Вортекс: Анализ. Том 3

Глава 1. Ложки

— Доченька, у нас опять ложки летают…

Я остановилась на середине движения.

Левая рука держала чашку с водой, правая — тонкую каменную пластинку, на которой я пыталась удержать сразу два узора Энергии: один каменный, второй водный. Получалось уже почти прилично. Камень в ладони был сухой, плотный, послушный. Вода внутри чашки поднималась тонкой спиралью, крутилась вокруг собственного центра и не расплёскивалась. Ещё год назад я бы гордилась этим три дня подряд. Сейчас я только хмурилась, потому что верхний виток спирали опять заваливался вправо.

Голос мамы снизу прозвучал спокойно. Почти буднично.

Почти.

За эти три года мама научилась произносить фразу «у нас опять ложки летают» тем же тоном, каким раньше говорила «у нас молоко убежало» или «Рю снова оставил сапоги у порога». В этом было что-то очень домашнее и очень неправильное одновременно.

Я осторожно опустила чашку на стол, отпустила каменную пластинку и крикнула:

— Бегу, мам!

Вода в чашке тут же потеряла форму, шлёпнулась обратно и плеснула через край на стол. Каменная пластинка треснула посередине. Тихо, обиженно. Я посмотрела на неё и вздохнула.

— Да-да, я тоже рада, что мы закончили, — сказала я пластинке.

Пластинка, разумеется, не ответила. Камень вообще отвечал редко. Чаще он делал вид, что не слышит, пока ты не найдёшь правильную линию.

Я вытерла стол рукавом, подхватила с кровати ремень с маленьким ножом, привычно пристегнула его на бедро и вышла из комнаты.

Комната у меня всё ещё была та же. Под крышей, с низким потолком, узким окном и старой балкой, на которой я когда-то насчитала семь сучков. Только теперь в ней стало теснее. За три года я обросла вещами. Роскоши не появилось. Просто вещи. Они появляются у человека, если он больше не живёт в режиме «всё моё помещается в чужой сундук».

На полке у окна стояли образцы камней, подписанные кириллицей. Нефрит, гематит, лунный камень, кусок базальта, три вида известняка, странная белая крошка из замка Найтшифт, которую Сильфи однажды привезла мне «чисто посмотреть, йоу». Рядом лежали тетради. Настоящие тетради, сшитые Лирой специально для меня, с плотной серой бумагой. На обложках — мои записи: «стихия Воды. Первые наблюдения», «стихия Жизни. Ошибки», «Аномалии. Домашние».

Последняя тетрадь была самой тонкой.

И самой неприятной.

Я спустилась вниз.

На кухне царил аккуратный хаос. Мама стояла у печи, держа в руках деревянную миску с тестом. Лицо у неё было спокойное, только бровь чуть дёргалась. Над столом, на высоте моей головы, медленно кружили пять ложек, черпак, две вилки и маленький нож для масла. Они двигались по широкому кругу, будто кто-то невидимый решил устроить им прогулку. Ложки не сталкивались. Черпак важно плыл впереди, как староста деревни на празднике урожая.

— Опять металлическое, — сказала мама. — Деревянные лежат спокойно. Глиняные тоже. А вот это всё решило, что оно птицы.

— Пять минут прошло?

— Четыре. Я засекла по тесту.

Мама всегда засекала время по тесту, по каше, по отвару, по пламени в печи. У неё во всём был внутренний счёт, точнее любого часовщика из Лаписа.

Я подошла к столу и подняла руку.

— Так. Давайте без драматизма.

Ложки продолжили кружить. Одна из них повернулась ко мне выпуклой стороной, будто показывала язык.

Я сузила глаза.

— Я с вами разговариваю.

— Мира, не ругайся с ложками, — сказала мама. — В прошлый раз после этого они залезли под потолок.

— Они не залезли. Они попытались занять высоту.

— Доченька.

— Всё, молчу.

Я закрыла глаза и выдохнула.

Аномалии.

Я назвала их так два года назад, когда у нас впервые зависла в воздухе вся металлическая посуда. Тогда я решила, что это разовый сбой. Через неделю у господина Хоруна сам собой перевернулся костыль, хотя он стоял у стены. Потом у Рю три наконечника стрелы выстроились в линию и полчаса указывали на север. Потом у мамы в кухне ложки поднялись над столом и начали кружить.

Так слово и прижилось.

Аномалии.

Пока что они были безвредными. Я очень держалась за это «пока». Смешное слово. Маленькое, короткое, и на нём можно повесить половину тревог человека, если других гвоздей под рукой нет.

Я вытянула пальцы и включила Анализ.

Перед глазами вспыхнула зелёная рамка. За последние три года она изменилась. Стала тоньше, чище, с маленькими боковыми метками, которые появлялись сами, если объект двигался. Раньше Анализ показывал мне мир табличками. Теперь иногда он показывал ещё и намерение движения, остаточный след, напряжение Энергии вокруг предмета. Фаза 3, как я её назвала, работала глубже. И стоила дороже, если забыться.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: металлическая утварь

Состояние: левитация без прямого источника воздействия

Тип явления: Аномалия, локальная

Опасность: низкая

Предположительная длительность: менее одной минуты

──────────────

— Меньше минуты, — сказала я.

Мама кивнула, будто я сообщила, что каша почти готова.

— Хорошо. Тогда я пока пирог смажу.

Она как раз потянулась к миске с маслом.

Маленький нож для масла плавно отплыл от остальных предметов и двинулся следом за её рукой.

— Ага, — сказала мама. — Вот ты мне и нужен.

Она ловко перехватила нож прямо в воздухе. Тот дрогнул, будто обиделся, но не вырвался. Мама намазала пирог, вернула нож обратно в общий круг, и он послушно присоединился к ложкам.

Я посмотрела на неё.

— Мам, ты слишком спокойно это делаешь.

— Если я буду пугаться каждый раз, когда у нас летает кухонная утварь, у меня сердце устанет раньше твоего резонанса.

— Моему резонансу уже страшно.

— И правильно. Пусть будет воспитанным.

Я улыбнулась.

Это была наша жизнь теперь. Утром — тренировки. Днём — стихия Воды, стихия Камня, попытки со стихией Жизни. Вечером — записи. Иногда Сильфи вваливается в окно, потому что «дверь для слабых духом». Иногда из замка Найтшифт приходит письмо на слишком дорогой бумаге. Иногда папа смотрит на меня так, будто за нашим столом сидит далёкая вершина, на которую кто-то уже написал моё имя.

А иногда ложки летают.

Предметы над столом начали терять высоту. Сначала медленно, потом быстрее. Я подняла вторую руку и мягко поймала общий узор Энергии вокруг них, чтобы они не рухнули разом. Тонкая водная техника, честно украденная из упражнений моего учителя из Меридиана, помогла замедлить падение. Ложки, вилки и черпак опустились на стол почти аккуратно. Только черпак на последнем сантиметре всё-таки стукнул по доске.

— Спасибо, — сказала мама.

— Пожалуйста.

Я собрала ложки в кучку и села на лавку. После утренней тренировки и маленькой Аномалии в голове стало слегка пустовато. Не больно. Просто будто кто-то распахнул окно в черепе и запустил туда холодный воздух.

Мама поставила передо мной кружку с тёплым молоком.

— Пей.

— Я уже взрослая.

— Взрослые тоже пьют молоко, если целый час мучили воду в чашке.

Я послушно взяла кружку.

Мне было двадцать два. Если считать земными годами. Если считать местными — тоже двадцать два, хотя с возрастом на Вортексе всё было сложнее, особенно если рядом ходит Сильфиетта Найтшифт, которой почти пять сотен лет, а ведёт она себя так, будто ей выдали тело, клыки и полную свободу без инструкции.

Три года назад я вернулась домой из Безмолвных Земель и решила, что больше не имею права оставаться слабой. Тогда папа лежал в повозке без правой руки, Полукорона спала в хранилище Найтшифт, а у меня в голове жёлтым светом горела Фаза 2. Я помню, как смотрела на собственные руки и думала: буду учиться всему, что смогу. Стихия за стихией. Техника за техникой. Пока во мне хватит сил.

Эти три года я просто выполняла то обещание.

Иногда — слишком хорошо.

— Папа в Гнезде? — спросила я.

— С утра там. Хорун тоже. Рю прибегал, сказал, что они уже спорят.

— О чём?

— О том, можно ли заставить каменный диск лететь боком, если у Ткача одна рука.

Я отпила молока и едва не подавилась.

— И кто побеждает?

— Каменный диск.

— Логично.

Мама села напротив меня. На её лице на секунду появилась усталость, которую она обычно убирала быстрее, чем я успевала заметить. Теперь я замечала чаще. Анализ тут был ни при чём. Просто я выросла.

— Как у тебя сегодня со стихией Жизни? — спросила она.

Я посмотрела в кружку.

— Хуже, чем с ложками.

— Значит, нормально.

— Мам, у меня росток вчера завял.

— Потому что ты пыталась заставить его расти быстрее.

— Я хотела ускорить деление клеток.

Мама подняла на меня взгляд.

— Доченька, стихия Жизни очень не любит, когда её торопят словами, которых она не понимает.

— Клетки она тоже не понимает?

— Не знаю, что такое клетки. Но по лицу ростка вчера было видно, что он тоже не знает.

Я закрыла лицо ладонью.

Миса Ишиками, женщина, которая когда-то научила меня месить тесто, за последние три года стала моим самым трудным наставником. Со стихией Камня всё было понятно. Она упрямая, но честная. Стихия Огня дерзкая, быстрая, злая, зато её логика совпадала с физикой так приятно, что я иногда улыбалась от одной мысли о передаче энергии. Стихия Воды оказалась капризной, зато с ней можно было договориться через форму, течение и давление. Меридианец, которого Ксардас прислал в замок Найтшифт, гонял меня по базовым упражнениям так, что я потом засыпала лицом в тетрадь.

Стихия Жизни была хуже всех.

Она не хотела быть задачей. Не хотела раскладываться на схему. Мама говорила: «Не дави». Лана говорила: «Слушай». Я слушала, давила, снова слушала, потом получала головную боль и виноватый завядший росток.

— После Гнезда займёмся, — сказала мама. — Только сегодня без твоих ускорений.

— А что делать?

— Держать.

— Что держать?

— Живое.

— Мам, это очень расплывчатая инструкция.

— Зато правильная.

Я хотела возразить, но дверь открылась, и в дом вошёл папа.

Он научился входить тише за эти три года.

Раньше его шаги были тяжёлыми, ровными, уверенными. Сейчас в них появилась крошечная задержка. Полсекунды перед порогом. Полсекунды на перестановку равновесия. Человек с одной рукой держит мир иначе, чем человек с двумя. Это знание я получила не из книг. Я видела его каждое утро.

Правая рука Вельтора Ишиками заканчивалась чуть выше локтя. Мама аккуратно переделала ему все рубахи, чтобы ткань не висела пустым рукавом. Сначала он носил перевязь. Потом перестал. Потом снова начал, когда понял, что люди смотрят на обрубок чаще, чем ему хотелось. Сейчас на нём была серая тренировочная рубаха без правого рукава, плечо открыто, шрам чистый, плотный, давно заживший.

Лицо у папы было спокойное.

Это тоже я научилась читать. Спокойное лицо папы чаще всего значило, что внутри у него что-то тяжёлое, и он держит это, как держал бы каменную плиту над головой.

— Ложки? — спросил он, глядя на стол.

— Уже всё, — сказала мама. — Черпак сегодня был главным.

— Значит, черпаку зачёт.

Я прищурилась.

— Пап, ты слишком много общаешься с Сильфи.

— Она сказала, что это хорошее слово.

— Она много чего говорит.

— Я уже понял.

Он подошёл к столу, наклонился и поцеловал маму в висок. Потом положил левую ладонь мне на макушку. Этот жест остался прежним. Вот за это я была благодарна миру сильнее, чем готова была признать вслух.

— Готова? — спросил он.

— К Гнезду? Да.

— Сегодня без перегруза.

— Ты это говоришь каждый день.

— И каждый день ты делаешь вид, что услышала.

— Я правда слышу.

— А потом не слушаешь.

— Это разные этапы обработки информации.

Мама фыркнула. Папа посмотрел на неё, потом на меня.

— Вот за это я тоже виню Сильфи.

— Нечестно. Это моё.

— Тогда ещё хуже.

Я допила молоко, встала и взяла со скамьи перчатки. Тонкие, кожаные, с укреплёнными пальцами. На правой ладони была пришита маленькая пластина из серого камня — тренировочная, для быстрого контакта со стихией Камня. На левой — гладкая вставка из тёмного дерева, потому что мама настояла: стихия Жизни должна проходить через тёплый материал, если я опять собираюсь мучить ростки.

Мы вышли.

Смелый Валун за три года почти не изменился. И всё же я видела изменения в каждой мелочи. Новый забор у дома Лиры. Расширенная кузница Мадэка. Вторая теплица у Ланы. На площади новый каменный столб с именами тех, кто погиб в налёте Уз Крови. Я каждый раз замедлялась рядом с ним, даже если не смотрела прямо.

Деревня привыкла ко мне.

И к тому, что вокруг меня иногда происходят странности.

Когда мы шли мимо соседского двора, маленький Тэми, которому было уже шесть, показал на меня пальцем и радостно сообщил:

— Тётя Мира, у нас вчера гвоздь сам в стену залез!

Его мать схватила его за ворот.

— Не тыкай в госпожу Ишиками пальцем.

— А он правда залез!

Я остановилась.

— Один гвоздь?

— Два! Один криво!

— Значит, второй был честнее, — сказал папа.

Я посмотрела на него.

— Это была шутка?

— Попытка.

— Неплохо. Но ещё тренироваться.

Папа кивнул серьёзно.

— Запишу в расписание после метания каменных дисков одной рукой.

Мы пошли дальше.

Я старалась не думать о гвоздях.

Мелкие домашние Аномалии. Мой термин, моя тетрадь, мои наблюдения. Они происходили только рядом со мной или с теми местами, где я часто работала с Энергией. Так мне казалось. Ложки, гвозди, наконечники стрел, вода в кружке, камни на полке. Всё небольшое. Всё без крови. Всё можно записать, измерить, сравнить, успокоиться.

Пока.

Я снова вцепилась в это слово и дошла с ним до Гнезда.

Гнездо встретило нас ветром.

Каменный круг за деревней стал для меня почти вторым домом. Здесь я впервые увидела нити стихии Камня. Здесь меня чуть не вывернуло от перегруза Анализа. Здесь папа сказал мне о Столпах. Здесь Рю впервые перестал смотреть на меня как на подозрительную чужачку. Здесь я открыла первый узел. Здесь, через год, после Полукороны, я часами падала на землю, потому что пыталась повторить сразу двадцать четыре записанные техники и не понимала, почему тело не хочет быть машиной.

Сейчас на скамье у края круга сидел Хорун. Его деревянный протез постукивал по камню, когда он нетерпеливо отбивал ритм. Рядом стоял Рю, уже давно не тот семилетний страж, который когда-то прыгнул с забора и едва не проткнул меня каменными прутиками. Внешне он стал совсем взрослым, по местным меркам. В голове тоже догонял. Иногда.

— Опоздали, — сказал Хорун.

— На три минуты, — ответил папа.

— За три минуты можно проиграть бой.

— За три минуты можно допить молоко, — сказала я.

— Вот поэтому ты всё ещё зелёная, — буркнул Хорун.

— Я зелёная потому, что до синего мне ещё далеко.

— До синего всем далеко, пока они не перестают считать, что им далеко.

Рю скривился.

— Мастер Хорун с утра философствует. Мы уже страдаем.

— Ты страдаешь от того, что каменный диск летит тебе в кусты.

— Он сам туда хочет.

— Камень никуда сам не хочет.

Я кашлянула.

— Спорное утверждение.

Хорун посмотрел на меня одним глазом.

— Вот не начинай. Из вас с Вельтором одного спорщика хватит.

Папа вышел в центр круга.

Его работа со стихией Камня изменилась после потери руки. Сначала мне было больно смотреть на это. Он привык использовать обе ладони, обе линии направления, оба плеча. После Безмолвных Земель половина его старых движений стала бесполезной. Первые месяцы он злился тихо. На себя, на камень, на воздух, на кружку, которую уронил. Потом начал перестраивать техники.

Не заменять руку.

Искать другой путь.

Сегодня на круге лежали три плоских каменных диска. Каждый размером с большой щит. Папа встал боком, левым плечом к ним, закрыл глаза. Синий резонанс вспыхнул мягко, ровно. Уже не так ярко, как до потери руки, думала я в первые месяцы. Потом поняла: яркость та же. Просто я стала видеть больше.

Анализ включился по моему намерению.

Таблицы на папу мне были не нужны. Я видела нити. Синие линии от его левой руки уходили к дискам, но теперь они расходились шире, чем раньше, захватывая точки опоры и часть земли под ними. Он больше не мог вести камень двумя ладонями. Зато научился включать в технику землю как вторую опору.

Очень красиво.

Очень упрямо.

Первый диск поднялся. Повернулся ребром. Пошёл вперёд, пролетел через круг и врезался в каменную стенку, оставив ровную белую отметину.

Хорун кивнул.

— Уже лучше.

— Он ушёл выше цели, — сказал папа.

— Зато не в кусты, — сказал Рю.

— Спасибо за вклад, — ответил папа.

Второй диск поднялся быстрее. В этот раз папа резко сменил направление в середине движения. Диск качнулся, начал заваливаться, но папа поймал его через землю, развернул и опустил обратно почти без стука.

У меня внутри что-то сжалось.

Я знала это чувство. Гордость и боль, смешанные в неправильных пропорциях. Я гордилась им так сильно, что хотелось улыбаться. И одновременно ненавидела, что он вообще вынужден учиться этому заново.

— Мира, — сказал папа, не оборачиваясь. — Твой черёд.

Я моргнула.

— Уже?

— Ты пришла тренироваться, а не смотреть, как старик развлекается.

— Ты не старик.

— После часа с Хоруном ощущение спорное.

Хорун довольно хмыкнул.

Я вышла в круг.

Зелёный резонанс включался у меня уже без усилия. В первый год красный резонанс был как костёр, который нужно раздувать. Жёлтый — как жар внутри ладони, быстрый и жадный. Зелёный оказался глубже. Спокойнее. В нём было меньше вспышки, больше течения. Он не требовал от меня рвануть. Он требовал держать.

Я подняла руку.

На дальнем краю круга лежали пять предметов: каменный шар, плоская чаша с водой, глиняная пластина, железный нож без заточки и маленький живой росток в горшке.

Хорун специально поставил их вместе, потому что обладал редким педагогическим даром делать жизнь ученика неудобной.

— Задача? — спросила я.

— Камень поднять, воду удержать, пластину расколоть, нож не трогать, росток не убить, — сказал Хорун. — Всё одновременно.

— Росток не убить звучит как отдельная издёвка.

— Стихия Жизни полна издёвок.

Мама бы с ним согласилась.

Я выдохнула.

Сначала стихия Камня. Шар поднялся легко. Слишком легко. Три года назад это было бы событие. Сейчас — разминка.

Потом стихия Воды. Я потянула её из чаши тонкой лентой. Лента поднялась, обернулась вокруг шара, не касаясь поверхности. Вода хотела стекать вниз. Я удержала её формой.

Потом глиняная пластина. Точка напряжения справа, маленькая внутренняя трещина. Я надавила туда каменной техникой. Пластина разошлась на две части.

Нож не трогать.

Это оказалось труднее всего.

Железо звало. После домашних Аномалий металлические предметы будто стали заметнее для Анализа. Не сильнее. Просто громче. Нож лежал на земле и молчал так настойчиво, что я едва не потянулась к нему автоматически.

Не трогать.

Росток.

Я направила на него самый тонкий поток стихии Жизни, какой могла. Не толкнуть. Не ускорить. Просто удержать. Листик дрогнул. На кончике появилась маленькая прозрачная капля.

— Дыши, — сказал папа.

Я поняла, что задержала дыхание.

Вдох. Выдох.

Шар висел. Вода крутилась. Пластина лежала расколотая. Нож оставался на месте. Росток не умер.

Пять секунд.

Десять.

Пятнадцать.

— Хорошо, — сказал Хорун. — Теперь поменяй порядок.

— В смысле?

— В обратную сторону. Росток, нож не трогать, пластина, вода, камень.

— Нож не трогать в обратную сторону не меняется.

— Какой ужас. Выполняй.

Я стиснула зубы и поменяла узор.

Вот это была настоящая работа. Сила у меня уже была. Проблема была в переключении. Стихия Камня держит форму. Стихия Воды течёт. Стихия Жизни реагирует на давление. Стихия Огня требует скорости. Каждая стихия меняет дыхание, мышцы, внимание. Меридианец говорил, что хороший Ткач Воды должен думать на два изгиба вперёд. Папа говорил, что хороший Ткач Камня должен знать, где будет центр тяжести, пока остальные ещё смотрят на поверхность. Мама говорила, что стихия Жизни слышит суету.

А я должна была держать всё сразу.

Именно это стало главным за последние три года. Быстрая смена техник. Переход между стихиями. Умение не цепляться за один узор, когда следующий уже требует внимания.

Камень. Вода. Камень. Жизнь. Камень. Вода.

Я опустила шар, не уронив воду. Вода вернулась в чашу. Росток остался живым. Пластина была расколота. Нож лежал там, где лежал.

Я отключила резонанс.

Голова гудела, но терпимо.

Рю присвистнул.

— Ничего себе.

— Сказал человек, который вчера пробил мишень с закрытыми глазами, — ответила я.

— Я её слышал.

— Мишень?

— Ветер вокруг неё.

Я посмотрела на него внимательнее. Рю смутился.

— Что?

— Ничего. Просто ты тоже вырос.

— Я вообще-то давно вырос.

— Тебе всё ещё нельзя говорить это без риска для репутации.

Хорун стукнул посохом.

— Хватит миловаться. Мира, ещё раз. Быстрее.

Я застонала.

— Мастер Хорун, вы меня любите?

— Как камень любит молот.

— Очень трогательно.

Мы занимались ещё час.

К концу тренировки у меня дрожали пальцы. Зелёный резонанс уходил тяжело, как вода из мокрой ткани. Я села на скамью, вытянула ноги и закрыла глаза. Где-то рядом Рю спорил с Хоруном о том, слышит ли мишень его оскорбления. Папа молча сел рядом.

Некоторое время мы просто сидели.

— Ты сегодня хорошо держала стихию Жизни, — сказал он.

— Росток не умер.

— Для начала достаточно.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Его взгляд был на круге. На камень, на чашу, на расколотую пластину. На всё, что я только что удержала.

— Пап.

— М?

— Ты опять смотришь так, будто мысленно отправил меня в Лапис на совет правителей.

Он медленно усмехнулся.

— Нет. Дальше.

— Дальше Лаписа?

— Дальше человеческих советов.

Я замолчала.

Вот оно. То, о чём мы почти не говорили вслух.

Космоарх.

Слово, которое три года назад было для меня вершиной чужой системы. Фиолетовый резонанс. Мастера всех четырёх базовых стихий и ещё как минимум одной дополнительной. Люди, которых в мире единицы. Существа, рядом с которыми даже сильные Ткачи чувствуют себя учениками у входа в Гнездо.

Я ещё не была рядом с Космоархом по-настоящему. Видела только отголоски: в рассказах о фиолетовом резонансе, в осторожных словах Валериуса и Ксардаса, в шутках Сильфи, за которыми пряталось куда больше знания, чем она показывала. А король Лаписа, о котором папа рассказывал мне раньше, был Столпом Камня — другой вершиной, другой категорией силы. От этого мир не становился проще. Просто у него оказывалось больше вершин, чем я успевала записывать в тетрадь.

Но папа уже смотрел на меня так, будто считал направление понятным.

— Мне до этого далеко, — сказала я.

— Да.

Я ждала продолжения. Его не было.

— Обычно после «да» люди говорят что-нибудь утешительное.

— Зачем?

— Для приличия.

— Тебе до этого далеко, — повторил папа. — Но ты идёшь слишком быстро.

Слишком.

Вот это слово было честнее всего.

— Я тренируюсь.

— Я знаю.

— Ты сам меня учишь.

— Знаю.

— Тогда в чём проблема?

Он повернул голову. Синие глаза у него сейчас были обычными, без резонанса. Тёмными, усталыми, родными.

— Проблема в том, что однажды я перестану понимать, как тебя учить.

Я хотела ответить сразу. Что-нибудь умное, лёгкое, чтобы снять тяжесть. Не вышло.

— Пап…

— Я не боюсь твоей силы, Мира. Я боюсь мира, который будет требовать от тебя пользоваться ею всё чаще.

Ветер прошёл по Гнезду. В чаше на круге дрогнула вода.

Я посмотрела на свою левую ладонь. На перчатку с деревянной вставкой. На пальцы, которые ещё дрожали после удержания ростка.

— Я не собираюсь становиться оружием.

— Знаю.

— Тогда?

— Иногда оружием делают тех, кто собирался стать щитом.

Вот это было нечестно. Слишком точно.

Я замолчала.

Папа положил ладонь мне на плечо. Одну. Левую. Этой руки теперь хватало на всё, что было самым важным.

— Поэтому учись, — сказал он. — Быстро, раз уж иначе не умеешь. Но помни, зачем.

— Чтобы защищать.

— Чтобы выбирать.

Я подняла на него взгляд.

— Это разные вещи?

— Да.

Он не объяснил. Папа вообще иногда выдавал фразу, на которую мне потом приходилось тратить неделю. В этом был его педагогический стиль. Хорун бил посохом по земле и ругался. Мама давала росток. Папа говорил одну фразу и уходил, оставляя меня с ней наедине.

— Домой? — спросил он.

— Домой.

Мы поднялись.

На обратном пути Рю увязался с нами до самой деревни. Он рассказывал про новый способ слышать стрелу по ветру. Папа слушал внимательно, я перебивала вопросами, Рю делал вид, что ему всё равно, хотя по лицу было видно, что его распирает от гордости.

У дома нас ждала Сильфи.

Она сидела на крыше.

Конечно.

Платиновые волосы свисали через край, чёрные ботинки на платформе упирались в водосток, кожаная куртка была распахнута, шипованный ободок блестел на солнце. В руках она держала яблоко и грызла его так, будто это было официальное оскорбление всем нормам приличия Смелого Валуна.

— Йоу, семейство Ишиками! — крикнула она. — У вас тут скучно без меня, я проверила.

Папа поднял голову.

— Сильфиетта, дверь находится ниже.

— Знаю, дядюшка Вельтор. Поэтому крыша веселее.

У папы дёрнулся глаз.

Рю поперхнулся воздухом.

Я закрыла лицо ладонью.

— Сильфи, слезай. Мама опять будет переживать, что ты проломишь черепицу.

— Я лёгкая, как ночная мысль.

— Ты в ботинках, которые весят как два мешка картошки.

— Это стиль.

— Это угроза архитектуре.

Она рассмеялась, легко соскользнула вниз, оттолкнулась от края крыши и приземлилась на дорожку перед нами. Ботинки глухо стукнули по камню. Папа даже не вздрогнул. Привык.

Сильфи обняла меня сразу, крепко и быстро. От неё пахло холодным воздухом, дорогой кожей и чем-то сладким, вампирским, что я так и не научилась определять.

— Скучала? — спросила она мне в ухо.

— Утром летали ложки. Было чем заняться.

— Опять? Пипец, я всё пропускаю.

— Можешь подождать. Скоро, наверное, вилки начнут петь.

— Вот тогда я перееду.

— Ксардас будет счастлив.

— Он переживёт. Он древний, ему полезно.

Папа кашлянул.

— Миса дома?

— Дома, — сказала Сильфи. — И она уже велела мне не сидеть на крыше. Так что технически я уже нарушила указание.

— Как неожиданно, — сказал папа.

— Да, я загадочная.

Мы вошли в дом.

Мама, конечно, уже поставила на стол ещё одну кружку. Для Сильфи. С кровавым отваром, который она научилась готовить после долгих инструкций из замка Найтшифт. Сильфи называла его «почти приличным», что на её языке значило высшую похвалу.

— Сильфиетта, — сказала мама, — если ты ещё раз спрыгнешь с крыши у меня под окном, я попрошу Вельтора вырастить на ней каменные шипы.

Сильфи положила руку на сердце.

— Тётя Миса, это будет самый стильный дом в деревне.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Очень уважаю шипы.

Мама посмотрела на неё долгим взглядом. Сильфи выдержала ровно три секунды.

— Ладно-ладно. Через дверь. Иногда.

— Всегда.

— Жестоко.

Я села за стол и впервые за утро почувствовала, что могу просто дышать.

Сильфи рассказывала новости. Ксардас снова поссорился с каким-то родом из Страны Льда. Виктория вернулась с северной границы на три дня и успела устроить разнос половине гарнизона. Астеллия прислала маме рецепт сладких лепёшек, который Селена когда-то готовила Валериусу в детстве. Валериус написал коротко: «Работы много. Жив. Передайте Мире, что отчёт получил».

— Какой отчёт? — спросила Сильфи.

— По Аномалиям.

— А, ложечный кошмар.

— Ложки просто заметнее всего, — сказала я и тут же осеклась.

Сильфи заметила. Конечно, заметила. Вампиры вообще неприятно внимательные, а Сильфи, когда хотела, могла быть хуже Ксардаса.

— Что ещё? — спросила она.

Я помешала ложкой в каше. Ложка лежала спокойно. Молодец, ложка.

— Гвозди у Тэми. Наконечники у Рю. Вода у меня иногда сама складывается в узоры. Пока всё мелкое.

— Пока, — повторила Сильфи.

Я посмотрела на неё.

Она уже не улыбалась. Совсем. В такие моменты особенно видно, что за чёрной помадой, пирсингом, шипами и «йоу» сидит вампирка из рода Найтшифт. Почти пятьсот лет. Не ребёнок. Не смешная подружка. Человек, который знает, что маленькие странности редко остаются маленькими, если вокруг них начинают молчать взрослые.

— Я веду записи, — сказала я.

— Это успокаивает?

— Меня — да.

— Тогда веди.

Мама поставила перед нами пирог. Разговор на время ушёл в сторону еды, дороги и того, что Сильфи опять привезла мне какую-то неприлично дорогую бумагу из Найтшифта, потому что «твои тетради выглядят так, будто их делали из обид старого дерева».

Но весь день после этого слово «пока» висело у меня в голове.

Вечером, когда Сильфи уже заняла мою кровать, заявив, что «гостье нужен отдых, а хозяйка может посидеть на полу», я открыла тетрадь «Аномалии. Домашние» и записала новый пункт.

День 1094 после первой Аномалии.

Ложки, черпак, две вилки, нож для масла. Левитация около пяти минут. Металл. Опасность низкая.

Дом Тэми: два гвоздя вошли в стену без внешнего воздействия. Один криво. Проверить.

Повышенная реакция металлических предметов. Нож на тренировке «звучал» в фоне. Наблюдать.

Я остановилась.

Перо висело над бумагой. Чернила собрались на кончике тяжёлой каплей.

Сильфи лежала на кровати, закинув ноги на стену. Ботинки она, слава Камню, сняла. Платиновые волосы растеклись по одеялу. Алые глаза смотрели на меня вверх ногами.

— Мира.

— М?

— Ты когда сильно умничаешь в тетрадь, у тебя лицо становится как у Ксардаса перед налоговыми списками.

— Спасибо. Очень женственный образ.

— Я к тому, что ты опять боишься.

Я опустила перо.

— Да.

Она перевернулась на живот и подперла подбородок ладонями.

— Чего именно?

Я посмотрела на тетрадь. На слово «наблюдать». Такое удобное слово. Наблюдать можно всё, даже когда внутри хочется спрятаться под стол.

— Что однажды ложки перестанут быть ложками.

Сильфи молчала.

— Что это растёт вместе со мной. Что я думаю, будто контролирую, потому что записываю. А на самом деле я просто успеваю давать названия.

— Названия тоже сила.

— Это ты у кого украла?

— У Ксардаса. Он скучно сказал, я красиво передала.

Я улыбнулась. Ненадолго.

Сильфи слезла с кровати и села на пол рядом со мной. Без своих платформ она была ниже, почти одного со мной роста. Это всегда странно меняло её. С ботинками она казалась вызовом миру. Без них — просто Сильфи. Моя подруга, которая слишком громко шутила, когда ей было страшно.

— Мира, — сказала она тише. — Если оно полезет дальше ложек, ты будешь не одна.

— Знаю.

— Нет, ты слышишь, но не держишь в голове. Ты любишь думать, что всё должна обработать сама. Анализ, тетради, выводы, проценты, фазы, вот это всё. А я тебе говорю обычными словами: если что-то пойдёт плохо, я буду рядом.

У меня защипало в глазах. Ненавижу, когда она так делает. Сначала «йоу», потом прямо в сердце ножом, только без крови.

— Даже если я стану очень странной? — спросила я.

— Мира, у тебя ложки летают, ты дружишь с вампирами, учишь стихию Жизни у мамы, стихию Воды у прислуги Найтшифт, а своего внутреннего помощника пока ещё не придумала. Куда страннее?

Я замерла.

— Какого помощника?

— Не знаю. Сказала первое, что пришло в голову.

Я медленно посмотрела на неё.

Сильфи подняла руки.

— Эй. Я правда не знаю. Просто у тебя лицо такое, будто внутри уже кто-то скоро будет ворчать.

— У меня внутри и так я ворчу.

— Вот. Одной тебе скучно, заведёшь второго.

— Ты невозможная.

— Зачётная, ты хотела сказать.

Я рассмеялась.

А потом где-то далеко, за окном, в ночи, что-то тихо звякнуло.

Мы обе повернули головы.

На подоконнике лежали три металлические заколки Сильфи. Они медленно поднялись в воздух. Не кружили. Не метались. Просто висели вертикально, остриём вниз, как три маленьких иглы.

Я встала так быстро, что опрокинула чернильницу. Сильфи тоже поднялась, уже без улыбки.

Заколки дрогнули.

Потом разом упали на подоконник.

Тихо.

Слишком тихо для металла.

Я подошла ближе. Включила Анализ.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: металлические заколки

Состояние: остаточный резонанс

Тип явления: Аномалия, локальная

Опасность: низкая

Примечание: вектор движения отличался от предыдущих случаев

──────────────

Я перечитала последнюю строку.

Сильфи стояла за моим плечом.

— Что там?

Я закрыла Анализ.

— Ничего хорошего.

— Опасно?

— Пока нет.

Мы обе помолчали.

Потом Сильфи очень осторожно, уже без шутки, сказала:

— Опять твоё любимое слово.

Я взяла тетрадь. Чернила растеклись по странице, испортив последнюю запись. Я перевернула лист и написала заново.

Заколки Сильфи. Три предмета. Вертикальное положение. Вектор вниз.

Отличается от ложек.

Проверить.

Потом добавила ниже, уже без даты:

Пока — не значит безопасно.

Я долго смотрела на эту строчку.

За окном Смелый Валун спал. Внизу мама убирала посуду. Папа, наверное, сидел у печи и делал вид, что не устал после Гнезда. Сильфи стояла рядом и молчала, что само по себе было почти катастрофическим признаком.

А я впервые за долгое время почувствовала, что три года спокойной подготовки закончились.

Просто мир ещё не сказал это вслух.

Глава 2. Стихия Воды

Утро началось с того, что Сильфи пыталась вести себя тихо.

Это было настолько подозрительно, что я проснулась сразу.

Обычно Сильфи просыпалась как маленькая катастрофа с белыми волосами. То цепочка от пирсинга звякнет, то ботинок на пол шлёпнется, то она спросонья скажет что-нибудь вроде: «Йоу, где я и почему потолок не из мрамора?» После первого месяца её визитов мама перестала вздрагивать, папа перестал хвататься за нож, а я научилась не открывать глаза, пока Сильфи не определится, кто она сегодня: вампирская принцесса, гостья нашего дома или человек, который снова забыл, где оставил свою одежду.

Сегодня она молчала.

Я открыла глаза.

В комнате было ещё серо. Ставни пропускали тонкие полоски утреннего света. На соседней кровати Сильфи сидела прямо, поджав ноги под себя, и смотрела на подоконник.

На подоконнике лежали три её металлические заколки.

Те самые.

Ночью они поднимались в воздух и висели остриём вниз, как маленькие иглы. Утром выглядели совершенно обычно. Серебристые, тонкие, красивые. Если не знать, что они делали несколько часов назад, можно было подумать, что Сильфи просто бросила украшения как попало.

Сильфи не бросала вещи как попало. Она могла пролезть в чужое окно, прыгнуть с крыши, сказать лорду Найтшифт «братан, не кипятись» и потом два часа спорить с Викторией о приличиях. Но свои украшения она раскладывала аккуратно, почти церемониально. В этом была часть её образа.

— Доброе утро, — сказала я.

Она дёрнулась. Чуть-чуть. Но я заметила.

— Доброе. Я тебя разбудила?

— Ты молчала. Это и разбудило.

Сильфи медленно повернула голову. Алые глаза в сером утреннем свете казались темнее обычного.

— Это обидно, между прочим.

— Правда редко бывает удобной.

— Фу-у-у. Кто тебя с утра научил говорить как Ксардас?

— Ты сидишь тихо и смотришь на заколки. У меня защитная реакция.

Она фыркнула, но улыбка вышла короткой.

Я села на кровати, потянулась к тетради на сундуке. Тетрадь называлась «Аномалии. Домашние». После вчерашнего вечера слово «домашние» уже казалось мне самоуверенным. Я открыла последнюю страницу. Чернила на предыдущей всё ещё расплывались пятном, где я ночью перевернула чернильницу.

Запись была сухой. Почти успокаивающей.

«Заколки Сильфи. Три предмета. Вертикальное положение. Вектор вниз. Отличается от ложек. Проверить».

Под этим стояла строчка:

«Пока — не значит безопасно».

Я смотрела на неё пару секунд.

— Зря я это написала, — сказала я.

— Почему?

— Теперь звучит как начало проблем.

Сильфи сползла с кровати, подошла ко мне босиком и заглянула через плечо. Без платформ она становилась моего роста, и каждый раз это почему-то сбивало. В бою, в кожанке и на своих чудовищных ботинках она казалась вызовом миру. Босая, в ночной рубашке моей мамы, с распущенными волосами, она выглядела просто девочкой, которая не выспалась.

— Ну, — сказала Сильфи, прочитав строчку, — зато честно.

— Честность тоже может быть дурной приметой.

— У вас, в Стране Камня, всё приметы. Капусту сверху на похлёбку — примета. Шаль на дорогу — примета. Не свистеть у печи — примета. Заколки вниз остриём — тоже можно сделать приметой.

— Спасибо, мне полегчало.

— Всегда рада усилить тревожность.

Я закрыла тетрадь и потёрла переносицу.

Голова не болела. Это было важно. После Полукороны я ещё долго прислушивалась к себе каждое утро: виски, глаза, грудь, сон, запах крови, чужой голос. Но Корона спала. Это подтвердил Ксардас. Это подтвердил Валериус. Это подтверждал мой собственный Анализ: никакого зова, никакого внешнего давления, никакой чужой воли рядом.

Аномалии были другим случаем.

За три года я привыкла к ложкам, гвоздям, наконечникам стрел и странным узорам в воде. Привыкнуть не значило понять. Я просто научилась жить рядом с вопросом, который пока не кусался.

Вчера вопрос впервые показал зубы. Маленькие. Аккуратные. Но зубы.

— Сегодня у тебя стихия Воды? — спросила Сильфи.

— Да. Мастер Лирен прискакал вчера вечером. Папа сказал, после завтрака пойдём к ручью.

— Тот самый из Меридиана? Который всё время говорит так, будто вода лично попросила его не повышать голос?

— Он хороший учитель.

— Я не спорю. Просто я рядом с ним всё время хочу перейти на шепот.

— Тебе полезно.

Сильфи приложила ладонь к груди.

— Мирочка, ты жестокая женщина.

— Учусь у лучших.

Она улыбнулась уже честнее.

Снизу донёсся голос мамы:

— Девочки, завтрак!

Сильфи мгновенно выпрямилась.

— Я первая умоюсь!

— С чего это?

— Я гостья.

— Ты вчера лазила через крышу.

— Поэтому я героическая гостья.

Я бросила в неё подушкой. Сильфи поймала её одной рукой, показала клыки и унеслась к тазу с водой. Вот теперь утро стало нормальным.

На завтрак была яичница, лепёшки и мамино выражение лица «я всё вижу, но пока делаю вид, что не вижу».

Мама поставила перед Сильфи отдельную миску с кровяным отваром. За три года она научилась готовить его так, что Сильфи перестала морщиться и начала хвалить. Сильфи утверждала, что это почти лучший напиток в её жизни. Мама каждый раз краснела, хотя делала вид, что просто поправляет фартук.

Папа сидел у окна и ел молча. Его правый рукав был аккуратно подшит и закреплён у плеча. Раньше я смотрела на это место и чувствовала боль так резко, как будто Дориан снова стоял перед нами. Теперь боль стала тише. Она не ушла. Просто перестала каждый раз бросаться на меня из-за угла.

Папа заметил мой взгляд.

— Сегодня проверка базы, — сказал он.

— Перед стихией Воды?

— Перед каждой новой ступенью.

— Мастер Лирен уже сказал?

— Я сказал. Он согласился.

Сильфи подняла голову от миски.

— Что за проверка?

Папа спокойно намазал лепёшку мёдом.

— Стихия Камня. Стихия Огня. Переключение. Если первые две стихии требуют от Миры отдельной мысли, к стихии Воды рано.

— А если не требуют?

— Тогда стихия Воды получит шанс её не утопить.

Сильфи посмотрела на меня.

— Дядюшка Вельтор, вы иногда говорите страшнее Виктории.

У папы дёрнулся уголок рта.

— Это похвала?

— В моей семье — да.

— Тогда принимаю.

Мама села напротив меня и внимательно посмотрела на мои глаза.

— Голова не болит?

— Нет.

— После вчерашнего?

— Нет, мам.

— Заколки утром лежали?

Я отложила ложку.

— Ты знаешь?

— У нас дом небольшой, доченька. Если ночью две девочки резко вскакивают и потом полчаса шепчутся, я это слышу.

Сильфи покраснела до ушей.

— Госпожа Миса, мы старались тихо.

— Я знаю. Поэтому не вошла.

Мама говорила спокойно, но я видела, как её пальцы чуть крепче сжали край миски.

— Мира, — сказала она. — Если сегодня что-то повторится, сразу скажешь мастеру Лирену и папе. Не будешь записывать в тетрадку до вечера, делая вид, что всё под контролем.

— Мам.

— Это не просьба.

Я посмотрела на папу. Он молчал. Предатель.

— Хорошо, — сказала я. — Сразу скажу.

— И поешь нормально. Новой стихии на пустой живот не учатся.

Сильфи оживилась.

— О, это я понимаю. Дайте ещё лепёшку.

Мама подала ей вторую. Потом третью. Сильфи счастливо хрустела корочкой, и за столом на пару минут снова стало тепло.

Тепло — это когда у тебя в доме сидит вампирская принцесса в маминых старых домашних штанах, отец без правой руки спокойно обсуждает защиту дочери от третьей стихии, мама следит, чтобы все доели свои порции.

Раньше я бы решила, что такой набор невозможен.

Теперь это был обычный вторник.

Мастер Лирен ждал нас у ручья.

Ручей шёл за деревней, ниже Гнезда. Весной он был быстрый и злой, летом становился прозрачным, неглубоким, с гладкими светлыми камнями на дне. Я хорошо его знала. В первый день на Вортексе я пила из похожего ручья, трясясь от паники и смотря на своё новое лицо. Иногда мне казалось, что вся моя жизнь тут началась со звука воды.

Лирен Тихая Рябь стоял у берега, сложив руки за спиной.

Он был из Меридиана, из старой прислуги Найтшифтов. Не слуга в том смысле, как иногда говорят люди с высоты. У вампиров прислуга могла быть древнее некоторых лордов и умнее целого деревенского совета. Лирен был человеком, Ткачом стихии Воды, зелёного резонанса, и служил дому Найтшифт уже тридцать лет. Ксардас прислал его ко мне через год после Полукороны, когда стало ясно, что я упрямо иду к третьей стихии и остановить это можно только ударом по голове. Удар по голове никто не предложил. Прислали Лирена.

Выглядел он лет на сорок. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, узкое лицо, серые глаза, одежда простая: тёмно-синий дорожный кафтан, высокие сапоги, кожаный пояс с маленькими стеклянными флаконами. В каждом флаконе была вода из разных мест. Он говорил, что это помогает помнить характер течений. Я подозревала, что часть флаконов он носит просто чтобы выглядеть загадочно.

— Госпожа Мира, — сказал он, поклонившись. — Господин Вельтор. Госпожа Сильфиетта.

— Мастер Лирен, — ответил папа.

Сильфи помахала рукой.

— Йоу.

Лирен не моргнул. За эти годы он научился выдерживать Сильфиетту Найтшифт почти без траты нервов.

— Сегодня, — сказал он, глядя на меня, — вы хотите продолжить удержание трёх потоков.

— Хочу.

— Сначала проверим, имеете ли вы на это право.

— Звучит ободряюще.

— Вода редко ободряет заранее. Она делает выводы после падения.

— Вот видишь, — прошептала Сильфи. — Я ж говорила. Рядом с ним хочется шептать.

Папа кашлянул. Очень похоже на сдержанный смех.

Лирен повернулся к нему.

— Господин Вельтор, вы хотели начать с проверки стихии Камня и стихии Огня.

— Да.

— Я поддерживаю. Третья стихия не добавляется поверх первых двух. Она перестраивает внутренний ритм. Если две первые шатаются, третья потащит за собой всё.

Я кивнула.

— Я понимаю.

— Понимать мало. Покажите.

Он отошёл на три шага от берега и указал на подготовленную площадку. Папа, конечно, всё устроил заранее. На траве стояли три каменных столбика, пять плоских плит, деревянная мишень с железным кругом в центре и широкая чаша с водой.

Сильфи устроилась на камне у берега. Папа встал рядом с Лиреном. Мама не пришла. Она сказала, что если будет смотреть на водные упражнения, то начнёт давать советы про суп, и всем станет хуже.

Я вышла на площадку.

Зелёный резонанс поднялся легко. Не вспышкой. Течением. За три года я привыкла к его глубине. Красный был как первая искра. Жёлтый — как жар, который можно схватить ладонью. Зелёный был спокойнее, сильнее и опаснее.

Сначала стихия Камня.

Я подняла пять плит.

Они оторвались от земли почти без звука, встали вокруг меня полукругом, потом сложились в наклонный щит. Я развернула щит ребром, разделила на пять пластин, пустила их по кругу. Папа наблюдал молча. Это была его стихия, его родная земля, его первое слово в Энергии. От него скрыть ошибку было невозможно.

Я повернула ладонь. Плиты легли на землю. Из трёх каменных столбиков поднялась новая форма, похожая на облегчённую Скальную Фигуру: три ребра, одна центральная ось, защитный гребень. Конструкция держалась на четырёх точках опоры. Я провернула её, сместила центр тяжести, заставила сделать короткий рывок вперёд и остановила в ладони от лица Сильфи.

Сильфи показала большой палец.

— Стильно.

— Молча, — сказал папа.

— Я же почти.

Я опустила конструкцию.

Стихия Камня не требовала от меня слов. Уже нет. Я знала её как вес в ладони, как линию трещины, как молчание, которое можно уговорить стать формой. Не на уровне Столпа Камня, разумеется. До короля Лаписа мне было так же далеко, как ложке до вечного двигателя. Но для человека, который три года назад едва зажёг первый огонёк, это уже было много.

Потом стихия Огня.

Я выдохнула, подняла ладонь.

Огонёк появился сразу. Маленький, ровный, жёлтый. Я держала его над ладонью секунду, потом развернула в тонкую ленту, провела по краю каменной плиты. Плита не загорелась, конечно. Камень не горел. Зато по её краю пошла тёплая светлая полоса, как метка.

Следом — Раскалённый Клинок. Не большой, без боевой силы. Учебная форма. Пламя легло вдоль моей кисти, вытянулось в короткий лезвийный язык. Я сделала три движения по воздуху, погасила.

Огненная Стена поднялась на три секунды перед деревянной мишенью. Низкая, до груди, зато плотная. Я убрала её до того, как жар повредил дерево.

Пламенное Копьё собралось труднее. Эта техника до сих пор оставалась дорогой в плане энергии. Я не любила бросать её зря. Но проверка есть проверка. Копьё вышло узким, жёлтым, с оранжевой сердцевиной. Я метнула его в мишень.

Оно ударило в железный круг, распалось искрами, не задев деревянные края.

Лирен кивнул.

Папа ничего не сказал.

Это было лучшей похвалой.

— Переключение, — сказал Лирен.

Я подняла две каменные плиты. Одну поставила щитом, вторую пустила вперёд. На край первой легла тонкая огненная полоса. Вторая плита раскололась на три части, между ними проскочил короткий огненный импульс, ударил в землю, поднял пар от влажной травы.

Потом я резко опустила пламя, поймала щит, убрала плиты обратно на землю.

Тишина.

Ветер пошевелил траву у ручья.

Лирен подошёл ближе.

— Хорошо. Стихия Камня и стихия Огня у вас уже не спорят между собой. Вы не думаете отдельно о каждой. Вы держите общий ритм.

Я почувствовала, как внутри расправилось что-то маленькое и гордое.

— Значит, можно продолжать?

— Значит, стихия Воды не сломает вам основу в первый же день.

— Очень вдохновляюще.

— Я берегу ваши ожидания от чрезмерного роста.

Сильфи тихо хрюкнула.

Папа всё ещё молчал. Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно. Я знала этот взгляд. Он гордился. И боялся. Эти два чувства в нём теперь ходили рядом, как две лошади в одной упряжке. Иногда одна тянула сильнее.

Лирен указал на ручей.

— Теперь стихия Воды.

Вода выглядела простой только для тех, кто никогда не пытался заставить её слушаться.

Камень упрямился честно. Огонь сопротивлялся ярко. Вода соглашалась, а потом делала по-своему.

Лирен стоял по щиколотку в ручье. Сапоги у него были зачарованы техникой Воды, и я до сих пор не знала, промокают они или просто делают вид. Он поднял руку — тонкая струя оторвалась от поверхности, обвилась вокруг его запястья, прошла между пальцами и вернулась обратно, не пролив ни капли.

— Повторите.

Я встала на берегу. Лирен считал, что новичок в стихии Воды сначала должен стоять на суше. «Если вы упадёте лицом в ручей, ваше самолюбие пострадает сильнее тела», — сказал он на первом уроке. Тогда я решила, что он шутит. Потом упала. Самолюбие и правда пострадало.

Я протянула руку к воде.

Струя поднялась.

Слишком толстая.

— Меньше силы, — сказал Лирен.

Я убрала половину потока. Струя стала тоньше, но тут же потеряла форму и шлёпнулась обратно.

— Меньше приказа.

— Мастер Лирен, если я уберу ещё и приказ, у меня останется просьба к луже.

— Вот с неё и начните.

Сильфи на камне закрыла рот ладонью.

Я выдохнула.

Просьба к луже. Замечательно. Три года назад я бы решила, что попала в сказку с плохими наставниками. Сейчас я понимала, что в его словах есть смысл. Ткачество вообще очень любило формулировки, за которые в моей прошлой жизни учителя физики поставили бы двойку и отправили пересдавать. Хорошо, что я так и не сходила в школу в той жизни.

Я попробовала иначе.

Не поднять воду.

Показать ей путь.

С точки зрения земной науки это звучало ещё хуже. Но у Энергии была своя грамматика. Я сместила внимание со струи на форму движения: от поверхности вверх, петля, запястье, возвращение. Вода дрогнула. Тонкая лента поднялась из ручья. Прошла к моей руке. Обвилась вокруг запястья холодом.

Я вздрогнула.

Лента распалась, окатив мне рукав.

Сильфи радостно показала два больших пальца.

— Зачёт, почти браслет.

— Спасибо, сейчас запишу в достижения.

Лирен кивнул.

— Лучше. Ещё раз.

Я повторила. На этот раз лента удержалась три секунды. Потом пять. Потом десять.

Анализ тихо развернулся в углу зрения.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: техника стихии Воды (базовая)

Класс: управление малым потоком

Затраты: низкие

Статус: стабилизация успешна

──────────────

Я улыбнулась.

— Не радуйтесь слишком рано, — сказал Лирен. — Теперь через камень.

Папа поднял с земли маленькое каменное кольцо, которое подготовил заранее. Простое, с круглым отверстием в центре. Положил его на два столбика у берега.

— Проведите поток через кольцо, — сказал Лирен. — Не касаясь краёв.

— А если коснусь?

— Камень станет мокрым.

— Последствия устрашающие.

— Для вашей гордости — да.

Я подняла ленту воды. Провела к кольцу.

И сразу коснулась края.

Вода распалась, брызги полетели на траву. Одна капля попала Сильфи на нос. Она возмущённо вытерлась.

— Покушение!

— Случайность.

— Все так говорят.

Я повторила. Снова край. На третий раз лента прошла через кольцо, но на выходе распалась. На четвёртый — вернулась в ручей.

Лирен смотрел спокойно.

Папа стоял рядом, сложив левую руку на поясе. Раньше он бы скрестил руки на груди. Теперь одна рука не позволяла. Я иногда видела, как тело пытается сделать старый жест и на полпути вспоминает новое правило. Папа сам этого не замечал. Я замечала.

— Зачем через камень? — спросила я после десятой попытки.

— Чтобы вы перестали разделять стихии внутри головы. Вода течёт через Камень. Камень направляет Воду. Если вы будете думать, что это два разных действия, вы проиграете тому, кто сделает одно.

Я посмотрела на каменное кольцо.

Вот оно.

То, ради чего был весь этот урок.

Стихии не были книгами на полке. Я думала так раньше, потому что мне было удобно: Камень — одна тетрадь, Огонь — вторая, Вода — третья. Взяла нужную, открыла, прочитала. Но чем дальше я шла, тем яснее становилось: новая стихия перестраивает все предыдущие. Если Камень держит форму, а Вода проходит через форму, то это уже не две техники. Это одна фраза на двух языках.

Я подняла руку.

Каменное кольцо чуть сдвинулось. Не сильно. Просто поменяло угол.

Вода поднялась из ручья, тонкая, как прозрачная лента. Я не вела её через кольцо. Я сделала кольцо частью её пути.

Лента прошла чисто. Вернулась в ручей.

Лирен впервые за утро улыбнулся.

— Вот теперь урок начался.

Сильфи тихо захлопала. Папа посмотрел на неё.

— Молча.

Она тут же сложила руки на коленях и сделала лицо «я статуя».

Я не выдержала и рассмеялась.

Мы занимались до полудня.

Кольцо сменилось тремя. Потом — пятью. Потом Лирен бросал в воду листья, и я должна была поднять поток так, чтобы листья остались на поверхности и не закрутились в воронку. С виду простая задача. По ощущениям — я пыталась расчёской гладить кота, который заранее не согласен.

К полудню я держала три потока.

Один шёл через каменные кольца. Второй поднимался вертикально и падал обратно мелким дождём. Третий обвивал небольшой камень на дне, не сдвигая его.

Зелёный резонанс держался ровно. Не идеально, но ровно. Я чувствовала, как стихия Воды сопротивляется привычке давить. Стихия Камня ждала формы. Стихия Огня в груди хотела действия. Всё вместе требовало от меня быть тише, чем я любила.

— Теперь смена, — сказал Лирен.

— На что?

— Стихия Камня. Потом стихия Огня. Потом обратно стихия Воды.

Я закрыла глаза на секунду.

— Вы все сегодня сговорились.

— Мы просто вас учим.

— Это одно и то же, если смотреть со стороны ученика.

Я опустила потоки, подняла каменную плиту, поставила барьер, провела по краю огненную полосу, погасила, снова вернулась к воде.

Первый поток вышел кривой.

Второй — лучше.

Третий я удержала.

Лирен кивнул.

Папа сказал:

— Хорошо.

Одно слово.

Но у меня внутри сразу стало теплее.

И именно в этот момент вода в ручье изменилась.

Не от моей техники.

Я это поняла сразу. Когда работаешь со стихией, ты чувствуешь, где твоя рука, где чужая, а где мир сам решил вмешаться. Вода под моими потоками дрогнула, как кожа от холода. Потом вся поверхность ручья на несколько шагов вокруг стала гладкой. Совершенно гладкой. Ни ряби, ни течения, ни маленьких кругов от падающих капель.

Лирен резко повернул голову.

Папа шагнул ко мне ближе.

Сильфи встала с камня.

На гладкой воде начали проступать линии.

Не светящиеся. Не нарисованные. Просто поверхность чуть поднималась тонкими гребнями, складываясь в рисунок. Сначала круг. Потом второй, внутри первого. Потом четыре прямые линии, пересекающиеся в центре. Затем ещё четыре, между ними.

Получилось что-то вроде восьмилучевой схемы.

И в самом центре — маленькая точка.

Вода держала этот рисунок три секунды.

Потом линии провалились обратно, и ручей снова побежал как обычно.

Тишина.

У меня во рту пересохло.

— Это не я, — сказала я сразу.

Лирен медленно вышел из ручья на берег. Сапоги у него были сухие. Конечно.

— Я знаю.

Вот это было хуже всего.

Я открыла Анализ.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: вода ручья

Состояние: самопроизвольное формирование структуры

Тип явления: Аномалия, локальная

Опасность: низкая

Среда проявления: вода

Примечание: вектор структуры отличается от предыдущих случаев

──────────────

— Локальная Аномалия, — сказала я. — Опасность низкая. Среда — вода. Вектор структуры отличается от предыдущих случаев.

Папа посмотрел на меня.

— То есть не ложки.

— Не ложки.

Сильфи подошла к самому краю ручья и присела на корточки. Коснулась воды пальцем. Вода просто обтекла её кожу.

— Я ничего не чувствую, — сказала она. — Просто вода.

Лирен стоял неподвижно. Его спокойное лицо впервые стало по-настоящему серьёзным.

— Вода не строит такие узоры без причины, госпожа Мира.

— Я знаю.

— Вы видели этот рисунок раньше?

— Нет.

Это было почти правдой.

Восемь лучей, круги, точка в центре. Нечто похожее я видела в своих записях, когда пыталась зарисовать движение заколок: три вертикальных предмета, вектор вниз, центр тяжести странно смещён. Сходства было мало. Но внутри меня что-то тихо сказало: это из одного “семейства”.

Я не стала говорить вслух. Пока.

Мама велела сразу говорить. Я сказала главное. Остальное можно было записать после.

Папа подошёл ближе.

— Тренировку заканчиваем.

— Пап, я в порядке.

— Я сказал — заканчиваем.

Лирен кивнул.

— Я поддерживаю. После самопроизвольного проявления стихии Воды продолжать неразумно.

Сильфи выпрямилась.

— Я тоже за. Мне этот рисунок не нравится.

— Почему? — спросила я.

— Потому что он слишком аккуратный.

Вот это было точное слово.

Ложки кружили смешно. Гвозди лезли в стену криво. Заколки Сильфи висели жутковато, но всё ещё выглядели как случайность. А вода сложила схему. Чистую, точную, почти спокойную.

Как будто кто-то не баловался.

Как будто кто-то чертил.

Я сжала пальцы.

Зелёный резонанс погас.

И стало холоднее.

Домой мы шли молча.

Лирен остался у ручья ещё на полчаса: взял воду в три своих флакона, измерил глубину в месте рисунка, провёл ладонью над камнями на дне. Он сказал, что придёт к ужину и даст заключение. Папа не возражал. Папа вообще после рисунка говорил мало.

Сильфи шла рядом со мной. Не шутила. Это уже второй день подряд было плохим признаком.

— Мирочка.

— М?

— Рисунок не был похож на Корону.

— Нет.

— И на Найтшифтские знаки тоже.

Я повернула голову.

— Ты уверена?

— Я, может, и прогуливала половину уроков этикета, но родовые знаки знаю. Это другое. Не кровь. Не вампирское.

— Хорошо.

— Это «хорошо» в каком смысле?

— В смысле минус одна версия.

— У тебя странные способы радоваться.

— Я не радуюсь. Я уменьшаю количество неизвестных.

— Вот. Странные способы.

Я слегка улыбнулась.

У дома мама встретила нас на крыльце. Один взгляд на наши лица — и она уже отложила полотенце в сторону.

— Что случилось?

Папа ответил:

— Вода.

Мама посмотрела на меня.

— А подробнее?

— Ручей сам сложился в рисунок, — сказала я. — Круги, восемь лучей, точка в центре. Анализ показал локальную Аномалию. Опасность низкая.

Мама молчала пару секунд.

— Ты цела?

— Да.

— Голова?

— Не болит.

— Руки?

— Мам.

— Руки?

Я протянула обе. Мама взяла, осмотрела ладони, пальцы, запястья. Потом отпустила.

— В дом. Все. Сильфиетта, ты тоже. Я поставлю отвар.

— Мне можно не отвар?

— Можно два отвара.

Сильфи покорно пошла в дом.

Папа задержался на крыльце. Я тоже. Мама скрылась внутри, и на несколько секунд мы остались вдвоём.

— Пап.

— М?

— Ты думаешь, это из-за меня?

Он не ответил сразу. Посмотрел на двор, на дровяной навес, на верёвку с бельём, на яблоню у лавки. Всё обычное. Всё наше.

— Думаю, рядом с тобой мир начал замечать сам себя громче, чем раньше.

Я моргнула.

— Это ответ?

— Это всё, что у меня есть.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Я не считаю тебя виноватой, доча.

— Я не спрашивала.

— Спрашивала. Просто другими словами.

Я опустила глаза.

Папа сжал плечо чуть крепче.

— Сила приходит раньше понимания. Так бывает. Наша работа — догнать пониманием.

— А если не догоним?

— Тогда попросим помощи.

Для папы это было огромное признание. Вельтор Ишиками не любил просить помощи. Он мог принять её, если она пришла сама. Но просить — другое дело.

— У кого? — спросила я.

— У тех, кто знает больше. Ксардас. Валериус. Виктория, если придётся.

При имени Виктории у меня внутри что-то сжалось. Я видела её всего один раз, и этого хватило, чтобы понять: если Виктория Найтшифт смотрит на проблему, сама проблема начинает нервничать.

— Пока подождём заключения Лирена, — сказал папа. — И твоих записей.

— Мама сказала не прятаться в тетрадь.

— Не прятайся. Записывай.

Это было очень весомое различие.

Я кивнула.

Мы вошли в дом.

К вечеру мастер Лирен пришёл с тремя флаконами воды и мокрым подолом кафтана.

Последнее меня утешило. Значит, даже у Ткачей стихии Воды иногда промокает одежда. Мир ещё не совсем несправедлив.

Мы сидели за столом: я, папа, мама, Сильфи и Лирен. Мама поставила перед ним чай, он поблагодарил и не притронулся. Флаконы поставил в ряд. В каждом вода выглядела разной. В первом прозрачная. Во втором с лёгкой серой взвесью. В третьем будто чуть гуще, хотя я понимала, что это невозможно на глаз.

Лирен начал без вступления.

— В ручье нет внешнего источника техники.

— То есть рядом никого не было? — спросил папа.

— Не было. Следов чужого резонанса не обнаружил. Стихия Воды на участке спокойна. Камни на дне обычные. Живые корни по берегу не повреждены. Я проверил всё, что мог.

— Тогда что это было? — спросила мама.

Лирен перевёл взгляд на меня.

— Ответственно сказать не могу. Предположение: локальная реакция среды на присутствие госпожи Миры в состоянии многослойного резонанса.

Сильфи подняла руку.

— Для тех, кто резал капусту, можно попроще?

Лирен посмотрел на неё.

— Вода отозвалась не на конкретную технику. Она отозвалась на всю госпожу Миру целиком.

— Вот теперь жутко, спасибо.

Я смотрела на флаконы.

— То есть это всё ещё моя домашняя Аномалия.

— Домашняя — слово слишком маленькое, — сказал Лирен.

Я подняла глаза.

Он говорил спокойно, без желания напугать. От этого становилось хуже.

— Мастер Лирен, — сказал папа. — Вы считаете, что Мире опасно продолжать занятия стихией Воды?

— Нет. Наоборот. Прекращать будет хуже. Если среда отвечает на неё, она должна научиться различать, где её действие, где ответ среды, где самостоятельное явление. Иначе она однажды примет чужое за своё.

Я медленно кивнула.

Вот этого я боялась больше всего.

Если ложка летает, можно посмеяться. Если вода строит узор, можно записать. Если однажды техника сработает сама в бою, потому что мир решил «помочь», последствия будут не смешными.

— Значит, продолжаем, — сказал папа.

— Продолжаем осторожно, — уточнила мама.

— Это у нас семейное слово для «Мира не слушает», — сказала Сильфи.

— Я сижу рядом.

— Бе-бе-бе.

Я ткнула её локтем.

Мама принесла ужин. Разговор на время стал проще. Лирен ел мало, аккуратно, как будто даже ложка у него проходила по водной траектории. Сильфи пыталась повторить и через пять минут сказала, что «так можно умереть от голода, сохранив идеальную осанку». Папа впервые за день тихо рассмеялся.

После ужина Лирен ушёл к Лане, где ему выделили ночлег. Папа пошёл проверить ворота. Мама убирала посуду. Сильфи сидела на лавке и играла одной из своих заколок, перекатывая её между пальцами.

Я открыла тетрадь.

Запись получилась длинной.

«День 1095 после первой Аномалии. Ручей за Смелым Валуном. Среда: вода. Самостоятельное построение структуры: два круга, восемь лучей, центральная точка. Длительность: около трёх секунд. Опасность низкая. Вектор отличается от заколок. Мастер Лирен: внешнего источника техники нет. Версия: реакция среды на многослойный резонанс».

Я остановилась.

Перо замерло над бумагой.

Потом я дописала:

«Нужно научиться отличать моё действие от ответа мира».

Сильфи читала через плечо.

— Красиво звучит.

— Это не для красоты.

— Всё равно красиво.

Я закрыла тетрадь.

— Сильфи.

— М?

— Если я начну делать что-то странное и скажу, что всё под контролем, не верь.

Она перестала крутить заколку.

— Никогда?

— В ближайшие лет десять точно.

— Договорились.

— И если я попрошу тебя остановить меня…

— Остановлю.

Она сказала это слишком быстро.

Я посмотрела на неё.

Сильфи не улыбалась.

— Мирочка, я не хочу даже думать про это. Но если ты попросишь, я остановлю. Как смогу.

— Спасибо.

— Только ты тоже обещай.

— Что?

— Если я полезу в мясорубку и начну строить из себя вечного героя, ты меня тоже остановишь.

Я вспомнила её волосы, которые темнеют от крови врагов. Её способность пить силу через касание. Её смех после боя. Её страх под шутками.

— Обещаю.

— Вот. — Она снова взяла заколку. — Мы ужасно ответственные взрослые женщины.

— Одна из нас вчера сказала «йоу» столбу.

— Он был скучный. Ему надо было.

Я рассмеялась.

И на этот раз смех был настоящий.

В ту же ночь, далеко от Смелого Валуна, сгорел дом.

Деревня называлась Осиновый Ручей. Маленькая, на границе Страны Воды. Двадцать три двора, старая мельница, глиняная часовня у дороги и колодец с деревянной крышей.

Пожар начался без пламени.

Сначала в доме кузнеца стало тепло. Его жена проснулась от этого тепла, села на постели и подумала, что муж забыл закрыть заслонку печи. Потом увидела, что печь холодная. Потом стены пошли красными пятнами изнутри, как кожа при жаре. Дерево не трещало. Дым не поднимался. Просто брёвна начали светиться, одно за другим.

Кузнец вынес двоих детей через окно. Жена выбежала сама. Старенькую бабулю вынести не успели.

Когда соседи прибежали с вёдрами, дом уже горел обычным огнём. Жёлтым, громким, голодным. Его залили к утру.

На пепелище осталось странное зрелище.

Посреди обгоревшего пола лежал нетронутый круг. Ровный, чистый, диаметром в два шага. Внутри круга пепел сложился в восемь тонких лучей и маленькую тёмную точку в центре.

К полудню в Осиновый Ручей приехала Рейна Акети.

Свободный сенсор — а именно так назывались Ткачи, чья специализация была в расследовании странных, а иногда и невозможных, на первый взгляд, вещей. Рейна спешилась у колодца, поправила большие чёрные очки и долго смотрела на сгоревший дом, не подходя ближе. На ней был длинный чёрный плащ, подол которого уже успел собрать дорожную пыль. Под глазами — тёмные круги. В зубах — тонкая деревянная палочка. Старая прывычка — держать что-то в зубах после того, как она бросила курить.

Староста деревни стоял рядом и говорил слишком много.

— Госпожа сенсор, мы всё как было оставили. Ничего не трогали. Только тело… ну, тело забрали. Нельзя же было…

Рейна подняла руку. Староста замолчал сразу.

Она подошла к пепелищу. Присела на корточки перед чистым кругом. Провела пальцем над пеплом, не касаясь.

Воздух над кругом дрогнул.

Рейна прищурилась.

— Интересно.

— Что, госпожа?

— Дом горел от центра стен, потом пламя пошло наружу. Печь не источник. Масло не источник. Техника Огня тоже не источник.

Староста побледнел.

— Тогда что?

Рейна вынула палочку из зубов и посмотрела на восемь лучей в пепле.

— Вот это мне и не нравится.

— Кого звать? Ткачей Огня? Судебных?

Рейна медленно выпрямилась.

— Судебных. Одну конкретную. Серафину Рокка.

Староста сглотнул.

— Рокка? Говорят, она…

— Невыносимая, — сказала Рейна.

Она снова посмотрела на круг.

— Зато пепел её любит. А мне сейчас нужен кто-то, кто умеет разговаривать с пеплом.

Староста не понял, смеяться ему или бояться.

Рейна уже не смотрела на него.

В воздухе над пеплом, очень тонко, почти незаметно, висел след. Не кровавый. Не водный. Не огненный. Странный.

Рейна снова сунула палочку в зубы.

— Ну что ж, — сказала она тихо. — Посмотрим, кто у нас рисует одинаковые звёзды в воде и в пепле.

На следующий день её записка ушла на восток, к Серафине Рокка.

Глава 3. Восемь лучей

Рейна Акети не любила мокрый пепел.

Сухой пепел был честнее. Он ложился тонким слоем, держал след, слушался дыхания и не пытался притворяться грязью. Мокрый пепел лип к сапогам, пачкал пальцы и врал в каждой складке. В Осиновом Ручье пепел был именно мокрый. Его заливали всю ночь, заливали слишком усердно, боясь того, что называют повторным возгоранием.

Рейна стояла у обгоревшей стены кузни и молчала.

За спиной шепталась деревня.

Кузнец сидел на перевёрнутом корыте у колодца. Лицо у него было серым, руки — чёрными до локтей. Его жена стояла рядом, держала двоих детей за плечи так крепко, что старший мальчик уже морщился от боли, но молчал. Старуха, которую не успели вынести, лежала теперь в часовне под белой простынёй. Туда Рейна ещё не ходила. Сначала дом.

Дом всегда говорил первым.

— Госпожа Акети, — тихо сказал староста за её плечом. — Может, убрать зевак?

— Они уже всё испортили, что могли, — сказала Рейна.

Староста побледнел.

Она вынула из зубов деревянную палочку и вздохнула.

— Это не упрёк. Люди тушили пожар, спасали соседние дома, вытаскивали тело. Они делали то, что должны были делать. Просто теперь следов меньше.

Староста сглотнул.

— Понял.

Он, конечно, не понял. Но хотя бы перестал издавать звуки.

Рейна шагнула внутрь сгоревшего дома.

Там, где была передняя комната, остался чёрный каркас. Пол обвалился у дальней стены, балки крыши лежали поперёк, как сломанные рёбра. Печь стояла целая, только почерневшая снаружи. Это уже было неправильно. Если пожар пошёл от печи, она должна была стать центром разрушения. Здесь печь выглядела свидетелем, которого зря задержали.

Рейна присела перед чистым кругом в центре пола.

Круг сохранился идеально. Ни одна залитая водой щепка его не пересекла. Пепел вокруг был чёрный, липкий, с кусками угля. Внутри круга — серый, сухой, ровный. Восемь лучей шли от маленькой тёмной точки в центре к краям. Каждый луч был тонкий, прямой, как черта, проведённая острым ножом по муке.

Слишком ровно.

Природа так не делает. Люди так делают редко. Техники — иногда.

Рейна вытянула правую руку. На среднем пальце у неё было тонкое серебряное кольцо с голубым камнем. Камень не светился. Просто стал чуть холоднее. Она медленно провела рукой над кругом, не касаясь.

Воздух поднялся.

Не ветер. Ветер в комнате без крыши был и так. Это поднялся след воздуха. Остаточный изгиб движения, тонкий, почти невидимый. Рейна видела такие следы с детства. Другие дети смотрели, куда побежала собака. Она смотрела, как после собаки ещё несколько секунд изгибается воздух.

Здесь воздух не изгибался от бегущих людей.

Он стоял столбом над точкой в центре.

— Вот ты где, — сказала Рейна тихо.

Староста за спиной шевельнулся.

— Что, госпожа?

— Молчание.

— Простите?

— Это было требование, не название явления.

Староста сделал шаг назад. Хороший человек. Быстро обучался.

Рейна закрыла глаза.

Сначала она убрала людей. Не физически, в голове. Кузнец бежит к детской постели. Жена — к окну. Мальчик падает, поднимается, его тащат за ворот. Сосед выбивает ставню. Староста кричит про воду. Женщина с ведром спотыкается у порога. Всё это позднее. Всё это шум.

Ей нужен был первый вдох дома.

Перед пожаром воздух стоял ровно. Ночь без ветра. Печь холодная. Люди спят. Потом что-то проходит через стены. Не снаружи внутрь. Изнутри материала наружу. Брёвна не загораются, сначала они нагреваются. Древесина вспоминает тепло там, где его не было. Потом вспыхивает.

А центр остаётся холодным.

Рейна открыла глаза.

— Печь ни при чём, — сказала она.

— Вы уже говорили.

— Теперь я уверена.

Она наклонилась ниже и подула на пепел внутри круга. Лёгкое дыхание, почти незаметное. Серые лучи не дрогнули. Пепел держался плотнее, чем должен.

— И это тоже не остаток техники стихии Огня.

Староста перекрестился по местному, двумя пальцами коснувшись лба и груди.

— Тогда что?

— Пока неприятность.

— А потом?

— Потом, если повезёт, станет объяснением.

Она поднялась. На сапоге осталась мокрая серая грязь. Рейна с отвращением посмотрела на неё.

— Я просила никого сюда не пускать.

— Не пускали.

— А кошек?

Староста замер.

— Кошек?.. Не думали.

Рейна указала на тонкий след у обгоревшего косяка.

— Думайте шире. В мире есть люди, кошки и ещё десяток причин, из-за которых следы становятся бесполезными.

Староста посмотрел на след маленькой лапы и побледнел так, будто кошка могла оказаться главным подозреваемым.

Рейна устало потерла переносицу.

Иногда ей казалось, что свободные сенсоры нужны миру только потому, что люди без них не догадывались закрывать дверь.

Она вышла из дома и посмотрела на дорогу.

Серафина Рокка должна была прибыть к вечеру. Если её письмо не потерялось. Если почтовый Ткач не напился. Если сама Рокка не решила, что мокрый пепел подождёт до утра.

Рейна надеялась, что не решила.

Пепел ждать не любил.

Серафина приехала за час до заката.

Верхом, без телеги и без целого отряда, как любили делать судебные чины из Лаписа. Гнедая кобыла вошла в деревню ровным шагом, уставшая, но ухоженная. Всадница сидела прямо. На ней был тёмно-красный дорожный плащ, застёгнутый серебряной пряжкой с печатью судебной реконструкции. Волосы убраны под низкий капюшон, перчатки чистые, сапоги в дорожной пыли. Даже пыль на ней выглядела так, будто получила разрешение.

Рейна стояла у колодца и жевала новую палочку.

— Рокка, — сказала она вместо приветствия. — Пепел успел соскучиться.

Серафина спешилась. Передала повод мальчишке, который прибежал от старосты. Сняла перчатку с правой руки и посмотрела на Рейну.

— Акети. Надеюсь, ты не успела испортить место своими вдохновенными догадками.

— Я трогала только воздух. Он не жаловался.

— Воздух слишком вежлив.

— Зато пепел у нас сегодня капризный. Должны понравиться друг другу.

Серафина посмотрела мимо неё, на чёрные рёбра дома.

Улыбка, если она вообще собиралась появляться, не появилась.

— Есть погибшие?

— Одна старуха. Тело в часовне. Семья жива.

— Дети?

— Двое. Испугались и немного надышались дымом.

Серафина коротко кивнула. Вот за это Рейна её уважала. Рокка могла язвить, могла раздражать одним своим безупречно прямым позвоночником, но на месте чужой беды не тратила время на позу.

— Сначала дом, — сказала Серафина.

— Я даже не успела тобой покомандовать.

— Можешь попробовать по дороге. Я сделаю вид, что ветер шумит.

Рейна усмехнулась и пошла первой.

У сгоревшего дома Серафина остановилась. Долго смотрела. Не на круг, как большинство. На стены. На печь. На линию обвала крыши. На мокрый след от вёдер. Потом достала из сумки тонкий металлический штырь с янтарным камнем на конце.

— Кто заливал?

— Полдеревни.

— Кто ходил внутри после тушения?

— Кузнец, староста, двое соседей. Потом я.

— Ты где стояла?

— Везде, где тебе теперь будет неудобно.

Серафина бросила на неё короткий взгляд.

— Очаровательно.

— Зато честно.

Серафина присела у края круга. Штырь с янтарём, её сенсорный артефакт, коснулся обгоревшей доски. Камень стал мутным, потом внутри него загорелась крошечная красная точка.

Рейна замолчала.

Работа судебного реконструктора всегда выглядела скучнее, чем о ней рассказывали. Никаких красивых вспышек, никакой театральной позы. Серафина просто касалась предметов и слушала остатки тепла. Стихия Огня помнила, где была. Стихия Камня помнила, что держала. А Серафина умела заставить эти воспоминания лечь в порядок.

Она прошла по периметру комнаты. Три раза прикоснулась к стенам. Один раз — к печи. Возле обвалившейся балки задержалась дольше. Потом вернулась к кругу.

— Печь холодная на момент начала, — сказала она.

— Уже знала.

— Теперь это доказательство. Твоё настроение тоже звучало убедительно, но суду нужна опора.

— Моё настроение обычно тоже доказательство.

— Для тебя.

Серафина коснулась штырём тёмной точки в центре круга.

Янтарь вспыхнул зелёным.

Рейна перестала жевать.

Серафина тоже застыла.

Зелёный свет внутри янтаря продержался три секунды, потом ушёл, оставив после себя золотистую мутность.

— Ну? — спросила Рейна.

Серафина подняла штырь и посмотрела на камень так, будто он сказал неприличное слово в суде.

— Это не остаток пожара.

— Я обожаю, когда ты приезжаешь и повторяешь мои выводы дорогим инструментом.

— Ты можешь радоваться молча?

— Не мой стиль.

Серафина встала. Достала из сумки плоскую пластину из серого камня, положила её на ладонь. На пластине были тонкие насечки, образующие сетку. Судебные реконструкторы называли такие вещи памятью плоскости. Рейна называла их дорогими каменными листочками и старалась не говорить это при Рокке, потому что однажды та уже объясняла ей стоимость часа работы мастера.

Серафина закрыла глаза.

Каменная пластина медленно нагрелась. Над ней поднялся еле видимый красноватый пар. Пепел внутри круга дрогнул. Не рассыпался, только чуть поднялся по линиям восьми лучей.

Рейна наклонилась ближе.

Лучей действительно было восемь. Все одинаковые по длине. Все выходили из точки. Но теперь, когда Серафина подняла остаточное тепло, стало видно: лучи не лежали на поверхности. Они были следами направления. Восемь тонких дорожек, по которым тепло ушло из центра к стенам.

Только центр оставался холодным.

— Дом нагревался из стен, — сказала Серафина. Голос у неё стал ниже. Рабочий. — Тепло пришло не из печи, не от пола, не с крыши. Материал изменил состояние одновременно в восьми направлениях. Лучи — каналы распределения.

— Техника?

— Если техника, то я такой не видела.

Рейна молчала.

Серафина открыла глаза.

— Это выглядело как команда материалу.

Староста, который стоял у забора и пытался не слышать, всё равно услышал. Плечи его осели.

— Кто может такое сделать? — спросил он.

Серафина посмотрела на Рейну.

— Хороший вопрос.

Рейна снова сунула палочку в зубы.

— Плохой ответ: никто из тех, кого хочется встретить в переулке.

Серафина опустила пластину обратно в сумку.

— Мне нужна карта.

— У меня есть.

— Нормальная карта.

— А у меня есть оскорбленная карта.

— Акети…

— Ладно. У старосты есть нормальная.

Карту разложили в доме старосты.

Стол был большой, грубо вытесанный, с пятнами от супа и чернил. Староста нервно пытался протереть его рукавом, пока Серафина не сказала, что пятна трёхлетней давности сейчас никому не мешают. После этого он сел у печи и старательно делал вид, что его нет.

Рейна поставила на карту четыре маленьких камешка. Осиновый Ручей. Две соседние деревни, где за последний месяц случались похожие странности, но без пожаров. Старый водяной тракт, по которому проходила линия остаточного воздушного дрожания.

Серафина рядом раскладывала свои отметки. Не камешками. Тонкими металлическими иглами с цветными головками. Рейна посмотрела на них с лёгким отвращением.

— Ты даже карту колешь аккуратно.

— А ты даже по карте соришь.

— Камешки природнее.

— Иглы точнее.

— Вот поэтому тебя не зовут на весёлые расследования.

— Ты называешь это весёлым?

Обе одновременно посмотрели в сторону сгоревшего дома.

Рейна вынула палочку изо рта.

— Нет.

Серафина коротко кивнула. Подколка закончилась сама.

Она положила на карту прозрачную пластину с нанесённой сеткой. Повернула один раз, второй. Линии совпали с её расчётами. Одна диагональ прошла через Осиновый Ручей, потом ушла далеко на северо-запад. Вторая, едва заметная, тянулась на юго-восток, в сторону Страны Камня.

— У тебя что? — спросила Серафина.

Рейна провела пальцем над картой, не касаясь.

— Воздух после пожара стоял так, как бывает после дальнего резонансного натяжения. Обычно такое остаётся, если два сильных источника долго тянут одну линию. Здесь один конец явно северо-западный. Холодные земли. Сильная защита. Старый дом. Второй конец... — она подвинула камешек. — Тут.

Серафина посмотрела.

— Страна Камня.

— Западная часть.

— Там деревни.

— Деревни иногда портят жизнь сильнее столиц.

Серафина нахмурилась.

— Мои расчёты дают область у границы старых каменных дорог. Если наложить карту близь Лаписа...

Она достала второй лист. Более подробный. Страна Камня, центральные тракты, малые поселения, пометки водных переходов. Пальцы у неё двигались быстро. Уверенно. Игла с жёлтой головкой легла на одну точку.

Рейна прочитала название вверх ногами.

— Смелый Валун.

— Деревня? — спросила Серафина.

— Деревня.

— В центре следа такого класса?

— Я тоже не люблю, когда карта шутит.

Староста у печи осторожно кашлянул.

— Госпожи... Смелый Валун — это где правитель Ишиками?

Рейна медленно повернула к нему голову.

— Ты знаешь Смелый Валун?

— Торговец один ездил весной. Говорил, у них теперь дорога вампирская к Меридиану. И редкие бараны. И что дочь правителя... — староста запнулся. — Ну, слухи ходят.

— Какие слухи?

Староста пожалел, что родился.

— Что она сенсор. Очень сильная. И что её вампиры знают. И что из-за неё дорогу открыли. Я не знаю, правда ли.

Рейна посмотрела на Серафину.

Серафина смотрела на карту.

— Имя?

— Мина… А, нет… Мира Ишиками, — сказал староста. — Кажется.

В комнате стало тише.

Рейна снова взяла палочку, но жевать не стала.

Мира Ишиками.

Имя всплыло у неё в памяти не сразу. Потом встало на место. Отчёт из Лаписа. Короткий, закрытый, с пометкой: “упоминать осторожно”. Приёмная дочь правителя малой деревни. Сенсорная способность. Связь с вампирскими кланами. Участие в закрытой истории с артефактом. Доступ ограничен.

Рейна тогда решила, что кто-то в столице снова испугался собственной тени и засунул деревенскую девочку в секретные папки ради важного вида.

Возможно, тень была крупнее.

— Северная точка? — спросила она.

Серафина перевела взгляд к верхней части карты. Потом достала ещё одну, грубее, с землями Страны Льда и северными владениями.

— Здесь точность хуже. Остаточный жар искажён. Но если продолжить линию... — она поставила иглу с красной головкой. — Закрытая территория. Крупный замок или родовое поместье. Очень мощные защитные техники. Я не знаю, чей это дом.

Рейна посмотрела на точку.

Она знала.

Не точно. Но достаточно, чтобы палочка в зубах стала неприятной на вкус.

Вампирские земли. Граница Страны Воды и Страны Льда. Старые кланы. Половина слухов о них звучала как сказки для детей, другая половина — как предупреждение для взрослых, которые не любят жить долго.

— Я поеду в Смелый Валун, — сказала Рейна.

Серафина подняла глаза.

— С чего это ты решаешь?

— Там сенсор. Живой человек. Я лучше работаю с живыми людьми.

— Ты лучше споришь с живыми людьми.

— Это часть метода.

— А северная точка?

— Там стены, камни и высокомерие. Твоя любимая среда.

Серафина не сразу ответила. Потом медленно собрала иглы в футляр.

— Если это аристократический дом, мне понадобится официальный допуск.

— У тебя печати.

— Печати работают на людей, которые признают Лапис.

— Почти все признают Лапис, когда им показывают достаточно воска.

— Почти.

Рейна посмотрела на неё внимательнее.

— Боишься?

— Считаю варианты.

— Это у тебя так называется.

Серафина закрыла футляр.

— Не лезь к девочке без ордера.

— Не ругайся с аристократами без свидетелей.

— Значит, обе постараемся не делать того, что умеем лучше всего.

Рейна усмехнулась.

— Какой скучный план.

— Зато законный.

— Ты сейчас почти испортила момент.

Серафина свернула карту.

— Я переживу.

Рейна посмотрела на точку Смелого Валуна.

Деревня. Сенсор. Вампиры. Зелёный след. Восемь лучей в пепле.

Дело переставало быть неприятностью.

Оно становилось дорогой.

Я в это утро пыталась не убить мяту.

Звучит просто. Мята вообще растение крепкое, упрямое, выживает даже там, где приличный цветок давно бы написал завещание и лёг корнями вверх. Но в моих руках мята уже третий день выглядела так, будто начала сомневаться в смысле жизни.

Мама сидела напротив меня за кухонным столом и чистила снежную морковь.

Да, снежную.

У нас теперь вообще появилось много вещей, которые три года назад звучали бы как начало сказки или налогового кошмара. Снежные бараны в загоне за хлевом. Шерсть, от которой Мадэк уже месяц ходит с таким лицом, как будто ему в руки дали личный кусок рая. Травы из Страны Льда. Специи, которые мама до сих пор брала щепоткой меньше, чем хотелось, потому что “такое нельзя просто сыпать, доченька, у него цена как у хорошей козы”. Перстень Союза у папы в сундуке, хотя при чужих он его надевал. Мой собственный перстень лежал в шкатулке рядом с костюмом: чёрная рубашка, брюки, пиджак с зелёной отделкой. Красивый до неприличия. Я надевала его два раза. Оба раза чувствовала себя человеком, которому сейчас надо выступать в Лаписе перед залом. Поход к Лане за молоком в таком костюме выглядел бы преступлением против здравого смысла.

Всё это стало частью дома постепенно. Так постепенно, что иногда я забывала удивляться.

Вот и сейчас за окном орал снежный баран.

Он орал уже минут десять.

— Он опять пытается съесть корыто? — спросила я, не отрывая взгляда от мяты.

Мама прислушалась.

— Нет. Это голос “Рю не дал мне свой рукав”.

Из двора донеслось:

— Да отстань ты, шерстяная скотина!

Мама кивнула.

— Ну точно. Рукав.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться.

Передо мной стоял глиняный горшок. В нём — мята. Три стебля, семь больших листьев, четыре маленьких. Один лист по краю подсох, и именно его мама велела “поддержать”. Не вырастить новый. Не ускорить деление тканей. Не залить растение стихией Жизни так, чтобы оно за час стало кустом и потребовало отдельный двор.

Поддержать.

Самое противное слово в обучении.

Я положила пальцы на край горшка. Не на растение. Мама сказала: сначала через землю. Стихия Жизни не любит, когда к ней лезут прямо в лицо. Я до сих пор считала это выражение ненаучным, зато практически полезным.

Анализ открылся мягко.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: мята садовая

Состояние: частичное пересыхание листа

Причина: нарушение водного баланса

Рекомендация: мягкая поддержка корневого питания, без ускорения роста

──────────────

Я выдохнула.

— Не ускорять, — сказала мама.

— Я ещё ничего не сделала.

— У тебя лицо ускоряющее.

— Что это вообще значит?

— Значит, ты сейчас начнёшь помогать так старательно, что мята потом неделю будет лежать.

Я открыла один глаз.

Мама чистила морковь с абсолютно невинным видом.

— Я уже три месяца не укладывала растения в обморок.

— Две недели.

— Три месяца звучит увереннее.

— Стихия Жизни не слушает уверенные формулировки. Она слушает руки.

Я снова закрыла глаза.

Хорошо. Руки.

Я не потянула силу. Не дала команду. Просто нашла в земле влажную точку, корни, тонкое движение соков вверх. У мяты был свой ритм. Небольшой, быстрый, упрямый. Раньше я пыталась навязать ему свой счёт. Теперь держала его, как держат чашку с горячим молоком: не сжимая, чтобы не обжечься, и не отпуская, чтобы не пролить.

Лист дрогнул. Подсохший край чуть расправился.

Я открыла глаза.

Мама тоже смотрела на лист. На её губах появилась маленькая улыбка.

— Вот.

— Получилось?

— Получилось.

— Правда?

— Правда. Ты сегодня не спорила с растением.

Я откинулась на спинку лавки.

— Это лучшая похвала в моей жизни.

— Не преувеличивай. Вчера Лирен сказал, что у тебя прекрасная форма водной спирали.

— Лирен потом добавил, что я держу воду, как человек, который хочет её усыновить и выдать за Камень.

— Он строгий.

— Он водяной садист.

Мама посмотрела на меня поверх моркови.

— Мира.

— Что?

— Без грубостей в доме.

— “Водяной мучитель”.

— Лучше.

Я улыбнулась.

За окном Рю всё-таки проиграл. В кухню донёсся звук рвущейся ткани, потом короткое отчаянное:

— Да чтоб тебя!

Мама подняла голос:

— Рю! Без грубостей во дворе!

Пауза.

— Простите, тётя Миса!

Снежный баран победно заблеял.

Я положила ладонь на горшок с мятой и впервые за долгое время почувствовала, что стихия Жизни не пытается от меня сбежать. Она стояла рядом. Недоверчиво. Но стояла.

— Мам.

— М?

— Спасибо, что учишь.

Мама перестала чистить морковь.

— А кому ещё тебя учить? Лана занята больницей. А я, может, не мастер, но держать живое умею.

— Ты мастер.

— Нет. Я мама.

Она сказала это просто. Без пафоса. И этим, конечно, сразу испортила мне способность отвечать.

Я посмотрела на мяту.

Лист держался.

Пока.

Я уже ненавидела это слово, но другого у нас не было.

После обеда папа разбирал новые письменные крепления.

Их привезли с торговым обозом из Меридиана неделю назад. Чёрная лакированная доска, два зажима для бумаги, подвижная планка, чтобы лист не уезжал, когда пишешь одной рукой. К ней прилагался набор ремешков, маленькая кожаная петля для фиксации пера, специальная чернильница с тяжёлым дном и крышкой, которую можно открыть большим пальцем.

Папа смотрел на всё это с выражением человека, которому подарили удобную вещь, и теперь он вынужден признать, что она удобная.

Это было самое смешное выражение на свете.

— Пап, — сказала я, остановившись у двери. — Ты опять воюешь с чернильницей?

— Я её изучаю.

— Она проигрывает?

— Пока держится.

Он сидел за столом в горнице. На левой руке — простой перстень Союза. Сегодня утром в деревню приходили торговцы с вампирской дороги, поэтому папа его надел. Перстень выглядел сдержанно: тёмный металл, две тонкие линии по краю, внутри маленький знак, который при обычном свете почти не читался. Для человека — просто кольцо. Для вампира — предупреждение.

Не трогать.

Смелый Валун вообще изменился после союза. Не внешне. Снаружи всё та же деревня: заборы, дым из труб, дети с палками, Лана у больницы, Мадэк у кузницы. Но под этим появилась новая линия. Дорога на Меридиан. Торговцы с осторожными глазами. Слухи. Бандитов на западной тропе больше не видели. Говорили, один отряд зашёл туда зимой и вышел обратно через час, очень тихий и без лошадей. Никто не спрашивал подробностей.

Я подошла к столу.

— Удобно?

Папа молчал слишком долго.

— Удобно, — сказал наконец.

— Это прозвучало болезненно.

— Я привык писать иначе.

— Я знаю.

Он провёл пальцами по доске.

— Хорошая работа. Очень хорошая. Тут даже угол наклона можно менять.

— Бладспоуны старались.

— И Найтшифты.

— И Найтшифты.

Папа поднял на меня глаза.

— Доча, я хочу, чтобы ты понимала. Всё это... — он кивнул на доску, на перстень, в сторону окна, где орал снежный баран, — это не долг, который ты должна постоянно помнить.

— Я знаю.

— Знаешь головой.

Я села напротив него.

— А чем ещё надо?

— Спиной. Плечами. Чтобы не тащить лишнего.

Папа умел говорить так, что обычная фраза потом три дня ходила за мной и стучала в затылок.

— Они благодарны, — продолжил он. — Да. Они в долгу. Да. Но ты не обязана каждый день оправдывать эти дары. Ты не обязана быть полезной, чтобы иметь право на их благодарность.

Я хотела сказать, что ничего такого не думаю.

Не сказала.

Папа улыбнулся краем губ.

— Вот. Значит, думаешь.

— Это раздражает.

— Что именно?

— Когда ты прав без Анализа.

— Родительская техника. Осваивается годами.

Я рассмеялась.

Папа снова посмотрел на доску.

— Вечером попробую написать письмо Валериусу. Левой рукой. Если чернильница выживет.

— Напиши ему, что снежный баран сожрал рукав Рю.

— Это важная дипломатическая информация?

— Это международные последствия подарков.

Папа кивнул очень серьёзно.

— Тогда обязательно.

Всё шло своим чередом.

Я стояла у загона снежных баранов и пыталась объяснить одному из них, что мои волосы, когда я наклоняюсь, не являются травой.

Снежные бараны были прекрасными животными, если смотреть на них издалека. Белая плотная шерсть, короткие мощные ноги, закрученные рога, тёплые тёмные глаза. Вблизи выяснялось, что они обладали характером, аппетитом и полным отсутствием уважения к личным границам.

— Отпусти, — сказала я.

Баран напал на прядку моих волос.

— Я сказала, отпусти.

Он посмотрел на меня с выражением древнего мудреца, который понял истинную сущность мироздания и нашёл её вкусной.

— Мира, — сказал Рю за моей спиной. — Он тебя уважает.

— Он меня ест.

— Это у них, может, форма уважения.

Я повернула голову.

Рю стоял у забора, держась за рукав, который теперь был короче на ладонь. Он выглядел так, будто пытался сохранить достоинство перед лицом шерстяного врага и уже проиграл.

— Помоги.

— Я уже помогал. Видишь рукав?

— Рю.

Он вздохнул, перелез через забор и ловко сунул барану под нос пучок сухой травы. Баран подумал, что трава имеет больше смысла, и отпустил мои волосы.

— Спасибо, — сказала я, перебирая то, что осталось от пучка погрызаных волос.

— Не за что. Я теперь специалист по переговорам с северными чудовищами.

— Поставим тебя на торговую дорогу.

— Там хотя бы никто не жуёт одежду.

С дороги донёсся стук копыт.

Не деревенский. Не наш.

У наших лошадей шаг был знакомый: тяжёлый у Грини, короткий у Серого, нервный у молодых. Этот был ровный, дорожный, с металлической подковкой, которая стучала по камням слишком чисто.

Рю сразу повернул голову.

Я тоже.

На западной дороге показалась всадница.

Одна.

Чёрный плащ, поднятый воротник, большие очки с тёмными стёклами, дорожная сумка у седла. Конь серый, высокий, усталый. На груди у всадницы, поверх плаща, висела металлическая бляха с печатью Лаписа. Рядом — ещё одна, меньше. Как позже выяснилось, это печать свободного сенсора.

У меня внутри что-то тихо опустилось.

Три года назад на эту же дорогу вошёл всадник с печатью Лаписа. Длинные чёрные волосы, красные глаза, вороной конь. Тогда я стояла на площади и думала, что просто показываю Скальную Фигуру.

Потом были вампиры, Полукорона, Безмолвные Земли и кровь на снегу.

Сейчас у ворот стояла женщина с печатями столицы.

Рю тоже это вспомнил. Я увидела по его лицу. Он стал взрослее за три года, но некоторые воспоминания делают всех одинаково молодыми.

— Позвать твоего папу? — спросил он тихо.

— Да.

Он сорвался с места.

Я осталась у загона. Снежный баран потянулся к моему рукаву, но я уже не смотрела на него.

Всадница доехала до ворот, остановилась и подняла голову.

Даже через расстояние я почувствовала её взгляд.

Не тяжёлый, как у Ксардаса. Не осторожный, как у Валериуса в первый день. Другой. Быстрый. Цепкий..

Она сняла очки.

Глаза у неё были светло-серые, почти прозрачные.

— Смелый Валун? — спросила она.

— Смелый Валун, — ответила я.

— Мне нужна Мира Ишиками.

Я вытерла ладонь об ветошь, лежащую на лавке, и пошла к воротам.

— Вы её нашли.

Всадница посмотрела на меня внимательнее.

На секунду её лицо стало очень спокойным. Слишком спокойным. Так выглядят люди, которые нашли именно то, что искали, и теперь им нужно решить, насколько опасной была удача.

Она слегка наклонила голову.

— Рейна Акети. Свободный сенсор. Прибыла по делу об Аномалиях.

Слово ударило точнее, чем я ожидала.

Аномалии.

Она произнесла его так, будто знала про ложки больше, чем я.

Я услышала шаги за спиной. Папа уже шёл к воротам. Быстро, ровно, с перстнем Союза на левой руке. Мама вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Рю стоял у колодца, напряжённый, как натянутая тетива.

Рейна Акети смотрела только на меня.

И я вдруг поняла, что третья глава моей спокойной жизни закончилась.

Просто никто, кроме меня, ещё не успел это прочитать.

Глава 4. Свободный сенсор

Наездница остановилась у западных ворот.

Три года назад у этих же ворот остановился всадник с королевской печатью Лаписа. С тех пор я не очень любила всадников с официальными печатями.

Особенно если они появлялись утром, когда я ещё не успела нормально позавтракать.

Женщина у ворот была одна. На груди — две печати. Одна круглая, с гербом Лаписа. Вторая узкая, вытянутая, с изображением крыла и глаза.

Печать свободного сенсора.

Сильфи появилась в окне моей комнаты, высунулась по пояс, растрёпанная, с одной серёжкой в ухе и второй в руке.

— Что за кипиш?

— Из Лаписа приехали.

— О. — Она прищурилась, посмотрела на ворота. Алые глаза мгновенно стали внимательными. — Не нравится.

— Ты её даже не слышала.

— Мне уже не нравится.

— Очень профессионально.

— Я вампир. У нас профессионализм начинается с плохого настроения.

Папа, уже обогнав стоячую меня, остановился перед ней.

— Вельтор Ишиками, правитель деревни Смелый Валун.

Женщина наклонила голову.

— Рейна Акети. Свободный сенсор. Направлена по делу об аномальных происшествиях в западных землях Страны Камня и Страны Воды. Печати Лаписа при мне.

Голос у неё был низкий для женщины. Сухой. Без грубости, но и без тепла.

Она протянула папе тубус с документами.

Папа взял его левой рукой. Развернул бумагу. Читал долго.

Вся деревня, конечно, уже смотрела.

Мадэк стоял у кузницы с молотом в руке. Лана у колодца делала вид, что набирает воду. Юки за её спиной пыталась выглянуть так, чтобы её не заметили. Рю остался на своем же месте.

Снежные бараны тоже смотрели. Один из них жевал рукав. Мой чтоли уже? Вот гадины.

Эти пушистики вообще были существами с большим характером и маленьким уважением к человеческой одежде. Их прислали Найтшифты месяц назад. Мама до сих пор говорила про них «эти дорогие овечки», хотя овечки уже успели съесть половину старого забора.

Папа дочитал документ. Свернул.

— Печати подлинные. Цель визита?

— Опрос, осмотр местных аномальных проявлений, сверка следов с происшествием в Осиновом Ручье. При необходимости — временное изъятие предметов для анализа.

Вот оно.

При необходимости.

Папа почти не изменился в лице. Только левая рука чуть крепче сжала тубус.

— Временное изъятие чего именно?

— Предметов, на которых зафиксирован остаточный след.

— В моём доме и моей деревне предметы забирают только с согласия владельца.

Рейна Акети посмотрела на него внимательнее.

— Разумеется.

Она сказала это слишком быстро.

Папа это заметил. Я тоже.

— Прошу в дом, — сказал он. — Разговор будет там. Сота, коня к поилке. Не в общий загон. Гостья из дороги.

— Да, господин Ишиками. — Ответил Сота, уже успевший подбежать к папе.

Рейна отдала поводья Соте. Не сразу. Сначала посмотрела на его руки, на копьё, на западный пост, на дорогу, по которой въехала. Потом отпустила повод.

Я подумала: она всё считает.

Сота тоже, кажется, это понял. Взял повод очень аккуратно и пошёл так, будто ведёт не коня, а доказательство по делу.

Папа повернулся к дому. Рейна пошла за ним.

И тут она снова посмотрела на меня.

Это заняло у неё меньше секунды. Серые глаза скользнули по лицу, волосам, белой пряди, рукам. Потом они снова вернулись к глазам.

Я почувствовала, как внутри привычно шевельнулся Анализ.

Не сейчас, сказала я себе.

Потом подумала: нет, как раз-таки сейчас.

Я подняла взгляд ей навстречу и включила.

[ АНАЛИЗ ] ────────────── Имя: Рейна Акети, 26 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Статус: свободный сенсор Страны Воздуха

Опасность: нейтральна ──────────────

Синий.

Я медленно выдохнула через нос.

Рейна Акети не была обычной чиновницей с печатями. Синий резонанс — это уровень папы. Это люди, которых в деревнях обычно видят на праздниках, советах или войне, и лучше бы только на праздниках.

Она не вздрогнула. Не почувствовала, как вампиры. Не повернула голову резко, не прикрыла глаза. Но её взгляд изменился.

Совсем чуть-чуть.

— Значит, вы и есть та, о ком ходят слухи. Сенсор?

— Так говорят.

— Говорят мало.

— В Смелом Валуне вообще не любят лишних разговоров с утра.

У Рейны едва заметно дрогнул угол рта.

— Я заметила. Все молчат и смотрят.

— У нас деревня маленькая. Новые люди быстро становятся утренним развлечением.

— А старые?

— Старые знают, когда делать вид, что заняты.

Лана у колодца тут же очень громко уронила ведро в воду.

Я не обернулась. Рейна тоже.

— Дочь, — сказал папа спокойно, — проводи гостью в дом. Я сейчас подойду.

— Хорошо.

Рейна поднялась на крыльцо. Я отступила, пропуская её.

В доме пахло кашей, мятой и вчерашним хлебом. На столе стояла миска с нарезанной зеленью. У печи — мамин ящик с редкими специями из Бладспоуна.

Рейна вошла и сразу посмотрела на ящик.

Потом — на белый очаговый камень у печи.

Белый мраморный камень с тонкой летучей мышью на боку подарили Найтшифты. Он держал тепло так хорошо, что зимой кухня остывала на два часа позже обычного. Мама сначала хотела спрятать его в сундук, потому что «слишком красивый для печи». Папа сказал, что дарованное должно работать. Мама ворчала три дня, а потом привыкла.

Рейна всё это увидела.

Конечно, увидела.

— Уютный дом, — сказала она.

— Спасибо, — ответила мама.

Мама стояла у стола, руки на переднике. Спокойная. Тёплая. И очень настороженная.

— Миса Ишиками, — представилась она.

— Рейна Акети. Простите за вторжение.

— Если человек из дороги, его сначала кормят, потом спрашивают, зачем пришёл.

Рейна моргнула.

— Это обязательно?

— В моём доме — да.

Мама сказала это таким голосом, что даже свободный сенсор с синим резонансом предпочла сесть.

Я села напротив. Рейна — справа от меня, чтобы видеть и дверь, и окно, и печь. Хороший выбор. Я бы тоже так села.

Мама поставила перед ней тарелку каши, хлеб, кусок сыра и кружку травяного отвара.

— Благодарю, — сказала Рейна.

Она попробовала кашу. Лицо у неё осталось таким же, но я уловила маленькую паузу после первой ложки.

Мама тоже уловила.

— С северной солью, — сказала она. — Из дара Бладспоунов.

— У вас богатые знакомые.

— У моей дочери тяжёлая судьба.

Рейна подняла на неё глаза.

Мама смотрела спокойно.

Я под столом сжала пальцы на кружке.

Сильфи наконец спустилась.

Она вошла в горницу уже полностью собранная: волосы длинной платиновой волной по спине, чёрная помада, пирсинг на месте, кожанка, короткая тёмная юбка, мягкие сапоги вместо платформ. В Смелом Валуне она чаще ходила без своих огромных ботинок, потому что мама однажды сказала, что от них пол плачет. Сильфи тогда прижала ладонь к груди и торжественно пообещала беречь чувства пола.

Рейна повернула голову.

Красные глаза Сильфи она заметила сразу. Клыки — через секунду. Остальное — через две.

— А вы? — спросила Рейна.

Сильфи улыбнулась.

— А я завтракать.

— Я имела ввиду, как вас зовут?

— Ого. Сразу так официально. Ты всегда спрашиваешь имена так, будто собираешься их конфисковать?

Рейна медленно положила ложку.

— Я веду расследование.

— А я веду ложку ко рту. У нас обеих важные дела.

Мама тихо кашлянула в кулак. Я уставилась в кружку.

Рейна посмотрела на Сильфи сверху вниз. Ошибка. Сильфи выглядела молодой. Очень молодой. Если не знать, кто перед тобой, мозг сам ставит ей восемнадцать, девятнадцать, максимум двадцать. А потом она улыбается клыками, и становится поздно.

— Девочка, — сказала Рейна, — официальный разговор касается семьи Ишиками.

Сильфи замерла.

Потом очень медленно повернулась ко мне.

— Мирочка. Она меня сейчас девочкой назвала?

— Назвала.

— Как мило.

Сильфи поставила себе тарелку, села на лавку рядом со мной и только потом посмотрела на Рейну. Уже не весело. Глаза алые, спокойные.

— Молодушка, — сказала она мягко, — я примерно в двадцать раз тебя старше. Может, в девятнадцать, если ты хорошо сохранилась. Так что не беси вампира. Я в гневе ой как страшна.

Рейна на секунду застыла.

Не от страха. От пересчёта.

Она снова посмотрела на красные глаза, на клыки, на слишком юное лицо, на спокойную позу. Сделала вывод. Не полный. Но уже близкий.

— Вампир, — сказала она.

— Умница.

— Полное имя?

— А зачем?

— Чтобы понимать, с кем я разговариваю.

— Поздно. Ты уже разговариваешь.

Папа вошёл в дом именно в этот момент.

— Госпожа Сильфиетта Найтшифт является гостьей моего дома, — сказал он спокойно. — И находится здесь с согласия лорда Ксардаса Найтшифта.

Вот теперь Рейна Акети впервые за всё утро не ответила сразу.

Сильфи откусила хлеб и довольно прищурилась.

— Ну вот… А я хотела красиво представиться позже.

Рейна медленно повернулась к папе.

— Найтшифт?

— Да.

— В Смелом Валуне?

— Да.

— В доме правителя деревни?

— Как видите.

Папа сел во главе стола. Очень спокойно. Левой рукой положил рядом тубус с её документами.

— Если вы это уже поняли, разговор пойдёт быстрее.

Рейна взяла кружку, отпила. Впервые с момента приезда она выглядела не раздражённой, а заинтересованной по-настоящему.

— Тогда начнём, — сказала она. — Господин Ишиками. Я расследую серию аномальных происшествий. Последний случай — Осиновый Ручей. Дом кузнеца сгорел изнутри. На пепле остался круг с восемью лучами и точкой в центре. След не принадлежит известным техникам стихии Огня. След не принадлежит обычному поджогу. След тянется к двум областям. Одна — северная, закрытая. Вторая — ваша деревня.

В доме стало тихо.

Я перестала держать кружку обеими руками.

— Осиновый Ручей? — спросил папа.

— Да.

— Пострадавшие?

Рейна посмотрела на него. Кажется, этот вопрос ей понравился.

— Пожилая женщина. Не успела спастись. Дом потерян. Один ребёнок надышался дымом, но целитель говорит, что выживет.

— Вы сказали, след ведёт сюда, — сказал папа.

— К этой области.

— Это разные вещи.

— Верно. Поэтому я здесь не с обвинением.

— А с чем?

— С вопросами.

Рейна повернулась ко мне.

— Мира Ишиками. Когда в Смелом Валуне впервые появились локальные аномальные проявления?

Я почувствовала, как Сильфи рядом чуть напряглась. Мама замерла у печи. Папа смотрел на Рейну.

Я могла начать юлить. Могла спросить, что именно она имеет в виду. Могла сделать вид, что слово новое.

Но если Рейна пришла сюда после Осинового Ручья, с печатями Лаписа и линией на карте, она уже знала достаточно. Ложь дала бы ей больше, чем правда.

— Около трёх лет назад, — сказала я.

— После событий, связанных с вампирскими родами?

Сильфи тихо цокнула языком.

Папа сказал:

— Госпожа Акети. Формулируйте точнее.

Рейна кивнула.

— После возвращения вашей дочери из поездки к Бладспоунам и Найтшифтам.

— Да, — сказала я.

— Что именно происходило?

Я рассказала.

Не всё. Но всё, что касалось домашнего.

Ложки, черпаки, металлическая утварь. Гвозди у Тэми. Наконечники стрел у Рю. Вода, которая иногда складывалась в узор. Заколки Сильфи, зависшие вертикально остриём вниз.

Рейна слушала без единой записи. Это мне не понравилось. Люди, которые не записывают, либо ничего не запоминают, либо запоминают слишком хорошо.

— Смерти? — спросила она.

— Нет.

— Пожары?

— Нет.

— Потеря сознания у Ткачей?

— Нет.

— Сны?

Я остановилась.

Не потому, что у меня были сны. У Полукороны в последние годы снов уже не было. Она спала. Но само слово ударило в память: белая пыль, чёрная плита, голос ребёнка, «сестра».

Рейна заметила остановку.

Конечно, заметила.

— Сны были раньше, — сказала я. — Сейчас нет.

— Раньше — когда?

— До возвращения одного артефакта его владельцам.

— Какого артефакта?

Папа положил ладонь на стол.

Левую. Единственную. Спокойно.

— Госпожа Акети, — сказал он, — этот вопрос выходит за рамки происшествий Смелого Валуна.

— Он касается линии следа.

— Он касается дел двух вампирских родов.

— Если артефакт связан с пожарами в человеческих деревнях, Лапис имеет право знать.

Папа посмотрел на неё долго.

— Лапис имеет право направить официальный запрос лордам Найтшифт и Бладспоун. В моём доме чужие родовые дела не обсуждаются без разрешения этих родов.

Рейна промолчала.

Я вдруг поняла, что папа уже раздражён.

Не сильно. Ещё держится. Но я знала его достаточно, чтобы увидеть: плечо чуть выше, пальцы на столе неподвижные, взгляд ровный до каменной плотности. Папа не любил, когда чужие люди трогали его дом вопросами. Он терпел, потому что были пострадавшие. Но терпение у папы не бесконечное. Оно просто длинное.

Рейна перевела взгляд на меня.

— Вы ведёте записи?

— Да.

— По аномалиям?

— Да.

— Я хочу их увидеть.

Сильфи положила хлеб на тарелку.

— А я хочу замок с тёплыми полами и чтобы брат перестал ворчать. Мы все чего-то хотим.

Рейна даже не посмотрела на неё.

— Я прошу в рамках расследования.

Папа сказал:

— Мира сама решит, что показать.

Рейна кивнула.

— Разумеется.

Опять слишком быстро.

Я поднялась и пошла наверх за тетрадью.

Сильфи встала следом.

— Я с тобой.

— Сильфи.

— Я сказала, я с тобой.

Спорить было бесполезно.

В комнате я достала тетрадь «Аномалии. Домашние». Перед тем как спуститься, открыла на первых страницах. Записи были по-русски. Кириллица. Я могла показать их хоть всему Лапису, и никто бы ничего не прочитал. Вельтор умел. Мама немного. Сильфи отдельные слова. Остальные увидят странные завитки.

— Мирочка, — сказала Сильфи тихо.

— М?

— Она слишком цепкая.

— Знаю.

— Если она полезет в лишнее, я её укушу.

— Не кусай свободного сенсора с печатями Лаписа.

— Ну я чуть-чуть.

— Сильфи.

— Ладно-ладно. Без укусов. Пока.

Я посмотрела на неё.

— Опять моё любимое слово.

— Да. У нас с ним сегодня хорошие отношения.

Мы спустились.

Я положила тетрадь на стол, но руку с обложки не убрала.

— Здесь мои записи о локальных случаях в доме и деревне. Я могу зачитать.

Рейна посмотрела на страницу.

— Что это за письмо?

— Моё.

— Я не знаю такой письменности.

— Многие не знают.

— Откуда она?

— Из моей личной истории.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ.

Рейна посмотрела на папу. Папа смотрел на неё.

Она вернулась взглядом ко мне.

— Зачитайте последние случаи.

Я зачитала.

Ложки. Заколки. Вода. Гвозди. Нож на тренировке, который «звучал» в фоне. Заколки Сильфи с вертикальным вектором. Вода у ручья, сложившаяся в восемь лучей.

На этом месте Рейна впервые шевельнулась.

— Восемь лучей?

— Да.

— Точка в центре?

— Нет. Только лучи в воде. На пару секунд.

— Когда?

— Вчера.

— Кто был рядом?

— Я, мой учитель стихии Воды, отец, Сильфи.

— Учитель из Меридиана?

— Да.

— Вампир?

— Человек.

— Имя?

Папа сказал:

— Его имя можно получить официальным запросом к Найтшифтам. Он приехал по их поручению.

Рейна очень медленно выдохнула.

— В этой деревне трудно задать простой вопрос.

— В этой деревне трудно забрать чужую жизнь простыми вопросами, — сказал папа.

— Я никого не пытаюсь забрать.

— Тогда не ведите себя так, будто всё вокруг уже ваше.

Тишина стала очень плотной.

Я смотрела на папу. Он ещё держался. Но раздражение уже поднялось к поверхности. Мама, стоявшая у печи, тоже это поняла. Она очень тихо поставила миску на стол и отступила на шаг.

Рейна закрыла глаза на секунду.

Когда открыла, голос стал мягче.

— Господин Ишиками. Я понимаю вашу настороженность. Правда. Ваша дочь связана с редкими событиями, вампирскими родами и аномальными следами. Вы защищаете семью. Это достойно уважения. Но в Осиновом Ручье сгорел дом. В других местах тоже происходили случаи. Я не имею роскоши обходить острые вопросы.

Папа молчал.

Я поняла, что эта фраза его почти остановила.

Почти.

Потому что Рейна была права. Где-то горели дома. Мы сидели за столом с кашей, специями Бладспоунов и мраморным камнем Найтшифтов, а кто-то другой стоял перед обугленными стенами и не понимал, почему мир так с ним поступил.

— Что вы хотите осмотреть? — спросил папа.

Рейна повернулась ко мне.

— Место последней аномалии с заколками. Сами заколки. Место у ручья, где вода сложилась в восемь лучей. И ваши записи. Более глубоко.

— Более глубоко — это как? — спросила я.

— Мне нужно провести сенсорное считывание бумаги. Не содержания. Остаточного давления руки, момента записи, эмоционального фона.

— Нет, — сказал папа.

Рейна посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что вы просите не бумагу. Вы просите личные мысли моей дочери.

— Я не буду читать текст.

— Вы будете читать след того, как он появился. Это то же вторжение, только с другой двери.

Рейна поджала губы.

— Тогда заколки.

Сильфи сняла с запястья одну металлическую заколку, положила на стол.

— Смотри. Но не забирай.

Рейна взяла её двумя пальцами. Очень аккуратно. Сразу стала другой. Разговоры, раздражение, официальность — всё ушло. Осталась работа.

Она провела большим пальцем вдоль металла, закрыла глаза. Воздух вокруг неё дрогнул. Едва заметно, как тонкая ткань от сквозняка. Я почувствовала движение стихии Воздуха. Очень тонкое. Не поток, не порыв. Слой.

Синий резонанс у неё не вспыхнул в глазах полностью. Только серые радужки стали светлее, почти серебряными.

Она молчала долго.

Сильфи тоже молчала, что было почти подвигом.

Рейна открыла глаза.

— Предмет поднимался вертикально. Острие вниз. Не случайное вращение. Вектор повторил часть того узора.

— А я говорила, — сказала я.

— Вы говорили, что он отличался от ложек. Теперь я знаю, насколько.

Она положила заколку на стол.

Потом добавила:

— Мне нужно взять её с собой.

— Нет, — сказала Сильфи.

— На несколько дней.

— Нет.

— Это поможет расследованию.

— А мне поможет спокойное настроение. Нет.

Рейна повернулась к папе.

— Господин Ишиками, я прошу временное изъятие.

Папа сказал:

— Владелица отказала.

— В интересах расследования я могу оформить принудительное изъятие.

— На основании чего?

— Остаточного следа, совпадающего с делом Осинового Ручья.

— У вас есть постановление?

Рейна молчала.

— Нет, — сказал папа за неё. — У вас есть направление на опрос и осмотр. Не на принудительное изъятие. Я внимательно прочёл.

Рейна медленно положила ладони на стол.

— Вы знаете закон.

— Я правитель деревни. Это моя работа.

— Не каждый деревенский правитель читает приложения к направлению свободного сенсора.

— Не каждый свободный сенсор приезжает в дом, где лежат вещи Найтшифт.

Сильфи довольно улыбнулась.

— Дядюшка Вельтор, это было красиво.

Папа не отвёл взгляда от Рейны.

— Спасибо, Сильфиетта.

Рейна посмотрела на Сильфи.

— Дядюшка?

— Завидуй молча.

Рейна поднялась.

— Осмотр места у ручья. Сейчас.

— После завтрака, — сказала мама.

— Госпожа Ишиками…

— После завтрака. Вы с дороги, Сильфиетта ещё даже вторую тарелку не доела. Ручей не убежит.

Сильфи подняла ложку.

— Вот. Слышала? Не доела.

Рейна несколько секунд смотрела на маму.

Потом села обратно.

— Хорошо. После завтрака.

Мама победила свободного сенсора кашей.

Я подумала, что это надо занести в хроники Смелого Валуна.

К ручью мы пошли впятером.

Я, папа, Рейна, Сильфи и Рю, который по официальной версии «случайно шёл проверить западную тропу». По неофициальной версии он не собирался оставлять меня с чужим сенсором без ещё одной пары глаз. Сильфи его всю дорогу поддразнивала взглядом. Рю краснел и делал вид, что смотрит на кусты, а не пялится на ее вырез на груди.

Рейна заметила и это.

Она вообще замечала всё.

У ручья трава ещё была примята после вчерашней тренировки. Каменные мишени стояли у берега, на одной остался тёмный след от малой Огненной Стены. Вода текла спокойно, прозрачная, по светлым камушкам. Никаких лучей. Никаких узоров.

— Здесь, — сказала я.

Рейна присела у воды. Не стала сразу касаться. Сначала посмотрела на течение. Потом подняла ладонь над поверхностью.

Воздух вокруг её пальцев стал плотнее. Я видела это не Анализом, обычным зрением: легчайшее марево, прозрачный изгиб.

— Кто где стоял? — спросила она.

Я показала.

Она слушала, не перебивая. Потом попросила повторить. Потом попросила Сильфи показать, где стояла она. Сильфи показала неточно. Рейна взглянула на помятую траву и молча передвинула её на полшага левее.

— Эй.

— Вы стояли здесь.

— Я лучше знаю, где я стояла.

— Трава тоже.

Сильфи открыла рот. Закрыла.

— Ненавижу умных.

— Взаимно, — сказала Рейна.

Рю фыркнул. Сильфи ткнула его локтем.

Рейна коснулась воды двумя пальцами.

Вода вокруг её пальцев на секунду замедлилась. Не остановилась. Просто течение стало вязким, будто кто-то влил в ручей невидимый мёд.

Рейна закрыла глаза.

Я включила Анализ осторожно. Не на неё. На воду.

[ АНАЛИЗ ] ────────────── Объект: участок водного потока

Состояние: остаточный след Аномалии

Тип явления: повторяющийся геометрический отклик

Опасность: низкая

Примечание: структура близка к основному узору ──────────────

Близка к основному узору.

Рейна открыла глаза почти одновременно со мной.

— Восемь лучей, — сказала она.

— Да.

— Без точки.

— Да.

— Точка — это вы.

Папа шагнул ближе.

— Объясните.

Рейна убрала пальцы из воды.

— В Осиновом Ручье точка была в центре круга. Здесь круг не сложился, потому что источник стоял рядом. Вероятно, рядом с вашей дочерью. Или внутри её сенсорного поля.

Сильфи резко сказала:

— Аккуратнее с выражениями.

— Я говорю не о вине.

— Тогда выбирай слова так, чтобы мне это нравилось.

Рейна посмотрела на неё. Взглядом, в котором было уже меньше раздражения и чуть больше уважения. К готовности броситься с кулаками.

— Хорошо, — сказала она. — Мира Ишиками связана со следом. Я не утверждаю, что она его создала намеренно.

— Уже лучше, — сказала Сильфи.

Я смотрела на воду.

Точка — это я.

Вода бежала поверх камней и ничего мне не объясняла.

— Что теперь? — спросил папа.

— Мне нужно провести глубокое считывание ваших домашних случаев, — сказала Рейна. — Заколки, гвозди, записи, место в комнате Миры.

Папа не ответил сразу.

Я увидела, как по его лицу снова прошла та самая каменная тень.

— В пределах осмотра, — сказал он наконец.

— В пределах осмотра, — повторила Рейна.

Она говорила ровно.

Но я ей уже не верила.

Во второй половине дня Рейна осматривала деревню.

Не всю. Только места случаев.

Гвозди у Тэми. Дом Рю, где наконечники стрел выстроились на север. Кухню Ишиками, где летали ложки. Мою комнату, где висели когда-то заколки Сильфи.

С каждым местом папа становился всё тише.

Это было плохим знаком.

Когда папа злится сразу, это ещё не страшно. Он может рявкнуть, ударить ладонью по столу, выдохнуть и остыть. Когда он замолкает — значит, камень внутри него уже начал собираться в плиту.

Рейна была вежлива.

Слишком.

Она задавала вопрос, ждала ответ, благодарила. Потом задавала следующий, глубже. Где стояла Миса? Кто видел? В какой руке у Миры была ложка? Что чувствовал Вельтор? Есть ли у Миры приступы головной боли после случаев? Когда Сильфи приехала? Не усилились ли проявления в присутствии вампирской крови? Кто именно знает о сенсорном даре Миры? Какие записи ведутся? Где хранятся? На каком языке?

Папа отвечал на часть. Останавливал остальное.

Рейна отступала на шаг.

Потом заходила с другой стороны.

В моей комнате она стояла долго.

Я не любила, когда чужие люди стояли в моей комнате.

Это была всё ещё та же комнатушка под крышей. Низкий потолок, балка с семью сучками, окно на двор. Только теперь на полках были тетради, камни, маленькие сосуды с водой, сухие листья, образцы нитей, подаренная Селеной тонкая бумага в отдельной папке. На спинке стула висел мой новый серый тренировочный костюм. На крючке у двери — официальный костюм от Найтшифтов и Бладспоунов: чёрная рубашка, брюки, пиджак с зелёной нитью по краям.

Рейна посмотрела на костюм.

— Зелёная отделка.

— Мне нравится зелёный.

— Удобное объяснение.

— Лучшие объяснения обычно удобные.

Она посмотрела на меня.

— Нет. Лучшие объяснения обычно неприятные.

Я не ответила.

Рейна подошла к полке с тетрадями. Пальцами не трогала. Только смотрела.

— Все ваши записи здесь?

— Не все.

— Где остальные?

— В голове.

— Забавный ответ.

— Полезный.

Она наклонилась ближе к корешкам. Русские названия ей ничего не говорили, но она считывала не буквы. Я чувствовала, как вокруг неё снова двигается стихия Воздуха. Тонкий сенсорный слой.

Папа стоял у двери.

— Госпожа Акети, — сказал он.

Рейна выпрямилась.

— Я ничего не трогаю.

— Я вижу.

— И всё же вы напряжены.

— Вы в комнате моей дочери.

— С её разрешения.

Папа посмотрел на меня.

Я кивнула. Да, я разрешила. Потому что отказ выглядел бы хуже.

Рейна подошла к подоконнику, где лежали остальные заколки Сильфи. Три металлические, тонкие, с острыми концами. Она смотрела на них так, как Мадэк смотрит на трещину в хорошем клинке.

— Мне нужно взять одну.

Сильфи стояла у окна. До этого молчала. Теперь перестала.

— Мы уже обсуждали.

— После осмотра я уверена: заколка содержит самый чистый остаточный след. Без неё я потеряю часть доказательной цепи.

— Печально.

— Вы не понимаете серьёзности.

Сильфи улыбнулась. Очень нехорошо.

— Акети, дорогуша, я родилась в доме, где подвал охранял артефакт, от которого у людей кровь из глаз шла. Не рассказывай мне про серьёзность, пока твоя серьёзность помещается в бумажный тубус.

Рейна впервые не нашлась с ответом сразу.

Потом сказала:

— Именно поэтому я должна взять предмет.

Папа шагнул вперёд.

— Нет.

— Господин Ишиками…

— Нет.

— Тогда я запрошу постановление.

— Запрашивайте.

— Это займёт время.

— Время у вас есть.

— У пострадавших его может не быть.

Папа замолчал.

Вот это попало.

Рейна увидела.

И сделала ошибку.

Она потянулась к заколке.

Не резко. Не как вор. Просто протянула руку, уверенная, что моральный вес её последней фразы уже дал ей право.

Папа сказал:

— Положите руку на место.

Тихо.

Очень тихо.

Рейна остановилась, но пальцы уже были в сантиметре от металла.

— Я беру улику.

— Вы берёте чужую вещь без разрешения.

— В интересах дела.

— В интересах дела вы сейчас покинете комнату.

Рейна повернулась к нему.

— Вы препятствуете расследованию.

— Я защищаю дом.

— Дом может быть центром цепи, из-за которой горят чужие дома.

Сильфи сделала шаг.

Я успела перехватить её за рукав.

Папа побледнел.

Не от страха.

От гнева.

— Выйдите, — сказал он.

Рейна выпрямилась.

— Господин Ишиками, я уполномочена Лаписом…

— Выйдите из комнаты моей дочери.

— Вы пожалеете, если сейчас…

Папа ударил ладонью по дверному косяку.

Дом дрогнул.

Не сильно. Но все почувствовали. Камень в очаге внизу тихо отозвался, будто глухо стукнуло сердце.

— Довольно! — рявкнул папа.

Я застыла.

Мама снизу что-то уронила. Рю во дворе замер, я слышала по тишине.

Папа редко кричал. Очень редко. После потери руки почти никогда. Когда он кричал, в доме будто становилось меньше воздуха.

— Вы с утра ходите по моей деревне, задаёте вопросы, к которым люди не готовы, лезете в личные вещи, просите записи моей дочери, пытаетесь забрать вещь моей гостьи, давите чужой бедой, чтобы получить то, на что у вас нет права. Я терпел, потому что люди пострадали. Я терпел, потому что закон надо уважать. Я терпел, потому что вы пришли с печатями Лаписа. Терпение закончилось.

Рейна стояла очень прямо.

Лицо у неё стало закрытым.

— Вы выгоняете свободного сенсора при исполнении?

— Я выгоняю человека, который забыл границу между расследованием и вторжением. Вон из моего дома. И из моей деревни.

— Вы не имеете права высылать меня из зоны расследования.

— Имею. Ваше направление даёт право на опрос и осмотр при содействии местной власти. Местная власть содействие прекращает из-за превышения полномочий. Хотите вернуться — возвращайтесь с постановлением, в котором будет написано, что именно вы имеете право забрать. До тех пор вы покинете Смелый Валун.

Рейна смотрела на него.

Я видела, как у неё внутри идёт расчёт. Поспорить? Давить? Сослаться на Лапис? На пострадавших? На синий резонанс?

Потом её взгляд скользнул к папиному перстню Союза. К окну, у которого стояла готовая к драке Сильфиетта Найтшифт. К моему костюму с зелёной отделкой. К тетради на столе.

И она выбрала отступить.

— Хорошо, — сказала Рейна. — Я покину деревню.

— Сейчас, — сказал папа.

— Сейчас.

Она взяла свой дорожный плащ со стула. Не стала прощаться со мной. Не стала смотреть на Сильфи. Прошла мимо папы к лестнице.

У двери остановилась.

— Господин Ишиками.

Папа не ответил.

— Я правда не считаю вашу дочь преступницей.

— Тогда научитесь обращаться с невиновными.

Рейна ничего не сказала.

Спустилась вниз.

Мы вышли за ней во двор. Не потому, что провожали. Потому что папа хотел видеть, как она уедет.

Сота подвёл её коня. Рейна взяла повод. На секунду задержалась, посмотрела на меня.

— Мира Ишиками.

— Да?

— Вы не лжёте. Это хуже.

— Вы уже это говорили себе?

Она едва заметно усмехнулась.

— Да.

— Значит, мы обе думаем быстро.

— Надеюсь, достаточно быстро.

Она села в седло.

Сильфи стояла рядом со мной, руки скрещены на груди.

— Акети.

Рейна посмотрела на неё.

— Не возвращайся одна, — сказала Сильфи. — Тебя опять выставят, а мне второй раз будет скучно.

— Учту, госпожа Найтшифт.

— О, уже госпожа. Растёшь.

Рейна не ответила. Тронула коня.

У ворот она обернулась.

На секунду. Просто посмотрела на дом Ишиками, на папу, на меня.

Потом выехала за ворота и пошла по западной дороге.

Мы стояли, пока она не скрылась за поворотом.

Папа всё это время не двигался.

Когда всадница исчезла, он медленно выдохнул. Так, будто держал в груди каменную плиту и наконец поставил её на землю.

Мама подошла к нему первой. Положила ладонь ему на спину.

— Вельтор.

— Я переборщил? — спросил он тихо.

— Нет.

Сильфи сказала:

— Дядюшка Вельтор, это было шикарно.

Папа устало посмотрел на неё.

— Сильфиетта.

— Что? Она реально нарывалась.

Я смотрела на западную дорогу.

Рейна Акети уехала.

Но внутри у меня почему-то не стало легче.

Потому что такие люди не уходят, если не нашли ответ. Они уходят за инструментом потяжелее.

И я поняла, что она вернётся.

Не одна.

Глава 5. Северная точка

Сильфи не стала ругаться сразу.

Это было подозрительно.

После того как Рейна Акети покинула наш дом, потом двор, потом и сам Смелый Валун, я ожидала как минимум двадцать минут яркого вампирского возмущения. Сильфи умела возмущаться красиво. С жестами, клыками, словами вроде «пипец» и таким выражением лица, будто весь мир лично не оправдал её ожиданий.

Но она молчала.

Стояла у окна в горнице, смотрела на дорогу за западными воротами и молчала так долго, что мама три раза обернулась от печи. Папа сидел за столом. Левая ладонь лежала на столешнице рядом с кружкой, перстень Союза на пальце тускло блестел в свете свечи.

В комнате пахло травами и горячим деревом. После чужого человека в доме всегда оставался какой-то другой запах. У Акети он был сухой, горький, как пыль с дорожного плаща. Мне хотелось открыть окно настежь, но Сильфи как раз стояла у него и не двигалась.

— Сильфи, — сказала я наконец. — Ты слишком тихая.

— Я думаю.

— Это я уже поняла. Поэтому и тревожно.

Она медленно повернула голову.

Алые глаза были без обычного весёлого блеска.

— Мирочка, эта девка приехала не просто так.

— Она свободный сенсор. Конечно, не просто так.

— Нет. Не в этом смысле. Она приехала с вопросами, которые обычный сенсор не должен задавать в чужом доме. Она разнюхивала не только Аномалии. Она разнюхивала тебя. И Корону.

Папа поднял взгляд.

— Корону она не называла.

— Она достаточно умная, чтобы не называть. — Сильфи отошла от окна. — Я это кожей почувствовала. Она шла не от ложек. Она шла туда, где больно.

Мама положила ложку на край стола. Очень тихо.

— Что ты хочешь сделать?

Сильфи выпрямилась.

— Написать брату.

Папа кивнул не сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на маму. Потом снова на Сильфи.

— Ксардасу?

— Да. Если кто-то полезет к северной точке, он должен знать заранее. И если эта Акети работает не одна, второй след может прийти к Найтшифту.

Я сжала пальцы.

Второй след.

Осиновый Ручей. Восемь лучей. Пепел. Рейна говорила не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы я поняла: где-то далеко случилось то, что уже нельзя назвать летающими ложками.

— У нас есть курьер, — сказала мама. — Тот, что утром привёз письмо от Ксардаса. Он у Лути ночует, завтра собирался обратно.

Сильфи кивнула.

— Отлично. Я сейчас.

— Подожди, — сказал папа.

Она остановилась.

Папа несколько секунд молчал. Говорил он спокойно, но в этом спокойствии был камень. Просто Вельтор Ишиками, глава дома.

— В письме не должно быть лишнего. Никаких догадок, которые потом смогут обернуться против Миры. Никаких подробностей о том, что Рейна видела в комнате. Только факт: к нам приезжала свободный сенсор с печатями Лаписа, задавала вопросы об Аномалиях, пыталась перейти границы дома, была выставлена. И твоё мнение, что дело может касаться Полукороны.

Сильфи несколько секунд смотрела на него.

Потом неожиданно серьёзно наклонила голову.

— Поняла, дядюшка Вельтор.

Папин глаз не дёрнулся. Уже привык.

— Я дам бумагу, — сказала мама.

Через пять минут Сильфи сидела за нашим столом, без своих обычных шуточек, с пером в руке. Писала быстро. Иногда кусала нижнюю губу клыком, перечитывала строку и зачёркивала. Письма от Сильфи, как я уже знала, были отдельным проявлением искусства. Обычно в них половина текста была про то, что Ксардас зануда, а вторая половина — про то, что она всё равно его любит, но не признается под пыткой.

Сегодня письмо получилось коротким.

Она дала мне прочитать.

«Брат.

В Смелый Валун приезжала свободный сенсор с печатями Лаписа. Стрёмная, самовлюблённая, слишком внимательная. Имя — Рейна Акети. Спрашивала об Аномалиях, Мире, следах и пыталась забрать мои заколки на проверку. Дядюшка Вельтор выставил её из дома и из деревни. Правильно сделал.

У меня плохое предчувствие. Если к тебе явится кто-то с печатями и начнёт говорить о Короне или аномальных следах, не подпускай. Даже если при нем будет много бумажек.

Сильфи»

Я перечитала два раза.

— Нормально? — спросила Сильфи.

— Очень нормально. Даже без «йоу».

— Я умею быть приличной.

— Где?

Она показала мне язык.

Мама запечатала письмо простым воском. Сильфи добавила сверху маленькую личную печать Найтшифт, которую носила на цепочке под рубашкой. Летучая мышь с расправленными крыльями вышла тонкой, чёткой, совсем не похожей на её обычную манеру входить в комнату через окно.

Через полчаса курьер Найтшифтов уехал обратно.

Я стояла на крыльце и смотрела, как он скрывается за воротами.

Папа стоял рядом.

— Она вернётся, — сказала я.

— Акети?

— Да.

— Знаю.

— И, скорее всего, не одна.

Папа не ответил сразу. Потом положил руку мне на плечо.

— Тогда встретим не одну.

Из окна наверху высунулась Сильфи.

— И желательно до завтрака! Я на голодный желудок хуже угрожаю.

Мама из кухни крикнула:

— Сильфиетта, вылезь из окна!

— Я просто проветриваюсь!

— Через дверь!

Я вдруг рассмеялась. Не потому что было смешно. Потому что иначе стало бы страшно.

А где-то далеко на северной дороге письмо Сильфи уже уходило к белому замку, в котором спала Полукорона.

Северная точка оказалась не точкой.

Серафина Рокка поняла это ещё до того, как дорога вышла к озеру.

Карта, которую они с Рейной разложили над пеплом Осинового Ручья, показывала приблизительное направление и зону. Серафина ожидала старый аристократический дом. Возможно, закрытый род. Возможно, укреплённую усадьбу с собственными техниками защиты. Северные семьи любили тайны, древние подвалы, родовые печати и смешные легенды о том, что их прапрадед однажды разговаривал с самой стихией Льда.

Серафина умела уважать легенды, пока они не мешали работе.

Но дорога к северной точке становилась всё холоднее. Слишком холодной для обычного поместья.

Сначала изменился воздух. Он стал сухим и тонким, хотя рядом была вода. Потом в траве появились белые прожилки инея, хотя день стоял ясный. Потом кобыла под ней фыркнула и сама сбавила шаг перед гребнем.

Серафина подняла голову.

И увидела замок.

Белый.

Он стоял на острове посреди воды, как будто кто-то вытесал его из куска зимы, а потом провёл по стенам золотыми жилами. Башни поднимались тонко и высоко. Мост уходил к острову плавной дугой. С одной стороны моста озеро оставалось тёмным и живым, с другой лежала гладкая ледяная плёнка. На перилах виднелся резной узор.

Серафина прищурилась.

Клыки.

Перила были вырезаны в виде переплетённых каменных клыков.

Она медленно выдохнула.

— Ну конечно, — сказала она пустой дороге. — Северная аристократия.

Кобыла снова фыркнула.

Серафина не была трусихой. В Стране Лавы трусость плохо сочеталась с профессией судебного реконструктора. Она ходила по сгоревшим домам, вскрывала обугленные балки, стояла рядом с ещё тёплыми кратерами после взрывов и вытаскивала из камня последние мгновения чужих смертей. Страх был инструментом. Если его не гнать, он подсказывал, где не трогать руками.

Сейчас страх сказал: документы тебе не помогут.

Она всё равно поехала вперёд.

У начала моста стояли двое стражей в белых доспехах. Неподвижные, как часть моста. Один поднял копьё, когда она приблизилась.

— Назовитесь.

— Серафина Рокка, судебный реконструктор. Дело об аномальных происшествиях в землях Стран Камня и Воды. У меня печати Лаписа и полномочия на осмотр точки следа.

Она достала тубус с документами. Страж принял его без малейшего интереса к печатям. Даже не развернул. Просто передал второму.

— Ждите здесь.

Второй страж ушёл по мосту.

Серафина осталась перед белыми клыками перил, держа повод в левой руке.

Ждать она умела. Большая часть расследований состояла из ожидания: пока остынет балка, пока свидетель перестанет плакать, пока чиновник найдёт нужную печать, пока пепел перестанет врать. Но это ожидание было другим.

Мост перед ней пел.

Тихо. Низко. Не звуком даже, скорее давлением в костях. Он не пускал. Не угрожал. Просто знал, что может остановить.

Серафина посмотрела на второго стража.

— Это замок Найтшифт?

Страж не ответил.

Ответ был ясен.

Она мысленно выругалась. Беззвучно, аккуратно, так, как приличная женщина из Страны Лавы ругается перед вооружённым вампиром на мосту к древнему клановому замку.

Рейна, конечно, была бы довольна.

След в Смелом Валуне вёл к девочке под защитой Найтшифтов. Северная точка оказалась Найтшифтом. И теперь Серафина стояла перед мостом, где её печати Лаписа весили примерно столько же, сколько дорожная пыль на сапогах.

Второй страж вернулся через несколько минут.

Не один.

Мужчина, который шёл за ним, был высоким, худым, в тёмно-сером костюме с серебряной отделкой. Чёрные волосы убраны назад, лицо бледное, резкое, спокойное. Алые глаза без зрачков смотрели на Серафину так, будто он уже знал всё, что она собирается сказать, и заранее решил, что этого недостаточно.

Стражи одновременно склонили головы.

Серафина спешилась.

Если лорд выходит лично к воротам, значит, либо тебя уважают, либо хотят остановить до того, как ты успеешь создать проблему. Серафина не обольщалась.

— Лорд Найтшифт, — сказала она и поклонилась ровно настолько, насколько требовал протокол.

— Госпожа Рокка, — ответил он. Голос был низким, медленным, без тени приветствия. — Мне доложили, что вы хотите войти в мой дом.

— Я веду расследование по делу об аномальных пожарах и смертях. След, снятый с места происшествия, привёл к вашей территории. Я прошу разрешения осмотреть место, связанное с источником следа. Осмотр будет ограниченным, без вмешательства в имущество рода. При необходимости я готова работать под наблюдением ваших представителей.

Она говорила спокойно. Чётко. Формально. Каждое слово было выверено для суда, для совета, для любого высокородного дома, который считал себя выше закона, пока закон не приходил с правильной печатью.

Ксардас Найтшифт слушал.

Когда она закончила, он не сразу ответил.

— Вы не сделаете ни одного шага дальше, — сказал он.

Серафина ожидала отказа. Но не настолько прямого.

— Лорд Найтшифт, у меня печати Лаписа.

— Я видел.

— И полномочия судебного реконструктора.

— Я услышал.

— Если след связан с предметом или техникой, находящейся на вашей территории, я обязана установить характер связи.

— Нет.

Одно короткое слово.

Не злое. Даже не резкое.

Окончательное.

Серафина почувствовала, как холод поднимается от камня моста к ступням.

— Вы препятствуете расследованию смертельных Аномалий в землях Страны Камня.

— Я не препятствую вам жить, госпожа Рокка. Пока.

Она замолчала.

Ксардас сделал полшага ближе. Мост всё ещё лежал между ними, но расстояние стало меньше. Серафина впервые заметила брошь на его груди — маленькая чёрная летучая мышь.

— Вы приехали к воротам рода Найтшифт, — сказал он. — Здесь ваши печати не открывают дверь сами по себе. Если явления, которые вы расследуете, связаны с тем, что хранится в моём доме, я разберусь. Не вы.

— Без доступа к источнику я не смогу подтвердить причину.

— Тогда не подтвердите.

— В деревнях горят дома.

В алых глазах что-то дрогнуло. Очень слабо. Скорее не эмоция, а движение мысли.

— Это я услышал.

— Значит, вам не безразлично.

— Мне не безразлично многое. Из этого не следует, что я впущу чужого реконструктора к артефакту, который способен убить её за любопытство.

Серафина поймала слово.

Артефакт.

Ксардас, похоже, даже не пытался делать вид, что северная точка пуста.

— Я не собираюсь касаться артефакта.

— Вы не приблизитесь к нему даже на километр.

Вот тут у Серафины впервые закончились готовые формулировки.

Ксардас посмотрел на её тубус с документами. Он держал его в руке, но даже не собирался возвращать сразу.

— Попытка пройти на мост без приглашения, обойти защиту, просканировать стены, воздействовать на ворота, проникнуть через воду или лёд будет воспринята как нападение на дом Найтшифт. Последствия для вас будут плачевными. Я объясняю это сейчас, потому что вы молоды и, судя по письму моей сестры, не лишены ума.

Серафина подняла глаза.

— Вашей сестры?

— Только что я получил письмо. Моя сестра, Сильфиетта, сообщила, что в Смелом Валуне уже пытались перейти границы. Я не знаю, какую роль в этом играете вы. И пока мне достаточно того, что вы стоите здесь, а не в моём хранилище.

Рейна.

Серафина почти увидела её лицо. Самоуверенное, наглое, с вечной палочкой в зубах и талантом раздражать людей быстрее, чем они успевают назвать должность.

— Лорд Найтшифт, — сказала Серафина медленнее. — Я не угрожаю вашему дому.

— Верно. Пока нет.

Он протянул ей её тубус.

— Возвращайтесь в Лапис. Передайте тем, кто вас направил: род Найтшифт осведомлён. Если причина в том, что находится под моей защитой, я приму меры. Если причина в другом месте, ваши дороги лежат туда.

— Вы понимаете, что такой ответ вызовет вопросы?

— Госпожа Рокка. Вопросы существуют для тех, у кого есть право требовать ответы. У вас его здесь нет.

Стражи за его спиной не шелохнулись.

Серафина приняла тубус. Пальцы не дрогнули. Она проследила за этим отдельно.

— Я вынуждена буду доложить об отказе.

— Доложите точно.

— Точно — это моя работа.

— Тогда у нас не будет спора по этой части.

Он развернулся.

Разговор закончился.

Серафина осталась у начала моста, с тубусом в руке и холодом в пальцах. Ксардас Найтшифт прошёл обратно по мосту. Ни разу не оглянулся. Белые клыки перил сомкнулись в перспективе за его спиной.

Страж поднял копьё, показывая, что аудиенция окончена.

Серафина села в седло.

Кобыла охотно развернулась от моста.

Только когда замок остался за гребнем, Серафина позволила себе выдохнуть полностью.

— Ну, Акети, — сказала она холодному воздуху. — Надеюсь, твоя сторона была не хуже.

Кобыла фыркнула так, будто сомневалась.

Лапис пах камнем, потом и жареным мясом.

Рейна Акети сидела в углу самой неприятной таверны, которую смогла найти в приличном районе столицы. Совсем в неприличный район идти не стоило: там её узнали бы быстрее. В слишком приличном районе её раздражали бы музыканты, чистые скатерти и люди, которые обсуждали налоги так, будто это разновидность любовной поэзии.

Здесь всё было честнее.

Доски пола скрипели. Стены потемнели от дыма. Возле стойки спорили двое каменщиков. В дальнем углу кто-то проигрывал в кости деньги, которых, скорее всего, у него не было. Пахло дешёвым пивом, луком, мокрой кожей и чужими ошибками.

Рейна заказала кислый травяной отвар.

Хозяин таверны посмотрел на неё с сочувствием.

— Может, всё-таки пива, госпожа?

— Нет.

— День тяжёлый?

— Поэтому нет.

Он поднял руки и ушёл.

Рейна посмотрела на кружку. Травяной отвар был мутно-зелёный, пах болотом и пользовался репутацией полезного для печени. Печень у Рейны, по её собственным расчётам, заслуживала извинений. Она бросила пить два года назад. Курить — через неделю после этого, потому что одно без другого оказалось ещё глупее. Теперь в плохих тавернах она сидела с отвратительным отваром и чувствовала себя здоровой.

Здоровой, злой и очень раздражённой.

Смелый Валун не выходил из головы.

Деревня. Запах хлеба. Белый камень Найтшифт у печи. Перстень Союза на руке Вельтора. Сильфиетта Найтшифт, которая выглядела как наглая девчонка, а говорила как старая вампирша, решившая поиграть в чужую младшую сестру. Мира Ишиками, которая врала мало, скрывала много и смотрела так, будто внутри неё была ещё одна пара глаз.

И Вельтор Ишиками.

Рейна сделала глоток отвара и поморщилась.

Самое неприятное в Вельторе было то, что он был прав.

Она перешла границу. Чуть-чуть. Ровно настолько, насколько обычно требовалось, чтобы найти правду. В большинстве домов люди уступали, если говорить достаточно сухо и показывать печати. Вельтор не уступил. Он не стал угрожать, не полез драться, не начал защищаться глупой гордостью. Он просто закрыл дверь перед её носом и сделал это так чисто, что спорить было не о чем.

Рейна ненавидела, когда чужая правота мешала делу.

Дверь таверны открылась.

Внутрь вошла Серафина Рокка.

Шум у стойки стал тише на полтона. Потом кто-то присвистнул. Не грубо. Скорее изумлённо. Серафина умела входить в помещения так, что даже грязная таверна на миг вспоминала, что пол можно мыть чаще.

На ней был тёмно-красный плащ, волосы убраны идеально, лицо спокойное. На сапогах дорожная пыль, но даже она выглядела организованной. Мужчина у двери расправил плечи. Другой попытался пригладить волосы. Третий, у которого волос почти не было, просто сел ровнее.

Рейна не обернулась.

— Рокка, даже в самом гадюшном заведении Лаписа ты умудряешься сиять ярче факела.

Серафина подошла со спины и остановилась рядом со столом.

— А ты вписываешься так хорошо, что я почти прошла мимо. В Стране Воздуха этому учат отдельно или талант врождённый?

— У нас в Стране Воздуха ценят практичность.

— В Стране Лавы практичность хотя бы чистит сапоги перед тем, как сесть за стол.

— Садись, пока местные не решили, что ты пришла их казнить за грязные мысли.

Серафина сняла плащ и села напротив.

Хозяин таверны возник мгновенно.

— Госпожа, что желаете?

— Воду. Чистую. Если в этом заведении она существует.

— Существует, госпожа.

— Прекрасно. Докажите.

Хозяин ушёл так быстро, будто получил приказ от королевского суда.

Рейна наконец улыбнулась.

— Ты всё такая же мягкая.

— А ты всё такая же унылая.

— Меня выгнали.

— А меня не впустили.

Обе замолчали.

Потом Рейна подняла кружку.

— За равновесие.

Серафина посмотрела на мутный отвар.

— Я не пью за поражения болотной водой.

— Это не болотная вода. Это забота о здоровье.

— Тогда твоё здоровье пахнет отчаянием.

Рейна поставила кружку.

— Найтшифт?

Серафина стала серьёзной сразу.

— Да. Северная точка — замок Найтшифт. Лорд вышел лично.

Рейна присвистнула тихо.

— Лично? Ты ему понравилась.

— Он сообщил, что я не сделаю ни одного шага дальше.

— Значит, очень понравилась.

— Акети…

— Молчу. Что ещё?

Серафина рассказала.

Коротко. Без украшений. Белый замок, мост, стражи, Ксардас, отказ, предупреждение, письмо Сильфиетты. На слове «Сильфиетта» Рейна закрыла глаза.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, она написала.

— Ты перешла границу?

— Чуть-чуть.

— Акети.

— Рабоче чуть-чуть.

— Тебя выгнали из деревни.

— Зато я многое узнала.

— Например?

Рейна вынула из внутреннего кармана сложенный лист и развернула на столе. На нём были её пометки: Смелый Валун, дом Ишиками, Найтшифт, Бладспоун, Мира, Сильфиетта, перстень Союза, домашние Аномалии, заколки, ручей.

Серафина наклонилась.

— Сильфиетта Найтшифт была в доме?

— Да. Называет Миру подругой, чуть ли не сестрой. Вмешивается в разговоры. Угрожает.

— И Вельтор Ишиками это допускает?

— Вельтор Ишиками допускает в своём доме ровно то, что считает нужным. Это я тоже узнала.

Серафина подняла взгляд.

— Тебя задело.

— Меня раздражает, когда провинциальный правитель знает закон лучше половины Лаписа.

— То есть задело.

— Воду тебе уже принесли, пей и не реконструируй мою душу.

Серафина приняла стакан от хозяина, посмотрела на свет, потом сделала глоток. Видимо, вода прошла проверку.

— Артефакт действительно в Найтшифте, — сказала она. — Ксардас это не отрицал. Но, по его реакции, он сейчас не активен. Он не выглядел как человек, который скрывает пожар в подвале. Он выглядел как человек, который закрыл подвал и готов убить любого, кто начнёт искать ключ.

— Значит, источник не замок.

— Не прямой.

Рейна постучала пальцем по имени Миры.

— И девочка не врёт. Она не знает о дальних пожарах. Или знала, но слишком хорошо скрыла.

— Но связь есть.

— Да.

Серафина медленно провела пальцем от слова «Найтшифт» к слову «Мира».

— Некий артефакт скрыт в замке. След от неё идёт к Мире. От Миры расходятся домашние явления. Между ними — тот же отклик, что был в Осиновом Ручье.

— И ещё пожары в трёх деревнях за последние двое суток, — сказала Рейна.

Серафина замерла.

— Три?

— Пока я ехала в Лапис, пришли донесения. Дальние поселения на востоке Страны Камня. Дома сгорели изнутри. В одном случае без жертв. Во втором — двое. В третьем пропал ребёнок, потом его нашли у колодца. Живой, но ничего не помнит.

Серафина закрыла глаза на секунду.

— Это уже не частное расследование.

— Вот именно.

— Обычный ордер против дома Ишиками бесполезен. Против Найтшифтов — смешон.

— Не люблю, когда ты права.

— Привыкай. Это полезно.

Рейна откинулась на спинку стула.

— Нужен тот, кому Вельтор Ишиками не сможет отказать по деревенскому праву. И тот, чьё присутствие заставит Найтшифтов выбирать слова осторожнее.

Серафина посмотрела на неё.

— Ты хочешь идти к королю?

— Нет.

— Нет?

— Я хочу лечь спать и проснуться в мире, где ложки летают только у девочек с зелёными глазами, а дома не горят сами. Но у нас страна Камня, и мир редко ведёт себя разумно. Поэтому да — мы идём к королю.

Серафина поставила стакан.

— Он вредный.

— Зато Столп.

— Столп не делает человека приятнее.

— Зато делает его проблемой, которую сложно выставить за дверь.

Рейна поднялась.

— Пойдём. Чем раньше начнём ненавидеть дворец, тем раньше закончим.

— Ты не допила свою полезную мерзость.

Рейна посмотрела на кружку.

— Пусть живёт.

— Милосердно.

— Я сегодня добрая.

Они вышли из таверны вместе.

За спиной кто-то снова присвистнул. Серафина даже не обернулась. Рейна обернулась, посмотрела на завсегдатая поверх очков и сказала:

— Попробуй свистнуть ещё раз, и она реконструирует момент, когда тебя кто-то испепелит.

Завсегдатай мгновенно занялся своей кружкой.

— Я бы не стала, — сказала Серафина на улице.

— Он этого не знает.

— Иногда я понимаю, почему тебя выгоняют.

— А я всегда понимаю, почему тебя не пускают.

Лапис поднимался над ними серыми террасами. Вечерний свет ложился на каменные стены столицы. Где-то наверху, над внутренними воротами, стоял королевский замок. Старый, тяжёлый, выстроенный не для красоты, а для напоминания: Страна Камня стоит твёрдо.

И где-то внутри этого замка сидел человек, который был Столпом Камня уже больше восьмидесяти лет.

Рейна не любила просить помощи у тех, кто считал себя частью самой земли.

Но дома продолжали гореть.

Король Лаписа принимал их в малом каменном зале.

Большой тронный зал оставался для праздников, приёмов и тех случаев, когда власть надо было показывать людям издалека. Малый зал был хуже. Здесь власть сидела близко, слышала дыхание друг друга и могла рассмотреть, как у тебя дрогнули пальцы.

Серафина шла рядом с Рейной по чёрно-серой мраморной дорожке. По обе стороны стояли стражи в тяжёлых каменных доспехах. Не настоящих каменных, конечно, а металлических с пластинами серого панциря. Но выглядели они так, будто их вырубили из стены и научили держать копьё.

В конце зала, на низком широком кресле, сидел Сэйдзиро Камэда.

Король Лаписа. Столп Камня.

Ему было восемьдесят четыре года, и возраст на нём не пытался быть благородным. Он был сухой, дряблый, с провисшей кожей на шее, с тонкими губами и желтоватыми пятнами на руках. Пальцы — узловатые, с кривыми суставами. Колени под плотным серым халатом укрыты меховой накидкой, хотя в зале было тепло. На голове — низкая каменная корона, простая до грубости.

Глаза у него были маленькие.

Очень живые.

И злые.

Сила Столпа не делала тело молодым. Не убирала дрожь в руках, не выпрямляла спину, не возвращала мышцам юность. Но вокруг Камэды всё равно стояло давление. Не такое, как у Космоарха по рассказам. Уже, грубее, тяжелее. Будто сам пол помнил, кто сидит на кресле, и готов был податься под его волей.

Рейна поклонилась. Серафина тоже.

— Ваше величество, — сказала Рейна.

— Акети, — произнёс король. Голос у него был скрипучий, неприятный. — Опять ты.

— Увы, дела государства не дают нам соскучиться друг по другу.

Серафина едва заметно напряглась.

Рейна говорила с королём так, как нормальные люди не говорили. Впрочем, нормальные люди редко доживали до синего резонанса в Стране Воздуха и работы свободным сенсором одновременно.

Камэда посмотрел на неё долго. Потом хмыкнул.

— Дерзкая. Всё ещё.

— Старею медленно.

— Стареть надо молча.

— Запомню, ваше величество.

— Не запомнишь.

Он перевёл взгляд на Серафину.

— Рокка. Страна Лавы присылает своих дочерей далеко от дома.

— Страна Лавы присылает специалистов туда, где горит то, чего гореть не должно.

Старик чуть прищурился.

— Хороший ответ. Гордый. Я не люблю гордых людей.

— Мне доложили обратное о Столпах, ваше величество.

В зале стало очень тихо.

Рейна медленно повернула голову к Серафине.

Губы Камэды дрогнули. Почти улыбка. Очень неприятная.

— Ладно. Показывайте.

Рейна развернула карту.

Доклад занял пятнадцать минут.

Она говорила о Осиновом Ручье, о восьми лучах, о зелёном следе, о Смелом Валуне, о Мире Ишиками, о защите двух вампирских кланов. Серафина добавила северную точку, отказ Найтшифтов, прямой выход Ксардаса, подтверждение артефактного уровня следа без доступа к источнику. Потом — три новых случая в отдалённых деревнях.

Камэда не перебивал.

Это было хуже, чем если бы перебивал.

Он слушал, опираясь подбородком на костлявые пальцы. Маленькие злые глаза смотрели то на карту, то на Рейну, то на Серафину. Когда прозвучало имя Найтшифт, он не изменился в лице. Когда прозвучало имя Бладспоун, тоже. Когда Рейна сказала, что Вельтор Ишиками выставил её из деревни, губы старика чуть дрогнули.

— Выставил, значит.

— В рамках своих прав, ваше величество, — сказала Рейна.

— Я не спрашивал, в рамках ли.

— Но это важно.

— Для тебя, может быть.

— Для будущего протокола.

Камэда стукнул пальцем по подлокотнику.

Звук был тихий.

Пол под ногами Рейны дрогнул.

Совсем чуть-чуть. Серафина почувствовала, как через подошвы прошла тяжёлая волна.

— Я сам решу, что важно для моего протокола, Акети.

Рейна поклонилась.

— Разумеется, ваше величество.

Серафина мысленно отметила: вот так у Рейны выглядело благоразумие. Поздно, криво, но всё-таки.

Король посмотрел на карту.

— Дома горят в моей стране.

— Да, ваше величество.

— Деревенский правитель закрывает дом от моего сенсора.

— Он закрывает дом после попытки изъятия личной вещи без согласия владельца, — сказала Рейна.

Серафина почти незаметно прикрыла глаза. Акети не умела молчать даже перед Столпом.

Камэда посмотрел на неё так, что воздух в зале стал плотнее.

— Ты защищаешь его?

— Я защищаю точность.

— Точность можно повесить на стену и любоваться, пока дома горят.

— Без точности мы можем сжечь не тот дом.

Пауза.

Старик вдруг рассмеялся. Сухо, коротко, противно.

— Всё ещё дерзкая.

— Вы уже говорили.

— И ещё раз скажу.

Он поднял руку. Узловатую, дрожащую. Один из советников у стены сделал шаг вперёд, но Камэда даже не посмотрел на него.

— Полномочия, — сказал король. — Полные. На осмотр, допрос, изъятие предметов, временное задержание при сопротивлении расследованию. Печать Столпа. Подготовить сейчас.

Советник побледнел.

— Ваше величество, печать Столпа применяется только в случаях…

— Когда я говорю, что применяется.

Советник поклонился так низко, что почти сложился пополам.

— Да, ваше величество.

Рейна и Серафина переглянулись.

Вот оно.

Слишком легко.

Старик заметил.

— Что? Думали, я дам бумагу и отправлю вас одних?

Рейна очень осторожно сказала:

— Мы рассчитывали на расширенные полномочия.

— Рассчитывать надо в бухгалтерии. Я поеду с вами.

В зале кто-то вдохнул слишком громко.

Серафина не сразу поняла, что это была она сама.

— Ваше величество, — произнесла она, — дорога до Смелого Валуна неблизкая.

— Я знаю, где стоит Смелый Валун.

— Ваше здоровье…

— Моё здоровье — дело моего лекаря, а не лавовой девочки.

Серафина замолчала.

Камэда медленно поднялся.

Это заняло несколько секунд. Один советник хотел помочь, но старик отмахнулся. Спина у него была согнута, колени дрожали. Корона на голове казалась слишком тяжёлой для такой шеи.

Но когда он встал, пол снова ответил.

Глубоко.

Очень низко.

Камень под залом знал своего Столпа.

Старик улыбнулся. Тонко, злобно.

— Если деревня решила прятаться за вампирскими клыками, — сказал он, — я посмотрю, как она спрячется от земли, на которой стоит.

Рейна медленно опустила голову.

Серафина сделала то же самое.

А где-то далеко от Лаписа, в маленьком Смелом Валуне, дом Ишиками, наверное, уже зажигал вечерние лампы.

Рейна подумала, что Вельтор Ишиками был прав.

Она действительно вернётся не одна.

Глава 6. Право камня

После Рейны Акети деревня стала тише.

Не спокойнее. Именно тише.

В Смелом Валуне вообще плохо умели молчать. У нас всегда кто-то стучал молотком, ругался с козой, звал ребёнка домой, смеялся у колодца, спорил о цене муки, хлопал дверью, шуршал метлой или рассказывал соседу новость так громко, что её слышала половина улицы. Деревня жила звуком. Если звук исчезал, это значило одно из двух: или все спят, или все ждут беды.

Сейчас никто не спал.

Я сидела на крыльце с тетрадью на коленях и пыталась переписать вчерашние заметки аккуратнее. Получалось плохо. Рука выводила буквы, голова возвращалась к одному и тому же: Рейна Акети стояла в нашей горнице, смотрела на мои записи, на заколки Сильфи, на белый очаговый камень у печи, и всё в ней говорило — дело для неё не закрыто.

Она уехала.

Но не закончила.

Сильфи ходила по двору кругами.

Это тоже было плохо. Сильфи в обычном состоянии сидела на крыше, спорила с полом, таскала у мамы горячие лепёшки или пыталась убедить Рю, что его новая стойка с ножом выглядит «как у грустного журавля». Сильфи в тревоге ходила молча. Спина прямая, глаза алые и узкие, руки за спиной. В такие моменты она становилась очень похожа на Ксардаса, только в кожанке, с платиновыми волосами и с пирсингом.

— Ты протопчешь дорожку, — сказала я.

— Уже протоптала, — ответила она и сделала ещё один круг.

— Тогда можешь остановиться.

— Не могу.

Я отложила перо.

— Ответ от Ксардаса не придёт быстрее, если ты будешь сверлить дорогу глазами.

— Я не дорогу сверлю. Я мысленно ускоряю курьера.

— Работает?

— Нет. Поэтому и бесит.

Она остановилась у калитки, посмотрела на западную дорогу. Там было пусто. Только пыль, светлый камень, две снежные овцы у соседнего забора и Тэми, который пытался убедить одного барана, что рукав рубахи не еда. Баран слушал внимательно и продолжал жевать.

— Он сейчас до локтя дойдёт, — сказала я.

Сильфи даже не повернулась.

— Пусть мальчик учится отстаивать границы.

Я посмотрела на неё.

— Ты это после вчерашнего говоришь?

— Именно после вчерашнего.

Тетрадь лежала у меня на коленях. На странице было написано: «Рейна Акети. Синий резонанс. Свободный сенсор Страны Воздуха. Опасность: нейтральна. Врёт мало. Видит много. Давит вопросами, без силы».

Последнюю строчку я подчеркнула дважды.

Папа вышел из сарая.

Сейчас он шёл к дому спокойно. На левой руке — перстень Союза. Папа теперь носил его чаще. Особенно после недавних событий.

— Дорога пустая? — спросил он.

— Пока да, — ответила Сильфи.

Папа посмотрел на неё.

— Ты ждёшь брата?

— Да.

— Или Рейну?

— Тоже да.

— Кто из них страшнее?

Сильфи подумала.

— Если честно, брат. Но Рейна раздражает больше.

Папа кивнул так серьёзно, будто это был важный военный доклад.

Мама вышла на крыльцо с корзиной белья. Увидела нас троих, остановилась.

— Все опять стоят у дороги?

— Мы сторожим, — сказала Сильфи.

— Вы тревожитесь.

— Это у нас такая военная форма тревоги.

Мама поставила корзину на лавку и посмотрела на папу.

— Вельтор…

— Я знаю.

Вот так у них было всегда. Мама произносила имя, папа отвечал на весь вопрос, который она не сказала.

Я снова посмотрела на дорогу.

Пыль появилась ближе к полудню.

Сначала тонкая полоска за западным поворотом. Потом серое облачко. Потом блеск металла.

Сильфи перестала ходить.

Папа выпрямился.

Мама молча сняла передник и сложила его на лавку. Это было хуже любого крика. Мама без передника означала, что кухня подождёт, хлеб подождёт, суп подождёт, а сейчас дом Ишиками готовится встретить чужих.

— Мира, — сказал папа.

— Я здесь.

— За мной.

— Пап.

— За мной.

Я встала за его левым плечом. Не потому что хотела спрятаться. Потому что так он сказал. Иногда в доме Ишиками спорили. Иногда — нет.

Отряд вошёл в деревню через западные ворота.

Впереди ехала Рейна Акети. Та же тёмно-синяя дорожная одежда, те же большие чёрные очки, та же тонкая деревянная палочка в зубах. Выглядела она хуже, чем вчера: недосып, дорожная пыль на плаще, волосы убраны хуже прошлого раза. Но глаза за стёклами были спокойные. Слишком спокойные для человека, который вернулся в деревню, откуда его вчера выставили.

Рядом с ней ехала, как позже выяснилось, Серафина Рокка.

Я видела её впервые.

И сразу поняла, почему в Лаписе на неё, наверное, оглядывались даже стены. Высокая, очень красивая, с тёмно-медными волосами, собранными в сложный узел, и кожей тёплого оттенка, будто бы из страны Лавы или Огня. На ней был тёмно-красный дорожный плащ с чёрной отделкой, под ним — строгий костюм, без лишних украшений. У пояса висела узкая металлическая пластина, похожая на инструмент сенсора. От неё шло сухое тепло.

За ними ехали шестеро стражей Лаписа.

А между ними — карета.

Небольшая, закрытая, тяжёлая, с гербом короля на дверце. Колёса скрипели по камням так, будто им тоже не нравилось быть здесь.

Деревня вышла смотреть.

На этот раз никто даже не делал вид, что занят. Мадэк стоял у кузницы, Лана с Юки — у колодца, Рю — у западного забора с рукой на рукояти ножа. Тэми наконец вытащил рукав из пасти барана и теперь держал его обеими руками, позабыв как ругаться.

Карета остановилась у площади.

Дверцу открыл молодой чиновник в сером. Потом ещё один. Потом оба склонились так низко, что на секунду стали похожи на складные ножи.

Из кареты вышел старик.

Сначала показалась рука. Узловатая, тонкая, с кожей, похожей на сухой пергамент. Потом трость из чёрного камня. Потом согнутая спина в тяжёлом серо-золотом плаще. Потом лицо.

Сэйдзиро Камэда, восемьдесят четыре года.

Я ещё не включила Анализ, но уже знала.

Так выглядел человек, который слишком долго держался за трон и не собирался отпускать его даже тогда, когда собственные колени просили пощады.

Он был дряблый. Не просто старый. Именно дряблый: тонкая шея, впалые щёки, кожа под подбородком, пальцы, которые дрожали на трости. Но глаза… глаза у него были живые. Маленькие, тёмные, злые. В них не было усталости. Только раздражение, высокомерие и уверенность, что мир слишком медленно кланяется.

На голове у него была низкая корона Лаписа — серая, тяжёлая, с тёмными камнями. Она выглядела так, будто могла сломать ему шею. Он всё равно держал голову высоко, насколько позволяла спина.

Анализ открылся сам.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Сэйдзиро Камэда, 84 года

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: Столп Камня

Статус: король Лаписа

Опасность: высокая

──────────────

Я сглотнула.

Столп Камня.

Не Космоарх. Другая природа. Человек, которого сама стихия Камня выбрала как своего единственного носителя. Один на всю основную стихию. Папа рассказывал о Столпах так, как люди говорят о грозах в горах: с уважением, осторожностью и пониманием, что спорить с ними бесполезно.

И вот этот Столп стоял на площади Смелого Валуна, кашлял в кулак и выглядел так, будто его больше всего злит необходимость дышать нашим воздухом.

Пол под ногами дрогнул.

Едва заметно.

Камень под деревней узнал того, кого должен был узнать.

Папа тоже это почувствовал. Его плечи чуть напряглись. Но он не опустил голову.

Камэда медленно поднял взгляд на наш дом.

Потом на папу.

— Вельтор Ишиками, — сказал он.

Голос у него был скрипучий, старый, неприятный. Но в этом скрипе всё ещё сидела власть.

— Ваше величество, — ответил папа.

Он поклонился. Ровно настолько, сколько требовал закон. Не ниже.

Я увидела, как Рейна заметила это.

Серафина тоже.

Камэда не улыбнулся.

— Ваш дом вчера отказался содействовать расследованию.

— Мой дом вчера отказался отдавать личные вещи без законного основания.

— Осмелели в деревнях…

— Вы спрашиваете или утверждаете?

У Сильфи рядом со мной тихо, почти счастливо, вырвался вдох.

Я наступила ей на ногу.

Она не пискнула. Вампирша, чтоб её.

Камэда посмотрел на папу долгим, неприятным взглядом.

— Я привёз законное основание.

Один из чиновников подал ему свиток. Камэда даже не взял. Просто кивнул. Чиновник развернул бумагу и громко зачитал полномочия: осмотр, изъятие предметов, допрос, временное задержание при сопротивлении. Печать короля. Печать Столпа.

Слова летели по площади, как мелкие камни.

Я слушала и чувствовала, как у меня холодеют пальцы.

Рейна сидела на коне неподвижно. Палочка у неё была в зубах, но она её не жевала.

Серафина смотрела на папу.

Когда чиновник закончил, старик поднял подбородок.

— Теперь вы откроете дом, Вельтор Ишиками. Сенсор будет опрошена. Её записи, предметы Аномалий и всё, что сочтёт нужным свободный сенсор, будут переданы следствию.

Папа помолчал.

Казалось, даже снежные бараны перестали жевать.

— Нет, — сказал папа.

Тихо.

Без крика.

Просто — нет.

Как когда-то он сказал Валериусу: нет, наедине с моей дочерью вы не поговорите.

Только тогда перед ним был вампирский принц. Сейчас — король Лаписа и Столп Камня.

Камэда медленно моргнул.

— Вы не расслышали.

— Расслышал, ваше величество.

— Тогда вы не поняли.

— Понял.

— Перед вами король.

— Перед вами мой дом.

У меня по спине прошла дрожь.

Папа стоял один. Без правой руки. В простой тёмной рубахе, с перстнем Союза на левой руке, перед королём, которого знала сама земля. И говорил так спокойно, будто обсуждал цену на муку.

Камэда постучал тростью по камню.

Земля ответила глухо.

— Вы мешаете расследованию государственной угрозы.

— Я защищаю неприкосновенность дома, пока моей дочери не предъявлено обвинение.

— Мне не нужно обвинение, чтобы выяснить источник угрозы.

— Вам нужно законное действие. Вы король Страны Камня. Не разбойник с большой печатью.

Ох.

Где-то у колодца кто-то тихо втянул воздух.

Я почти физически почувствовала, как Рю напрягся у забора. Мама стояла на крыльце позади нас и молчала. Я знала её молчание. Она сейчас держалась изо всех сил, чтобы не подойти к папе и не встать рядом. Папа бы не позволил. Это была его граница.

Камэда улыбнулся.

Улыбка вышла тонкая, злая.

— Вы хорошо выучили бумажки, Ишиками.

— Конституцию Страны Камня, ваше величество.

— Бумажки.

— Камень любит запись. То, что вы называете бумажками, держит вашу корону не хуже стен Лаписа.

Старик перестал улыбаться.

Рейна наконец вынула палочку из зубов.

— Ваше величество, — сказала она осторожно, — возможно, стоит начать с дополнительного опроса на площади. Дом можно оставить следующим шагом.

Камэда даже не повернул к ней головы.

— Я решу, каким будет следующий шаг.

Серафина тихо сказала:

— Правитель Ишиками формально прав. Отказ от изъятия без прямого обвинения…

— Достаточно, Рокка.

Серафина закрыла рот.

Я увидела, как у неё сжались пальцы на поводе.

Она не любила это. Ни Рейна, ни Серафина. Они сами привели сюда Камэду, но сейчас понимали: правда, которую они хотели найти, уже провалилась под сапоги власти.

Камэда поднял руку.

Два стража Лаписа спешились.

Медленно. Неуверенно. Им очень не хотелось идти к дому Ишиками. Это было видно даже мне.

— Проверить дом, — сказал король.

Папа сделал шаг вперёд.

— Никто не переступит порог.

Стражи остановились.

Сильфи рядом со мной стала совершенно неподвижной.

Это было хуже, чем если бы она зарычала. Белые волосы упали ей на плечи, алые глаза стали ярче. Она не дышала. Вампиры иногда так делали перед прыжком.

— Сильфи, — прошептала я.

— Я держусь, — прошептала она в ответ.

— Держись лучше.

— Я сейчас держусь на честном слове и твоей маминой похлёбке.

Камэда сделал шаг к дому сам.

Трость стукнула по каменной дорожке.

Ещё шаг.

Папа не отступил.

Старик шёл медленно, но каждый его шаг давил на площадь. Камень под ногами отвечал ему низким гулом. Забор нашего дома дрожал. В окне горницы тонко звякнула чашка.

Я почувствовала, как стихия Камня в земле рядом с домом будто сжалась. Не против нас. Не за нас. Она узнала Столпа и ждала.

Это было страшнее любого крика.

Камэда остановился в трёх шагах от папы.

— Отойдите, Ишиками.

— Нет.

— Я могу заставить.

— Можете.

— И всё равно стоите?

Папа посмотрел ему прямо в глаза.

— Да.

Сердце у меня ударило так сильно, что стало больно.

И в этот момент у западных ворот кто-то сказал:

— Заставлять союзника моего дома — плохая привычка, ваше величество.

Голос был негромкий.

Глубокий.

Ровный.

Я узнала его сразу.

Сильфи выдохнула:

— Брат.

На площадь входил Ксардас Найтшифт.

Он был в тёмно-сером дорожном костюме, почти серебряном на свету, с длинным пиджаком до колен, узкими перчатками и маленькой чёрной брошью-летучей мышью на груди. Чёрные волосы были убраны серебряным шнуром. Алые глаза спокойные. Никакой спешки. Никакого театра.

За ним шли пятеро в бело-серебряных доспехах.

Я видела таких только на рисунках, присланных из Найтшифта после истории с Полукороной. Серебряная Гвардия Виктории. Не вся, конечно. Пятеро — это не армия. Но каждый из них двигался так, как будто армии и не требовалось.

У них на плечах были маленькие тёмно-красные пластины с гербом Найтшифт. Копья — белые, с серебряными наконечниками. Лица закрыты шлемами. Они вошли в Смелый Валун и остановились за Ксардасом, не издав лишнего звука.

Деревня молчала.

Даже бараны, кажется, поняли, что рукава можно оставить на потом.

Камэда медленно повернулся.

— Лорд Найтшифт.

— Король Камэда.

Они поклонились друг другу.

Почти.

Ксардас наклонил голову на столько, что это можно было назвать уважением, если очень постараться. Камэда дернул подбородком так, будто отдавал долг неприятному кредитору.

— Вы далеко от дома, — сказал король.

— Дальше, чем хотел бы. Но ближе, чем пришлось бы, если бы госпожа Сильфиетта написала мне позже.

Сильфи рядом со мной расправила плечи.

Ксардас на секунду перевёл на неё взгляд.

— Письмо было полезным.

Сильфи просияла.

— Я старалась.

— Слово «самовлюбленная» было лишним.

— Но точным.

— Сильфиетта.

— Молчу.

Она действительно замолчала. На целых две секунды.

Ксардас снова посмотрел на Камэду.

— Я получил тревожное сообщение о попытке вторжения в дом семьи, находящейся под защитой моего рода.

— Это территория Страны Камня, — сказал Камэда.

— Именно поэтому я говорю с вами языком вашей конституции.

Старик сузил глаза.

— Осторожнее, лорд Найтшифт.

— Я всегда осторожен.

Ксардас сделал шаг вперёд. Один. Этого хватило, чтобы стражи Лаписа чуть напряглись.

Серебряная Гвардия не шевельнулась.

— Семья Ишиками признана союзным домом родов Найтшифт и Бладспоун, — сказал Ксардас. — Документы направлены в Лапис два года назад. Приняты канцелярией короны. Внесены в реестр внешних союзов. Вы не могли не знать.

Камэда молчал.

— Вы сейчас пытаетесь без предъявленного обвинения изъять имущество союзного дома, войти на территорию его частного жилища и задержать человека, который не имеет статуса обвиняемой.

— В рамках расследования угрозы стране.

— Угроза стране не отменяет статьи о неприкосновенности союзных домов. Особенно если речь о подзащитном лице двух кланов.

Камэда постучал тростью.

— Вампирские кланы не диктуют законы Лапису.

— Нет. Поэтому я цитирую ваши.

Ксардас произнёс это спокойно.

И от этого стало холоднее.

— Статья о союзах с внешними кланами, раздел третий, пункт девятый, — продолжил он. — В случае нарушения конституции союзным кланом Страна Камня имеет право объявить военные действия против клана без объявления войны земле его происхождения. Обратное положение содержится в том же разделе. В случае нарушения прав клана-союзника или его официальных подзащитных представителями власти Страны Камня клан имеет право на силовой ответ против непосредственных нарушителей.

Он сделал паузу.

— Непосредственных, ваше величество.

Площадь стала очень тихой.

Я услышала, как Рейна Акети тихо втянула воздух.

Серафина смотрела на Ксардаса с выражением человека, которому только что положили на стол закон в виде клинка.

Камэда не двигался.

Только пальцы на трости побелели.

— Вы угрожаете королю Лаписа в его стране? — спросил он.

— Я объясняю вам последствия ваших приказов. Пока они не исполнены.

— Я Столп Камня.

— Я заметил.

— Земля здесь слушает меня.

— А закон, как выяснилось, слушает нас обоих.

Старик резко вдохнул.

Камень под площадью снова дрогнул. На этот раз сильнее. У колодца вздрогнула вода. В доме Ишиками в окне звякнула ещё одна чашка.

Папа стоял между Камэдой и домом. Не отступил.

Ксардас даже не посмотрел на дрогнувшую землю.

— Сделайте ещё один шаг к дому Ишиками, — сказал он, — и мои люди будут иметь право остановить тех, кто следует незаконному приказу. Я тоже буду иметь это право. И вы знаете, что после этого в Лаписе придётся спорить о причине, по которой король лично нарушил собственную конституцию перед свидетелями и… скоропостижно покинул этот мир.

Камэда впервые выглядел не злым.

Старым.

Очень старым.

Не слабым — нет. В нём всё ещё была стихия Камня, и я чувствовала её вокруг. Но под этим стоял человек с дрожащими коленями, сухими пальцами и страхом перед тем, что власть может оказаться не абсолютной.

Он не боялся смерти так, как обычный человек.

Он боялся выглядеть неправым.

И это было почти заметнее.

Рейна тихо сказала:

— Ваше величество. Возможно, стоит отступить к законной процедуре.

На этот раз Камэда её услышал.

Медленно.

С большим трудом.

Но услышал.

Сильфи шагнула вперёд.

Я поняла это слишком поздно.

— Сильфи, — прошептала я.

Она уже стояла рядом с Ксардасом, чуть позади. Алые глаза горели. Лицо красивое, злое, живое.

— Слышь, трухлявый, — сказала она.

Ксардас закрыл глаза.

Просто закрыл.

На одно мгновение.

Я в жизни не видела, чтобы древний лорд Найтшифт так явно страдал.

Сильфи продолжила:

— Тебе сказали, что эта деревня под защитой двух сильнейших вампирских кланов. Катись отсюда, пока я тебе рёбра лично не пересчитала. Пенсия.

Молчание.

Абсолютное.

Где-то у загона снежный баран очень тихо чавкнул.

Я прикусила щёку изнутри так сильно, что стало больно.

Мама на крыльце закрыла лицо ладонью. Не от ужаса. Я знала маму. Она пыталась не улыбнуться.

Папа смотрел прямо перед собой с таким лицом, будто фраза «пенсия» вообще не прозвучала в его дворе.

Рейна Акети медленно сунула палочку обратно в зубы. У неё дрожал угол рта.

Серафина смотрела на Сильфи так, будто впервые за день увидела явление природы, для которого в протоколе нет графы.

Камэда покраснел.

Сначала шея. Потом щёки. Потом уши.

— Девчонка, — прошипел он.

Сильфи показала клыки.

— Почти пятьсот лет девчонке. Вы, человеки, и не доживаете до моих лет.

— Сильфиетта, — сказал Ксардас.

— Всё-всё. Я закончила. Почти.

— Полностью.

— Полностью…

Ксардас открыл глаза и снова посмотрел на Камэду.

— Моя сестра выразилась грубо. Но суть верна.

Я не выдержала и кашлянула.

Это был не смех. Почти.

Камэда поднял трость. На секунду мне показалось, что он сейчас ударит ею по земле и попытается раздавить всех нас камнем. Но он опустил руку.

Слишком много свидетелей.

Слишком чистая юридическая ловушка.

Слишком близко Найтшифт.

— Расследование будет продолжено, — сказал он.

— Законным способом, — ответил Ксардас.

— Я не забуду этого дня.

— Я тоже предпочитаю помнить полезные примеры.

Камэда резко развернулся. Почти упал — один из чиновников едва успел подхватить его под локоть. Старик выдернул руку, будто помощь обожгла.

— В карету.

Стражи Лаписа отступили.

Рейна задержалась на секунду. Посмотрела на меня.

Не зло.

Не виновато.

Сложнее.

Как человек, который пришёл за правдой и увидел, что правда стоит среди чужих стен, а стены сегодня оказались крепче её полномочий.

— Госпожа Ишиками, — сказала она тихо.

— Госпожа Акети.

— Это ещё не конец.

— Я вкурсе.

Она кивнула. Потом посмотрела на Вельтора.

— Правитель Ишиками.

Папа коротко наклонил голову.

— Свободный сенсор.

В этом было больше уважения, чем вчера.

И больше усталости.

Серафина проходила мимо Ксардаса. Остановилась.

— Лорд Найтшифт.

— Госпожа Рокка.

— Я всё ещё считаю, что артефакт может быть связан с Аномалиями.

— Я тоже не исключаю этого.

— Но вы всё равно никого не подпустите.

— Верно.

Серафина медленно выдохнула.

— Понятно.

— Хороший навык, — сказал Ксардас. — Не все им владеют.

Она посмотрела на него долгим взглядом и ушла к своему коню.

Через несколько минут отряд Лаписа покинул площадь.

Карета тронулась последней. Камэда не выглянул в окно.

Рейна ехала рядом с Серафиной. Я видела их спины. Рейна сидела чуть сутуло, Серафина — слишком прямо. Они не разговаривали.

Деревня молчала, пока последняя лошадь не скрылась за воротами.

Потом Юки у колодца громким шёпотом спросила:

— Мам, а пенсия — это техника?

Лана закрыла ей рот ладонью.

Сильфи прыснула первой.

Потом Рю.

Потом Мадэк.

Потом смех прошёл по площади так быстро, что даже снежные бараны подняли головы.

Я смеялась тоже. Недолго. Нервно. Так смеются, когда понимают, что только что ураган прошёл рядом с твоим домом и почему-то не задел.

Папа не смеялся.

Он стоял всё там же, перед дорожкой к дому. Левая рука опущена, пальцы чуть дрожат.

Я подошла к нему.

— Пап.

— Всё хорошо.

— У тебя рука дрожит.

— Значит, живая.

Я взяла его ладонь обеими руками.

Мама подошла с другой стороны. Просто положила руку ему на плечо. Вельтор Ишиками, правитель Смелого Валуна, человек, который только что остановил короля Лаписа на пороге своего дома, закрыл глаза на одну секунду.

И выдохнул.

Ксардас подошёл ближе.

Серебряная Гвардия осталась у ворот, как тени в белом металле.

— Правитель Ишиками, — сказал он.

Папа открыл глаза.

— Лорд Найтшифт.

— Вы хорошо держали стену.

Папа посмотрел на него.

— У меня нет армии.

— Сегодня она и не понадобилась.

— Потому что вы успели.

Ксардас помолчал.

— Потому что вы не отступили до того, как я успел.

Папа ничего не ответил.

Но я видела, как он принял эти слова. Не как похвалу. Как факт, который можно будет потом положить внутрь себя рядом с болью.

Сильфи подошла к брату и встала рядом. Внезапно тихая.

— Я хорошо письмо написала? — спросила она.

Ксардас посмотрел на неё.

— Содержание было полезным. Стиль — преступление против дипломатии.

— Но ты же приехал.

— Поэтому содержание победило.

Она улыбнулась.

— Зачёт.

— Не начинай.

— Уже закончила.

Ксардас повернулся к нам.

— Серафина Рокка приближалась к замку Найтшифт.

Сильфи резко подняла голову.

— Что?

— Я не пустил её.

— Хорошо.

— Она не глупа. Рейна Акети тоже. Их нельзя считать врагами.

— Они чуть не привели в дом трухлявого с короной, — сказала Сильфи.

— Они привели власть, потому что не знали другого пути. Это хуже, но не то же самое.

Я посмотрела на Ксардаса.

Он говорил спокойно. Не оправдывал Рейну и Серафину. Просто ставил вещи на свои места.

— Что будет дальше? — спросила я.

— Камэда не сможет повторить сегодняшний заход без риска для собственного статуса. Он будет искать другой путь.

— Через Рейну и Серафину?

— Возможно.

— Через Лапис?

— Обязательно.

— Через нас?

Ксардас посмотрел на меня долгим алым взглядом.

— Через вас уже всё идёт, Мира Ишиками.

Мне стало холодно.

Сильфи сразу шагнула ближе ко мне. Не демонстративно. Просто рядом.

Папа сжал мои пальцы.

Мама всё ещё держала руку на его плече.

На площади Смелого Валуна стояли люди, вампиры, снежные бараны, деревенские дети и Серебряная Гвардия. Дверь в доме осталась закрытой. Порог — нетронутым.

Я смотрела на нашу маленькую деревянную дверь.

Вчера мне казалось, что дом защищают стены.

Сегодня я поняла: стены — это те, кто не отступил.

Глава 7. Затишье

После всех событий, никто не пошёл домой сразу.

Люди расходятся после праздников. После похорон. После обычной деревенской ссоры у колодца, когда тётка Лида опять доказывает, что её капуста крупнее, а Мадэк делает вид, что не слышит, хотя слышит половина улицы.

После того, как король Лаписа и, по совместительству, Столп Камня уехал от твоего дома с лицом человека, которому только что напомнили о существовании закона, люди не расходились.

Они стояли на площади, у заборов, возле лавки Лути, у угла кузницы, у колодца. Говорили тихо. Слишком тихо для Смелого Валуна. Даже снежные бараны, которые обычно считали любую тревогу поводом сунуть нос в чужую сумку, сбились возле загона и жевали молча.

Это выглядело неправильно.

Смелый Валун умел бояться. Я уже видела это. После налёта Уз Крови. После вести о Керате. После Безмолвных Земель, когда мы вернулись с папой без правой руки, а деревня старалась смотреть не туда, куда хотела.

Но сегодня страх был другой.

Сегодня все видели, что беда пришла не из леса, не из пепельной пустоши, не от вампиров из страшных сказок. Она приехала в короне, с печатями, с законами, с людьми в форменной одежде. И это почему-то пугало сильнее.

Керата можно убить. А вот с королём всё сложнее. Особенно если он уезжает живым, обиженным и достаточно умным, чтобы в следующий раз не идти прямо к двери.

Ксардас Найтшифт стоял у нашего крыльца и отдавал распоряжения так спокойно, будто площадь Смелого Валуна всю жизнь была продолжением его белого замка.

— Двое у западной дороги. Не перекрывать путь, только наблюдать. Один у торговой тропы. Двое здесь, но не ближе к дому без приглашения господина Ишиками. Людей деревни не пугать. Детей не трогать. С животными не спорить.

Один из воинов Серебряной Гвардии чуть повернул голову к загону.

Снежный баран в этот момент выразительно боднул столб.

— С животными особенно не спорить, — уточнил Ксардас.

Сильфи рядом со мной тихо хмыкнула.

— Ты это из опыта?

— Из наблюдения за тобой.

— Обидно.

— Зато полезно.

Она хотела ответить, но посмотрела на его лицо и передумала. Сильфи вообще редко передумывала на полпути. Обычно она сначала говорила, потом смотрела, как мир справляется с последствиями. Если она остановилась сама, значит, в брате сейчас было что-то такое, что даже ей не хотелось царапать.

Я стояла между папой и мамой. Папа всё ещё держал мою руку. Сильно, но не больно. Его пальцы были тёплые, сухие, и от этого мне почему-то хотелось плакать сильнее, чем от всей сцены с Камэдой.

Пока Камэда стоял перед нами, внутри было слишком много напряжения. Там слёзам места не осталось. Там было место только дыханию, расчёту и очень глупой мысли: если сейчас чашка в окне снова звякнет, я её запомню на всю жизнь.

Теперь всё закончилось.

И чашка, кажется, действительно осталась целой.

— Мира, — тихо сказала мама.

— М?

— Ты холодная.

Я посмотрела на свою руку в папиной ладони. Пальцы и правда побелели.

— Это я так тепло удерживаю внутри. Экономно.

Мама посмотрела на меня тем самым взглядом, после которого обычно следует кружка молока, одеяло и запрет спорить.

— Домой, — сказала она.

— Мам, тут ещё…

— Домой. Все важные и взрослые мужчины могут разговаривать и на кухне. Стоять посреди площади и изображать каменные столбы вредно для здоровья.

Ксардас повернулся к ней.

— Госпожа Ишиками, я не хотел бы доставлять неудобство.

— Тогда заходите и ешьте, — сказала мама. — Это у нас самый короткий путь к отсутствию неудобства.

Сильфи засияла.

— Тётя Миса, я вас обожаю.

— Ты тоже заходи. И обувь вытри.

— Я вампирская принцесса.

— А пол у меня деревянный, быстро пачкается.

Сильфи замерла на секунду. Потом послушно пошла к крыльцу и начала демонстративно вытирать свои массивные ботинки о коврик.

— Вот поэтому я вас и обожаю, — сказала она.

— Сильфиетта, — произнёс Ксардас.

— Чего? Я хорошо себя веду.

— Это спорное утверждение.

Папа едва заметно выдохнул носом. Почти смех. Я сжала его пальцы в ответ.

Мы вошли в дом.

И дом оказался слишком маленьким для того, что только что произошло.

Раньше наша горница переживала всё. В ней помещались ужины, ссоры, мамины травы, папины советы, мои тетради, Рю с его способностью занимать сразу три места на лавке, Сильфи с привычкой сидеть на подоконнике, а иногда и летающие ложки. Дом Ишиками был небольшим, но крепким. Деревянные стены держали тепло, запах хлеба, голоса, привычки.

Сегодня в него вошёл Ксардас Найтшифт, и вместе с ним вошло понимание, что некоторые угрозы не умещаются даже в самом родном доме.

Ксардас снял перчатки. Аккуратно, палец за пальцем. Положил их рядом с собой на лавку. Один из воинов остался снаружи у крыльца, второй — у ворот. Остальные растворились по деревне так тихо, что я почти не услышала шагов.

Папа заметил. Конечно, заметил.

— Ваши люди знают деревню? — спросил он.

— Достаточно, чтобы не мешать ей дышать, — ответил Ксардас. — Но не достаточно, чтобы принимать решения вместо вас.

Папа кивнул.

Маленькая фраза. Очень важная. Стража Найтшифт могла защищать Смелый Валун, но не должна была становиться в нём властью. Папа это услышал. Ксардас это сказал намеренно.

Я поймала себя на мысли, что теперь понимаю такие вещи быстрее. Раньше я бы просто отметила тон. Сейчас видела целую схему: уважение, границы, союз, отсутствие давления. Слова как камни в кладке. Каждый на месте, иначе стена треснет.

Мама поставила на стол похлёбку. Потом хлеб. Потом кувшин с узваром. Потом ещё одну миску, хотя места уже почти не было.

— Госпожа Ишиками, — сказал Ксардас, — мне не требуется…

— Требуется, — перебила мама.

Сильфи прикрыла рот ладонью.

— Брат, не сопротивляйся. Это бесполезно. Она сильнее дипломатии.

— Я заметил.

Мама поставила перед ним деревянную ложку.

— Ешьте, лорд Найтшифт. А то вы сейчас выглядите так, будто можете заморозить суп одним видом.

Ксардас посмотрел на ложку.

Потом на маму.

Потом взял ложку.

— Благодарю.

Я подумала, что если бы кто-то год назад сказал мне, что древний лорд Найтшифт будет сидеть на нашей кухне и есть мамину похлёбку после юридической дуэли с королём Лаписа, я бы попросила этого человека перестать есть то, что он нашел в лесу.

Вечер.

Просто вечер.

Очень странный, очень страшный, очень наш.

Папа сел не во главе стола. Он сел у стены, как часто делал после тяжёлых разговоров, чтобы видеть и дверь, и окно. Мама положила ладонь ему на левое плечо, будто случайно. Папа накрыл её пальцы своими.

Я отвела взгляд.

Иногда боль сильнее, когда человек справляется.

— Лорд Ксардас, — сказала я, когда все хотя бы сделали вид, что поели. — Вы правда останетесь на ночь?

Он поднял глаза.

— Да.

— В Смелом Валуне?

— В этом доме, если господин Ишиками разрешит. Или во дворе. Вампиры не слишком требовательны к ночлегу.

Сильфи фыркнула.

— Скажи это нашему южному гостевому крылу с семью видами подушек.

— Южное крыло создавалось для гостей, которые обижаются на отсутствие семи видов подушек.

— А ты на что обижаешься?

— На письма, где моя сестра называет официальных лиц самовлюблёнными.

— Но ведь сработало.

— Содержание победило стиль. Я уже говорил.

— Значит, стиль был боевой.

Ксардас посмотрел на неё так, что я почти увидела, как в воздухе появляется невидимая таблица: «Сильфиетта Найтшифт. Возраст: почти пять веков. Статус: дипломатическая катастрофа. Опасность: родственная».

Очень жаль, что Анализ не выдавал такие вещи. Было бы полезно… И забавно!

— Вы можете остаться здесь, — сказал папа. — В доме места мало, но найдём.

— Я не займу комнату, — ответил Ксардас. — Мне достаточно кресла и возможности поговорить с вами без лишних ушей.

В комнате стало тише.

Вот оно.

Я знала, что разговор будет. Все знали. Просто мама сначала заставила древнего вампира съесть похлёбку, потому что в доме Ишиками даже судьбоносные решения должны подождать, пока люди не перестанут дрожать от голода и нервов.

Мама села рядом со мной.

Сильфи перестала улыбаться.

Ксардас сложил руки на столе. Длинные пальцы, неподвижные. Алые глаза спокойные, но уже другие. Не брат Сильфи, который устал от её писем. Лорд Найтшифт.

— Сегодняшний заход Камэда не повторит, — сказал он.

Папа кивнул.

— Вы уже говорили.

— Повторю точнее. Он не повторит его открыто. У него достаточно гордости, чтобы злиться, и достаточно опыта, чтобы не подставиться второй раз тем же способом.

— Значит, будет другой способ, — сказала я.

— Да.

Мама сжала край передника.

— Какой?

— Я не знаю, — честно ответил Ксардас.

От его честности стало неприятнее. Если Ксардас Найтшифт говорит «не знаю», значит, вариантов слишком много, и ни один не нравится.

— Через Лапис он пойдёт медленнее, — продолжил он. — Через Рейну Акети и Серафину Рокка — осторожнее. Через официальные документы — дольше. Через людей, которые не захотят оставлять своё имя в бумагах, — быстрее.

— Наёмники? — спросил папа.

— Возможно.

— Похищение? — спросила я.

Мама резко повернулась ко мне.

— Мира.

— Мам, я не предлагаю. Я перечисляю.

— Я знаю, что ты перечисляешь. От этого не легче.

Ксардас посмотрел на меня долгим взглядом.

— Похищение возможно. Давление на деревню возможно. Попытка получить ваши записи возможна. Попытка вынудить вас покинуть защищённое место тоже возможна.

Сильфи тихо сказала:

— Тогда не надо ей быть здесь.

Папина ладонь на столе стала неподвижной.

Мама перестала дышать на половине вдоха.

Я посмотрела на Сильфи.

Она не улыбалась. Впервые за вечер в ней не было ни одной защитной шутки. Только алые глаза, чёрная помада, белые волосы и ужасно взрослая решимость на лице, которое всё равно выглядело слишком юным для почти пяти сотен лет.

— Что? — спросила я, хотя поняла.

Сильфи повернулась ко мне.

— Мира. Тебе нужно временно переехать в замок Найтшифт.

Слова легли на стол тяжело.

Не громко. Без драматической музыки, которой в жизни, к сожалению, никогда нет в нужный момент. Как в фильмах. Просто фраза. Просто предложение.

А мне показалось, что дом подвинулся на ладонь дальше.

— Нет, — сказала я автоматически.

Папа не сказал ничего.

Мама тоже.

Ксардас смотрел на Сильфи. Не удивлённо. Значит, он думал о том же.

Вот это было хуже всего.

— Нет, — повторила я уже тише.

— Я не говорю навсегда, — сказала Сильфи. — Временно. Пока этот старый каменный пень не поймёт, что к тебе нельзя лезть.

— Сильфиетта, — сказал Ксардас.

— Я не назвала его трухлявым.

— Прогресс заметен.

— Спасибо.

Она снова посмотрела на меня.

— В замке тебя проще защитить. Там стены, гвардия, хранилище, брат, мои люди, наши дороги. Там любой, кто сунется, сначала десять раз пожалеет, а потом ещё получит письменное уведомление, что пожалеет официально.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— А мама с папой?

Вот теперь Сильфи отвела взгляд.

Ксардас ответил вместо неё:

— Часть моей охраны останется здесь. Как стража союзного дома. По согласованию с господином Ишиками.

Папа медленно поднял на него глаза.

— Сколько?

— Трое из пяти, прибывших сегодня. Я могу запросить ещё людей у Виктории, но лишняя демонстрация силы привлечёт внимание. Сейчас лучше меньше, но точнее.

Папа кивнул.

— Это разумно.

Я смотрела на него.

— Пап.

Он не сразу повернулся.

А когда повернулся, я увидела, как сильно он устал.

Не телом. Хотя телом тоже. Сцена с Камэдой вытянула из него больше сил, чем он показывал. Но усталость была глубже. Та самая, от которой у человека внутри становится очень тихо.

— Мира, — сказал он. — Я хочу сказать «нет».

У меня горло сжалось.

— Тогда скажи.

— Хочу. Очень. Хочу закрыть дверь, посадить тебя за стол, поставить Рю у ворот, Хоруна у Гнезда, Мадэка с молотом у забора, себя у крыльца и сказать всему Лапису, что пусть только попробуют, но…

— Хороший план, — прошептала я.

— Плохой план.

Папа посмотрел на свою правую сторону. Туда, где раньше была рука. Движение было коротким, почти незаметным, но я увидела.

— Очень плохой, — повторил он. — Потому что они попробуют не так, как мы ждём.

Мама закрыла глаза.

— Вельтор…

— Я знаю, — сказал он ей.

Два слова. И в них было слишком много.

Мама уже отпускала меня. В дорогу с Валериусом. Потом в Безмолвные Земли. Потом встречала нас с папой, которому больше не суждено было обнять её двумя руками. Она держалась тогда. Держалась сейчас. Только пальцы побелели.

Я вдруг почувствовала себя ужасно взрослой.

Ненавижу это чувство. В книгах взрослость часто подают как что-то красивое. Решения, ответственность, сила, взгляд вдаль. На практике взрослость иногда выглядит как кухня, где твои родители молчат, потому что правильный выбор причиняет боль всем сразу.

— Я не вещь, которую можно перенести в более безопасное хранилище, — сказала я.

Ксардас кивнул.

— Поэтому решение должно быть вашим.

Я посмотрела на него.

— Правда?

— Правда. Если вы откажетесь, я не увезу вас силой. Я усилю охрану здесь и буду работать с худшими вероятностями.

— Худшими?

— Да.

— Спасибо за бодрость.

— Я не подбадриваю. Я считаю.

— Заметно.

Сильфи тихо сказала:

— Мирочка.

Я повернулась к ней.

— Я буду рядом, — сказала она. — Всё время. Ты же моя сестра…

— То есть шумно, внезапно и через окно?

— Если окно будет красивое — обязательно.

У меня дрогнули губы.

Сильфи шагнула ближе, опёрлась ладонями о стол и наклонилась ко мне.

— Я серьёзно. Я знаю, что ты не хочешь уезжать. Я бы тоже не хотела. Но сегодня этот старик стоял перед твоим домом. Перед твоим папой. И если бы брат опоздал…

Она не договорила.

И правильно. Никому не нужно было договаривать.

Я слишком хорошо помнила трость Камэды на каменной дорожке. Низкий гул земли. Папину спину. Его «да» в ответ на «и всё равно стоите?».

Сердце снова пропустило удар.

Я посмотрела на маму.

— Мам?

Она открыла глаза.

И улыбнулась.

Слабо. Криво. Мамин вариант улыбки, когда она уже приняла решение и теперь пытается сделать так, чтобы мне было легче.

— Я хочу, чтобы ты была дома, — сказала она. — Я очень хочу. Так сильно, что если сейчас начну говорить от себя одной, то запру дверь и сяду на порог. А потом твой отец будет объяснять лорду Найтшифт, что его жена временно стала частью укрепления.

Сильфи всхлипнула смешком.

Папа посмотрел на маму с такой любовью, что я едва выдержала.

— Но я хочу, чтобы ты была жива, — продолжила мама. — И чтобы твой отец не стоял каждый день у крыльца, ожидая, что из-за поворота опять придут люди с печатями. Если в Найтшифте безопаснее, значит… значит, надо ехать.

Последние слова дались ей тяжело.

Я встала.

Мама поднялась навстречу, и я уткнулась ей в плечо. Она обняла меня крепко. Слишком крепко. Как тогда, перед Безмолвными Землями. Только теперь я была выше, старше, сильнее, а ощущение всё равно было такое, будто внутри меня кто-то снова стал маленьким.

— Я не надолго, — сказала я.

— Знаю.

— Я буду писать.

— Знаю.

— Сильфи будет меня бесить, и я вернусь раньше.

— На это я и рассчитываю.

— Эй, — сказала Сильфи.

Мама одной рукой погладила меня по волосам. Осторожно, даже не задев белую прядь у лица, будто она рана.

— Только вещи соберём нормально, — сказала она уже более деловым голосом. — В прошлый раз ты половину тетрадей забыла, а потом три дня писала на обрывках.

— Мам, это было один раз.

— Значит, у нас есть статистика.

Я закрыла глаза и тихо рассмеялась.

Смех вышел слегка истерический.

Но всё-таки смех.

Ночь в доме Ишиками не наступила сразу.

Она просачивалась в окна постепенно, синела в углах, ложилась на пол между ножками стола, темнела за занавеской. На улице двигались тихие тени Серебряной Гвардии. Деревня наконец начала расходиться. Кто-то уводил детей. Кто-то переговаривался у ворот. Кто-то пытался сделать вид, что просто идёт за водой, хотя вёдра были пустые, а колодец вообще в другой стороне.

Смелый Валун возвращал звук осторожно.

Не весь.

Но уже хоть какой-то.

В доме же начались сборы.

Сборы — странная вещь. Они делают любую беду практичной. Только что ты обсуждал вероятность похищения, давление короны и наёмников без имени, а через минуту споришь, сколько пар носков нужно взять, если едешь в замок, где, теоретически, носки должны существовать в таком количестве, что хватит на все страны Вортекса.

— Три тетради по стихии Воды, две по стихии Камня, одну по стихии Жизни, — перечисляла мама, стоя у моей кровати.

— И «Аномалии. Домашние».

— Её первой.

— И чистые листы.

— Уже положила.

— И карандаши.

— Мира.

— Что?

— Я собирала тебя в дорогу до того, как ты научилась спорить с ложками. Карандаши я положила.

Я села на край кровати и посмотрела на комнату.

Моя комната под крышей всегда была маленькой. Сегодня она казалась огромной, потому что нужно было выбрать, что из неё взять. Образцы камней на полке. Тетради. Перчатки. Пояс с сумками. Маленький нож. Камешек Рю. Мамин кулон я носила при себе. Официальный костюм с зелёной отделкой лежал в сундуке и смотрел на меня с немым укором человека, которого редко выводят в свет.

— Костюм брать? — спросила мама.

— В Найтшифт?

— Там любят официальность.

— Там любят так много официальности, что она, наверное, размножается в коридорах.

— Значит, брать.

Я вздохнула.

— Хорошо.

Мама достала костюм аккуратно, почти торжественно. Пиджак, брюки, чёрная рубашка, зелёная отделка нитями. Подарок после союза. Красивый. Слишком красивый для меня бытовой. В нём я выглядела не как девочка из Смелого Валуна, которая спорит с ростками и иногда забывает поесть, а как человек, к которому нужно обращаться «госпожа Ишиками». Ну, в замке Найтшифт все так и делают, но все же…

Поэтому я его и не любила.

Слишком убедительно врал.

— Возьми, — сказала мама мягко. — Иногда одежда помогает другим людям быстрее понять, что ты не просительница.

— Я знаю.

— И себе тоже помогает.

Я посмотрела на неё.

Мама сложила пиджак очень бережно.

— Мам.

— М?

— Я справлюсь.

— Знаю.

— Ты опять говоришь «знаю» так, будто пытаешься убедить себя.

Она улыбнулась.

— Потому что я умная женщина. Умные женщины иногда убеждают себя правильными словами, пока сердце не догонит.

Я не нашлась, что ответить.

Снизу донёсся голос Сильфи:

— Мира! Тебе брать все камни или только те, с которыми ты разговариваешь чаще?

Я закрыла лицо ладонями.

— Не пускай её к полке.

Мама крикнула:

— Сильфиетта, положи камень обратно!

— Я ещё ничего не взяла!

Пауза.

— Почти!

Мама посмотрела на меня.

— В замке она за тобой присмотрит.

— Вот именно это меня и тревожит.

Мы спустились через несколько минут. Сильфи стояла возле стола с совершенно невинным лицом. Рядом лежали три моих камня, один мешочек и заколка, которую она, видимо, посчитала стратегически важной.

— Что? — спросила она. — Я оптимизировала.

— Это мой базальт.

— Он тяжёлый. Пригодится как аргумент.

— В научной работе?

— В любой. Можно и в рожу кому нибудь дать им.

Ксардас сидел в кресле у окна. Не спал. Разумеется. Папа сидел напротив него, и между ними на маленьком столе лежала карта окрестностей Смелого Валуна. На карте уже стояли маленькие отметки: дорога к Лапису, торговая тропа, Гнездо, загоны, ручей, северный склон.

Папа двигал камешки левой рукой.

Ксардас слушал.

Это было странно красиво. Два человека, которые могли бы спорить о власти, вместо этого раскладывали защиту моей деревни по маленьким серым точкам.

— Здесь дети часто бегают к ручью, — говорил папа. — Вашим людям нельзя стоять открыто. Напугают.

— Тогда наблюдение с линии деревьев.

— Там тропа Ланы к теплице.

— Значит, дальше.

— Дальше болотисто.

— Для вампира не проблема.

— Для сапог проблема.

Ксардас посмотрел на него.

Папа спокойно выдержал взгляд.

— Хорошие сапоги слишком дорогие, — сказал он.

Сильфи тихо прошептала мне:

— Твой папа сейчас обсуждает с древним лордом Найтшифт стратегическую ценность сапог.

— И выигрывает.

— Я вижу.

Ксардас наконец кивнул.

— Дальше болотисто. Приму к сведению.

Папа передвинул камешек.

— Здесь лучше.

Я подошла ближе.

— Это из-за меня, да?

Папа поднял голову.

— Это из-за тех, кто решил, что может приходить в наш дом без уважения.

— Пап.

— Мира, — сказал он мягче. — Не забирай у виноватых их работу. Они прекрасно справляются сами.

Я села рядом.

Ксардас чуть наклонил голову.

— Ваш отец прав.

— Я знаю.

— Но не чувствуете.

Я посмотрела на него.

— Вампиры всегда так неприятно точны?

— Нет. Некоторые пишут письма со словом «самовлюбленная».

Сильфи всплеснула руками.

— Да хватит уже! Один раз написала!

— В официальном сообщении.

— Зато живо.

— Живо — не всегда достоинство документа.

— Смотря кого надо расшатать.

Ксардас на секунду прикрыл глаза.

Я вдруг поняла, что он тоже устал.

Не так, как папа. Не человеческой усталостью мышц, боли и тревоги. У Ксардаса усталость была длинная, глубокая, с большим запасом терпения. Такие люди не ломаются быстро. Они просто веками несут то, что остальные уронили бы через день.

Он приехал сегодня из-за письма Сильфи. Встал между нами и королём. Оставался на ночь в деревенском доме, ел мамину похлёбку, слушал про сапоги и не требовал благодарности.

Я тихо сказала:

— Спасибо.

Ксардас посмотрел на меня.

— За что именно?

— За то, что приехали.

— Вы союзный дом.

— Я не про союзы.

Он помолчал.

Потом кивнул.

— Тогда принимаю.

Это было почти тепло.

Для Ксардаса Найтшифта — вообще костёр, наверное.

Позже, когда мама наконец заставила всех разойтись хотя бы по условным местам сна, дом затих.

Ксардас остался в кресле у окна. Сказал, что ему так удобно. Я не стала спрашивать, правда ли вампирам удобно сидеть всю ночь прямо, как статуя, потому что ответ мог оказаться длинным и связанным с этикетом. Сильфи устроилась на полу в моей комнате, хотя до сих пор стояла вторая кровать, поставленная уже давным-давно.

— Я с тобой, — сказала она.

— Я вижу. Ты заняла половину пола.

— Это стратегическая позиция.

— Между нашими двумя кроватями?

— Враг споткнётся.

— Об тебя?

— Об мою харизму.

Я легла на кровать и посмотрела в потолок.

Балка с семью сучками была на месте.

Я всегда считала их, когда не могла уснуть. Семь сучков. Один похож на глаз. Второй — на кривой остров. Третий — просто сучок, но если долго смотреть, можно придумать смысл. В больнице у меня был потолок без сучков. Белый, ровный, пустой. Там нечего было считать, кроме трещин побелки и шагов в коридоре.

Здесь потолок был мой.

А завтра я снова уеду.

— Сильфи, — сказала я тихо.

— М?

— Ты правда думаешь, что так лучше?

Она не ответила сразу.

По полу тихо шуршала ткань. Сильфи, наверное, повернулась на бок.

— Да, — сказала она наконец. — И мне от этого паршиво.

— Почему?

— Потому что я люблю, когда ты в Смелом Валуне. Тут ты… настоящая.

Я повернула голову.

В темноте её глаза светились слабо-красным.

— А в замке я ненастоящая?

— В замке всё пытается сделать людей красивее, тише и опаснее, чем они есть. Белый мрамор, длинные коридоры, этикет, брат с лицом «я сейчас выйграю три войны и решу одну семейную проблему». Там легко начать стоять ровнее, говорить холоднее и думать, что ты обязана соответствовать.

Она помолчала.

— А ты мне нравишься, когда споришь с ростком.

Я улыбнулась в темноту.

— Росток был неправ.

— Уверена, он умер с этим знанием.

— Он не умер. Он драматично завял.

— Конечно-конечно.

Тишина стала мягче.

Потом Сильфи сказала совсем тихо:

— Я боюсь, что тебя всё равно заберут. Не сейчас. Потом. Не люди, так сила. Ты растёшь слишком быстро, Мирочка. Сегодня Камэда пришёл из-за следа. Завтра кто-то придёт из-за тебя самой. А потом ты станешь такой, что рядом с тобой все будут выглядеть… маленькими.

Я не знала, что ответить.

Потому что это была не шутка. Не ревность. Не драматичный вампирский каприз.

Это был страх.

Тот самый, который уже смотрел на меня папиными глазами, когда я слишком быстро переключалась между стихиями. Который звучал в маминых «не дави» и «поспи ещё». Который теперь лежал между мной и Сильфи на деревянном полу моей комнаты.

Я смотрела на потолок.

Семь сучков.

Один похож на глаз.

— Тогда бей меня по голове, если начну портиться, — сказала я.

Сильфи тихо фыркнула.

— С радостью.

— Только не сильно. Голова ценная.

— Буду бить с любовью.

— Звучит ужасно.

— Зато от души.

Я улыбалась. Но внутри всё равно было тяжело.

— Я боюсь не стать сильной, — сказала я через минуту. — А стать причиной того, что кто-то пострадает.

Сильфи не ответила сразу.

Потом её рука появилась на краю кровати. Холодные пальцы коснулись моей ладони.

— Тогда мы будем рядом и не дадим тебе тащить это одной.

Я сжала её пальцы.

— Договорились.

— И да, если ты станешь жутко великой, я всё равно буду звать тебя Мирочкой.

— Это угроза?

— Клятва дружбы.

— Звучит как угроза.

— Два в одном. Выгодно.

Я заснула не сразу.

Сон ходил вокруг, как осторожный зверёк, не решаясь подойти. Снаружи иногда скрипели доски. Кто-то из гвардейцев менял позицию. Внизу не спал Ксардас. В соседней комнате шептались мама и папа. Я не слышала слов, только тон. Тихий. Неровный.

Мне очень хотелось спуститься.

Сесть между ними.

Сказать, что я передумала, что остаюсь, что мы справимся, что дом выдержал Камэду и выдержит всё остальное.

Но я уже знала: желание остаться и правильность отъезда могут существовать одновременно. Неприятное открытие. Анализ такое не показывал. У него вообще были пробелы в области человеческого сердца. Очень серьёзный недочёт системы.

Утро пришло серым.

Без дождя, но с низким небом.

Мама подняла меня до рассвета. Потому что ей нужно было время покормить всех, проверить сумки, переложить тетради, снова проверить сумки, найти мой второй ремешок, который лежал ровно там, где я сказала, но это почему-то не считалось.

Ксардас уже стоял у крыльца. Чистый, собранный, будто не провёл ночь в деревенском кресле. У вампиров была отвратительная способность выглядеть прилично после того, как обычный человек проснулся бы с лицом мятого пирога.

Сильфи зевала так широко, что показала клыки.

— Ты же вампир, — сказала я. — Тебе вообще нужен сон?

— Мне нужен комфорт.

— Ты спала на полу.

— Вот именно.

— Ты сама выбрала.

— И теперь сама страдаю. Самостоятельность — ловушка.

Мама сунула ей в руки свёрток с пирожками.

— Страдай сытая.

— Тётя Миса, вы лучшая.

— Знаю. Ешь аккуратно.

У ворот стояли двое из Серебряной Гвардии, которые должны были ехать с нами. Трое оставались. Я знала их имена теперь: Дорэн, Лисс и Маэл. Ксардас представил их папе официально, а потом каждому отдельно сказал, что Смелый Валун — союзная деревня, а не гарнизонный двор.

Мне понравилось, что он повторил.

Папа вышел последним.

На нём была тёмная рубаха, ремень с новым ножом от Мадэка и Перстень Союза на левой руке. Правая сторона оставалась пустой. Он не прятал её сегодня. Не натянул перевязь. Не закрыл тканью.

Просто вышел вот так.

И почему-то это выглядело сильнее любой брони.

— Дорога до замка безопасна, — сказал Ксардас. — Мы пойдём не основной тропой.

— Если что-то изменится, — сказал папа, — я должен узнать первым.

— Конечно.

— Если ей станет плохо…

— Вы узнаете первым.

— Если Камэда…

— Господин Ишиками, — мягко перебил Ксардас. — Если что-то коснётся вашей дочери, я сообщу вам быстрее, чем вы успеете сформулировать угрозу.

Папа посмотрел на него.

— Я хорошо формулирую угрозы.

— Я уже заметил.

Сильфи шепнула мне:

— Они почти подружились.

— Это у них такой вид дружбы?

— У древних существ и отцов — да.

Мама обняла меня у крыльца.

Не на площади. Не при всей деревне. У нашего крыльца, где дерево под ногами было вытерто годами шагов, где я когда-то впервые стояла в новых ботинках, где Рю однажды споткнулся с ведром и устроил маленький потоп, где Сильфи впервые заявила, что дверь для слабых духом, а потом всё равно вошла через дверь, потому что мама пекла пирог.

— Пиши, — сказала мама.

— Буду.

— Ешь.

— Буду.

— Спи.

— Постараюсь.

— Не спорь с Ксардасом слишком много.

— Мам.

— Ладно. Спорь, но красиво.

Я засмеялась и обняла её крепче.

Потом папа.

Он подошёл и положил ладонь мне на макушку.

Тот самый жест.

Я закрыла глаза.

— Ты едешь не потому, что мы тебя отсылаем куда подальше, — сказал он тихо. — Слышишь?

— Слышу.

— Ты едешь, потому что мы выбираем лучший ход в нашей ситуации.

— Как с каменным диском?

— Да. Иногда прямой бросок красивый, но глупый. Тогда камень нужно кидать изящно.

— Я камень?

— Ты моя дочь.

Вот тут у меня всё-таки защипало глаза.

Папа наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Держи форму, Мира.

— Держу.

— И не забывай дышать.

— Это ты у меня украл фразу сейчас?

— Отцовское право.

Я хотела сказать что-то ещё. Умное. Важное. Такое, чтобы он потом вспоминал и улыбался.

Вышло только:

— Я тебя люблю.

Папа улыбнулся.

Устало.

По-настоящему.

— И я тебя, моя хорошая.

Мы выехали, когда солнце только показалось за крышами.

Не торжественно. Без длинных проводов. Деревня смотрела, но не толпилась. После вчерашнего все почему-то понимали: лишние слова могут сделать боль громче.

Рю стоял у забора Хоруна. Делал вид, что просто оказался там случайно на рассвете с копьём в руках. Очень убедительно. Почти.

— Вернёшься — покажешь, как Найтшифты тренируют, — крикнул он.

— Вернусь — проверю, научился ли ты попадать диском не в кусты.

— Это была тактика!

— Конечно!

Хорун рядом с ним стукнул посохом.

— Ишиками!

Я обернулась.

Старик поднял два пальца к глазам, потом указал на дорогу.

Смотри у меня. Так это показывают в стране Камня.

Я кивнула.

Буду.

Повозка тронулась. Сильфи ехала рядом верхом, хотя могла бы сидеть со мной. Сказала, что так пафоснее и безопаснее. Я не стала спорить: иногда человек имеет право на пафос, особенно если ночью признавался, что боится потерять подругу.

Ксардас ехал впереди. Двое гвардейцев вели повозку. За спиной оставались дом, мама, папа, трое серебряных воинов у наших дорог и маленькая деревянная дверь, которую вчера так и не смогли открыть чужие руки.

Я смотрела назад, пока Смелый Валун не начал прятаться за деревьями.

В прошлые разы дорога звала меня вопросами. Почему Валериус почувствовал Анализ? Где Полукорона? Почему мир устроен так, а не иначе? Я уезжала за ответами, за угрозой, за выбором, который сама считала необходимым.

Сегодня дорога не звала.

Она просто забирала меня туда, где стен было больше.

Слово «путешествие» сюда не подходило.

Я ехала в укрытие.

И от этого утренний воздух казался холоднее, чем был на самом деле.

Глава 8. Белый дом

За две недели в замке Найтшифт я поняла главное: белый мрамор красивый, холодный и совершенно не умеет притворяться домашним.

Вот дом Ишиками умел. А мрамор нет.

Даже когда в нём летали ложки, скрипела старая лестница, мама ругалась на тесто, папа спорил с чернильницей, а снежный баран жрал одежду, там всё равно было понятно: вот здесь живут люди. Дышат, шумят, сердятся, смеются, ходят босиком по кухне, забывают кружки у окна, оставляют на лавке недовязанный шарф, а потом ищут его всем домом.

Замок Найтшифт жил иначе.

Он не шумел. Он не скрипел. Он не забывал кружки у окна, потому что любая кружка, оставленная где попало, исчезала через две минуты и возвращалась туда, где ей полагалось стоять по древним законам порядка, слуг и, подозреваю, личной ненависти белого мрамора к хаосу.

Первую неделю я пыталась бороться.

Оставила книгу на подоконнике — книга вернулась на стол.

Поставила пустую чашку рядом с кроватью — чашка исчезла.

Забыла тренировочные перчатки на кресле — утром они лежали в специальном ящике, которого вчера там точно не было. Или был, а я просто не заметила, потому что в замке Найтшифт мебель умела смотреть на человека с таким достоинством, что хотелось извиниться и отойти.

На восьмой день я сдалась.

На десятый начала подозревать, что замок побеждает меня без боя.

На четырнадцатый Сильфи сказала:

— У тебя лицо, будто тебя усыновил музей.

Я сидела на широком подоконнике своей гостевой комнаты, завернувшись в тёмный плед, и смотрела на внутренний двор. Внизу двое гвардейцев Серебряной Гвардии проходили вдоль колоннады. Они двигались так ровно, что у меня начинали болеть колени просто от вида этой дисциплины.

— У музеев обычно нет клыков, — сказала я.

— У скучных музеев, — поправила Сильфи.

Она стояла посреди комнаты в своей обычной манере человека, который вошёл через дверь только потому, что окно оказалось слишком далеко. Платиновые волосы были собраны высоко и небрежно, несколько прядей выбились у лица. Чёрная помада, алые глаза, стрелки на веках, маленькие клыки в улыбке. На ней была короткая чёрная куртка, узкая юбка, ботинки на платформах и столько браслетов, что на обычном человеке они бы звенели. На Сильфи они молчали. Вампирская несправедливость в чистом виде.

— Я просто думаю, — сказала я.

— Вот с этого всё и начинается.

— С чего?

— С бед. Ты думаешь, потом у тебя появляются таблицы в глазах, потом кто-нибудь пытается вскрыть твой дом по королевской печати, потом брат расставляет стражу по всей деревне, а ты сидишь в белом замке и делаешь вид, что не хочешь обратно.

Я посмотрела на неё.

Сильфи улыбалась. Легко, почти дерзко. Но у неё был один предательский недостаток: когда она слишком старательно делала вид, что шутит, становилось понятно, что шутка прикрывает что-то настоящее.

— Я хочу обратно, — сказала я.

— Знаю.

— Но понимаю, почему нельзя.

— И это бесит сильнее.

— Тоже знаешь?

— Мирочка, я почти пятьсот лет живу рядом с другими, старшими Найтшифтами. Если хочешь выжить, учишься различать пятьдесят оттенков «я понимаю, но всё равно злюсь».

Я хмыкнула и снова посмотрела вниз.

Внутренний двор замка был белым, ровным и почти неподвижным. Узкие дорожки из светлого камня. Чёрные клумбы без цветов, только с серебристой травой, которая не колыхалась даже от ветра. Высокие окна. Арки. Балконы, на которых никто не стоял просто так. Если кто-то стоял — значит, у него была причина, приказ, дежурство или очень странный характер.

У Сильфи странный характер был, но на балконах она предпочитала сидеть, свесив ноги, чтобы раздражать охрану.

За эти две недели я ни разу не чувствовала Полукорону.

Я думала, что буду чувствовать.

Не постоянно, конечно. Не так, чтобы в голове снова появился чужой детский голос и начал шептать «сестра». Но хотя бы слабое эхо, давление, тень на краю сна — что-то. Всё-таки где-то в глубине этого замка, за дверями, к которым меня не вели, спала та самая половина Короны, из-за которой в моей жизни появилось слишком много слов с большой буквы.

Но Полукорона спала.

Не звала. Не давила. Не снилась. Не просила. Не боялась.

И от этого мне было одновременно легче и тревожнее.

Когда опасность молчит, мозг не становится спокойнее. Он просто начинает прислушиваться громче.

— Ты опять туда думаешь? — спросила Сильфи.

Я моргнула.

— Куда?

— К Короне.

— По моему лицу видно?

— По твоему лицу видно всё, если уметь смотреть. А я умею. Я древняя, прекрасная и занудная.

— Ты сама себя занудной назвала.

— Это стратегический ход. Если я назову себя первой, у тебя не останется оружия.

— Тебе почти пятьсот лет, а ты всё ещё соревнуешься в этом с человеком.

— Я же сказала: древняя.

Я улыбнулась.

Сильфи подошла ближе, ловко запрыгнула на подоконник рядом со мной и уселась боком, поджав одну ногу. В комнате тут же стало менее музейно. Так всегда происходило с Сильфи. Она могла войти в любую идеальную обстановку и сделать её живой за три вдоха. Иногда за два, если у неё были плохие намерения.

— Брат сегодня утром получил очередной отчёт из Смелого Валуна, — сказала она.

Я выпрямилась.

— И?

— Всё спокойно. Твоя мама передала, что ложки ведут себя прилично уже четыре дня.

— Подозрительно.

— Я тоже так сказала. Брат не оценил.

— А папа?

— Тренируется. Спорит с Хоруном. Один снежный баран пытался съесть кожаный ремень у гвардейца, получил взгляд Серебряной Гвардии и передумал. Видимо, даже бараны умеют учиться быстрее некоторых правителей Лаписа.

— Сильфи…

— Что? Я имела в виду абстрактных правителей.

— Конечно.

Она довольно показала клыки.

У меня отпустило что-то под рёбрами. Ненадолго, но отпустило. Смелый Валун жил. Мама, папа, Хорун, Рю, снежные бараны, чернильница, ремни, ложки. Всё это было там, за стенами, за дорогой, под охраной Серебряной Гвардии. Не рядом. Но живое.

Иногда этого почти хватало.

Почти.

— Я хочу написать письмо, — сказала я.

— Будет тебе, вечером. Брат сказал, что курьер вернётся к закату.

— Хорошо.

— А пока ты идёшь со мной.

Я медленно повернула голову.

Сильфи улыбнулась так, как улыбаются люди перед тем, как предложить плохую идею и назвать её оздоровительной.

— Куда?

— Тренироваться.

— Я сегодня уже занималась со стихией Воды.

— Не со стихией.

— И со стихией Жизни я тоже занималась. — Я продолжила. — Росток выжил.

— С телом, Мирочка.

Я посмотрела на неё с искренним подозрением.

— Моим?

— А чьим ещё? Моё и так идеально.

— Тут я даже спорить не буду…

Сильфи спрыгнула с подоконника.

— Погнали. Я решила, что пора учить тебя рукопашному бою.

Я моргнула.

— Зачем?

Она остановилась у двери и посмотрела на меня так, будто я спросила, зачем человеку голова.

— Потому что если кто-то подойдёт слишком близко, твоя стихия Камня может не успеть. Стихия Огня может быть неудобна. Стихия Воды может быть далеко. Стихия Жизни вообще начнёт морализировать и смотреть укоризненно. А кулак рядом всегда.

— Я сенсор и Ткач, а не...

— Не мешок с мукой, который можно унести под мышкой? Согласна. Поэтому вставай.

— Я не умею драться руками.

— Именно поэтому вставай.

— Сильфи, ты вампир.

— Молодец. Хорошая память.

— Если ты начнёшь учить меня рукопашке, я сломаюсь.

— Я буду аккуратна.

— Ты вчера сказала это вазе.

— Ваза была слабой духом.

Я посмотрела на неё. Та ваза и вправду не выдержала её пинка.

Сильфи посмотрела на меня. В коридоре за дверью кто-то из слуг прошёл так бесшумно, что я заметила движение только краем глаза.

— Ксардас знает? — спросила я.

— Конечно.

— И разрешил?

— Конечно.

— Сразу?

— Почти.

— Что значит почти?

— Сначала он сказал: «Сильфиетта, не ломай Миру». Потом подумал и добавил: «И мебель». Я считаю, это доверие.

— Я считаю, это отчаяние.

— Одно другому не мешает. Погнали.

Я встала.

Потому что если Сильфи решила, что я пойду тренироваться, у меня было два варианта: пойти самой или через пять минут обнаружить себя уже в тренировочном зале, перекинутой через её плечо. С возрастом и опытом человек учится экономить силы.

Особенно если рядом почти пятисотлетний вампир с энтузиазмом подростка и мышцами хищника.

Тренировочный зал Найтшифтов был, конечно, белым.

Я уже перестала удивляться.

Белый пол из гладких плит, белые стены, высокие узкие окна, через которые падал холодный дневной свет. На стенах — стойки с оружием: мечи, копья, кинжалы, тонкие клинки, изогнутые древки, цепи, щиты. Всё лежало так ровно, будто оружие тоже боялось испортить впечатление о доме.

В центре зала был круг из тёмного камня. Единственное пятно цвета во всём этом светлом величии. На круге не было ни рисунков, ни гербов. Просто тёмная поверхность, чуть шершавая, чтобы ноги не скользили.

— Красиво, — сказала я.

— Ага. Тут удобно падать. Контраст хороший.

— Ты умеешь вдохновлять.

— Я стараюсь.

На краю зала стояли двое гвардейцев. Они смотрели прямо перед собой и делали вид, что присутствуют только потому, что так положено. Я уже привыкла: в Найтшифте люди умели превращать неловкость в часть службы.

Сильфи сняла куртку, бросила её на скамью и осталась в облегающей серой майке и коротких перчатках без пальцев. Платформенные ботинки она, к счастью, тоже сменила на мягкие тренировочные сапоги. Я это заметила с огромным облегчением.

— Не радуйся, — сказала она.

— Я просто думаю, что если ты ударишь меня платформой, меня придётся соскребать ложками с пола.

— Ложки у тебя опытные.

— Слишком опытные.

Я вышла в круг. На мне была моя привычная тренировочная одежда: светло-серый облегающий верх с длинными рукавами, тёмные диагональные акценты, тёмно-серые леггинсы, мягкие ботинки. В замке мне предлагали платья. Красивые, дорогие, такие, что в них страшно было дышать. Я надевала их на ужины с Ксардасом из уважения к чужому дому, но для тренировок держалась за своё.

Практичная одежда — это когда ты можешь упасть, встать и не думать, что где-то плачет портной.

— Итак, — сказала Сильфи, становясь напротив. — Первое правило.

— Не умирать?

— Это базовое. Первое рукопашное: не стой там, где тебя бьют.

— Глубоко.

— Проверим.

Она шагнула вперёд.

Я увидела движение. Не полностью. Просто плечо, перенос веса, резкий разворот корпуса. Сильфи была быстрой даже тогда, когда не использовала вампирскую скорость. В ней вообще было что-то очень обидное для законов механики: она могла двигаться лениво, а потом оказывалась там, где её не должно быть.

Я успела только поднять руки.

Следующее, что я почувствовала, — пол.

Тёмный тренировочный круг оказался действительно удобным для падения. Это была плохая новость. Если зал заранее заботится о твоём падении, значит, он уверен, что падать ты будешь часто.

— Хорошо, — сказала Сильфи сверху.

Я лежала на спине и смотрела на потолок.

— В каком месте?

— Ты не ударилась головой.

— Высокая планка.

— Мы начинаем с достижимого.

Я села, потёрла плечо.

— Ты сказала, что будешь аккуратна.

— Я и была. Если бы не была, ты бы сейчас вплотную рассматривала пол лицом.

— Так почти и было.

— Значит, обучение идёт.

Я поднялась.

Следующие десять минут прошли примерно одинаково: Сильфи объясняла, я кивала, потом оказывалась на полу. Варианты были разные. На боку. На спине. Один раз на животе, с лицом в тёмный камень и очень ясным пониманием, что моя гордость осталась где-то у первой стойки.

Сильфи не била по-настоящему. Она толкала, разворачивала, подсекала, уводила мой вес и показывала, где тело само предаёт хозяина. Это было даже обиднее, чем настоящая драка. В настоящей драке можно сказать, что враг был сильнее. Тут приходилось признавать, что мои собственные колени подписали акт о капитуляции без моего участия.

— Ты слишком много думаешь, — сказала Сильфи.

— Я всегда думаю.

— Вот. Ошибка.

— Сильная заявка.

— В бою тело должно знать раньше головы.

— У меня голова привыкла быть главной.

— Значит, познакомим её с реальностью.

Она снова пошла на меня.

На этот раз я не пыталась отступить. Включила Анализ.

Зелёная рамка вспыхнула мгновенно, но не так, как при работе с камнем или водой. Она не дала таблицу Сильфи полностью. Сильфи была моей подругой, Найтшифт, вампиром, существом, к которому Анализ относился с уважением и странной осторожностью. Но Фаза 3 уже умела цепляться за сущность, а рядом — за движение.

Линии легли поверх её тела тонко, почти незаметно. Плечо. Локоть. Запястье. Бедро. Колено. Стопа.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: движение противника

Тип: прямой удар правой рукой с последующим захватом

Опора: левая нога

Смещение веса: вперёд и вправо

Уязвимость: краткая перегрузка локтевого сустава при уходе с линии

Рекомендация: шаг влево, воздействие на предплечье, разворот корпуса

──────────────

Я не успела обдумать.

И это, возможно, спасло.

Шаг влево. Рука вверх. Предплечье Сильфи скользнуло мимо моего плеча. Я поймала её запястье обеими руками, развернула корпус, как показывал зелёный контур, и потянула не на себя, а вниз и чуть в сторону.

Сильфи не упала.

Конечно, не упала. Она была вампиром, а не учебным мешком.

Но её стопа сдвинулась.

Совсем немного.

Для Сильфи это было примерно как если бы меня подняли в воздух и развернули три раза под аплодисменты.

Она замерла.

Я тоже.

Гвардейцы у стены, кажется, перестали дышать. Хотя вампиры вообще умели с дыханием обращаться подозрительно свободно.

— Эй, — сказала Сильфи.

— Что?

— Ты должна была смешно упасть.

— Прости. Я могу упасть сейчас. Чтоб не обидно тебе было.

— Уже не надо. Момент испорчен.

Я отпустила её руку. Сильфи посмотрела на своё запястье, потом на меня, потом на пол, где её нога сдвинулась с прежнего места. На лице у неё было такое выражение, будто реальность только что позволила себе дурную шутку.

— Ещё раз, — сказала она.

— Сильфи...

— Ещё.

Она пошла быстрее.

Я снова включила Анализ глубже. Зелёные линии дрогнули, но удержались. Теперь Сильфи не давала мне прямую траекторию. Она дробила движение: плечо в одну сторону, взгляд в другую, нога третьим ритмом. Человеку такое было бы трудно. Вампиру — естественно.

Анализ не успевал за всей Сильфи. Но мне и не нужно было всё.

Опора.

Центр тяжести.

Сустав.

Направление силы.

Я видела не её намерение. Я видела тело, которое это намерение уже начало выдавать.

Она ударила слева, потом резко сменила руку. Я ушла поздно, получила ладонью в плечо, но не упала. Развернулась, поймала локоть, нажала.

Сильфи хмыкнула и вывернулась, будто костей у неё никогда не было.

— Нечестно, — сказала я.

— Добро пожаловать в рукопашный бой.

— Я имела в виду твои суставы.

— Они прекрасны.

— Они нарушают ожидания.

— Скажи им это сама.

Она снова ударила.

На этот раз я упала.

Но уже не как мешок с мукой. Скорее как человек, который знает, что падает, и возражает по пути.

— Уже лучше, — сказала Сильфи.

— Я лежу.

— Зато с каким характером!

— Утешение сомнительное.

— Зато честное.

Мы продолжили.

Через полчаса я была красная, мокрая, злая и очень живая. Сильфи смеялась. Гвардейцы у стены уже не делали вид, что им всё равно, хотя лица держали. Один раз, когда я почти смогла уйти от захвата и вместо этого вцепилась Сильфи в рукав, у ближайшего гвардейца дёрнулся уголок губ.

Сильфи заметила.

— Ровен, — сказала она, не оборачиваясь.

Гвардеец вытянулся.

— Госпожа.

— Ты сейчас улыбнулся?

— Никак нет, госпожа.

— Молодец. Продолжай никак неткать дальше.

— Слушаюсь.

Я фыркнула, и Сильфи тут же толкнула меня плечом. Я потеряла равновесие, но успела поймать себя шагом назад.

— Видишь? — сказала она. — Уже не падаешь от каждого чиха.

— Это был чих плечом.

— У меня талант.

Я вытерла лоб рукавом.

— У меня сейчас руки отвалятся.

— Не отвалятся. Я бы заметила.

— Спасибо, медицинское заключение от вампира звучит успокаивающе.

— А то.

Она вдруг стала серьёзнее.

— Давай ещё раз. Медленно.

Мы встали друг напротив друга.

Сильфи подняла руку, показывая траекторию. Я повторила. Она поправила мне локоть, потом плечо, потом поставила ладонь мне между лопаток и слегка надавила.

— Не зажимайся. Ты держишь спину так, будто ждёшь удара.

— Я и жду.

— Вот поэтому и получаешь.

— Замкнутый круг.

— Разомкни.

Она отошла.

Я вдохнула.

Зал вокруг стал тише. Белые стены, тёмный круг, холодный свет, два гвардейца у стены. Где-то за окнами кричала птица. Или, может, это был кто-то из замковых слуг. В замке я уже ничему не удивлялась.

Сильфи двинулась.

На этот раз я не стала ждать полного сигнала от Анализа. Он подсветил опорную ногу, едва заметное напряжение в бедре, короткий провал веса перед рывком. Я шагнула сама. Не туда, куда убегала раньше, а внутрь, ближе к ней.

Это было страшно.

Очень.

Всё тело хотело отступить от вампира, который идёт на тебя. Но Сильфи сама говорила: не стой там, где тебя бьют. Иногда это место находилось снаружи. Иногда — прямо там, куда ты боялась войти.

Я вошла под её руку, повернула корпус, упёрлась плечом в её бок и поддела её бедро своим коленом.

Сильфи качнулась.

Не упала.

Но качнулась уже заметно.

И улыбка у неё исчезла.

На секунду.

Потом вернулась.

— Вот это уже было нагло.

Я замерла, тяжело дыша.

— Получилось?

— Почти.

— Почти — это сколько?

— Для человека, который утром умел только красиво падать, — преступно много.

Я улыбнулась, не сразу поняв, что улыбаюсь.

— Анализ помогает.

— Вижу.

Сильфи произнесла это легко. Но глаза у неё стали тише.

Я уже знала это «тише».

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Сильфи.

Она отступила, потянулась, будто разминала плечи.

— Ты пугающе быстро учишься, знаешь?

— Это потому, что я в прошлой жизни много лежала и копила энергию на будущее.

Сильфи рассмеялась.

Смех был настоящий. Но не весь.

— Ну да. Великая стратегия: двадцать лет накапливать лежание, потом всех бесить.

— Восемнадцать.

— Что?

— Восемнадцать лет. Мне было восемнадцать, когда я умерла.

Сильфи замолчала.

Я поняла, что сказала это слишком спокойно. Даже при страже, хоть это и тайна. Но Серебряная Гвардия на то и лучшие из лучших, чтобы хранить такого рода тайны.

Иногда прошлую жизнь я вспоминала так, будто говорила про книгу, прочитанную давно. А иногда фраза выходила из меня и оставляла в воздухе ледяной край.

Сильфи подошла и легко ткнула меня пальцем в лоб.

— Тогда тем более. Нечестно. Ты восемнадцать лет качала мозг, теперь качаешь тело. Остановись, дай остальным почувствовать себя прилично.

Я улыбнулась.

— Не могу. У меня расписание.

— Ненавижу расписания.

— Да, я заметила.

От двери раздался спокойный голос:

— Зато расписания любят, когда их соблюдают.

Мы обе повернулись.

Ксардас Найтшифт стоял у входа в зал. Высокий, прямой, в тёмной одежде без лишних украшений. На фоне белого камня он выглядел как линия, проведённая чёрными чернилами по чистой странице. И как обычно, никто не слышал, когда он вошёл.

Сильфи тут же скривилась.

— Брат, ты мог бы хоть раз кашлянуть перед появлением.

— Мог бы.

— Но не будешь.

— Не вижу причины.

— Причина — моё сердце.

— Оно выдержит.

— Ты вечно так говоришь.

— И пока не ошибался.

Я спрятала улыбку в рукав.

Ксардас перевёл взгляд на меня.

— Как тренировка?

— Я узнала, что пол здесь очень качественный.

— Его выбирали с учётом этого.

— Обнадёживает.

Сильфи сложила руки на груди.

— Мирочка почти уронила меня.

Ксардас посмотрел на неё.

— Почти?

— На полпальца.

— Значит, не почти.

— Брат!

— Я ценю точность.

— Точность иногда портит драму.

— Драма редко помогает выжить.

— Ох, как же с тобой весело на праздниках.

Ксардас не ответил. Он смотрел на тёмный тренировочный круг, на мои руки, на Сильфи, потом снова на меня. Его лицо оставалось спокойным, но я уже немного научилась читать Найтшифтов. У Ксардаса тревога не выходила наружу. Она становилась порядком.

— Сильфиетта права, — сказал он. — Тело должно успевать за решением. Ваш дар помогает вам видеть больше, чем обычный Ткач. Но если тело не успевает выполнить увиденное, преимущество превращается в задержку.

Я кивнула.

— Я поняла.

— Продолжайте, но без перегруза.

Сильфи вскинула руку.

— Я же аккуратно.

Ксардас посмотрел на неё.

Молчание продлилось две секунды.

— Ладно, — сказала Сильфи. — Относительно аккуратно.

— Это ближе к правде.

Он уже собирался уйти, но остановился.

— Госпожа Мира.

— Да?

— Вечером будет письмо из Смелого Валуна. После ужина я передам его вам лично.

— Спасибо.

— И ещё. Сегодня ночью вы плохо спали.

Я замерла.

Сильфи сразу повернулась ко мне.

— Что?

— Я спала нормально.

Ксардас не стал спорить. Это было хуже.

— В замке слышно многое. Даже когда никто не подслушивает.

— Это звучит так, будто замок подслушивает сам.

— Иногда мне тоже так кажется, — сказал Ксардас.

Вот за это я его уважала. Он умел произносить жуткие вещи так, что становилось понятно: да, жутко, но расписание составлено.

— Если будут сны, ощущения, зов, давление, любые изменения, связанные с северным крылом, вы скажете мне сразу.

Полукорона.

Он не произнёс слово. В зале были гвардейцы. Они, вероятно, знали больше, чем обычные люди, но Найтшифты не разбрасывались лишними формулировками.

— Скажу, — ответила я.

— Хорошо.

Он вышел.

Сильфи проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.

— Ты плохо спала?

— Немного.

— Из-за Короны?

— Нет. Просто...

Я посмотрела на белые стены.

— Просто дом далеко.

Сильфи не стала шутить сразу.

И это было необычно.

Она подошла, взяла мою руку и сжала пальцы. Ладонь у неё была прохладная. Вампирская. Но хватка живая.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она.

— Что?

— Пока не знаю. Но что-нибудь неразумное.

— Это обещание?

— Это стиль жизни.

К вечеру я получила письмо.

Ксардас действительно передал его лично, после ужина, в малой гостиной. Ужин в замке был отдельным испытанием: длинный стол, тихие слуги, блюда, и ощущение, что каждая вилка знает больше об этикете, чем я. К счастью, Сильфи сидела рядом и время от времени шептала мне полезные советы.

Например: «эту штуку едят маленькой ложкой, но если она тебе не нравится, я отвлеку слугу».

Или: «не бери левую вилку, она для рыбы, даже если рыбы тут нет, потому что аристократия странная».

Или: «если брат смотрит слишком долго, сделай вид, что глубоко уважаешь соус».

После третьего совета Ксардас сказал:

— Я слышу.

Сильфи ответила:

— Я знаю.

И продолжила шептать тише на полтона.

Письмо было от мамы.

Бумага простая, деревенская, знакомая. Не дорогая белая бумага Найтшифт, не плотные листы Бладспоун, а обычный лист, где чернила чуть расплывались в волокнах. Я провела пальцем по сгибу и вдруг поняла, что скучала даже по этому.

Мамина рука была ровной. Чуть крупнее, чем моя. Она всегда писала так, будто каждую букву ставила на место, как горшок на полку.

«Доченька.

У нас всё спокойно. Правда спокойно, не как тогда, когда я говорю спокойно, чтобы ты не волновалась. Стражи Найтшифт стоят у дорог, но деревенские уже перестали на них коситься каждые пять минут. Лана сказала, что если они будут стоять так прямо, у неё на них спина заболит. Один снежный баран пытался съесть ремешок на сапоге у высокого гвардейца. Гвардеец посмотрел. Баран передумал. Я впервые увидела, как баран принимает разумное политическое решение.

Ложки не летали уже четыре дня. Черпак ведёт себя прилично. Нож для масла скучает, наверное.

Отец тренируется. Не перегружается. Я слежу. Он говорит, что я слежу слишком хорошо. Это неправда, я слежу ровно настолько, насколько надо.

Хорун просил передать, что если ты в замке расслабишься, он узнает. Как он узнает, не сказал. Рю передал, что держит Гнездо под контролем. Хорун при этом кашлянул.

Ешь нормально. Спи нормально. Не спорь с Ксардасом больше, чем нужно. Сильфи передай, что если она тебя плохо кормит, я приеду и накормлю её тоже.

Люблю.

Мама.»

Я перечитала письмо два раза.

На третьем месте, где снежный баран принимал разумное политическое решение, я рассмеялась. Тихо, но по-настоящему.

Сильфи сидела на подлокотнике кресла рядом и заглядывала мне через плечо совершенно без стыда.

— Твоя мама угрожает меня накормить?

— Да.

— Страшная женщина.

— Очень.

— Я из безумного уважения это говорю.

Я сложила письмо, но не убрала. Держала его в руках.

Ксардас стоял у камина. Огонь в Найтшифте тоже был странный: горел ровно, красиво, без обычного домашнего треска. Даже пламя тут держало осанку.

— Есть ответ? — спросил он.

— Будет, — сказала я. — Завтра напишу.

— Бумагу принесут утром.

— Спасибо.

Сильфи вдруг спрыгнула с подлокотника.

— Брат.

Ксардас чуть повернул голову.

— Нет.

Я моргнула.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать! — возмутилась Сильфи.

— Я знаю тебя.

— Это предвзятость.

— Это опыт.

— Я хотела предложить полезное.

— Сомневаюсь.

— Ты ранишь мою юную душу.

— Она восстановится.

Я смотрела на них как на очень странный теннисный матч.

— Что ты хотела предложить? — спросила я.

Сильфи мгновенно повернулась ко мне, будто только этого и ждала.

— Меридиан.

У меня внутри что-то подняло голову.

— Что Меридиан?

— Поедем.

— Зачем?

Она посмотрела на меня снизу вверх с выражением человека, которому пришлось объяснять очевидное.

— За платьями.

Я медленно моргнула.

— За чем?

— За платьюшками, Мирочка. За нормальными красивыми платьюшками. За тканями. За обувью. За тем, что спасёт тебя от вечного образа «юная ученица каменного сарая».

— У меня есть одежда.

— У тебя есть, но она плохая.

— Это хорошая одежда.

— Она хорошая, когда ты собираешься тренироваться, копать грядки, спорить с ростком или падать на тёмный круг. Но ты сейчас живёшь в замке. Тут даже подушки выглядят красивее тебя.

— Я не собираюсь выигрывать в красоте, особенно с подушками.

— Вот поэтому тебе нужна моя помощь.

Ксардас закрыл глаза.

Я поняла, что он делает так не от усталости. Он считает. Вероятности, риски, маршрут, охрану, политические последствия, Сильфи. Особенно Сильфи. Сильфи в любой формуле была переменной с клыками.

— В Смелый Валун нельзя, а в Меридиан можно? — спросила я.

Ксардас открыл глаза.

— Смелый Валун сейчас привязан к недавнему конфликту с Лаписом. Любое ваше появление там после моего вмешательства снова привлечёт внимание.

— А Меридиан?

— Меридиан — вампирский город. Там достаточно Найтшифтов, Бладспоунов и малых родов, чтобы ваше присутствие не выглядело событием.

Сильфи торжествующе подняла палец.

— Видишь? Я полезная.

— Я ещё не разрешил, — сказал Ксардас.

— Но уже почти.

— Сильфиетта.

— Брат.

Они посмотрели друг на друга.

Иногда я забывала, что разница между ними не сводится к возрасту и статусу. Ксардас был Лордом. Сильфи — его младшей сестрой, хаотичной, шумной, странной, но всё равно принцессой замка Найтшифт. И когда они смотрели друг на друга вот так, в тишине, становилось видно: за шутками, раздражением и вечным «брат» — огромная старая связь, где приказ не всегда был приказом, а забота редко называлась заботой.

— Маршрут через северную лесную дорогу, — сказал Ксардас наконец. — Без остановок. Двое гвардейцев сопровождения. В город — только через восточные ворота. Покупки в квартале родовых лавок. Никаких «Алых шёпотов».

— Брат!

— Никаких.

— Это культурное место.

— Это место, где ты однажды начала драку с тремя Младшими из рода Сумеречного Двора за то, что они плохо хлопали музыкантам.

— Они хлопали мимо ритма.

— Тем более никаких «Шёпотов».

Я прикрыла рот ладонью.

Сильфи повернулась ко мне.

— Не смей смеяться. Это была принципиальная позиция.

— Конечно.

— Музыка требует уважения.

— Я верю.

Ксардас посмотрел на меня.

— Если вы не хотите ехать, никто не будет настаивать.

Я опустила взгляд на мамино письмо.

Я хотела домой. До боли. До ощущения пустоты под грудиной.

Но домой сейчас нельзя. Я понимала это. Ненавидела, но понимала.

Меридиан не был домом. Зато он был не белой комнатой, не белым коридором, не белым двором, где даже тень лежала ровно. Меридиан был городом, где я однажды ехала ночью с Сильфи и думала, что у меня наконец-то есть подруга. Городом, где люди косили под вампиров, где огни горели так, будто кто-то рассыпал в долине горячие угли, где музыка била в грудь и ноги болели потом так, что даже воспоминание о них вздрагивало.

И ещё там были платья.

Я не была уверена, что платья — достаточная причина рисковать.

Но я была уверена, что если ещё неделю просижу в белом замке, начну разговаривать с подушками.

А подушки Найтшифт, скорее всего, ответят с этикетом.

— Я хочу, — сказала я.

Сильфи просияла.

Ксардас кивнул.

— Завтра после полудня. Вернуться до темноты.

— До темноты? — переспросила Сильфи. — Брат, Меридиан красивее ночью.

— До темноты.

— Но...

— Сильфиетта.

— Ладно, ладно. До темноты. Мы просто купим платья, обувь, пару украшений, может быть, перчатки, возможно...

— Сильфи.

— Я сокращаю список в уме.

— Это пугает, — сказала я.

— С тебя ещё даже мерки не снимали.

— Вот теперь это пугает сильнее.

Сильфи схватила меня за руку.

— Мирочка, завтра у тебя будет нормальная жизнь.

— Нормальная жизнь — это покупка платьев под охраной вампиров?

— В нашем мире — да.

Я посмотрела на Ксардаса.

Он не улыбался. Но в алых глазах было что-то мягче обычного.

— Иногда, — сказал он, — даже укрытие должно иметь окна.

Я не сразу нашла ответ.

— Спасибо.

Он кивнул.

Сильфи уже строила планы. По лицу было видно: внутри её головы Меридиан горел огнями, ткани разворачивались волнами, а я, несчастная жертва дружбы, обречённо стояла посреди примерочной.

И впервые за две недели я поймала себя на том, что жду завтра.

Почти без страха.

Почти.

Утро началось с того, что Сильфи принесла мне список.

Длиннющий.

— Нет, — сказала я, даже не дочитав до середины.

— Ты ещё не видела пункт про сапожки.

— Тем более нет.

— Мирочка, ты не можешь жить на одной тренировочной одежде и двух приличных костюмах.

— Могу. Я проверяла.

— Так не живут. Так сопротивляются моде.

— Мода справится.

— Не без меня.

Я сидела за столом в своей комнате и писала ответ маме. Сильфи устроилась напротив, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела на меня так, будто я была особенно упрямым котом, который не хочет залезать в подаренную корзинку.

«Мама, у меня всё хорошо. Правда хорошо. Не как тогда, когда я говорю хорошо, чтобы ты не волновалась.»

Я остановилась, перечитала и поморщилась.

— Что? — спросила Сильфи.

— Я начинаю писать как мама.

— Это плохо?

— Это неизбежно.

— Звучит как семейная техника.

— Осваивается годами.

Сильфи фыркнула.

Я продолжила.

«Замок белый, красивый и страшно аккуратный. Я ещё ничего не сломала, что считаю личным достижением. Сильфи учит меня рукопашному бою. Пока пол побеждает, но уже не всегда с большим отрывом. Ксардас следит за всем так спокойно, что иногда хочется проверить, не записывает ли он даже мои вдохи.

Сегодня мы едем в Меридиан за одеждой. Да, я знаю, что ты сейчас улыбнулась. Нет, я не позволю Сильфи купить мне всё, что она захочет. Наверное.

Папе скажи: я тренируюсь, не перегружаюсь, стихия Воды слушается лучше, стихия Жизни всё ещё смотрит на меня как на дурно воспитанного врача. Я скучаю.

Очень.

Люблю.

Мира.»

Я долго смотрела на предпоследнее слово.

Потом поставила точку.

Сильфи молчала.

Это было так подозрительно, что я подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Ты молчишь.

— Я умею.

— Сомневаюсь.

Она показала мне язык. Очень зрело для существа старше некоторых государств.

— Просто думаю, что твоя мама будет рада.

— Потому что я еду за платьями?

— Потому что ты написала «очень». Родители такое любят.

Я сложила письмо, вложила в конверт и провела пальцем по краю.

— Ты скучаешь по ним? — спросила я.

Сильфи отвела взгляд к окну.

— По кому?

— По... ну. По своим. Когда ты далеко.

Она пожала плечом.

— Я почти всегда дома. Или рядом. Или в Меридиане, где все знают, кому жаловаться, если я что-то испортила.

— Очень удобно.

— Ага.

Она помолчала.

— Я скучала по брату, когда он уезжал надолго. В детстве. Потом перестала говорить, что скучаю, потому что Найтшифты не скучают. Они ждут, выдерживают, хмурятся и подписывают бумаги.

— А ты?

— А я портила занавески.

— Логично.

— Мне казалось, если испортить достаточно занавесок, кто-нибудь вернётся быстрее.

Я посмотрела на неё мягче.

— Работало?

— Нет. Но занавески страдали честно.

Мы улыбнулись друг другу.

И снова что-то тихое прошло между нами. Не громкое признание, не драматический момент. Просто понимание: скучать можно по-разному. Кто-то пишет письмо. Кто-то портит занавески. Кто-то тащит подругу за платьями, потому что не знает, как иначе вытащить её из тоски.

К полудню я была готова.

По мнению Сильфи — недостаточно.

— Ты едешь покупать красивую одежду в том, в чём тренируешься? — спросила она, окинув меня взглядом.

— Это чистая одежда.

— Такой ответ не принимается.

— Это удобная одежда.

— Этот тоже не принимается.

— Это одежда.

— Вот именно.

В итоге она заставила меня переодеться в тёмные брюки, мягкие сапоги, чёрную рубашку и короткий серый жакет с тонкой зелёной отделкой. Тот самый официальный костюм, который мне подарили после союза, я носила редко, но здесь Сильфи оказалась права: для Меридиана он подходил лучше. Достаточно приличный, чтобы не выглядеть деревенской потеряшкой. Достаточно удобный, чтобы я могла двигаться, если что-то пойдёт не так.

Я сказала это вслух.

Сильфи закатила глаза.

— Мирочка, мы едем за платьями, не на войну.

— С моим опытом эти категории иногда пересекаются.

— Мрачно, но честно.

Она поправила мне воротник и отступила.

— Вот. Уже лучше. Зелёная отделка тебе идёт.

— Потому что глаза?

— Потому что ты у нас ходячая зелёная проблема.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Во дворе нас ждал лёгкий закрытый экипаж. Не слишком роскошный, но явно Найтшифт: тёмное дерево, серебристые крепления, глубокие сиденья, маленький герб у дверцы. Сильфи посмотрела на него с лёгким разочарованием.

— Я хотела верхом.

— Мы едем за платьями, — сказала я. — Их потом на лошадь повесишь?

— Могла бы.

— Нет.

— Ты быстро портишься в аристократическом обществе.

У экипажа стояли двое гвардейцев. Один — тот самый Ровен из тренировочного зала, высокий, светловолосый, с лицом человека, которому приказали никогда не удивляться. Второго звали Илар. Он был темнее, ниже, с коротко подстриженными волосами и очень спокойными руками. Оба носили серебристо-тёмные доспехи Серебряной Гвардии, лёгкие для вампиров и неприлично тяжёлые для моей самооценки.

Ксардас вышел проводить нас лично.

Это сразу испортило ощущение простой поездки.

Когда тебя провожает Лорд Найтшифт с лицом древнего договора, мозг вспоминает, что мир опасен, даже если ты собираешься покупать платья.

— Маршрут знаете, — сказал он гвардейцам.

— Да, мой лорд, — ответил Ровен.

— В городе не разделяться.

— Да, мой лорд.

— Если появится хоть малейший признак слежки, возвращаетесь.

— Да, мой лорд.

Сильфи вздохнула.

— Брат, мы до лавки едем, а не штурмовать крепость.

— Именно поэтому я говорю это сейчас, а не после штурма крепости.

— Логично. Ненавижу.

Ксардас посмотрел на неё.

— Сильфиетта.

Она сразу перестала улыбаться.

Всего на секунду. Но в этой секунде она была не смешной готичной катастрофой, а Найтшифт. Старая кровь, алые глаза, тонкая линия между шуткой и клыками.

— Я поняла, — сказала она тише. — Я буду рядом с Мирой.

— Всегда.

— Всегда.

Он кивнул.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Мира. Хорошего дня.

Это прозвучало просто.

И от этого почему-то стало теплее.

— Спасибо.

Сильфи первой забралась в экипаж, потом протянула мне руку с таким видом, будто приглашала на бал, а не в транспортное средство. Я приняла её руку, потому что спорить при Ксардасе о драматизме посадки в экипаж было выше моих сил.

Дверца закрылась.

Колёса мягко тронулись по белому камню двора.

Замок Найтшифт начал отступать за окнами: колонны, арки, высокие стены, чёрные ворота, серебристые фигуры гвардейцев. Я смотрела, пока белый дом не остался позади.

Сильфи устроилась напротив, закинула ногу на ногу и достала из внутреннего кармана сложенный лист.

— Итак.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что там.

— Список.

— План победы.

— Над моим гардеробом?

— Над твоим упрямством.

Я прислонилась к спинке сиденья.

— Я соглашусь на одно платье.

Сильфи посмотрела на меня с ужасом.

— Одно?

— Хорошее.

— Одно хорошее платье — это трагедия с рукавами.

— Два.

— Пять.

— Два.

— Четыре и одно простое.

— Два, и одно простое, если оно правда простое.

— Ты торгуешься как старый вампир.

— Я училась у лучших.

Она довольно улыбнулась.

— Ладно. Три. Но я выбираю ткани.

— Я утверждаю.

— Ты вредная.

— Я выжила благодаря этому.

— Тоже аргумент.

Дорога к Меридиану из замка Найтшифт была мне знакома кусками, как сон, который вспоминается не полностью. В прошлый раз я ехала ночью, верхом, в слишком красивой одежде, с сердцем, которое всё ещё не верило, что у меня есть подруга. Тогда каждый огонёк казался чудом. Каждый поворот — приключением. Каждый звук леса — обещанием, что жизнь может быть другой.

Теперь был день.

Лес выглядел обычнее. Высокие стволы, свет между ветками, мох у камней, узкая дорога, укреплённая там, где часто проходили экипажи. И всё равно где-то внутри я ждала, что впереди вспыхнут знакомые огни, хотя до вечера было далеко.

Сильфи рассказывала про лавки.

— У старой Нэлы ткани лучшие. Она мерзкая, но гениальная. Если скажет, что цвет тебе не идёт, не спорь. Она однажды сказала Виктории, что оттенок плаща делает её похожей на вдову с плохим вкусом.

— И выжила?

— Виктория купила другой плащ.

— Сильная женщина эта Нэла.

— Нэла? Да. Она страшнее некоторых командиров.

Я улыбнулась.

— А если мне ничего не понравится?

Сильфи посмотрела на меня с искренним недоумением.

— В Меридиане? Ничего? Мирочка, иногда ты говоришь вещи, за которые в культурных местах дают веером по пальцам.

— У меня нет веера.

— Купим.

— Нет.

— Записала как «возможно».

Экипаж качнулся на повороте. Ровен ехал впереди верхом, Илар — чуть позади. Сильфи то и дело выглядывала в окно, называла знакомые места, вспоминала истории, половина которых начиналась словами «я тогда вообще ничего плохого не хотела» и потому вызывала у меня глубокое недоверие.

Примерно через час дорога стала шире.

Впереди, между деревьями, мелькнула тёмная линия реки. Мост. Дальше должны были начаться внешние дороги Меридиана, первые склады, родовые лавки за пределами плотной городской застройки, потом ворота. Мы ещё не вошли в город, но воздух уже изменился: в нём появился запах дыма, влажного камня, дорогих масел, лошадей и чего-то сладкого, пряного, городского.

Меридиан.

Я узнала его раньше, чем увидела.

— Помнишь? — спросила Сильфи мягче.

— Помню.

— В прошлый раз у тебя были глаза, как у человека, которого украли на праздник.

— Меня почти украли.

— Я пригласила.

— Через глухую зону стены.

— Детали.

Я повернула голову к окну.

Впереди сквозь редкие деревья уже виднелись крыши. Та же чёрно-багровая россыпь в долине, только при дневном свете она выглядела не как угли, а как драгоценные камни, сложенные на тёмную ткань. Высокая башня в центре ловила солнце узким остриём. У моста двигались фигуры. Слишком далеко, чтобы различить лица, но достаточно близко, чтобы почувствовать город.

Я вдруг поняла, что улыбаюсь.

— Вот, — сказала Сильфи. — Уже лучше. Платья спасают душу заранее.

— Мы ещё ничего не купили.

— Душа верит в процесс.

Экипаж замедлился.

Не резко. Просто колёса стали идти тяжелее.

Я сначала решила, что дорога перед мостом неровная. Потом увидела, как Ровен впереди чуть повернул голову. Илар за нашим экипажем тоже изменил положение: не вытащил оружие, но рука опустилась ближе к рукояти.

Сильфи перестала улыбаться.

Вот так просто.

Лицо то же. Глаза те же. Но всё лёгкое исчезло, как будто его срезали ножом.

— Мира, — сказала она тихо. — Не двигайся резко.

У меня по спине прошёл холод.

Я включила Анализ.

Зелёная рамка появилась перед глазами, но не нашла человека сразу. Она скользнула по дороге, по колёсам, по камням у обочины. Нити стихии Камня были плотнее обычного. Слишком плотные. Будто кто-то сжал землю в кулак и держал.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Зона: дорожное полотно

Состояние: принудительное уплотнение стихии Камня

Источник: внешний Ткач

Резонанс источника: синий

Опасность: высокая

──────────────

— Сильфи, — сказала я.

— Вижу.

— Синий резонанс.

— Плохо.

Впереди Ровен резко поднял руку.

— Стой!

Экипаж остановился.

Секунду ничего не происходило.

Птицы в лесу молчали.

Река под мостом шумела слишком спокойно.

Потом женский голос справа от дороги произнёс:

— Каменный Гроб.

Земля вокруг Ровена и Илара взорвалась вверх.

Не камнями. Не осколками. Плитами.

Четыре тёмные стенки поднялись из дорожного полотна вокруг каждого гвардейца, сомкнулись быстрее, чем я успела вдохнуть. Сверху ударила пятая плита. Звук был глухим, тяжёлым, как если бы сама дорога закрыла две каменные ладони.

— Ровен! — Сильфи уже была у дверцы.

Я дёрнулась следом, но она выставила руку.

— Внутри!

— Они живы?

Я включила Анализ на ближайший каменный саркофаг. Рамка дрогнула.

— Живы, — выдохнула я. — Их заперли.

— Пока что, — сказала Сильфи.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: техника стихии Камня

Название: Каменный Гроб

Назначение: изоляция цели, подавление движения, блокировка внешнего вмешательства

Состояние целей: живы

Риск удушья: низкий при текущей конфигурации

Прочность: высокая

──────────────

В её голосе уже появились клыки.

Дверца экипажа распахнулась.

Сильфи вышла первой — не выпрыгнула, не сорвалась, а именно вышла. Плавно, спокойно, со страшной аккуратностью. Это было хуже любого рывка.

Я вышла следом.

На дороге перед нами стояли две девушки.

Одна — слева, ближе к лесу. Тёмно-каштановые волосы собраны в высокий практичный хвост. Чёрный плотный боевой костюм, поверх — сегменты самурайских бронепластин на плечах, груди, бёдрах и голенях. Без лишней роскоши. Без театра. Она стояла ровно, устойчиво, будто дорога под её ногами принадлежала ей по праву. Лицо спокойное, красивое, почти мягкое. Только глаза были внимательными и очень холодными в своей сосредоточенности.

Вторая стояла чуть впереди.

Медно-рыжие волосы в высоком хвосте, красно-чёрный боевой костюм, открытый настолько, насколько вообще позволяла практичность боя, и что-то длинное в руке, вдоль лезвия которой дрожал жар. Что-то самурайское, из моей прошлой жизни. Воздух вокруг неё подрагивал. От неё веяло нагретым металлом, пеплом и желанием ударить первой, второй и третьей.

Она улыбнулась.

— Ну наконец-то, — сказала рыжая. — Я уже думала, эта дорога состарится раньше, чем вы доедете.

Тёмно-каштановая даже не посмотрела на неё.

— Хибана. Меньше шума.

— Цубаки, у нас засада. Засады без шума — скука.

— Засады без шума эффективнее.

— Вот поэтому тебя не зовут на весёлые задания.

Сильфи слегка наклонила голову.

— Милые девочки, вы точно хотите начать знакомство с того, что закрыли моих гвардейцев в каменные коробки?

Рыжая перевела взгляд на неё. Улыбка стала шире.

— О, а ты забавная.

— А ты рыжая. Мы все умеем наблюдать.

Воздух между ними стал острее.

Цубаки шагнула на полшага вперёд.

— Стражи живы. Не тратьте время. Нам нужна Мира Ишиками.

У меня внутри всё стало очень тихим.

Моё имя прозвучало на дороге к Меридиану спокойно. Профессионально. Как цель в списке.

Я подняла взгляд и включила Анализ.

Сначала рыжая.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Хибана Хиномори, 20 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Стихии: стихия Огня, Лава

Статус: Ночная Ведьма, штурмовая боевая единица

Опасность: высокая

──────────────

Потом вторая.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Цубаки Исида, 20 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Стихия: стихия Камня

Статус: Ночная Ведьма, защитная боевая единица

Опасность: высокая

──────────────

Ночные Ведьмы.

Я раньше не слышала это название. Но Анализ выдал его так уверенно, будто оно давно существовало в мире и просто ждало момента, чтобы встать передо мной на дороге.

Хибана перехватила нагинату двумя руками. Вдоль лезвия пробежала тонкая красная линия жара.

— Ну что, Мира Ишиками? — спросила она. — Пойдёшь с нами красиво или устроим проверку прямо здесь?

Цубаки сказала тише:

— Сопротивление нежелательно. Но допустимо.

Сильфи показала клыки.

— О, девочки. Вы вообще не туда пришли.

Я почувствовала под ногами чужой Камень. Почувствовала, как за спиной в каменных гробах живы Ровен и Илар. Почувствовала, как зелёный резонанс поднимается во мне, холодный и глубокий.

До Меридиана оставалось совсем немного.

Мы почти доехали за платьями.

Почти.

Глава 9. Каменный Гроб

Анализ вспыхнул первым.

Рыжая девушка стояла на дороге с таким видом, будто весь мир был обязан освободить ей место для удара. Жар вокруг её оружия дрожал тонкой красной каймой, камешки у сапог потрескивали от температуры, и даже воздух рядом с ней казался натянутым.

Рамка легла на неё чётко, без задержки.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Хибана Хиномори, 20 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Стихии: стихия Огня, стихия Лавы

Статус: Ночная Ведьма

Роль: алая штурмовая ведьма

Опасность: высокая

──────────────

Подсказка: Оружие – нагината.

Синяя. Огонь и Лава. Штурмовая роль. Высокая опасность. Нагината, точно. Спасибо, Анализ.

До Меридиана мы почти доехали, зато теперь у нас на дороге стояла девушка, которую мой внутренний справочник по выживанию вежливо обозначил как “высокая опасность”.

Я перевела взгляд на вторую.

Цубаки Исида не улыбалась. Она стояла спокойно, ровно, с весом на обеих ногах. Каменные пластины на её броне срослись с образом так плотно, что украшением их назвать язык не поворачивался. Вокруг неё стихия Камня лежала плотным слоем, как хорошо уложенный фундамент. Она даже дышала так, будто считала такты боя заранее.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Цубаки Исида, 20 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Стихии: стихия Камня

Статус: Ночная Ведьма

Роль: каменная ведьма, защитница строя

Опасность: высокая

Текущая техника: Каменный Гроб

Цели техники: Ровен Найтшифт, Илар Найтшифт

Состояние целей: живы, движение заблокировано

──────────────

Хибана крутанула нагинату. По лезвию скользнула красная искра жара.

— Ну что, Мира Ишиками? — спросила она. — Пойдёшь с нами красиво или устроим проверку прямо здесь?

Цубаки добавила спокойнее:

— Сопротивление нежелательно. Но допустимо.

Сильфи рядом тихо фыркнула.

— У вас, девочки, потрясающее чувство момента. Мы ехали за платьями.

Хибана моргнула.

— За чем?

— За платьями, — повторила Сильфи. — Красивыми. Дорогими. Чтобы моя подруга перестала выглядеть как человек, которого воспитала каменная плита и три тетради. А вы, значит, решили устроить засаду.

— Сильфи… — сказала я тихо.

— Я сейчас очень культурная, Мира. Почти праздничная.

Хибана усмехнулась.

— Какая шумная вампирша.

— А ты какая горячая рыжая проблема.

Цубаки чуть повернула голову к Хибане.

— Цель — Мира. Вампирша — вторичный риск.

Сильфи улыбнулась так, что стали видны клыки.

— Ой. Вторичный. Как мило.

Я не стала ждать, пока обмен любезностями превратится в первый удар. Зелёный резонанс поднялся во мне плавно, холодно и глубоко. Мир стал яснее. Камень под ногами, жар впереди, кровь в запястьях Сильфи, напряжение в плечах Хибаны, неподвижный центр тяжести Цубаки.

Анализ отметил четыре траектории нападения Хибаны. Две прямые, одна боковая, одна обманная. Цубаки держала Каменный Гроб и параллельно собирала под дорогой второй узор. Если я сейчас рвану к стражам, нас отрежут от экипажа. Если останусь у дверцы, Хибана загонит нас жаром к правой обочине. Если Сильфи бросится первой, Цубаки поднимет каменные зубья на линии её рывка.

Анализ давал мне данные. Дальше думать приходилось самой.

— Сильфи, слева не уходи, — сказала я.

— Почему?

— Там её камень уже ждёт твои ботинки.

— Мои ботинки требуют уважения.

— Тогда пусть стоят справа.

Хибана рассмеялась.

— Вы правда планируете говорить до утра?

Она ударила первой.

Нагината описала полукруг, и с лезвия сорвался широкий огненный серп. Не хаотичная вспышка, не показная атака для запугивания. Тонкая кромка жара шла низко, точно по линии колен. Если бы я прыгнула, сверху уже ждала бы вторая волна — её пальцы собирали жар над древком.

Я шагнула вперёд.

Камень поднялся передо мной наклонной плитой. Огненный серп ударил по ней, расплескался жаром, и я тут же провела по внутренней стороне плиты тонкий слой воды, взятой из луж вчерашнего дождя. Вода зашипела, пар ударил вверх белой стеной. Хибана на долю секунды потеряла меня из виду.

Этого хватило.

Я выдернула из дороги три узких каменных шипа и вонзила их в землю перед её ногами. Хибана отпрыгнула, ровно туда, где Анализ отмечал удобную точку для следующего удара. Я уже держала там маленький каменный уступ.

Она наступила на него, почувствовала изменение опоры и резко перенесла вес. Красиво. Быстро. Тело у неё было тренированное, реакция — почти идеальная.

Почти.

Сильфи прошла справа красной тенью.

Хибана успела развернуть нагинату, древко встретило кровавый клинок Сильфи со звоном. От удара во все стороны брызнули алые капли. Сильфи уже успела порезать пальцы о маленькие лезвия на кольцах. Кровь вытянулась в две узкие багровые сабли, живые, глянцевые, слишком красивые для того, чтобы быть чем-то безопасным.

— О, — сказала Хибана. — Кровавые игрушки.

— Авторская работа моей сестры, — ответила Сильфи и ударила снова.

Цубаки двинулась в тот же миг.

Дорога под Сильфи поднялась плитой. Я успела поймать движение Камня краем зрения. Слишком поздно для полного разрушения, достаточно быстро для смещения.

Я ударила своим узором в левый край плиты. Не разбила. Только толкнула. Плита пошла косо. Сильфи, которая уже отталкивалась, получила под ногами наклонную площадку вместо ловушки. Она использовала её как трамплин.

— Зачёт! — крикнула она и взлетела выше, чем планировала Цубаки.

Цубаки посмотрела на меня.

В её взгляде не было раздражения. Только поправка расчёта.

— Камень у неё сильнее отчёта, — сказала она.

— Значит, будет веселее! — Хибана развернулась, и жар вокруг неё стал гуще.

Веселее. Конечно. У людей очень странные критерии веселья.

Цубаки подняла правую руку.

По дороге пошла дрожь. Каменные пластины одна за другой вырастали из земли, формируя сужающийся коридор. Они не давали нам разбежаться в стороны, сжимали пространство, направляли нас в нужное место. Хибана тут же двинулась по центру, собирая жар вдоль лезвия нагинаты.

Командная работа. Цубаки ограничивает поле. Хибана давит. Меня ведут, как воду по желобу.

Я стиснула зубы.

Анализ подсветил слабые точки каменного коридора. Их было слишком много. И слишком мало времени. Ломать всё сразу — пустая трата энергии. Бить в Хибану — Цубаки закроет. Рвать Каменный Гроб — риск задеть Ровена и Илара.

Я выбрала участок под собственными ногами.

Камень охотно ответил. Свой, родной, деревенский камень дороги. В нём не было дисциплины Цубаки, зато была знакомая упрямая честность. Я не пыталась спорить с её коридором. Я опустила свой узор глубже и подняла под нами круглую платформу.

Платформа дёрнулась вверх.

Хибана ударила в место, где мы стояли мгновение назад. Огонь прошёл под нами, расплескался по стенкам коридора, оставив чёрные следы. Я приземлилась на край поднятой плиты, колени ударило болью. Сильфи приземлилась рядом легче, раздражающе красивым движением.

Цубаки подняла вторую руку. Каменные стены коридора разошлись, меняя форму. Она перестраивалась быстрее, чем я хотела бы видеть у противника со стихией Камня. Гораздо быстрее.

В этот момент Хибана прыгнула.

Синий резонанс вспыхнул в её глазах ярко, горячо. На земле под её ногами проступила красная трещина, откуда потянулся лавовый свет. Она не создала лаву из ничего. Она нагрела камень и протянула через него свою стихию, превращая тонкий слой дороги в расплавленную ловушку.

Анализ выдал предупреждение, запоздавшее на полвдоха.

[ АНАЛИЗ — ОПАСНОСТЬ ]

──────────────

Техника: Лавовый след

Источник: Хибана Хиномори

Зона поражения: 4,8 м

Риск: ожоги ног, потеря подвижности

Рекомендация: уход с поверхности

──────────────

Уйти с поверхности. Прекрасный совет, особенно когда поверхность — это вся дорога.

Я не ушла. Я провела воду вниз.

Во фляге у экипажа, в мехе у Ровена, в тонкой влажности под дорогой, вчерашние лужи — мало, ничтожно мало, но Фаза 3 уже давно научила меня собирать разрозненное. Вода прошла тонкими жилами под верхний слой камня. Я не тушила лаву. На это не хватило бы ни силы, ни времени. Я охладила одну линию. Узкую. Под своей правой ногой и под левой ногой Сильфи.

Мы шагнули по этой линии.

Жар обжёг подошвы даже через обувь. У меня в глазах потемнело от боли, но ноги остались целыми. Сильфи зашипела, клыки сверкнули.

— Рыжая, я почти начала злиться.

— Почти? — Хибана улыбнулась.

— У меня был хороший день. Ты его портишь постепенно.

Сильфи рванулась вперёд.

Цубаки снова попыталась поднять каменные зубья. Я уже ждала. Анализ показывал узор, но решение пришло из памяти, из тренировок с папой. Камень не любит, когда его тянут в две стороны одновременно. Цубаки поднимала зубья вверх. Я потянула нижний слой в сторону, совсем чуть-чуть, как сдвигают ковёр под ногой.

Зубья вышли криво.

Сильфи проскользнула между ними, кровавые сабли оставили две алые дуги в воздухе. Хибана встретила её нагинатой. Удар. Второй. Третий. Металл, кровь и жар сцепились так быстро, что глаза не успевали за каждым движением.

Я бы раньше смотрела на это как зритель. Сейчас я видела промежутки.

Плечо Хибаны перед выпадом поднимается на пару сантиметров. Левая стопа Сильфи скользит перед рывком. Нагината длиннее кровавых клинков, зато вблизи древко мешает. Хибана держит дистанцию мастерски. Сильфи ломает дистанцию телом, болью и наглостью.

Анализ подсвечивал линии. Я добавляла к ним смысл.

Цубаки бросила в меня каменный диск.

Я едва успела поднять защиту. Диск ударил в плиту перед грудью, плита треснула, осколок царапнул щёку. Горячая боль. Настоящая. Я отступила на шаг и тут же поняла ошибку: под пяткой уже собиралась каменная петля.

Я не стала выдёргивать ногу. Это она ждала.

Вместо этого я упала на одно колено, опустила ладонь на землю и пустила через петлю огонь. Не сильный, не красивый. Короткий внутренний нагрев. Камень расширился, петля дала микротрещину. Я дёрнула ногу в сторону, кожа на щиколотке вспыхнула болью, но захват сорвался.

Цубаки впервые чуть приподняла бровь.

— Огонь тоже уверенный.

— Ты там ей оценки ставишь? — крикнула Хибана, отбивая удар Сильфи.

— Да.

— Поставь уже “отлично” и помоги!

— Не кричи.

Хибана ответила очень выразительным взглядом.

Я почти рассмеялась. Почти. Потом Цубаки подняла обе руки, и смешно стало резко некогда.

Каменный Гроб вокруг стражей уплотнился. Внешние плиты вытянули из земли длинные рёбра, как корни. Они уходили под дорогу и соединялись с новым узором Цубаки. Она использовала запертых стражей как якорь техники. Не как заложников. Как центр контроля участка.

Профессионально. Холодно. Умно.

И очень неприятно.

Если я ударю по корням грубо, удар пойдёт в гроб. Если оставлю, Цубаки получит весь участок дороги. Нужно было заставить её отпустить часть контроля самой.

Я посмотрела на Хибану.

Штурмовая. Быстрая. Горячая. Сильная. И очень любит давить первой.

— Сильфи! — крикнула я. — Дай ей поверить, что она тебя загнала!

— Обожаю ваши семейные планы, — отозвалась Сильфи и тут же получила удар древком в бок.

Я дёрнулась.

Сильфи не упала. Её отбросило на два шага, но она удержалась, хищно улыбаясь. Хибана пошла следом, огонь собрался вокруг нагинаты спиралью.

— Вот так лучше, — сказала Хибана. — Вампиры тоже ломаются.

— Угу, — Сильфи вытерла кровь с уголка губы. — Только потом долго жалуются.

Хибана ударила.

Сильфи отступила. Ещё шаг. Ещё. Слишком явно, слишком быстро. Хибана решила, что её продавила, и усилила давление. Цубаки увидела то же, что и я. Её пальцы сжались. Камень под ногами Сильфи начал готовить захват.

Я ждала именно этого.

Вода пошла в трещины корней Каменного Гроба тончайшим слоем. Не разрушать. Скользить. Камень Цубаки был плотный, собранный, но даже собранный камень оставляет микропространства там, где соединяется с чужой дорогой. Я нашла их не Анализом. Анализ только подсветил места напряжения. Дальше сработали три года папиных упражнений и сотня неудачных попыток удержать воду в чашке.

Я сделала корни мокрыми.

Не сильно. Достаточно, чтобы связь на миг потеряла идеальное сцепление.

Цубаки почувствовала сбой. Её взгляд метнулся ко мне.

Сильфи в этот момент перестала отступать.

Она рухнула вниз почти до самой земли, пропустила пылающее лезвие над плечом и врезалась в Хибану. Хибана успела поставить древко поперёк, но Сильфи уже была ближе нужного. Кровавый клинок полоснул по руке. Кровь брызнула на пальцы Сильфи.

Сильфи замерла на долю секунды.

Её волосы у корней дрогнули.

Платина приняла тонкую алую нить.

Я видела это уже раньше. Когда она поглощала кровь. Видела, как цвет ложится на волосы, как тело забирает чужую силу, как усталость уходит из плеч. Но сейчас что-то было иначе. Анализ дёрнулся, будто попытался открыть новое окно и не нашёл названия для вкладки.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: Сильфиетта Найтшифт

Зафиксирован контакт с кровью Ткача

Источник: Хибана Хиномори

Стихийный отпечаток: стихия Огня / стихия Лавы

Статус: нестабилен

──────────────

Стихийный отпечаток.

Ох. Вот это слово мне совсем не понравилось.

Хибана отпрыгнула, глядя на порез на руке.

— Ах ты…

— Осторожнее, — сказала Сильфи. Голос у неё стал ниже. — Ты вкусная.

— Мерзкая вампирша!

Хибана разозлилась по-настоящему.

Жар вокруг неё сорвался вверх. Она подняла нагинату обеими руками, и вдоль лезвия собрался плотный огненный шар с тёмно-красным ядром. Воздух завыл. Камень под её ногами поплыл от температуры.

Анализ показал радиус поражения. Слишком широкий. Я успею поставить стену, но она расплавит нижний край. Сильфи слишком близко. Если она уйдёт вправо, Цубаки поднимет захват. Если влево — Хибана поведёт шар за ней.

Я уже начала поднимать камень.

Сильфи протянула руку.

— А ну-ка…

Хибана метнула огненный шар.

Сильфи ударила по нему раскрытой ладонью.

В нормальном мире после такого рука должна была превратиться в угольки. В этом мире нормальность давно лежала где-то под кроватью и боялась выходить.

Огонь не взорвался.

Он сжался вокруг ладони Сильфи, вспыхнул багровым, как кровь на свету, и развернулся назад. Не чистая техника Хибаны. Не точная копия. Огненный шар стал грязнее, тяжелее, с красной жилой внутри, будто его пропустили через чужое сердце.

Хибана не ожидала.

Это и спасло нас.

Она успела закрыться нагинатой и огненной стеной, но удар всё равно отбросил её на несколько метров. Жар разорвался вокруг неё, красная дуга прошла по плечу и боку. Хибана ударилась спиной о каменную плиту Цубаки, выдохнула сквозь зубы, но не упала.

Слабой она точно не была.

Она подняла голову. В глазах горел синий резонанс, а в лице уже не осталось игры.

— Что это было?

Сильфи посмотрела на свою ладонь.

— Йоу, — сказала она очень тихо. — Я хотела спросить то же самое.

Цубаки резко изменила стойку. Камень под дорогой дрогнул, часть корней Каменного Гроба втянулась ближе к ней. Она оценила новую угрозу мгновенно.

Хибана оскалилась.

— Ещё раз.

Она подняла нагинату, собирая новый жар.

Сильфи улыбнулась, уже шире, уже увереннее. Подняла руку.

Ничего не произошло.

Секунда. Вторая.

Сильфи моргнула.

— Ага, — сказала она. — Значит, один раз.

И бросилась вперёд без паузы.

Вот за это я её и любила. Любое другое существо на её месте хотя бы секунду переживало бы из-за непонятной способности, которая только что сработала и сразу отказалась повторяться. Сильфи сделала вывод и вернулась к драке.

Хибана встретила её ударом Лавы.

Камень под ногами Сильфи вспух красным пузырём. Она успела оттолкнуться, но горячие брызги задели её голень. Кожа вспыхнула, запахло палёной тканью. Сильфи зашипела, приземлилась на одну руку, тут же перекатилась и снова встала. Алый цвет в волосах стал заметнее.

Цубаки пошла на меня.

Спокойно. Без рывка. Она не пыталась меня напугать. Она просто сокращала расстояние, а камень под её ногами шёл вместе с ней. Каждый шаг укреплял участок дороги вокруг. Она хотела забрать у меня Камень.

Плохая новость: у неё получалось.

Хорошая новость: дорога была не тренировочным кругом Найтшифт и не идеально подготовленным полем. Под плотным верхним слоем шли разные породы, старые прожилки, сухая земля, мелкая галька, вода после ночной сырости. Цубаки держала сильный общий контроль. Я знала местные неровности по Анализу и по привычке смотреть глубже.

Она подняла каменный кулак из дороги.

Я поставила каменный щит.

Кулак ударил. Щит треснул. Сила прошла через руки в плечи, зубы лязгнули. Я отступила на полшага. Цубаки тут же использовала это полшага, подняв за моей спиной каменную дугу.

Анализ подсказал: пригнуться.

Я осталась стоять.

Дуга прошла выше плеч, как и рассчитывала Цубаки. Она ждала, что я присяду, и готовила нижний захват. Я увидела подготовленное напряжение в земле. Подсказка Анализа была правильной для первого слоя угрозы. Второй слой приходилось искать самой.

Я ударила огнём вниз, в нижний захват, и бросила в лицо Цубаки горсть каменной крошки.

Она закрыла глаза на миг, даже не отступила. Каменная пластина на предплечье поднялась, приняла крошку. В этот же миг мой настоящий удар прошёл сбоку: тонкий водный слой под её правой стопой.

Цубаки скользнула на пару сантиметров.

Для обычного человека ничего. Для мастера Камня в середине техники — маленькая катастрофа равновесия.

Я ударила каменным шипом в её наголенник.

Шип разбился. Наголенник выдержал. Цубаки чуть сместилась, и этого хватило Сильфи, которая вылетела из схватки с Хибаной и прошла сбоку.

Кровавый клинок ударил по бронепластине на плече Цубаки.

Пластина не развалилась. Она треснула. Под ней появилась красная линия раны.

Цубаки резко развернулась, каменная волна отбросила Сильфи назад. Сильфи перелетела через трещину в дороге, ударилась о землю, перекатилась и вскочила почти сразу.

— Ай, — сказала она. — Уважаю. Больно.

Цубаки посмотрела на кровь на собственном плече. Потом на меня. Потом на Сильфи.

— Данные неверны, — сказала она.

Хибана, у которой бок кровил и дымилась ткань, рванулась вперёд.

— Да плевать мне на данные!

— Хибана.

— Она вернула мою технику!

— Именно.

Одно слово Цубаки прозвучало тяжелее крика.

Хибана стиснула зубы. Жар вокруг неё снова начал собираться, но уже неровно. Рана на боку мешала повороту корпуса. Плечо держалось хуже. Она могла продолжать бой. Очень даже могла. Просто теперь продолжение становилось задачей с неизвестными переменными.

И Цубаки это понимала.

Я тоже.

Мне хотелось добить преимущество. Хотелось ударить, пока они сбиты, пока Хибана злится, пока Цубаки перестраивает план. Очень хотелось. А потом я почувствовала за спиной Ровена и Илара в Каменных Гробах.

Живы. Заперты. Зависят от того, насколько аккуратно я буду тратить силы.

Красота победы сейчас не имела значения. Живые свои — вот единственный итог, который я готова была принять.

Я подняла вторую стену между нами и стражами.

Хибана увидела это и оскалилась.

— Защищаешься?

— Думаю, — ответила я.

— Скучно.

— Зато полезно.

Сильфи стала рядом со мной. На её волосах алый слой лежал тонко, красиво и тревожно. На голени кожа уже затягивалась, но ткань была испорчена.

— Мира, — тихо сказала она. — Я могу ещё.

— Знаю.

— Они тоже могут.

— Знаю.

— Платья отменяются?

— Сильфи.

— Всё, молчу.

Цубаки опустила раненое плечо, чтобы кровь не стекала по руке на ладонь. Очень практично. Хибана тяжело дышала, но держала нагинату уверенно. Они обе оставались опасными. Ранеными, злыми, собранными. Следующая атака могла стать хуже первой.

Цубаки сделала выбор.

— Отходим.

Хибана резко повернулась к ней.

— Я не закончила.

— Задача изменилась.

— Задача — забрать её!

— Живой. С неполными данными это невозможно без потерь.

Хибана хотела ответить. Видела по лицу: очень хотела. Потом её взгляд скользнул по моей стене, по крови на клинках Сильфи, по собственному обожжённому боку. Жар вокруг нагинаты остался, но она уже не шагнула вперёд.

Дисциплина. Какая неприятная, взрослая, профессиональная дисциплина.

Цубаки ударила ладонью по земле.

Камень перед ними поднялся широкой серой стеной. Не для атаки. Для разрыва дистанции. Я сразу ударила в левый край, пытаясь удержать видимость, но стена крошилась сама, превращаясь в плотную завесу из каменной пыли. Сильфи рванулась сквозь неё. Я успела схватить её за рукав.

— Не надо!

— Мира!

— Камень под пылью чужой.

Она остановилась в полушаге от зоны, где уже собирались острые пластины.

Пыль осела быстро.

Хибана и Цубаки отступили к лесной кромке. Хибана шла первой, спиной не поворачивалась. Цубаки прикрывала её, ладонь держала у земли. На лице у каменной ведьмы не было паники. Только холодная работа.

— Мира Ишиками, — сказала Цубаки. — Следующая встреча будет иной.

— Надеюсь, вы выберете магазин платьев, — сказала Сильфи. — Там хотя бы зеркала есть.

Хибана фыркнула, но в этом звуке было больше злости, чем смеха.

— Вампирша, я тебя запомнила.

— Очередь длинная, рыжая. Адрес не забудь записать.

Цубаки подняла из земли последнюю стену. Когда она осыпалась, дороги перед нами уже не было.

Только трещины. Жар. Каменная пыль. Два Каменных Гроба за спиной. И очень сильное желание сесть прямо посреди дороги и написать миру жалобу на качество прогулок.

Я не села.

Сначала стражи.

Я подбежала к ближайшему Каменному Гробу. Ровен. Анализ снова лёг на камень, показывая внутренние воздушные каналы, точки давления, линии, которые нельзя трогать. Цубаки оставила технику стабильной. Это было почти оскорбительно аккуратно.

— Живой? — спросила Сильфи.

— Да. Оба.

— Открывай.

— Открываю.

Проще всего было бы разбить внешнюю плиту. Желание ударить кулаком и расколоть всё к чертям оказалось очень понятным. Я подавила его. Камень слушает лучше, когда ты не истеришь. Это папа повторял годами. Очень раздражающе полезная фраза.

Я нашла нижнюю левую жилу, по которой Цубаки связывала внешнюю плиту с боковой. Провела туда тонкую линию своего резонанса и начала размыкать структуру по стыку. Камень сопротивлялся. Чужой узор держался крепко. Я добавила воду — крошечную, почти символическую влажную линию. Затем огонь — короткий нагрев в точке стыка. Камень щёлкнул.

Плита раскрылась на ладонь.

— Ровен! — Сильфи вцепилась в край и помогла мне отодвинуть створку.

Ровен вывалился наружу, кашляя. Лицо серое, волосы в каменной пыли, глаза злые.

— Госпожа Сильфиетта… госпожа Мира…

— Живой, значит, докладывать потом, — сказала Сильфи. — Дыши.

Он кивнул, пытаясь подняться.

— Илар…

— Сейчас.

Второй Каменный Гроб раскрылся быстрее. Я уже поняла логику Цубаки. Илар вышел на своих ногах, хотя его шатало. Оба стража были живы, без серьёзных ран, но злые до дрожи. Для гвардейца Найтшифт оказаться запертым в каменной коробке рядом с охраняемыми девушками было позором, который не лечился дыханием.

— Мы виноваты, — сказал Ровен хрипло.

— Да, — ответила Сильфи.

Я резко посмотрела на неё.

Она продолжила:

— И я тоже. И Мира тоже. Все мы виноваты, потому что ехали покупать платья, как нормальные люди. Ужасная ошибка. Больше никогда так не делайте.

Ровен на секунду потерял выражение лица.

Илар кашлянул. Кажется, чтобы не улыбнуться.

— Сильфи, — сказала я.

— Что? Нормальный вывод.

— У нас нападение.

— Вот именно. Платья снова пострадали первыми.

Я выдохнула и только сейчас почувствовала, как трясутся руки.

Бой закончился. Тело узнало об этом раньше головы и начало предъявлять счёт. Щиколотка болела. Щёку саднило. В плечах пульсировала усталость от стен и воды. Зелёный резонанс не хотел уходить полностью, будто боялся, что ведьмы сейчас вернутся из-за ближайшего дерева с извинениями за паузу.

Сильфи подошла ближе.

— Покажи лицо.

— Царапина.

— Покажи.

Я повернулась. Она аккуратно провела большим пальцем рядом с порезом, не касаясь самой ранки. Алый цвет в её волосах уже начал бледнеть, но тонкая прядь у виска держалась упрямо.

— Тебя задело.

— Меня часто задевает. Обычно словами.

— Сейчас камнем.

— Разнообразие.

Она смотрела на меня слишком внимательно. Вся дерзость на секунду ушла, оставив под ней страх, который она быстро спрятала обратно.

— Ты дралась, — сказала Сильфи.

— Очень наблюдательно.

— Полноценно, Мира.

Я не знала, что ответить.

Раньше в бою я часто выживала. Защищалась, реагировала, пыталась не умереть, пока взрослые и страшные люди творили взрослые и страшные вещи рядом. Сегодня я сама держала участок дороги против синей Ткачихи Камня и синей Ткачихи Огня с Лавой. Анализ помогал. Очень помогал. Но стену поднимала я. Воду собирала я. Ошибалась тоже я.

И это пугало почти так же сильно, как радовало.

— Они вернутся, — сказал Илар.

Голос у него стал ровным. Гвардеец вернулся в себя.

— Вернутся, — подтвердила я.

Ровен посмотрел в сторону леса.

— Нужно немедленно возвращаться в замок.

— Да, — сказала Сильфи.

Она произнесла это без спора, и от этого стало ещё тревожнее.

Мы забрались обратно в экипаж. Ровен сел на место кучера, Илар остался у дверцы с обнажённым клинком, хотя руки у него ещё дрожали после Каменного Гроба. Повозка развернулась на дороге. Колёса пошли по трещинам, оставленным Цубаки, и каждый толчок отдавался в моих костях.

Меридиан остался впереди. Его огни уже были видны между деревьями, золотистые, почти обидно мирные.

Сильфи сидела напротив меня, вытянув повреждённую ногу. Ткань на голени была прожжена, кожа под ней уже закрывалась. Вампирская регенерация работала быстро. Алые пряди в волосах медленно возвращались к платине.

Она смотрела на свою ладонь.

— Я правда сделала это один раз, да?

— Да.

— Это было её?

— Частично. Анализ назвал это стихийным отпечатком.

— Звучит по-умному.

— Мне тоже страшно.

Она подняла глаза.

— Ты говоришь это слишком спокойно.

— У меня лицо сломалось где-то между лавой и Каменным Гробом.

Сильфи тихо рассмеялась. Потом смех оборвался.

— Если Ксардас узнает, что я повезла тебя за платьями и нас почти упаковали две ведьмы…

— Он узнает.

— Я знаю. Просто наслаждаюсь последними минутами до лекции.

— Он будет читать её мне тоже.

— А вот это несправедливо. Ты хотя бы дралась красиво.

Я посмотрела в окно.

Дорога к замку Найтшифт казалась длиннее, чем утром. Очень длинной. А где-то позади, в лесу или уже далеко за ним, две Ночные Ведьмы уходили с новой информацией о нас.

Хибана Хиномори. Цубаки Исида.

Их ранили. Их удивили. Они ушли живыми и теперь знали больше.

В следующий раз сюрпризов у нас будет меньше.

Я закрыла глаза и позволила резонансу наконец погаснуть.

В темноте за веками всё ещё стояла строка Анализа.

Ночные Ведьмы.

Название было красивым.

Проблема — нет.

Глава 10. След крови

Замок Найтшифт встретил нас белым мрамором, аристократичным молчанием и большим количеством стражи у ворот.

Утром нас выпускали за платьями.

К вечеру нас принимали так, будто мы вернулись с маленькой войны, которую кто-то забыл заранее согласовать с хозяином замка.

Повозка остановилась у главного входа. Ровен спрыгнул первым и пошатнулся. Илар успел подхватить его за плечо, хотя сам выглядел немногим лучше. После Каменного Гроба оба держались прямо из чувства долга. Вампирская выправка спасала лицо, но пальцы у Илара всё ещё дрожали на рукояти клинка.

Сильфи вылезла следом, наступила на повреждённую ногу, скривилась и тут же сделала вид, что так и планировала.

— Если кто-то спросит, — сказала она, — мы почти купили платья. Просто продавщицы оказались пьяными, злыми и без вкуса.

Я хотела ответить. Но не нашла подходящего слова.

Резонанс, который я упрямо не хотела выключать, все же погас, и вместе с ним ушла та ясная натянутость, которая держала меня на ногах. Тело вспомнило, что по нему били жаром, давили Камнем, таскали по дороге, заставляли прыгать с повозки и думать быстрее, чем обычный человек. Особенно для меня, которая в прошлой жизни считала прогулку по больничному коридору событием.

Сейчас я стояла у белых ступеней замка Найтшифт и думала только об одном.

Мама бы меня убила за испорченную одежду.

Мысль была такой обычной, что от неё стало страшно.

Потому что мама была далеко. Папа тоже. Смелый Валун тоже. А рядом стоял замок, где даже тревога выглядела дорого.

У входа нас уже ждали.

Два стража в серебристо-тёмной броне коротко поклонились Сильфи, потом мне. Один из них бросил взгляд на прожжённые части моей одежды, на грязь на сапогах, на кровь на рукаве Сильфи и сразу отвёл глаза. Очень воспитанный человек. То есть вампир.

— Лорд Ксардас ожидает вас в малом совещательном зале, — сказал страж.

Сильфи подняла палец.

— Я могу сначала переодеться, умыться и драматично упасть лицом в подушку?

— Лорд Ксардас ожидает вас в малом совещательном зале, — повторил страж тем же голосом.

— Жестокий дом, — вздохнула Сильфи. — Ладно. Ведите к казни.

Ровен тихо кашлянул.

— Госпожа Сильфиетта.

— Что?

— Вы обещали не говорить с лордом Ксардасом в таком тоне.

— Я обещала утром. Утром я была молода, наивна и собиралась за платьями.

Я всё-таки фыркнула.

Сильфи посмотрела на меня краем глаза и чуть заметно улыбнулась. Маленькая победа. Она делала вид, что шутит ради себя, но сейчас каждое её слово толкало меня вперёд, к двери, к разговору, к неизбежному разбору полётов.

Ксардас ждал нас у длинного тёмного стола рядом с окном.

Малый совещательный зал оказался совсем не малым по моим деревенским меркам. Белые стены, серые прожилки мрамора, высокие окна, тяжёлые шторы цвета старого вина. На стене висела карта с несколькими странами, границами, дорогами и тонкими отметками, которые я не успела прочитать. На столе лежали чистые листы, несколько тонких ножей для бумаги, чернильница и маленький серебряный колокольчик.

Ксардас стоял у окна.

Он даже обернулся не сразу. Просто смотрел наружу, сцепив руки за спиной. Длинные чёрные волосы лежали ровно, одежда была без единой складки, лицо — спокойное. От этого спокойствия зал казался холоднее.

— Ровен. Илар, — сказал он. — Состояние.

Ровен выпрямился.

— Живы, милорд. Движение было заблокировано техникой Камня. Травмы лёгкие. Самостоятельно выйти из захвата не смогли.

Илар добавил глухо:

— Техника оставляла воздух. Нас держали как заложников поля боя, милорд. Не как цели для убийства.

Ксардас медленно повернулся.

— Значит, работали аккуратно.

— Да, милорд.

Он посмотрел на Сильфи. Потом на меня. Взгляд задержался на моей руке, где рукав был разорван и подпален по краю.

— Садитесь.

Сильфи села первой, демонстративно шумно отодвинув стул. Я опустилась рядом. И только когда бедро коснулось сиденья, поняла, насколько устала. Захотелось положить лоб на стол. Стол был мраморный, холодный, официальный. Вариант почти лечебный.

Ксардас сел напротив.

— С самого начала.

Сильфи открыла рот.

— Мы ехали за платьями, а две очень невоспитанные девицы...

— Сильфиетта.

— Хорошо. Мира лучше расскажет.

Спасибо, сестрёнка. Очень щедро с твоей стороны.

Я выдохнула и начала.

Рассказ вышел сухим. Может быть, слишком сухим. Дорога на Меридиан. Первое ощущение напряжения в Камне. Анализ дорожного полотна. Цубаки Исида. Хибана Хиномори. Каменный Гроб. Синий резонанс у обеих. Стихия Камня у Цубаки. Стихия Огня и стихия Лавы у Хибаны. Попытка захвата живыми. Удержание стражей. Бой.

Чем дальше я говорила, тем сильнее понимала, что рассказываю уже не как человек, который попал в беду.

Я разбирала бой.

Где Хибана отрезала нам путь жаром. Где Цубаки заняла дорогу глубже, чем я успела заметить. Где я выбрала Воду под опорной ногой, хотя Анализ сначала предложил укрепить каменную стену. Где Сильфи выиграла секунду рывком через боль. Где я едва не полезла ломать Каменный Гроб напрямую и вовремя поняла, что внутри Ровен и Илар.

Ксардас слушал молча.

Мне от этого становилось хуже. Я привыкла, что взрослые иногда перебивают. Папа задаёт вопросы. Хорун ругается. Мама просит не умничать поверх кровоточащей раны. Ксардас не перебивал вообще. Он позволял словам падать на стол и складываться в картину.

Когда я закончила, в зале пару секунд было тихо.

Потом Сильфи подняла руку.

— Дополнение от пострадавшей готической стороны. Рыжая кусается жаром, каменная держит поле, обе раздражающе дисциплинированные. Рыжая ваще разговаривает так, будто хочет драку больше, чем прием пищи.

— Оценка силы? — спросил Ксардас.

Сильфи пожала плечом.

— Сильные. Скучные. Неприятные. Но слабачки.

Ровен и Илар одновременно посмотрели на неё.

Я тоже.

Сильфи развела руками.

— Что? Они сорвали шопинг. Я имею право на эмоциональную экспертизу.

Ксардас не улыбнулся.

— Госпожа Мира?

Я заставила себя говорить честно.

— Они опасные. Обе. Цубаки держала Каменный Гроб и поле боя одновременно. Хибана давила так, чтобы я тратила силы на защиту в нужных ей местах. Они ушли из боя с ранами, но решение об отходе приняла Цубаки. Спокойно. По расчёту.

Сильфи скривилась, но спорить не стала.

— Продолжайте, — сказал Ксардас.

Я посмотрела на Сильфи.

Вот тут начиналась часть, которую я сама до конца не понимала.

— Во время боя Сильфи получила кровь Хибаны. Потом смогла один раз вернуть её технику. Анализ назвал это стихийным отпечатком. После применения эффект пропал.

Ксардас наконец изменился в лице.

Совсем чуть-чуть. Брови опустились на долю линии, пальцы на столе замерли. Для него это было почти как если бы Рю в детстве поджёг сарай и объявил, что эксперимент успешен.

— Подробно, — сказал он.

Сильфи откинулась на спинку стула.

— Рыжая полоснула меня. Кровь попала на руку. Я её зацепила, ну... как обычно. Волосы пошли в красный. Потом она кинула свою огненную гадость. Я хотела отбить, а вместо этого вернула почти то же самое. Только более красного цвета. И красивее.

— И опаснее, — сказала я.

— Красивое часто опасное.

— Сильфи.

— Ладно. Потом я попыталась ещё раз. Ничего. Просто моя кровь, моя рука и очень обидная пустота.

Ксардас молчал дольше, чем мне понравилось.

И тут у стены тихо шевельнулся один из слуг.

До этого я почти не замечала его. В Найтшифте слуги умели быть частью помещения. Мужчина стоял рядом с дверью, сухой, прямой, с гладко зачёсанными седыми волосами и лицом человека, который много лет слышал чужие секреты и ни разу не уронил ни одного на пол. Кажется, его звали Орвен. Я видела его пару раз в коридорах, обычно с письмами или ключами.

Он коротко поклонился.

— Милорд. Позволите слово?

Ксардас повернул голову.

— Говори.

Орвен снова поклонился, уже нам.

— Имена Хибана Хиномори и Цубаки Исида мне знакомы, милорд. Они входят в отряд, который в Стране Молнии называют Ночными Ведьмами.

Внутри у меня снова шевельнулась та самая строка.

Ночные Ведьмы.

Название красивое. Проблема тоже.

— Продолжай, — сказал Ксардас.

— Женский наёмный отряд высшего уровня. Действуют редко, берут дорогие заказы, работают в малых группах. Их связывают с закрытыми домами Страны Молнии, но официально они никому не принадлежат. По слухам, каждая из них стоит небольшого отряда. Лидер — Рэйка Кагэцу. Подтверждений мало. Те, кто встречается с ними по работе, обычно не любят рассказывать.

— Выжившие? — спросила Сильфи.

Орвен посмотрел на неё очень спокойно.

— Плательщики.

Сильфи прищурилась.

— Ладно. Это было неплохо.

Ксардас сложил пальцы.

— Почему я о них не слышал?

— Вы слышали, милорд. Под другими названиями. “Молниевые вдовы”, “пять клинков ночи”, “ведьмин контракт”. Я полагаю, часть старых докладов говорила именно о них.

— Уровень угрозы?

Орвен ответил без паузы:

— Высокий. Если на дороге были Хибана Хиномори и Цубаки Исида, госпоже Мире и госпоже Сильфиетте повезло с двумя обстоятельствами. Их недооценили. И их хотели взять живыми.

Сильфи вскинула подбородок.

— Слабачки, — повторила она.

Орвен посмотрел на её прожжённую голень, потом на мой рукав, потом на Ровена и Илара.

— Госпожа Сильфиетта, слабые наёмники редко срывают покупки леди Найтшифт.

Я закрыла рот ладонью.

Сильфи уставилась на него.

— Орвен, ты только что ударил меня по самому больному.

— Прошу простить, госпожа.

— Нет, уже поздно. Я запомнила.

Ксардас постучал пальцем по столу. Один раз. Звук удара был необычно громкий.

Сильфи тут же замолчала. Даже я выпрямилась.

— Орвен. Поднять старые доклады по Стране Молнии. Все упоминания этих названий. Всё, что связано с Рэйкой Кагэцу. Тайные контракты, исчезновения, заказные захваты, сопровождения караванов. Всё.

— Будет исполнено, милорд.

— Ровен, Илар. К лекарю. После осмотра — письменный доклад. Отдельно по технике Цубаки.

— Да, милорд.

Стражи поклонились и вышли.

Дверь закрылась. В зале осталось меньше людей, но воздух тяжелее.

Ксардас посмотрел на Сильфи.

— Теперь о твоём отпечатке.

Сильфи сразу оживилась.

— О, вот это мне нравится. Звучит так, будто я наконец стала проблемой с красивым названием.

— Ты была проблемой с детства.

— Семейная поддержка бесценна.

— Сильфиетта.

Она закрыла рот двумя пальцами, будто застегнула молнию. Молнии на её губах, к счастью, не было. С Ночными Ведьмами на горизонте я уже не доверяла этому слову.

Ксардас говорил медленно, подбирая точность:

— У вампиров с пепельными волосами существует редкое свойство крови. Оно старше наших нынешних техник и плохо поддаётся обучению. Обычно проявляется слабо. В лучшем случае — как краткий отклик на чужую силу.

— У всех пепельноволосых? — спросила я.

— Да. В разной степени. Пепельный цвет у вампиров не украшение. Это знак одной старой ветви крови. У этой ветви есть особенность: кровь может запоминать форму чужого воздействия.

Сильфи медленно опустила руку.

— Погоди. То есть я правда могу брать техники Ткачей?

— Нет.

Она сдулась.

Ксардас поднял ладонь.

— Вампиры физически не используют техники Ткачей. Наша природа работает через стихию Крови. Чужие стихии не проходят через нас так, как проходят через людей-Ткачей. Ты не пользовалась стихией Огня Хибаны.

— А чем тогда?

— Своей кровью. Она получила отпечаток техники и вытолкнула его обратно.

Я представила это почти физически: кровь Сильфи как мягкая пластина, на которой чужой удар оставляет форму. Потом пластина распрямляется и бросает форму назад. Никакого Огня внутри неё. Только память о том, как Огонь был собран.

— Поэтому эффект был один раз, — сказала я.

Ксардас кивнул.

— Вероятно. Отпечаток сгорел при применении.

Сильфи смотрела на свои ладони.

— И это можно развить?

— Да.

Она подняла глаза слишком резко.

В них вспыхнуло что-то такое, что я ещё не видела. Радость, но осторожная.

— Насколько? — спросила она.

Ксардас выдержал паузу.

— Если у тебя хватит контроля, ты сможешь возвращать техники, запущенные в тебя. Сначала через кровь и контакт. Потом через рану, остаточный след или прямое попадание. В пределе — почти любую технику, которую переживёшь.

Сильфи замерла.

Я тоже.

Почти любую технику, которую переживёшь.

Звучало прекрасно и ужасно. Особенно для Сильфи, которая могла услышать только первую часть и с радостью забыть слово “переживёшь”.

Она медленно улыбнулась.

— То есть если в меня кинут что-нибудь эффектное, я смогу швырнуть это обратно?

— Когда научишься.

— Лучший день после худшего шопинга.

— Это не игра, — сказал Ксардас.

Сильфи глянула на него. Улыбка не исчезла, но стала тише.

— Я знаю.

И правда знала.

За привычной дерзостью что-то светилось. Тихо. Без театра. Просто Сильфи вдруг получила ответ на вопрос, который, кажется, носила внутри годами: есть ли в ней что-то своё, кроме фамилии, странной одежды и умения раздражать весь замок.

Сейчас ответ лежал у неё на ладонях.

Своя кровь.

Своя странность.

Свой будущий удар.

Я поймала себя на улыбке.

— Что? — тут же спросила Сильфи.

— Ничего.

— У тебя лицо как у человека, который уже придумал мне тренировочный план.

— Я не Хорун.

— Это не ответ.

Ксардас посмотрел на меня.

— Госпожа Мира.

Я сразу перестала улыбаться. Очень полезный титул. Работает как ведро холодной воды.

— Да?

— Вы сказали, что в бою выбрали действие, которое Анализ изначально не предложил.

Я кивнула.

— Да. Он дал варианты, но Цубаки смотрела на мои ноги. Она ждала самого очевидного. Я решила, что если пойду по подсказке без поправки на неё, она успеет закрыться.

Ксардас откинулся на спинку стула.

— Хорошо.

Одно слово. И почему-то от него стало страшнее, чем от длинной лекции.

— Хорошо? — переспросила я.

— Вы начали использовать вашу способность как инструмент. Собственное мышление осталось включённым.

Я сглотнула.

— Это похвала?

— Да.

Сильфи наклонилась ко мне и прошептала:

— Ух ты. Запомни дату. Он почти пустил слезу.

— Я все слышу, — сказал Ксардас.

— Я рассчитывала на это.

На пару секунд в зале стало легче.

Потом дверь распахнулась.

Не торжественно. Не с докладом по правилам. Просто резко, с ударом о стену.

Страж у входа попытался перехватить вошедшего, но тот почти рухнул на колено прямо у порога. Дорожный плащ был в пыли, левый рукав разорван, на виске запеклась кровь. На груди — знак Серебряной Гвардии Найтшифт.

Ксардас поднялся.

В зале стало так тихо, что я услышала, как где-то в коридоре упала капля воды.

— Докладывай, — сказал он.

Курьер поднял голову.

Я знала это лицо. Не по имени, но видела его у ворот Смелого Валуна. Один из тех, кого Ксардас оставил после истории с Камэдой. Молодой вампир с тёмными волосами, слишком ровной осанкой и глазами человека, который за последние часы увидел то, что уже нельзя убрать из памяти.

— Милорд... Смелый Валун атакован.

Мир стал очень узким.

Стол. Белый мрамор. Рука Сильфи рядом. Голос курьера.

— Когда? — спросил Ксардас.

— Меньше пяти часов назад. Нападавшие действовали быстро. Основной удар пришёлся на северную и западную стороны. Из десяти усиленных стражей двое убиты. Остальные удержали половину деревни.

Десять.

Двое убиты.

Половина деревни.

Слова шли в голову отдельно, не складываясь.

— Потери среди жителей? — спросил Ксардас.

Курьер закрыл глаза на полсекунды.

— Один погибший. Старик Дайро. Дом у северной изгороди загорелся первым. Он вывел девочку соседей, потом вернулся за её младшим братом. Второй раз выйти не успел.

Я не знала старика Дайро близко. Кажется, видела пару раз на площади. Маленький, сухой, с вечной трубкой в зубах и корзиной с щепками у ног. Обычный человек из деревни. Такое странное слово — обычный. Будто оно должно защищать.

Не защитило.

— Продолжай, — сказал Ксардас.

Курьер сглотнул.

— Два дома сгорели. Ещё несколько повреждены. Нападавшие могли убить больше, милорд. Они били точечно. Будто специально щадили людей, которые не мешали.

Сильфи перестала дышать.

Я поняла это только потому, что сама тоже забыла.

— Цель? — спросил Ксардас.

Курьер посмотрел на меня.

И всё уже стало понятно.

До слов.

До удара.

До того, как он произнёс.

— Вельтор и Миса Ишиками захвачены. Их унесли в неизвестном направлении.

Звук исчез.

Не весь. Я слышала, как кто-то резко вдохнул. Как Сильфи ударила ладонью по столу. Как Орвен у двери выругался очень тихо и тут же замолчал. Как Ксардас что-то приказал.

Но всё это было за стеклом.

Вельтор.

Миса.

Захвачены.

Мама утром могла ставить молоко на стол. Папа мог стоять в Гнезде и говорить одну фразу, на которую потом тратится неделя. Они должны были быть там, в доме, где ложки иногда летали, где печь грела стены, где моя комната под крышей давно стала слишком маленькой для вещей и слишком родной для страха.

Их унесли.

— Направление отхода? — голос Ксардаса был холодным, как мрамор под ладонью.

— Следы дробятся, милорд. Часть уходит к старой дороге, часть — к лесу. Там работали техники Воды и Молнии. Камень местами обожжён вспышками, будто удар проходил прямо по земле. Наши ищут.

— Кто видел нападавших?

— Немногие, милорд. Женщины. Молодые. Лица закрывали частично. Одна двигалась слишком быстро. Стражи говорили, что воздух вокруг неё рвался, а по камню били яркие вспышки, похожие на молнию. Вторая работала водой. Не разрушала дома, связывала людей, гасила часть огня и... будто удерживала раненых живыми.

Я вцепилась пальцами в край стола.

Не Хибана.

Не Цубаки.

Другие.

— Ещё были? — спросил Ксардас.

Курьер сглотнул.

— Следы говорят, что минимум двое. Возможно, рядом был кто-то ещё, но его никто не видел. Они действовали быстро. Очень точно. Словно знали, где дом Ишиками, где стоят ваши стражи и кого нужно забрать.

Сильфи тихо зашипела сквозь зубы. Даже без слов это прозвучало как ругань.

Я поднялась.

Стул скрипнул по полу. Все посмотрели на меня.

— Я поеду.

Голос вышел спокойным. Совсем спокойным. Чужим.

Сильфи тоже встала.

— Я с ней.

— Нет, — сказал Ксардас.

Коротко. Без громкости. Поэтому особенно жёстко.

Я повернулась к нему.

— Это мои родители.

— Именно поэтому вы останетесь в замке, пока мы не получим направление.

— Их украли!

— Любая поспешность сейчас приведёт вас в ловушку.

— Они рассчитывали, что я буду сидеть?

— Они рассчитывали, что вы побежите.

Я замолчала.

Потому что он был прав.

И потому что правота сейчас была бесполезной вещью. Очень аккуратной, разумной, холодной. Её можно положить на стол рядом с картой и приказами.

Ксардас уже отдавал распоряжения:

— Закрыть ворота. Поднять Серебряную Гвардию. Отправить три поисковые группы к Смелому Валуну. Орвен, карты северных дорог и все старые охотничьи тропы. Курьера к лорду Валериусу Бладспоуну. Ещё одного — к Виктории.

Орвен поклонился и исчез.

Курьера, что принес весть, подняли стражи. Его повели к лекарю. Я всё ещё стояла у стола.

Ксардас посмотрел на меня.

— Госпожа Мира. Вы сейчас пойдёте в свою комнату. У двери поставят охрану. Это мера защиты.

Сильфи тихо фыркнула.

— Очень похоже.

— Сильфиетта. Ты тоже.

— Конечно, братец.

Вот это “конечно” прозвучало слишком легко.

Ксардас посмотрел на неё дольше.

Сильфи смотрела в ответ честными алыми глазами. Самая невинная вампирская девочка в мире. С прожжённой одеждой, кровью на рукаве и лицом, которое даже самому доверчивому не внушило бы доверия.

— Я поставлю стражу у всех выходов из гостевого крыла, — сказал Ксардас.

— Разумно, — сказала Сильфи.

Я посмотрела на неё.

Она не посмотрела на меня. И это сказало больше любого кивка.

Ксардас перевёл взгляд на меня.

— Госпожа Мира.

Я медленно вдохнула.

— Я поняла.

Слова дались легко.

Слишком легко.

Ксардас это услышал. Конечно услышал. Но в этот момент за дверью уже ждали новые доклады, карты, поисковые группы, письма, кровь, дороги. У него был замок, род, гвардия и нападение на деревню под его защитой.

У меня были мама и папа.

Страж проводил меня до комнаты.

Коридоры Найтшифт тянулись белыми линиями. Факелы горели ровно. Стены молчали. Всё вокруг было правильным, дорогим, защищённым. Я шла и думала, что если сейчас остановлюсь, меня начнёт трясти. Поэтому не останавливалась.

У двери моей комнаты встали двое стражей.

— Госпожа Мира, — сказал один. — Если вам что-то понадобится...

— Воды, — сказала я.

— Сейчас принесут.

Я вошла.

Дверь закрылась.

Комната была та же, что утром. Кровать с тёмным пологом. Стол. Чистая одежда, сложенная слишком аккуратно. Окно. Белая стена. Всё на месте.

И ничего на месте.

Я подошла к столу и положила ладони на гладкую поверхность.

Дышать.

Раз. Два. Три. Четыре.

Не получилось.

Перед глазами встала мама: руки в муке, бровь чуть дёргается, голос говорит: “Пей молоко, доченька”. Папа — левая ладонь на моей макушке, усталые глаза, фраза про выбор. Дом. Печь. Гнездо. Мемориал с именами погибших.

Теперь там появился ещё одно имя.

Дайро.

Я сжала край стола так сильно, что ногти скользнули по дереву.

Сзади тихо щёлкнул замок.

Я резко обернулась.

Не дверь.

Панель у книжного шкафа сдвинулась на толщину ладони, потом ушла в сторону. За ней стояла Сильфи.

Без улыбки.

— В замке Найтшифт, — сказала она шёпотом, — слишком много выходов.

Я смотрела на неё и впервые за весь вечер почувствовала, как внутри что-то собирается обратно.

— Ты знаешь, где их держат?

— Нет.

— Тогда...

— Знаю, где искать первый след. Наши стражи будут идти по большим дорогам. Ведьмы это учтут. А я знаю старые служебные тропы к северным торговым складам. И знаю, где можно достать одежду, в которой мы не будем выглядеть как две идиотки после драки на дороге.

— Ксардас поставил охрану.

— У двери. Очень мило с его стороны.

Я посмотрела на шкаф. На узкий тёмный проход за панелью.

— Это плохая идея.

— Ужасная, — согласилась Сильфи.

— Это ловушка.

— Почти наверняка.

— Ксардас будет в ярости.

— Я родилась в этом замке. Его ярость — часть интерьера.

Я вдруг почти рассмеялась. Почти. Звук застрял где-то в груди и превратился в короткий выдох.

Сильфи шагнула ближе.

— Мира.

Я подняла взгляд.

— Мы их вытащим, — сказала она.

Просто. Без шутки. Без красивого жеста. Без обещания, которое можно произнести на балконе под музыку.

От этого я поверила сильнее.

Я подошла к кровати, вытащила из-под неё дорожную сумку и начала складывать самое нужное: нож, перчатки, запасные ленты, маленький мешочек с каменными пластинами, флягу, тетрадь с короткими заметками по техникам. Руки двигались сами. Голова наконец перестала быть пустым залом.

Сильфи сняла с плеча небольшой чёрный свёрток и бросила мне.

— Переодевайся. Быстро.

— Что это?

— Одежда, в которой можно бегать, лезть, падать, прятаться и делать вид, что всё под контролем.

— То есть одежда для моей жизни.

— Именно.

Я взяла свёрток.

За дверью стояла охрана Ксардаса. Внизу поднималась Серебряная Гвардия. По дорогам уже уходили поисковые группы. Всё делалось правильно.

А где-то в темноте уносили моих родителей.

Я посмотрела на Сильфи.

— Веди.

Она кивнула и первой шагнула в узкий проход.

Я погасила лампу.

Белая комната исчезла.

Остался только тёмный ход в стене и тихий голос Сильфи впереди:

— Осторожно. Третья ступенька скрипит.

Я переступила через неё.