Восемь

Глава I. 1. Пробуждение.

Суд почти завершился. Фигуры, укутанные в балахоны, в которых я боялся узнать друзей, жестом оповестили, что приговор вынесен. Да, это я был автором обличительных листовок; я сочинил смешные прозвища лицам королевской семьи; я тайно доставлял крамолу во все провинции, пусть и не лично. Разумеется, это измена, и её ничто не оправдает. Причём теперь, во всём признавшись, я предал и друзей-подпольщиков. Убей они меня своими руками, это было бы лишь справедливо.

Стая балахонов закончила обсуждение, поднялась и прошествовала к трибуне узника. Они закружились вокруг меня. Камины, из которых состоял зал суда, также стали извиваться и тянуться ко мне рыжими языками. Прекрасная юная женщина, которую я когда-то знал так близко, подошла ко мне и рассмеялась. Сбывалась её долголетняя мечта – она будет отомщена, ведь я буду мёртв.

Затем судья покинул собрание, что означало неопровержимость исхода. Меня связали. На дребезжащих колёсах в помещение вкатилась автоматическая секира – орудие казни. Ею управлял автом без лица. Холод, исходящий от автома и его жуткой игрушки, затопил зал и проник под кожу. Ряды стульев опустели – никто не выдерживал замерзающей крови, все спасались бегством. Один я смотрел, как медленно поднимается лезвие. Попытался пошевелить связанными руками – никак! Ужас помогал согреться, заставлял рваться из пут на пределе мускулов. Выступили слёзы, облака пара текли изо рта. Верёвка дрогнула.

Истошный крик, что последовал за падением секиры, издавал не я. Моя голова, обретя свободу, прокатилась в дальний угол. Она хохотала и плакала.

– Прекрати вопить! – отчитал её один из моих хороших друзей, прижав к губам палец. Моё тело лишилось глаз, но почему-то видело, что голова лежит возле его ног. Ноги друга брезгливо сделали шаг назад.

Теперь я знаю, что смерть не страшна – лишь бессмысленна.

Голова продолжала надрываться. Влажный лоб блестел, как и окровавленный край секиры. Пол зала суда покрылся красным – не только определяя путь головы, но уже повсюду. Кровь затягивала пространство багряной паутиной.

– Забыт всякий стыд, – изрёк мой друг, полностью выполненный красным. – Твои родители оповещены о том, что ты здесь устроил. Да замолчишь ли ты наконец?!..

“Не могу”, – хотел я сказать, но не удалось – я уже не помнил, какой орган отвечает за речь и на которой части разделённого тела он остался…

Голова разрыдалась столь безутешно, что опрокинулась носом вниз. Стало темно, больно, влажно – и тогда Няня Р. выключила прибор. Лента перестала вращаться и щёлкать, наступила внезапная тишина.

– Неплохой сон, – произнесла Няня Р., – из него получится хорошая сказка.

Спустя полчаса я находился в гигантской лохани, полной горячей воды, и старался ни о чём не думать. Причём занимался этим так долго и неподвижно, что Нянюшка – механическая слуга на колёсах – подъезжала дважды и предлагала полотенце. Я отказывался, а глаза автомши в беспокойстве со скрипом вращались.

Она сумасшедшая – кто ещё станет сочинять сказки по снам преступника? Но Няня Р. стара, даже буквально вернулась с того света. Следует уважать невинные хобби скучающих стариков, даже собранных из обломков былой роскоши. К тому же другого автома в ссылке не раздобыть, а один я с жизнью такой точно не справлюсь.

Вытащив себя из уже остывающей воды, я рухнул в передвижное кресло. “Сильные стали руки, – мелькнуло в голове, – куда сильнее, чем раньше”.

Няня привезла ужин и свежую газету. С удивлением я впервые заметил, что теперь мы с автомшей одного роста. Как же это непривычно, заглоти меня Пречистая.

– Валердам Залп, почта.

Нянюшка – единственное создание, которое невозможно было убедить, что так ко мне больше не обращаются. С меня были сняты все титулы, когда ссылка стала делом решённым. Но старушка слишком долго служила в нашей семье верой и правдой, и старых схем было не перепаять. К тому же её, так сказать, “кома” служила хорошим оправданием любому чудачеству.

– Прошу, не сболтни так при бригадире, – велел я больше по привычке, чем в надежде, что она прислушается.

Вскоре раздался знакомый свист пневмопочты – и я поспешил подкатить своё кресло к стеклянной ячейке и вынуть свёрнутое трубкой письмо. Оно не прибавило мне покоя, но стрелки настроения чуточку сдвинулись с показателя “апатия и усталость” на “вежливый интерес”.

Письмо от Октавы, традиционно подписанное цифрой 8. Дюжина дней минула с тех пор, как мы расстались. Я успел выспаться.

И да, мои сны, в основном, тревожные и радуют лишь чокнутую одушевлённую механику, однако не смею отрицать, что в них я живее, чем наяву. Видимо, побочный эффект последних событий. Жизнь в горах теперь кажется заторможенной, как несмазанная вагонетка.

– Ваши распоряжения, валердам Залп? – скрипя, подкатилась Няня Р.

– Вытаскивай меня на улицу, подруга, – было моё первое распоряжение за много дней. – Сегодня мы как следует должны расчистить двор – к утру ожидаем гостя.

Глава I. 2. Обход путей

Всё началось ещё в тот вечер, когда я нашёл на железных путях мёртвого дубль-льва. Я стащил тушу на камни и задумался: продать шкуру или съесть мясо самому? Питаться дикими животными воспрещалось как защитниками природы, так и медиками, лютыми врагами эпидемий. Но если поезд с провиантом задержится ещё на неделю, мы в селении долго не протянем. Да и шкуру не продать, если о нас не вспомнят в ближайшее время, её просто некому будет забрать. Решение созрело, и я освежевал дубль-льва, уговорив совесть, что для его вида так даже лучше – разумная особь не окажется под стальным колесом, значит, это естественный отбор и вклад в сообразительность будущих поколений.

Горы молчали, а ветер гудел. Я шёл от станции до станции, проверяя железные пути и меняя редким экипажам старых механических коней на новых.

Возле заставы Чёрных Флюгеров остановилась тележка местных снабженцев. Везли её два скакуна с чуть чадящими лампами вместо голов. Проволочки, раскалённые добела, трещали внутри стеклянных колпаков, и дымка, на первый взгляд, не вырывалась наружу.

– Вам бы их на обследование, – проворчал я, вскрывая корпус в области шеи и щурясь на дребезжащие позвонки. Пришлось разжечь самый крупный фонарь, какой нашёлся на станции, чтобы изучить поломку.

Скакуны заперебирали ногами – голыми, связанными между собой суставами. Их нетерпение не оставляло шанса ни на обследование, ни на хотя бы секунду промедления.

– До Северных Ворот дотянете, а дальше – не ручаюсь за сохранность.

Возницы что-то буркнули в ответ, что могло с одинаковой вероятностью означать и брань, и благодарность. Я отправился дальше.

Возле станционных домиков росли кусты сирени, стойкие даже на камне. В них селились так называемые феи, но я привык и даже нашёл способ противостоять влажности, которую они разводят – всюду оставлял кристаллы, излучающие свет, так вода испарялась быстрее.

Феи наполняют воздух с незапамятных времён. Люди страдали от такого соседства, поскольку долгое пребывание рядом с их тягучей влажностью приводит к удушью. Сперва хотели истребить всех фей на территории города, но оказалось, что для этого придётся уничтожить и все растения, и вообще чуть ли не всё живое. Тогда инженеры создали подавители – приборы, распространяющие волны и давящие фей к земле.

Но, разумеется, удерживать что-либо вечно не способен ни один прибор, пусть это лишь невесомые и почти незримые субстанции. И королевской семьёй было решено создать для фей в Котловане временные границы – определённые часы, когда им дают волю. В городе мы знали, когда начнётся нашествие, и принимали меры: даже дети понимали, где следует прятаться и по каким признакам догадаться, что пора.

Час фей смертельно опасен, но его до смешного легко избежать. Достаточно укрыться в дом или хорошо укрытую повозку. И абсурдно нелепая смерть ждёт того, кто зазевался или не позаботился об укрытии заранее.

Дойдя до тупика, я обнаружил поломку ограды – и со злости своротил отлетевший кусок чугунной решётки. Тут же остыл и, сжав зубы, принялся латать прореху. Камнепады приносят немало разрухи, и тут моя скорая работа бесценна, но тратить силы на тупик попросту обидно. О нём и без того всем известно, никто сюда не ездит. К тому же в городе этим занимались бы не вручную, иначе зачем существуют автомы? Механические помощники – на все руки мастера. Ну, или солдаты… Но это лучше не ворошить.

Я работал с металлом и поглядывал на коварные горные склоны. Молчат, хотя в них полно жизни и разных сил, над которыми мы не имеем власти. На вершинах держится снег. В нашей ненарядной обители тоже зябко, но приемлемо, ибо люди живут здесь уже долго. К обелискам вдоль моего участка железной дороги пристыли зеленоватые куски льда. Такие же прозрачные, как глаза русалок.

Итак, ограда на месте, будь она неладна. Тупик в порядке. Теперь я могу возвращаться. Смена закончилась, а бездыханный хищник так и остался единственным “приключением”. Было радостно, наконец, направиться в селение – лишь горстка жилищ для изгнанников, но это уже мой дом. На зиму нас всякий раз собирались переводить ближе к городу, чтобы уберечь от болезней, буранов и озлобленных бескормицей животных. Однако никто не верил, что эти намерения когда-нибудь осуществятся. Мы никто, неинтересны, и нас легко заменить.

Забравшись на высшую точку склона, доступную человеческим ногам, я взглянул на город, мерцавший в долине – Котлован. Он похож на чашу с молоком, где плавают огни. Типичный гордийский город, который живёт благодаря строгости правил. (Гордийскими или победными зовутся у нас все постройки, выполненные после Победы королевы Гордии 441-го). Без правил Котлован развалится на куски. Почему? Потому что мы очень разные. Котлован слишком жив – под чёрной пеленой ночи текут тысячи жизней, со своими секретами и надеждами. Я не мог вернуться, и даже не слишком тяготился этим, хотя порой испытывал тоску по старым литературным клубам. Потому, что мы там читали всё, что порождало воображение, и пили всё, что умели смешивать руки.

Но я больше не горожанин. Вокруг лишь горы да бор, да тугие пояса железных дорог, а я – их обходчик и смотритель. Так что ходить через разломы – тоже часть моей работы, хоть в дурную погоду на переправах каких только молений ни вспомнишь.

Когда висячие мосты с трескучими досками остаются позади, я взбираюсь на последний, каменный мост, выгнутый коромыслом. Подо мной раскатываются мелкие камни. Слышу звук поезда. Подо мной, в тумане, эта пирамидальная махина с рёвом вырывается из тоннеля, грохочет положенную минуту, подтягивая бесконечное тело, и скрывается на далёком серпантине. Тени рассыпаются – и медленно складываются в прежние неподвижные узоры, прекращая дрожать. За каменным мостом стоят первые дома – это буквально будки для часовых. Чужие не сунутся, но меня эти стариканы знают. Я осуждён не чрезмерно: нет ни оков, ни надзирателей – лишь работа.

На груди все изгнанники носят два знака – титул и профессию. Моя семья принадлежит к управителям архивов и владельцам частных библиотек – отсюда изображение страницы и ключа на ней. Должность путевого обходчика и станционного смотрителя – колесо-шестерня с двумя линиями, сверху и снизу.

Часовые осмотрели знаки и подняли шлагбаум. Их взгляды долго грели мне затылок.