к склону, — и за это её ругали трое, включая руководителя, потому что так выходило дороже по земляным. Она отбилась. Она отбилась, потому что при таком развороте в каждую комнату утром заходило солнце, а вечером оно уходило в общий зал, и зал становился тёплым как раз к тому часу, когда там собираются.

Тогда ей казалось, что это и есть работа: полгода спорить из-за угла разворота.

Потом ей объяснили, что это не работа, а самодеятельность, и что взрослый специалист считает трудозатраты.

Объяснили доброжелательно. Ей вообще всё в жизни объясняли доброжелательно.

✱ ✱ ✱

Она свернула с трассы в одиннадцатом часу.

Асфальт кончился сразу за поворотом, дальше шла грунтовка, недавно подсыпанная щебнем. По обочине стояли столбы с новым проводом.

Потом деревья расступились.

Алиса сбросила газ и поехала совсем медленно, а потом остановилась вообще, не доезжая, и заглушила мотор.

Дом стоял.

Он был не такой.

Кирпич покрасили. Она делала его открытым, с расшивкой шва, а его закрасили в жёлтый — не в противный, в мягкий, но в жёлтый.

К главному входу пристроили тамбур. Дешёвый, из профиля со стеклопакетами, с козырьком из поликарбоната. Тамбур сидел на её фасаде, как пластиковый зуб.

Террасу, которую она делала открытой, застеклили.

Слева, где по проекту был газон, положили плитку и поставили две скамейки и урну.

Сбоку торчал пандус. Бетонный, с перилами из водопроводной трубы, покрашенными той же жёлтой краской. Уклон был крутой, градусов десять, — по нормам столько нельзя, и она увидела это сразу, с сорока метров, не выходя из машины.

Над входом висела вывеска с названием, которого в проекте не было.

Алиса сидела в машине и смотрела на всё это минут пять.

Первое, что она почувствовала, было не то, чего она боялась двенадцать лет.

Ей стало обидно.

Потом вышла.

✱ ✱ ✱

Она пошла к калитке и на ходу продолжала считать: тамбур перекрыл нижнюю треть окна лестничной клетки; остекление террасы сделано без вентиляции, значит, летом там баня; плитка положена без уклона, значит, зимой лёд.

Её никто не остановил.

Калитка была открыта, во дворе стояла старая «газель» с надписью на борту, а на скамейке под окнами сидели двое.

Женщина лет восьмидесяти в кофте поверх халата и мужчина в кепке. Между ними на скамейке лежал пакет с сушками.

Он что-то говорил, она смеялась — не из вежливости, а по-настоящему, запрокидывая голову.

— Здравствуйте, — сказала Алиса.

— Здравствуйте, — ответила женщина охотно. — Вы к кому?

— Я… — Алиса запнулась. — Я тут смотрю здание.

— А, — сказала женщина, потеряв интерес. — Это вам к Тамаре.

В тамбуре стоял запах столовой и хлорки.

Тамара нашлась внутри, в комнатке у входа, где по проекту была гардеробная, а теперь стоял стол, висел ключевой щиток и на стене — график дежурств, расчерченный от руки по линейке.

Она оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, с очень усталым лицом и очень быстрой речью.

— Из района?

— Нет. Я архитектор. Я делала проект этого корпуса.

Тамара посмотрела на неё внимательно.

— Когда?

— Двенадцать лет назад.

— А. — Тамара подумала. — Ну пойдёмте.

Она повела её по коридору, на ходу рассказывая, что мест двадцать восемь, что очередь на полтора года, что котёл поменяли в позапрошлом, что летом хорошо, а зимой топят через раз, потому что район, а с крышей беда — течёт над третьей комнатой, и никто не может найти где.

— Кровельщики приезжали трижды, — говорила Тамара. — Каждый раз лазят, каждый раз говорят «всё сухо», каждый раз берут деньги за выезд. А оно течёт.

— Может, вы знаете, где течёт? — спросила она без всякой надежды.

— Могу посмотреть.

— Ой. Правда?

Коридор шёл так, как она его нарисовала.

Ширина осталась — она отбивала эти двадцать сантиметров у сметы отдельным боем, потому что при полутора метрах двое с ходунками не разъезжаются.

Разъезжались. Она видела, как разъезжаются.

Окно в торце осталось, и в нём стоял свет — тот самый, косой, утренний, ради которого она разворачивала корпус углом к склону. Полоса лежала на полу и доходила почти до третьей двери.

По коридору шла женщина с тазом, и в тазу были мокрые полотенца.

Двери в комнаты были открыты почти все.

В одной работал телевизор. В другой сидели двое и раскладывали на кровати карты — не играли, а именно раскладывали, длинными рядами. Из третьей пахло валерьянкой и мандаринами, хотя был август.

Тамара шла впереди и говорила:

— Вот тут у нас Валери, ей девяносто один, она у нас главная. Вот тут Оскар, он ходит на речку, мы его отпускаем, он всё равно уйдёт… Вот тут третья, где течёт.

Она открыла дверь.

В комнате пахло сыростью. По стене, слева от окна, шло бурое пятно, расплывшееся книзу, и обои под ним отстали и висели.

Кровать была отодвинута к противоположной стене, а под пятном стояло ведро.

✱ ✱ ✱

Течь она нашла за сорок минут.

Сначала она поднялась на чердак — Тамара дала фонарь и извинилась за лестницу. На чердаке было сухо. Стропила сухие, обрешётка сухая, подкладочный слой целый; в двух местах виднелись старые подтёки, но они были старше пятна внизу и шли не оттуда.

Потом она спустилась и вышла на улицу.

Она обошла корпус по периметру, считая шаги от угла, и остановилась там, где по её расчёту приходилась третья комната.

Над ней был тамбур.

Она стояла и смотрела на место, где новая пластиковая конструкция примыкала к старой стене, и всё было понятно уже отсюда, снизу, без всякого фонаря.

Дело было не в кровле. Дело было в примыкании к тамбуру: когда его пристраивали, отлив завели под кладку неправильно, и вода шла по стене внутрь, за обшивку, и выходила через два помещения оттуда, где текло.

Она объяснила это Тамаре два раза, а Тамара смотрела на неё честными глазами и не понимала.

Тогда Алиса попросила лист.

Листа не нашлось; нашлась оборотка от какого-то отчёта. Она села за стол в гардеробной, повернула лист горизонтально и начала.

Разрез узла. Стена, кладка, отлив, примыкание, стрелками — вода.

Карандаш был тупой, чужой, из стакана. Рука пошла сама. Она не чертила двенадцать лет — и рука пошла сама, и линия легла ровно, и штриховку она положила под сорок пять, не задумываясь.

Она рисовала минут семь и за эти семь минут не думала ни о чём.

Она развернула лист к Тамаре и провела карандашом по стрелке — сверху вниз, вдоль стены.

— Вода заходит вот сюда. Идёт по стене внутри. Выходит там, где ей проще выйти, — это на два помещения дальше. Поэтому на чердаке сухо и поэтому кровельщики ничего не находят.

Тамара смотрела на рисунок так, как смотрят на выигрышный билет.

— И всё?

— И всё. Отлив переделать, узел загерметизировать. Работы на день.

— Три года течёт, — сказала Тамара. — Три года. Мы уже думали крышу перекрывать, а это восемьсот тысяч, откуда.

Алиса стояла с карандашом в руке.

Тамара вдруг посмотрела на неё по-другому.

— Так это вы вот это всё придумали? Что тут солнце с утра?

— Я.

— Мы вас каждый день вспоминаем, — сказала Тамара. — Только не знаем, кого. Знаем, что кто-то же разворачивал.

Она сказала это без всякой торжественности, между делом, уже сворачивая разговор к отливу.

Алиса стояла с карандашом и молчала.

✱ ✱ ✱

Она обошла корпус до конца.

В общем зале — том самом, который должен был становиться тёплым к вечеру, — стоял длинный стол и шкаф с посудой. На подоконнике росли цветы в обрезанных бутылках. Кто-то забыл кофту на спинке стула.

На стене висела доска с фотографиями: праздники, дни рождения, кто-то в бумажной короне, общий снимок во дворе, где все щурятся на солнце и стоят в три ряда.

И там же, ниже, висела старая табличка. Пластиковая, выгоревшая, оставшаяся со сдачи объекта.

«Корпус построен в… Заказчик… Проектная организация… Главный архитектор проекта — Штерн Э. Р.»

Штерн Э. Р. был руководителем мастерской. Он приезжал на объект дважды: один раз на закладку, один раз на сдачу.

Алиса стояла перед этой табличкой.

Буквы выгорели неровно: «Штерн» держался, а «Э. Р.» почти сошёл.

В понедельник Петер обещал сводить её к нему знакомиться.

Она вспомнила, что тогда, в двадцать три, увидела эту табличку на сдаче и ничего не сказала. Не потому, что боялась. Потому что так было принято, и потому что все сказали ей: главное — построила, а фамилия — дело десятое, будут ещё объекты.

Объектов больше не было.

Меньше чем через год она ушла в согласования, где платили в два раза больше и не надо было отбиваться за угол разворота.

Она помнила даже, как объясняла это Рите: там спокойнее, там всё понятно, там не надо ничего доказывать, надо просто знать нормы.

Она правда так думала.

Она думала так двенадцать лет и ни разу не приехала посмотреть, что стало с единственным домом, который она построила.

✱ ✱ ✱

Тамара проводила её до машины.

— Вы отлив-то нам напишите, как называется, — попросила Тамара. — А то я мужикам скажу «отлив», а они мне сделают, что им удобно.

Алиса написала на том же листе, печатными: что снять, как завести, чем герметизировать.

Тамара сложила лист вчетверо и убрала в карман халата — не в папку, а в карман, к телефону и ключам.

— Вы приезжайте, — сказала она. — Правда приезжайте. У нас в марте юбилей корпуса, двенадцать лет. Мы вас посадим и скажем, что вот это она придумала.

— Спасибо.

— Вы обещаете?

— Я не знаю.

Тамара засмеялась.

— Все так говорят, а потом приезжают.

Тамара помахала ей от калитки и ушла обратно, потому что у неё был обед.

Алиса села в машину и не сразу завела.

Она смотрела на жёлтый крашеный кирпич, на пластиковый тамбур, на пандус с перилами из водопроводной трубы.

На скамейке всё так же сидели двое. Мужчина в кепке что-то говорил, женщина смеялась.

Она двенадцать лет боялась сюда приехать, потому что была уверена: будет стыдно. Что она увидит свои ошибки, увидит, как всё испортили, и придётся признать, что и она была так себе, и здание вышло так себе.

Всё испортили.

Она стояла тут сорок минут назад и считала: тамбур не по фасаду, остекление террасы убило пропорцию, плитка вместо газона, краска по лицевому кирпичу.

И всё это сделали люди, которые здесь живут.

Тамбур пристроили, потому что зимой из дверей несло. Террасу застеклили, чтобы можно было сидеть в дождь. Плитку положили, потому что по газону не пройти с ходунками. Пандус поставили, потому что понадобился пандус.

Ни одного изменения не сделали из красоты. Все — из нужды.

Дом жил.

Он был единственной вещью на свете, которую она сделала целиком сама, и он оказался нужным настолько, что его двенадцать лет доламывали под себя.

Двадцать восемь человек. Очередь на полтора года.

Она подумала, что если бы всё осталось как в проекте — открытый кирпич, газон, терраса без стёкол, — то было бы красиво и правильно, и она бы стояла тут и гордилась, и никто бы не сидел в дождь на террасе.

Алиса завела мотор.

Она вспомнила, как в третьем доме, в том единственном, где жили чужие, Марк стоял у забора, а она вернулась от хозяйки и сказала ему, что Ева считала этот дом неудачей.

Единственный из восьми, который ожил.

Она тогда сказала это про Еву и была очень довольна собой.

Она ехала и думала, что всю дорогу разбирала чужую женщину — по домам, по чертежам, по тому, где та пряталась и почему уходила, — и ни разу за девять дней не подумала, что у неё самой стоит в двухстах километрах точно такой же дом, в который она двенадцать лет боится войти.

Она выехала на грунтовку, и в зеркале жёлтый корпус ушёл за деревья.

✱ ✱ ✱

Обратно она ехала долго, останавливалась дважды, один раз просто на обочине, без причины.

Она стояла у машины, смотрела на поле и думала о том, что у неё в кармане до сих пор лежит чужой тупой карандаш, который она забыла отдать.

Она достала его и положила в бардачок.

К дому подъехала во втором часу ночи.

Она заглушила мотор во дворе, взяла сумку, вышла и подняла голову, чтобы посмотреть, не забыла ли включённым свет в ванной.

Свет горел в кухне.

Кухонное окно у неё выходило во двор, и она видела его снизу отчётливо: жёлтый прямоугольник, занавеска отдёрнута.

Она стояла и смотрела вверх.

В окне прошла тень. Кто-то ходил по кухне — не спеша, по-хозяйски, от плиты к столу.

Занавеска качнулась и встала на место.

Она стояла во дворе, у машины, с сумкой на плече, и смотрела на собственное окно снизу, как смотрят на чужое.

Потом достала телефон.

Сообщение от Ника было отправлено в девять вечера.

«Я у тебя. Тебя нет со вчера, ты не отвечаешь, я испугался. Приготовил еду. Не сердись, я не мог по-другому. Я подожду».

Глава 18. Ключ

Она поднялась пешком.

Лифт стоял на первом, с открытыми дверями, и она прошла мимо.

На площадке между вторым и третьим постояла — недолго, секунд десять. Краска на перилах была всё та же, вздутая пузырями, и один пузырь она когда-то продавила пальцем, и след остался.

Потом пошла дальше.

Дверь была не заперта.

В прихожей горел свет, и её тапочки стояли ровно, носками к комнате — она никогда так их не ставила, она сбрасывала их как попало.

Пахло жареным луком и чем-то ещё, тёплым.

Ник вышел из кухни с полотенцем через плечо.

— Ну наконец-то, — сказал он с облегчением, без единой ноты упрёка. — Я уже думал звонить в больницы. Ты вообще где была?

— Ездила.

— Двести километров? Я по счётчику посмотрел.

Она сняла куртку.

— Ты смотрел мой счётчик.

— Я смотрел, не случилось ли чего с машиной. У тебя вторая была на подходе, я по звуку слышал ещё в июне. — Он забрал у неё куртку и повесил на плечики, а не на крючок. — Мой руки, я ужин держал горячим.

Она вымыла руки.

Мыло было другое — он привёз своё, с работы, антибактериальное в помпе.

Полотенце в ванной было новое. Старое, вафельное, с дыркой у петли, куда-то делось.

✱ ✱ ✱

Он приготовил мясо с картошкой и салат. Салат был нарезан крупно, как он всегда резал, и заправлен маслом с уксусом, потому что майонез она не ела, и он это помнил четыре года.

Он ел напротив и рассказывал.

Про то, что котёл в загородном доме матери придётся менять и что мастер заломил вдвое. Про то, что на объекте сорвали поставку и теперь всё встало. Про то, что он взял отпуск с шестнадцатого, потому что отпуск всё равно планировался и сгорит.

Она ела.

Мясо было хорошее. Он умел готовить и делал это спокойно, без суеты и без того, чтобы это заметили, — а она всё равно замечала и всегда говорила спасибо.

Она сказала спасибо и сейчас.

— На здоровье, — сказал он.

Четыре года они ужинали так. Он рассказывал, она слушала, и это было не плохо. Это было тихо и понятно, и в девять он мыл посуду, потому что готовил не он, а если готовил он, то посуду мыла она.

Правила были простые, и в них не было ни одной ловушки.

— Алис, — сказал он, отодвинув тарелку. — Я тут подумал.

— Да.

— Я перевезу вещи.

Она подняла глаза.

Он сказал это тем же голосом, каким сообщал про котёл и про поставку.

— Не всё, — сказал он быстро, как говорят, когда заранее готовились к возражению. — Часть. Мне до объекта отсюда двадцать минут, а от себя сорок пять. И тебе одной сейчас нельзя.

— Мне можно.

— Тебе нельзя. — Он говорил мягко, тем самым голосом, каким разговаривают с человеком, у которого температура. — Ты пропадаешь на двое суток и не берёшь телефон. Ты похудела на размер. Ты сидишь на полу в прихожей — я видел, у тебя там пыль вытерта только в одном месте, у стены.

Алиса опустила вилку.

— Я не слежу за тобой, — сказал он. — Я замечаю. Это разные вещи.

— Ты замечаешь всё.

— Я всегда замечал. Ты думаешь, я не вижу, что с тобой что-то не то? Я вижу с апреля.

— С апреля?

— С апреля. — Он пожал плечами. — Ты стала отвечать через раз. Я решил, что это свадьба, все нервничают. Оказалось, не свадьба.

Он сказал это без нажима, и это было хуже нажима.

Она посмотрела на него.

Он сидел напротив в её кухне, в футболке, с полотенцем на плече, и он действительно всё это заметил: и пыль у стены, и размер, и счётчик, и апрель.

Он замечал всё.

Он не замечал только одного, и она вдруг поняла, чего именно.

Он замечал, что с ней происходит. Он ни разу не спросил, что с ней происходит.

Между этим была вся её жизнь.

— Ник, — сказала она. — Ты помнишь тот замок на скале?

Он моргнул.

— Мы ездили с твоей мамой и Диной, четыре года назад, в августе.

— А, — сказал он. — Ну да. Жарко было.

— Помнишь, как мы поднимались?

— Мама еле шла. — Он усмехнулся. — Мы её раза три ждали. Дина ещё сказала, что надо было брать с подъёмником.

— Ты и это помнишь.

— Ну а как. Мы потом весь ужин это обсуждали.

— Да, — сказала Алиса. — Её ждали три раза.

Он не услышал.

Он взял хлеб и стал собирать им соус с тарелки.

✱ ✱ ✱

Она поставила локти на стол.

Она никогда не ставила локти на стол при нём — не потому, что он запрещал, а потому, что он однажды посмотрел.

— Я купила тогда туфли, — сказала она.

— Какие туфли?

— Красные. Лаковые. Я их везла в машине и наверху надела, и ты меня фотографировал у парапета.

Ник наморщил лоб. Он честно старался.

— Я тебя много где фотографировал.

— Их не было ни на одном кадре. Ты снимал сверху и чуть сбоку, и ног не видно.

— Ну… — Он развёл руками. — Не помню, Алис. Четыре года.

— Они были красные, — сказала она ещё раз. — Лаковые. На высоком каблуке. Я их купила задолго до поездки и ни разу не надевала, берегла. Я их надела там, наверху, у парапета, специально. Первый раз.

Ник смотрел на неё и старался вспомнить.

Она видела, что он старается по-настоящему, не изображая, — он даже глаза прикрыл на секунду, как делают, когда ищут в памяти.

— Не помню, — сказал он. — Извини.

— Я их там оставила.

— Где?

— На площадке. На белом камне. Я переобулась в кроссовки, поставила их рядом, а потом Дина крикнула, что все пошли, и я встала и пошла.

Ник слушал.

— И?

— И я спустилась восемьсот ступеней с пустыми руками. Со всеми вместе. Рядом с тобой.

— Ну и?

— Никто не заметил.

Он ждал продолжения.

Он ждал, что сейчас будет какая-то развязка, что-то произойдёт — потеряли деньги, или документы, или кто-то упал, или выяснится, что их украли.

Он был готов посочувствовать. У него уже было наготове лицо.

— На катере я спросила, где мои туфли, — сказала Алиса. — И твоя мама сказала: а мы думали, они у тебя.

Ник смотрел на неё.

— Мама так может, — сказал он наконец. — Ты не обижайся, она не со зла.

— Я не обижаюсь на неё.

— Я хотела вернуться, — сказала она. — Я сказала, что добегу за десять минут. А ты сказал, что следующий катер в семь и что мама не может ждать до семи.

— Так она и не могла, — сказал Ник. — У неё давление и шляпы не было.

— Да.

— Ну а что я должен был сказать?

— Ничего. — Алиса покачала головой. — Ты всё сказал правильно.

Он развёл руками — вот видишь.

— Так и в чём вопрос? — Он потянулся, размял плечо. — Ну обидно, конечно. Обувь жалко.

Она посмотрела на него.

— Ник.

— Что.

— Ты правда не помнишь этих туфель?

— Алис. — Он начал терять терпение, но по-своему, вежливо. — Ну не помню. Я помню, что мы ездили. Я помню, что было жарко. Я не помню обувь, которую ты потеряла четыре года назад. Это нормально, вообще-то. Никто не помнит.

— Я помню.

— Ну ты и вспоминаешь всё. Ты и день рождения моей тётки помнишь. — Он потянулся к её тарелке. — Слушай, если тебе так дорого — ну поехали в выходные, купим тебе туфли. Хоть три пары. Хоть такие же найдём, сейчас всё есть.

Алиса тихо засмеялась.

Она смеялась секунды три — некрасиво, коротко, — а потом перестала.

— Что? — сказал Ник.

— Ты то же самое сказал тогда. Слово в слово.

✱ ✱ ✱

Она встала и подошла к окну.

Во дворе горел один фонарь, и под ним стояла её машина, вся в мелкой дорожной грязи от двухсот десяти километров туда и двухсот десяти обратно.

За фонарём было темно, и дальше — арка, и за аркой улица, по которой ночью иногда проезжали.

— Ник, я не выйду за тебя, — сказала она.

— Мы это уже обсуждали.

— Мы это не обсуждали. Я это сказала, а ты объяснил мне, почему я так не думаю.

— Потому что ты так не думаешь. — Он тоже встал. — Ты в стрессе. У тебя свадьба, работа, ты куда-то ездила и что-то там пережила. Я не давлю. Я говорю: подожди месяц.

— Я ждала четыре года.

— Чего?

Она не ответила.

— Чего ты ждала-то, Алис? — сказал он искренне. — Я тебе что, не давал? Ты скажи чего, я дам.

Она повернулась.

— Я поняла, чего я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что через двадцать лет ты будешь помнить, что мы ездили и что было жарко.

Ник встал.

— А что я, по-твоему, должен помнить? Каждую твою тряпку?

— Нет.

— А что?

— Что я осталась наверху, — сказала Алиса. — Не туфли. Я.

Она сказала это спокойно, и от того, что спокойно, оно прозвучало громче, чем если бы она кричала.

— Я четыре года стою на той лестнице, Ник. Я туда возвращаюсь по три раза в неделю. А ты не помнишь, что она была.

— Ты сейчас всерьёз? Ты бросаешь меня из-за туфель?

— Нет.

— А из-за чего?

— Из-за того, что ты не обернулся, — сказала Алиса. — Ни на лестнице, ни на катере, ни в четверг, когда мы шли за водой и ты рассказывал про пятилитровые. Ты идёшь впереди и говоришь, не оборачиваясь, потому что уверен, что я иду сзади.

— И я неправ? — сказал он. — Ты же идёшь.

Вот это и была правда.

Она стояла у окна и понимала, что он опять сказал точно, коротко и по делу, как говорит всегда, и что возразить нечего, потому что она действительно шла сзади четыре года.

— Да, — сказала она. — Я шла.

— Ну.

— Больше не иду.

Она отошла от окна.

— Я не хочу быть человеком, про которого думают, что он у кого-то другого, — сказала она. — Я не хочу, чтобы про меня было «а мы думали, они у тебя». Я двенадцать лет согласовываю чужое, я четыре года иду сзади, я двадцать лет не спорю, потому что все вокруг всегда правы.

— Тебя кто-то заставлял?

— Нет.

— Вот именно, — сказал Ник. — Никто. Ты сама.

— Сама, — согласилась она. — Поэтому я и говорю не тебе. Я говорю себе.

— А я тут при чём тогда?

— Ни при чём, — сказала Алиса. — В этом всё дело.

✱ ✱ ✱

Он собирался долго.

Он не хлопал дверьми, не бил посуду и не говорил лишнего. Он вымыл сковороду, потом вымыл обе тарелки, потом протёр стол — сначала мокрой тряпкой, потом сухой. Убрал мясо в контейнер, надписал маркером дату и поставил в холодильник.

Он сложил полотенце вчетверо и повесил его на крючок ровно.

Она стояла в дверях кухни и смотрела.

Ей хотелось, чтобы он что-нибудь разбил. Хоть чашку. Тогда было бы легче, и можно было бы сказать себе, что он вспылил.

Потом надел ботинки и сел на пуфик в прихожей.

— Квартира твоя, — сказал он, не поднимая головы. — Оформлена на тебя, я не идиот, чтобы забирать. Живи.

— Я не буду тут жить.

— В смысле?

— Съеду.

— Куда?

— Найду.

Ник посмотрел на неё снизу вверх.

— Ты понимаешь, что это глупость? — сказал он устало, уже без напора. — Ты будешь платить чужому человеку за угол, имея своё жильё. Это просто арифметика, Алис.

— Понимаю.

— И всё равно?

— И всё равно.

— Твоё дело.

Он завязал шнурки — сначала левый, потом правый, двойным узлом, как всегда.

Она посмотрела на его связку, торчащую из кармана куртки.

— Ник.

— Что.

— Я хочу ключ, — сказала Алиса.

Ник поднял голову.

Вот тут — единственный раз за весь вечер — у него дёрнулось лицо.

— Ключ, — повторил он.

— Да.

— У меня он с позапрошлого года.

— Я знаю.

Он достал связку.

Кольцо было тугое. Он поддевал ключ ногтем большого пальца, и ноготь соскакивал, и на третий раз он его сломал — она услышала короткое, шёпотом.

Она стояла и смотрела, как он снимает ключ, и вспоминала, как четыре года назад ломала ноготь на шнурке, сидя на белом камне.

Ключ он положил на тумбочку у зеркала.

Аккуратно, чтобы не звякнул. Он и это сделал правильно.

Потом убрал связку в карман, и связка звякнула сама, без ключа, — стала легче на один.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, глядя на этот ключ. — Я ведь правда хороший.

Он сказал это без жалости к себе. Он просто констатировал, как констатировал всё.

— Я знаю.

— Не для галочки. Я не пил, не бил, не изменял, я тебе четыре года ужин грел.

— Я знаю, Ник.

— И этого мало.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде впервые не было ни правоты, ни плана.

— Как это может быть мало, Алис?

Она молчала.

Часы на плите показывали половину третьего. Где-то наверху спустили воду, и в стояке долго и жалобно гудело.

Он подождал ровно столько, сколько было нужно, чтобы понять, что ответа не будет.

У неё был ответ.

Ответ был такой: этого не мало, этого много, просто это не про меня, а про то, каким человеком ты хочешь себя считать. И произносить это вслух в половине третьего ночи, стоя над мужчиной, который сидит на пуфике со сломанным ногтем, было бы уже не честностью, а жестокостью.

Она промолчала.

Он встал, надел куртку и открыл дверь.

— Я всё равно подожду, — сказал он.

Он сказал это без угрозы и без надежды. Просто как человек, который иначе не умеет.

И вышел.

✱ ✱ ✱

Она слышала, как он спускается.

Он не вызвал лифт — пошёл пешком, и шаги были ровные, тяжёлые, с пятки, и она слушала их до самого низа, пока не хлопнула подъездная дверь.

Она заперла дверь и постояла в прихожей.

Ключ лежал на тумбочке, на самом краю.

Она взяла его, положила на ладонь и посмотрела.

Обычный ключ, английский, с потёртой бородкой и заводской царапиной у основания.

Он открывал квартиру, которую купил Ник, в доме, который выбрал Ник, в районе, который был удобен Нику, — двадцать минут до его объекта, сорок минут до её работы.

Она вспомнила, как они смотрели эту квартиру. Как он спросил: «Нравится?» — и она сказала: «Нравится». Она правда так думала. Ей нравилось всё, что было нормально.

Алиса прошла в комнату.

Платье лежало на кровати, там, где она его оставила три дня назад, в чехле, с двумя дырками от скобы.

Она взяла его и понесла в прихожую, и в прихожей поняла, что не знает, куда его девать: выбросить в общий контейнер под окнами было нельзя, потому что утром весь двор будет обсуждать.

Она повесила его обратно в шкаф — глубоко, за зимние вещи, где его не будет видно, когда открываешь дверцу.

Дверца, кстати, была правая. Она открыла правую с первого раза.

Потом достала телефон и написала Рите:

«Мне надо переехать. Не сейчас — до октября. Комнату, что угодно. Есть варианты?»

Ответ пришёл через две минуты, ночью, — Рита не спала. Рита никогда не спала.

«Есть. У Ады сдаётся комната, там ужас, окна во двор и ванная сидячая, но дёшево и с сентября. Алис, что случилось?»

Алиса стояла посреди прихожей.

«Ничего не случилось, — написала она. — Я просто больше не иду сзади».

Она отправила, посмотрела на отправленное и подумала, что Рита ничего не поймёт, и что объяснять придётся долго, и что она объяснит — в первый раз в жизни объяснит целиком, с самого начала, включая белый камень.

Она постояла ещё немного посреди прихожей, где вытертая пыль была только у одной стены.

Потом выключила свет и легла не раздеваясь, поверх покрывала, как ложилась во всех мотелях последние три недели.

Ключ так и остался лежать у неё в кулаке, и она заснула, не разжав руки.

Глава 19. Своя комната

Рита открыла в третьем часу, в халате, и молча посторонилась.

Она посмотрела на сумку. Посмотрела на мокрую картонную коробку под мышкой.

Про коробку не спросила — ни тогда, ни потом, ни разу за всю ночь.

Алиса была ей за это благодарна больше, чем за открытую дверь.

— Чай или что покрепче?

— Чай.

— Половина третьего.

— Чай.

— Дура ты, — сказала Рита и поставила чайник. — Только я не знаю пока, в какую сторону дура. Ты рассказывай, я потом решу.

Кухня у неё была маленькая и вечно заваленная, на холодильнике магнитами держались чужие свадебные приглашения, на подоконнике стояла банка с монетами.

Алиса села на своё место — у неё тут было своё место, за двадцать лет, угол у окна, — и вдруг поняла, что не была здесь с весны.

— Ты меня выгонишь через три дня, — сказала она.

— Через два. — Рита достала чашки. — У меня в пятницу мужик придёт.

— Какой мужик?

— Никакой. Просто мужик. — Она села. — Не отвлекайся. Рассказывай.

✱ ✱ ✱

Алиса рассказала всё.

Она начала с крыши — с того, как поднялась туда в платье за полчаса до примерки, потому что в квартире было нечем дышать, и как на парапете сидел человек и снимал глухую стену, которую собирались снести в среду.

Рита слушала, подперев щёку, и один раз встала подлить кипятка.

Алиса рассказывала плохо. Она перескакивала, возвращалась, объясняла не в том порядке, начинала фразу и бросала. Она первый раз в жизни рассказывала что-то, чего не отрепетировала заранее.

Алиса рассказала про фотографию, которую подняла с пола и не отдала. Про то, что она читала координаты с оборота фотографии ночью, на кухне, за девять часов до собственной свадьбы.

Про то, что домов было восемь и что все они были построены одной женщиной, которая каждый раз доводила почти до конца и уходила. Про то, что эта женщина умерла восемь лет назад. Про тайную комнату в середине идеального дома, где на чертеже её рукой было написано «здесь я пряталась». Про дом, построенный без единого входа, — все четыре стены глухие, и Марк обошёл его кругом и снял каждую, чтобы было видно. Про фундамент над обрывом, который клали вдвоём.

Про Виктора на крыльце и про даты: сентябрь, октябрь, третье ноября, двадцать шестое ноября.

Про то, как женщина выходила к дороге каждый день до конца октября, и ей говорили не выходить, потому что холодно.

Про тёмную комнату, сделанную под чужую сутулость: узкое заложенное окно, стол с подводкой воды, ящик на четыре бачка, высота столешницы, посчитанная под то, как он сутулится.

— Она в город ездила спрашивать, какой нужен уклон слива, — сказала Алиса. — Она ничего не понимала в проявке. Она поехала и спросила у чужих людей.

Рита молчала.

Рита слушала полтора часа и не перебила ни разу.

Один раз она сказала «господи». Больше ничего.

А потом Алиса рассказала про замок на скале.

Целиком. Восемьсот ступеней, белый камень, туфли, поставленные носками к воде, пустые руки, катер, «а мы думали, они у тебя».

Она рассказывала это первый раз в жизни — вслух, полностью, вместе с той частью, которую всегда пропускала даже мысленно: как она встала на качающейся корме, сказала «я добегу за десять минут», посмотрела на пятерых человек — и села сама.

Её никто не усаживал.

— Я посчитала, — сказала она. — Прямо там, на катере. Сколько будет стоить пятерым лишний час. И села.

Рита слушала.

Когда Алиса закончила, за окном начинало сереть.

Она замолчала и обнаружила, что у неё сел голос и что чай в чашке давно остыл до комнатного — она не говорила столько подряд, наверное, никогда в жизни.

— Так, — сказала Рита. — Стоп. Ты мне четыре года про эти туфли ни разу не сказала?

— Нет.

— Мы с тобой в том августе созванивались. Ты мне про аквапарк рассказывала.

— Про аквапарк было что рассказывать.

Рита откинулась на спинку и потёрла лицо ладонями.

— Алис, — сказала она. — Ты понимаешь, что я бы тогда за тебя туда сплавала? Мы бы с тобой на лодке, ночью, с фонариком.

— Понимаю.

— И ты молчала.

— Мне было стыдно, — сказала Алиса. — Не за них. За то, что мне из-за них так плохо. Взрослая женщина, обувь.

— Кому стыдно-то? Мне?

— Себе.

Рита взяла её за руку и подержала.

— Знаешь, что самое поганое? — сказала она. — Что ты и сейчас, вот прямо сейчас, объясняешь мне, что это ерунда. Ты уже полчаса передо мной оправдываешься за собственные слёзы.

Алиса открыла рот и закрыла.

✱ ✱ ✱

За окном проехала первая поливалка.

Часа в пять они всё-таки достали то, что покрепче.

— Ну и что теперь? — спросила Рита. — Ты к нему поедешь?

— К кому?

— Не придуривайся.

Алиса покрутила стакан.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, где он.

— Ты знаешь, где мастерская. Ты мне сама сказала — вход со двора.

— Знаю. Улица, дом, четыреста двадцать километров.

— Так это же не расстояние. Это выехать в пятницу вечером.

— Знаю.

— И?

Алиса поставила стакан.

— Рит, — сказала она. — Я сбежала от человека, который решал за меня, и села в машину к другому, который решил, куда мы едем.

Рита открыла рот.

— Всю дорогу я ехала по чужому адресу, — сказала Алиса. — Восемь домов, восемь фотографий, восемь оборотов с цифрами. Я вставала утром и точно знала, куда сегодня. Это было прекрасно. Это было лучшее, что со мной случалось за двенадцать лет.

— Ну и?

— И это опять был не мой маршрут. Разница только в том, что рядом с ним дорога красивее.

Она посмотрела на Риту.

— Я про это думала всю дорогу сюда. Точнее, я это поняла ещё в его машине, на выезде на трассу, когда он не включил поворотник и не спросил у меня, куда.

— И что?

— И я обрадовалась, что не спросил. Потому что я бы не ответила.

Рита молчала.

— В машину села я. Меня никто не тащил. Я сама выбрала того, у кого есть карта, потому что своей у меня нет, и никогда не было, и я двадцать лет умудрялась этого не замечать.

Рита долго молчала.

— Слушай, — сказала она наконец. — А может, ты просто в него влюбилась и себе это запрещаешь?

— Может.

— Ну хоть не споришь. — Рита долила себе. — Обычно ты в этом месте начинаешь объяснять, что вы просто ехали в машине.

— Мы просто ехали в машине.

— Ага. Девять дней. И ты про него говоришь два часа подряд, а про Ника за четыре года сказала слов двести.

— Одно другому не мешает, — сказала Алиса. — Я в него, наверное, влюбилась. И если я сейчас поеду за четыреста двадцать километров и встану у чужого подъезда, я сделаю ровно то же самое, что делала всю жизнь. Только уже с другим человеком.

— А если он тоже ждёт?

— Тогда он приедет.

Она сказала это ровно, и Рита посмотрела на неё внимательно.

— А если не приедет?

— Значит, я про него всё поняла неправильно.

— И тебе будет нормально?

— Мне будет плохо, — сказала Алиса. — Но я это переживу. Я вообще, оказывается, много чего переживаю, просто раньше я на это не смотрела.

— Ты сейчас как будто себе экзамен назначила.

— Не экзамен.

— А что?

— Проверку, — сказала Алиса. — Один раз в жизни хочу узнать, что бывает, если не бежать первой.

— А если ничего не бывает?

— Тогда ничего.

— Алис. — Рита наклонилась вперёд. — Ты сейчас говоришь красиво. А по факту это то же самое ожидание, только ты его назвала гордым словом.

Алиса подумала.

— Нет, — сказала она. — Разница есть.

— Какая?

— Я не сижу и не жду. Я переезжаю в четверг, в понедельник выхожу на набережную, в марте еду в пансионат. У меня есть чем заняться. — Она пожала плечами. — Если он приедет — он приедет ко мне занятой. А не к женщине у окна.

Рита фыркнула.

— Вот это уже похоже на дело.

✱ ✱ ✱

Комната у Ады оказалась именно такой, как обещала Рита.

Второй этаж, окна во двор, где стояли гаражи и росли три тополя. Ванная сидячая. Кухня общая, с Адой, которая работала сутками и появлялась редко, и оттого квартира почти всегда была пустой. Обои в мелкий цветочек, доставшиеся от чьей-то бабушки. Шкаф с зеркалом внутри дверцы, кровать с продавленной серединой, стол у окна и настольная лампа на гнутой ноге.

Батарея под окном была покрашена раз восемь, и краска на ней лежала волнами.

Алиса въехала в четверг, с одной сумкой.

Ада оказалась худой, коротко стриженной женщиной лет сорока, которая открыла дверь, отдала ключ, сказала «мусор по вторникам и пятницам», показала, какой кран в ванной горячий, потому что перепутаны, и уехала на смену.

Всё знакомство заняло четыре минуты.

Алиса разложилась за двадцать.

Потом села на кровать и осмотрелась.

Это было убожество, и она посчитала его за минуту: потолок два пятьдесят, окно маленькое, ориентация северная, инсоляции нет вообще.

Это было первое за тридцать пять лет жильё, про которое никто не спрашивал у неё «нравится?», уже приняв решение.

Она платила за него сама. Ключ был один, и он был у неё.

Она подошла к двери и заперла её изнутри — просто чтобы попробовать, как это. Потом отперла. Потом заперла снова.

Пустую коробку она поставила на подоконник и подперла книгой, чтобы не заваливалась.

Коробка была уродливая: мятая, с разводами по картону, размокшая с одного угла. Синим карандашом на боку — размер обуви и зачёркнутое слово «зима».

Она стояла на подоконнике так, как стоят вещи, которые ничего не стоят и которые нельзя выбросить.

Вечером, когда за гаражами садилось солнце, свет доходил до подоконника и лежал на картоне минут двадцать.

✱ ✱ ✱

В понедельник Петер повёл её знакомиться.

Мастерская Штерна занимала два этажа в новом бизнес-центре: стеклянные переговорные, макеты под колпаками, кофемашина, молодые ребята в наушниках.

Двенадцать лет назад мастерская сидела в двух комнатах над аптекой, и чертёжные доски стояли впритык, и зимой все работали в свитерах.

Алиса это помнила. Больше, кажется, никто.

В переговорной, куда их посадили ждать, под колпаком стоял макет набережной: четыре очереди, деревья из поролона, крошечные фигурки людей.

Алиса наклонилась и стала смотреть.

Второй участок был решён неплохо. Не гениально — неплохо, аккуратно, с одной по-настоящему хорошей идеей: линия набережной в середине разрывалась и уходила вглубь квартала, к старому эллингу.

Она стояла над макетом и думала, кто это придумал и сколько он за это бился.

Штерн вышел к ним сам.

Он постарел, но не сильно: те же очки на шнурке, та же манера говорить, начиная с середины мысли.

— Вебер… — сказал Петер. — Знакомьтесь, это Алиса, она ведёт у нас второй участок.

Штерн посмотрел на неё.

— Мы знакомы, — сказала Алиса. — Я у вас работала. Двенадцать лет назад.

— Да? — Штерн сощурился и посмотрел на неё ещё раз, добросовестно. — Простите. Я плохо помню лица.

— Ничего.

Петер слегка напрягся, как напрягаются, когда за столом может стать неловко.

— Что делали?

— Корпус пансионата на юго-востоке. Двадцать восемь мест.

— А, — сказал Штерн. — Мелочёвка. Не помню, честно.

Он это сказал без всякого высокомерия — просто как человек, у которого за спиной сорок объектов и который действительно не помнит.

— Там был разворот корпуса поперёк участка, — сказала Алиса. — За него сильно ругались.

— Ну если ругались, значит, дороже вышло, — сказал Штерн благодушно. — Молодость.

— Там в каждую комнату заходит утреннее солнце.

— Ну и славно.

— Ну и славно, — сказал он. — Значит, сработаемся. Мне нужен человек, который умеет проходить комитет. Вы, я слышал, умеете.

— Умею.

— Вот и умница. Комитет — это сейчас главная боль. Проектировать-то мы умеем, а вот носить бумаги…

Он сделал неопределённый жест, обозначающий, насколько это ниже его.

Второй раз за неделю её назвали умницей, и оба раза это означало одно и то же: ты хорошо делаешь то, чего не хочешь делать.

Он пожал ей руку, извинился, что бежит, и ушёл.

Петер по дороге к лифту был очень доволен.

— Видишь, — сказал он. — Нормальный мужик. Работать будешь напрямую с ним, минуя всех. Это, знаешь, у нас никому не давали.

✱ ✱ ✱

В машине, на парковке, она сидела минут пятнадцать, не заводя.

Она думала о том, что через полгода будет прекрасно вести второй участок.

Она пройдёт комитет. Она отобьёт охранную зону — она знает, кому звонить, Ланге дал фамилии. Она вытащит собственника из банкротства, потому что умеет разговаривать с арбитражными управляющими, это оказалось несложно, надо просто не бояться.

Через три года набережную откроют. Придёт губернатор. Будет лента и дети с шариками.

И на табличке у входа будет написано «Штерн».

И это будет справедливо, потому что она согласовывала, а он проектировал, и никто её не обманет и не обидит, и никто не будет виноват.

Она достала телефон и открыла тот старый сайт.

Портфолио. Свадьбы. Старик, уснувший с вилкой, и мальчик, который его сторожит.

Она смотрела на этот снимок долго.

Потом пролистала до конца — до двоих у входа в загс, где мужчина держит дверь плечом и смотрит не на дверь, а на неё, — и закрыла телефон, и положила его в сумку экраном вниз.

Потом завела машину.

✱ ✱ ✱

Первую неделю в новой комнате она спала плохо.

Дом был старый, панельный, и в нём всю ночь кто-то жил: наверху ходили, справа работал телевизор, во дворе у гаражей заводили машину в половине шестого.

Она просыпалась и лежала.

Она поймала себя на том, что каждое утро первым делом смотрит в телефон, и что смотрит она не почту и не сообщения от матери, а — ничего. Просто открывает и смотрит.

Потом стала оставлять телефон на кухне, на подоконнике, рядом с банкой Ады, где та держала мелочь.

В среду вечером она позвонила Тамаре.

Она набирала номер и до последнего думала, что это глупость: заведующая занята, у неё двадцать восемь человек, а тут звонит какая-то женщина спросить про отлив.

— Алло! — закричала Тамара сквозь шум. — Кто? А! Архитектор!

— Я хотела спросить, сделали ли отлив.

— Сделали! — Тамара, кажется, куда-то шла. — В понедельник мужики приехали, полдня возились, всё как вы написали. Я им ваш листок дала.

— И как?

— Сухо, — сказала Тамара, и в трубке что-то грохнуло, и она крикнула кому-то в сторону, чтобы не ставили сюда. — Второй день сухо. Мы Валери обратно в третью перевели, она просилась, у неё там окно на восток.

Алиса стояла у окна в комнате с цветочными обоями.

— Ведро убрали, — добавила Тамара зачем-то. — Оно там три года стояло, я уже привыкла об него спотыкаться.

— Хорошо.

— Обои переклеим весной, — сказала Тамара. — Сейчас пусть просохнет. А вы нам ещё вентиляцию посмотрите, когда приедете, а то в столовой душно.

— Вы приезжайте в марте-то.

— Приеду, — сказала Алиса.

— Ну всё, я побежала, у нас ужин.

И трубку положили первой.

Алиса осталась стоять с телефоном в руке.

Три года в одной комнате текло по стене. Три года туда ставили ведро, и там нельзя было держать человека, и никто не мог найти где.

Она нашла за сорок минут. Чужим тупым карандашом, на обороте отчёта.

Она села на кровать в чужой комнате с цветочными обоями и заплакала — быстро, зло, вытирая лицо ладонями.

Она не могла понять, из-за чего именно, потому что случилось хорошее.

Потом поняла.

Двенадцать лет она делала работу, результат которой нельзя увидеть. Согласование — это когда ничего не произошло: не отказали, не остановили, не оштрафовали. Двенадцать лет её работой было отсутствие неприятностей.

А тут в комнате перестала течь стена.

И женщину девяноста одного года перевели обратно в третью, потому что там окно на восток.

Алиса сидела на кровати и ревела в ладони, и за окном у гаражей кто-то опять не мог завести машину.

Глава 20. Сто километров

Посылку принёс Пауль.

Он поднялся сам, потому что почтальон оставил извещение внизу, а Пауль всё равно шёл мимо.

— Тебе, — сказал он. — Тяжёлая. Ты чего заказал?

— Ничего.

— Ну кто-то же прислал.

Коробка была большая, плоская, оклеенная скотчем в два слоя, и обратный адрес был написан печатными буквами, крупно, шариковой ручкой.

Марк узнал почерк раньше, чем прочитал: крупные печатные буквы с сильным нажимом, «Р» с длинной ногой.

Тот же почерк был на листке из блокнота, который ему отдали утром в мотеле.

— Ну ты открывай, — сказал Пауль и не ушёл.

— Я потом.

— А, — сказал Пауль. — Ну да.

Он постоял ещё немного и ушёл.

✱ ✱ ✱

Внутри лежали фотографии.

Не негативы — отпечатки. Штук двести, а может, больше, переложенные листами газеты, сложенные пачками и перетянутые бечёвкой.

Отпечатки были разного размера и разной бумаги: часть на матовой, часть на глянце, часть — совсем маленькие, с ноготь, отпечатанные в фотоателье в те годы, когда плёнку сдавали в приёмку.

Сверху лежал сложенный вдвое листок в клетку.

«Прибирался на чердаке. Она держала это в двух ящиках, я не трогал восемь лет.

Мне девять лет назад делали операцию, и врач сказал, что второй раз он бы не взялся. Так что пусть лучше у тебя.

Я всё смотрел. Ты меня извини.

В.»

Марк сел на пол, потому что стол был завален, а до дивана было пять шагов, и эти пять шагов почему-то оказались лишними.

Он развязал первую пачку.

Бечёвка была затянута крепко, узел затвердел, и пришлось искать нож.

✱ ✱ ✱

На первом снимке был он.

Молодой, лет тридцати с небольшим, в куртке, которую он не помнил. Он шёл по перрону, боком к камере, и держал за ручку сумку.

На втором — он же, в дверях. Дверь была той квартиры, где они жили первые годы, и он стоял на пороге, наполовину снаружи, и оборачивался, говоря что-то.

Третий: машина, он у открытой дверцы.

Четвёртый: он на лестничной площадке, спиной, уже пошёл.

Пятый: он через окно, во дворе, идёт к воротам.

Марк перебрал пачку до конца.

Он делал это медленно, по одной, кладя просмотренные лицом вниз, и на восемнадцатом снимке поймал себя на том, что ищет: он искал кадр, где он входит.

Развязал вторую.

Развязал третью.

К половине третьего ночи было развязано девять.

✱ ✱ ✱

К вечеру они лежали по всему полу мастерской, разложенные так, как он умел раскладывать, — рядами, по годам, потому что она подписывала на обороте, и подписи были короткие: месяц и год.

Самый ранний был подписан двадцатилетней давностью. Самый поздний — тем сентябрём.

Двести с чем-то снимков.

И на всех он уходил.

Не на всех буквально — были и другие. Он спит, он ест, он моется в реке, он сидит на корточках у костра.

Но три четверти были одно и то же: спина, дверь, порог, дорога, машина, перрон, калитка, поворот коридора.

Он посчитал по одному году, выбранному наугад. В том году она сняла его сорок один раз. Тридцать из сорока одного — уходящим.

Она снимала его уходящим.

Двадцать лет она брала камеру именно в этот момент — когда он вставал, брал сумку и шёл. Не когда он входил. Не когда он был рядом.

Он сидел на полу среди этих рядов и думал совершенно спокойно, почти технически: она не умела снимать. Она держала камеру криво, у неё половина кадров была недодержана, она не понимала, что такое запас по свету.

И всё равно это было лучшее, что он видел за много лет.

Он двадцать пять лет объяснял на мастер-классах, что снимок делает не техника, а то, откуда ты смотришь. Он говорил это красиво, у него была заготовленная фраза про расстояние между глазом и сердцем, и слушатели записывали.

Он никогда не видел, чтобы кто-то снимал вот так.

Это было снято тем взглядом, каким смотрят, когда очень боятся, что человек больше не вернётся, и когда нельзя сказать об этом вслух, потому что это будет выглядеть как упрёк.

На обороте одного снимка, где он шёл через двор с сумкой, было приписано после даты, мелко:

«Сказал — на десять дней».

Он перевернул ещё несколько.

«Уехал в пятницу».

«Съёмка в области, вернётся в среду».

«Не помню, куда».

✱ ✱ ✱

Рамка нашлась на дне коробки.

Обычная, деревянная, чуть больше остальных, застеклённая.

Внутри неё был белый лист.

Ничего больше: чистая бумага, вставленная в рамку и заложенная картонной подложкой, как вставляют, когда собираются вешать.

Внизу, на паспарту, стояла одна строчка её почерком:

«Здесь будет тот, который остался».

Не «остался бы». Не «мог бы остаться».

Будет.

Он прочитал это раз пять, проверяя окончание, потому что первые два раза ему казалось, что он видит не то.

Она вырезала паспарту, вставила стекло, подписала и убрала в ящик, где всё это лежало восемь лет, — рамку, в которую она собиралась однажды поставить его снимок. Другой. Не спину.

Марк держал её на весу.

Стекло было пыльное с внутренней стороны — значит, она собирала рамку сама и не протёрла, и пылинка попала под стекло и осталась там навсегда, маленькая, у верхнего края.

Он смотрел на эту пылинку минуты две.

Потом поставил рамку на пол, прислонив к ножке стола, среди двухсот фотографий, на которых он уходил.

И сел рядом.

Он сидел так долго, до синего света в окнах.

Он не плакал. Он вообще ничего особенного не чувствовал — было только очень тихо и очень ясно, как бывает на третьи сутки без сна.

Ясно было следующее.

Она двадцать лет держала камеру наготове. Она вставала и брала её, когда он собирался. Она не просила его остаться ни разу — она снимала.

А он двадцать лет считал её человеком, который уходит.

✱ ✱ ✱

Он выехал в половине девятого вечера.

Он не собирался. Он спустился вынести мусор, постоял во дворе, посмотрел на тополь у трансформаторной будки, вернулся наверх, взял ключи, куртку и вышел.

Он не взял сумку. Он не взял камеру.

Он потом об этом думал: он ехал к ней и не взял камеру, и это был первый раз за тридцать лет, когда он куда-то поехал без неё.

Четыреста двадцать километров.

Он ехал быстро, но не гнал — под сто, ровно, в правом ряду.

Заправился один раз, купил кофе и не выпил его, и кофе остыл в подстаканнике, и потом всю обратную дорогу стакан так и ездил там, пока он его не выбросил.

Всю дорогу он говорил с ней в голове.

Он выстроил четыре разговора и все четыре забраковал.

В первом он объяснял ей, почему уехал тогда, у подъезда. Во втором он просил прощения. В третьем он рассказывал про рамку, и это было самое честное и самое невозможное, потому что приезжать к живой женщине с историей про мёртвую — это ровно то, чем он занимался последние восемь лет.

В четвёртом он просто говорил: поехали.

Куда — он не придумал.

Он гонял этот четвёртый вариант последние двести километров и каждый раз спотыкался об одно и то же: она спросит «куда», и он должен будет ответить.

Раньше у него всегда был ответ. Дом второй, дом третий, дом четвёртый. Восемь адресов на восьми оборотах.

Теперь адресов не было, и выяснилось, что без адреса он не умеет сказать даже «поехали».

✱ ✱ ✱

В её город он въехал в три часа ночи, по пустой кольцевой, мимо тёмного автосалона.

Тот дом он нашёл сразу — по синему забору вокруг котлована, хотя ехал не туда и специально сделал крюк. Стены не было. Он постоял у забора минуту и понял, что стена ушла ещё месяц назад и что он даже не заметил, как это перестало его трогать.

Её дом он нашёл по детской площадке.

Он поставил машину там же, где ставил тогда, — чуть дальше подъезда, у площадки, где было где встать.

Заглушил мотор.

Половина четвёртого.

Он посидел, потом опустил стекло. Пахло мокрым асфальтом и чуть-чуть — горелым от котельной.

В подъезде горело окно на лестничной клетке. Все остальные окна были тёмные, и он не знал, какое из них её, потому что тогда не посмотрел, куда она пойдёт после того, как закрылась дверь.

Он сидел и ждал утра.

В четыре пошёл дождь и перестал через двадцать минут.

В пятом часу приехала машина, из неё вышел молодой парень, долго прощался с кем-то в салоне и пошёл в соседний подъезд.

Марк смотрел на детскую площадку. Качели были те же, и цепь у левых была короче — кто-то перевязал.

✱ ✱ ✱

В шесть двадцать начали выходить.

Мужчина с портфелем. Женщина с собакой. Две девочки-подростка, обе в наушниках. Мужчина в спецовке. Пожилая пара.

Он смотрел на дверь подъезда и на каждого, кто из неё выходил.

Первые полчаса у него каждый раз что-то дёргалось внутри — на светлой куртке, на тёмных волосах, на росте, — а потом перестало.

Он поймал себя на том, что плохо помнит её лицо.

Он помнил, как она держит кружку двумя руками. Как поправляет волосы за ухо левой рукой, а правой продолжает делать что делала. Как считает вслух, когда думает, что её не слышно.

Лицо не собиралось.

В восемь вышла женщина с коляской и долго возилась с пандусом; он вылез и придержал ей дверь, и она сказала спасибо и посмотрела на него с той короткой женской настороженностью, которая появляется у подъезда в чужом дворе.

В девять двор опустел.

Он вышел из машины, размялся, прошёлся до угла и обратно, потом ещё раз, потом купил в киоске воду.

Потом подошёл к подъезду и посмотрел на домофон.

Квартир было сорок восемь.

Он стоял перед панелью и понимал, что не знает ни номера, ни этажа, ни того, что скажет, если она возьмёт трубку.

Мимо прошла та самая пожилая пара, уже с пакетами, и мужчина посмотрел на него внимательно.

Марк отошёл.

✱ ✱ ✱

Он прождал весь день.

Днём было хуже всего.

Ночью и утром у этого было хоть какое-то название: он ждёт. Днём, в пустом дворе, под солнцем, пятидесятичетырёхлетний мужчина сидел в машине у чужого подъезда и смотрел на дверь, и назвать это было уже нечем.

Он съездил поесть, вернулся и встал на то же место. Он читал вывески на доме напротив. Он смотрел, как во дворе меняются машины. Он видел, как в четвёртом часу пришли дети из школы и как качели заняли до темноты.

В восьмом часу зажигаться начали окна.

Он смотрел, как они загораются, одно за другим.

В одном женщина гладила. В другом мальчик сидел за столом и явно делал уроки, потому что каждые полминуты откидывался назад. На пятом кто-то поливал цветы на балконе.

Ни в одном не было её.

В десять он понял, что не узнает её окна, даже если она встанет в нём в полный рост.

Он вспомнил, что она говорила про кухню: чашки ручками в одну сторону, шкаф не тот. Он попробовал вычислить кухню по вытяжке и понял, что вытяжки одинаковые на всех сорока восьми.

В половине одиннадцатого он завёл мотор.

✱ ✱ ✱

Он выехал из города и через сто километров остановился на площадке для отдыха.

Заглушил.

Там стояли две фуры, и водители спали, и от одной шёл дым — кто-то не спал и курил в кабине.

Марк сидел, положив руки на руль.

Он приехал.

Он двадцать часов простоял в тридцати метрах от двери и не нажал ни одной кнопки.

Он проехал четыреста двадцать километров, простоял под её подъездом двадцать часов и уехал, и всё это было ровно то же самое, что двадцать шестого ноября: он приехал, увидел, что дверь не заперта, походил вокруг, поснимал стену и уехал.

Он не поднялся тогда, потому что не знал, что скажет.

Он не поднялся сейчас, потому что не знал номера квартиры.

Между этими двумя причинами не было никакой разницы, и он это понимал совершенно ясно, сидя на площадке для отдыха в ста километрах от неё, в первом часу ночи.

Он вышел, вылил остывший кофе на гравий, выбросил стакан в урну, сел обратно.

Потом развернулся и поехал назад.

✱ ✱ ✱

Он въехал в её двор в третьем часу.

Свет горел в двух окнах на разных этажах.

Он вышел из машины, дошёл до подъезда, нажал на панели домофона «01» и стал ждать.

Не ответили.

Он нажал «02».

Хриплый мужской голос спросил кого.

— Извините, — сказал Марк. — Я ищу женщину, она живёт в этом подъезде. Тридцать пять лет, тёмные волосы, зовут Алиса.

Трубку положили.

Он нажал «03».

Тишина.

«04».

Женский голос, сонный и злой.

— Извините. Я ищу Алису из вашего подъезда.

— Ночь на дворе.

— Я знаю. Простите.

Пауза.

— Из тридцать четвёртой, что ли?

У него перехватило.

— Наверное.

— Так съехала она, — сказала женщина. — Неделю назад. Или две. Мужик её вещи выносил, я видела.

— Какой мужик?

— Ну какой. Который у неё жил. Высокий такой, вежливый.

Марк стоял.

— А куда съехала, не знаете?

— Откуда мне знать. — Женщина зевнула прямо в трубку. — Я и её-то не знала толком. Здоровались.

— Спасибо.

— Ага. Не звоните больше ночью.

И отключилась.

✱ ✱ ✱

Он стоял у панели домофона.

Свет над козырьком мигал — лампа отходила в патроне, и от этого тени на асфальте дёргались.

Он стоял и держал палец в сантиметре от кнопок, будто оставалось что-то ещё, что можно нажать.

Он постоял ещё, потом нажал «34» — просто чтобы услышать.

Домофон гудел долго, гудков десять.

Потом сбросил.

Он вернулся к машине, сел и не завёл.

Он сидел до рассвета на том самом месте, где стоял тогда сорок секунд, глядя, как за ней закрывается дверь, — и где ему нужно было сказать одно слово, которое он знал, и которое она ему прямым текстом назвала, и которое он не сказал.

Он опоздал на две недели.

В прошлый раз он опоздал на двадцать три дня.

Прогресс, подумал он и не засмеялся.

Светать начало в шестом часу. Двор постепенно проступил: мусорные баки, гаражи, тополь, качели.

В седьмом из подъезда вышел мужчина с портфелем — тот же самый, что и вчера.

Он посмотрел на машину и на человека в ней и на секунду замедлил шаг.

Марк завёл мотор и уехал.

✱ ✱ ✱

Обратно он ехал одиннадцать часов, как в первый раз.

В мастерской всё лежало как он оставил: фотографии рядами по всему полу, рамка с белым листом у ножки стола.

Он не стал их убирать. Он вообще ничего не стал делать.

Пауль встретил его на лестнице и сказал, что заходил какой-то человек по поводу аренды третьего этажа и спрашивал, не съедет ли Марк тоже.

— Я сказал, что ты платишь восемь лет и никуда не денешься, — сказал Пауль. — Правильно сказал?

— Правильно.

Он поднялся, открыл дверь и постоял на пороге.

Фотографии лежали по всему полу, как он их оставил, и от сквозняка из окна два верхних ряда чуть сдвинулись.

Он прошёл между ними, стараясь не наступать.

Потом сел на пол среди них, достал телефон и открыл почту.

Письмо от агентства висело непрочитанным восьмой день. Тема: «Договор на рассмотрение».

Он открыл вложение и стал читать — внимательно, с начала, все двенадцать страниц, включая приложение с графиком и техническое задание.

Требования к материалу были расписаны подробно.

Общие планы объектов. Детали конструкций. Фактуры. Ночная съёмка с искусственным светом.

Отдельным пунктом, восьмым, стояло: «Присутствие людей в кадре не допускается».

Февраль. Порты. Потом ещё три страны.

Три года.

Ни одного лица.

Он дочитал до конца, поставил телефон на пол экраном вверх и посмотрел на рамку у ножки стола, в которой стоял белый лист.

Глава 21. Гнутый гвоздь

Набережная началась в первую неделю октября.

На вводном совещании было девятнадцать человек: комитет, заказчик, три подрядчика, мастерская Штерна в полном составе и юрист собственника, который сидел в банкротстве.

Алиса за сорок минут вытащила три вопроса, которые до неё висели с весны.

Она сделала это спокойно, не повышая голоса, ссылаясь на пункты и на письмо от двенадцатого марта, которое никто, кроме неё, не читал.

Юрист собственника после совещания подошёл и спросил, где её раньше держали.

Штерн потом сказал Петеру, что она молодец, и Петер в тот же вечер переслал ей это сообщение с двумя восклицательными знаками.

Она ехала домой и думала, что за сорок минут заработала себе три года хорошей жизни.

Ей было никак.

Не плохо. Не стыдно. Не тошно. Она не презирала свою работу и не считала её пустой — три года люди будут гулять по этой набережной, и половина того, что там будет удобно, будет удобно потому, что она сегодня открыла рот.

Просто никак.

Она поймала себя на том, что за все сорок минут ни разу не забыла, где она находится и который час. А в пансионате, над рисунком узла на обороте отчёта, она забыла и то, и другое.

✱ ✱ ✱

В субботу она поехала смотреть вентиляцию.

Тамара встретила её на крыльце, уже в куртке, обрадовалась так, что стало неловко, и повела в столовую, где действительно было душно, а решётка вытяжки была заклеена изнутри картонкой — потому что дуло.

Алиса объяснила, что решётку заклеивать нельзя, а дуть перестанет, если поставить обратный клапан.

Тамара записала в тетрадку — печатными буквами, медленно, переспросив, как пишется «обратный клапан».

Потом сказала, что мужики придут в четверг, они теперь ходят.

Потом они вышли на улицу, и Алиса остановилась у пандуса.

Он был всё тот же. Бетонный, узкий, с перилами из водопроводной трубы, покрашенными жёлтым. Уклон градусов десять. По верху шла продольная трещина, а внизу, у съезда, бетон выкрошился и торчала арматура.

— Кто его делал?

— Мужики какие-то. Давно, лет шесть назад. — Тамара махнула рукой. — Мы его каждый год подмазываем.

— По нему кто-нибудь ездит?

— Ездит. — Тамара помолчала. — Двое. Только их вниз-то не вывозят. Тяжело очень, он крутой, и внизу этот выступ. Летом мы Валери два раза выкатывали, оба раза вчетвером.

— А она хочет?

— Кто ж не хочет. — Тамара пожала плечами. — Она у нас третий год. Первое время просилась каждый день, потом перестала.

Алиса стояла и смотрела на трещину по верху бетона.

— Почему перестала?

— А чего просить, если четверых надо собрать.

✱ ✱ ✱

В понедельник Алиса ничего не сделала.

Она составила замечания по берегоукреплению и отправила их в комитет за подписью Петера.

Во вторник тоже ничего.

Она была на объекте, потом на согласовании, потом два часа сидела в машине в пробке и слушала, как в соседнем ряду кто-то сигналит.

В среду вечером она села за стол в комнате у Ады, отодвинула ноутбук с чертежами набережной и взяла лист бумаги.

Ей нужен был уклон один к двадцати — не потому, что так в нормах, а потому, что при таком уклоне женщина в кресле съезжает сама. Значит, при перепаде в семьдесят пять сантиметров нужно пятнадцать метров марша. Прямо не влезало никак — там было восемь. Значит, разворот, значит, площадка сверху и площадка внизу, значит, поворот на сто восемьдесят.

Чертила она от руки, карандашом, потому что открывать программу было почему-то стыдно.

Тем самым тупым карандашом из пансионата, который так и лежал в бардачке с августа.

Она чертила два часа.

Потом посчитала брус, доску, крепёж и оцинковку, и вышло столько, сколько она тратила на съёмное жильё за три месяца.

Она посидела над этой цифрой.

Она никогда в жизни не тратила таких денег ни на что, кроме нужного. У неё не было ни украшений, ни отпусков дороже среднего, ни хобби. Она четыре года жила в квартире, которую купил другой человек, и складывала свою зарплату, потому что не знала, на что её деть.

Потом посчитала ещё раз, заменив половину бруса на то, что дешевле, и цифра стала переносимой.

Она сидела и смотрела на чертёж, и в какой-то момент поняла, что улыбается.

✱ ✱ ✱

— Вы что? — сказала Тамара в трубку. — У нас нет таких денег. У нас на обои-то нет.

— Я не про ваши деньги говорю.

— А про чьи?

— Про свои.

Пауза.

— Вы что, — повторила Тамара уже другим голосом.

— Мне нужно разрешение попилить у вас во дворе и место, где сложить материал.

— Да пилите ради бога. — Тамара как будто рассердилась. — Господи, да пилите вы что хотите. У нас Оскар пилит, и ничего.

✱ ✱ ✱

Материал привезли в пятницу, к обеду, на маленьком грузовике.

Водитель скинул всё у забора и уехал, и Алиса перетаскала брус и доску во двор сама, в четыре захода, и после этого у неё уже дрожали руки, а работа ещё не начиналась.

Алиса приехала утром на своей машине, в старой куртке, с рулеткой, которую Ник вернул ей в августе, и с новым шуруповёртом, купленным по отзывам, потому что своего инструмента у неё не было никогда.

Рулетка была та самая — потёртый угол, туговатый стопор. Она замеряла ею шов на парапете в тот вечер на крыше.

Она разметила.

Разметку она сделала прекрасно — за двадцать минут, с проверкой диагоналей, с отбивкой шнуром. Она стояла над этой разметкой и была собой очень довольна.

Дальше начался ужас.

✱ ✱ ✱

Она не умела ничего.

Она знала, как это устроено. Она могла нарисовать узел в разрезе, с размерами, с указанием крепежа. Она двенадцать лет проверяла чужие узлы и находила в них ошибки.

Она никогда в жизни не забивала гвоздь в брус.

В институте им читали конструкции. Она получила пятёрку. Она могла посчитать узел на смятие и на выдёргивание.

Молоток она держала как ложку.

Первый гвоздь погнулся на третьем ударе.

Она вытащила его гвоздодёром — с третьей попытки, потому что гвоздодёр всё время соскакивал, — и вбила рядом второй.

Второй ушёл вбок и вылез из бруса с торца, как будто ему было всё равно.

Третий вошёл — с шестого удара, вкось, но вошёл, и она посидела над ним секунд десять, глядя на шляпку.

Четвёртый погнулся.

К обеду у неё было двенадцать погнутых гвоздей в кармане куртки, потому что бросать их на землю было нельзя, тут ходили люди.

Двенадцать гвоздей. Она их пересчитала, стоя посреди двора, и это было единственное точное число за всё утро.

Ладонь между большим и указательным пальцем стёрлась до красного и начала саднить при каждом ударе.

Она обмотала это место скотчем, который нашла в машине, и стало хуже, и она размотала.

Она сняла куртку, потом свитер, потом закатала рукава.

Было плюс восемь, и от неё шёл пар.

В час она обнаружила, что первая опорная стойка стоит не по вертикали, а с завалом на два градуса, и что она уже прикрутила к ней две доски.

Она отвинтила обе доски.

Отверстия в них остались — четыре аккуратных отверстия, которые она сама же и просверлила по совету Оскара, и теперь эти доски годились только на подрезку.

Выдернула стойку. Поставила заново.

Проверила уровнем.

Завал был градус.

Она выдернула ещё раз.

С третьего раза встала.

Потом она сидела на земле, вытянув ноги, и смотрела на одну-единственную вертикальную стойку, на которую ушло четыре часа, и понимала, что таких стоек нужно шесть.

✱ ✱ ✱

Старик пришёл во втором часу.

Тот самый, что сидел на скамейке в августе, — в кепке, худой, с очень прямой спиной.

Он подошёл не сразу. Сначала он минут десять стоял в стороне, у скамейки, и делал вид, что смотрит на дорогу.

Потом подошёл, постоял ещё, посмотрел, как она заворачивает саморез, и сказал:

— Сверлите сначала.

Алиса подняла голову.

— Что?

— Отверстие сверлите. Тонким. Он тогда идёт и не ведёт. — Он показал двумя пальцами. — А так вы брус расколете, вон уже пошла трещина.

Она посмотрела на брус.

Трещина шла.

— Спасибо, — сказала Алиса.

— Ага.

Он постоял ещё немного, глядя мимо неё, на дорогу.

— Дрель-то у вас есть?

— Есть.

— Ну.

Он ушёл.

✱ ✱ ✱

Он вернулся часа через полтора и принёс четыре доски.

Хорошие, сухие, без синевы, лежалые — такие, какие держат в сарае годами и не отдают. Одна была строганая с трёх сторон.

— У меня много, — сказал он. — Лежат.

— Мне вроде хватает.

— Не хватает, — сказал старик и посмотрел на её разметку. — У вас перила не посчитаны. Вы про них забыли.

Алиса открыла рот.

Про перила она забыла.

Она чертила два вечера, считала брус, считала крепёж, три раза пересчитывала уклон — и не заложила перила, без которых пандус вообще не пандус.

— Забыла, — сказала она.

Она стояла с шуруповёртом в опущенной руке и чувствовала себя ровно на столько, на сколько чувствовала: женщина тридцати пяти лет с высшим образованием, двенадцатью годами стажа и двенадцатью гнутыми гвоздями в кармане.

— Все забывают, — сказал старик равнодушно и положил доски у стены.

Он не ушёл.

Он постоял, посмотрел, как она сверлит, и сказал:

— Держите не сверху, а вот тут. И не давите. Оно само.

Она переставила руку.

Сверло пошло легко, будто его отпустили.

— Вот, — сказал старик.

Он посидел на скамейке до самого вечера, пока она работала, и ушёл, когда стемнело, ничего не сказав на прощание.

✱ ✱ ✱

Она провозилась две субботы и одно воскресенье.

В промежутке была рабочая неделя: комитет, экспертиза, два выезда на объект, совещание у Штерна, где обсуждали посадку кафе на второй очереди.

К концу первого дня у неё болели предплечья так, что она не могла держать руль, и она сидела в машине минут двадцать, прежде чем ехать.

На второй день пошёл дождь, и она работала под ним часа полтора, пока Тамара не вынесла ей плащ-дождевик, из тех, что покупают на рынке за копейки, и не заставила надеть.

К концу второго дня у неё сорвался ноготь на среднем пальце — не сломался, а именно сорвался, задрался и отошёл, и она замотала его изолентой, потому что пластыря не было, а ехать в аптеку было тридцать километров.

Она ночевала там оба раза — Тамара постелила ей в кабинете, на диване, где обычно спали дежурные санитарки.

Утром в воскресенье она проснулась в семь от того, что по коридору повезли завтрак.

Она лежала под чужим одеялом, в чужом кабинете, с забинтованной изолентой рукой, и это было хорошее утро. Одно из лучших за много лет, и она не могла бы объяснить почему.

Оскар приходил каждый раз.

Он никогда не брал в руки инструмент. Он стоял, смотрел и говорил короткими фразами, из которых половина была про то, что она делает не так, а половина — про то, что зимой доску поведёт, если сейчас не оставить зазор.

Один раз он сказал:

— А вы, простите, кто по образованию?

— Архитектор.

Он кивнул с непроницаемым лицом.

— Оно и видно.

Алиса засмеялась — первый раз за две недели, коротко и в голос, — и уронила саморез, и он укатился под настил, и она полезла за ним на четвереньках.

Оскар смотрел на это сверху.

— Много вас таких сюда ездит, — сказал он. — Раз в год приезжают, поют, подарки везут. Потом уезжают.

— Я не пою.

— Вижу, — сказал Оскар. — Поэтому и доски принёс.

✱ ✱ ✱

Готово стало в воскресенье, в пятом часу, когда солнце уже пошло за корпус и во дворе стало холодно.

Два марша, площадка с поворотом, перила на нужной высоте, зазор между досками пять миллиметров, съезд без порога.

Уклон один к двадцати. Она проверила трижды, в трёх точках.

Она прошла по нему сама, сверху вниз и снизу вверх.

Потом Тамара прикатила пустое кресло из кладовки, и они прогнали кресло — сначала вниз, потом вверх, и вверх было тяжело, но одному человеку по силам.

— Одной можно, — сказала Тамара. — Слушайте. Одной можно.

Пандус был некрасивый.

Он был очень некрасивый.

Жёлтый бетонный старый стоял рядом — его она не тронула, сил уже не было, — а новый шёл деревянный, светлый, с чуть разной толщиной досок, потому что четыре были от Оскара, а остальные из магазина, и по цвету они не совпадали.

Настил лежал ровно, но шляпки саморезов утонули на разную глубину, и это было видно, если смотреть вдоль.

Одна стойка стояла с завалом.

Она это видела.

Она видела свой завал совершенно отчётливо и знала, что будет видеть его каждый раз до конца жизни, и что никто, кроме неё, его никогда не заметит.

Двенадцать лет она находила такие завалы у чужих и писала по ним замечания.

Алиса собрала инструмент.

Потом села на нижнюю ступеньку крыльца и стала выковыривать из ладони занозу, которую посадила ещё в субботу.

Заноза сидела глубоко и не шла.

Тамара вынесла ей чай в кружке с отбитой ручкой и села рядом на ступеньку, ничего не сказав.

Так они и сидели.

Через двор шёл Оскар — на речку, с ведром, как всегда.

Он дошёл до пандуса, остановился и, вместо того чтобы обойти, поднялся по нему на крыльцо, хотя рядом были нормальные ступени.

Прошёл мимо них, кивнул и ушёл в дом.

✱ ✱ ✱

Валери вывезли в понедельник.

Алисы там не было.

Она была на совещании по берегоукреплению. Совещание длилось три часа, участвовали двенадцать человек, и она его выиграла: комитет снял два замечания из трёх, а третье согласился рассмотреть до конца месяца.

Штерн после совещания пожал ей руку и сказал: «Вот за это спасибо».

Тамара прислала фотографию вечером, в семнадцать сорок.

На снимке была женщина в кресле, в той же кофте поверх халата, на дорожке у крыльца. Рядом стояла санитарка, и обе смеялись, потому что снимали, видимо, на счёт три.

Позади, в кадре, был виден кусок нового пандуса, и было видно, что доски разного цвета.

Подпись: «Сама съехала! Мы только придерживали. Спасибо вам».

Через минуту пришло ещё одно сообщение: «Она спрашивает, кто делал. Я сказала — архитектор. Она говорит, что не бывает».

✱ ✱ ✱

Алиса сидела в машине на парковке бизнес-центра, где два часа назад отбила берегоукрепление.

Она смотрела на этот снимок.

Она увеличила его — первым делом, машинально, — чтобы посмотреть на стойку с завалом.

Стойка была на месте. Завал был виден.

Она уменьшила обратно и посмотрела на лицо женщины.

Женщине был девяносто один год, и она сидела на дорожке под открытым небом, куда не выходила с лета, и смеялась на счёт три.

Двенадцать лет она согласовывала чужое, и ни разу за двенадцать лет никто не прислал ей фотографию с человеком.

Она сохранила снимок.

Потом поставила его на экран блокировки.

Потом убрала, потому что это было слишком, — и через десять минут поставила обратно.

Потом завела машину и поехала в свою комнату с цветочными обоями, где на подоконнике стояла пустая картонная коробка, подпёртая книгой.

По дороге она думала о Еве.

Восемь домов, ни одной ошибки, и все восемь она бросила. Идеальный второй дом стоял запертым двадцать лет, а третий, который она считала неудачей, оброс чужими занавесками и живёт.

Алиса думала о том, что впервые за всю дорогу понимает не Еву-строителя, а Еву-человека: как это — сделать хорошо и не суметь остаться рядом с тем, что сделала.

Она свернула на кольцо.

По дороге она заехала в строительный.

Она долго ходила между стеллажами, разглядывая то, чего никогда в жизни не покупала.

Купила пластырь, нормальные рабочие перчатки и уровень — свой, потому что уровень она брала у Оскара и отдавать чужой инструмент каждый раз было неудобно.

Уровень был лишний. Ей он был пока не нужен.

Она положила его в багажник и подумала, что весной обещали делать вентиляцию, а до весны надо было ещё дожить.

Глава 22. Восемь конвертов

Он написал отказ в четверг утром, в три строки, и переписывал их сорок минут.

Поблагодарил за предложение, сообщил, что не сможет участвовать, пожелал удачи с проектом.

Отправил и закрыл почту.

Через сорок минут перезвонила та же женщина — очень доброжелательная и очень удивлённая.

— Марк, скажите честно: дело в гонораре?

— Нет.

— Потому что мы можем вернуться к цифре. У нас есть люфт.

— Дело не в цифре.

— А в чём? — Она спросила это уже почти по-человечески. — Марк, я вам скажу как есть: под этот бриф в стране человек пять. Вы первый в списке. Вы что, заняты?

Марк посмотрел в окно.

— Я меняю специальность, — сказал он.

Пауза была долгой.

— В пятьдесят четыре, — сказала женщина.

— Да.

— На какую?

— На прежнюю.

Она засмеялась, решив, что это шутка.

Марк подождал, пока она отсмеётся.

— Вы поймите, — сказала она уже суше. — Такие вещи не повторяются. Через год мы к вам не придём, у нас будет свой человек.

— Я понимаю.

— Ну хорошо. — Она помолчала. — Жалко. У вас правда лучшая архитектурная серия из всех, что я видела.

— Спасибо, — сказал Марк.

Он положил трубку и посидел с телефоном в руке.

Восемь лет он снимал стены и ни разу не думал, что делает серию. Он просто ездил туда, где что-то сносили.

Оказалось, из этого сложилась специальность, и специальность была востребованная, и он в ней был одним из пяти в стране.

Так тоже бывает: человек восемь лет прячется, а из его пряток получается профессия.

✱ ✱ ✱

Пауль отдал ему третий этаж.

Он сходил и попросил сам, на следующий день после звонка.

Пауль удивился, но виду не подал: сказал, что этаж стоит пустой третий год, и что если Марк берёт обе комнаты, то будет дешевле, чем за одну, потому что ему главное, чтобы не пустовало.

Марк поднялся туда вечером, с ключами, и постоял в дверях.

Две комнаты, окна на юг, свет валит с трёх часов дня и до вечера, ложится на пол широкими полосами и доходит до середины комнаты.

На подоконниках слой пыли в палец. Прежние арендаторы оставили стеллаж и стол на козлах.

— Ну? — сказал Пауль снизу, с площадки.

— Беру.

— Ты ж говорил, тебе на юг вредно.

— Вредно, — согласился Марк. — Только я снимать собираюсь, а не жить.

Пауль поднялся, посмотрел на пустые комнаты и покивал.

— Свадьбы, что ли, опять?

— Может, и свадьбы. Может, и не свадьбы.

— А что тогда?

— Людей, — сказал Марк.

— Дело хорошее. — Пауль потрогал батарею. — Только ты учти, тут греет плохо. Люди в пальто будут сидеть.

✱ ✱ ✱

Он перевозил вниз-вверх две недели, по одной ходке в день, потому что спешить было некуда, а лестница была крутая.

Коробки с негативами он не тронул.

Они так и остались стоять вдоль стены на втором этаже — восемь лет стен, мостов и торцов, — и он решил, что разберёт их зимой, и сам понимал, что не разберёт.

Выбросить он их тоже не мог. Там была хорошая работа. Просто она была сделана человеком, который прятался.

Наверх он перенёс стол, свет, два штатива, которые не доставал восемь лет, и фотографии Евы.

Он мыл окна, отскабливал краску с подоконников, вкручивал лампы. Он купил чайник и шесть чашек, потому что помнил, что клиентам надо давать чай, пока они смотрят.

Он не знал, придёт ли хоть один клиент.

Фотографии Евы он развесил.

Не все — двадцать штук, по одной с каждого года, вдоль длинной стены между окнами, на канцелярских кнопках, без рамок.

Двадцать раз он уходил.

Он вешал их два часа, выравнивая по нижнему краю, и на середине понял, что делает.

Он делал выставку.

Первую за двадцать пять лет — в пустой комнате на третьем этаже здания бывшего проектного института, где единственным посетителем будет он сам и, может быть, Пауль.

Люди, которые сюда придут, увидят стену и решат, что это его работы, и он не будет их поправлять.

Пустую рамку он повесил в конце ряда, на том же уровне.

Белый лист внутри. Он его не тронул.

Первые дни он входил в комнату и каждый раз натыкался на неё взглядом — рамка была единственным светлым пятном на стене, и глаз шёл к ней сам.

✱ ✱ ✱

Первым он снял Пауля.

Пауль пришёл в четверг просить, чтобы Марк сфотографировал его для какого-то документа, где нужна была карточка.

— Только ты не выпендривайся, — сказал он. — Мне на бумажку.

Марк усадил его у окна и провозился час.

Первые двадцать минут были ужасны.

Он забыл всё. Он забыл, как разговаривать с человеком, которого снимаешь, — а это и есть вся работа, техника занимает пять процентов. Он говорил не то, командовал не тем тоном, и Пауль сидел деревянный, с лицом человека на паспорт.

Марк отложил камеру и сел напротив.

— Расскажите про руки, — сказал он. — У вас руки как у грузчика.

Он снимал на плёнку, потому что цифровой камеры у него не было: он продал её в тот год, когда перестал снимать людей, и с тех пор не покупал.

Значит, каждый кадр стоил денег и его нельзя было потом отсмотреть на экране и переснять.

Значит, надо было смотреть на человека.

Пауль сидел, поворачивался, куда велят, и говорил, что руки у него как у покойного отца, а лицо материнское, и что мать дожила до девяноста трёх и до последнего сама носила воду.

Он рассказал про жену, которую похоронил одиннадцать лет назад, и про то, что дом они строили сами, и что он до сих пор помнит, сколько было мешков цемента.

Марк слушал и снимал.

Он снимал редко, по одному кадру, и после каждого опускал камеру и продолжал слушать, потому что человек замолкает, если по нему стрекочут.

Он поймал этот кадр на тридцать четвёртом.

Пауль дошёл до места, где мешков было сто шестьдесят два, и сказал, что жена считала, а он таскал, и что она считала вслух, и он до сих пор иногда слышит этот счёт, — и на секунду перестал следить за лицом.

Марк нажал.

✱ ✱ ✱

Отпечаток он сделал в ту же ночь.

Он положил его Паулю в дверь на следующее утро, в конверте.

Днём Пауль поднялся на третий этаж, держа снимок в руке, и был сердит.

Он поднимался медленно, с остановкой на площадке, и Марк слышал его шаги задолго.

— Ты чего это сделал?

— Что не так?

— На бумажку это не пойдёт. Тут я живой.

— Не пойдёт, — согласился Марк.

Пауль посмотрел на карточку ещё раз.

— Дочке отдам, — сказал он сварливо. — Она всё ноет, что у неё моих фотографий нету. — Он сунул снимок во внутренний карман. — Сколько с меня?

— Нисколько.

— Так не пойдёт.

— Сделайте батарею, — сказал Марк.

Пауль подумал.

— Батарею сделаю, — сказал он. — Но ты мне ещё дочку снимешь. И внучку. Внучке шесть, она не сидит.

— Не сидит — и не надо.

— Как это не надо?

— Пусть бегает, — сказал Марк. — Я так и сниму.

Пауль посмотрел на него с сомнением и ушёл.

В пятницу он привёл дочку.

✱ ✱ ✱

В пятницу он снял дочку Пауля и внучку, которая действительно не сидела ни секунды, и это была лучшая съёмка за восемь лет, потому что ребёнок на бегу — единственный человек, который не умеет держать лицо.

Денег он опять не взял.

В субботу пришла соседка дочки Пауля — по рекомендации, с двумя мальчиками, — и вот с неё он деньги взял, и назвал сумму, и она не торговалась.

В воскресенье он достал восемь фотографий.

Пачка лежала в сумке с той самой первой минуты — семь его кадров и один чужой, — перетянутая старой резинкой с узлом.

Он снял резинку.

Разложил по столу в ряд, слева направо, как раскладывают карты.

Дом первый, недострой с открытыми проёмами. Второй, белый и слишком правильный. Третий, с чужими занавесками. Четвёртый, без единого входа. Пятый, обжитой. Шестой, проданный. Седьмой — фундамент над обрывом.

Восьмой — снятый не им, с шестидесяти шагов, из-за сосен.

Он смотрел на них долго.

Три недели назад эти восемь фотографий были всем, что у него было. Он возил их в бардачке под резинкой и доставал раз в несколько месяцев, чтобы посмотреть и убрать.

Теперь по ним можно было доехать до конца. Все восемь адресов были известны, все восемь домов пройдены, и последний оказался его собственным.

Смотреть на них дальше было незачем.

Вот это и была мысль, которая держала его последние дни и которую он всё откладывал: они ему больше не нужны.

А ей — нужны.

Она прошла с ним все восемь и уехала домой с пустой картонной коробкой.

Потом взял восьмую и пошёл вниз, в старую тёмную комнату.

Он переснял её на плёнку — с подсветкой, на стекле, аккуратно, как переснимают, — и напечатал заново, чтобы весь комплект был одной бумаги и одного тона.

Он провозился с этим полдня.

Пересъёмка — работа муторная и неблагодарная: блики, потеря в полутонах, зерно на зерне. Он ставил стекло под углом, гасил отражения чёрным картоном, проверял по краю.

Получилось на четвёртом отпечатке.

Разница осталась. Кадр всё равно был чужой: другая точка, другой человек стоял, когда нажимал. Но бумага стала та же, и в ряду он больше не выпадал.

✱ ✱ ✱

Он печатал их три дня.

По одному отпечатку с каждого негатива, тридцать на сорок, поля с запасом.

Он делал это медленно и хорошо, как не делал ничего лет пятнадцать: с пробами, с прописью, с двумя вариантами контраста на четвёртом и седьмом.

На доме без дверей он вытянул нижний край, чтобы стало видно, что порога нет вообще — что там даже ступени не предусмотрено.

На фундаменте он, наоборот, притемнил небо, потому что в оригинале оно забивало всё, а главным была линия бетона над обрывом.

Он ловил себя на том, что печатает не для архива и не для себя. Он печатает для человека, который будет это смотреть, и думает, как оно ляжет в руки.

Потом просушил их под прессом двое суток, проложил папиросной бумагой и стал подписывать обороты.

Карандаш он взял простой, мягкий, чтобы не продавливать бумагу.

Он долго думал, что писать.

Написал то, что было написано у Евы: имя дома. Своим почерком, простым карандашом, в правом нижнем углу.

Первый.

Второй. Дом, который не построили.

Третий. На один сезон.

Четвёртый. Без дверей.

Пятый. После неё.

Шестой. Проданный.

Седьмой. Фундамент.

На восьмом он остановился.

У Евы там стояло одно слово и никаких цифр — он это помнил наизусть, он восемь лет смотрел на это слово.

Марк подержал карандаш над бумагой довольно долго, потом написал:

Восьмой.

И ниже, мельче, то, чего у неё там не было:

Дом за соснами, четыре километра по грунтовке после моста. Хозяин не живёт.

Он перечитал эту строчку.

Она была неправдой ровно наполовину, и обе половины он оставил как есть.

✱ ✱ ✱

Девятый конверт он не готовил.

Он сел за стол в пустой комнате на третьем этаже, взял лист и написал шесть строк.

Про то, что он приезжал. Про рамку и про то, что Ева двадцать лет снимала его уходящим. Про то, что он отказался от контракта. Про то, что теперь снимает людей.

Всё это было правдой, и всё это было про него.

Порвал.

Порвал.

Написал две.

Порвал.

На третий раз он написал одну.

«Я приезжал. Вы уже съехали. М.»

Он посмотрел на неё и понял, что это худшее, что можно послать человеку.

Оправдание, замаскированное под факт. Она прочтёт и должна будет что-то с этим сделать: пожалеть его, ответить, объяснить, почему съехала. Он положит ей на стол свои двадцать часов под подъездом и будет ждать, чтобы их зачли.

Она за это заплатит вниманием. Она всегда платит вниманием.

Он порвал и это.

Он сидел за столом на козлах и думал, что за всю жизнь ни разу не написал женщине письма, в котором не было бы просьбы.

В конверт он не вложил ничего.

Ни записки, ни подписи, ни номера телефона.

Он подумал про телефон отдельно, полчаса, и решил: нет.

Номер — это тоже просьба. Это «позвони мне», написанное цифрами.

Она знает фамилию и знает город. Если она захочет, она найдёт его за вечер — она нашла восьмой дом, которого он не мог найти восемь лет.

Если не захочет — пусть у неё останутся восемь домов и ни одного повода отвечать.

Восемь фотографий, папиросная бумага, картон с двух сторон, чтобы не помялись, и всё.

✱ ✱ ✱

Он отнёс её на почту во вторник, в обеденный перерыв, когда очередь короче.

Девушка в окне спросила адрес получателя.

Марк продиктовал улицу, дом, квартиру тридцать четыре.

— Индекс?

Индекса он не знал. Девушка вздохнула и стала искать сама, по толстому засаленному справочнику, хотя на столе у неё стоял компьютер.

— Фамилия, имя получателя?

Он назвал.

Он произнёс её имя вслух впервые за месяц и услышал, как это звучит в казённом помещении, среди коробок и весов, — обыкновенно.

— Обратный адрес?

Он продиктовал адрес мастерской, и она записала, и попросила расписаться, и он расписался.

— С уведомлением?

Марк подумал.

Уведомление означало, что через неделю ему придёт бумажка с подписью того, кто получил. Он будет знать точно: дошло, взяли в руки, расписались.

Он представил себе, как ждёт эту бумажку. Как проверяет ящик. Как она приходит — и дальше опять надо чего-то ждать, теперь уже ответа, и это будет длиться месяцами, и он снова станет человеком, который живёт в режиме ожидания и называет это любовью.

— Нет, — сказал он.

Он заплатил, взял чек и вышел на улицу.

На улице шёл дождь, мелкий и ровный, и он постоял под козырьком, глядя, как из отделения выходят люди с квитанциями.

Он сделал единственную вещь, которую мог сделать, и теперь от него не зависело ничего.

Это оказалось не облегчением. Это оказалось похоже на то, как выключается мотор: тихо и как-то слишком.

✱ ✱ ✱

Вечером он поднялся на третий этаж и включил свет.

Стена с двадцатью снимками стояла как стояла. В конце ряда висела рамка с белым листом.

Он стоял перед ней минут десять.

Он думал о том, что она вырезала паспарту, подписала его и убрала рамку в ящик — и не повесила. Она не повесила пустую рамку на стену, чтобы он однажды вошёл и увидел. Она спрятала её в ящик и ждала, пока будет что вставить.

Она ни разу его не попрекнула. Даже так.

Он подошёл и снял её с гвоздя.

Отогнул усики на подложке, вынул белый лист, отложил.

Внутрь он поставил кадр, который снял утром, пока ходил за химией: во дворе, у гаражей, мальчишка лет шести пытался поднять чужой велосипед, который был ему велик, и рядом стояла собака и смотрела.

Мальчишка велосипед не поднял. Он его уронил во второй раз, сел рядом на асфальт и стал смотреть на собаку, а собака — на него.

Кадр был так себе: композиция случайная, свет плоский, у собаки смазан хвост.

Он повесил рамку обратно.

Потом постоял перед ней и подумал, что заполнить эту рамку правильно он не сможет никогда, потому что тот, для кого она была вырезана, стеклована и подписана, восемь лет как не может ничего проверить.

Значит, надо было просто перестать оставлять её пустой.

Кадр он потом заменит. Через неделю или через месяц найдётся лучше — с внучкой Пауля, или ещё с кем-нибудь, кого он ещё не встретил.

Главное было, чтобы в ней всё время что-то стояло.

Он выключил свет и пошёл вниз.

Посылка шла до её города четыре дня.

Потом лежала в отделении ещё три, потому что дома никого не было.

На восьмой день извещение вынули из ящика.

Глава 23. Посылка

Ноябрь она отработала как машина.

Комитет, экспертиза, два выезда в неделю, письма, письма, письма. Второй участок шёл по графику — впервые за три года он шёл по графику, и на планёрках это произносили вслух.

На объекте начали бить шпунт, и она ездила смотреть, хотя ей это было не нужно: копёр её не касался никак.

Она стояла в каске у ограждения и смотрела, как свая уходит в грунт по сантиметру за удар, и это было единственное за день, что происходило по-настоящему.

В пансионат она съездила один раз, в середине месяца. Привезла обратный клапан и поставила сама, за сорок минут, стоя на стремянке, которую держала санитарка.

Тамара сказала, что теперь в столовой можно дышать, и что весной надо будет ещё посмотреть тамбур, потому что дует.

Валери она не застала — та спала.

Оскар ушёл в дом, не поздоровавшись, но потом вынес ей кружку чая и поставил на перила пандуса.

Пандус стоял. Дерево потемнело от дождей и стало ровнее по цвету, и разница между досками почти ушла.

Стойку с завалом она всё равно нашла глазами с первой секунды, из машины, не выходя.

✱ ✱ ✱

Ник ждал её у офиса в пятницу, четвёртого декабря.

Она вышла в семь, уже в темноте, и увидела его машину на том месте, где парковались только свои, — он всегда знал, куда можно встать.

Сам он стоял у водительской двери.

Он был в пальто и без шапки, и было видно, что он стоит давно: на плечах лежал иней от мороси, а под ботинками асфальт был сухой пятном.

Алиса остановилась метрах в пяти.

Первым, что она почувствовала, был не страх и не злость. Была усталость — ровная, как перед совещанием, на которое не хочешь идти.

— Я не буду тебя задерживать, — сказал он сразу, издалека, чтобы она не успела развернуться. — Пять минут. Потом я уеду и больше не приеду.

— Хорошо.

— Сядешь? Там холодно, я печку не глушил.

— Я постою.

Ник кивнул, будто ждал этого.

Он открыл заднюю дверь, вынул оттуда картонную коробку и держал её обеими руками, на весу, не прижимая к себе.

Коробка была плоская, широкая, оклеенная скотчем в два слоя.

Скотч был разрезан — ровно, ножом, по шву, и потом заклеен сверху другим, поуже.

Алиса посмотрела на этот второй скотч.

✱ ✱ ✱

— Это тебе пришло, — сказал Ник. — На квартиру. Извещение лежало в ящике.

Алиса смотрела на неё.

— Я тебе сразу скажу всё, — сказал он. — Я получил двадцать четвёртого. Одиннадцать дней назад.

Он поставил её на капот.

— Я заехал за счётчиками, а в ящике лежало извещение. На твоё имя. Я сходил и получил, потому что у меня доверенность от тебя с прошлого года, ты забыла её отозвать.

— Я забыла.

— Забыла. — Он кивнул. — Я получил и в тот же вечер вскрыл.

Он говорил ровно, глядя ей в лицо, и не смягчал ничего.

— Я не имел права. Я знал, что не имею. Я всё равно вскрыл.

Он ждал, что она что-нибудь скажет.

Она не сказала.

— Ник.

— Дай договорю, а то я неделю это репетировал. — Он перехватил её поудобнее. — Я вскрыл, посмотрел и одиннадцать дней держал у себя. Я один раз довёз её до мусорки и не выбросил. Второй раз я решил сказать тебе, что ничего не приходило.

Он замолчал.

— А потом? — сказала Алиса.

— А потом ничего. Потом я поехал сюда.

— Почему?

Ник помолчал.

— Потому что я посчитал, — сказал он. — Я всё считаю, ты знаешь. Я посчитал, что если я это выброшу, то через год или через пять лет ты всё равно узнаешь. Не от меня, так от него. И тогда всё, что было четыре года, будет называться одним словом.

— Каким?

— Подлость, — сказал Ник. — Я на многое согласен, Алис. На это нет.

✱ ✱ ✱

Ветер шёл по парковке низом, гнал по асфальту мокрые листья, и пахло бетоном и выхлопом.

Из офиса вышли двое и, увидев их, пошли в другую сторону.

— Что там? — спросила она.

— Фотографии. — Ник опустил глаза. — Восемь штук. Дома какие-то. Один недостроенный, один без дверей вообще, один просто фундамент.

Он перечислял их так, как перечисляют опись.

— Ты их пересчитал.

— Я их изучил, Алис. — Он усмехнулся коротко и невесело. — Я одиннадцать дней их изучал. Я их разложил на столе и сидел над ними, как дурак.

— Зачем?

— Хотел понять, что в них.

Он посмотрел на неё.

— Я думал, там будет что-нибудь такое, за что можно зацепиться. Ну, знаешь: любовное. Что-то, что можно тебе предъявить.

— И не понял, — сказал он. — Вот в чём дело. Я смотрел на них одиннадцать дней и не увидел ничего. Дома и дома. Один хуже другого, если честно: на втором кирпич не перевязан в углу, я строитель, я вижу.

Алиса молчала.

— Я в них ничего не нашёл, — сказал Ник. — Ни любви, ни намёка, ни-че-го. Я даже успокоился сначала. Думаю: ну и слава богу, ерунда какая-то.

Он потёр лицо ладонью.

— А потом на восьмой день я понял, что человек три дня печатал восемь фотографий и ни слова к ним не приложил. Я такого не умею вообще. Я бы приложил письмо на четыре листа.

— Ни записки, — сказал Ник. — Ни номера. Ни строчки. Только на обороте карандашом подписано, какой это дом по счёту.

Он протянул ей её.

— Я подумал: если бы мне такое прислали, я бы решил, что это издевательство. Ни здравствуй, ни прощай, восемь фотографий чужих развалин.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что мне бы такого никогда не прислали, — сказал Ник. — Потому что тому, кому это посылают, надо девять дней ездить с человеком по недостроям и не спрашивать зачем.

Алиса взяла коробку.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

— А потом я понял, что мне такое прислать некому, — сказал Ник.

✱ ✱ ✱

Он застегнул пальто, потом расстегнул верхнюю пуговицу обратно.

— Всё, — сказал он. — Я поехал.

— Подожди.

— Не надо, Алис.

— Я хочу сказать спасибо.

— Не надо мне говорить спасибо за то, что я одиннадцать дней держал твою почту.

— Надо, — сказала Алиса. — Ты мог не привезти. Никто бы не узнал. И ты это посчитал и всё равно привёз.

— Я посчитал не то, что ты думаешь.

— Я знаю, что ты посчитал. Это неважно.

Ник постоял, глядя в сторону.

— Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я вёз её сюда и всю дорогу думал, что это благородный поступок. Я даже фразу придумал, красивую. А потом встал тут и понял, что это просто чужая посылка и что я её украл на одиннадцать дней.

— Как ты живёшь-то? — спросил он вдруг, совсем другим голосом.

— Нормально.

— Комната эта твоя. Отапливается?

— Отапливается.

— Квартира стоит пустая, — сказал он. — Я туда не хожу. Ключ я тебе на вахту в понедельник занесу, у меня второй был.

— У тебя был второй ключ?

— Был, — сказал Ник. — Всегда был. Я его тогда не отдал.

Он сказал это спокойно, глядя ей в глаза, и в этом было больше правды о четырёх годах, чем во всём остальном разговоре.

Он сел в машину, потом опустил стекло.

— Он тебе кто? — спросил он.

— Никто.

— Это как?

— Мы девять дней ездили по этим домам, — сказала Алиса. — Потом он отвёз меня домой, и всё.

— И всё?

— И всё.

Ник посмотрел на неё.

— Ну и дурак, — сказал он.

— Кто?

— Оба, — сказал Ник. — Он — что не поехал. Ты — что ждёшь.

Он поднял стекло и уехал.

Алиса стояла на парковке, пока не замёрзли пальцы.

✱ ✱ ✱

Она не стала открывать в машине.

Она даже не положила её на соседнее сиденье — поставила назад, потому что смотреть на неё всю дорогу было бы невозможно.

Она довезла её до комнаты, положила на кровать, разделась, вымыла руки, поставила чайник.

Потом протёрла стол. Потом убрала в шкаф две вещи, которые лежали на стуле неделю.

Коробка всё это время лежала и ждала, и Алиса прекрасно понимала, что тянет, и всё равно тянула.

Потом села на кровать и отогнула картон.

Внутри лежала папиросная бумага.

Она снимала лист за листом, и от папиросной бумаги шёл сухой запах — бумаги и чего-то химического, слабого, оставшегося от проявки.

Этот запах она узнала сразу. Так пахло у него в машине.

✱ ✱ ✱

Первый дом.

Недострой с открытыми проёмами, кран вдалеке, серое небо. Тот самый, к которому она приехала утром вместо примерки, в кроссовках и с координатами, переписанными на бумажку.

Она помнила запах внутри — сырой цемент и известь — и как у неё в тот день промокли ноги, потому что она приехала в кроссовках на тонкой подошве.

Она стояла тогда в этом проёме и была уверена, что делает самую большую глупость в своей жизни.

Второй. Белый, слишком правильный, снятый с угла, с закрытыми ставнями. Двадцать лет запертый безупречный дом, в середине которого была вычерчена комната без окон.

Третий, с чужими занавесками и стулом у крыльца. Единственный, где жили. Единственный, который Ева считала неудачей.

Четвёртый — без дверей.

Марк тогда обошёл его кругом и снял все четыре стены, чтобы было видно, что входа нет ни с одной. Здесь была одна, но по ней было видно всё: глухая, ровная, без единого проёма, без ступеней, без ничего.

Нижний край был вытянут при печати так, что стало заметно: там даже ступени не предусмотрено. Она поняла, что он это сделал нарочно.

Пятый — обжитой, с бельём на верёвке. Тот, где Ева была счастлива с другим и где Марк сидел на земле у забора и не мог встать.

Шестой, проданный. Чужая машина у ворот. Там хозяйка вынесла им записку, оставленную для него лично, и там же он когда-то купил кольцо.

Седьмой — фундамент над обрывом. Бетонный прямоугольник в траве, и за ним море, притемнённое при печати так, что линия бетона резала кадр надвое.

Тот, который клали вдвоём. Тот, который должен был стать домом, чтобы остаться.

Восьмой.

Одноэтажный, низкий, боком, за ним сосны. Снятый издалека, из-за деревьев.

Она смотрела на него дольше всех.

Она была там. Она стояла на этом крыльце и слышала, как немолодой человек с банкой краски называет даты. Она везла её на коленях четыре километра по грунтовке.

Но кадр был снят до неё, чужой рукой, и на нём дом был ещё никем не найден.

✱ ✱ ✱

Она разложила их на кровати в ряд, как раскладывают карты.

Восемь домов. Тридцать на сорок, поля с запасом, бумага одна и та же, тон один и тот же.

Она перевернула первую.

Карандашом, в правом нижнем углу, чужим — его — почерком:

Первый.

Она перевернула вторую.

Второй. Дом, который не построили.

Она переворачивала их одну за другой, и это были те же имена, которые писала Ева, и написаны они были той же рукой, что подписывала коробки с адресами восемь лет.

Он подписал их именами домов.

Не своими названиями. Её.

Он мог написать что угодно: «недострой», «дом с занавесками», «фундамент». Он написал так, как писала она, — теми же словами, которые Алиса читала на оборотах в машине, при свете из бардачка.

И бумага была одна на все восемь. Она заметила это не сразу, а когда перевернула шестую: восьмой кадр был чужой, снятый другим человеком на другую плёнку, — и он был напечатан на той же бумаге, что и остальные семь, и в ряду не выпадал.

Она представила, сколько это заняло.

На восьмой, ниже имени, было приписано мельче:

Дом за соснами, четыре километра по грунтовке после моста. Хозяин не живёт.

✱ ✱ ✱

Алиса сидела на кровати с восьмой фотографией в руках.

Она прочитала эту строчку раз пятнадцать.

Он писал это, зная, что она поймёт.

Она была там. Она видела, как он положил ключ на ступеньку рядом с банкой краски и сказал «не сейчас».

«Хозяин не живёт» — это была неправда наполовину. Дом был оформлен на него, значит, хозяин он. Он там не жил. Ключ он положил на ступеньку рядом с банкой краски и сказал «не сейчас».

Значит, он писал это не как факт.

Он писал: дом стоит пустой, и я в нём не живу.

Она положила фотографию.

Потом взяла снова.

Она перебрала всё до дна.

Вытряхнула папиросную бумагу, встряхнула каждый лист по отдельности. Ощупала картонные прокладки с двух сторон, отогнула угол у одной — там ничего не было вложено. Посмотрела картон на просвет, потому что в кино в таких местах бывает записка.

Потом ещё раз перевернула все восемь и осмотрела каждый оборот целиком, не только правый нижний угол.

Записки не было.

Ни адреса. Ни телефона. Ни имени.

✱ ✱ ✱

Она сидела на кровати в комнате с цветочными обоями, и на подоконнике стояла пустая картонная коробка, подпёртая книгой, а на кровати лежали восемь домов.

Она не знала, что с этим делать.

Она не понимала, что ей сказали.

Это могло значить: приезжай.

Это могло значить: я закончил, забери своё, у меня больше ничего твоего нет.

Это могло значить: я не могу написать ни строчки и вот всё, что я умею.

Она поймала себя на том, что уже полчаса занимается ровно тем же, чем занимался Ник одиннадцать дней: сидит над восемью фотографиями и пытается вычитать из них то, чего в них не написано.

Она сидела и перебирала эти три версии, и каждая была правдоподобна, и ни одна не была доказана, и спросить было не у кого.

Она встала, дошла до окна и вернулась.

Потом ещё раз.

На третий раз она поймала себя на том, что ходит по комнате, как ходил Марк по крыльцу восьмого дома, — три шага туда, три обратно, — и села.

Потом достала телефон, открыла тот старый сайт, нашла адрес мастерской — улица, дом, «вход со двора» — и долго смотрела на строчку с номером телефона, который принадлежал посторонней женщине шестой год.

Он не написал ей своего номера.

Он мог написать. Одна строчка на обороте, десять цифр. Он подписал восемь оборотов карандашом и не написал.

Значит, не хотел, чтобы она звонила.

Или значит — не хотел, чтобы она позвонила из вежливости.

Или он вообще не думал ни о чём таком. Или он весь ноябрь был занят своей жизнью, отпечатал фотографии, потому что они ему больше не нужны, и отправил их человеку, которому они могут пригодиться.

Это тоже могло быть правдой.

Она сидела и понимала, что не знает про него почти ничего: ни где он спит, ни что ест, ни с кем разговаривает, ни есть ли у него кто-нибудь.

Девять дней в машине, и ни одного факта.

Алиса выключила телефон.

✱ ✱ ✱

Чайник вскипел ещё в девять и остыл, и она про него забыла.

Она легла в третьем часу, не убрав фотографии.

Они так и лежали в ряд поперёк кровати, и ей пришлось лечь наискось, поджав ноги, чтобы их не смять.

Она лежала в темноте и думала о том, что весь август, сентябрь и октябрь она отвечала себе одно и то же: если он захочет — он приедет.

Он не приехал.

Он не приехал.

Он прислал восемь фотографий без единого слова, и теперь ход был её.

Никакого правила на этот случай у неё не было.

Всё, что она умела, — это ждать, пока за неё решат, и не ждать было пока единственным, чему она научилась за осень; а что делать вместо, ей никто не объяснял.

За стеной у Ады работал телевизор. Во дворе, у гаражей, в половине шестого кто-то опять не мог завести машину.

Алиса лежала наискось поперёк кровати, поджав ноги, чтобы не смять восемь домов, и до утра так и не заснула.

Глава 24. Предписание

Тамара позвонила в четверг, в начале февраля, в половине девятого утра.

Алиса стояла в очереди за кофе в стекляшке напротив офиса и взяла трубку одной рукой.

— Алиса, миленькая. — Голос был не тот. — У нас проверка была.

— Какая проверка?

— Пожарные и ещё какие-то, из района. Три человека.

— И что?

— Они пандус ваш сфотографировали, — сказала Тамара. — И бумагу оставили.

✱ ✱ ✱

Бумагу Тамара сфотографировала и прислала.

Алиса читала её, стоя на лестнице в офисе, с остывшим стаканом в руке.

Бумага была снята боком, с бликом от лампы, и часть слов приходилось угадывать.

Угадывать не пришлось.

Формулировки были знакомые до последней запятой. Она сама писала такие двенадцать лет, и половину из них знала наизусть.

Возведение конструкции без проектной документации. Отсутствие расчёта. Отсутствие сертификатов на материал. Применение горючих материалов на пути эвакуации. Изменение параметров объекта без согласования.

Срок устранения — тридцать дней.

Способ устранения — демонтаж.

Слово «демонтаж» она за двенадцать лет написала, наверное, тысячу раз. Оно всегда казалось ей нейтральным и техническим.

Она дочитала до конца, потом вернулась к началу и прочитала ещё раз, уже как читают на работе: отмечая, что оспоримо, а что нет.

Оспоримого не было ничего.

Алиса спустилась на этаж ниже и села на подоконник у окна с видом на парковку.

Всё было правильно.

Не «формально правильно», не «по букве» — правильно по существу. Она построила деревянную конструкцию у главного входа в учреждение, где живут двадцать восемь человек, которые не могут быстро выйти. Без расчёта. Без документов. Без единой подписи.

Она — которая двенадцать лет находила такое у других.

Она пыталась вспомнить, о чём думала в тот момент, когда чертила узел от руки на кухне у Ады. Она помнила уклон, помнила перепад, помнила, как считала брус.

Про документы она не подумала ни разу.

Не забыла — не подумала. Ей за двенадцать лет ни разу не пришло в голову, что бумаги — это про неё тоже.

✱ ✱ ✱

Она позвонила Тамаре в обед.

— Кто вызвал проверку?

— Да никто, миленькая, плановая она, — сказала Тамара. — У нас раз в два года. Просто они в прошлый раз в марте приезжали, а тут в феврале.

— Вы им сказали, кто делал?

Пауза.

— Сказала, — сказала Тамара тихо. — Они спросили, кто возводил. Я говорю — архитектор помогла, бесплатно, по-человечески. Я думала, это хорошо звучит.

Алиса закрыла глаза.

— Это плохо звучит?

— Это очень хорошо звучит, Тамара. Не переживайте.

— Они вашу фамилию записали.

— Правильно записали.

— Алиса, я скажу, что я сама! — Тамара говорила быстро, уже придумав. — Скажу, мужики наши сделали, я не помню какие.

— Не надо.

— Почему?!

— Потому что вам за это будет хуже, чем мне.

✱ ✱ ✱

Три дня она пыталась это решить.

Она знала, как решается такое: делается проект, считается конструкция, покупается сертифицированный материал, оформляется документация, объект принимается заново.

Проект она могла сделать сама, за вечер. Он и так у неё был — от руки, карандашом, на кухне у Ады.

Расчёт мог сделать её однокурсник за бутылку и три дня.

Материал стоил денег — примерно вдвое больше того, что она уже потратила, потому что негорючая обработка и сертификаты стоят отдельно.

Заказчиком должно было выступить учреждение.

У учреждения не было ни копейки. И главное — не было права принимать чужую конструкцию на баланс просто так: нужен был конкурс, а до конкурса нужна была заявка, а до заявки — деньги в бюджете следующего года.

Всё это она знала лучше, чем кто-либо в городе.

Она обзвонила семь человек.

Инспектора, который писал предписание, — он был молодой, вежливый и совершенно непробиваемый, потому что говорил ровно то, что говорила бы она сама на его месте.

Знакомую из районной администрации — та посочувствовала и сказала, что без заявки от учреждения не может ничего.

Однокурсника-расчётчика — тот сказал, что посчитает бесплатно и за два дня, и спросил, кто заказчик, и она не смогла ответить.

Женщину из фонда, которая помогала таким учреждениям, — фонд помогал только по конкурсу, следующий в июне.

Ещё троих.

Она умела звонить. Она двенадцать лет проходила комитет и ни разу не привезла отказ.

На седьмом звонке ей объяснили — вежливо, доброжелательно, как всегда объясняли ей всё в жизни, — что если бы она пришла с этим до, а не после, то всё было бы просто.

Она положила трубку и посидела.

Это она знала и без них. Она сама это говорила людям раз двести за двенадцать лет: приходите до.

Она просто ни разу не была на той стороне стола.

✱ ✱ ✱

В понедельник её вызвал Петер.

Он был не сердит.

Он был растерян — сидел, катал ручку по столу и не начинал, — и это оказалось хуже любого разноса.

— Алис, — сказал он. — Мне звонили из района.

— Я знаю.

— В предписании стоит твоя фамилия. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю.

— Ты ведущий специалист по согласованиям на объекте, который сейчас у всех на виду. И ты фигурируешь в предписании надзора как лицо, возводившее самовольную конструкцию.

Он развёл руками.

— Это не преступление. Это даже не штраф тебе лично, штраф учреждению. Но это фамилия в бумаге.

— Я поняла.

— Ты бы хоть сказала мне. — Он вдруг рассердился. — Я бы тебе за два дня всё оформил! У нас проектировщик свой, у нас связи, я бы позвонил Штерну, он бы подписал не глядя. Мы бы сделали это законно, красиво, и ещё в газете бы про нас написали!

Алиса смотрела на него.

Он был совершенно прав.

Если бы она пришла к нему в октябре и сказала «хочу переделать пандус в пансионате», всё было бы сделано за два дня, законно, красиво, с фотографией в отраслевом издании и с фамилией Штерна на табличке.

И тогда не было бы ни двенадцати гнутых гвоздей, ни ночёвки в кабинете на диване, ни Оскара, который принёс четыре доски и сказал, что она забыла перила.

Она не могла ему этого объяснить.

Она попробовала — про себя, за секунду — сложить фразу и услышала, как это прозвучит: «я не хотела, чтобы это было через контору». Петер спросил бы: почему? И она бы ответила: потому что тогда это было бы не моё.

И он бы посмотрел на неё как на человека, который поставил своё самолюбие выше двадцати восьми стариков.

И был бы, наверное, прав.

— Я не подумала, — сказала она.

— Ты не подумала, — повторил Петер. — Алис, ты двенадцать лет думаешь за весь город.

Он сказал это без злости, и это было хуже всего.

✱ ✱ ✱

Со второго участка её сняли в четверг.

Это было сделано мягко.

Штерн ничего не говорил и никого ни о чём не просил.

Он просто отменил два совещания, а на третье пригласил Ланге, который к тому времени вернулся из области, — и всё стало понятно без единого слова.

Петер объяснил ей это в коридоре, не заводя в кабинет.

— Не навсегда, — сказал он. — Пока шум не уляжется. Ты остаёшься главным специалистом, зарплата та же, ведёшь третью очередь.

Третья очередь была стоянкой и техническими зонами.

— Понятно, — сказала Алиса.

— Алис, ты пойми, это не наказание. Это чтобы тебя не трогали. Через полгода вернёшься на второй.

— Понятно.

— И вот ещё что. — Он посмотрел в сторону. — Ты туда пока не езди. В пансионат этот. До конца проверки.

— Я туда езжу не по работе.

— Алис. — Петер вздохнул. — Ты туда съездила один раз не по работе, и вот мы стоим в коридоре и разговариваем.

✱ ✱ ✱

Она отдала дела Ланге в пятницу, за два часа.

Он был неплохой человек, немного суетливый, и всё время говорил «ну ты подсказывай, если что».

Она подсказывала.

Она передала ему папку по берегоукреплению, свои таблицы, фамилии в комитете, историю переписки с собственником и объяснила, к кому можно звонить после шести, а к кому нельзя ни в коем случае.

На это ушло два часа, и всё это время она была спокойна, деловита и полезна.

Она даже пошутила один раз, и Ланге засмеялся.

Ланге ушёл с папкой, довольный, и в дверях сказал: «Слушай, ну ты не расстраивайся, полгода — это быстро».

Потом она вернулась к своему столу, села и минут двадцать смотрела на монитор.

На экране была открыта таблица замечаний по третьей очереди. Стоянка на двести сорок мест, площадка для мусорных контейнеров, трансформаторная.

Она закрыла таблицу и открыла снова.

Двенадцать лет она делала работу, результат которой нельзя увидеть.

Первое, что она сделала своими руками и что было видно, простояло три с половиной месяца.

И снесут его по её же правилам, из её же букваря, теми же словами, которыми она сама двенадцать лет останавливала чужие хорошие идеи, сделанные без бумаг.

Она всегда была уверена, что делает нужное дело.

Она и сейчас была в этом уверена. В этом и была вся беда.

✱ ✱ ✱

Марта из соседнего кабинета зашла и села на край стола.

— Ты чего такая?

— Нормально всё.

— Ага. — Марта помолчала, поболтала ногой. — Слушай, а правда, что ты там пандус построила? В доме престарелых?

— Правда.

— Сама?!

— Сама.

— С ума сойти. — Марта восхитилась совершенно искренне. — А чего тогда все так носятся? Хорошее же дело.

— Потому что без бумаг.

— А. — Марта потеряла интерес и слезла со стола. — Ну ты дура, конечно. Надо было через контору провести.

Она вышла и через минуту вернулась.

— Слушай, а он реально работает? Ну, по нему реально можно?

— Реально.

— Обалдеть, — сказала Марта и ушла окончательно.

✱ ✱ ✱

Вечером она поехала не домой.

Она понимала, что ей сказали не ездить, и поехала.

Двести десять километров на юго-восток, в темноте, по мокрой дороге, с одним заездом на заправку.

Дорогу она знала уже наизусть: поворот, грунтовка, подсыпанная щебнем, столбы с новым проводом.

Она встала во дворе, не доезжая, и не стала выходить.

Свет горел в окнах первого этажа и в коридоре. В общем зале, где стол и шкаф с посудой, было светло — там смотрели телевизор.

Пандус стоял.

Тёмное дерево, светлые пятна там, где саморезы, площадка с поворотом, перила.

Между старым бетонным и новым деревянным лежала полоска снега.

Алиса сидела в машине и смотрела.

Она поймала себя на том, что смотрит на него как на чужой объект: оценивает состояние настила после зимы, прикидывает, повело ли доску, ищет глазами, не задрало ли где кромку.

Доску не повело. Она оставила зазор пять миллиметров, как сказал Оскар.

Через какое-то время дверь открылась, и вышел Оскар с ведром — вечером он ходил не на речку, а к колонке.

Он спустился по пандусу.

Он всегда спускался по нему, хотя рядом были нормальные ступени, и Алиса про себя всегда думала, что он делает это ради неё, а сейчас поняла, что он делает это просто потому, что удобнее.

Он дошёл до колонки, набрал воды, вернулся и поднялся обратно.

С полным ведром он шёл медленно, ставил ногу плоско и держался за перила — за те самые, которых она не заложила в смету и которые он ей принёс.

Дверь за ним закрылась.

Двор опять стал пустым.

✱ ✱ ✱

Она позвонила Тамаре из машины, не выходя.

— Я на дворе стою.

— Так заходите!

— Не могу. Мне запретили.

Тамара помолчала.

— Алиса, — сказала она. — Вы только не думайте, что это мы.

— Я не думаю.

— Я им прямо сказала: женщина три года нам стену не могла никто починить, а она за сорок минут нашла. Они говорят: это не имеет отношения к делу.

— Не имеет, — сказала Алиса. — Они правы.

— Как это правы?!

— Тамара. — Алиса смотрела на пандус через ветровое стекло. — Я сделала деревянную лестницу у входа в здание, где живут двадцать восемь человек, которые не могут бегать. Без расчёта. Если она загорится или обвалится, отвечать буду я. И правильно.

— Она не обвалится.

— Я знаю, что не обвалится. Я знаю, что я всё сделала правильно. — Она провела ладонью по рулю. — Но я это знаю, а бумага этого не знает. Я двенадцать лет за это деньги получаю — за то, чтобы бумага знала.

— Так вы же и сделали!

— Я сделала руками, — сказала Алиса. — А работа моя — не руками. Работа моя — чтобы то, что сделано руками, нельзя было отобрать.

Тамара не поняла.

Алиса и сама поняла только в тот момент, когда произнесла.

✱ ✱ ✱

Тамара долго молчала.

— Тридцать дней, — сказала она наконец. — Это до пятого марта.

— Да.

— А юбилей у нас двенадцатого.

Алиса закрыла глаза.

— Мы вас звали, — сказала Тамара. — Двенадцатого. Я вам ещё в августе сказала, помните? Двенадцать лет корпусу.

— Помню.

— Так вы приедете?

Алиса открыла глаза и посмотрела на пандус, который к двенадцатому марта должен был перестать существовать.

— Приеду, — сказала она.

— Точно?

— Точно.

— Я вас за стол посажу, — сказала Тамара. — Я всем скажу, кто разворачивал. Мне уже надоело, что никто не знает.

✱ ✱ ✱

Домой она вернулась во втором часу.

В комнате было холодно — батарея грела через раз, как и обещала Ада.

Восемь фотографий стояли на столе, прислонённые к стене, в том порядке, в котором она их поставила в декабре и с тех пор не трогала.

Она их не убрала и не повесила. Они просто стояли, и она жила рядом с ними два месяца.

Первый. Второй. Третий. Четвёртый без дверей. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.

За два месяца она выучила их наизусть — так, что могла бы нарисовать по памяти любой, включая расстекловку.

Она разделась, села на кровать напротив стола и стала на них смотреть.

Восемь домов, построенных женщиной, которая ни разу не ошиблась в конструкции.

Ни одного согласования. Ни одного проекта, кроме её собственных калек. Ни одной подписи, кроме её.

Первый — недострой. Второй — заперт. Третий — продан за копейки. Четвёртый — без входа. Пятый — чужой. Шестой — чужой. Седьмой — голый фундамент. Восьмой — стоит пустой.

Восемь безупречно сделанных вещей, из которых ни одна не устояла как её.

Она всегда думала, что дело в характере: женщина не умела оставаться, уходила, боялась, пряталась в комнате без окон.

А теперь сидела и думала другое, скучное и взрослое: у Евы не было ни одной бумаги. Ни одного договора. Ничего, что закрепляло бы за ней хоть один из восьми домов.

Она строила восемь раз и восемь раз оставляла всё на честном слове.

Алиса сидела на кровати и в первый раз за всю дорогу подумала не «бедная Ева», не «как страшно она жила», а очень простое и очень практическое:

а как надо было?

Она не знала.

Она знала, как строить. Она знала, как согласовывать. И за тридцать пять лет ей ни разу не пришло в голову, что это две разные вещи, которые кто-то должен соединить, — и что этим кем-то может быть она сама.

Двенадцать лет она считала свою работу вынужденной. Бумажной. Той, куда уходят, когда не хватило смелости.

А это была вторая половина ремесла, и она владела ею лучше всех в городе, и всё это время не догадывалась, зачем она ей.

✱ ✱ ✱

Она легла и не выключила лампу.

Лампа была казённая, на гнутой ноге, доставшаяся вместе с комнатой, и светила прямо в потолок.

Тридцать дней.

Пятого марта пандус надо будет разобрать — и разбирать его будет она, потому что позвать некого, и потому что Оскару восемьдесят, и потому что она его собирала.

Каждую доску. Каждый саморез. Каждое отверстие, просверленное сначала тонким, чтобы не повело.

Она лежала, смотрела на потолок, и в голове у неё сама собой считалась работа: гвоздодёр, шуруповёрт на обратном ходу, начинать с перил, потом настил, потом стойки.

Полтора дня, если одной.

Она это посчитала и только потом поняла, что посчитала, — и что за весь вечер ей ни разу не пришло в голову, что разбирать может кто-то другой.

Свет она так и не выключила.

Глава 25. Полтора дня

Февраль она дожила на третьей очереди.

Стоянка на двести сорок мест, контейнерная площадка, трансформаторная подстанция.

Работа была настоящая: там были вопросы по подъездам пожарной техники, по уклонам, по нормативному расстоянию до жилья, и Алиса решала их хорошо, потому что иначе не умела.

Просто она могла бы решать их с закрытыми глазами, и все это знали, включая её.

Утром она приходила, включала компьютер, открывала таблицу и понимала, что рабочий день закончится в шесть и ничего не произойдёт.

Так прошло двадцать четыре дня.

Ланге дважды звонил по второму участку — спрашивал, к кому идти в комитете, потому что там сменился человек. Она объясняла подробно, называла фамилии и время, когда лучше звонить.

Она не чувствовала ни ревности, ни обиды.

Один раз, положив трубку, она поймала себя на том, что не помнит, о чём был вопрос.

✱ ✱ ✱

Второго марта она написала заявление на два дня за свой счёт — четвёртое и пятое.

Петер подписал, не спрашивая.

— Ты туда? — сказал он всё-таки, уже отдавая бумагу.

— Туда.

Он покивал.

— Слушай, — сказал он. — Ты только не геройствуй. Найми людей. Я тебе денег дам, если надо, отдашь потом.

— Спасибо. Не надо.

— Алис.

— Петер, — сказала она. — Я его собирала.

Он посмотрел на неё, хотел что-то сказать и не сказал.

— Возьми хоть мою болгарку, — сказал он вместо этого.

— Мне не нужна болгарка. Там всё на саморезах.

✱ ✱ ✱

Четвёртого марта она выехала в шесть утра.

Было темно и мокро, снег на обочинах осел и стал серым. За городом пошёл туман, и она полтора часа ехала на сорока, глядя на две метровые полосы разметки перед капотом.

Она приехала в девятом часу, когда только-только рассвело и над корпусом ещё горел фонарь.

Тамара вышла на крыльцо в накинутом на плечи халате, увидела инструмент в её руках — и заплакала сразу, без предисловий, зажав рот рукой.

Алиса поставила сумку на землю.

— Тамара.

— Я ничего, — сказала Тамара сквозь ладонь. — Я сейчас. Вы не смотрите на меня.

— Тамара, вы простудитесь. Идите в дом.

— Я вам чаю сделаю.

Она ушла в дом и минут через десять вынесла кружку и поставила её на стул у крыльца — тот самый стул, на котором летом кто-то забыл кофту.

Кружка была с отбитой ручкой — той самой, из которой Алиса пила в ноябре.

Она к ней не притронулась.

Не потому, что не хотела чаю. Потому что если сесть, то потом придётся вставать.

✱ ✱ ✱

Начала она с перил, как и посчитала тогда, лёжа под лампой.

Это было правильно технологически и невыносимо по существу, потому что перила были из досок Оскара.

Она откручивала саморезы шуруповёртом на обратном ходу.

Они шли легко, все до одного, потому что она их когда-то не перетягивала — Оскар тогда сказал: не дави, оно само.

В этом была отдельная издёвка. Она сделала всё аккуратно, и поэтому оно разбиралось быстро.

Саморезы она складывала в жестянку из-под кофе.

К одиннадцати в жестянке было полторы сотни, и они гремели, когда она её переставляла.

Каждую доску она снимала и клала на землю на подложенные бруски, чтобы не пачкать.

Потом взяла карандаш и подписала торец.

П-1.

Постояла.

Потом подписала вторую: П-2.

Она не думала об этом заранее. Рука сделала сама — так, как размечают конструкцию, которую разбирают для переноса, а не для мусора.

Алиса посмотрела на эти две буквы и цифры.

Она могла бы стереть. Карандаш по сухому дереву стирается ладонью.

Она не стала.

✱ ✱ ✱

Оскар вышел в десятом часу, в той же кепке, хотя было холодно.

Он подошёл, посмотрел, как она работает, и остался стоять.

Он стоял минут двадцать, ничего не говоря, потом сказал:

— Настил снизу вверх снимайте. Сверху пойдёте — просядет и зажмёт.

— Спасибо.

— Ага.

Он ушёл и вернулся с гвоздодёром — своим, старым, длиннее её на две ладони, с обмотанной изолентой ручкой.

Положил на ступеньку и опять встал в стороне.

Помогать он не стал.

Он вообще ни разу не взял ничего в руки.

Алиса потом об этом думала долго и решила, что это было единственно верно: он ей ни разу за все три раза не помог руками. Он приносил доски, говорил, куда держать, и стоял рядом.

Он и сейчас стоял.

Часа в два он ушёл и вернулся с термосом.

Налил, поставил на ступеньку рядом с остывшей кружкой Тамары и сказал:

— Этот пейте. Тот уже холодный.

Она выпила.

Чай был очень крепкий и очень сладкий, и от него на минуту стало тепло рукам.

✱ ✱ ✱

Валери смотрела из окна.

Алиса заметила это к полудню: третье окно слева на первом этаже, и в нём — фигура в кресле.

Она отвернулась и стала работать быстрее.

Через час Тамара вышла и сказала:

— Она просит вас зайти.

— Тамара, я грязная вся.

— Она просит.

Алиса сняла перчатки, вытерла руки о штаны и пошла.

✱ ✱ ✱

По коридору она шла мимо открытых дверей.

В одной работал телевизор. Из другой пахло мандаринами, хотя был март. В третьей, той самой, где текло, теперь стояла кровать под окном.

Полоса утреннего света лежала на полу и доходила почти до её ног.

В комнате пахло чистым и немного мазью.

Обои на месте пятна были новые, светлее остальных, — переклеили в декабре, как обещали.

Валери оказалась очень маленькой и очень прямой женщиной с ясным лицом.

— Садитесь, — сказала она. — Вон туда.

Алиса села на край стула, положив руки на колени, чтобы не мазать.

— Это вы разбираете?

— Я.

— А почему?

Алиса открыла рот.

Она приготовила эту фразу ещё в машине. Она формулировала её всю дорогу, и там были слова «предписание», «нормативные требования», «путь эвакуации».

— Потому что я построила его без документов, — сказала она. — Так нельзя. Если бы кто-нибудь пострадал, отвечать было бы некому.

Валери подумала.

— Разумно, — сказала она.

Алиса подняла на неё глаза.

Она готовилась к чему угодно: к слезам, к упрёку, к «да кому мы нужны», к тому, что придётся утешать. Она не готовилась к слову «разумно».

— Я всю жизнь работала в бухгалтерии, — сказала Валери. — Сорок один год. Я знаю, что без документа ничего нет. — Она помолчала. — Я просто хотела на вас посмотреть.

— Зачем?

— Затем, что я в сентябре съехала во двор сама, — сказала она. — Первый раз за три года. И потом ещё девять раз. Я считала.

— Девять?

— Девять. Больше не вышло: похолодало, и меня не пускали. — Валери чуть усмехнулась. — Я тут теперь самая бывалая. Все ходят спрашивать, как оно.

Она сложила руки на пледе.

— Идите работайте, — сказала она. — И не расстраивайтесь. Вы мне девять раз дали. Это много.

Алиса встала.

В дверях она обернулась.

— Я попробую сделать заново, — сказала она. — Как положено. Это долго, я не знаю сколько. Может, год.

— Мне девяносто один, — сказала Валери спокойно. — Вы делайте. Не для меня, так для следующей.

✱ ✱ ✱

Алиса вышла на крыльцо и минуты три стояла, глядя в сторону дороги, на которой ничего не происходило.

Потом взяла гвоздодёр.

✱ ✱ ✱

Настил она снимала до темноты.

Доски шли тяжело — за зиму их прихватило, и в двух местах пришлось бить снизу, и одна треснула вдоль.

Треснувшую она отложила отдельно и не стала подписывать. Одна из сорока двух.

К шести стемнело, и Тамара вынесла удлинитель и переноску, и Алиса работала при этом жёлтом свете ещё два часа, и мошки не было, потому что март.

Дважды она садилась прямо на ступени и сидела по пять минут, не снимая перчаток.

Один раз уронила шуруповёрт, и он упал плашмя, и она долго проверяла патрон.

Она сняла весь настил.

Он лежал во дворе тремя стопками, каждая доска подписана карандашом с торца: Н-1, Н-2, Н-3 и дальше по порядку, до сорока одной.

В половине девятого она бросила и пошла в дом.

Тамара опять постелила ей в кабинете и принесла ужин на тарелке, накрытой второй тарелкой.

Алиса съела всё, не разбирая что.

✱ ✱ ✱

Ночью она проснулась в третьем часу и лежала, глядя в потолок.

Она думала не о пандусе.

Она думала о том, что через два дня приедет комиссия, составит акт, распишется, и на этом всё закончится: объект приведён в соответствие.

Приведён в соответствие.

Она сама писала эту формулировку сотни раз.

Она лежала и впервые в жизни понимала её изнутри — не как строчку в акте, а как то, что лежит во дворе разобранное и подписанное карандашом.

Приведён в соответствие с чем.

С требованиями. Требования правильные. Она их знает наизусть, она их защищала двенадцать лет, и она будет защищать их дальше, потому что без них дом номер два стоял бы с кирпичом, не перевязанным в углу.

Просто оказалось, что соответствие и польза — это две разные вещи, и что соединять их должен живой человек, каждый раз вручную.

И этого её никто никогда не учил.

✱ ✱ ✱

Утром пятого марта было минус два и очень ясно.

Стойки она выдёргивала с восьми.

Это была самая тяжёлая часть — они сидели в грунте и были прихвачены морозом, и первую она вынимала сорок минут.

Ту, с завалом, она оставила напоследок.

Не нарочно. Она поняла это, только когда дошла: пять стоек лежали в ряд, а шестая стояла одна посреди двора, как столб.

Руки к этому времени она почти не чувствовала.

Она подцепила её гвоздодёром, качнула, вынула и положила рядом с остальными.

Потом села на землю.

Стойка лежала перед ней. Обыкновенный брус сто на сто, с четырьмя отверстиями и потемневшим низом.

Единственная вещь во всей конструкции, которую она сделала плохо, — и вот она лежала точно так же, как пять других, сделанных хорошо.

Никакой разницы.

Совсем никакой.

Алиса сидела на мокрой земле среди разобранного пандуса и смеялась.

Она смеялась некрасиво и в голос, одна во дворе, и Тамара выглянула из окна гардеробной и тут же спряталась.

Потом перестала.

Она сидела и думала о том, что полгода носила этот завал в себе как позор. Что видела его первым делом на каждой фотографии. Что увеличивала снимок с Валери, чтобы проверить, на месте ли он.

Никто, кроме неё, не заметил его ни разу.

Он держал ровно столько же, сколько остальные. Он выдержал зиму. По нему девять раз съехала женщина девяноста одного года.

Она встала.

✱ ✱ ✱

Всё уместилось у забора, под навесом, где Оскар держал свои доски: сорок одна доска настила, четырнадцать перильных, шесть стоек, брусок обвязки и жестянка с саморезами сверху.

Он пришёл, посмотрел на подписанные торцы — П-1, Н-17, С-4 — и ничего не спросил.

— Плёнкой накрыть надо, — сказал он.

— У меня нет.

Он ушёл и принёс плёнку.

Накрывали вдвоём, и это был единственный раз за все три приезда, когда он взялся руками, — потому что плёнку одному не растянуть.

Придавили по краям кирпичами. Кирпичи он уложил вперевязку, аккуратно.

— На сколько это? — спросил он.

— Что?

— Ну, лежать-то ему сколько.

Алиса посмотрела на укрытую плёнкой стопку.

— Не знаю, — сказала она. — Долго.

— Ну, доска сухая, — сказал Оскар. — Полежит.

Он подоткнул плёнку с наветренной стороны.

— Вы главное номера не сотрите, — сказал он. — А то потом гадать будете.

✱ ✱ ✱

Уезжала она в четвёртом часу.

Двор был пустой и ровный. Земля на месте стоек была разворочена, и она её кое-как затоптала. У входа стоял старый бетонный пандус с трещиной и перилами из водопроводной трубы, и он был совершенно такой же, как в августе, когда она увидела его в первый раз и посчитала уклон с сорока метров.

Как будто ничего не было.

Она обошла машину, открыла дверь и оглянулась.

На крыльце стоял стул.

На стуле стояла кружка с отбитой ручкой — та самая, вчерашняя. Тамара забыла её унести, а Алиса так к ней и не притронулась.

Чай в ней замёрз не до конца и стоял тёмной шайбой у дна, и по краю шёл ободок инея.

Алиса подошла, взяла кружку и отнесла в дом, на стол в гардеробной, где висел график дежурств, расчерченный от руки по линейке.

Потом села в машину и поехала.

✱ ✱ ✱

Двести десять километров она проехала за четыре часа, потому что дважды останавливалась.

Первый раз — минут через двадцать, у поворота, где стояла заброшенная автобусная остановка с выбитым стеклом и расписанием на два рейса.

Второй — уже в темноте, на обочине трассы.

Она стояла у машины, смотрела на фары встречных и думала совершенно конкретную вещь.

Юбилей двенадцатого марта.

Она обещала приехать. Она приедет и сядет за стол, и Тамара скажет всем, кто разворачивал корпус, и все похлопают, и она посидит два часа и уедет.

А во дворе будет лежать под плёнкой сорок одна пронумерованная доска.

Она стояла на обочине и понимала, что это невозможно.

Не потому, что стыдно. Стыдно было бы пережить.

Невозможно потому, что она будет сидеть за столом, а через окно будет видно место, где ничего нет, и все за столом будут очень стараться про это не говорить. И Тамара будет говорить тост про то, кто разворачивал корпус. И это будет ровно то, что она ненавидит больше всего на свете: все всё понимают, все всё делают правильно, и никто ничего не может.

Сесть за этот стол и ничего не сделать — невозможно.

Значит, надо было что-то сделать.

Значит, надо было делать это законно: проект, расчёт, экспертиза, деньги, заказчик, конкурс. Всё то, чем она занималась двенадцать лет и что умела лучше всех в городе.

И тут она впервые за полгода почувствовала не пустоту.

Она почувствовала злость.

Не на инспектора — инспектор был прав. Не на Штерна, не на Петера, не на Тамару, которая назвала фамилию.

Злость была ровная, рабочая, направленная в конкретную сторону: на то, что нужную вещь нельзя поставить, потому что нет бумаги, — при том что она умеет делать эту бумагу лучше всех в городе.

Двенадцать лет она носила эту способность как приговор.

Оказалось, это инструмент. И до сих пор она ни разу не брала его в руки для себя.

✱ ✱ ✱

Домой она приехала в одиннадцатом часу.

Руки не разгибались, спина не гнулась, и на правой ладони под перчаткой всё-таки натёрло.

В комнате было холодно. Ада была на смене, квартира стояла пустая, и на кухне горела одна лампочка над плитой.

Она не стала мыться сразу.

Она села за стол — за тот, у окна, с лампой на гнутой ноге, — и придвинула к себе чистый лист.

Восемь фотографий стояли перед ней, прислонённые к стене.

Восемь домов, у которых не было ни одной бумаги.

Алиса взяла карандаш и написала сверху, печатными буквами, как пишут заголовок:

ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ.

Потом посмотрела на этот заголовок.

Потом зачеркнула и написала другое:

ЧТО ИМ НУЖНО. СПРОСИТЬ.

Она подчеркнула слово «спросить» дважды.

Ниже она стала писать столбиком — не решения, а вопросы.

Что нужно двадцати восьми людям, которые там живут, а не тому, кто хочет им помочь.

Кому это можно поручить, кроме себя.

Что должно быть на балансе и у кого.

Сколько стоит нормальный проект с расчётом.

Кто может выступить заказчиком, если у учреждения нет права.

Есть ли конкурс в июне и какие к нему требования.

Что говорить Штерну и надо ли ему вообще что-то говорить.

Она писала минут сорок, и почерк к концу поехал, потому что рука дрожала от усталости.

На последней строчке она остановилась и посмотрела на восемь фотографий.

Потом дописала:

позвонить ему.

Посмотрела на эту строчку.

Зачеркнула.

Написала снова, ниже, той же рукой:

позвонить ему.

И только после этого пошла мыть руки.

Глава 26. Что им нужно

Двенадцатого марта она приехала в час дня.

Во дворе стояли две чужие машины и микроавтобус из района. У крыльца, там, где раньше был её пандус, лежала земля, притоптанная и уже подмёрзшая.

В общем зале сдвинули столы.

Было человек сорок: жильцы, санитарки, повариха, водитель, кто-то из района, женщина из социального отдела с папкой и двое детей — внуки Тамары, которых привезли, потому что не с кем оставить.

На стене висела доска с фотографиями — за зиму прибавилось три новых, все с Нового года.

Рядом висела старая выгоревшая табличка со сдачи объекта, с фамилией Штерна.

На столах стояли салаты, компот в трёхлитровых банках и два торта.

✱ ✱ ✱

Тамара сказала тост в самом начале, чтобы не тянуть и чтобы все успели поесть горячее.

Она встала, держа стакан с компотом, и говорила минуты две: что корпусу двенадцать лет, что тут двадцать восемь человек и очередь на полтора года, что котёл поменяли, а крыша больше не течёт.

Потом она сказала:

— И вот ещё что. Тут у нас сидит человек, который этот корпус придумал.

Все посмотрели.

— Мы двенадцать лет живём в доме, где утром солнце в каждую комнату заходит, — сказала Тамара. — Мы всё думали: повезло. А это не повезло. Это она развернула.

Кто-то захлопал.

Алиса сидела с прямой спиной и очень ровным лицом.

Женщина из социального отдела повернулась к ней и спросила, из какой она организации.

— Я по согласованиям, — сказала Алиса.

— А, — сказала женщина и потеряла интерес.

Валери сидела через два человека и смотрела прямо перед собой. Когда хлопали, она не хлопала — руки у неё не поднимались, — но повернула голову и кивнула Алисе один раз, коротко, как кивают на совещании, когда согласны с выступающим.

✱ ✱ ✱

После стола все разбрелись.

Алиса вышла на крыльцо и стояла там, пока не вышел Оскар.

Он встал рядом, посмотрел на притоптанную землю и сказал:

— Ну.

— Ну.

Они помолчали.

— Я хочу сделать заново, — сказала Алиса. — По документам, чтобы уже не сняли. Это долго, полгода минимум, и не факт, что получится.

— Угу.

Он не обрадовался и не удивился. Он вообще ничему не удивлялся.

— Я хотела спросить. — Она повернулась к нему. — Что вам нужно?

Оскар посмотрел на неё.

— В смысле?

— В прямом. Если бы можно было сделать одну вещь — что бы вы попросили?

Он молчал так долго, что она успела пожалеть о вопросе.

— Не пандус, — сказал он наконец.

Он сказал это без вызова, буднично, глядя на дорогу.

Алиса почувствовала, как у неё горячо пошло от шеи вверх.

Полгода. Двенадцать гнутых гвоздей, сорванный ноготь, полторы тысячи из своих, потерянный участок, полтора дня разборки в марте.

✱ ✱ ✱

Она думала, что ослышалась.

— Пандус хороший был, — сказал Оскар. — Крепкий. Я по нему всю зиму ходил.

— Так почему не пандус?

— Потому что вы его сделали, чтобы съехать. А съехать — это метр.

— Не поняла.

— Пойдёмте покажу.

Он пошёл со двора, и она пошла за ним — к калитке, потом за калитку, по той самой дороге, по которой она приезжала двенадцать раз и ни разу не прошла пешком.

Она всегда подъезжала к крыльцу.

От калитки до дороги было метров восемьдесят.

Дорожка была бетонная, старая, разбитая на плиты. Плиты стояли враздрай: одна выше, другая ниже, между ними щели в ладонь, а по краям — раскисшая колея.

Перепад между двумя соседними плитами она прикинула на глаз: сантиметров восемь.

Оскар шёл впереди и молчал.

— Валери девять раз съехала, — сказал он через полсотни шагов. — А дальше что?

Алиса остановилась.

— Дальше вот это, — сказал Оскар и показал подбородком на плиты. — Тут коляска встаёт намертво. И санитарке одной не протолкать, надо двоих. А двоих нет.

Он пошёл дальше.

— До магазина восемьсот метров, — сказал он. — До остановки шестьсот. Автобус два раза в день. Скамейки нет ни одной, а идти в нашем возрасте — надо садиться через каждые сто метров.

Он остановился у дороги и повернулся.

— Вы нам сделали, как выйти из дома, — сказал он. — А выйти некуда.

Мимо прошла машина и обдала их из лужи.

— Я не в упрёк, — сказал Оскар. — Вы одна из всех хоть что-то сделали.

— Это хуже, чем упрёк.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю только сейчас.

✱ ✱ ✱

Они шли обратно молча.

Алиса считала.

Восемьдесят метров дорожки — снять плиты, выровнять основание, уложить заново с уклоном, водоотвод по краю. Скамейка на середине. Ещё одна у калитки. От калитки до остановки шестьсот метров — это уже не их земля, это муниципальная, это другая история, но это возможная история, потому что там нужен всего лишь ровный край и два места, где можно сесть.

Козырёк над крыльцом, чтобы не мокли, пока ждут машину.

Свет над этим козырьком, потому что автобус приходит в темноте.

И пандус.

Пандус был последним пунктом в её голове, и она поймала себя на этом уже во дворе.

Ровно то, что она сделала первым и единственным, в правильном порядке стояло последним.

Она сделала не то, что нужно. Она сделала то, что было ей по силам и что было видно. То, за что скажут спасибо.

Она полгода считала, что построила это для них.

Она построила это для того, чтобы перестать быть человеком, который двенадцать лет ничего не построил.

— Оскар.

— Ага.

— А почему вы мне тогда не сказали?

Он пожал плечами.

— Так вы не спрашивали, — сказал он. — Вы приехали и стали делать. Я и подумал: человек хочет пандус, пусть делает пандус. Хоть что-то.

✱ ✱ ✱

Вечером она обошла всех.

Она не планировала этого — просто зашла к Тамаре договорить и осталась до одиннадцати.

Она обошла все комнаты, где не спали, и посидела в каждой.

Это оказалось трудно: люди не отвечают на вопрос «что вам нужно». Они отвечали «всё хорошо», «мы не жалуемся», «спасибо вам большое», «нам бы ничего не надо, лишь бы вы здоровы были».

Так отвечала бы и она сама. Так она отвечала Марку девять дней подряд.

Тогда она стала спрашивать по-другому.

Она спрашивала: а что вы сегодня не смогли сделать? А куда вы сегодня не пошли? А что вы просили и вам сказали, что нельзя?

И вот тогда пошло.

Не пускают к воде, потому что склон. Нельзя выйти покурить, потому что курилка за углом, а до угла лёд. Стиральная одна, и очередь по спискам. В столовой сквозняк от той самой вытяжки, которую она сама и наладила, — теперь дует по ногам, и надо поставить экран, это две тысячи и полдня работы.

Один мужчина попросил, чтобы в коридоре было светлее, потому что он плохо видит и держится за стену, и рука пачкает обои, и ему из-за этого стыдно.

Женщина из третьей комнаты, той самой, где текло, сказала, что ей ничего не надо, а потом, уже в дверях, спросила, нельзя ли повесить крючок в ванной — на уровне сидящего, потому что халат класть некуда и он падает на мокрое.

Крючок.

Алиса записала: крючок, шестьдесят сантиметров от пола, четыре штуки, три ванных.

К одиннадцати у неё было четыре страницы.

Ни на одной из них не было ничего, что стоило бы дороже пандуса.

✱ ✱ ✱

Ночевала она опять в кабинете.

Спала она плохо: за стеной ходили, кто-то кашлял, в трубах гудело.

Утром, сидя в машине перед выездом, она перечитала эти четыре страницы и отчеркнула то, что можно было сделать за деньги, которых нет, и то, что требовало только бумаг.

Бумаг требовало больше половины.

Экран на вытяжку — это не деньги. Это заявка в район на две тысячи и полдня работы, и её никто не подал за три года, потому что некому написать одну страницу.

Свет в коридоре — это не деньги, это норматив освещённости, который здесь не выдержан, и его невыполнение обязано устранить учреждение за счёт бюджета, и об этом есть кому написать.

Дорожка — это тоже норматив, только другой, и по нему у района есть программа, и в этой программе есть деньги, и заявка подаётся до пятнадцатого апреля.

Алиса сидела в машине и понимала, что впервые за двенадцать лет держит в руках вот эту толстую, скучную, никем не любимую науку — и держит её не для того, чтобы кому-то отказать.

Всё, что она умела, вдруг оказалось не стеной, а ключами.

Она знала, кому писать. Она знала, в каком порядке. Она знала, какие три слова надо поставить в заявку, чтобы её не завернули на первом круге, и знала, что если позвонить в четверг после обеда, то возьмут трубку, а в понедельник — нет.

Двенадцать лет.

✱ ✱ ✱

В понедельник она пошла к Штерну.

Она записалась через секретаря, на пятнадцать минут, и пришла с одной папкой.

Петер об этом не знал.

Штерн был занят и не скрывал этого.

— Слушаю.

— Мне нужен проект. Бесплатно.

Он поднял брови.

— Пандус, дорожка восемьдесят метров, козырёк над входом, — сказала Алиса. — Учреждение социального обслуживания, двадцать восемь мест. Стадия — рабочая документация, объём небольшой. Расчёт я организую сама.

— И почему я должен это делать?

— Потому что заявка в районную программу подаётся до пятнадцатого апреля, — сказала Алиса. — Без проекта её не примут. Деньги в программе есть, они лежат третий год, потому что никто не подаёт заявки, потому что некому делать проект.

— Это не ответ на мой вопрос. Это ответ на вопрос, почему это надо району.

— Второй участок набережной, — сказала Алиса. — Комитет по берегоукреплению. Собственник в банкротстве. Охранная зона. Всё это веду не я уже месяц, и вы знаете, как оно идёт.

Штерн отложил ручку.

— Идёт плохо, — сказал он.

— Идёт очень плохо.

Он смотрел на неё секунд десять.

— Вы мне сейчас предлагаете сделку.

— Да.

— Впервые за тридцать лет мне предлагает сделку согласователь.

— Мне тридцать пять лет, — сказала Алиса. — Я двенадцать из них проходила комитет и ни разу не привезла отказ. Я не знала, зачем мне это было нужно, до прошлой недели.

— И зачем же?

— Чтобы то, что сделано руками, нельзя было отобрать.

Штерн хмыкнул.

— Складно.

— У меня в феврале снесли пандус, который я построила сама, — сказала Алиса. — Законно снесли. По предписанию, в котором стоит моя фамилия. Я его сама и разбирала.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Это вы?

— Это я.

✱ ✱ ✱

Штерн встал и подошёл к окну.

— На табличке кто будет? — спросил он.

Вот оно, подумала Алиса.

— Вы, — сказала она.

Он обернулся.

— Я серьёзно, — сказала она. — Пишите что хотите. Мастерская Штерна, главный архитектор Штерн, любая формулировка. Мне нужен пандус, а не табличка.

Штерн смотрел на неё.

— Двенадцать лет назад, — сказал он вдруг, — вы разворачивали корпус на юго-востоке. Поперёк участка, углом к склону. Земляных работ вышло на треть больше, и я вам за это устроил разнос при всех.

Алиса не шевельнулась.

— Я вас не помню в лицо, — сказал Штерн спокойно. — Я помню тот разворот. Я потом лет пять его вспоминал.

Он вернулся к столу.

— Делаем, — сказал он. — Дайте техзадание к среде. И на второй участок возвращайтесь, я скажу вашему Петеру.

— Петер меня снял не из-за вас?

— Петер вас снял, потому что испугался, — сказал Штерн. — Он хороший администратор и трус. Это обычное сочетание, вы к нему привыкайте.

Он уже смотрел в бумаги.

— И вот что, — сказал он, не поднимая головы. — Техзадание пишите сами и подробно. Я вам дам девочку, она нарисует. Но думать за вас никто не будет: это ваш объект, а не мой.

— Я поняла.

— Ничего вы пока не поняли, — сказал Штерн. — Но поймёте.

✱ ✱ ✱

Она вышла из бизнес-центра в пятом часу.

На парковке она села в машину и не завела.

Она достала телефон, открыла заметку, которую написала пятого марта в половине первого ночи, и стала перечитывать.

Четырнадцать вопросов. Все, кроме последнего, к сегодняшнему дню имели ответ или план ответа.

Последний был написан дважды: один раз зачёркнутый, второй — под ним.

позвонить ему.

Позвонить ему было нельзя.

У неё не было его номера. У неё был мёртвый номер с сайта, адрес мастерской в городе за четыреста двадцать километров и восемь фотографий, на восьмой из которых карандашом написано, как проехать к дому, где хозяин не живёт.

Алиса сидела на парковке и думала совершенно трезво.

Она провела шесть месяцев, доказывая себе, что не побежит первой.

Она произносила это Рите, Аде, самой себе перед сном. Она называла это проверкой. Она гордилась формулировкой.

Она провела эти шесть месяцев не зря: она разобрала пандус, потеряла участок, вернула участок, поняла, зачем ей её профессия, и научилась спрашивать людей, что им нужно, вместо того чтобы решать за них.

И всё это время в углу её жизни стояли восемь фотографий, и она их не убрала, и не повесила, и не спрятала, и каждое утро вставала к ним лицом.

Она открыла календарь.

Апрель был расписан плотно: заявка, комитет, два выезда, экспертиза по третьей очереди, возврат на второй участок.

Пятнадцатое апреля — заявка. До пятнадцатого — техзадание, проект, расчёт, письма, согласия, три подписи в районе.

Двадцать восьмое и двадцать девятое марта были выходными.

✱ ✱ ✱

Она набрала Риту.

— Рит.

— О, живая.

— Слушай. — Алиса смотрела на приборную панель, где до сих пор лежала сосновая иголка, привезённая в августе. — Скажи мне честно. Если я сейчас поеду за четыреста двадцать километров к человеку, который за полгода не написал мне ни строчки, — это что?

Рита помолчала ровно секунду.

— Это машина, бензин и восемь часов, — сказала она. — Ты чего спрашиваешь-то?

— Я спрашиваю, не унизительно ли это. Он мне за полгода не написал ни слова.

— Алис. — Рита вздохнула. — Ты полгода мне рассказываешь, как ты не бежишь первой. Я всё жду, когда ты заметишь.

— Что замечу?

— Что он тоже не бежит первым, — сказала Рита. — И что вы так можете до пенсии.

Алиса молчала.

— Слушай, — сказала Рита другим голосом. — Я тебе одну вещь скажу, и ты не обижайся. Ты полгода очень красиво росла. Правда. Я тобой горжусь, я не шучу.

— Но?

— Но ты в какой-то момент перепутала. Не бежать первой — это про Ника. Это про человека, который тебя не ждёт. — Она помолчала. — А тут ты просто боишься.

— Боюсь.

— Ну так и я бы боялась, — сказала Рита. — Езжай.

✱ ✱ ✱

Домой она приехала в семь.

Восемь фотографий стояли на столе, прислонённые к стене.

Ада была дома, на кухне работал телевизор.

Алиса прошла к себе, не раздеваясь, подошла к столу и взяла восьмую.

Низкий дом боком, сосны, снято с шестидесяти шагов чужой рукой. На обороте карандашом, его почерком:

Восьмой.

Дом за соснами, четыре километра по грунтовке после моста. Хозяин не живёт.

Алиса стояла с фотографией в руках.

Это был единственный адрес, который он ей дал.

Не адрес мастерской. Не номер телефона. Не «приезжай».

Он написал ей, как проехать к пустому дому.

И она полгода читала это как «мне нечего тебе сказать».

А это могло значить прямо противоположное: дом стоит, я в нём не живу, дорогу знаешь.

Она посмотрела на эту строчку ещё раз.

Человек, который не умеет просить, оставил ей единственное, что умел: маршрут.

Восьмой дом. Четыре километра по грунтовке после моста.

Она положила фотографию на стол, взяла телефон и написала Тамаре: «Техзадание пришлю во вторник. В выходные меня не будет».

Потом достала сумку с антресоли.

Собиралась она минут пятнадцать: две смены, зарядка, тёплая куртка, перчатки, потому что март.

В последний момент она вернулась к столу, взяла восьмую фотографию и положила её в боковой карман сумки — не в папку, не между страниц, а так, чтобы можно было достать одной рукой.

Свет она выключила уже в прихожей.

Глава 27. Дорога

Она выехала в пятницу, двадцать седьмого марта, в половине шестого вечера, сразу после работы.

До моста было около шестисот километров.

Она посчитала это ещё в среду и решила ехать через ночь с остановкой: пятьсот километров до заправки с гостиницей, там переночевать, утром двести оставшихся.

К десяти вечера план перестал существовать.

Она проехала заправку с гостиницей, посмотрела на светящуюся букву на щите и не свернула.

Через сорок километров она об этом пожалела, а через восемьдесят перестала.

✱ ✱ ✱

В час ночи она остановилась на площадке для отдыха, поставила будильник и спала в машине сорок минут, откинув сиденье и накрывшись курткой.

Проснулась от холода, завела двигатель, погрела руки о дефлектор и поехала дальше.

Рядом стояли три фуры. В одной кабине горел свет.

В четыре стало совсем пусто.

Дорога шла ровно, фур почти не было, и на длинных прямых она ловила себя на том, что разговаривает вслух — не фразами, а отдельными словами, как он тогда, в ноябре, когда ехал в её город одиннадцать часов подряд.

Она этого, конечно, не знала.

Она думала о технике безопасности: сколько можно за рулём, где будет следующая заправка, что делать, если пойдёт снег.

Про то, что она скажет, она не думала совсем.

Она попробовала один раз, где-то на третьем часу, — и обнаружила, что все фразы, которые приходят в голову, состоят из объяснений: почему она не приехала раньше, почему не искала, что у неё было с сентября по март.

Всё это было про неё.

Она перестала думать и включила радио.

✱ ✱ ✱

Светать начало в шестом часу.

Море появилось слева около семи.

Она увидела его в разрыве между холмами — серую полосу под низким небом, — и через несколько километров оно пропало, и она поймала себя на том, что ждёт, когда оно появится снова.

Ровно как в августе.

Тогда она сидела справа, держала на коленях обувную коробку и не знала, куда они едут. Вёл он.

Сейчас она вела сама, и коробка стояла на подоконнике в комнате с цветочными обоями за шестьсот километров отсюда, и она точно знала, куда едет и сколько осталось.

Она не была уверена ни в чём другом, но это она знала.

На приборной панели, у стекла, лежала сосновая иголка. Она пролежала там всю осень и зиму, высохла и стала ломкой, и Алиса ни разу её не выбросила, хотя мыла машину дважды.

✱ ✱ ✱

В посёлке перед мостом она остановилась у магазина.

Магазин только открылся. Она купила воду, хлеб и две пачки печенья, потому что ехать в чужой дом с пустыми руками было нельзя, а ничего лучше там не было.

Печенье она потом так и не достала из пакета.

Продавщица посмотрела на неё сонно.

— Издалека?

— Издалека.

— К кому едете-то?

Алиса подумала.

— К дому за соснами, — сказала она. — Через мост, потом грунтовка.

— А, это к Виктору, — сказала продавщица. — Он вчера тут был, батон брал.

Алиса стояла с бутылкой воды в руке.

— А ещё кто-нибудь там есть?

— Да кто там будет. — Продавщица зевнула. — Дом пустой стоит, сколько живу.

— Совсем пустой?

— Ну хозяин появляется. Не летом. Зимой приезжал, я его видела. — Она подумала. — Немолодой такой, седой. Он у нас краску брал два раза.

Алиса поставила бутылку на прилавок.

— Когда он последний раз приезжал?

— Да не помню я. — Продавщица пробила чек. — В феврале, что ли. Печенье в пакет?

✱ ✱ ✱

Мост она проехала на первой.

Он был всё тот же — деревянный, узкий, зеркала прошли впритирку с перилами.

Дальше пошла та самая грунтовка. Четыре километра.

За зиму её разбило: колеи стали глубже, лёд в них подтаял и стоял чёрной водой, и машину вело. Она сбросила до двадцати и ехала так, как ездят по льду, — не тормозя и не выкручивая.

Один раз села передним колесом и минут пять качалась взад-вперёд — газ, назад, газ, назад, — пока не выбралась, забросав себе брызгами всё правое крыло.

Она вышла посмотреть, не оторвала ли брызговик, и, стоя на коленях у переднего колеса, услышала тишину.

Сосны стояли по обе стороны, тёмные и прямые, и сверху шёл ровный шум, который не был похож ни на что другое.

Она вспомнила, что тогда, в августе, тоже вышла — но не здесь, а уже во дворе.

✱ ✱ ✱

Последний поворот она узнала за сто метров.

Она сбросила совсем и поехала шагом, как ехал тогда он.

Сосны расступились точно там, где должны были.

Дом стоял на поляне.

Одноэтажный. Низкий. Пологая кровля уходила вправо. Окна смотрели в лес.

Всё было как на фотографии, которая лежала у неё в боковом кармане сумки и которую она за полгода выучила наизусть, — кроме одного.

Дом был другого цвета.

Обшивка, которая в августе была тёмная, серая от лет, теперь шла светлым: не белым, а тёплым, песочным, и по нижнему поясу видно было, где кисть остановилась и куда ещё не дошли.

Кто-то красил его всю зиму, помаленьку, по погоде.

Алиса сидела и смотрела.

В августе этот дом стоял законченным и мёртвым, как второй, — достроенный, обшитый, с водостоком, и трава в стыках плитки была стрижена, и от этого было ещё хуже.

Теперь он был недокрашен.

Незаконченная вещь выглядит живой. Она это знала профессионально, но никогда не думала об этом вот так.

Алиса остановила машину метрах в тридцати и не заглушила мотор.

Она сидела, положив обе руки на руль, и смотрела прямо перед собой.

В августе на этом месте сидел он и не мог выйти семь минут. Она тогда не торопила.

Мотор работал.

Она поймала себя на том, что делает ровно то же, что делал он, — и что дальше по этому сценарию надо повернуть ключ.

Она повернула.

✱ ✱ ✱

Стало очень тихо.

Она вышла из машины и постояла у дверцы.

Двор был прибран.

Трава скошена под зиму, дорожка от крыльца выметена, у стены под навесом стояли козлы, лежали доски и стоял мешок с чем-то сыпучим, накрытый куском рубероида.

Никого не было.

Ни машины, ни человека, ни голоса.

Алиса пошла к дому.

Она шла и слышала свои шаги по гравию, и это было единственное, что было слышно, кроме сосен.

На крыльце стояла банка с краской, накрытая куском полиэтилена и обвязанная бечёвкой.

Рядом — кисть, вымытая и поставленная щетиной вверх в консервную банку, чтобы не мялась.

На перилах висела тряпка, выстиранная и высохшая.

Дверь была заперта.

Алиса тронула ручку — не чтобы войти, а чтобы убедиться.

✱ ✱ ✱

Она обошла дом кругом, по скошенной траве, отмечая на ходу состояние обшивки.

С обратной стороны, там, где раньше была глухая стена, теперь стояло окно — новое, ещё в заводской плёнке по краям, врезанное аккуратно, с наличником.

Алиса остановилась перед ним.

Она вспомнила эту стену. Она стояла тут в августе, пока Марк ходил по комнатам, и отметила про себя, что стена глухая и что за ней тёмная комната, у которой окно заложено щитом.

Она посчитала по фасаду.

Окно приходилось не на тёмную комнату. Оно приходилось на соседнюю — на большую, где стоял верстак.

Кто-то прорубил окно в мастерской.

Она стояла и смотрела на него, и до неё доходило медленно.

Тёмную комнату не тронули. Тёмная комната как была, так и осталась — заложенное окно под потолком, стол с подводкой воды, ящик на четыре бачка.

А в соседней, где стоял верстак, прорубили окно. Большое, в человеческий рост, на север.

Ровный северный свет.

Так делают, когда собираются работать при дневном.

✱ ✱ ✱

Она вернулась к крыльцу и села на ступеньку.

Было полдесятого утра.

Она проехала шестьсот километров и просидела за рулём шестнадцать часов, и теперь сидела на чужом крыльце, и у неё было ровно два варианта: ждать или уехать.

Она достала телефон.

Связи не было — одна палка, и та мигала и пропадала. Сообщение Рите ушло только с третьей попытки, и то, наверное, не ушло.

Она положила телефон экраном вниз на ступеньку и стала смотреть на сосны.

Сверху шёл ровный шум, и было слышно, как где-то далеко, за деревьями, идёт вода.

Через какое-то время она поймала себя на том, что не нервничает.

Это было странно и очень заметно: она сидела на холодной ступеньке в чужом дворе, не зная, придёт ли сюда сегодня хоть кто-нибудь, — и внутри было спокойно и почти пусто, как бывает, когда решение уже принято и обсуждать больше нечего.

Она приехала.

Шестьсот километров, ночь за рулём, сорок минут сна на площадке для отдыха, одна посадка в колею.

Что бы дальше ни было, эту часть она сделала — сама, без чужой карты, по адресу, который прочитала правильно.

Полгода она объясняла Рите, что не побежит первой.

Оказалось, дело было вообще не в этом.

Дело было в том, что она первый раз в жизни куда-то ехала не потому, что позвали, и не потому, что так надо, а потому, что решила сама. И это оказалось не унизительно и не страшно. Это оказалось просто длинно и холодно.

✱ ✱ ✱

К десяти солнце поднялось и стало пригревать сквозь ветровое стекло — она пересела в машину и открыла дверь, чтобы сидеть в тепле и слышать двор.

Виктор появился в одиннадцатом часу.

Он вышел из-за сосен пешком, со стороны дороги, с сумкой через плечо, и увидел её издалека.

Он не удивился. Он даже шага не сбавил.

Он вообще, кажется, никогда не удивлялся — в этом они были похожи с Оскаром, и она подумала, что, наверное, все такие люди похожи.

— Приехала, — сказал он.

— Приехала.

Он подошёл, поставил сумку и посмотрел на её машину.

— На этой? По грунтовке? — Он покачал головой. — Ты садилась.

— Один раз.

— Ну и хорошо, что один. В прошлом году тут «уазик» на брюхе сидел, тракторм тащили.

Он сел на ступеньку рядом — не близко, оставив между ними полметра.

— Он был, — сказал Виктор.

Алиса не повернула головы.

— Когда?

— В декабре приезжал, перед самыми праздниками. Потом в феврале. — Виктор смотрел прямо перед собой. — Красили вон. По погоде, когда выше пяти.

— Он красил?

— Он и красил. Я подавал и держал стремянку.

Он помолчал.

— Окно вон прорубил, — сказал он. — Я говорил: не надо, стена несущая. Он говорит: перемычку поставим. Поставили.

✱ ✱ ✱

Алиса смотрела на скошенную траву.

— Он сейчас где?

— Дома, — сказал Виктор. — Работает. У него там ателье, что ли, он снимает людей.

— Ателье.

— Ну как это называется. Фотографирует.

Он достал сигареты, посмотрел на них и убрал обратно.

— Он тут в феврале три дня жил, — сказал Виктор. — Первый раз ночевал внутри. До этого не заходил ночевать, всё в машине.

Алиса молчала.

— Он про тебя спрашивал, — сказал Виктор.

— Что спрашивал?

— Не приезжала ли.

Алиса медленно повернула к нему голову.

— Я говорю: кто? — Виктор пожал плечами. — А он: женщина, которая со мной была в августе. Я говорю: нет. Он говорит: ну ладно.

— И всё?

— И всё. Он больше не спрашивал. — Виктор помолчал. — Он в феврале в последний день ещё раз спросил. Уже в машине сидел, стекло опустил и спросил.

— То же самое?

— То же самое.

✱ ✱ ✱

Она сидела очень прямо.

— И что вы ответили?

— Что не приезжала, — сказал Виктор. — А что мне ещё отвечать.

Он повернулся к ней впервые за весь разговор.

— Ты бы приехала на месяц раньше — застала бы.

— Я не могла на месяц раньше.

— Так и он не мог, — сказал Виктор. — У вас это семейное, что ли.

Алиса засмеялась — коротко, неожиданно для себя.

Виктор посмотрел на неё искоса.

— Я не смешно сказал, — заметил он.

— Я знаю.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к двери.

— Пойдём, — сказал он. — Чаю дам. У меня и ключ есть, чего мы тут сидим.

✱ ✱ ✱

Ключ у Виктора был на кольце вместе с другими, и он долго его искал.

В доме пахло краской и деревом.

Внутри было теплее, чем снаружи, — топили, значит, недавно.

Пол в большой комнате был застелен газетами, на верстаке стояли банки, а через новое окно шёл свет и лежал широкой полосой на досках.

Алиса остановилась посреди комнаты.

Она была тут в августе. Тогда пахло мышами, а по стенам лежал грунт ровными полосами, и на этом всё кончалось.

Теперь стены были покрашены до половины.

Тем же тёплым песочным, что и снаружи.

Она провела ладонью по стене — краска была сухая и чуть шероховатая.

— Он сюда переедет? — спросила она.

Виктор гремел чайником на плитке, поставленной прямо на верстак, рядом с банками.

— Спрашивай у него, — сказал он. — Я знаю только, что он ключ забрал.

Алиса обернулась.

— Когда?

— В декабре. — Виктор поставил чайник. — Приехал, поднялся на крыльцо, взял ключ со ступеньки, где он полгода пролежал, и в карман положил. Ничего не сказал.

Он достал две кружки, обе разные.

— Я тогда понял, что он вернётся, — сказал Виктор. — Человек не берёт ключ от дома, в который не собирается.

Он налил.

— Я восемь лет тут кошу, — сказал он. — Восемь лет, каждое лето. Я уж думал, так и буду до конца.

— Зачем вы это делали?

Виктор поставил чайник.

— А чего мне было делать, — сказал он. — Она дом построила. Дом стоит. Не зарастать же ему.

✱ ✱ ✱

Они пили чай, сидя на козлах, потому что стульев не было.

Виктор рассказывал про кровлю: что весной надо перебрать конёк, что снег сходил неудачно и сорвал два листа, что он один туда уже не полезет — шестьдесят три года, и колено.

Потом про то, что колодец надо чистить, а он третий год не чищен.

Потом замолчал.

Алиса слушала и смотрела на полосу света на полу.

Полоса медленно ползла к её ногам.

Она поймала себя на том, что прикидывает, сколько тут работы: покрасить вторую половину стен, вывести углы, поставить плинтус, разобраться с полом — доска местами играет, надо смотреть лаги.

Это было не её дело.

Она всё равно считала.

— Мне ехать шестьсот километров обратно, — сказала она.

— Ага.

— Или четыреста двадцать до него.

Виктор отхлебнул.

— Ага, — сказал он.

Он поставил кружку на верстак.

— Ты вот что, — сказал он. — Ты не ко мне приехала.

— Я приехала по адресу, который он написал.

— Он тебе адрес дома написал, — сказал Виктор. — Потому что человека адрес написать не смог.

Он посмотрел на неё.

— Ты дом видела, — сказал он. — Дом покрашен, окно прорублено, ключ у него в кармане. Больше я тебе ничего не расскажу. Я не за него говорю, я и так лишнего наговорил.

Алиса поставила кружку на верстак, рядом с его.

Алиса встала.

— Как отсюда быстрее? — спросила она.

— Через мост и налево, — сказал Виктор. — Потом всё время по трассе, часов шесть, если не гнать. Заправься на выезде, дальше долго ничего не будет.

Он проводил её до машины.

Пока она разворачивалась, он стоял и смотрел, а потом махнул рукой — не прощаясь, а показывая, что справа яма.

Она объехала.

В зеркале дом уходил медленно: светлый снизу, тёмный сверху, недокрашенный ровно до половины.

За ним стояли сосны.

✱ ✱ ✱

Она заправилась на выезде из посёлка, купила кофе в бумажном стакане и выпила его на месте, стоя у колонки, потому что руки дрожали от усталости и нужно было хоть что-то.

Потом села в машину и посмотрела на часы.

Половина первого.

Шесть часов — значит, к семи вечера. К половине восьмого, если по дороге поесть.

Она открыла карту и нашла улицу — ту самую, со старого сайта, которую знала наизусть с сентября.

Улица, дом, вход со двора.

Алиса поставила телефон в держатель, пристегнулась и выехала на трассу.

Дорога шла на север, и море ушло вправо и осталось за спиной.

Глава 28. Доска

В его город она въехала в двадцать минут восьмого.

Город был ей незнаком совершенно: другая планировка, другие дома, трамвай, которого у неё дома не было.

Она ехала по навигатору и смотрела по сторонам, и ловила себя на том, что примеряет: вот здесь он ездит. Вот этот перекрёсток он проезжает каждый день.

Улицу она нашла с первого раза.

Дом был длинный, четырёхэтажный, довоенный или сразу послевоенный, с высокими окнами и облупленной штукатуркой по цоколю. Бывший проектный институт — она поняла это по окнам, не читая вывесок: такие окна делали только там, где чертили.

Вход со двора.

✱ ✱ ✱

Она заехала под арку и остановилась.

Двор был обыкновенный: асфальт, разметка на парковочные места, четыре машины, мусорные баки за загородкой, тополь у трансформаторной будки.

Одна из машин была его.

Она узнала её сразу и целиком, всем телом.

Это было очень странное ощущение — сильнее, чем когда она увидела дом. За девять дней она провела в этой машине больше времени, чем в собственной квартире за тот месяц.

Она помнила, как открывается бардачок и что там лежат очки и жёлтая карта области, сложенная не по сгибам.

Правое зеркало было по-прежнему подклеено.

На лобовом лежала пыльца.

✱ ✱ ✱

Она заглушила мотор и осталась сидеть.

В подъезде — а это был не подъезд, а вход с бетонным крыльцом в три ступени и железной дверью — горел свет.

Наверху горели окна третьего этажа. Все четыре.

На втором было темно.

Алиса посмотрела на них.

Потом посмотрела на себя в зеркало заднего вида и увидела женщину, которая двадцать шесть часов назад вышла из офиса, из них шестнадцать провела за рулём, спала сорок минут в машине на площадке для отдыха и ела последний раз на заправке в час дня.

Она сделала что могла: причесалась пальцами и вытерла салфеткой полосу грязи на скуле, которую посадила утром, когда лазила под машину смотреть брызговик.

Куртка была в глине по правому боку.

Стало не лучше.

Она посидела ещё минуту и вышла.

✱ ✱ ✱

Дверь была не заперта.

Внутри был длинный коридор с линолеумом в ромб, покрашенные до половины стены и лестница с широкими маршами — такие делали, когда людей ходило много.

Пахло пылью и старой бумагой — так пахнет во всех зданиях, где полвека что-то чертили.

Она поднялась на второй этаж и остановилась.

Вдоль стены стояли коробки. Штук тридцать, картонные, разного размера, ровным рядом, и на торцах чёрным маркером были написаны короткие слова.

«Старый мост, третья опора».

«Пакгауз у воды, южная стена».

«Депо, северный фасад».

«Гаражи».

Алиса прошла вдоль них, читая.

Ни одного имени. Ни одной фамилии. Ни одной даты, кроме года на торце.

Восемь лет.

Она дошла до конца ряда и постояла.

Дверь в конце коридора была приоткрыта, и за ней было темно.

Она пошла на третий.

✱ ✱ ✱

Дверь на третьем была открыта настежь.

Из неё падал свет на площадку, и оттуда шёл голос — не его, женский, и ещё один, детский, и оба смеялись.

Алиса остановилась на верхней ступеньке.

— …нет, ты стой, стой! — говорила женщина. — Ты стой, пожалуйста, две секунды. Две! Ну скажите ей!

— Пусть бегает, — сказал его голос.

Алиса взялась за перила.

— Как это пусть бегает? Мы за что деньги платим?

— Вы за карточку платите, — сказал он. — Карточку я вам сделаю. Просто она у вас будет живая, а не как в паспорте.

Ребёнок засмеялся и, судя по звуку, побежал.

✱ ✱ ✱

Она стояла на площадке минут пять.

Она слышала, как он работает: короткие фразы, паузы, щелчки затвора — редкие, по одному, не очередями.

Между щелчками он разговаривал. Она не разбирала слов, только интонацию: он спрашивал.

Потом съёмка кончилась.

Из двери вышли женщина лет тридцати и девочка лет шести в расстёгнутой куртке, женщина на ходу говорила «спасибо, спасибо большое», девочка держала в руке что-то шуршащее.

Они прошли мимо Алисы.

Женщина сказала «здравствуйте» и посмотрела на неё с тем коротким любопытством, с каким смотрят на чужого человека в подъезде.

— Здравствуйте, — сказала Алиса.

Они спустились. Внизу хлопнула дверь.

Стало тихо.

✱ ✱ ✱

Она подошла к двери и заглянула.

Комната была большая и почти пустая, с двумя окнами на юг, за которыми уже темнело. Горели две лампы на стойках и одна под потолком.

Посередине стоял стол на козлах, у стены — стеллаж, чайник и шесть чашек.

Он стоял к ней спиной и сматывал провод.

Он делал это медленно, кольцами, перехватывая через ладонь, и Алиса стояла в дверях и смотрела, как он мотает этот провод, и не могла ничего сказать.

Он был всё тот же.

Та же куртка, надетая поверх свитера прямо в помещении, потому что тут плохо грели. Та же спина, те же плечи, та же манера стоять — вес на одну ногу.

Он похудел. Или не похудел, а просто она полгода помнила его чуть шире.

За его спиной, вдоль стены между окнами, висели фотографии.

Штук двадцать, на кнопках, без рамок, в один ряд.

На всех был он.

✱ ✱ ✱

Она смотрела на них и не сразу поняла, что видит.

Он на перроне с сумкой. Он в дверях, наполовину снаружи. Он у открытой дверцы машины. Он на лестничной площадке, спиной. Он через окно, идёт к воротам.

Двадцать раз он уходил.

Снято плохо: криво, темно, наспех, — и от этого невозможно было оторваться, потому что каждый кадр был снят человеком, который смотрел ему вслед и не окликал.

В конце ряда висела рамка.

Одна, деревянная, застеклённая, и в ней стояла маленькая любительская фотография: мальчишка лет шести во дворе роняет чужой велосипед, рядом сидит собака и смотрит на него.

Алиса стояла в дверях.

— Одну минуту, — сказал Марк, не оборачиваясь. — Я сейчас, вы проходите, там стул.

✱ ✱ ✱

Он домотал провод, положил его на стол и обернулся.

И вот тут он ничего не сказал.

Он стоял с мотком провода в руке и смотрел на неё, и Алиса видела, как у него меняется лицо — не быстро, а по частям: сначала перестал двигаться рот, потом ушло дежурное выражение, с которым он собирался говорить с клиентом, и стало пусто, а потом за этим пустым проступило что-то, чего она у него ни разу не видела за девять дней.

Он положил провод на стол.

Он положил его мимо и не заметил, и провод упал.

— Здравствуй, — сказала Алиса.

Голос у неё сел ещё на трассе, и вышло тише, чем она хотела.

✱ ✱ ✱

— Ты приехала, — сказал он.

— Приехала.

— Откуда?

— Из дома. — Она подумала. — Сначала к восьмому. Потом сюда.

— К восьмому?

— Ты мне дал только этот адрес.

Марк открыл рот и закрыл.

— Я не подумал, — сказал он.

— Я знаю, что ты не подумал.

Он смотрел на неё.

— Ты была у Виктора?

— Была. Он мне чаю налил. — Алиса переступила порог. — Он рассказал, что ты дом красишь и что ключ забрал в декабре.

— Он много говорит.

— Он ничего не говорит, — сказала Алиса. — Он говорит одно предложение в час.

Марк отвернулся и зачем-то поправил лампу.

— Как он? — спросил он.

— Колено. Говорит, на кровлю уже не полезет.

— Я знаю.

✱ ✱ ✱

Они стояли друг напротив друга посреди пустой комнаты.

Он не подходил.

Она видела, что он не подходит, и понимала почему: он не знал, зачем она приехала, и не собирался догадываться, потому что один раз уже догадался — и после этого не сказал одного слова у подъезда.

Она поставила сумку на пол.

— Я приехала спросить, — сказала Алиса.

— Спрашивай.

— Что было в посылке?

Он моргнул.

— Восемь фотографий.

— Я знаю, что восемь фотографий. — Она смотрела ему в лицо. — Что было в посылке, Марк?

✱ ✱ ✱

Он молчал долго.

Потом сказал:

— Я три раза писал письмо. И три раза рвал.

— Почему?

— Потому что там получалось про меня. — Он потёр лицо ладонью. — Что я приезжал. Что стоял двадцать часов под твоим подъездом и не знал номера квартиры. Что мне сказали, что ты съехала. Всё это правда, и всё это я хотел, чтобы ты прочитала и что-нибудь с этим сделала.

Алиса стояла очень тихо.

— Ты приезжал, — сказала она.

— В ноябре.

— Я съехала в сентябре.

— Я знаю. Мне сказали в домофон в три часа ночи. — Он усмехнулся одним углом рта, и усмешка сразу ушла. — Соседка. Из третьей, кажется. Сказала: съехала, мужик вещи выносил.

Алиса закрыла глаза.

— Это Ник вещи выносил, — сказала она. — Он их выносил в машину и вёз ко мне на новую квартиру. Я тогда уже месяц как от него ушла.

Марк молчал.

— Я потом сидел там до утра, — сказал он.

✱ ✱ ✱

Она подошла и села на подоконник, потому что стоять больше не могла.

Подоконник был широкий, старый, крашеный много раз, и краска на нём лежала волнами.

Ноги дрожали от шестнадцати часов за рулём и ещё от чего-то.

— И ты не написал.

— Не написал.

— Почему?

— Потому что если бы я написал, ты бы приехала, — сказал Марк.

— Ну да.

— Ты бы приехала, потому что тебя позвали, — сказал он. — Ты всю жизнь ездишь туда, куда тебя зовут. Ты за меня в машину села, потому что я знал, куда ехать. — Он смотрел на неё. — Я тебе не хотел давать ещё один чужой адрес.

Алиса сидела на подоконнике.

— Ты поэтому написал адрес дома?

— Я написал адрес дома, потому что это единственное место, которое не моё и не твоё, — сказал он. — Оно ничьё. Туда можно приехать, ничего никому не должая.

✱ ✱ ✱

Она сидела и смотрела на него.

Полгода она разбирала эту посылку на три версии.

Приезжай. Забери своё, у меня больше ничего твоего нет. Я не умею писать, и вот всё, что я могу.

Четвёртой она не додумалась ни разу — потому что четвёртая была не про него и не про неё, а про то, чего он ей не хотел делать.

— Ты идиот, — сказала она.

— Возможно.

— Не «возможно».

— Идиот, — согласился Марк.

— Ты полгода не написал мне ни строчки, потому что берёг мою самостоятельность.

— Когда ты так говоришь, звучит плохо, — согласился Марк.

— Звучит ужасно.

— Да.

Он постоял.

— У меня был ещё один вариант, — сказал он. — Приехать и стоять под подъездом, пока не выйдешь. Я его использовал. Он не сработал.

✱ ✱ ✱

Алиса засмеялась.

Она смеялась секунд десять, некрасиво, сидя на подоконнике в чужой мастерской в чужом городе, и не могла остановиться, и потом всё-таки остановилась и вытерла глаза ладонью.

Марк смотрел на неё.

— Я двадцать шесть часов еду, — сказала она. — Из них шестнадцать за рулём. Я спала сорок минут. Я села в колею на грунтовке. Я не ела с часу дня.

— Пойдём поедим.

— Подожди.

Она слезла с подоконника.

— Я не за этим приехала, — сказала она. — То есть за этим тоже. Но не только.

Она наклонилась к сумке, достала сложенный вчетверо лист — техзадание, распечатанное в четверг, с её пометками на полях, — и развернула его.

Бумага была мятая: она возила её шестьсот километров в кармане куртки.

— Мне нужен фотограф, — сказала она.

✱ ✱ ✱

Марк посмотрел на лист.

— Дом-интернат, двадцать восемь мест, — сказала Алиса. — Двести десять километров от меня. Мне нужны фотографии для заявки в районную программу: как оно есть сейчас. Дорожка, крыльцо, вход, коридор. Плохо, честно, без прикрас. Чтобы человек в комиссии посмотрел и понял.

— Это снимают за час.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Я не за час прошу.

Она положила лист на стол.

— Мне нужно, чтобы там были люди, — сказала она. — Не пустой коридор. Женщина девяноста одного года, которая девять раз съехала во двор и больше не может. Старик, который ходит за водой и держится за перила. Тот, кто держится за стену в коридоре, потому что плохо видит, и стыдится, что пачкает обои.

Марк стоял и слушал, не перебивая, и она видела, что он слушает как работу: отмечает, что снимать, где будет свет, сколько это займёт.

— Пустые стены им не помогут, — сказала Алиса. — Комиссия смотрит на бумаги и видит норматив. Норматив я им выдам сама, в лучшем виде, со ссылками на пункты. Я это умею.

Она перевела дыхание.

— Я хочу, чтобы они, кроме норматива, увидели, кто там живёт.

— Это может не сработать.

— Может, — согласилась Алиса. — Тогда подадим в июне в фонд. Потом в сентябре ещё куда-нибудь. Я теперь знаю, куда.

✱ ✱ ✱

Он взял лист и стал читать.

Он читал долго, до конца, включая мелкий шрифт, и один раз перевернул страницу и вернулся обратно.

Потом положил.

— Когда надо?

— Заявка пятнадцатого апреля.

— Значит, снимать в начале месяца, — сказал он. — На печать и подбор дня три. Сколько кадров надо для заявки?

— Восемь, — сказала Алиса.

Марк поднял на неё глаза.

— Восемь, — повторил он.

— Так вышло, — сказала Алиса. — Не я придумала форму. Там в приложении написано: до восьми иллюстративных материалов.

— До восьми.

— До восьми.

Он покачал головой.

✱ ✱ ✱

Он опустил голову и постоял так.

Потом сказал:

— Я поеду, — сказал он. — Только я не бесплатно.

— У меня нет денег на фотографа.

— Я не про деньги, — сказал Марк. — Мне надо, чтобы ты ехала со мной. Я там никого не знаю. Меня к людям не подпустят, если ты не скажешь, что я свой.

— Скажу.

— Марк.

— Что.

— Я хочу тебя предупредить, — сказала Алиса. — Я приехала не только просить снимать.

— Я понял.

— Ты понял?

— Я не идиот, — сказал он. — Я только что согласился, что идиот, но я не настолько.

✱ ✱ ✱

Они постояли.

За окном совсем стемнело, и в стекле стали видны они оба и лампы за спиной.

— Надолго ты здесь? — спросил он.

Алиса подумала.

Завтра было воскресенье. В понедельник — техзадание, во вторник совещание, в среду выезд.

— До завтра, — сказала она. — Утром поеду.

Марк кивнул.

Он смотрел не на неё, а в тёмное стекло, где отражались они оба.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда завтра попробую снова.

Алиса посмотрела на него.

— Что попробуешь?

— Не отпустить тебя, ничего не сказав, — сказал Марк. — Первый раз не вышло. Сегодня, наверное, тоже не выйдет — я устал, ты устала, и я плохо соображаю. Так что попробую завтра.

Он взял со стола ключи.

— Тут за углом есть место, где кормят до одиннадцати, — сказал он. — Там невкусно, но много.

— Пойдёт.

— И тебе надо где-то спать. У Пауля внизу есть комната для гостей, он туда дочку селит. Я спрошу.

— Спроси.

— Она без окна.

— Марк, — сказала Алиса. — Я вчера спала сорок минут в машине на площадке для отдыха.

— Понял.

✱ ✱ ✱

У двери, уже надевая куртку, он остановился и посмотрел на стену с фотографиями.

Алиса тоже посмотрела.

Двадцать раз он уходил.

— Это она снимала, — сказал он.

— Я поняла.

— Ты поняла?

— У меня в комнате восемь твоих домов стоят на столе, — сказала Алиса. — Полгода. Я на них смотрю каждое утро. Я знаю, как это выглядит.

Марк постоял.

— Я сюда людей вожу, — сказал он. — Они думают, это моё.

— Это и есть твоё.

Марк не ответил.

— Она двадцать лет снимала тебя уходящим, — сказала Алиса. — И ты двадцать лет уходил. Из этого получилась одна вещь на двоих. Так бывает.

— Плохая вещь.

— Хорошая, — сказала Алиса. — Я двадцать минут не могла оторваться.

Он стал выключать лампы — одну, вторую, и последней верхнюю.

Пустая рамка на стене осталась в темноте, и в ней теперь был мальчик, роняющий велосипед.

Он придержал дверь и пропустил её вперёд.

Дверь за ними осталась открытой.

Он забыл её закрыть, вспомнил уже на середине лестницы, чертыхнулся и пошёл обратно.

Алиса стояла на площадке и ждала.

Она слышала, как он щёлкнул замком, как проверил ручку — дважды, как проверяют люди, которые однажды не проверили, — и как пошёл вниз.

Внизу он придержал ей и эту дверь тоже.

✱ ✱ ✱

Место за углом называлось «Столовая» и больше никак.

Там были подносы, стеклянная витрина с салатами и женщина в колпаке, которая раскладывала гарнир, глядя мимо.

Марк взял себе котлеты с макаронами.

Алиса стояла над витриной минуты две и не могла выбрать, потому что не ела с часу дня и от этого перестала понимать, чего хочет.

— Бери всё, — сказал Марк.

— В смысле?

— В прямом. Бери всё. Тут дёшево, а ты за рулём двадцать шесть часов.

Она взяла суп, котлету, две салата, компот и булку с маком.

Женщина в колпаке впервые посмотрела на неё с уважением.

✱ ✱ ✱

Они сели у окна, за столик с липкой клеёнкой.

Первые минут пять они просто ели.

Алиса ела быстро и некрасиво и в какой-то момент поймала себя на этом, подняла глаза — и увидела, что он смотрит.

— Что?

— Ничего.

— Я знаю, что я сейчас ем как грузчик.

— Ты ешь как человек, который двадцать шесть часов не ел, — сказал Марк. — Это разные вещи.

Он подвинул к ней свою булку.

— Не надо.

— Надо. Я не буду.

Алиса взяла булку.

✱ ✱ ✱

Компот был из сухофруктов и очень сладкий.

— Слушай, — сказала она. — А как называется этот город?

Марк перестал жевать.

— Ты не знаешь, куда приехала?

— Я знаю улицу и дом. Я на него шесть месяцев смотрела в карте. — Она отпила компот. — Мне как-то в голову не пришло посмотреть выше.

Марк засмеялся.

Он засмеялся по-настоящему, в голос, откинувшись назад, и женщина в колпаке подняла голову.

— Что? — сказала Алиса.

— Ничего.

— Нет, ты скажи.

— Я представил, — сказал Марк, — как ты стоишь на посту у инспектора и он спрашивает, куда следуете, а ты говоришь: улица такая-то, дом четыре, вход со двора.

— Меня не остановили.

— Тебя не остановили, потому что ты ехала девяносто.

— Я ехала сто десять.

— Тем более.

✱ ✱ ✱

Она рассказала ему про колею.

Она рассказывала минут десять, с подробностями: как села, как качалась взад-вперёд, как забросала себе грязью всё правое крыло и потом лазила под машину смотреть брызговик и посадила себе полосу на щеку.

— Вот сюда, — сказала она и показала.

— Я видел.

— Ты видел и не сказал?

— Я решил, что ты знаешь.

— Марк.

— Что.

— Я двадцать минут сидела во дворе и приводила себя в порядок, — сказала Алиса. — Я специально. Чтобы не заходить к тебе с грязным лицом.

Марк посмотрел на неё.

Потом взял салфетку, послюнил угол — она не успела возмутиться — и вытер ей скулу.

— Всё, — сказал он. — Теперь чисто.

✱ ✱ ✱

Столовая закрывалась в одиннадцать.

В десять сорок женщина в колпаке начала громко составлять стулья, и они поняли намёк, и вышли.

На улице было холодно и пахло весной — тем сырым, тяжёлым запахом, который бывает только в конце марта.

Марк нёс её сумку.

Она не просила, и он не спрашивал — просто взял со стула и понёс, и Алиса шла рядом и думала, что за все девять дней в машине он не поднял ни одной её вещи, потому что она бы не дала.

Сейчас она не заметила, как отдала.

Идти было пять минут.

Они шли молча, и это молчание было первым за полтора года, в котором ничего не решалось.

Глава 29. Несущая

Снимали они четвёртого апреля, в субботу.

Марк приехал накануне вечером, переночевал в мотеле у трассы и утром был во дворе раньше неё.

Тамара встретила их настороженно: она согласилась на съёмку по телефону, но, увидев человека с камерой, сразу стала говорить, что у них не убрано и что люди не готовы.

— И правильно, — сказал Марк. — Не надо готовить.

— Как это не надо?

— Мне надо, чтобы было как есть. Иначе комиссия не поверит.

Тамара посмотрела на Алису.

— Он свой, — сказала Алиса.

Тамара посмотрела на Марка ещё раз, теперь по-другому, и сказала:

— Ну проходите. Только к Леону не сразу, он стесняется.

✱ ✱ ✱

Он работал шесть часов и снял четыре плёнки — сто сорок четыре кадра.

Первый час он не доставал камеру вообще.

Он ходил по коридору, здоровался, стоял в дверях, спрашивал, где тут курят и почему до курилки не дойти. Он выпил чаю на кухне с поварихой и минут двадцать слушал, как она объясняет, что суп надо возить на тележке, а тележка не проходит в дверной проём, и приходится носить кастрюлей.

Потом он снял тележку у проёма — снизу, от пола, так что стало видно и колесо, упёршееся в порог, и руки, и то, что проём узок сантиметров на пять.

Пять сантиметров.

Алиса посмотрела на этот проём и подумала, что за двенадцать лет написала сотню замечаний по ширине дверей и ни разу не видела, как из-за неё носят суп кастрюлей.

Алиса ходила за ним и смотрела.

Она видела, как он подходит к человеку и не поднимает камеру, пока человек не перестанет её ждать. Как он садится на корточки, если человек в кресле, чтобы объектив был на уровне глаз. Как он не говорит «улыбнитесь» ни разу.

Он вообще почти не говорил про съёмку. Он спрашивал: давно тут? откуда сами? а зимой как? — и слушал ответ до конца, и только потом, когда человек забывал про камеру, поднимал её.

Она стояла в стороне и думала, что смотрит на человека за работой — и что это, оказывается, отдельное удовольствие, которого у неё в жизни почти не было.

Валери он снимал последней и дольше всех.

Он не стал вывозить её во двор. Она уже не могла: за зиму сдала, и её теперь возили только до столовой. Он снял её у окна, в кресле, с руками на пледе, и снял так, что было видно и лицо, и подоконник, и за подоконником — двор, где земля у крыльца была притоптана и ровна.

— Вы кто по профессии? — спросила Валери.

— Фотограф.

— Это я вижу. Кто вы по профессии?

Марк опустил камеру.

— Раньше снимал свадьбы, — сказал он. — Потом восемь лет снимал пустые стены. Сейчас пробую обратно.

— Ага, — сказала Валери с удовлетворением. — Тогда снимайте.

Она помолчала.

— А эта женщина вам кто? — спросила она, не поворачивая головы.

Марк опустил камеру во второй раз.

— Пока не знаю, — сказал он.

— Ну, вы не тяните, — сказала Валери.

✱ ✱ ✱

Отпечатки он привёз через десять дней.

Восемь штук, тридцать на сорок, в конверте с картонными прокладками.

Алиса разложила их на столе в кабинете у Тамары — восемь штук в два ряда, — и они смотрели молча.

Тележка, застрявшая в проёме, и руки поварихи на кастрюле.

Плиты дорожки с перепадом в восемь сантиметров, снятые низко, от земли, так что перепад стал стеной.

Мужчина в коридоре, идущий вдоль стены, — ладонь на обоях, и на обоях под ладонью тёмная полоса, накопленная за годы.

Курилка за углом и лёд перед ней.

Крыльцо без козырька под дождём.

Оскар с ведром на ступенях.

Земля на месте разобранного пандуса.

И Валери у окна.

Тамара заплакала на четвёртой — на той, где мужчина идёт вдоль стены.

— Это Леон, — сказала она. — Он же нас всех просит не убирать эту полосу, стесняется, что она из-за него. Мы её моем, а она не отмывается.

— Вы это в район повезёте? — спросила она.

— Повезу, — сказала Алиса.

— Так они ж расстроятся.

— На это и расчёт.

— Так это же нечестно как-то.

— Честно, — сказала Алиса. — Нечестно — это фасад.

✱ ✱ ✱

Заявку подали двенадцатого апреля, за три дня до срока — Алиса нарочно оставила запас, потому что знала, что в последний день сервер ложится.

Сто сорок страниц: техзадание, проект мастерской Штерна, расчёт, сметы, справки, письмо от учреждения, письмо от района, восемь фотографий приложением.

Алиса везла её сама и сдала лично, в руки.

Женщина, принимавшая документы, сначала листала быстро, потом дошла до фотографий и остановилась.

— Это у вас что?

— Это иллюстративный материал. Пункт четыре точка два.

— Я знаю, что четыре точка два. — Женщина смотрела на снимок с тележкой. — У нас обычно фасад присылают.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Я двенадцать лет присылала фасады.

Женщина ещё раз посмотрела на снимок и молча положила его обратно в конверт, аккуратнее, чем брала.

✱ ✱ ✱

Решение обещали к концу мая. Тамара звонила по этому поводу трижды за апрель, и трижды Алиса говорила ей одно и то же: ждём.

В ожидании они стали ездить в дом.

Не каждые выходные — раз в три недели, потому что от неё туда было шестьсот километров, а от него четыреста двадцать.

Это оставалось безумием. Они оба это понимали и всё равно ездили.

Они не обсуждали, что будет дальше. Ни разу.

Один раз, в апреле, Алиса начала: «Слушай, а как мы вообще…» — и Марк сказал: «Давай доделаем стены», и она согласилась, и потом сама себе не могла объяснить, почему согласилась с облегчением.

Виктор перестал спрашивать, когда они приедут. Он просто оставлял ключ под банкой с краской и уходил к себе, а к вечеру приходил посмотреть, что сделали, и говорил что-нибудь одно.

К майским они докрасили стены.

Спали в разных комнатах. Это установилось само, с первого раза, и никто из них ни разу этого не обсуждал.

✱ ✱ ✱

Поссорились они шестнадцатого мая.

Алиса приехала в субботу днём, позже него: он выехал в четверг и был там уже два дня.

Она въехала во двор, заглушила мотор и услышала пилу.

Пила работала внутри дома, и работала давно — она поняла это по звуку, по тому, как человек уже приноровился и не пилит на рывок.

✱ ✱ ✱

Она вошла и остановилась в дверях большой комнаты.

Стены между мастерской и коридором не было.

То есть она была — до половины. Верхняя часть отсутствовала, снизу торчали остатки стоек, на полу лежали куски обшивки и утеплитель, всё было в опилках, и посреди этого стоял Марк с пилой в руках и в респираторе, сдвинутом на подбородок.

Он обернулся и снял очки.

— О, — сказал он. — Ты рано.

Алиса стояла в дверях.

— Что ты делаешь?

— Открываю. — Он вытер лоб предплечьем, оставив на нём полосу. — Тут получается одна комната во всю сторону. Свет пойдёт от нового окна насквозь, до самой дальней стены. Я два дня хожу и смотрю: надо было сразу так делать.

Он был доволен. Он был так доволен, как она его ни разу не видела.

— Марк.

— Что?

— Эта стена несущая, — сказала Алиса.

✱ ✱ ✱

Он посмотрел на стену.

— Не может быть, — сказал он. — Она внутренняя.

— Она внутренняя и несущая. Тут пролёт восемь метров. Лаги перекрытия опираются на неё в середине.

— Виктор сказал, перегородка.

— Виктор клал стены. Перекрытие он не считал. — Алиса сделала два шага и посмотрела вверх. — Ты видишь, что балка над проёмом прогнулась?

Марк посмотрел вверх.

Он смотрел долго.

— Не вижу, — сказал он.

— Возьми уровень.

✱ ✱ ✱

Уровень был её, купленный в октябре в строительном, тот самый, который ей был тогда не нужен.

Марк принёс его и приложил к балке.

Пузырёк ушёл вправо.

Два миллиметра на метр.

Марк стоял, держа уровень над головой, и молчал.

— Два дня, — сказала Алиса.

— Что?

— Ты пилил два дня. Ты приехал в четверг, посмотрел и начал пилить.

— Я хотел успеть к твоему приезду.

— Ты хотел сюрприз.

— Да, — сказал Марк. — Я хотел сюрприз.

Алиса поставила сумку на пол.

— А спросить?

✱ ✱ ✱

— У кого спросить? — сказал Марк.

Он сказал это ровно, но она услышала, как у него дёрнулось в голосе.

— У меня.

— Это мой дом, Алиса.

— Это твой дом, — согласилась она.

Она сказала это спокойно, и от этого спокойствия ей самой стало холодно, потому что она услышала в своём голосе не обиду, а расчёт: сейчас будет больно, и я знаю, куда.

— А я архитектор с пятнадцатилетним стажем, — сказала она. — И я стою в двух шагах от тебя каждые три недели. И ты за два дня ни разу не набрал мой номер.

— Тут связи нет.

— В посёлке есть.

Марк положил уровень на верстак.

— Хорошо, — сказал он. — Я не спросил. Я привык всё решать сам, потому что тридцать лет решал сам и не отчитывался. Я неправ.

— Ты неправ не в этом.

— А в чём?

Алиса стояла посреди опилок.

— Ты приехал в четверг, — сказала она. — Ты приехал на два дня раньше, чтобы сделать всё до меня.

✱ ✱ ✱

Он молчал.

— Ты не хотел, чтобы я смотрела, как ты ошибаешься, — сказала Алиса. — Ты хотел, чтобы я приехала и увидела готовое.

— Возможно.

— Не «возможно».

— Да, — сказал Марк. — Именно так.

Он сел на козлы.

— Мне пятьдесят пять в июле, — сказал он. — Я всю жизнь работал один и всю жизнь показывал людям результат. Отпечаток. Готовое. Никто никогда не видел, как я порчу три листа подряд, потому что забыл про рамку.

— Я видела, — сказала Алиса. — Ты при мне восьмой дом снять не смог.

— Это было не при тебе. Ты в машине сидела.

— Я всё видела, — сказала Алиса. — Я семь минут смотрела тебе в затылок и ждала, пока ты повернёшь ключ.

Марк опустил голову.

— Я тогда думал, что ты этого не заметила.

— Я тогда думала, что ты этого не заметишь.

✱ ✱ ✱

Она села на пол, прямо в опилки, спиной к остаткам стены.

— Знаешь, что я думала, когда ехала сюда? — сказала она. — Я думала, как я тебе покажу расчёт.

— Какой расчёт?

— По дорожке. Я его в четверг доделала и всю дорогу репетировала, как разложу перед тобой листы и буду объяснять.

Марк смотрел на неё.

— Мне было важно, чтобы ты увидел, что я умею, — сказала Алиса. — Мне тридцать пять лет, и мне до сих пор важно, чтобы кто-то посмотрел и сказал, что я хорошая.

Она подняла глаза.

— Мы с тобой два дурака, которые прячут черновики, — сказала она. — Ты пилил два дня, чтобы я увидела готовое. Я считала две ночи, чтобы разложить перед тобой листы. Мы оба ехали сюда показывать, какие мы молодцы.

— И ты сломала мне стену.

— Я тебе не ломала стену. Стену тебе сломал ты.

— Это правда, — сказал Марк. — Просто мне сейчас очень хочется, чтобы это была ты.

✱ ✱ ✱

Марк засмеялся.

Он засмеялся коротко и без всякого веселья, и потом провёл ладонью по лицу и остался так сидеть, закрыв глаза рукой.

— Что будем делать со стеной? — сказал он.

— С этой уже ничего. Ты её снял.

— Совсем ничего?

— Совсем, — сказала Алиса. — Обратно я её ставить не дам, это будет хуже, чем было.

Она встала и подошла к проёму.

— Ставим прогон, — сказала она. — Балку через весь пролёт, на две опоры по краям. Открыто получится, свет пойдёт насквозь, как ты хотел. Только считать надо сегодня, потому что перекрытие уже пошло.

— Ты можешь посчитать?

— Я могу посчитать, — сказала Алиса. — Я двенадцать лет проверяла чужие расчёты. Свой я тоже как-нибудь осилю.

— А если ошибёшься?

— Тогда через год у тебя просядет пол, — сказала Алиса. — Поэтому я не ошибусь.

Марк посмотрел на неё.

— Вот теперь я узнаю человека, который влез на крышу мерить шов, — сказал он.

✱ ✱ ✱

Перед этим они полтора часа не разговаривали.

Она вышла во двор и сидела на крыльце. Он остался в доме и подметал опилки — она слышала совок.

Потом он вышел и сел на нижнюю ступеньку, оставив между ними полметра, как когда-то на бампере в мотеле.

— Я не уеду, — сказал он.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — сказал Марк. — Я тебе говорю: я не уеду. Я сейчас очень хочу сесть в машину, потому что мне стыдно, а стыдно я переношу плохо. И я не уеду.

Алиса кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда пойдём считать.

✱ ✱ ✱

Считала она до вечера, за верстаком, на обороте распечаток.

Марк сидел рядом и не мешал.

Один раз он спросил, не надо ли чего, и она сказала — свет; он принёс лампу и поставил так, чтобы не бликовало на бумаге, и сел обратно.

Ещё через час он поставил рядом кружку и отодвинул её к ней поближе, чтобы не задела локтем.

Алиса посмотрела на кружку.

Она вспомнила термос, отодвинутый на два сантиметра в её сторону в машине на второй день, и то, как она тогда подумала, что никто ни разу в жизни не двигал ради неё стакан.

К девяти она положила карандаш.

— Двести на сто пятьдесят, клеёный, — сказала она. — Или двойной из доски пятьдесят на двести, если клеёного не найдём. Опоры под края, вот сюда и сюда, до пола, с распределением.

— Понял.

— Не понял. — Она развернула к нему лист. — Смотри. Вот сюда идёт нагрузка. Вот тут она собирается. Если опору поставить на пятнадцать сантиметров левее, всё это придётся на воздух, потому что там снизу ничего нет.

Марк наклонился над листом.

Он смотрел минуты две.

— А если сюда? — сказал он и показал пальцем.

Алиса посмотрела.

Она посмотрела ещё раз.

— Сюда можно, — сказала она с некоторым удивлением. — Тут под полом лежит поперечная. Откуда ты знаешь?

— Я снимал этот дом четыре месяца, — сказал Марк. — Я знаю, где у него скрипит.

✱ ✱ ✱

Брус привезли во вторник, к вечеру, на том же маленьком грузовике, что возил доски в пансионат осенью, — только водитель был другой.

Он был длинный, шесть метров, и внести его в дом вдвоём оказалось задачей: дверной проём был узкий, а поворот в коридоре — под прямым углом.

Они стояли во дворе по концам бруса.

— Куда его? — сказала Алиса.

— Туда, — сказал Марк и показал подбородком на проём. — Хотя ты всё равно занесёшь по-своему.

— Конечно.

— Тогда зачем спрашивала?

Алиса перехватила свой конец поудобнее.

— Проверяла, умеешь ли ты оставаться, когда тебя не слушают, — сказала она.

Марк посмотрел на неё поверх бруса.

— Пока умею, — сказал он.

И взял свой конец.

✱ ✱ ✱

Заносили они минут двадцать.

Брус не шёл: он упирался в косяк, потом в угол, потом в верхнюю обвязку. Алиса командовала — «на себя», «ниже», «стой», — а Марк выполнял, и один раз чуть не уронил свой конец, и оба сказали одно и то же слово одновременно.

В коридоре пришлось разворачивать почти вертикально, и Алиса ободрала костяшки о косяк, и Марк сказал: «Стой, дай я перехвачу», — и перехватил, и стало легче.

Потом они всё-таки его пронесли.

Они внесли его в дом и положили на пол, на подставленные бруски.

Потом оба сели прямо на пол рядом с ним, потому что руки не держали.

Брус лежал через всю комнату — шесть метров, светлый, пахнущий смолой, ещё ничего не держащий.

Дверь за ними осталась открытой.

Во дворе становилось темно, и в открытом дверном проёме было видно, как небо над соснами делается синим, а потом тёмным.

Тянуло холодом.

Марк пошевелился первым — и не встал.

— Закрыть? — сказал он.

— Потом, — сказала Алиса.

Они сидели на полу, привалившись спинами к верстаку, и смотрели в открытую дверь, за которой ничего не происходило.

Никто из них так и не встал её закрыть.

Глава 30. Уже нет

Решение пришло двадцать девятого мая.

Заявка прошла не полностью: дорожку и козырёк одобрили, пандус срезали, потому что он проходил по другой статье и подавать его надо было отдельно.

Алиса читала это письмо, стоя в коридоре на работе, у окна, где ловила связь.

Первое, что она почувствовала, была не радость и не обида.

Она почувствовала спокойствие человека, который знает следующий шаг.

Отдельно так отдельно.

Значит, вторая заявка, в июньский фонд, только на конструкцию. Материал сертифицированный, проект есть, расчёт есть, обоснование собирается из того же комплекта за два вечера. Понадобится письмо от учреждения и справка о постановке на баланс — это неделя.

Она посчитала это, стоя в коридоре, за полторы минуты.

Она написала Тамаре: «Дорожку дали. Пандус подаём отдельно, в июне. Не расстраивайтесь».

Тамара ответила через минуту: «Я не расстраиваюсь. Я вообще уже ничему не удивляюсь».

Через две минуты пришло ещё: «А дорожку правда сделают? Или это как обычно?»

Алиса написала: «Правда. В июле».

И оказалась права на две недели: начали в середине июля, а не в начале.

✱ ✱ ✱

Дорожку делали в июле.

Восемьдесят метров, снятые старые плиты, выровненное основание, укладка заново с уклоном и водоотводом по краю. Две скамейки: одна на середине, вторая у калитки.

Алиса приезжала три раза — принять основание, проверить уклон и подписать акт.

Уклон был выдержан.

Оскар ходил по новой дорожке с ведром и один раз сказал, что теперь ноги не мочит.

Больше он ничего не сказал.

Валери вывезли на новую скамейку в конце июля — до середины дорожки, до той, что стоит на полпути. Дальше не повезли: далеко.

Тамара прислала фотографию.

Алиса открыла её в машине на парковке и первым делом посмотрела на стык плит.

✱ ✱ ✱

Июньскую заявку тоже дали.

Не в июне — в августе, с задержкой на два месяца и с урезанием на пятнадцать процентов, из-за чего пришлось менять породу и переделывать спецификацию.

Пандус собирали в сентябре.

Собирали не они.

По договору работала бригада с лицензией — это было условием фонда, и Алиса на нём настаивала сама, хотя могла бы попробовать обойти.

Второй раз наступать на те же грабли она не собиралась.

Она приехала на второй день монтажа — не потому, что не доверяла, а потому, что не смогла усидеть.

✱ ✱ ✱

Бригадир встретил её у навеса.

— Хозяйка, тут это, — сказал он. — Материал ваш новый, всё нормально. А вон под плёнкой старый лежит, размеченный. Куда его?

Алиса подошла и подняла край плёнки.

Доски лежали как она их сложила в марте. Сухие, потемневшие сверху, с карандашными пометками на торцах: Н-1, Н-2, П-7, С-3.

Полтора года.

— Оставьте, — сказала она.

— Так он же вам не пойдёт по документам.

— Не пойдёт, — согласилась Алиса. — Пусть лежит.

Бригадир пожал плечами и ушёл.

Алиса постояла ещё немного, опустила плёнку и придавила её кирпичом, который сполз.

Кирпичи Оскар укладывал вперевязку.

✱ ✱ ✱

Пандус закончили двадцать шестого сентября, за день до срока по договору.

Он был некрасивый.

Он был некрасивый совершенно по-другому: ровный, аккуратный, из одинаковой сертифицированной доски одного цвета, с оцинкованными перилами и противоскользящими накладками — и от этого он выглядел казённым, как всё, что сделано по норме.

Уклон один к двадцати.

Ширина проезда — на десять сантиметров больше, чем в её самодельном, потому что в проекте она заложила с запасом.

Стойки стояли все шесть по вертикали, и она проверила каждую уровнем, и бригадир смотрел на это с уважением и некоторой обидой.

Алиса обошла его дважды и не нашла ни одного отклонения.

Ей было немного жаль.

Она поймала себя на этом и рассмотрела получше: жаль было не завала стойки и не гнутых гвоздей. Жаль было того, что этот пандус ей уже не принадлежит.

Он принадлежал учреждению, стоял на балансе, имел паспорт, гарантию два года и подрядчика, которому можно предъявить.

Его нельзя было снести по предписанию.

За это она его и делала.

✱ ✱ ✱

Табличку повесили в октябре, у входа, слева от двери, на уровне глаз.

На ней было написано, что работы выполнены в рамках районной программы, указан год, указана проектная организация — мастерская Штерна.

Фамилии Алисы там не было.

Она сама составляла текст и сама вписала туда Штерна.

Так было по документам. И это была правда: проект делала его мастерская, чертила его девочка, которую он дал, и подпись на листах стояла его.

Тамара, увидев табличку, ничего не сказала. Она прочитала её два раза, поджала губы и ушла в дом.

Вечером, за столом, она встала и сказала при всех — при санитарках, при поварихе, при жильцах и при двух подрядчиках:

— Тут написано «мастерская Штерна». Пусть будет. А делала она.

И показала на Алису.

Алиса сидела с очень ровным лицом.

Она думала, что второй раз в жизни слышит это вслух и что оба раза — от одной и той же женщины, у которой двадцать восемь человек, очередь на полтора года и график дежурств, расчерченный от руки по линейке.

Ей было хорошо.

Не так, как она себе представляла в двадцать три, стоя на сдаче корпуса перед табличкой с чужой фамилией. Тогда она думала, что справедливость — это когда напишут правильно.

Оказалось, справедливость — это когда сделано, стоит и не отберут.

А кто написан — это про другое, и это другое ей больше не было нужно.

✱ ✱ ✱

В доме за соснами комнату закончили в августе.

Прогон встал на две опоры, перекрытие выправилось за неделю, и пол больше не играл.

Свет от нового окна шёл насквозь, до дальней стены, как Марк и хотел.

Он выставил в этой комнате стол, стеллаж и две лампы на стойках.

В сентябре он первый раз снимал там человека — соседку Виктора, которая привела внука и всю дорогу извинялась, что мальчик не сидит.

Мальчик не сидел.

Отпечаток Марк отдал через неделю, денег не взял, и после этого в посёлке о нём узнали, и к ноябрю у него там было пять съёмок, три из них — за деньги.

Он ездил туда теперь раз в две недели.

Она — раз в три.

Иногда совпадало, и это были лучшие выходные в её жизни, и она однажды поймала себя на том, что сверяет свои приезды с его, — и специально один раз не стала сверять, чтобы проверить, не превращается ли это опять в чужое расписание.

Не превращалось.

Она поехала одна, работала два дня, спала в доме, где никого не было, и ей было хорошо.

✱ ✱ ✱

О том, что будет дальше, они заговорили в ноябре.

Заговорили плохо: начали в машине, на выезде из посёлка, и через десять минут оба замолчали, потому что выяснилось, что ни у кого нет плана.

У него была мастерская в городе, в которую наконец пошли люди, и аренда, которую он платил девятый год.

У неё был второй участок набережной, срок сдачи через два года, и комната у Ады, из которой она так и не съехала, хотя могла.

Между ними было четыреста двадцать километров, а до дома за соснами от обоих — далеко.

Они постояли на обочине.

— Мы можем и так, — сказала Алиса. — Раз в три недели. Люди живут и хуже.

— Можем.

— Нет, — сказала она. — Не можем. Я это сказала, чтобы посмотреть, как оно звучит.

— Плохо звучит.

— Ужасно.

✱ ✱ ✱

Дальше они ехали молча километров сорок.

Решили ничего не решать до весны.

Это было честное решение, и оба его приняли, и оно продержалось до января.

В январе Марк позвонил в среду вечером — они созванивались вечерами, коротко, и в этом установился свой порядок: он звонил по средам, она по воскресеньям, и оба делали вид, что это случайность.

Он сказал, что Пауль поднимает аренду на треть.

— И что ты будешь делать?

— Я думаю.

— Думай вслух.

— Я думаю, — сказал Марк, — что я девять лет плачу за помещение в городе, где у меня никого нет.

Алиса стояла на кухне у Ады с телефоном у уха.

— Продолжай.

— Мне не нужна мастерская в том городе, — сказал он. — Мне нужна мастерская. Она может быть где угодно, где ходят люди.

— В моём городе ходят люди.

— Я заметил, — сказал Марк.

Они помолчали в трубку.

— Я не прошусь к тебе жить, — сказал он. — Я говорю про мастерскую.

— Я поняла, что ты говоришь про мастерскую.

— Хорошо.

— Марк.

— Что.

— Про жить тоже говори, — сказала Алиса. — Только не сегодня. Мне завтра в комитет к девяти.

✱ ✱ ✱

Он переехал в марте.

Это заняло два месяца и было очень скучно: перевозка, аренда, договор, вывеска, регистрация, переоформление на новый адрес.

Алиса вела бумаги, потому что умела.

Он таскал коробки и один раз сказал, что впервые в жизни переезжает, имея на руках человека, который знает, куда какую справку нести. Она ответила, что это называется «специальность».

Пауль на прощание пришёл с бутылкой и сказал, что этаж теперь опять будет стоять пустой и что это его не радует, но раз надо, значит, надо. Про аренду он больше не заговаривал, и было понятно, что треть он назвал, потому что ему тоже надо было что-то с этим делать.

Коробки с негативами — тридцать штук, восемь лет пустых стен — он в последний момент не выбросил.

Они уехали в дом за соснами и встали там на чердаке, вдоль стены, ровным рядом, как стояли девять лет в бывшем проектном институте.

— Зачем? — спросила Алиса.

— Там хорошая работа, — сказал Марк. — Просто её сделал человек, который прятался. Пусть лежит, как твои доски.

✱ ✱ ✱

Мастерскую он снял на первом этаже старого дома, с окнами во двор, в двадцати минутах пешком от её работы и в пяти от трамвая.

Вывеску сделал маленькую, без фамилии: просто «Фотография» и часы.

Второй этаж дома был жилой.

Квартиру на этом втором этаже они сняли в апреле.

Вдвоём, вместе, оба присутствовали при подписании — и это было для неё важнее, чем она смогла бы объяснить вслух.

Она перечитала договор дважды и нашла три места, которые попросила изменить: срок уведомления о выселении, порядок ремонта и то, кто платит за замену сантехники.

Хозяйка ворчала, что за двадцать лет никто ничего не менял, но изменила все три.

Комнату у Ады Алиса освободила в тот же день.

Ада приняла её молча, проверила кран, сказала «ну, удачи» и ушла на смену. Всё прощание заняло три минуты — ровно столько же, сколько знакомство.

Она увезла оттуда сумку, лампу на гнутой ноге, которую выкупила у Ады за небольшие деньги, потому что привыкла, и картонную обувную коробку с обмятыми углами.

Коробка поехала на новое окно.

Она стояла там, подпёртая книгой, и Марк, увидев её в первый раз, ничего не сказал.

Через неделю он спросил:

— Ты её так и не выбросила.

— Не выбросила.

— Она пустая.

— Она не пустая, — сказала Алиса. — Она обувная.

Он посмотрел на неё.

— Понял, — сказал он.

Больше они к этому не возвращались, и коробка так и стояла.

✱ ✱ ✱

Восемь фотографий он повесил сам, пока она была на работе, — в первую же неделю, не дожидаясь, пока разберут коробки.

Она пришла вечером и увидела: вдоль стены в коридоре, в один ряд, без рамок, на кнопках.

Первый. Второй. Третий. Четвёртый без дверей. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.

— Ты не спросил, — сказала Алиса.

— Я специально, — сказал Марк. — Я решил, что если буду спрашивать про каждую кнопку, ты меня убьёшь.

— Резонно.

— Не так?

Алиса посмотрела на ряд.

— Так, — сказала она. — Только четвёртый и пятый местами.

Марк подошёл, посмотрел на ряд и поменял.

— Почему? — спросил он.

— Потому что четвёртый без дверей, а пятый — где живут. Так лучше видно.

— Ты серьёзно?

— Я двенадцать лет собираю альбомы согласований, — сказала Алиса. — Я знаю, в каком порядке человек смотрит.

✱ ✱ ✱

В мае они поехали в дом за соснами на десять дней.

Это был первый раз, когда они там жили — не работали, а жили.

Спали, ели, ходили к морю за полтора километра по тропе, которую Виктор прокосил ещё в прошлом году.

Один день они не делали вообще ничего.

Алисе это далось тяжелее, чем ей хотелось бы признать: к обеду она поймала себя на том, что ходит по комнатам и ищет, что бы поправить, и Марк сказал: «Сядь», и она села, и просидела семнадцать минут, и встала.

На второй раз получилось сорок.

На четвёртый день пошёл дождь.

Крыша потекла в углу дальней комнаты — ровно там, где Виктор ещё в прошлом году говорил про конёк и куда никто так и не полез.

Алиса принесла таз и поставила.

Потом посмотрела на этот таз.

Посчитала в уме, во что обойдётся конёк: леса или люлька, потому что Виктору туда нельзя, а Марку она не даст; два человека на два дня; лист, крепёж, герметик.

Раньше июля не выйдет.

Она оставила таз стоять.

Марк, проходя мимо с чайником, остановился и посмотрел на неё.

— Ты не пошла за рулеткой, — сказал он.

— Я пошла за тазом.

— Растёшь.

✱ ✱ ✱

На шестой день они пошли к морю и провели там весь день.

Ничего не планировали. Просто утром Марк сказал: «Пошли», — и они пошли, и не взяли ни камеру, ни рулетку, ни телефон, потому что связи там всё равно не было.

Идти было полтора километра по тропе через сосны.

✱ ✱ ✱

Море было холодное, майское, серо-зелёное.

Пляж — узкий, из крупной гальки, и на нём никого, потому что до посёлка далеко, а купаться рано.

Алиса разулась и пошла по кромке.

Вода была такая, что через двадцать секунд заломило кости, и она выскочила, и завизжала, и это был первый раз за полтора года, когда она издала звук, которого сама от себя не ожидала.

Марк стоял в трёх шагах и смеялся.

— Иди сюда, — сказала она.

— Нет.

— Иди сюда.

— Мне пятьдесят пять лет, — сказал Марк. — У меня давление.

— У тебя нет давления.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела твою аптечку, — сказала Алиса. — Там пластырь и аспирин, который просрочен на два года.

Он разулся.

✱ ✱ ✱

Он зашёл по щиколотку, простоял четыре секунды и вышел, и всю дорогу обратно утверждал, что вода нормальная.

Потом они сидели на камнях и ели то, что взяли с собой: хлеб, сыр, помидоры и термос.

Помидоры оказались никакие.

— Где ты их брал?

— В магазине у поворота.

— Они пластмассовые.

— Они помидоры, — сказал Марк.

— Марк, это не помидоры.

— Слушай, — сказал он. — Я тридцать лет покупаю еду на заправках. У меня нет мнения о помидорах. У меня есть мнение о том, где кормят после одиннадцати.

Алиса засмеялась и подавилась хлебом, и он стучал её по спине, и она сказала «хватит», и он ещё раз стукнул, и она чуть не свалилась с камня.

✱ ✱ ✱

Потом они долго молчали.

Море шло ровно, без волны, и было слышно, как галька перекатывается на отходе.

Алиса лежала на нагретом камне и смотрела в небо.

Она поймала себя на том, что ни о чём не думает.

Это было настолько непривычно, что она сначала испугалась и стала проверять: заявка подана, экспертиза во вторник, отчёт по третьей очереди в пятницу — всё было под контролем, и от этого не становилось интереснее.

Тогда она перестала проверять.

— Ты спишь? — сказал Марк.

— Нет.

— Ты уже сорок минут ничего не считаешь.

— Считаю.

— Что?

— Сколько тут камней, — сказала Алиса.

Он засмеялся.

✱ ✱ ✱

Обратно шли в шестом часу.

Он собирал в карман плоские камни, потому что «в дом положу, на подоконник», и она сказала, что это мусор, и он сказал, что это не мусор, а море, и она согласилась с тем, что разница есть.

На середине тропы Алиса зацепилась ногой за корень и полетела вперёд.

Он поймал её за локоть.

Поймал не героически — неловко, за куртку, дёрнув на себя, — и они оба чуть не сели в мокрый мох, и потом стояли, держась друг за друга и хохоча, как двое, которым вместе сто одиннадцать лет.

Он не убрал руку.

Она не сказала, чтобы убрал.

Так они и дошли — не под руку, а просто он держал её за локоть, и это было неудобно и совершенно не нужно, и никто из них об этом не заговорил.

✱ ✱ ✱

Вечером он стоял у окна с камерой.

Дождь кончился, вышло солнце, и свет стал низкий и очень тёплый.

Он падал через новое окно и лежал на полу той самой длинной полосой, ради которой была снесена стена и ради которой она две ночи считала прогон.

Марк поднял камеру и снимал минут пять — редко, по одному кадру, переступая с места на место.

Она стояла в дверях и смотрела на него.

За полтора года она выучила его рабочую спину лучше, чем собственное лицо.

Алиса подошла и встала рядом.

Она посмотрела в окно и увидела: небо после дождя, мокрые сосны, край крыльца.

— Опять фасад, — сказала она.

Он не ответил.

Она посмотрела на него.

— Ты восемь лет снимал стены, — сказала она. — И вот теперь стоишь и снимаешь погоду.

— И что?

— И то же самое, — сказала Алиса. — Только красивее. Погоду тоже нельзя не дождаться.

Она сказала это без нажима, между делом, и сама услышала, как это прозвучало.

Марк опустил камеру.

Марк опустил камеру.

Потом повернул её.

✱ ✱ ✱

Он постоял.

Потом повернул камеру — не к ней и не к окну.

Он поднял её и навёл в стекло — туда, где на тёмном фоне сосен, поверх мокрых веток, отражалась комната.

Алиса посмотрела туда же.

В стекле стояли двое.

Он — с камерой в опущенной руке, потому что уже опустил.

Она — рядом, ближе, чем ей казалось, с полотенцем на плече, потому что весь вечер вытирала пол под тазом.

За ними была комната: полоса света на полу, стеллаж, брус прогона под потолком, восемь метров, которые она считала две ночи.

Она смотрела на это отражение и думала, что за полтора года у них нет ни одной общей фотографии.

Ни одной. Она проверяла в феврале, листала телефон и не нашла.

— Опять фасад? — сказал Марк.

Алиса смотрела в стекло.

— Уже нет, — сказала она.

✱ ✱ ✱

Он снял.

Один кадр — тихий щелчок, короткий.

Потом ещё один, чуть иначе, сделав полшага в сторону, чтобы она встала ближе к центру.

Потом опустил камеру и положил её на подоконник, объективом в комнату, и не стал закрывать крышкой.

Они стояли у окна, и в стекле стояли они же, и снаружи по мокрым соснам шёл ветер.

В углу дальней комнаты в таз падала вода — редко, раз в несколько секунд, гулко.

Звук был неприятный и совершенно домашний.

Никто из них не пошёл его выливать.

Эпилог

Конёк на доме за соснами перебрали в июле.

Работали двое приезжих кровельщиков и Марк на подхвате; Виктор сидел внизу на крыльце и руководил, потому что колено на крышу его больше не пускало, а не руководить он не мог.

Алиса приехала в субботу, залезла на чердак с фонарём, проверила примыкание изнутри, потом обошла дом снаружи и посмотрела свес.

Потом приняла работу и подписала бумагу, которую сама же и составила, — акт на две страницы, никому, кроме них, не нужный.

— Зачем это? — спросил Марк.

— Затем, что через год потечёт, и они скажут, что делали не так.

— А так что?

— А так они скажут, что делали не так, и я им покажу пункт три, — сказала Алиса. — Разница есть.

Таз из дальней комнаты она вынесла в сарай.

Она поставила его на полку донышком вверх.

Выбрасывать не стала: он полтора года простоял в углу дальней комнаты и успел стать частью дома — как коробка на подоконнике в городе, как сосновая иголка, которая до сих пор лежала у неё на приборной панели и рассыпалась бы, если её тронуть.

✱ ✱ ✱

Второй участок набережной сдали не тогда, когда обещали, а на семь месяцев позже.

Так бывает всегда, и Алиса это знала с самого начала, и заложила эти семь месяцев в свой собственный внутренний график ещё в октябре.

На открытие приехал губернатор, была лента и дети с шариками.

На табличке у входа стояло: мастерская Штерна.

Алиса стояла в толпе, метрах в двадцати, с бумажным стаканом кофе, и смотрела, как режут ленту.

Рядом стоял Петер и очень волновался.

— Ты бы вперёд шла, — сказал он. — Ты полтора года это тянула.

— Мне отсюда лучше видно.

Она смотрела на разрыв в линии набережной — тот самый, где линия уходила вглубь квартала, к старому эллингу. Она отбивала этот разрыв в комитете четыре месяца: он не проходил по пожарным проездам, и его четырежды предлагали убрать.

Он остался.

По нему сейчас шли люди, и никто из них не знал, что его чуть не было.

Она стояла и смотрела на них минут двадцать.

Потом отдала стакан Петеру и поехала на работу, потому что в два была экспертиза по третьей очереди, где стоянка на двести сорок мест и контейнерная площадка, и это тоже надо было кому-то делать.

✱ ✱ ✱

Ник женился в сентябре.

Она узнала об этом от матери, по телефону, и мать говорила с той особой интонацией, которая должна была что-то в ней вызвать.

Ничего не вызвала.

— Хорошая девочка, — сказала мать. — Спокойная.

— Я рада.

— Ты рада, — повторила мать недоверчиво.

— Мам, я правда рада.

Она положила трубку и постояла у окна, и поняла, что действительно рада, и что это не поза и не работа над собой, а просто факт: человек, который умеет ждать лучше всех на свете, наконец дождётся кого-то, кто хочет, чтобы его дождались.

Ключ он тогда занёс на вахту в понедельник, как и обещал.

Квартиру Алиса продала весной и деньги отдала ему целиком, до копейки, хотя он не просил и первые две недели отказывался.

Он взял, когда она сказала одну фразу: «Ник, мне нужно, чтобы это было закрыто по документам».

Вот это он понял сразу.

✱ ✱ ✱

Валери съехала по новому пандусу двадцать восемь раз за осень.

Тамара считала.

Она присылала фотографии — не каждый раз, но часто, и Алиса складывала их в отдельную папку в телефоне, и в этой папке к ноябрю было девятнадцать снимков.

На всех была женщина в кресле на дорожке.

На четырёх из девятнадцати её везла санитарка. На остальных пятнадцати она ехала сама.

В октябре Тамара прислала фотографию, где Валери сидит на той скамейке, что на середине дорожки, — восемьдесят метров от крыльца.

Дальше она не доезжала.

Но восемьдесят метров — это было ровно то расстояние, которое Оскар показал Алисе в марте, стоя у калитки и глядя на плиты враздрай.

✱ ✱ ✱

Лампу на гнутой ноге они поставили в спальне, на тумбочку с её стороны.

Она была уродливая, казённая, с обгоревшим изнутри абажуром, и Марк дважды предлагал купить нормальную.

Алиса отказывалась и не объясняла почему.

Он не настаивал.

Однажды ночью, в феврале, она проснулась и увидела, что лампа горит, а Марка нет. Он сидел на кухне и что-то писал в блокноте, и она постояла в дверях и ушла обратно, ничего не спросив.

Утром он сказал сам:

— Я список составлял. Что надо сделать в доме к лету.

— Покажи.

Он показал. Список был длинный, неправильный по порядку и с двумя пунктами, которые надо было делать раньше остальных.

Она переставила пункты.

Он не спорил.

✱ ✱ ✱

Свадьбу Марк снял в августе — первую за девять лет.

Он согласился не сразу и потом два дня жалел, что согласился, и накануне сказал Алисе, что не помнит, как это делается, и что там будет двести человек и он опозорится.

Он не опозорился.

Он привёз оттуда триста кадров, из которых отобрал сорок.

Алиса как-то вечером пересчитала: на тридцати восьми из сорока кто-то на кого-то смотрел.

Она ему об этом не сказала. Она вообще многого ему не говорила — не из скрытности, а потому что человеку не обязательно объяснять, из чего он сделан.

Отдельно он отложил один: старуха на банкете заснула в кресле, а рядом сидел мальчик лет пяти и сторожил её сумку.

— У тебя такой уже был, — сказала Алиса. — На старом сайте. Только там был дед с вилкой.

Марк посмотрел на неё.

— Ты помнишь мой сайт?

— Я его выучила наизусть в сентябре, — сказала Алиса. — Я тогда искала человека по фамилии.

✱ ✱ ✱

О свадьбе они не говорили.

Один раз, в декабре, Рита спросила прямо, и Алиса ответила честно, что не знает.

— То есть он не звал?

— Не звал.

— И тебя это устраивает?

Алиса подумала.

— Меня устраивает, что я знаю, где он в четверг, — сказала она. — Меня двенадцать лет устраивало, что я знаю, где я буду через три года. Это оказалось хуже.

Рита посмотрела на неё.

— Ты изменилась, — сказала она.

— Я не изменилась. Я просто перестала считать наперёд.

Это была неправда, и обе это знали: считать наперёд Алиса не перестала и не собиралась, за это ей платили зарплату.

Она перестала считать наперёд одну-единственную вещь.

✱ ✱ ✱

В октябре они ездили в дом за соснами вдвоём, на неделю.

Виктор показал ей место, где Ева хотела ставить крыльцо, — не там, где оно стоит сейчас, а на десять метров левее, ближе к соснам, с выходом не на дорогу, а в лес.

Алиса стояла на этом месте и смотрела в обе стороны.

— Она правильно хотела, — сказала она.

— Так почему не сделала?

— Потому что от дороги дальше носить, — сказала Алиса. — Она посчитала и отказалась.

Виктор кивнул.

— Она всё считала, — сказал он. — Она мне один раз сказала: я всю жизнь считаю, во что мне обойдётся то, чего я хочу, и всегда выходит дорого.

Алиса стояла на скошенной траве.

Марк был у машины, разгружал доски, и до неё доносилось, как он их складывает.

— Мы вынесем крыльцо туда, — сказала Алиса. — Не сейчас. Через год-два.

— Носить дальше.

— Ничего, — сказала Алиса. — Поносим.

✱ ✱ ✱

Выставку открыли в ноябре.

Не в галерее — в самой мастерской, потому что галереи в городе брали деньги, а мастерская была своя.

Марк развесил сорок отпечатков в две комнаты, поставил чайник и шесть чашек, купил вина и совершенно не понимал, придёт ли кто-нибудь.

Он говорил об этом всю неделю. Он говорил, что придут трое, что придёт Пауль и ещё двое из вежливости, что вообще зря всё это затеяли, что выставки делают в двадцать пять, а не в пятьдесят шесть.

Алиса напечатала объявления и развесила их в трёх местах: у себя в конторе, в пансионате и в поликлинике, потому что там больше всего людей и они всё читают.

Ещё она позвонила пятерым.

Он развесил их за два дня и всё это время был невыносим: перевешивал, менял местами, один раз снял всю стену и повесил заново, потому что «не читается».

Алиса не вмешивалась. Она сидела на подоконнике с ноутбуком, работала и один раз сказала: «Слева направо человек смотрит по нижнему краю», — и он молча выровнял по нижнему краю.

Пришло человек шестьдесят.

Пришли те, кого он снимал за полтора года: женщина с девочкой, которая не сидела; повариха с мужем; соседка Виктора с внуком, приехавшие за двести километров; трое с работы Алисы, включая Марту, которая всех фотографировала на телефон.

Пришёл Пауль — на поезде, в костюме, с бутылкой и с той самой карточкой, которую Марк сделал ему полтора года назад «на бумажку».

Карточку он носил в нагрудном кармане и показывал всем подряд, объясняя, что тут он живой, а на бумажку такое не берут.

— Дочка её увеличила, — сказал он. — Висит теперь у неё.

Пришла Тамара с двумя санитарками — они выехали в шесть утра и всю дорогу боялись опоздать.

Пришла Рита, которая с порога сказала, что ничего не понимает в фотографии, и потом полтора часа не отходила от стены.

Пришла Ада — на двадцать минут, между сменами, в форме.

Марк стоял посреди всего этого с бокалом, которого не пил.

Вид у него был как у человека, которому сейчас скажут, что произошла ошибка и что всё это пришли не к нему.

Алиса подошла и встала рядом.

— Ты дышишь? — спросила она.

— Через раз.

— Иди разговаривай. Тебя вон Тамара третий раз глазами ищет.

Он посмотрел на неё.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За объявление в поликлинике.

— Иди, — сказала Алиса.

✱ ✱ ✱

Восемь фотографий из пансионата висели отдельно, в маленькой комнате.

Под ними, на листе бумаги, было написано от руки, что по этим снимкам подали заявку и что дорожку сделали в июле, а пандус — в сентябре.

Восемь.

Алиса сама попросила именно восемь и сама их отобрала, и Марк не спорил.

Тамара стояла перед ними долго.

Потом подошла к Алисе.

— Леон умер в августе, — сказала она.

— Я знаю.

— Он эту стену просил не мыть.

Они постояли.

— Я думала, мне будет тяжело смотреть, — сказала Тамара. — А мне нормально. Он тут живой.

Она вытерла глаза ладонью, быстро, и сразу перешла на дело:

— Вы весной когда приедете? У нас там столовая, я вам говорила. И крыльцо надо, ступени крошатся.

— В апреле, — сказала Алиса. — Заявку подаём в феврале.

— Опять заявка.

— Опять заявка, — сказала Алиса. — Тамара, это единственный способ, при котором потом не приедут и не снесут.

Тамара вздохнула.

— Умная вы, — сказала она. — Я вот всё думаю: как же вы двенадцать лет в бумажках просидели.

— Плохо, — сказала Алиса. — А теперь хорошо. Это одни и те же бумажки.

✱ ✱ ✱

Виктор не приехал.

Он позвонил накануне и сказал, что дорога дальняя, а у него колено, и что он и так всё видел.

— Ты снимки-то мне пришли, — сказал он. — Которые с людьми. Я повешу.

— Куда повесишь?

— В доме, — сказал Виктор. — Стены-то теперь есть.

Он помолчал в трубку.

— Ты вот что, — сказал он. — Ты приезжай в мае. Я тебе покажу, где она хотела крыльцо ставить. Я тогда не сказал, а теперь скажу.

— Почему не сказали?

— А ты тогда не готов был, — сказал Виктор. — Ты приехал и уехал. А теперь ты приезжаешь и остаёшься.

✱ ✱ ✱

✱ ✱ ✱

На стене между окнами висели двадцать фотографий Евы.

Марк повесил их последними и долго думал, писать ли что-нибудь.

Он написал четыре варианта.

В первом было её имя. Во втором — «моя», и он вычеркнул это сразу. В третьем было длинное объяснение на полстраницы, которое Алиса прочитала и сказала: «Это про тебя».

В итоге он написал: «Автор неизвестен».

И ниже — годы.

Люди останавливались перед ними чаще, чем перед всем остальным.

Один мужчина простоял там минут пятнадцать, потом нашёл Марка и спросил, кто это снимал.

— Женщина, — сказал Марк.

— А кто на снимках?

— Я.

Мужчина посмотрел на него, потом опять на стену.

— Извините, — сказал он. — Просто там человек всё время уходит.

— Да, — сказал Марк. — Уходит.

Мужчина покивал и отошёл, и через минуту вернулся.

— А последний? — спросил он. — Вон тот, в рамке. Там же не вы.

В конце ряда висела рамка, и в ней был мальчик, роняющий чужой велосипед.

— Не я, — сказал Марк.

— А почему тогда в рамке? Остальные на кнопках.

Марк посмотрел на рамку.

— Потому что она была пустая, — сказал он.

Мужчина не понял и вежливо кивнул, и отошёл окончательно, и Марк за это был ему благодарен.

✱ ✱ ✱

Разошлись к десяти.

Они убирали вдвоём: собирали чашки, сдвигали стулья, выносили бутылки, снимали с окна табличку с часами работы, которую Марк повесил утром и которая весь вечер всем мешала.

Чашек было шесть, а людей шестьдесят, и мыли их весь вечер по кругу, и к концу три были с чужой помадой.

Тамара с санитарками уехали в девять, потому что им было двести десять километров. Пауль остался ночевать — ему постелили в мастерской, на диване, который для этого и купили.

Алиса выключила свет во второй комнате.

Первая осталась гореть, и в ней стояли сорок отпечатков на стенах и один — в рамке, в конце ряда, с мальчиком, который роняет чужой велосипед.

Она постояла в дверях, глядя на эту комнату.

Сорок отпечатков. Двадцать из них — не его. Шестьдесят человек за вечер. Чайник, шесть чашек, вино, которое почти не пили, потому что все разговаривали.

Полтора года назад в этой профессии оставалось коробок с адресами.

— Ну что, — сказал Марк за её спиной.

— Ничего.

— Пойдём, — сказал он. — Тут пять минут пешком.

✱ ✱ ✱

Они вышли и заперли дверь.

Марк проверил ручку дважды.

На улице было холодно и сыро.

Ноябрь стоял бесснежный. Тротуары были мокрые, и в лужах отражались вывески, и от этого улица казалась светлее, чем была.

Они шли молча.

Алиса устала так, что почти ничего не чувствовала: они с шести утра на ногах, а до этого две недели она вела сдачу третьей очереди.

— Ты чайник выключил? — сказала она.

Марк остановился.

— Я думал, ты.

— Почему я? Ты его ставил.

— Я его ставил в семь. Потом его двадцать раз ставили другие люди.

— Марк.

— Что.

— Ты его выключил или нет?

Он подумал.

— Нет, — сказал он.

Алиса посмотрела на него.

— Он с автоотключением, — сказал Марк.

— Ты уверен?

— Нет.

Они постояли посреди мокрого тротуара.

— Идти обратно пять минут, — сказала Алиса.

— Восемь.

— Пять.

— Восемь, — сказал Марк. — Я мерил.

— Ты мерил, сколько идти до собственной мастерской?

— Я мерил всё, — сказал Марк. — Я тридцать лет один живу.

Алиса засмеялась.

— Ладно, — сказала она. — Сгорит так сгорит.

— Он с автоотключением.

— Ты только что сказал, что не уверен.

— Я сейчас уверен, — сказал Марк. — Я подумал и вспомнил.

Она взяла у него пакет с бутылками, который он нёс всю дорогу и который явно оттягивал руку, и он попытался забрать обратно, и она не отдала, и метров тридцать они шли, держась за один пакет с двух сторон, потому что оба были упрямые и оба устали.

Потом Алиса отдала.

— Спасибо, — сказал Марк.

— Пожалуйста.

Они свернули на тихую улицу.

Почти все магазины уже были закрыты.

Только в одной витрине ещё горел свет.

Алиса невольно замедлила шаг.

За стеклом стояли красные туфли.

Марк тоже остановился.

Не потому, что увидел туфли.

Потому что увидел, что остановилась она.

Он ничего не спросил.

Никуда не потянул её.

Просто остался рядом.

Через несколько секунд Алиса сама улыбнулась.

— Пойдём.

Он кивнул.

И они пошли дальше.

За окном их дома уже горела лампа.

Дорога уходила к морю.

На неё больше никто не смотрел.