Вортекс: Анализ. Том 2

Глава 1. Не опасен

На площади всё замерло. Замерли деревенские, толпившиеся вокруг помоста, на котором ещё минуту назад я стояла с папой и показывала Скальную Фигуру. Замерли Лана с Мадэком у колодца, державшие пустые вёдра. Замер даже ветер, который только что трепал мне волосы, — а сейчас кто-то прижал ладонью весь воздух деревни.

Передо мной, в десяти шагах, на высоком вороном коне сидел человек с длинными чёрными волосами и красными глазами. Без зрачков. Я таких глазищ никогда не видела.

Рядом с вороным конём стоял другой, тёмно-гнедой, и на нём — слуга в широкополой шляпе, тень от полей закрывала ему лицо до самых губ. Слуга держал поводья ровно, спина прямая, и от того, насколько он спокойный, мне почему-то стало ещё страшнее.

— Девочка, что ты сейчас со мной сделала?

Голос у него был тихий, ровный, без угрозы. И именно поэтому в нём не оставалось места для того, чтобы пропустить вопрос мимо ушей.

Я открыла рот. Я не знала, что ответить. Анализ все ещё висел перед глазами — рамка вокруг него, зелёная, с угловыми штрихами, и под ней табличка, на которую я только что смотрела:

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Валериус Бладспоун, 2106 лет

Раса: Вампир

Резонанс: Кровь

Статус: наследный принц рода Бладспоун

Опасность: не опасен

──────────────

Не опасен. Анализ говорил мне — не опасен. А он повернул ко мне голову так, как будто я его ударила.

И в эту секунду рядом со мной появился папа.

Не быстро. Папа никогда ничего не делает быстро на людях, потому что он правитель, и правителю нельзя суетиться. Но в одно движение он оказался передо мной, между мной и вороным конём, закрыв меня плечом. Закрыл так, как закрывают единственное, что у тебя есть.

— Господин Бладспоун, — сказал папа. Голос у него был ровный, спокойный, как у хозяина, встречающего гостей на празднике урожая. — Моя дочь только этой весной получила красный резонанс. Она еще совсем птенец в Ткачестве. Она не могла ничего вам сделать.

Тишина.

Валериус — потому что Анализ показал именно его имя — не двинулся в седле. Только посмотрел на папу, потом снова на меня, поверх его плеча. И я видела по его лицу, что он папе не верит.

Он не сказал этого. Он просто наклонил голову на полпальца в сторону, как будто переспрашивает: «Точно?» И этим маленьким движением он сказал куда больше, чем если бы возразил вслух.

Папа это тоже увидел. Я почувствовала, как у него под рубашкой напряглись лопатки — он стоял ко мне спиной, но я знала это плечо лучше, чем своё.

Валериус заговорил первым:

— Я хотел бы поговорить с госпожой Мирой. Наедине.

Он сказал это так же тихо, как первую фразу. Без давления. Без угрозы. Просто — попросил.

Папа ответил ровно через секунду, ни вдохом раньше, ни позже:

— Нет.

Просто — нет. Без объяснений. Без «прошу прощения, господин». Без смягчения.

Я почувствовала, как по площади пробежало что-то вроде вздоха. Деревенские поняли, что папа только что отказал всаднику с печатью Лаписа. Мадэк рядом с колодцем медленно поставил ведро на землю, и я слышала, как ручка скрипнула.

Валериус снова наклонил голову, на этот раз в другую сторону, и я уже понимала, что это у него такой жест, заменяющий целое предложение. Он переспрашивал: «Совсем нет?»

— Только в моём присутствии, — добавил папа. — Если у вас есть, что обсудить с моей дочерью, обсуждайте при мне.

— Конечно, — сказал Валериус. И это «конечно» прозвучало так мягко, как просят передать соль за столом. — Прошу простить мою резкость. Я не имел намерения испугать ребёнка.

«Ребёнка». Это слово легло между нами всеми, как камешек, который кто-то аккуратно положил на стол. И я поняла главное: сейчас Валериус показывал папе, что всё в порядке. Что он не собирается давить. Что он будет вежлив до тошноты, столько, сколько нужно.

Папа выдохнул — еле заметно. Я только потому это услышала, что стояла к нему вплотную.

— У нас в деревне есть постоялый двор, — сказал он. — Скромный, но чистый. Хозяйка двора, Лути, вас встретит, накормит, постелет. Слово Камня даю — у вас и вашего спутника ни в чём не будет нужды, пока вы наши гости.

Я подняла на папу глаза. Слово Камня — папа никогда не произносил его при мне, потому что он ни разу не давал клятв на людях. Эту фразу говорят, когда хотят, чтобы тебе поверили без вопросов. И сейчас он сказал её вампиру.

Валериус, наконец, шевельнулся в седле — впервые за всё время. Чуть-чуть, перенёс вес с одной ноги на другую. И ответил тоже не сразу:

— Благодарю вас, господин Ишиками. Я принимаю ваше слово.

Он легко тронул поводья. Вороной конь сделал полшага в сторону, и я тогда увидела за плечом Валериуса слугу — он за всё время не пошевелился вообще. Только сейчас, когда хозяин начал разворачиваться, он плавно повернул свою лошадь следом, без единого лишнего движения, как будто эти двое были одним существом, разбитым на двух всадников.

— Лути живёт у западных ворот, — сказал папа, не двигаясь. — Мадэк вас проводит.

Мадэк у колодца дёрнулся, будто его ткнули в спину. Поставил ведро ровнее, кивнул и пошёл.

Я смотрела, как они уходят втроём: Мадэк впереди, два всадника шагом за ним. Спина Валериуса была прямая, плечи неподвижные, длинные волосы лежали ровной чёрной полосой по чёрной куртке. И на этой чёрной полосе — единственное яркое пятно: тонкая красная линия канта на воротнике.

Спутник Валериуса, тот, что в шляпе, ехал слегка позади .

Мне тогда показалось, что они оба знают расстояние между собой наизусть, как заученный шаг.

Папа дождался, пока они скрылись за поворотом улицы, и только потом повернулся ко мне. На его лице ничего не было — то самое спокойное лицо правителя, которое он надевает, когда нужно держать деревню в руках. Но глаза были другие.

— Пойдём домой, — сказал он. И добавил тише, для меня одной: — Мира, держись рядом.

Я кивнула.

Деревенские расступались перед нами молча. Никто не спросил, что произошло. Никто не подошёл. Только Лана у колодца сделала маленький жест рукой отцу, что-то вроде тихого «иди, я тут всё разрулю», и я поняла, что она проследит, чтобы все разошлись по делам и не толпились на площади.

По дороге к дому папа шёл на шаг впереди меня, по правому плечу. Он не оборачивался. Я смотрела ему в спину и думала о том, что у него под лопаткой, между рубашкой и кожей, маленькое тёплое место, к которому я обычно прижималась, когда обнимала его сзади. И впервые за весь этот год мне очень захотелось туда прижаться. Прямо на улице, при всех. От страха…

Я не стала. Просто шла.

Мама уже стояла на крыльце.

Я не знаю, сколько она там стояла. Может быть, всё то время, пока на площади творилось эта до жути страшная сцена. Может быть, кто-то из соседок прибежал и шепнул ей. У мамы было то самое лицо, которое она надевает, когда ей очень страшно, но она хочет, чтобы я этого не видела: спокойное, чуть улыбающееся, с прямыми плечами. Только руки она прятала под передник — а там, под тканью, мама теребила край подола пальцами. Я знала эту привычку. У мамы дрожали руки.

— Заходите. — Голос у Мисы был тёплый, какой-то слишком будничный. Она открыла дверь шире и шагнула в сторону. — Мира, надень шаль, на улице ещё прохладно, простудишься.

— Мам, я не…

— Надевай.

И я надела. Что тут поделаешь. Мама в стрессе всегда начинает заботиться сильнее обычного — это у неё вместо плача.

В большой комнате папа не сел во главе стола, как обычно. Он плюхнулся на лавку у стены, рядом с маленьким окном, и положил локти на колени. Это значило, что он думает. А когда папа думает по-настоящему, его лучше не трогать вопросами. Тыкаться к нему сейчас — всё равно что пинать камень в надежде, что он покатится.

Рю влетел в дверь через полминуты после нас. Я даже удивиться не успела — Рю последние два дня ходил за мной хвостом, и сегодня на площади торчал прямо за моей спиной. Сейчас он, видимо, шёл за нами от самой площади, держался поодаль из вежливости, а тут не выдержал и забежал.

— Тётя Миса! — выпалил он с порога. — Простите, можно я останусь? Я просто… ну…

— Ну что, Рю?

— Ну как же не…

Мама вздохнула, посмотрела на папу. Папа поднял голову от своих коленей.

— Останься, — сказал он. — И закрой за собой дверь, пожалуйста.

Рю закрыл и плюхнулся на лавку напротив меня. Подумал. Отодвинулся на полметра дальше — то ли постеснялся, то ли решил, что для серьёзного разговора надо сидеть посерьёзнее. Я бы на его месте уже трещала, как сорока. Но Рю в последние месяцы повзрослел, после той истории с Кератом и раной в боку. Теперь он умел молчать. Иногда даже слишком томно молчать.

Мама поставила на стол хлеб, кувшин с узваром и четыре глиняных кружки. Расставила. Налила. Села напротив папы.

Никто не пил.

— Вельтор. — Голос у мамы стал другой, тише и взрослее. Я вздрогнула, потому что мама папу так называет редко, только когда речь идёт о чём-то очень серьёзном. — Что это вообще было, а?

Папа молчал. Смотрел на свои руки. Я уже подумала, что он молчит из-за Рю — мол, при ребёнке не будет говорить. Но папа поднял на меня глаза и сказал:

— Мира. Расскажи маме, что тебе показал Анализ.

Ох ты ж. Папа никогда не просил меня рассказывать про Анализ при ком-то, кроме них с мамой. Даже Рю про Анализ знал только в общих чертах — мол, у Миры есть какая-то странная способность, не лезь.

Я посмотрела на Рю. Рю сразу всё понял по моему лицу и подскочил с лавки:

— Я выйду! Я сейчас выйду…

— Сядь, — сказал папа спокойно. — Уж раз ты тут — оставайся. Только то, что услышишь, не унесёшь дальше этой двери. Слово даёшь?

— Слово Камня! — выпалил Рю и так серьёзно сел обратно, что я чуть не улыбнулась. У него лицо было, как у мальчишки, которого впервые взяли с собой на охоту со взрослыми.

Папа кивнул.

— Мира, говори.

Я сглотнула. Посмотрела на маму. У мамы глаза были широкие и очень внимательные — это её самое страшное лицо, лицо «я готова услышать всё, только говори быстрее».

— Анализ показал… — Я замялась. Слово вылезло само. — В общем, он вампир.

— Кто?! — Рю чуть не уронил кусок хлеба, который зачем-то взял в руку. — В смысле — настоящий?!

— Рю…

— Ну я просто…

— Тише, дай Мире сказать.

Мама не вздрогнула. Папа уже знал, поэтому он только ещё ниже опустил голову. А Рю — Рю замер с хлебом в руке, и я видела, как у него по руке прошла мурашковая волна, сверху вниз.

— Вампир. — Мама тихо повторила слово. Покатала на языке. — Ну надо же…

Я смотрела на маму. Её «ну надо же» было мне знакомо — так она говорит, когда курицы за ночь снесли по два яйца, или когда соседка приходит сказать, что у неё в подполе мышь. То есть это её способ удивляться, не паникуя. И я подумала — ладно, мам. Если ты так держишься, то и я смогу.

— Имя — Валериус Бладспоун. Возраст — две тысячи сто шесть лет.

— Сколько?! — у Рю снова дрогнул хлеб.

— Две тысячи сто шесть. Раса — вампир. Резонанс — Кровь. Статус — наследный принц рода Бладспоун. И… — Я замялась снова. — Опасность: не опасен.

В комнате стало очень тихо. Не той тишиной, которая бывает, когда нечего сказать, а той, когда сказать хочется столько, что никто не может выбрать, что именно. Папа медленно поднял голову. Мама положила ладони на стол, осторожно, как будто стол был стеклянный. Рю наконец сообразил, что держит хлеб, и положил его обратно в плошку. Очень осторожно.

— Не опасен, — повторила мама. — Анализ так сказал?

— Да, не опасен..

— А он спросил только «что ты со мной сделала».

— Спросил.

Папа потёр переносицу пальцами — это его жест, когда что-то не складывается. У папы в голове, видимо, сейчас цепочки гремели как кандалы.

— Мира. Ты ведь раньше Анализом смотрела на людей.

— Каждый день, пап.

— И никто никогда не чувствовал?

— Никто. Пап, ни разу. Ни ты, ни мама, ни Хорун, ни Такэши. Я даже на торговцев из Лаписа смотрела, помнишь, прошлым летом приезжали? И на них — ничего.

— А он, значит, почувствовал…Гадкий вампир.

— Повернул голову так, как будто я его в плечо толкнула. — Я сама поморщилась от этого сравнения. — Ну, не знаю, как ещё сказать. Просто — мгновенно. Я даже моргнуть не успела.

Папа долго молчал. Потом сказал:

— Значит, дело не в Анализе. Дело в нём.

— В вампирах. — Это уже мама, тихо.

Я повернулась к ней. У мамы были такие глаза, будто она вытаскивает что-то из памяти, давно уже забытое.

— А что ты про них знаешь, мам?

— Да почти ничего, дочка. — Мама махнула рукой. — Сказки одни. Бабушка мне рассказывала, когда я ещё под стол ходила. Что есть такие, мол, которые не стареют. Что глаза у них красные. Что они… — мама скривилась, — пьют кровь. Что солнца боятся.

— И всё?

— И всё, Мира. Бабушка сама-то в это не очень верила. Говорила: «Это, Мисочка, чтобы ты вечером в кровать вовремя бежала, а не шастала по двору».

Папа усмехнулся одним углом рта. Несмотря на всё.

— У меня в Лаписе, у братьев, я слышал имя Бладспоун. Один раз, мельком, на каком-то приёме. Знатный род, говорили. Очень знатный. Старший брат произнёс это имя с уважением. Но… — папа развёл руками, — никогда не говорил, кто они на самом деле. Я думал — какой-то аристократический дом из малых земель. Мало ли их там.

— А они вампиры. — Рю произнёс это очень медленно. — Настоящие. А этому еще и две тысячи лет... Ну и ну.

— Если Анализ Миры правду говорит, — папа посмотрел на меня. — А он у неё за весь год ни разу не соврал, тогда…

— Не соврал.

— Тогда — да. Вампиры.

Мама встала. Подошла к печи, поправила вьюшку, хотя печь и не топилась. Постояла. Села обратно. Я знала эту её манеру — когда у мамы в голове каша, она встаёт и что-то делает руками. Любое.

— Вельтор. А чего они вообще к нам приехали-то? К нам в деревню?

Папа долго смотрел в окно. За окном была обычная весенняя улица. Чья-то курица переходила дорогу с очень сосредоточенным видом, у соседского забора возились малыши, тётка Лида звала своего Сэнго ужинать. Будничный мир. Тот самый, в котором ещё час назад вампиров не было.

— У него королевская печать Лаписа, — сказал папа. — Это значит, что король знает о его визите. Это не самовольный приезд. Король дал ему разрешение быть в наших землях.

— Зачем?

— Не знаю, Миса. Завтра он попросит разговор. Узнаем.

— А если не скажет?

— Скажет. — Папа сжал и разжал пальцы. — Иначе зачем приезжать.

Мама кивнула. Закрыла глаза на секунду, открыла, посмотрела на меня.

— Мира. Скажи мне одну вещь. Анализ показал «не опасен». Ты ему веришь?

Я подумала. По-настоящему, не торопясь. Потому что мама задала очень важный вопрос, и легкомысленно отвечать тут нельзя.

— Верю.

— А он же что-то почувствовал! Значит, он сильнее Анализа?

— Не сильнее, мам. Просто он… — Я помолчала, подбирая слово. — Чувствительнее. У него что-то такое, чего у обычных людей нет. У вампиров, наверное, у всех. Анализ его читает как «не опасен», но он сам как-то меня тоже считал. Это… — Я попыталась объяснить, и выходило криво. — Ну, типа, я смотрю, и он смотрит. Только Анализ видит больше.

Мама хмыкнула:

— То есть он тебя через Анализ ущипнул.

— Ну… что-то вроде того.

— Лихо.

Рю издал звук, похожий на нервный смешок, и сразу зажал себе рот ладонью. Папа на него только покосился. У папы у самого один уголок губ дёрнулся.

Я посмотрела по очереди на всех троих. И поняла — мы сейчас, наверное, выглядим довольно нелепо. Сидим за столом, никто не пьёт узвар, перед нами хлеб лежит нетронутый, в комнате звенит непонимание, и каждый из нас старается не очень показывать другим, что он в шоке.

Семья.

— Мам, — сказала я.

— Что?

— Ты всё равно сейчас будешь варить успокоительный отвар, да?

— Уже думала. — Мама встала. — Тебе с мятой или без?

— С мятой.

— Тогда давай всем налью. Толку молчать впустую.

Она пошла к печи. Папа за ней проводил глазами и тихо сказал, не глядя на маму:

— Спасибо, Миса.

— За что?

— Что не воешь.

— А чего выть-то? Все живы. — Мама выгребла из очага золу, начала разжигать. — Воют, когда уже всё. А у нас пока ещё не всё.

Папа кивнул сам себе. Я тоже кивнула. Рю кивнул вообще непонятно зачем — наверное, чтобы тоже как взрослый.

Минут десять мы все сидели и ждали отвар. Молчали, но это уже было другое молчание. Не страшное. Такое… бытовое. Семейное, что ли. Когда уже выговорились, и каждый думает свою отдельную мысль, но все вместе.

Мама поставила перед каждым кружку. Я обхватила свою обеими ладонями. Тёплая.

— Слушайте, — сказал Рю задумчиво в свою кружку. — А вампиры, ну, в смысле, они… кусаются?

— Рю…

— Ну я просто! Тётя ж сама сказала — пьют кровь.

— Бабушка моя сказала, — поправила мама. — А я не уверена, что бабушка моя на самом деле хоть одного видела.

— А-а. — Рю отхлебнул. — Ладно. Тогда я просто на всякий случай шарф буду носить.

Я фыркнула в свою кружку. Папа покашлял. Мама махнула на Рю полотенцем.

— Шарф он будет носить. На вампира с шарфом!

— А что! Лучше с шарфом, чем без.

— Лучше вообще не приближаться.

— Ну так это да, конечно.

Я смеялась тихо, вполголоса, и от этого смеха у меня в груди отпустила какая-то очень туго стянутая верёвочка. Я даже не знала, что она там была.

Рю ушёл уже после ужина, а ужинать никто толком не стал. Я съела половину куска хлеба, мама — ничего. Папа выпил кружку успокой-отвара, и всё. Стол убирали молча. Потом папа надел плащ и пошёл к Такэши — обсуждать охрану. Перед уходом обнял меня за плечи, прижал к себе на пару секунд и сказал:

— Спи, моя хорошая. Мама с тобой.

— Я не маленькая, пап.

— Знаю.

Он улыбнулся мне устало, но по-настоящему. И вышел.

Мама сидела на кухне с лампой и хроникой рода. Пролистывала страницы, не читая, — просто что-то делала руками. Я постояла рядом, посмотрела ей через плечо. Она подняла голову.

— Иди спать, Мира.

— А ты?

— Я ещё посижу. Не из-за вампиров. Просто… так.

— Мам.

— Что?

Я хотела сказать что-то взрослое. Что-то такое, чтобы маме стало легче. Но мне в голову лезло только глупое.

— Я тебя люблю.

Мама улыбнулась. Не тонко, по-настоящему — как раньше, до всей этой истории на площади.

— И я тебя, дочка. Иди.

В моей комнате было тихо.

Я зажгла свечу. Поставила на стол, рядом с моими камешками — у меня их за этот год накопилось около двух десятков. Капля-фигурка лежала отдельно, у самого края, потому что я её часто беру в руку. Я взяла её и сейчас.

Холодная.

Я села на кровать. Подумала. Потом включила Анализ. На себя.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Мира Ишиками, 19 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: красный (Фаза 1, 41,7%)

Статус: приёмная дочь правителя деревни Смелый Валун

──────────────

Сорок один и семь. За год обучения. Интересно, что будет на фазе два?

Сегодня цифра меня не радовала. Сегодня цифра выглядела как «всё ещё мало».

Я закрыла глаза, Анализ погас. Посмотрела на каплю-фигурку в ладони. Маленькая, гладкая, в форме упавшей слезинки. Я обработала её ещё в начале весны, когда впервые проверила, работает ли Скальная Фигура на маленьких камнях. Работает.

Я подошла к окну.

Двор у нас небольшой: плетень, навес для дров, лавка под яблоней, на которой папа любит сидеть по вечерам. Сегодня лавка была пустая. Луна стояла высоко, света хватало, чтобы видеть всё.

И у дальнего края двора, у самого плетня, кто-то стоял.

Я не сразу его заметила. Тёмная фигура на тёмном плетне. Только когда он чуть переступил с ноги на ногу, я увидела силуэт.

Длинные волосы. Прямые плечи. Чёрная одежда.

Валериус.

Я застыла у окна, не дыша.

Он стоял спиной ко мне. Смотрел в небо. Не двигался. Я не знаю, сколько я простояла, тупо глядя на него: пять минут, десять. Он не шевелился. Совсем. Дышал он или нет — отсюда не разглядеть, но мне казалось, что нет.

Я не включала Анализ. Просто смотрела, как смотришь на кошку, чтобы её не спугнуть.

И вдруг подумала странную вещь.

Без Анализа, без всех этих рамок и табличек, просто глазами — он не выглядел страшным. Он выглядел… усталым. У него была такая поза, какая бывает у мастера Хоруна, когда тот к вечеру опирается на посох и долго смотрит куда-то поверх Гнезда. Поза человека, который очень устал, и которому больше некуда пойти.

Это меня выбило. Я ожидала чего угодно — что он будет ходить по двору, что-то делать, может, даже подкарауливать у нашего забора. А он просто… стоит. Один. Луна, плетень, чёрная фигура. И ему явно никуда не хочется.

Я опустила руку с каплей-фигуркой к подоконнику. Положила её на дерево. Просто чтобы освободить ладонь — почему-то казалось, что её надо освободить.

И в этот момент Валериус медленно повернул голову.

Не быстро. Не резко. Спокойно. Так поворачивают голову, когда услышат что-то еле слышное и захотят проверить. Он повернул голову точно к моему окну. И развернулся всем корпусом.

Валериус посмотрел мне в глаза.

— Ой. — Я выдохнула это вслух. Коротко, в комнату, в пустоту.

В моей комнате темно. Свеча на столе горит, но она в глубине, окно у меня сейчас — чёрный квадрат с улицы. Он не должен меня видеть. Не должен!

А он смотрит. Прямо в меня.

И в эту секунду — Анализ срабатывает сам.

Без моей воли. Без моего намерения. Просто — щёлк, и зелёная рамка вокруг него уже горит, и я снова вижу всю его табличку, и снова там «не опасен». Только в этот раз я физически чувствую, как Анализ к нему тянется. По-настоящему тянется. Как будто я через двор протянула невидимую руку и тронула его в лоб.

Валериус закрывает глаза.

Закрывает их медленно, на одну секунду. Потом открывает. И едва-едва наклоняет голову — точь-в-точь так же, как там на площади, когда я ему так и не ответила.

— Здравствуйте.

Через стекло. Через двор. Для меня бесшумно, но я всё-таки услышала.

Я отскакиваю от окна так, будто меня дёрнули за шиворот.

Сердце колотится так, как не колотилось даже на площади. Там было от страха. А тут… ну, не знаю. От стыда, что меня поймали? От того, что он, оказывается, видит в темноте? От того, что я опять, опять, опять что-то «сделала» — на этот раз случайно, через двор, через стекло, через ничего?

Я сползаю по стене на пол под подоконником. Обхватываю колени руками. Дышу. Раз. Два. Три. Четыре.

Шёпотом — самой себе:

— Так. Спокойно. Спокойно, Мира.

Спокойно — это легко сказать. Тебя сейчас, между прочим, через окно поприветствовал двухтысячелетний вампир. Обычный, бытовой день нашей деревенской жизни.

Капля-фигурка осталась на подоконнике. Холодная.

Я тихонько провела ладонями по лицу. Лицо горячее. Уши горят. Ну отлично.

Анализ всё ещё горит в темноте. Я пытаюсь его закрыть — он не закрывается. И только теперь я замечаю, что под обычной табличкой Валериуса появилось что-то новое. Маленькая строчка. Я её раньше не видела. Никогда.

Она мерцает.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Валериус Бладспоун, 2106 лет

Раса: Вампир

Резонанс: Кровь

Статус: наследный принц рода Бладспоун

Опасность: не опасен

──────────────

* Зарегистрирован контакт с энергией класса: не определено *

«Не определено».

Я долго смотрела на эту строчку. Год я думала, что мой Анализ знает всё, что я ему покажу. Каждый камень, каждое дерево, каждого человека на каждой тропе. Даже Керата он показал — фиолетовый, опасный, с предупреждением. Анализ всё знал.

А сегодня — впервые — он чего-то не знает.

Я закрыла его. Зелёная рамка погасла, и в комнате стало темно — только свеча на столе и узкая полоса лунного света на полу.

Я не вставала с пола ещё долго. Думала.

Завтра он попросит разговор. Папа сказал — попросит. Я тоже знала, что попросит.

И, может быть, завтра я узнаю, что это была за энергия, которая «не определена».

А может быть, и нет.

Я подняла руку, дотянулась до подоконника и нащупала каплю-фигурку. Снова взяла её в ладонь.

Холодная.

Глава 2. Клятва Крови

Утро как обычно, только всё в нём шло криво.

Мама встала раньше всех — я слышала, как она возилась на кухне ещё до света. Папа поднялся следом и сел за стол, ничего не делая. Просто сидел. Я застала его в этой позе, когда вышла из комнаты, — локти на столе, руки сцеплены, взгляд в пустую миску. Он даже не повернул головы, когда я подошла.

— Доброе утро, пап.

— Угу.

И всё. Ни «доброе утро, моя хорошая», ни обычной тёплой ладони на макушке. Папа держал в голове предстоящий день, и в этом дне для нежностей места не было.

Мама поставила передо мной кашу. Я ковыряла её ложкой — есть не хотелось, вообще. Папа в свою тоже не лез. Только мама заставила себя проглотить пару ложек, и я подумала, что это она ради нас — чтобы было понятно, что жизнь вроде как продолжается.

Я как раз пыталась запихнуть в себя порцию, когда в дверь постучали.

Тихо. Уважительно. Три коротких удара — и пауза. Будто гость заранее извиняется за то, что вообще пришёл.

Папа дёрнулся всем телом. Мама уронила ложку — ложка со стуком ударилась о край миски. Я подавилась.

— Пришёл, — сказал папа. Спокойно, тихо. И встал.

Я посмотрела на маму. Мама посмотрела на меня. У неё в глазах стояло такое выражение, которое бывает у человека перед тем, как ему начнут вырывать зуб без обезболивания. Готова. Молча. Сжав зубы.

Папа подошёл к двери. Помедлил секунду. И открыл.

На пороге стоял Валериус.

Один. Без спутника. Без коня. В той же чёрной одежде, что вчера, только теперь, при дневном свете, я разглядела — куртка у него где-то у самого ворота немножко потёрта, и тонкая красная линия канта на правом рукаве чуть-чуть отстала. То есть это была действительно дорога. Долгая дорога, в одной и той же одежде.

И сам он… ох. Я не знаю, как описать. Если вчера он выглядел как принц, который держит лицо, то сейчас — как человек, который не спал несколько суток. Под глазами тени. Брови опущены, не свирепо, а просто — устало. И стоял он с такой осанкой, какая бывает у людей, когда они работали сутки без остановки.

Он коротко поклонился папе:

— Господин Ишиками. Доброе утро. Прошу простить, что прихожу так рано. Если вы готовы, я хотел бы поговорить.

Папа молчал секунду. Потом кивнул.

— Заходите.

— Благодарю.

Валериус вошёл. И сразу остановился у порога — не двинулся вглубь, пока не получил жест от папы. Папа жестом показал на стол. Только тогда Валериус прошёл и встал у лавки.

— Госпожа Ишиками, — сказал он моей маме. — Доброе утро.

— Доброе… — мама запнулась, — господин Бладспоун.

— Госпожа Мира.

— Здравствуйте.

И всё. Никаких «как спалось». Никаких «не желаете ли чаю». Все понимали, зачем мы здесь.

Папа сел во главе стола. Мама опустилась справа от него. Я — напротив папы, на своём обычном месте. Валериус остался стоять, ждал. Папа кивнул на лавку напротив:

— Прошу.

Валериус сел.

Сел он, кстати, как-то странно. Не плюхнулся, не устроился, а сел — и замер. Будто его выключили, как робота. Только грудь чуть поднималась — и то еле-еле.

— Господа и дамы, — начал он. Голос у него был тихий и ровный, хорошо поставленный — голос человека, который много раз говорил перед чужими людьми. — Я приношу извинения. От своего имени и от имени всего рода Бладспоун. За то, что вторгся в вашу жизнь. За то, что испугал вашу дочь. За тот вопрос, который я задал вчера на площади, не подумав о том, как он прозвучит.

Папа молча кивнул. Принял извинения, но без тепла.

— Я прошу вас о спокойном разговоре. Без давления. Если вы захотите прервать его в любой момент — я уйду. Если что-то из того, что я скажу, вам не понравится — скажите, и я переформулирую. Я понимаю, что моё присутствие здесь — это, по меньшей мере, неудобство.

— Говорите по делу, господин Бладспоун, — сказал папа спокойно.

— Конечно. — Валериус кивнул. — Тогда сразу к делу.

Он перевёл взгляд с папы на меня. Спокойно, без давления, но прямо.

— Госпожа Мира. Вчера, как только вы посмотрели на меня на площади — а сегодня ночью, кажется, ещё раз, — я ощутил очень знакомую энергию. Это максимально близко то, что мы ищем. Но это не человек — это артефакт. Скажите мне, пожалуйста: вам не попадалась диадема? Тёмное серебро, красные камни, инкрустированные. Выглядит так, как будто полную корону когда-то сломали пополам. Дело в том, что…

— Простите, господин Бладспоун, — выпалила я. — Я вас отвлеку.

Все обернулись на меня. Папа — с лёгким удивлением. Мама — с очень большим. Валериус — спокойно, без раздражения.

Господи, как же я тряслась. Внутри у меня всё дрожало, как студень, который мама делает на праздники. Или как холодец, который подавали в больнице иногда, в прошлой жизни. Я в фильмах видела такие моменты, когда героиня сама перебивает важного человека и сама ставит условия. Это всегда казалось мне очень круто и очень глупо одновременно. А теперь я сама пыталась так сделать. И с каждой секундой казалась себе всё глупее.

Я набрала воздуха.

— Мы готовы к сотрудничеству. Но как только вы поклянётесь, что этот разговор никуда дальше этого дома не выйдет.

Папа повернулся ко мне всем корпусом. У него в глазах было: «Что ты творишь?» Я мысленно ответила: «Пап, прости. Я сама пока не знаю, но мне так подсказывает всё внутри меня. Доверься, пожалуйста.»

Он, кажется, услышал. Или просто решил пока не вмешиваться. Не сказал ничего, только чуть-чуть подобрал плечи — папа всегда так делает, когда переходит из режима «отец» в режим «правитель», который наблюдает.

Валериус посмотрел на меня. Внимательно. И впервые за всё утро у него в углах губ что-то такое чуть-чуть дрогнуло. Как будто я его слегка удивила и ему это понравилось.

— Понимаю, — сказал он. — Это разумное условие. И, как ни странно, у меня есть для такого случая особая техника. Скажите, господин Ишиками, у вас в Стране Камня слышали про вампиров?

Папа замер на секунду. Потом ответил ровно:

— Сказки, господин Бладспоун. Только сказки.

— Что ж. Тогда, видимо, моя реплика прозвучит для вас как продолжение сказки. Я не скрываю этого: я и есть вампир.

Все в комнате — кроме меня — должны были изобразить шок. Я видела, как папа изобразил его правильно: чуть напрягся, чуть замедлил дыхание, чуть прижал ладони к столу. Мама изобразила хуже — она просто вздохнула. Я предупредила их обоих ещё с вечера, что если на разговоре всплывёт правда, то надо сделать вид, что мы услышали впервые. У мамы получилось так себе.

— Я знаю, господин Бладспоун, — спокойно сказала я. — Продолжайте.

Внутри у меня всё бухало так, что я поразилась, как Валериус не слышит моё сердце на расстоянии. А, может, и слышит, но не подает виду.

— Так вот. — Валериус едва заметно кивнул мне, принимая моё «знаю» без вопросов. — Вся высокая аристократия моего народа обладает одной техникой. Она называется Клятва Крови. Это самая старая и самая серьёзная клятва, какая у нас есть. Я выдавлю каплю крови из своего пальца, поклянусь о неразглашении нашего разговора — и эта клятва будет связывать меня всю мою жизнь. Если я её нарушу — моя собственная кровь меня убьёт.

Мама издала тихий звук, как будто кто-то надавил ей на грудь. Папа молчал.

— Господин Ишиками, могу я воспользоваться вашим кинжалом? Свой я оставил во дворе у госпожи Лути.

Папа медленно, не отрывая взгляда от Валериуса, вытащил из-за пояса нож. Положил его на стол посередине, рукоятью к Валериусу.

— Благодарю.

Валериус взял нож. Посмотрел на него — кратко, почти ласково, как смотрят на инструмент, который собираются использовать с уважением. И поднял левую ладонь.

Я смотрела. Я думала, он коротко кольнёт палец и капнет на стол. Но Валериус сделал это совершенно иначе.

Он сложил перед собой обе руки, ладонями друг к другу, как будто собирался помолиться. Потом раскрыл их, оставив только большие пальцы соприкасающимися. И только тогда коротким, очень аккуратным движением кольнул кончик левого большого пальца ножом.

Капля выступила почти сразу. Тёмная, красная, очень ровная. Не растеклась по подушечке, а собралась в маленький купол.

И в эту секунду…

В воздухе между Валериусом и мной появилась дымка. Слабая. Красноватая. Я сначала подумала, что мне показалось, — но нет, это было реально. Тонкая красная дымка, как будто кто-то выдохнул морозным утром, только цвет другой. Она тянулась от его пальца ко мне, по дуге, не задевая папу с мамой. Прямо ко мне, в грудь.

Я не успела испугаться.

Анализ срабатывает раньше моих эмоций — как всегда.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Техника записана.

Резонанс Крови: Клятва Крови

Класс: связующая клятва.

Условие: задаётся словесно при активации.

Последствие нарушения: фатальное для клянущегося.

──────────────

Я смотрела на эту рамку молча. Запоминала каждое слово.

И в этот же момент Валериус слегка дёрнул глазами в сторону. Не сильно, не страшно, а так — чуть-чуть, как реагируют на укус комара в плечо. Снова почувствовал. Я опять «толкнула» его Анализом.

Он не подал виду. Произнёс ровным, низким голосом:

— Клятвой Крови, моим словом и моей кровью клянусь не разглашать никому ни единого слова из разговора, который состоится в стенах этого дома сегодня утром. До тех пор, пока госпожа Мира Ишиками сама не разрешит. Если нарушу — моя кровь убьёт меня. Да будет так.

Капля у него на пальце медленно впиталась — прямо в кожу. Будто ушла внутрь. Дымка истончилась, побледнела и пропала. Только Анализ ещё подсвечивал тончайшую метку у Валериуса где-то под ключицей, под одеждой. Я её видела сквозь ткань, как тени видят сквозь воду. Метка была крошечная, как точка чернилами от пера. И она пульсировала — тихо, ровно, в такт его дыханию.

— Готово, — сказал Валериус. — Я ваш слушатель, госпожа Мира.

Я выдохнула. Долго. Не подавая виду, что задерживала дыхание всю эту минуту.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, господин Бладспоун. Тогда начнём с главного.

Я посмотрела на папу. Папа кивнул.

— Никакой короны или диадемы у нас нет. Ни я, ни мои родители ни разу не находили никакого артефакта. Так, пап?

— Так, — подтвердил папа. Спокойно.

— Я понимаю, господин Бладспоун, что вы чего-то ждали от меня в этом плане. Простите.

— Ничего, — сказал Валериус. — Отрицательный ответ — тоже ответ. Это сужает поле поиска. Вы хотели что-то прояснить про вчерашнее?

— Про то, что было на площади. И… — я набрала воздуха, — про ночное тоже.

— Спасибо за честность, — кивнул Валериус. — Пожалуйста, продолжайте.

— Да, я… вчера ночью посмотрела в окно. Увидела вас во дворе. Вы стояли и смотрели в небо. И, видимо, я… ну… снова что-то сделала. Случайно. Я не знаю, как объяснить.

— Я почувствовал, — сказал Валериус ровно. — Точно ту же энергию, что и на площади. Та же по характеру, по силе. Я подумал, что вы внимательно смотрите. Я не возражал.

Я почувствовала, как у меня горят уши. Папа на меня не посмотрел, но я знала — он сейчас удерживает себя от того, чтобы спросить «когда ты, между прочим, вообще успела?». Дома мы это утром не обсуждали — просто не успели.

— Дело в том, — сказала я, собираясь с мыслями, — что у меня есть особая техника. Или способность. Я и сама не знаю, как её правильно назвать. Я для удобства называю её Анализом.

Валериус слушал. Очень внимательно.

— Когда я смотрю на человека или на предмет, я могу узнать о нём… ну… общую информацию. Имя, возраст, расу. Резонанс, если есть. Состав вещи, если это вещь. Прочность. Опасность. И ещё некоторые вещи. Я это выглядит как зелёная рамка, которая появляется перед глазами. Кроме меня её никто не видит.

— Чисто информативная техника, — медленно проговорил Валериус. — Я в библиотеке нашего рода читал о множестве техник разных народов. Боевые, целительские, защитные, иллюзорные. Но чтобы техника была чисто информативной, без каких-либо боевых функций, — такого я не встречал.

— Я тоже, — призналась я. — Папа сказал, что такого тоже не встречал.

— Вы можете её продемонстрировать?

— Да, конечно. На вас, если позволите.

— Прошу.

Я посмотрела ему в глаза. По-настоящему. Не как с площади, краем взгляда, и не как через окно ночью, в темноте. Прямо. С разрешением и с намерением.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Валериус Бладспоун, 2106 лет

Раса: Вампир

Резонанс: Кровь

Статус: наследный принц рода Бладспоун

Опасность: не опасен

──────────────

Я зачитала всё вслух. Имя — фамилию — возраст — расу — резонанс — статус.

— Опасность, — сказала я, добравшись до последней строки, — не опасен.

Валериус хмыкнул. Тихо, одним углом губ. Это не была насмешка — это было… ну… как будто он давно не слышал такой формулировки в свой адрес.

— И всё это и вправду верно, — сказал он. — Даже возраст вы назвали точно, до года. Это удивительно.

— Я не знаю, как она работает, — призналась я. — Просто работает.

— Насчёт опасности, тоже верно. Я — скорее дипломат, чем воин, госпожа Мира. Я не ищу драк, разъезжая по чужим деревням. Мне нужен наш артефакт. Ничего больше.

Папа и мама за столом молчали. Папа смотрел на меня внимательно — так, как смотрят на ребёнка, который только что прыгнул в воду головой и плывёт лучше, чем все ожидали.

Валериус подался чуть вперёд:

— А насчёт вашей способности… Когда вы её используете на меня, я чувствую тот же резонанс, что и от нашего артефакта. Минимум различий. И это очень странно. Госпожа Мира, можно вопрос напрямую: как вы её получили? Вы родились с ней? Или она пришла к вам в какой-то момент? Дело в том, что наш артефакт обладает разумом. Мало ли что могло произойти. Вдруг он каким-то образом одарил вас этой способностью. Случайно, мимоходом — артефакты так умеют.

Я посмотрела на папу. Папа посмотрел на меня. И в его взгляде я увидела вопрос: «Решай сама, дочка». Он мне передал право выбора — рассказать или нет.

Я подумала. Очень быстро, в одно мгновение.

Валериус сидел напротив меня, под Клятвой Крови, и спрашивал не из любопытства. Он реально искал любую зацепку для своих поисков. Он не пришёл вынюхивать обо мне. Он пришёл искать корону. И чем больше я ему скажу — тем больше шансов, что мы все понимаем, что тут вообще происходит.

И ещё. Он выглядел… Как бы это сказать… Таким человеком, которому можно. Не потому, что он хороший. А потому, что он уставший. И ему сейчас, кажется, важнее правда, чем что бы то ни было ещё.

Я открыла рот.

— По крайней мере, — сказала я медленно, — никаких артефактов я не видела. Ни диадем, ни корон, ни перстней — ничего такого. Господин Бладспоун…

— Просто Валериус. — Он чуть качнул головой. — Давайте опустим формальности. Особенно после моей клятвы. Я вам не враг и не ищу разногласий.

— Да… хорошо. Валериус. — Имя прозвучало непривычно у меня во рту, я даже запнулась. — О чём это я… А, да. Дело в том, что я… из другого мира.

Валериус замер. Он сидел и до этого почти не двигался, но сейчас в нём остановилось вообще всё. Даже пальцы на столе.

— Что, простите?

— Из другого мира. С другой планеты. На той планете я родилась тяжело больной. У меня была болезнь, которую там никто не умел лечить. Я провела в постели почти всю свою жизнь. И в момент моей смерти, в день моего восемнадцатилетия, я просто… открыла глаза в лесу. Здесь. На Вортексе. Меня нашёл мой будущий отец, — я кивнула на папу.

Папа молча кивнул. Подтвердил.

Валериус долго смотрел на меня. У него лицо было спокойное, но в глазах — что-то такое, чего я в нём раньше не видела. Не недоверие. Скорее… пересчёт. Как будто он мысленно складывал заново большие числа.

— То есть, — медленно проговорил он, — вы, господин Ишиками, приёмный родитель Миры?

— Да, — сказал папа. — Я нашёл её в лесу. Она кричала на меня на каком-то незнакомом языке. Только потом в ней что-то щёлкнуло — и она начала говорить на нашем. Мы потом узнали, что тогда она кричала на языке своего родного мира, а её Анализ сам перевёл ей наш.

Я почувствовала, как краснею. Я очень хорошо помнила тот момент. В панике человек не выбирает выражения. Я тогда много чего наговорила. Хорошо, что папа не знал тогда русского…

Валериус снова замер. Молчал секунд тридцать.

— Очень странная ситуация, — сказал он наконец. — Я никогда в жизни не слышал ни о чём подобном. Мы знаем о существах с других планет, взять тех же кератов, но не из других миров. Если только…

Он замолчал. Подумал.

— Нам нужен человек поопытнее, — сказал он. — То есть, простите, вампир. Госпожа Мира, у меня к вам просьба. Альфред, мой спутник, — он стоит снаружи, у вашего двора, ждёт меня. Если он принесёт ту же Клятву Крови, что и я, и поклянётся вам в неразглашении — вы могли бы повторить ему всё, что только что рассказали мне? Ему десять тысяч лет. Он гораздо опытнее меня. Возможно, он что-то слышал. Я доверяю ему как самому себе, и могу за него ручаться. Он… — Валериус помолчал, подбирая слово, — он научил меня всему, что я знаю. Включая то, как держать ложку. Поистине великий слуга нашего рода.

Я улыбнулась — короткая улыбка, которую он, видимо, заметил, потому что и сам чуть-чуть усмехнулся.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть приходит.

Валериус кивнул, встал и подошёл к двери. Открыл, тихо что-то сказал в темноту коридора. Альфред появился в дверях быстро — он, видимо, всё это время стоял где-то совсем недалеко.

Шляпа. Узкое худое лицо. Тонкие красные глаза. Тёмная одежда без украшений, кроме маленькой красной нашивки на груди. Альфред поклонился папе и маме коротко и с очень правильной выправкой — как кланяется человек, который делал это тысячи раз.

— Господа Ишиками. Доброе утро.

— Доброе, — сказал папа.

Валериус коротко рассказал ему ситуацию. На двух фразах. Альфред слушал, ни разу не перебив.

— Понимаю, ваше высочество.

И, не дожидаясь долгих формальностей, повторил Клятву Крови. Точно так же, ножом, тем же ритуалом. Дымка снова была — только потоньше. Но Анализ не записал заново технику, она уже была в памяти.

Альфред сел напротив меня. Очень спокойно. Очень внимательно.

И я снова рассказала всё. Уже быстрее и короче — потому что один раз уже сказала и слова сами знали, куда складываться.

Когда я закончила, Альфред не сразу ответил. Долго смотрел на меня. Потом коротко глянул на Валериуса. Потом снова на меня.

— Госпожа Мира, — сказал он. Голос у него был тихий, скрипучий, как у старого дерева. — При всём уважении. Вы либо бредите, либо это действительно поистине уникальная ситуация. Я чувствую — когда вы наводите на меня вашу… способность, ваша энергия максимально близка к энергии нашего артефакта. — Он повернулся к Валериусу. — Но, ваше высочество. Это не тот след, что мы ищем.

— Понимаю, Альфред. — Валериус кивнул. — Но это самое близкое, что мы нашли. И ты представляешь — мы нашли уникальную девушку, которая попала сюда из другого мира. Значит, есть и другие миры. Это просто… поразительно. И уникальный Анализ, который копирует чувствительность нашего артефакта. Это удивительнейшая вещь.

Он повернулся ко мне:

— Госпожа Мира, позвольте мне показать вам кое-что.

Он сунул руку во внутренний карман куртки. Достал тонкую вещь. Положил на стол.

Перстень.

Тёмно-серый металл — ну какой-то очень тёмный, я такого не видела раньше. Большой красный камень в центре. Рубин? Или что-то более ценное. Камень был круглый, ограненный, и в нём что-то отсвечивало — будто внутри камня медленно ходил свет.

Валериус не отпустил перстень. Положил его на ладонь и держал на расстоянии от меня.

— Это перстень моего отца, — сказал он. — Он отдал мне его, когда я отправлялся в эту дорогу. Скажите, что покажет ваш Анализ.

Я навела рамку.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: артефакт рода Бладспоун. Фамильная реликвия главы рода.

Состав: тёмное серебро с примесью неустановленного металла, рубин-кабошон с природной структурой.

Запас энергии: высокий.

Техника: Призыв гаргульи.

──────────────

──────────────

ВНИМАНИЕ!!!

Вы не являетесь обладателем стихии Крови.

Использование артефакта с шансом 99,86% превратит вас в пыль.

Избегайте контакта.

──────────────

У меня по спине прошёл озноб. Не часто Анализ выдавал таблички с восклицательными предупреждениями. Последний раз — это был Керат, год назад. И вот теперь — перстень.

Я зачитала папе и маме. Вслух. Слово в слово. На «99,86% превратит в пыль» мама заметно побледнела.

Валериус слушал внимательно. Когда я закончила, он кивнул:

— И действительно. Ткачи, которые в Лаписе пытались своровать этот перстень, превращались в пыль на месте. Пришлось долго объясняться вашему королю…

Он осторожно убрал перстень обратно в карман.

Я кивнула и опустила взгляд на стол. Внутри ещё всё гудело от увиденной таблички. Перстень. Гаргулья. Прелесть какая...

Я посмотрела в окно — мне нужно было хоть на секунду переключиться, не глядеть на этот ужасный карман, в котором лежал ужасный перстень. За окном виднелся обычный весенний горизонт: дальние холмы, узкая полоска леса, синеющие за ним горы.

И тут.

Не от моего намерения. Снова — само.

Анализ дёрнулся к чему-то очень далёкому. Слишком далёкому, чтобы я могла различить глазами. И в углу зрения возникла странная серая рамка, не такая, как обычно. Она будто сама подгружалась, медленно. Я даже видела, как меняются строки внутри.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Сканирование...

Удалённый объект. Расстояние: невозможно определить.

Класс энергии: близко к носителю.

Сканирование...

──────────────

Я застыла. Папа что-то говорил Валериусу, мама шевельнула рукой. Я их слышала как-то отдаленно.

Серая рамка дрогнула. Подгрузила следующую строку. И ещё одну. И ещё.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект идентифицирован.

Полукорона Вампиров

(также известна как Корона Найтшифт).

Местонахождение: не установленно.

Связь: обрывчата.

──────────────

«Полукорона Вампиров»? «Связь с носителем»?

Я смотрела и смотрела на эту рамку. Мне ничего не было понятно. Полукорона — то есть половина короны? Связь с носителем — это с кем? Со мной? Я только что услышала про эту корону Найтшифт впервые в жизни, и Анализ говорит мне про какую-то связь? Связь — это что? Я её просто чувствую? Или мы с ней… не знаю, в одной логике стоим? У меня в голове моментально сформировалось полтора десятка вопросов, и ни на один из них я не знала ответа.

Я моргнула — рамка начала бледнеть. Я ничего не делала, она сама пропадала.

И исчезла. Только под обычной табличкой Валериуса теперь снова мерцала маленькая строчка: «Зарегистрирован контакт с энергией класса: Полукорона Вампиров».

«Полукорона Вампиров». «Зарегистрирован контакт…». Те же самые слова, что я вчера видела. Анализ его теперь знал.

— Госпожа Мира?

Голос Валериуса. Я подняла на него глаза. Он, мама, папа, Альфред — все смотрели на меня. Видимо, я слишком долго молчала.

— Простите. — Я тряхнула головой. — Что-то отвлеклась. Что вы говорили?

— Я сказал, что у меня есть к господину Ишиками одна просьба. — Валериус обвёл взглядом стол. — И эта просьба прозвучит, наверное, грубо. Я заранее извиняюсь. Господин Ишиками. Я обязан её произнести.

Папа напрягся всем телом. Я это почувствовала через стол.

— Я хотел бы, чтобы вы отпустили Миру с нами на поиски артефакта. Я понимаю, что это очень большое требование. Я готов компенсировать все, что…

Бах.

Папа со всей силы ударил нижней частью кулака об стол. Миска подпрыгнула. Кружки звякнули. Мама вздрогнула.

— Ни за что! — рявкнул папа. — Что вы себе позволяете, господин Бладспоун? Что значит «компенсирую»? Вы за кого меня держите? Я! Я…

— Пап. — Я положила ладонь на его плечо. — Спокойнее, пожалуйста. Давай дослушаем. Это, наверное, важно.

— Мира, — сказал папа, не глядя на меня. У него лицо горело — буквально, краснело. Я никогда не видела папу таким разъярённым. Никогда. — Ты. Никуда. Не. Поедешь.

— Простите, господин Ишиками. — Валериус опустил взгляд. — Знаю, прозвучало максимально грубо. Самое неудачное слово. Вы правы. Как можно отпустить дочь в путешествие, да ещё и… — он запнулся, подбирая слово, — и с вампиром. Вы в полном своём праве. Я не настаиваю. Прошу простить.

Папа дышал глубоко. Тяжело. Я держала руку у него на плече и чувствовала, как у него мышцы под рубашкой ходят туда-сюда — как у лошади после долгой скачки.

Постепенно он начал успокаиваться. Не до конца. Но уже не кипел.

— Вы меня извините, господин Бладспоун, — сказал он, когда смог говорить ровно. — Но эту тему мы закрываем. Раз и навсегда.

— Закрыта, — сказал Валериус.

В комнате наступила тишина. Странная — не натянутая, а вымотанная. Все мы сидели и смотрели в свои кружки или мимо. Я думала, что разговор сейчас как-то сам собой свернётся к концу. Что Валериус и Альфред поблагодарят, встанут, уйдут. И мы попробуем как-то справиться с этим всем.

И в эту секунду…

Бабах.

Где-то на окраине деревни. Не близко, но достаточно громко, чтобы стёкла в окне задрожали. Звук был такой, какого я в Смелом Валуне за весь год ни разу не слышала. И никогда не хотела услышать.

Альфред резко встал. Так резко, что лавка под ним сдвинулась. Папа в ту же секунду выхватил из-за пояса нож, второй, маленький. Глаза у него вспыхнули ровным глубоким синим — резонанс. И он шагнул к маме, заслонил её собой.

Альфред поднял обе руки.

— Господин Ишиками. Спокойно. Это не мы.

— Тогда что это? — рявкнул папа.

Альфред повернулся к окну. И его глаза.

Я никогда раньше не видела глаза Альфреда вблизи. Они и так-то были красные, по-вампирски, безо всяких зрачков. А сейчас — они горели. Как два красных фонаря в темноте. Не свеча. Не тлеющий уголь. Что-то более ровное, ясное, как два маленьких солнца.

— Ваше высочество, — сказал Альфред тихо. — Узы Крови.

Валериус замер в полусекунде. Потом — выпрямился.

— Идиоты, — сказал он негромко. — Что они тут забыли?

— Видимо, проследили за нами, ваше высочество. Господин Ишиками, прошу. Мы разберёмся. Великому роду Бладспоун какой-то мелкий вампирский клан не помеха.

И — исчез.

Я не знаю, как описать. Просто его тень дёрнулась — и через долю секунды я увидела, как через наше окно, прямо через стекло, как через воду, прошло что-то быстрое и тёмное. Дыхание у меня перехватило. Звук — как будто хлопнули в ладоши очень близко к ушам. Стёкла на месте, ничего не разбито. Альфреда в комнате нет. Преодолел звуковой барьер?

Валериус остался стоять. Посмотрел на меня.

— Госпожа Мира, побудьте тут. Мы разберёмся.

И, секундой позже, точно так же исчез.

Глава 3. Багряная Тень

Тишина после хлопка тянулась секунды три. Может, четыре. Я не считала.

Потом папа очнулся. Я никогда раньше не видела, как папа «очнулся» — обычно он просто действует, а тут он несколько мгновений стоял неподвижно, с маленьким ножом в сжатой руке и с синим резонансом в глазах, и смотрел на пустое место, где только что был Альфред. Будто пытался поверить, что то, что увидел.

Поверил. Сорвался с лавки.

— Миса. Мира. К лестнице, к подвалу. Сейчас же.

— Пап.

— Мира! — он мне не дал договорить. Подскочил к окну. Глянул раз, второй. Лицо у него стало другое. Собранное, без выражения. Так у него лицо становится, когда он работает.

— Вельтор, что там? — мама уже была на ногах.

— Какие-то налетчики. Куча. Они согнали в кучу детей и Рю, держат их у амбара. Похоже, заложники.

— Боги. — Мама прижала ладонь ко рту.

Я тоже подскочила. Подбежала к уже распахнутому окну. Папа схватил меня за плечо, чтобы оттащить, но я уже всё видела.

С нашего двора вид на площадь открывался отлично — между плетнём и крышей навеса.

На площади стояли вампиры. Я их сразу узнала по глазам — у всех красные. Одежда у них была не такая дорогая, как у Валериуса с Альфредом, попроще, но тоже из тёмных тканей, без брони. Плотные куртки, шаровары, лёгкие ножны на поясах. Десяток обычных и один в одежде получше — с серебристой каймой по вороту. Видимо, главный.

У амбара, в углу площади, я разглядела маленькие фигуры. Рю стоял первым, перед детьми, заслоняя их собой. Я узнала его сразу по копне каштановых волос и по тому, как он ставил плечи — один чуть выше другого. У него не было оружия. У него вообще ничего не было с собой. Рядом лежал ещё кто-то на земле, кто-то взрослый, не двигался.

— Хорун, — сказала я тихо. — Это Хорун.

Папа глянул туда, куда я показала.

— Жив. Видишь, грудь поднимается. Ранен.

— Как ты видишь с такого расстояния?

— Резонанс, — коротко сказал папа. И всё.

— Пап, — я не двинулась с окна. — Я не пойду в подвал.

— Мира…

— Анализ не реагирует. Я бы почувствовала. Опасности нет.

— Опасность вон, на площади.

— Не для нас. Папа, прошу. Я хочу видеть, что они сделают.

Папа смотрел на меня одну долгую секунду. Потом перевёл взгляд на маму. Мама была белая, но кивнула — медленно, как будто соглашалась с чем-то очень важным.

— Хорошо, — сказал папа. — Но, если я скажу «уходим» — уходим без вопросов. Договорились?

— Договорились.

Мама вместо подвала встала рядом со мной. Просто молча взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные.

И мы стали смотреть.

Альфред был уже там.

Я не успела увидеть, как он туда добрался. Только что у нас в комнате — а вот уже на площади, посередине, спиной к нам. Шляпа на месте, плащ чуть раздуло ветром, осанка прежняя — как будто он зашёл проверить, как идут торги в базарный день.

Налетчики среагировали быстро. Главный — тот, в одежде с серебром — что-то рявкнул, и они тут же обступили Альфреда полукругом. Семь спереди, остальные у амбара, охраняют заложников.

Альфред поднял обе руки. Без оружия. Перчатки на ладонях.

И первый из Уз бросился.

Это было быстро — для меня, даже с Анализом. Все вампиры быстрее обычного человека? Один прыгнул на Альфреда сбоку, замахнулся короткой саблей.

Альфред отбил саблю ладонью. Раскрытой. Просто хлопнул по клинку.

Сабля улетела в сторону. Налетчик — отлетел вместе с ней, спиной вперёд, упал.

Я моргнула. У меня в голове щёлкнуло сравнение — у нас на Земле были такие фильмы, про монахов, которые дерутся одними руками. Шаолинь, кажется. Альфред двигался ровно так же — мягко, почти лениво, и вместе с тем смертельно. Удар-хлоп. Удар-хлоп. Каждое движение — точное, экономное. Ни одного лишнего жеста.

Через десять секунд трое уже лежали. Не мёртвые — они шевелились. Просто оглушённые.

Валериус появился рядом с Альфредом. Тоже без всякого предупреждения — не было, не было, и вот появился. Он стоял в полушаге от своего спутника, левее.

И начал работать ногами.

Я никогда не видела, чтобы человек так дрался ногами. Валериус был высокий, с длинными ногами, и каждый удар у него получался размашистый — он почти лениво заносил ногу куда-то наискось, и она, прилетев в налетчика, уносила того метра на три. Валериус даже не наклонялся как следует. Просто стоял прямо и пинал.

Точно с тем же выражением лица, с которым человек пинает мелкие камушки на берегу, когда ему нечем себя занять.

Я почему-то вспомнила похожий момент. Год назад, на рыбацкой пристани, я тоже так пинала камни в воду. Маленькие, серые, плоские.

У него было максимально спокойное лицо.

Бой шёл около минуты. Может, две. Узы наседали, Узы падали. Один почти попал по Альфреду саблей — тот чуть-чуть наклонил корпус, и сабля прошла мимо ткани плаща, не задев ни ниточки. Валериус ловко вышел в сторону, поймал руку нападавшего ладонью, мягко повернул — налетчика с хрустом развернуло, и он рухнул лицом в землю.

И вот тут случилось интересное.

Главный — тот, в серебристой кайме — рявкнул что-то непонятное. И из-за амбара, где стояли заложники, выбежали ещё трое с поднятыми ножами. Они подошли к Рю, к Юки, к Соте, к Кэну. Прижали лезвия к шеям.

— Стоять! — крикнул главный. — Шаг — и они трупы!

Альфред остановился. Валериус тоже. Стояли спокойно, не суетились.

Главный рассмеялся. Громко, неприятно. У него зубы при смехе показались — длинные верхние клыки, я их раньше у вампиров не видела вблизи, но узнала сразу.

— Так-то лучше, ваше высочество. Где артефакт?

Валериус посмотрел на него. Очень спокойно. И ответил ровным голосом, который было слышно даже отсюда, через двор:

— У меня его нет.

— Врёшь.

— Не вру.

— Сколько дней ты уже в этой деревеньке? С чего бы тебе тут сидеть, если не у цели? Гони корону, или дети умрут.

Валериус молчал. Стоял ровно, руки опущены.

И тогда Альфред сделал свой первый медленный жест.

Он повернулся к нам спиной. Уже полностью — я и так видела его в пол оборота. Сложил перед собой обе ладони. Я не видела, как именно — он стоял ко мне спиной — но видела, как у него двинулись плечи, как локти приподнялись. Он что-то делал руками очень аккуратно.

И сказал. Громко, ровно, чтобы слышно было всем:

— Резонанс Крови: Багряная Тень.

Мне в глаза тут же ударила рамка Анализа.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Техника записана.

Резонанс Крови: Багряная Тень

──────────────

И всё. Без объяснений. Анализ просто записал название. Я даже не успела удивиться этой краткости.

Потому что в эту секунду из-под сложенных ладоней Альфреда расползлось что-то.

Тёмно-красное. Густое. Плотнее тумана. Будто кто-то выплеснул на площадь огромный кувшин крови, и она не растеклась, а встала вертикально, заполняя воздух.

Налетчики успели обернуться. Они увидели. Некоторые даже отскочили — но было поздно. Багровое облако расширилось за секунду. Накрыло всю площадь до самого амбара. Заложники тоже остались внутри — но Альфред, видимо, что-то сделал, потому что вокруг детей и Рю облако обтекало, как вода обтекает камень в реке. Они оказались в маленькой, чистой пустоте посреди багряной пелены.

А внутри пелены началось… Даже не знаю, как это объяснить.

Я смотрела во все глаза. Альфреда стало много. Десятки. Они мелькали внутри тумана смазанными тёмными росчерками. То тут, то там, то слева, то справа. Узы пытались отбиваться — у некоторых сабли уже оказались в руках, — но удар их сабли проходил через тень, в которую они метились, а в это время с другой стороны их встречала ладонь.

Альфред сносил им головы.

Я это видела чётко. Анализ почему-то сделал картинку резче — может быть, мне просто не было всё равно, на что я смотрю. Голова одного отделилась от шеи и упала на землю, тело завалилось вперёд. Ещё один кружился на месте — и с него тоже слетела голова. Потом ещё. И ещё.

Кровь. Много крови. Она брызгала, падала, темнела на земле.

Я внимательно прислушивалась к себе. Должно было быть мерзко. Меня должно было тошнить, я должна была отвернуться. Я ждала это ощущение — как ждут чихание в пыльной комнате.

На деле же, ничего такого я не ощущала.

Было… любопытно. И страшно за детей, которых я видела через щель в облаке. И очень страшно за Рю, который держался изо всех сил, не давая Юки закричать. Но мерзко — нет. У меня в прошлой жизни в палате был большой стенд с расшифровкой анализов крови. Я каждое утро видела свои собственные пробирки. Кровь — это просто. Это маленькие красные клетки в плазме. Это материал.

И вот у меня перед глазами этого “материала” было много.

Я только и держала маму за руку — чтобы ей не было одиноко. Мама смотрела сквозь пальцы. Папа, наоборот, смотрел в упор, не моргая. Он что-то про себя отмечал. Папа никогда не упускал возможности поучиться, даже когда ему было страшно.

Минута. Может, чуть больше. И всё кончилось.

Багряное облако стало тоньше. Прозрачнее. Развеялось.

На площади было тихо. На земле лежало десять трупов. Главного, правда, не было видно.

Альфред стоял посередине этого всего. Шляпа всё ещё на голове, ровно. Плащ ровно. Только перчатки — раньше были чёрные, теперь стали тёмно-красные. Он медленно выпрямился, опустил руки и пошёл к заложникам.

Валериус стоял тут же. Спокойно. Со скучающей миной. Он зачем-то засунул руки в карманы — будто стоял на углу улицы и ждал, когда подадут карету.

А Рю — Рю не разжимал рук. У него запястья были ободраны до крови, потому что он, видимо, всё это время вырывался, а на нём были верёвки. Сейчас верёвки висели обрывками, но Рю всё равно держал — одной рукой за плечо Юки, другой за руку Кэна. Сота сидел рядом на земле, руки на коленях, очень тихий.

Альфред подошёл. Тихо что-то сказал. Я не разобрала что — слишком далеко.

И в этот момент они с Валериусом снова исчезли.

Так же, как до этого. Был — нет. Хлоп.

В дверь постучали.

Тихо. Уважительно. Три коротких удара, как утром.

Папа повернул голову от окна. Молча. Потом, через секунду, сказал:

— Они… через дверь?

— Видимо, через дверь, — сказала я.

Это было дико смешно, если бы это не было так страшно. Только что они летали через стекло, не разбивая его, а теперь стучатся, как соседи, пришедшие за солью. Я даже хотела хихикнуть, но сдержалась.

Папа пошёл открывать.

На пороге стоял Альфред. Перчатки он успел снять — теперь они были засунуты под пояс. Лицо у него было такое же, как утром, ровное и спокойное, только глаза горели чуть слабее, чем во время боя. Угасали.

— Господин Ишиками. Угроза ликвидирована. Ваши люди займутся телами?

Папа открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Д… да. Конечно. Спасибо.

— Один пленный. Элитный воин их клана. Жив, скован.

— Нужно его допросить. Мне нужны ответы, какие есть.

— Будут.

Альфред чуть наклонил голову. Развернулся. Пошёл назад к площади.

Папа схватил пояс со вторым ножом, легонько хлопнул по плечу маму:

— Я к Такэши. Узнаю, что по потерям. Миса, никуда не уходите, будьте здесь.

— Хорошо.

— Мира, ты оставайся тут.

— Пап!

— Что?

— Я к Рю и детям. Я их успокою.

Папа замер. Посмотрел на меня. Я видела, как у него внутри борются «нет» и «да». «Нет» — потому что папа. «Да» — потому что он понимает, что сейчас детям нужен именно тот, кто для них свой.

— Иди, — сказал он. — Только осторожно. И обратно домой, как только сможешь.

— Хорошо.

И он вышел.

Я выбежала следом. Мама осталась на пороге, я слышала, как она тяжело опустилась на лавку у входа.

Площадь после боя выглядела ужасно. Тела уже накрывали тканью местные мужики, кто-то из стражи Такэши, кто-то из соседей. Они работали быстро. И всё равно — самое страшное было не там. Самое страшное было пятно. Большое неровное пятно тёмной крови растянулось по утоптанной земле от амбара до колодца. И ещё запах. Я не знала, что у крови такой густой, тошнотворный, металлический запах.

Я обогнула пятно по краю. Не из брезгливости — просто чтобы не потревожить тех, кто работал.

Подбежала к амбару.

Юки увидела меня первой. Маленькая Юки, три года, любительница громких вопросов в неудобные моменты. Она увидела меня и просто завыла. По-настоящему, в голос, с открытым ртом.

Я подхватила её на руки. Юки была лёгкая, как пёрышко, и тёплая, и она вцепилась мне в шею так, что мне сразу стало больно где-то у плеча.

— Ну, ну. — Я погладила её по спине. — Всё уже. Всё. Всё прошло.

Рю стоял рядом с Кэном. Запястья у него были ободраны, кисти рук в подсыхающей крови, кисти крупно дрожали — но он этого не замечал. Он держал Кэна за руку, и Кэн тоже не отпускал.

— Рю, — сказала я. — Я их возьму. Иди.

Рю поднял на меня глаза. Лицо у него было как стена — белое, почти серое, без всякого выражения. Он не сразу меня узнал — сначала смотрел просто на лицо, потом сообразил, что это я.

— Мира…

— Да. Я тут. Дай мне Кэна. И сам иди, к Лане.

— Я… не знаю, могу ли я разжать руку.

Я положила ладонь ему на плечо. Через рубашку. Сжала легонько.

— Можешь. Ты молодец, Рю. Ты их защитил. Теперь моя очередь.

Он смотрел на меня ещё секунду. И — медленно, по одному пальцу — отпустил Кэна.

Кэн тут же повис на мне с другой стороны. У меня теперь Юки на одной руке, Кэн на другой. Тяжело, но я держала.

Сота сидел у стены амбара. Не плакал. Не звал. Просто смотрел в одну точку перед собой, не моргая. Это было страшнее, чем любой крик.

— Сота. — Я опустилась на корточки рядом с ним, насколько позволили мне Юки и Кэн. — Сота, посмотри на меня.

Он не повернул головы.

— Сота. Это я, Мира.

Он медленно перевёл взгляд. Ему было четыре, и его глаза смотрели как у пятидесятилетнего человека. Я моргнула раз, два, чтобы у самой меня не пощипало в глазах.

— Пойдём. К Лане. Она тебя помоет, накормит. У неё всегда есть мёд в горшке. Помнишь? Жёлтый горшок, с цветочком на крышке.

Сота моргнул. Раз.

— Помнишь?

— Помню.

— Пошли.

Я протянула ему руку. Сота смотрел на неё долго, как на странный незнакомый предмет. Потом, очень-очень медленно, поднял свою. Положил в мою.

Я выпрямилась. Телом десятилетние, Юки и Кэн висят на мне, Сота держится за руку. Рю шёл сзади, шатаясь — у него после спадания напряжения подкашивались ноги.

В прошлой жизни я никогда не имела дела с детьми. Я была сама ребёнком, потом сама была больной, потом меня уже не стало. А тут, оказывается, у тела само получалось — садиться на корточки, говорить спокойно, гладить по спине, держать всех сразу. Тело умело. А я только удивлялась. Да и после получения резонанса, я смогла нести двух тяжелых десятилеток.

Лана уже стояла на пороге своего дома.

Она ничего не сказала. Просто открыла дверь шире, шагнула в сторону. Жестом позвала всех внутрь.

Юки я ей передала. Кэна. Соту тихонько подвела к ней. Рю Лана взяла отдельно — обхватила его за плечи, поддержала, повела внутрь.

— Хорун? — спросила я её, пока она ещё на пороге.

— У меня. Лежит. Не страшно. Голень задело, перевязала, дала отвар — он спит.

— Слава Камню.

— Слава, Мира. — Лана посмотрела на меня. Глаза у неё уставшие, но спокойные. — Я их возьму. Иди к своим.

— Спасибо.

Она кивнула и закрыла за собой дверь.

Я постояла секунду на крыльце. Подышала. Потом пошла обратно к площади.

На площади у тел уже работали Такэши с двумя стражниками. Накрывали, относили. Папа стоял в стороне с Валериусом и Альфредом, и они говорили что-то втроём, тихо.

Между Альфредом и оставшимся пленным тянулись нити.

Я сначала подумала, что у меня что-то в глазах — но нет. Тонкие тёмно-красные нити, четыре или пять штук, шли у Альфреда из пальцев правой руки и обвивали элитного налетчика — за плечи, за запястья, за колени. Нити были видимые, плотные, как тонкая пряжа. Тот не двигался — ни рукой, ни ногой. Стоял прямо, неестественно ровно.

Анализ среагировал сам. Привычно.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Техника записана.

Резонанс Крови: Кровавые Нити

──────────────

Опять без объяснений. Просто записал. У меня в голове промелькнула мысль — Альфред-то у нас оказался куда более универсальным, чем казался. Сначала Багряная Тень, теперь нити. Удобно, ничего не скажешь.

Я подошла к ним. Папа меня заметил, но ничего не сказал. Видимо, понял, что я уже всё видела и всё слышала, и спорить бессмысленно.

Подошла как раз к концу разговора.

Валериус говорил спокойно, негромко:

— … мы его попытаем немного. Выясним всё. Передадим вам всё, что узнаем. И дальше уже решите сами.

Папа кивнул:

— Только не в деревне. У нас и так… — он повёл рукой по пятну на земле, — есть что восстанавливать.

— Конечно. Где-нибудь подальше отсюда. Я понимаю.

— Тогда — он ваш.

Альфред коротко поклонился. И повёл пленного — нити при этом потянулись за ним, как поводья у лошади.

Валериус остался стоять напротив папы. Они помолчали секунду. Папа потёр переносицу пальцами — его жест.

— Господин Бладспоун.

— Да?

— Спасибо.

— Не благодарите. Это наши межклановые разборки, так что это наша обязанность.

— И всё же…

Валериус кивнул. Принял благодарность.

И повернул голову.

Поймал мой взгляд — точно, прямо в глаза, как ночью через окно. Только теперь у него в углах губ была лёгкая, еле заметная улыбка.

И — подмигнул.

Один раз. Веко вниз. Веко вверх.

И всё…

Глава 4. Костяной Скакун

Утро после налёта получилось странным.

Я проснулась рано, хотя и легла под утро. Вся ночь у меня прошла как одно длинное дрёмное полусознание — закрою глаза и тут же снова вижу красные перчатки Альфреда, голову главаря, лежащую в стороне, испуганные глаза детворы. Открою — и в комнате темно, тихо, только слышно, как папа во дворе разговаривает с кем-то из стражи. Папа в эту ночь не ложился вообще.

Я встала, оделась. Спустилась вниз. Мама уже была на кухне — стояла спиной ко мне, у печи, что-то мешала в большом горшке. Я подошла, обняла её сзади, прижалась лбом к её спине. Мама ничего не сказала, только слегка дотронулась до моего бедра.

Постояли так с минуту. Потом я пошла к Лане.

Деревня была странной. Не пустой — наоборот, везде кто-то возился, чинил, прибирал. Но все молчали. Тихий шорох, тихие удары молотка, тихие шаги. Никто не звал друг друга через улицу, никто не смеялся. Юки бы сказала, что у деревни «голос пропал». И была бы права.

У амбара ещё видны были следы тёмного пятна на земле — мужики засыпали его свежим песком, но всё равно сквозь песок проступало. Кто-то из стражи сидел на бревне у амбара, смотрел в землю. Я узнала его — это был молодой стражник, Тэрон. Я махнула ему. Он еле-еле поднял руку в ответ.

Дом Ланы стоял по соседству с её мастерской лекарственных трав. Я постучала.

— Заходи, — крикнула Лана из-за двери.

Я вошла.

Внутри пахло травами, тёплой водой и чем-то вроде мёда. На лежаке у окна спал Хорун — нога перевязана, лицо во сне покойное, дышит ровно. На широком пуфике, у стены, сидели Юки и Кэн, играли в палочки. Сота рядом с ними молча перекладывал свои палочки, не играя — просто перекладывал. Рю сидел на лавке у печи с куском хлеба в одной руке и чашкой в другой. Лана как раз меняла повязку у него на запястье.

— Привет, — сказала я тихонько с порога.

Юки бросила палочки и кинулась ко мне:

— Мира!

Я подхватила её. Юки была всё ещё лёгкая и тёплая, и она снова обняла меня за шею, но уже не так отчаянно, как вчера. Уже спокойнее. Это хорошо.

— Хорун спит, ведите себя тише, — сказала Лана, не оборачиваясь.

— Хорошо, тётя Лана.

— Здравствуй Мира... Кэн, не лезь в лежак, ты Хоруну на руку наступишь.

Кэн отполз. Сота поднял на меня глаза. Я улыбнулась ему. Он чуть-чуть улыбнулся в ответ — самым уголком, едва заметно. Я поняла, что он сегодня ночью спал, и от этого сразу стало легче.

— Лана… Как они?

— Юки громко спрашивает у меня про вампиров каждые двадцать минут. Кэн всю ночь храпел, как медведь. Сота молчит, но ест. Хорун будет ходить через неделю. Рю...

Она глянула на Рю и щёлкнула его пальцем по лбу:

— Рю слишком геройствует. Хочет в Гнездо к обеду.

— Нечего тут лежать, — буркнул Рю в чашку.

— А я что говорю — хочет геройствовать. Пока я не скажу идти — будешь сидеть здесь.

Я улыбнулась. Лана была сегодня в особенно строгой форме — это значит, что внутри у неё всё в порядке.

Рю ткнул меня взглядом:

— Мира. Ты как?

— Я нормально.

— Точно?

— Точно. — Я опустилась на корточки рядом с ним. — А ты?

— Запястья щиплет. — Он скривился, посмотрев на свежую повязку. — В остальном норма.

Я хотела сказать ему «спасибо». Что он стоял перед детьми, заслоняя их. Что он не разжал руку, даже когда у него уже не было сил. Хотела — но как-то не сложилось со словами, всё получалось сухо и неправильно. Поэтому я просто положила ладонь ему на плечо. Подержала.

Рю посмотрел на меня сбоку, длинно. И понял.

— Ладно, — сказал он. — Хорош тебе. А то Юки сейчас прибежит и завопит про вампиров.

— Я не завопляю!

— Завопляешь, — передразнил неправильное слово Рю.

— Нет!

— Вот видишь.

Юки ткнула его в ногу пяткой. Рю вскрикнул нарочито громко, и Юки засмеялась — впервые за сутки. Я тоже засмеялась. Лана покачала головой.

— Давайте-давайте. Веселите её. А то утром молчала.

Я сидела у них минут двадцать. Поговорила с Юки про какую-то её игрушечную лошадку, оставленную в Гнезде. Кивнула Соте, и он молча показал мне свою плошку — съел всё. Хорун вздохнул во сне и повернулся на бок. Я погладила его по руке — он не проснулся.

Когда я уже собиралась уходить, Лана меня позвала к двери:

— Мира…

— Что?

Она протянула мне маленький мешочек. Тряпичный, простой.

— Травы от головной боли. На случай, если опять перенапряжёшься.

Я взяла. Удивилась.

— Спасибо, Лана.

— Не за что. — Она глянула на меня внимательно. — Я тебя завтра увижу?

Я открыла рот. Закрыла.

— Не уверена.

— Понятно. — Лана коротко прикоснулась пальцами к моему плечу. — Ну, тогда я тебя сегодня обниму. Заранее. На всякий случай.

И обняла. Крепко. Я обняла в ответ.

— Не натворите больше глупостей, ладно?

— Ла-а-адно, — я протянула максимально по-доброму. Как-будто от меня зависят мои приключения. Я их не сама нахожу — они сами меня находят!

Я шла обратно с мешочком трав в кулаке. Папа всё ещё стоял у двери нашего дома, разговаривал с Такэши. Они оба замолчали, когда меня увидели.

— Доча. — Папа подозвал меня жестом. — Зайдёшь? Они скоро приедут.

— Кто?

— Бладспоуны. Я попросил утром.

Я кивнула. Мы зашли в дом. Мама уже накрывала на стол — миски, хлеб, кувшин с водой, на этот раз даже мёд в плошке. Стол был накрыт на пятерых.

Через четверть часа в дверь постучали — те же три коротких удара, что вчера. Папа открыл. Валериус и Альфред зашли вместе.

Валериус выглядел... чище, что ли. Он, видимо, успел переодеться — куртка свежая, без следов вчерашнего. Альфред в той же шляпе, но плащ другой. Я почему-то отметила про себя, что у вампиров, оказывается, тоже есть запасная одежда. До этого мне казалось, что они просто живут в одной куртке, как герои сказок. И где только они её взяли?

— Господа Ишиками, — сказал Валериус, войдя. — Доброе утро.

— Доброе, — ответил папа. — Прошу.

Все сели. Мама налила воды в кружки. Никто не пил.

Папа заговорил первым.

— Что вы узнали?

Валериус и Альфред переглянулись. Альфред кивнул — мол, говори.

— Многое, — сказал Валериус. — И мало — одновременно. Пленный был из мелкого культа Уз Крови, действующего на границе Страны Воды. Он не главарь. Офицер среднего уровня, не более. Но даже он рассказал нам... — Валериус помолчал, подбирая слова, — рассказал нам того, что мы и боялись.

— А именно?

— Узы Крови — это не один отряд. Это сеть культов. Они действуют по всем землям, особенно в Стране Воды и Стране Льда. Они верят, что Полукорона придёт к ним. И ради этой веры они... — Валериус сжал и разжал пальцы, — они мучают людей. Они приходят в деревни. Допрашивают. Жгут. Ищут любой намёк на след артефакта. То, что произошло у вас, — он поднял глаза, — это не первый раз. И не последний.

Папа молчал. Очень долго. Потом сказал:

— Сколько деревень?

— За последний год, как пропал артефакт — три. Это только то, о чём пленный знал. На самом деле, видимо, больше.

Мама охнула тихонько. Я тоже. Целых три деревни! И куда только смотрят короли стран Воды и Льда…

— И они, — продолжил Валериус, — будут продолжать. До тех пор, пока кто-то не найдёт Полукорону. Если найдём мы — они отступят. Если не найдём — они будут жечь.

Папа потёр переносицу. Я знаю этот жест. Папа мысленно укладывает в голову всю картину.

— Господин Ишиками. Я знаю, что это прозвучит грубо. Но я обязан...

— Скажите, — отрезал папа.

— Я уеду сегодня. С Альфредом. Узы шли за нами — я больше не позволю им идти за мной в ваши земли. Но я хочу попросить вас в последний раз. Госпожа Мира — единственный, кто за три месяца поисков откликнулся на наш артефакт. Без её помощи мы будем искать ещё долго. Может быть, годы. И всё это время деревни будут гореть, а дети умирать.

Папа смотрел в стол.

— Я понимаю, что прошу о невозможном. Я понимаю. Но я обязан попросить.

В комнате повисла такая тишина, что я слышала, как у мамы на кухне капает из кадки. Мама во время речи Валериуса побелела, но потом краска стала возвращаться. Я видела, как она у неё медленно набегает на щёки — снизу вверх.

Папа поднял глаза. Посмотрел на Валериуса очень прямо.

— Господин Бладспоун. Несколько лет назад, моя старшая дочь, Аой, в её четырнадцать лет, ушла на войну со Страной Огня. Я просил её не уходить. Она ушла. Через три месяца она погибла в первой же стычке.

Папа замолчал. Я видела, как у него на скуле работают мышцы.

— У меня была одна дочь. Я её отдал войне. Я её потерял. Сейчас у меня есть Мира. Мне дали её, понимаете? Просто... преподнесли свыше. И я её взял. И за этот год я её... я её... — папа запнулся. Это было редко — у него редко рвался голос. — Я её полюбил. Как родную.

Мама положила свою ладонь на папину. Тихо. Папа её ладонь сжал.

— Я не отдам её ещё одной войне. Простите.

Валериус опустил взгляд. Кивнул.

— Я понимаю, господин Ишиками. Полностью понимаю. И прошу простить мою назойливость. Я пойду.

Он начал вставать.

— Папа.

Я сама не сразу поняла, что это я сказала. Голос у меня вышел тихий, но твёрдый. Я даже сама удивилась.

— Папа, погоди. Дай я скажу.

Папа повернулся ко мне. У него глаза были такие, как будто он сейчас не правитель, не муж, не хозяин дома — просто отец. Усталый, постаревший за одно утро на десять лет.

— Я... — я набрала воздуха. — Я не знаю, как правильно начать. Слушай. У меня в той жизни... ты знаешь, я тебе рассказывала... я почти не вставала. Я лежала при смерти. Десять лет. Я к окну дойти не могла, понимаешь? Сил не было. У меня лёгкие толком не работали. У меня всё внутри, всё... ну... всё было поломанное.

Папа кивнул. Молча.

— И я... читала. Книги. Сначала просто чтобы не помереть от скуки. Потом — потому что хотелось понять, как мир работает. Физика. Химия. Биология. Всё, что попадалось, я читала. И я знаешь, что я поняла? Что когда ты ничего не можешь сделать руками — ты можешь только понимать. И даже если ты лежишь и не двигаешься — ты можешь, хотя бы, получать знания.

Я посмотрела на Валериуса. Он тоже на меня смотрел. Очень внимательно.

— И вот сейчас, пап... у меня есть Анализ. Это первая в моей жизни вещь, которая может что-то реально сделать. Не просто понимать — сделать. И ты говоришь — оставайся. И я могу остаться. Я вообще-то очень хочу остаться. Я обожаю наш дом, и тебя, и маму, и эту вкусную, но приевшуюся кашу, которую мама варит каждое утро...

Мама фыркнула и вытерла глаз быстро-быстро.

— ...но если я останусь, пап, то будут страдать деревни и дальше. От этих мерзавцев. И я буду тут сидеть и знать. — Я на секунду замолчала. — Я не смогу так. Я десять лет так жила. Я не могу опять.

Папа смотрел на меня. Очень долго. Тишина была такая тяжёлая, как мокрое одеяло.

— Мира... — папа выдохнул. — Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Понимаю.

— Аой тоже думала, что понимает.

— Папа. Я не на войну еду. Я еду искать. Я даже сражаться не умею.

Папа закрыл глаза. Прижал ладони ко лбу.

— Господин Ишиками, — мягко сказал Валериус. — Можно мне пять минут?

Папа кивнул, не отрывая ладоней.

— Я хочу сразу прояснить. Это не военная экспедиция. Это исследовательская поездка. Никаких армий, никаких сражений в открытом поле, никаких передовых. Мы будем двигаться тихо, по слухам и зацепкам. Госпожа Мира... не будет ни в одной первой линии. Ни в одной.

Папа отнял ладони от лица. Слушал.

— У меня самого, — продолжил Валериус тише, — есть младшая сестра. Её зовут Астеллия. Двести лет назад её отдали в брак другому роду, роду Найтшифт — ради мира между нами. Я каждый день думаю о ней. И я знаю, что такое — отпустить родную кровь в чужие руки. Это самая тяжёлая вещь, которую может сделать семья. Я понимаю.

Мама смотрела на Валериуса очень внимательно, очень молча.

— Поэтому я хочу предложить вам вот что. Слушайте, пожалуйста. Это не торг. Это гарантии.

Папа не отвечал, но кивнул.

— Первое. Тройная защита. Я. Альфред. И четверо вооружённых людей моего рода, которые присоединятся к нам, как только мы выйдем из ваших земель. Госпожа Мира никогда не остаётся одна. Никогда.

Альфред кивнул один раз. Серьёзно.

— Второе. Альфред будет лично при ней неотлучно. Он не отойдёт от неё ни на шаг. Он будет её охранником.

Альфред повторил кивок. Без слов.

— Третье. Я лично, — Валериус посмотрел на папу, — лично, перед вами, прямо сейчас, дам Клятву Крови. Что верну вашу дочь живой и невредимой в этот дом. Если не верну — моя кровь меня убьёт. Это не пустые слова, господин Ишиками. Вы вчера видели, как мы это делаем.

Папа смотрел на него молча.

— Четвёртое. — Валериус сглотнул. — Если госпожа Мира в любой момент скажет «домой» — мы её отвозим. Без споров. Без уговоров. Без объяснений. Слово — и она сию секунду отправится домой.

Тишина.

— Пятое и последнее, — сказал Валериус. — Любые расходы — на нашем роду. Содержание, охрана, лошади, провизия. Госпоже Мире не понадобится ни одна ваша монета. Это не покупка. Это просто чтобы вам не пришлось задумываться об этом.

Он замолчал. Всё, что хотел сказать, сказал.

Папа сидел и смотрел в стол. Мама сжимала его ладонь. Я тоже смотрела в стол — не могла больше смотреть на папу, у меня горло сжималось.

— А если, — наконец проговорил папа очень тихо, — что-то пойдёт не так?

— Тогда меня нет, — сказал Валериус так же тихо. — Кровь меня убьёт. Это не угроза. Это просто как оно работает.

— И что мне с этого, что вас не станет?

Валериус помолчал. Потом сказал ещё тише:

— Я знаю. Я тоже на вашем месте сказал бы то же самое. Никакая моя смерть вам мою дочь не вернёт. — Он поднял глаза. — Поэтому я и обещаю не умирать. И её не отпускать.

Я почувствовала, как у меня щёки горят. Я не плакала — но что-то у меня в груди давило так, что нечем было дышать. Я посмотрела на Валериуса по-настоящему. Не как на принца. Не как на вампира. А как на человека, который сейчас обещал моему отцу не умирать.

Папа долго молчал. Потом повернулся к маме.

— Миса…

Мама закрыла глаза. Открыла. Кивнула.

Один раз.

Папа выдохнул. Длинно.

— Ладно…

Просто «ладно». Не «хорошо», не «соглашаюсь», не «пусть едет». Папа сказал «ладно» — и это означало «я сдался», и при этом «я согласен», и при этом «я люблю свою дочь больше, чем боюсь её потерять». Я никогда раньше не слышала, чтобы одно слово значило так много сразу.

— Ладно, — повторил он. — При условиях.

— Каких? — спросил Валериус.

— Дайте мне сейчас Клятву. Я не могу больше ждать.

— Сейчас?

— Сейчас.

Валериус кивнул. Достал свой собственный нож — он его сегодня принёс. Сложил руки в ту же печать, что и вчера. Капля крови повисла на большом пальце.

— Клятвой Крови, моим словом и моей кровью, клянусь вернуть Миру Ишиками в этот дом живой и невредимой. И защищать её ценой собственной жизни до этого возвращения. Если нарушу — моя кровь убьёт меня. Да будет так.

Дымка прошла, истончилась, ушла.

Анализ записал: «Клятва Крови — Валериус Бладспоун — защита Миры Ишиками. Активна.»

Папа кивнул.

— Спасибо, — сказал он. И всё.

Сборы заняли остаток дня.

Мама собирала мне вещи в сумку — одну смену одежды, тёплый плащ, шерстяные носки. Складывала всё медленно, с лицом, которое говорило «я держусь». Я не подходила. Знала, что если подойду — мама расплачется, а ей сейчас этого не надо.

Папа во дворе точил кинжал, маленький, компактненький. Сейчас он его точил уже всерьёз, не для деревни, а для дороги. Когда я вышла, он молча протянул его мне.

— Носи на поясе. Всегда. Даже спать обещай с ним.

— Хорошо, пап.

— Не для боя. Для крайнего случая. Ты не воин.

— Я знаю.

— Если уж приставят к горлу, бей в шею. Сюда. — Он показал у себя сбоку. — Всё остальное — чушь. Поняла?

— Поняла.

Папа постоял секунду. Потом обнял меня. Крепко. Я уткнулась лбом ему в плечо. Папа пах деревом, потом и каменной пылью — он у нас всегда пахнет так, не знаю, откуда у него этот запах.

— Папка, — сказала я ему в плечо.

— Что?

— Я вернусь.

— Я знаю, Мира, знаю...

Он сильно прижал меня к себе и тут же отпустил. Так папы и делают. Им не выдержать долгих объятий.

Под вечер прибежал Рю. С повязкой на запястье, в плаще наспех. Запыхался.

— Лана отпустила?

— Не отпустила. Я сбежал.

— Рю!

— Да там Хорун уже проснулся, она с ним возится. — Он пожал плечами. — А я то что. Я попрощаться.

Я улыбнулась. Рю стоял на пороге и не знал, куда деть руки. Я взяла его за здоровую руку, потащила во двор. Села на лавку под яблоней. Он сел рядом.

— Уезжаешь, значит.

— Уезжаю.

— Надолго?

— Не знаю.

— Понятно…

Мы помолчали. Рю смотрел в землю, ковырял камушек носком сапога.

— Слушай, Мира.

— Мм?

— Ты там это... — он скосился, — ты с ним поосторожнее. С принцем-то.

— Поосторожнее в каком смысле?

— Ну. — Рю покраснел. — Не знаю. Просто. Поосторожнее. Это вампир. Они живут много-много лет. У них там, поди, не как у нас.

Я фыркнула.

— Рю, ты чего?

— Ничего.

— Ну и скажешь же ты…

— Да я ж за тебя. — Он совсем растерялся. — В смысле, мало ли. Они там в тысячи лет уже всё это...

Я положила голову ему на плечо. Не дала ему договорить. Подержала так секунду. Рю замер. Потом осторожно, как будто боясь разбить, чуть-чуть прислонил свою голову к моей.

— Я вернусь, обещаю. Лично тебе.

— Ладно.

Мы посидели так ещё с минуту. Потом я выпрямилась.

— Иди, Рю. А то Лана найдёт.

— Угу.

Он встал. Подошёл к плетню. Обернулся.

— Мира.

— М?

— Возьми. — Он сунул руку в карман и достал маленький камешек — он показывал его мне. «Личный оберег», как он сказал, — Я его в драке выронил. Поцарапал, прости.

— Рю, это ж твой...

— Ну и что. Возьми.

Он сунул мне его в ладонь, развернулся и побежал к Лане. Не оборачиваясь.

Мама позвала меня на кухню к ужину, но я не могла есть. Села напротив папы, поковыряла в миске. Папа тоже не ел. Только мама заставила нас обоих жевать хлеб. Мы жевали.

После ужина мама подозвала меня к себе. Тихо. Достала из кармана фартука маленький кулончик на кожаном шнурке.

— Держи...

Я взяла. Кулончик был простой — тонкая медная оправа, маленький зелёный камешек в центре. Гладкий, отшлифованный.

— Это что?

— Оберег. Голан сделал, ты его знаешь, это кузнец из Лаписа, твой папа с ним дружит. Я его ещё прошлым летом купила, на ярмарке.

— А он... — я повертела камешек в пальцах. — Что-то делает?

— Ничегошеньки, доча. — Мама улыбнулась. Чуть-чуть. — Это просто на удачу. У нас в Стране Камня все знают, что зелёные камни не работают. Но всё равно носят. Я свой такой же носила, когда замуж выходила.

— Где он?

— Аой увезла. — Мама опустила глаза. — Пусть и у тебя будет. Просто чтобы была.

Я застегнула шнурок на шее. Кулончик лёг в ямку у ключицы — тёплый, гладкий, привычный сразу, как будто всегда там был.

— Спасибо, мам.

— Не за что.

Мама долго смотрела на меня. Потом молча кивнула — мол, иди спать, завтра рано. И ушла к печи мыть посуду.

Утро было серым и тихим.

Я вышла во двор первой. На мне был дорожный плащ, кинжал на поясе, кулончик на шее, мешочек с травами в кармане, оберег Рю в другом, сумка на плече. Я думала, что, наверное, не должна так нарядно собираться, но мама настояла на каждой мелочи.

Папа уже был во дворе. И мама. И Валериус. И Альфред.

И — два коня. Чёрный конь Валериуса и тёмно-гнедой Альфреда.

Я остановилась. У меня вылетело из головы — я ведь даже не подумала. Я и не должна была. У меня в Смелом Валуне всегда так было: если куда-то ехать — ехали с папой на телеге. У нас была одна лошадь, старушка Грини, и ту мы больше для пашни держали. А чтобы у меня был свой конь — такого никогда.

Я посмотрела на папу. Папа понял мой взгляд и развёл руками — мол, и я в растерянности.

И тут Валериус сказал:

— Это не проблема, господин Ишиками. Я сейчас всё устрою.

Он отошёл на середину двора. Снял перчатку с правой руки. Сложил пальцы в какую-то странную фигуру — три пальца к ладони, два вверх. И сказал, чётко:

— Костяной Скакун.

Я моргнула.

Секунду назад на земле у его ног ничего не было. В следующем — из земли торчала кость. Длинная, белая. Потом — ещё одна. Потом — рёбра. Череп. Очень быстро, как растения после дождя, только наоборот — снизу вверх. Через десять секунд на земле стоял голый скелет лошади. Кости, кости, и еще раз кости. Лошадь без плоти, без шкуры, без глаз — только пустые глазницы черепа.

Мама охнула и схватилась за фартук.

— Не пугайтесь, госпожа Ишиками, — спокойно сказал Валериус. — Это первая стадия. Сейчас.

Он коснулся ладонью шеи скелета. И на скелете, прямо на наших глазах, начала расти плоть. Сначала быстро — мышцы, сухожилия. Потом — шкура, гнедая, с тёмной гривой. Потом — глаза, тёмные, влажные. Потом — лоснящийся живой блеск шерсти.

Через минуту перед нами стоял живой конь. Гнедой, статный, с длинной гривой. Спокойно стоял, даже фыркнул один раз. Совершенно живой, ни капли страшного.

Только...

Только мой Анализ моментально дал рамку.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: Костяной Скакун

Состав: костяной конструкт, оживлённый Резонансом Крови.

Маскировка: внешний слой плоти, шкуры и глаз — иллюзорно-вещественный.

Срок службы: до точки прибытия (ориентировочно одна-две недели).

Управление: голосом владельца.

Покорность: абсолютная.

──────────────

Я смотрела в этого коня. Он смотрел на меня в ответ — большими, тёмными, влажными глазами.

И я знала.

Я знала, что под этой шкурой — кости.

Что под этими красивыми глазами — пустые глазницы.

Что эта тёплая длинная грива — это не шерсть. Это что-то, что выглядит как шерсть.

Я знала, что через две недели этот конь у меня в руках просто... рассыплется.

Папа смотрел на коня. Мама держалась за папу. Валериус ровно сказал:

— Можете подойти, госпожа Мира. Он не укусит.

Я подошла. Положила ладонь коню на шею. Шея была тёплая. Он повернул ко мне голову, ткнулся носом в плечо. Тёплый нос. Шумное дыхание. Всё как у настоящего коня.

Кость снаружи, кость внутри. И где-то под рёбрами этой иллюзии — никакого сердца.

И мне на этом ехать несколько дней...

Глава 5. Чёрный камень

Утро отъезда было серым.

Мама стояла в дверях. Не вышла на крыльцо — я думаю, она не вышла бы из дома вообще, если бы могла. Стояла на пороге, в фартуке, прямо как утром любого обычного дня, только лицо у неё было такое, что я старалась не смотреть. Когда я подошла обняться, она только тихонько меня к себе прижала, поцеловала в макушку и сказала еле слышно:

— Удачи, Солнышко.

Я кивнула. Не доверяла своему голосу.

Папа вышел во двор. Он на меня не смотрел. Он смотрел на Костяного Скакуна, на Валериуса, на Альфреда. Потом перевёл взгляд за плетень — там у дороги стояли четверо людей рода Бладспоун, прибывших к нам ночью. Я увидела их только сейчас — высокие, в тёмных плащах, с короткими копьями за плечами. Они стояли неподвижно, не подходили к дому. Ждали.

— Ну, — сказал папа. Глянул на Валериуса. — Господин Бладспоун.

— Господин Ишиками.

Они коротко кивнули друг другу. Без объятий. Без слов. Просто кивки.

Потом папа повернулся ко мне. Положил мне руки на плечи.

— Доча.

— Пап.

— Если что — слово, и тебя везут сюда. Без объяснений. Слышишь?

— Слышу.

— Кинжал?

— На поясе.

— Кулончик?

— На шее.

Папа кивнул. Слегка улыбнулся. Прижал меня к себе ещё на секунду. И отошёл.

Валериус сам подвёл ко мне Скакуна. Я уже неделю знала, что мне на нём ехать, и всё равно у меня в груди что-то ёкнуло, когда я взялась за поводья. Тёплая шкура, мягкая морда, ничего страшного на ощупь. Но Анализ моментально, по привычке, выдал мне рамку.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Объект: Костяной Скакун

Состав: костяной конструкт, оживлённый Резонансом Крови.

Срок службы: до точки прибытия.

──────────────

Я закрыла рамку. Спасибо, мне это и так не очень помогает.

Альфред подошёл, молча поправил мне стремя. Потом — другое. Потом протянул руку:

— Госпожа Мира. Позвольте.

Я подала ему ладонь. Он подсадил меня в седло — легко, как будто я ничего не вешу. Я устроилась наверху, неловко перекинув ногу, и впервые в жизни оказалась так высоко над землёй на живом существе. Скакун подо мной не шевельнулся. Спокойствие у него было такое, что я даже не смогла представить, как обычные кони, должно быть, дёргаются.

— Просто сидите, — тихо сказал Альфред мне. — Я поведу вас за поводья первое время. Потом сами научитесь.

— Я... никогда не ездила.

— Я знаю.

Он не уточнил, откуда знает. Просто кивнул, перехватил мой повод и пошёл рядом, ведя Скакуна.

Я обернулась один раз. Папа стоял у плетня. Мама в дверях. Они не махали — просто стояли. Я тоже не помахала. Подняла руку и опустила.

Так мы тронулись.

Первые час-два я была занята только тем, чтобы не свалиться. Оказывается, когда конь шагает — у тебя внутри всё подпрыгивает в такт, и попа болит уже минут через пятнадцать, и ноги затекают, и ты сидишь как хрустальная статуэтка, потому что любое движение ощущается как «сейчас полечу».

Альфред вёл меня молча. Время от времени тихо говорил:

— Расслабьте плечи.

— Хорошо.

— Не цепляйтесь за поводья. Скакун ими не управляется.

— А чем тогда?

— Голосом владельца. Сейчас — моим. Просто сидите.

— Хорошо.

Через пару часов я выдохнула. Поняла, что на этом коне можно сидеть как на табуретке — он не дёрнется, даже если я полностью отпущу всё. Он просто шёл за лошадью Альфреда, ровно, мерно, без единого лишнего движения.

К полудню я уже могла оглядываться по сторонам. И вот тут начиналось интересное.

Мы ехали не по большой дороге. Валериус повёл нас по вампирским тропам — узким, петляющим, через перелески и болотца, по местам, где нога обычного человека, видимо, давно не ступала. Тропы эти не были даже хорошо протоптаны — скорее, угаданы. Просто Валериус с Альфредом знали, где идти.

Виды были обычные. Лето в Стране Камня переходило в лето Страны Воды — становилось влажнее, зеленее, гуще. Деревья росли крупнее. Воздух пах сыростью и какими-то незнакомыми травами. Один раз мы обогнули большое серое озеро, поверхность которого даже не рябила — будто была из стекла... Ещё через пару часов проехали через рощу старых дубов, в которой между корнями росло что-то ярко-красное, похожее на ягоды, но Альфред, увидев, что я смотрю, тихо сказал:

— Не ешьте. Это Кровавый Лист, прорастает там, где когда-то умер вампир.

Я отвернулась. Спасибо, не очень-то и хотела пробовать.

К вечеру мы остановились на ночёвку. Посреди небольшой поляны, у тонкого ручья. Слуги рода Бладспоун — те самые, что встретили нас на выезде из Смелого Валуна — занялись делом без слов: один развёл костёр, второй принялся за лошадей, остальные двое разбили палатки. Меня поселили в отдельной — маленькой, аккуратной, с тонким матрасом из соломы и одеялом, явно припасённым лично для меня.

У костра Валериус и Альфред сели по разные стороны. Я между ними. Слуги — чуть в стороне.

Ужинали тихо. Я грызла какой-то твёрдый сухарь и кусочек вяленого мяса. Не лучшая еда в моей жизни, но после целого дня в седле — ничего вкуснее я в этот момент не помнила.

— Госпожа Мира.

Это Валериус. Я подняла голову.

— Завтра начнём учить речь. Пожалуйста, постарайтесь.

— Хорошо...

— Это очень важно. Если она прозвучит правильно — у нас есть шанс. Если запнётесь — Найтшифты могут счесть это слабостью и попытаются давить.

— Понимаю…

Он замолчал. Я тоже. Нам обоим, кажется, не хотелось говорить о завтрашнем, потому что от этого «завтра» во мне всё съёживалось и хотелось обратно к маминой каше.

В палатке я долго не могла уснуть. Лежала на этом твёрдом матрасе и думала: я еду через лес с двумя вампирами, четырьмя их слугами, на коне, который вообще-то скелет. И, оказывается, это совсем не так страшно, как казалось дома. Странно, насколько быстро человек ко всему привыкает. Я ведь, наверное, уже минут через десять перестала бояться, что Скакун меня съест. Перестала шарахаться от Альфреда. Перестала вздрагивать, когда Валериус подходит сзади.

Я нащупала в кармане плаща маленький камешек Рю. Поцарапанный, со щербинкой. Сжала в кулаке. И — провалилась в сон.

На следующее утро после завтрака мы тронулись дальше, и Валериус начал учить меня речи.

— Сядьте поудобнее, госпожа Мира. И слушайте внимательно. Я буду говорить, вы повторяете.

— Хорошо.

— «Высокочтимый род Найтшифт. От лица рода Бладспоун и от собственного имени я, Мира Ишиками, заверяю вас в искренности нашего предложения...»

— Высокочтимый род Найтшифт. От лица... ой. От лица рода Бладспоун и от своего... от собственного имени, я, Мира Ишиками, заверяю вас в искренности... в искренности... — я запнулась.

— Нашего предложения.

— Да… Нашего предложения.

— Хорошо. Дальше. «Согласно моим способностям сенсора...»

— Согласно моим способностям сенсора...

— «...я могу подтвердить или опровергнуть наличие артефакта в любом обусловленном пространстве в радиусе моих возможностей.»

— Я могу... подтвердить или опровергнуть... наличие артефакта... в любом... обусловленном... господи, кто это писал?

Альфред, ехавший рядом, тихо хмыкнул. Я могла поклясться, что хмыкнул — хотя у него под шляпой ничего не было видно, кроме рта.

— Я писал, — невозмутимо сказал Валериус. — Не нравится?

— Вы прям так разговариваете в замках? «В любом обусловленном пространстве»?

— Мы так разговариваем при официальных переговорах. Это формальный регистр. Найтшифты воспримут только этот регистр. Если вы скажете им «слушайте, я тут чувствую корону, давайте проверим», они сочтут это оскорблением.

— Серьёзно?

— Полностью.

— Мрак какой…

— Соглашусь, что не самое весёлое.

Альфред снова хмыкнул. На этот раз я была уверена.

Мы ехали и повторяли. По одной фразе. По две. Валериус терпеливый — это я очень быстро поняла. Он не злился, когда я путалась. Просто повторял то же самое. Снова и снова. Альфред иногда подсказывал шёпотом, тихо, чтобы Валериус не слышал — и я думаю, Валериус всё равно слышал, но делал вид, что нет.

К полудню я выучила первую треть речи. К вечеру — половину. Целиком — нет. Валериус сказал, что добьём завтра утром, перед самым замком. Чтобы свежо было в голове.

Когда мы остановились на вторую ночёвку, я уже устала так, что грызла сухарь, едва двигая челюстью. Слуги развели костёр, поставили палатки. И только когда я уже легла, Валериус подсел ко мне у костра. Почти не близко — на корточках, в шаге от моего одеяла. Альфред чуть в стороне.

— Есть минута, госпожа Мира?

— Есть.

— Я хочу рассказать вам подробно про завтра.

Я повернулась на бок, смотрела на него. У Валериуса лицо в свете костра выглядело по-другому — мягче, что ли. И тени под глазами видны лучше. Он эти три месяца совсем не спал, кажется.

— Слушаю.

— Двести лет назад мой род проиграл войну Найтшифтам.

Я моргнула. Не ожидала, что он начнёт с этого.

— Большую войну, — продолжил Валериус. — Из-за Полукороны. Тогда корона была у Найтшифтов, и Бладспоуны хотели её у них отбить. Не получилось. Найтшифты сильнее. Война кончилась перемирием. И моя сестра, Астеллия, ушла в их клан замуж — в качестве гарантии мира.

— Замуж?

— За наследным принцем Найтшифтов. Ксардасом. Они живут в их замке. Уже двести лет.

Я попыталась осмыслить. Двести лет жить с человеком — простите, с вампиром — из чужого враждебного клана.

— Она... как она там?

— Не знаю, — ровно сказал Валериус. — Я её не видел уже сто двадцать лет.

— Камень всемогущий...

— Это нормальная вампирская практика, госпожа Мира. Не переживайте за Астеллию. Она знала, на что шла.

Я не знала, что на это сказать. По мне — это вообще не было нормальной практикой. Но у вампиров другой счёт времени, наверное. Сто двадцать лет для них — как для нас пару лет.

— Дальше. — Валериус отвёл взгляд от меня к огню. — Корона пропала из тайника Найтшифтов несколько месяцев назад. Найтшифты решили, что украли мы. И пошли копать. Если бы они нашли хоть малейший след — началась бы новая война. Сейчас, без прежнего войска, мы её проиграем уже окончательно. Понимаете?

— Понимаю.

— Поэтому мы вынуждены идти к ним сами. С вами. Это отчаянный ход. Я делаю его, потому что других не осталось.

— Поняла.

— Завтра вы идёте к ним как сенсор. Просто как сенсор. Никто не должен знать про Анализ. Никто. Даже моя мать.

Я кивнула.

— У Ксардаса, наследника, вы попросите разрешения «просканировать». Он позволит — у них перемирие, отказать нелогично. Когда вы наведёте Анализ, он почувствует «прикосновение», как я в первый раз. Будет... скорее всего удивлён. Но это нам и нужно — это докажет, что вы и правда чувствуете. После этого скажете, что Полукороны в замке Найтшифтов нет.

— А если есть?

Валериус помолчал.

— Если есть, скажете тоже, что нет.

— Что?

— Госпожа Мира. Если корона у них — нам нужно об этом узнать первыми. И уехать живыми. Если вы скажете «есть» — нас не выпустят.

— Понятно.

— Мы потом её вернём. Каким-нибудь способом. Но сначала надо выйти из замка.

Я кивнула. Это была не та логика, к которой меня учили в Смелом Валуне, но я её приняла. Когда вы у врага — вы лжёте врагу. Это, наверное, древнее, чем сами вампиры.

— И последнее.

— Слушаю.

— У Ксардаса есть младшая сестра, — он поморщился, — Её зовут Сильфиетта Найтшифт. Сильфи. Ей четыреста семьдесят пять лет, по нашему счёту это почти твоя ровесница. Она бунтарка. И ляпает что попало. Если вы её встретите — не реагируйте. Что бы она ни сказала.

— Хорошо.

— Особенно она любит называть меня «братаном». Это неформальность меня сильно раздражает. И она это знает. Она это специально.

Я еле сдержала улыбку. Где-то в глубине души Сильфи уже была мне заочно симпатична.

— Поняла, — сказала я серьёзно.

Валериус посмотрел на меня внимательно. Потом, видимо, что-то заметил в моём лице. Слабо нахмурился.

— Госпожа Мира.

— Да?

— Не подружитесь с ней, пожалуйста. Это плохо кончится.

— Хорошо.

— Точно?

— Точно.

У меня было ощущение, что я только что соврала.

Утром мы тронулись рано. Валериус прогнал со мной всю речь от начала до конца — три раза. На третий раз я уже справилась без запинок, и Валериус впервые слегка улыбнулся.

— Хорошо. Ты готова.

— Угу.

К полудню мы поднялись на длинный пологий гребень. И когда я подняла голову — у меня перехватило дыхание.

С гребня открывалось огромное серо-стальное озеро. Внутреннее море, как Валериус его называл. Я смотрела и смотрела — оно тянулось до самого горизонта, и горизонт сам был серый, низкий, с тяжёлыми облаками. Воздух тут стал гуще. Запах сменился — потянуло сыростью и тиной, будто я в подполе.

А посреди этого озера — на огромном острове — стоял он.

Замок Бладспоун.

Чёрный.

По-настоящему чёрный. Не тёмный, не серый, не угольный — он был сам по себе чёрный. Как если бы из него убрали свет. Огромное монументальное здание, всё в башнях, шпилях, стенах, переходах. Четыре главных шпиля царапали низкое облачное небо. Между ними — десятки малых башенок, мостиков, пристроек. От берега на остров вёл длинный каменный мост, метров четыреста, не меньше. На дальнем конце моста стояла сторожевая башня, тоже чёрная.

Я смотрела и не могла оторваться. Я никогда в жизни не видела ничего такого огромного. И такого жуткого. И такого красивого одновременно.

Валериус остановил коня рядом с моим. Он смотрел туда же. Только у него лицо было совсем другое, чем у меня. Не страх. Не восхищение.

— Дома, — сказал он тихо.

И тронул коня в путь по гребню вниз — к мосту.

Мост гудел.

Я не знаю, как объяснить — он реально гудел под копытами Скакуна. Не звуком, а каким-то низким ощущением в груди. Будто весь камень моста живой и он проверяет, кто по нему идёт.

Альфред заметил, что я нервничаю. Тихо сказал:

— Это защитные техники. Они проверяют кровь. Не переживайте, госпожа Мира. Вы со мной и с принцем, а значит вы гость рода.

— А если без вас?

— Без принца — мост вас не пропустит.

— А что сделает?

— Лучше вам не знать.

Я кивнула. Решила и правда не узнавать. Поплотнее закуталась в плащ.

Сторожевая башня в конце моста оказалась пустой — снаружи. Внутри я почувствовала десятки взглядов через узкие бойницы. Анализ моментально подсветил ряд тонких энергетических сигналов внутри — но я не стала разглядывать.

Но вот тогда я увидела гаргулий.

Я думала, гаргульи — это так, украшение. Каменные фигурки на углах крыш. Я их видела на рисунках в книгах, в старой моей жизни.

Эти были другие.

Они сидели на стенах. На колоннах. На башнях. На карнизах. По всему фасаду замка — десятки, может быть, сотни. Каждая огромная, ростом с человека или больше. С перепончатыми крыльями, сложенными за спиной. С мордами не звериными, но и не человеческими — что-то среднее, с длинными клыками, прижатыми ушами. Каждая — из тёмного камня, того же, что и стены.

И когда мы поехали по двору — я сначала не поверила.

Они поворачивали головы.

Медленно. Очень медленно. Как будто им тяжело двигаться в каменном теле. Но точно поворачивали. За нами. Каменными глазами. У одной — прямо над аркой — глаза тлели тусклым красным.

Я почти выдохнула вслух «господи». Сдержалась. Анализ выдал мне рамку — и я её закрыла, не читая. Не сейчас.

Альфред заметил мой взгляд:

— Они не нападут, госпожа Мира. Пока вы со мной.

— А если я одна?

— Если вы одна, и внутри замка — нападут только по приказу хозяина.

— А вне приказа?

— Будут смотреть. Только смотреть. Это их основная функция.

— Спасибо. Стало гораздо легче.

Он тихо хмыкнул. И ничего больше не сказал.

В большом дворе нас уже ждали. У главных ворот стояло несколько слуг, они расступились, когда мы подъехали. И на ступенях, у самых открытых дверей, стояла она.

Высокая. Стройная. В тёмно-синем, почти чёрном платье с длинной юбкой. Длинные тёмные волосы, собранные в строгий узел на затылке. Бледная даже для вампира. Лицо — лицо Валериуса, только женское и старше. Те же черты, те же красные глаза, тот же изящный рот.

Это была его мама.

Валериус соскочил с коня раньше, чем тот остановился. Я моргнула — никогда не видела, чтобы он двигался так быстро, даже не как вампир, а как любящий сын, который три месяца не был дома.

— Мама.

— Валериус.

Она шагнула с крыльца, обняла его. Коротко, по-матерински. Я смотрела со стороны и видела, как у неё на одну секунду выражение лица сорвалось — она прижала его к себе сильнее, чем собиралась показать... И тут же отпустила, отошла на полшага.

И посмотрела на меня.

Я в этот момент только-только сползала со Скакуна — спрыгнуть я бы не смогла, точнее, смогла бы плохо, и Альфред подал мне руку. Я ступила на чёрный камень двора. Ноги после двух дней в седле еле меня держали.

Мать Валериуса смотрела на меня внимательно. Без враждебности, без подозрения. С чем-то другим — лёгким изумлением.

— А кого ты привёз с собой? — спросила она у Валериуса.

— Мам, это...

— Это что, невеста?

В этот момент я поняла, что такое — гореть от смущения. По-настоящему, физически, всем лицом. У меня даже уши покраснели. Я открыла рот, чтобы поздороваться, и забыла все подготовленные слова. Все до единого.

Валериус поправил воротник, как будто ему стало жарко:

— Мам. Нет.

— Точно?

— Точно.

— Мм.

Это «мм» от его матери прозвучало так, что я подумала — она ему совсем не поверила. И при этом решила пока сделать вид, что поверила. Очень женское «мм».

Она сделала шаг ко мне. Слегка склонила голову.

— Я Селена Бладспоун. Мать Валериуса. Прошу извинить меня за неловкое предположение.

— Я Мира Ишиками, — выдавила я. — Очень приятно, госпожа Бладспоун.

— Просто Селена.

— Да... Извините.

Она кивнула. И повернулась к сыну:

— Так кто это, если не невеста? Объясни-ка матери.

Валериус коротко вдохнул. И начал говорить ту самую легенду — спокойно, ровно, ни на чём не запинаясь.

— Мама. Это госпожа Мира Ишиками. Дочь правителя одной деревни в Стране Камня. У неё есть редкая способность сенсорного типа. Она может почувствовать энергию артефактов на больших расстояниях. Я нашёл её в поисках Полукороны. Она согласилась нам помочь. Завтра мы поедем к Найтшифтам — она их просканирует. Если корона не у них, как и не у нас, — мы перестанем тратить время и сможем искать в других местах.

Селена слушала. Не перебивала. Когда он закончил — посмотрела на меня. Долго.

— Сенсор значит...

— Да, госпожа... Ой… Селена.

— Какая интересная способность.

Я кивнула, не зная, что ещё говорить.

Селена улыбнулась. Тонко. Не по-матерински — а как смотрит женщина-аристократка, которая сейчас занесла в свою внутреннюю книгу новый факт и не собирается его комментировать. Она прекрасно поняла, что Валериус не договаривает. И решила, что разберётся сама. Позже.

— Что ж. Прошу. — Она повела рукой к открытым дверям. — Госпожа Мира, добро пожаловать в наш дом. Вы выглядите крайне уставшей. Я провожу вас в вашу комнату.

Внутри замок был таким, что у меня снова перехватило дыхание.

Высокие потолки в гулких сводах. Длинные каменные коридоры с тонкими витражными окнами — багровыми, синими, тёмно-зелёными. Свечи в серебряных подсвечниках, расставленные через каждые несколько метров. Везде — ткани, тёмные, тяжёлые, тёмно-вишнёвые и чёрные. Везде — каменные узоры, которые шли по стенам как будто живые: ползли вверх, сворачивались, расплетались.

Селена шла впереди. Я за ней. Альфред где-то сзади — он не пошёл с нами в комнаты, остался у Валериуса.

— Мы поселим вас в восточное крыло, — говорила Селена на ходу. — Там тише. Ваша комната — самая угловая, окна на озеро.

— Спасибо.

— Если что-то понадобится, под лестницей рядом будет звоночек. Дёрните за шнур — придёт прислуга.

— Хорошо.

— Ужин подадим вам в комнату, чтобы не утомлять. Завтра общий стол — будем все вместе перед поездкой.

— Спасибо, большое спасибо.

— Не за что.

Мы прошли по длинному коридору. Свернули. Поднялись по широкой винтовой лестнице — у меня от усталости звенело в ушах. И, наконец, остановились перед большой тяжёлой дверью. Селена сама её толкнула.

— Прошу.

Я вошла.

И застыла на пороге.

Комната была огромная. Высокие потолки в изогнутых рёбрах свода. Огромное окно с готической стрельчатой аркой — багровый витраж, через который виднелось лунное озеро. Огромная кровать с балдахином, с тёмно-вишнёвыми занавесями. Рядом — тяжёлая каменная колонна, поднимающаяся от пола до потолка. На столе — несколько подсвечников с длинными чёрными свечами, уже зажжёнными. Ковёр на полу — бордовый, с витиеватыми чёрными узорами.

И — у дальней стены — огромный шкаф. От пола до потолка. Резной, чёрный, с серебряными ручками.

Я подняла глаза на Селену. Не зная, что сказать. В Смелом Валуне моя комната была почти самой большой в доме — и она поместилась бы в этой раз пять.

Селена слегка улыбнулась.

— Вижу, понравилось. В шкафу дорожная одежда нашего рода — на разные случаи. Если что-то подойдёт — берите. На приеме у Найтшифт вы должны выглядеть как гость вампиров.

— Спасибо.

— Отдыхайте. Завтра будет сложный день.

Она кивнула и закрыла за собой дверь.

И я осталась одна.

Я постояла секунду посреди этой комнаты. Не зная, куда идти.

Потом подошла к окну. Села на холодный каменный подоконник. Через витраж было видно озеро — серебристое сейчас, с лунной полоской через всю поверхность. Было очень красиво. И совсем чужое.

Я просидела так долго. Минут десять. Может, двадцать. Думала обо всём подряд — и ни о чём конкретно.

Потом подошла к кровати. Сняла плащ, отложила. Повозилась со шнуровкой дорожной туники. Сняла. Стащила сапоги.

Легла.

Закрыла глаза.

И поняла, что не усну.

Слишком тихо. Слишком чуждо. Слишком сильно пахнет какой-то незнакомой ароматной свечой. Я открыла глаза, посмотрела в каменные рёбра потолка над собой. Вспомнила свою деревянную балку дома, в Смелом Валуне. С сучками. Простую балку, под которой я росла этот год.

Мама бы сейчас сказала — поспи на левом боку, тебе так лучше засыпается. Папа бы сел рядом с краем кровати. Рю бы ляпнул что-нибудь дурацкое.

А тут — каменный потолок и багровый витраж.

Я повернулась на бок. Закрыла глаза снова.

Не помогло.

Тогда я медленно села. Спустила ноги с кровати. Посмотрела на огромный чёрный шкаф у стены.

Не уснуть.

А любопытство, оказывается, никуда не девается. Даже после двух дней в седле, даже после того, как чуть не упала с моста, даже после поворачивающихся гаргулий и матери Валериуса.

Я подошла к шкафу. Дотронулась до серебряной ручки. Холодная.

Потянула.

Шкаф открылся бесшумно.

Внутри был гардероб целого королевства. Я не преувеличиваю. Платья, плащи, камзолы, штаны, пиджаки — десятки, сотни предметов. Все на тонких чёрных вешалках. Все идеально вычищенные, выглаженные, как будто их только что повесили. Запах — слабый, тонкий, не пыли, а каких-то трав.

Я водила рукой по тканям. Кожа, бархат, шёлк, что-то совсем лёгкое. Тёмно-вишнёвые подкладки, чёрный верх. Серебряные пуговицы. Тонкая вышивка.

И вот тут во мне проснулось то, о чём я в Смелом Валуне в себе и не подозревала.

Захотелось всё это примерить.

Я оглянулась — никого, конечно, нет. Дверь закрыта. Я в этой комнате одна. Чувствую себя, как дитя в кондитерской.

Я сняла со штанги первое попавшееся. Длинное чёрное платье в пол, с открытыми плечами. Натянула через голову.

Рукава доходили мне до колен.

Я посмотрела в зеркало — большое, в кованой раме у дальней стены. Я в этом платье выглядела как трёхлетка, надевшая мамин наряд. Платье висело на мне мешком. Я тихо хихикнула, стащила его, повесила обратно.

Следующее. Чёрный камзол с серебряными пуговицами. Очень красивый. Я просунула руки в рукава. Пуговица номер один застегнулась нормально. Вторая — ну ладно. Третья — где-то на уровне моего бедра. Камзол был на двухметрового бугая. На мне он смотрелся как пальто на ребёнке. Я опять тихо засмеялась.

Дальше — узкие чёрные штаны. Натянула. Они застряли на бёдрах. Я пыталась дотянуть их вверх. Они трещали. Я их еле-еле сняла, повесила обратно с лицом «не моё».

Потом — корсаж с глубоким вырезом. Я уставилась на него секунду и решила: попробую. Затянула шнуровку. Посмотрела в зеркало.

И тут же захихикала ещё громче. Корсаж был задуман так, чтобы у носительницы грудь... ну... красиво всё демонстрировалось. У меня же демонстрировать особо нечего, и всё равно с этим вырезом я выглядела, как будто меня сейчас в декольте кто-то утопит. Я представила, что выйду в этом перед Найтшифтами, и снова засмеялась — на этот раз в голос. В пустую комнату.

Мне стало весело. Впервые за неделю.

Я перебрала ещё штук пять вещей. Длинная чёрная мантия — волочилась по полу, метра на полтора. Костюм в тонкую полоску — слишком взрослый, я в нём смотрелась как чиновница из Лаписа. Платье с такой пышной юбкой, что я в нём не пройду по коридору. Что-то с воротником-стойкой — он мне до подбородка достал, и я в нём не могла повернуть голову.

Я уже устала. Села на ковёр в одной рубашке. И тут заметила — в самой глубине шкафа, в углу, висело что-то отдельно. На отдельной вешалке, аккуратно, не рядом с остальными.

Я подползла поближе. Достала.

Это был камзол. Длинный, чёрный, с двумя длинными «полами», свисающими сзади как маленькая мантия. Внутренняя подкладка — насыщенно тёмно-багровая, цвета вина. К нему прилагались чёрные облегающие штаны, не такие узкие, как первая пара. И высокие сапоги — на каблуке, но не на платформе. Среднего каблука. Удобного.

Я подняла камзол к свету. На груди и на плечах — тонкая вышивка, тёмная по тёмному, едва различимая.

Я сглотнула. Это было... красиво. По-настоящему.

Натянула штаны. Сидели как влитые.

Корсаж, что был в комплекте. Сел.

Камзол. Сел.

Сапоги — натянула, зашнуровала. Сели.

Я подошла к зеркалу.

И — застыла.

В зеркале на меня смотрела не я.

То есть — это была я. Те же зелёные глаза, та же белая прядь над виском, то же каре. Но всё остальное было другое. Я стояла прямо, как никогда не стояла дома. Плечи расправились — корсаж заставлял их расправиться. Ноги в высоких сапогах казались длиннее, тоньше, увереннее. Камзол с длинными «полами» сзади тёк за мной как тень. Тёмно-багровая подкладка проглядывала на отворотах. Лицо в свете чёрных свеч было бледнее обычного, и казалось, что я сама — часть этого замка, а не гостья в нём.

Я подняла руку. В зеркале незнакомка подняла свою.

Я моргнула. Незнакомка моргнула.

Анализ сработал сам. Привычно.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Мира Ишиками, 19 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: красный (Фаза 1, 41,9%)

Статус: приёмная дочь правителя деревни Смелый Валун

──────────────

Я смотрела на эту рамку. Те же цифры. Те же слова. Внутри я та же.

А снаружи — кто-то другой.

Я опустила Анализ. Долго смотрела на эту другую в зеркале. Подняла подбородок чуть выше. Незнакомка подняла свой.

Завтра я в этом поеду к Найтшифтам.

Я ей улыбнулась.

Она улыбнулась мне в ответ.

Глава 6. Белый камень

Утром в дверь моей комнаты постучали.

Тихо, уважительно — три коротких удара. Я открыла глаза и не сразу поняла, где я. Каменный потолок, который я с вечера так старательно разглядывала, утром выглядел совсем по-другому. Через багровый витраж пробивался свет, и весь свод над моей кроватью был залит ровным красным сиянием, как будто кто-то снаружи устроил кровопролитие. Мда… заражаюсь вампирскими мыслями.

— Госпожа Мира?

Голос за дверью был незнакомый. Мужской, тихий.

— Да?

— Госпожа Селена просит вас к завтраку. Восточная гостиная. Я вас провожу, когда вы будете готовы.

— Спасибо. Я скоро.

— Я подожду в коридоре.

Шаги отдалились на пару метров и стихли. Я села на кровати. Огляделась. Камзол с длинными полами висел на спинке стула, штаны лежали рядом, сапоги — у двери. Кулончик мамин, кинжал на ремне, маленький камешек Рю в кармашке плаща. Всё на местах.

Я умылась из тонкого медного таза, который кто-то ещё ночью поставил в углу. Вода была свежая, прохладная. Оделась в тот самый камзол с тёмно-багровой подкладкой, в штаны, в сапоги. Прицепила кинжал на пояс. Кулончик легко утонул в разрезе на груди — за дни в дороге я к нему так привыкла, что без него уже не могла.

Подошла к зеркалу. Незнакомка в зеркале выглядела бледнее обычного. Спала я плохо. Я провела ладонями по щекам, легонько похлопала по ним, чтобы вернуть хоть какую-то живость.

— Ну-с… Погнали, — шепнула я зеркалу.

Незнакомка кивнула в ответ.

Восточная гостиная оказалась небольшой комнатой. Не такой огромной, каким я успела себе нафантазировать тронный или обеденный зал, пока шла по коридорам. Она оказалась семейная: круглый стол на четверых, низкие подсвечники, окно во всю стену, с видом на озеро. С утра вода серебрилась мелкой рябью.

Селена уже сидела за столом. В сером платье, тоже строгом, но мягче вчерашнего. Без узла — волосы лежали свободно, по плечам. Я раньше не видела её с распущенными волосами, и вот сейчас она показалась мне моложе.

Валериус сидел напротив матери. В чёрной рубашке, без куртки. И тоже выглядел иначе. Куда-то делся принц, который три месяца держал лицо на чужих землях. На его месте сидел просто сын, который наконец-то дома.

— Доброе утро, — сказала я с порога.

— Доброе, — ответила Селена. — Прошу.

Я села на свободный стул. Передо мной уже стояла тарелка — белая, с тонким золотым ободком. В тарелке — что-то светлое, похожее на овсянку, только тоньше, с какими-то ягодами.

— Это что? — спросила я.

— Утренняя каша, — сказала Селена. — На молоке кобылы. Не пугайтесь, у нас тот же рацион, что и у вас, людей. Мы стараемся жить как можно ближе к человеческому распорядку. Это полезно для тела. Кровь — раз в неделю, и то не всем нужна.

— А-а-а…

Я взяла ложку, попробовала. Каша была сладкая, с медовым привкусом, и ягоды в ней — немного кислые. Не моя приевшаяся домашняя каша. Эта была… изящнее чтоли. Но я бы сейчас отдала всё за мамину миску с кашицей.

Я почувствовала, что Валериус на меня смотрит. Подняла глаза.

— Как спалось, госпожа Мира?

— Так себе, — честно сказала я. — Слишком тихо. Я привыкла, что ночью у нас собака во дворе бродит, петух за стеной, мама на кухне ворчит на тесто. А тут — будто меня в подвале спрятали.

Валериус едва заметно улыбнулся одним углом рта. Селена тоже.

— Вы привыкнете, — мягко сказала Селена. — Если задержитесь у нас.

— Спасибо.

Я посмотрела в чашку. Тёплый напиток, не похожий ни на чай, ни на узвар. Что-то с травами, медовое.

Селена молчала минуту. Потом, не глядя на меня, спросила:

— Отец как?

Это она к Валериусу. Голос у неё стал на полтона ниже, и я поняла, что это было главное, ради чего она нас тут собрала.

Валериус посмотрел на свою чашку. Потом — на маму.

— Не лучше. Я заходил вчера, пока ты устраивала госпожу Миру. — Он помолчал. — Лежит. Не открывал глаз. Дышит.

— Я сама недавно заходила, — сказала Селена тихо. — Но я хотела услышать от тебя.

— Мне нечего добавить…

Селена кивнула. Один раз. Сложила руки на коленях, под скатертью. Я видела через стол, как у неё чуть-чуть подрагивают плечи. Это было то напряжение, когда человек держит лицо изо всех сил.

И тогда меня осенило. Я только сейчас сообразила, что у Валериуса дома тяжело болен отец. А я тут сижу и ем кашу. А Валериус, которого я три дня видела ровным и собранным, на самом деле только что приехал к умирающему отцу.

Я положила ложку. Сглотнула. Не нашла, что сказать.

— Госпожа Мира. — Селена обернулась ко мне. Голос был ровный, без жалости и без давления. — Простите за тяжёлый разговор за столом. У нас сейчас в роду непростое время. Мы стараемся не выносить это на гостей, но скрывать тоже не получается.

— Не извиняйтесь, пожалуйста. — Я на секунду посмотрела в ее сторону. — Мне очень… мне правда жаль.

Она едва заметно кивнула. Подняла чашку.

— Нам предстоит сложный день. — Это уже Валериус, чтобы перевести разговор. — Поэтому давайте съедим всё, что нам подали, и поедем.

— Поедем сразу? — спросила я.

— Сразу. Дорога до замка Найтшифт займёт у нас часа четыре. К полудню будем у моста.

— Так близко?

— У нас всё близко. Можно сказать, мы соседи.

Я кивнула. Доела кашу.

И тут Селена сказала ту фразу, которую я потом ещё долго прокручивала в голове.

— Госпожа Мира. — Она поставила чашку. — Вы будете там не одна. С вами поедут мой сын и Альфред. Это лучшая защита, какая у нас есть. Но я хочу, чтобы вы знали ещё одну вещь. В замке Найтшифт у меня есть дочь. Астеллия. Она — Бладспоун по крови, хоть теперь и зовётся иначе. Если вам понадобится в их доме что-то, в чём мужчины вам не помогут, — обратитесь к ней. Она вас услышит.

Валериус замер с чашкой в руке. Поставил её обратно на блюдце медленно.

— Мама…

— Что, Валериус?

— Не вмешивай Астеллию.

— Я не вмешиваю. Я только говорю госпоже Мире, что у неё в чужом доме есть ещё один союзник. Это всё.

— Они её там и так держат под подозрением каждый день. Если она встанет на сторону гостьи Бладспоун — Ксардас рассердится.

— Ксардас всегда сердится, Валериус. — Селена опустила глаза в чашку. — Это не повод нашей дочери вечно молчать.

Валериус вздохнул. Молча. И посмотрел на меня — не извиняясь, скорее уведомляя: вот видишь, у нас и тут свои сложности.

Я кивнула. Не стала влезать. Видно было, что эта тема подымалась уже не один раз.

Сборы в дорогу заняли полчаса.

Альфред подал мне Скакуна у больших ворот. Конь стоял спокойно, дышал ровно — вроде бы и новый конь, но внешне абсолютно такой же. Я его погладила по шее. Шкура тёплая, пахнет соответствующе. Если не знать про кости — никогда не догадаешься.

Селена вышла нас проводить на крыльцо. Не дальше — у вампирской матери, видимо, не принято бежать за сыном до ворот. Она встала на верхней ступени, в плаще, который надели ей слуги, и смотрела сверху.

Валериус подошёл к ней, наклонился. Селена положила ладонь ему на щёку. Подержала. Опустила.

— Возвращайся к ужину.

— Обязательно.

— И будь повежливее с Ксардасом, все же… Перемирие.

— Постараюсь.

— Я знаю, что ты постараешься. — Она глянула на меня через его плечо. — Госпожа Мира. Берегите себя. А дети мои вам помогут.

— Я… постараюсь.

У меня в груди что-то ёкнуло, когда она это сказала. Я только сейчас сообразила, что для неё Астеллия, которую она не видит уже двести лет, всё равно остаётся «её ребёнком». Даже там, за чёрным озером, в чужом замке. Селена об Астеллии помнила каждую секунду. Видно было.

Я кивнула. Серьёзно, не по-детски. Селена это заметила.

Альфред подсадил меня в седло. Валериус сел на своего вороного. Альфред — на гнедого.

И мы тронулись.

Дорога к Найтшифтам шла вдоль озера.

Вода с одной стороны, лес с другой. Тропа широкая, утоптанная — здесь явно ездили часто, хотя никто навстречу нам не попадался. Час прошёл, второй. Я уже привыкла к Скакуну настолько, что могла отпустить поводья и просто сидеть, оглядываясь по сторонам. Альфред больше меня не вёл.

В какой-то момент Валериус подъехал ко мне ближе. Поравнял своего вороного с моим Скакуном.

— Госпожа Мира.

— Да?

— Вы уже хорошо держитесь в седле.

— Спасибо. Только спина уже начинает…

— Госпожа Мира, — он чуть качнул головой. — Прежде чем мы доедем — у меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Когда мы наедине, в дороге или один на один, — давайте на «ты». Это лишнее «вы» нас обоих утомит за неделю. На приёмах, при родителях, при Найтшифтах — вернёмся к официальному. А между собой — проще.

Я моргнула. Не ожидала.

— А… а можно?

— У меня — можно. — Он впервые за дорогу слегка улыбнулся, одним углом рта. — У вас в Стране Камня правила другие, я знаю. Если вам неловко — скажите. Я не настаиваю.

— Нет, нет, это… это удобно. Просто я…

— Просто что?

— Ну… ты же принц. Я просто дочка правителя деревни. Это вообще-то странно.

— Вы… ты… — Запнулся он, не сразу попадая в новый ритм общения, — Если будет некомфортно, то скажи сразу, договорились?

— Договорились.

— Хорошо.

Я мысленно на пробу сказала «Валериус» без «господин». Получилось странно, но не страшно. Привыкну.

Воздух менялся. Сначала был обычный, для этих мест конечно же. Потом постепенно стал суше. Холоднее. Я даже плечи поджала через какое-то время.

— Подъезжаем, — негромко сказал Валериус.

— Я чувствую. Похолодало.

— Это граница. Мы как раз на неё выходим.

Я моргнула. Какая граница?

Валериус понял мой вопрос без слов.

— Страна Воды переходит в Страну Льда. Эта граница не где-то по карте. Она здесь, под нами. Замок Найтшифт стоит на самой линии. По одну сторону от моста — вода, по другую — лёд.

— То есть прямо в воздухе?

— Нет, что ты. Сейчас все увидишь.

Я сглотнула. До сих пор я думала, что Страна Льда — это где-то очень далеко на севере, где сугробы выше дома и где люди ходят в шубах круглый год. Как в России, в моей прошлой жизни. А оказывается, до неё четыре часа от Бладспоунов, и она начинается прямо посреди озера.

Мы поднялись на пологий гребень. И когда я подняла голову — у меня снова, как вчера, перехватило дыхание.

Только теперь по-другому.

Передо мной лежало то же самое озеро. То самое серо-стальное внутреннее море. Только посреди него стоял уже не чёрный замок.

Стоял белый.

Не серовато-белый. Не молочный. Белый по-настоящему — как снег на солнце. И при этом, по белому камню, шли тонкие золотистые жилы, и в утреннем свете замок казался так, будто внутри него горит лампа. Будто стены сами по себе светились изнутри.

Башни были высокие, тонкие, изящные. Они не царапали небо, как у Бладспоунов, — они будто его поддерживали. Между ними — арки, мостики, стрельчатые окна, переходы. Никаких острых углов. Никаких хищных шпилей. Всё плавно, как линии цветка.

И мост.

Мост к острову был выгнут лёгкой дугой. Не длинная прямая, как у Бладспоунов. Изящный изгиб над водой. Перила… перила были резные. Я сначала не разобрала что, а потом — поняла, и у меня по спине прошёл холодок. Перила состояли из переплетённых клыков. Каменные клыки, вырезанные так точно, что в них узнавался настоящий укус. По обеим сторонам моста — клыки, клыки, клыки. Бесконечный частокол, изящно собранный в перила.

«Цивилизованные вампиры», — мысленно сказала я себе. И сжала зубы, чтобы не хихикнуть. Я представила, как у Найтшифтов происходило обсуждение проекта замка: «Давайте сделаем светлый дом — с перилами из зубов». Кошмарная эстетика.

— Невероятный, правда? — тихо сказал Валериус. Он смотрел на замок без улыбки, но и без вражды. Скорее — с уважением. — Лорд Найтшифт, который его строил много лет назад, сказал тогда вслух: «Мы покажем всему миру, что даже рождённые в темноте могут выбрать свет».

— И построил мост из зубов.

Валериус коротко хмыкнул.

— У них всегда так. Наполовину красиво, наполовину угрожающе. Они никогда не дают забыть, кто они.

— Поняла.

— И ещё одно. — Он повернул ко мне голову. — Смотрите.

Он указал рукой вниз, на воду у основания моста.

Я присмотрелась.

И увидела.

С одной стороны моста вода была обычная. Тёмная, чуть рябая, как везде в этом озере. А с другой — гладкая, плотная, и поверх неё лежала тонкая ледяная плёнка. По всему изгибу. Лёд начинался ровной линией прямо посередине моста и тянулся до самого берега.

Мост стоял на границе.

Я смотрела на это и не понимала, как это вообще возможно. По физике — никак. Вода либо замёрзла, либо нет. Не может одна часть озера быть жидкой, а другая в полуметре от неё — твёрдой. Это нарушало всё, что я знала про температуру и теплопроводность.

Но я была на Вортексе. И Вортекс на мою физику плевал с высокой колокольни.

— Это от стихий, — спокойно сказал Альфред у меня за плечом. — Земли двух стран сходятся под этим озером. Над поверхностью — воздух одинаковый, а под — два разных мира. Вода знает, где она находится.

— Лихо…

— Так и есть.

Мы тронулись с гребня вниз, к мосту.

К мосту мы подъехали через четверть часа.

У начала моста стоял один-единственный страж. В белых доспехах, с серебряным копьём, прямой, как столб. Доспехи у него блестели на утреннем солнце так, что больно было смотреть. Лицо под шлемом не разобрать.

Валериус подъехал первым. Не сходил с коня. Кивнул стражу.

— Валериус Бладспоун. Меня ждут.

— Лорд предупредил, ваше высочество. — Голос из-под шлема был ровный, без всякого выражения. — Прошу.

Страж сделал шаг в сторону. Взмахнул копьём — и я увидела, как поверх каменных перил пробежала полоска золотистого света. Защитная техника, видимо. Полоса расступилась перед нами и снова сошлась за спиной, как только мы шагнули на мост.

Я тихо сглотнула.

Скакун ступил на мост. И я сразу почувствовала разницу с бладспоуновским мостом: тот гудел. Этот — пел. Низко, ровно, на одной ноте. Не угрожающе. Просто — обозначал. Будто мост сам говорил: «Я тебя слышу. Иди».

— Защита проверяет нас, — тихо сказал Альфред. — Не бойтесь, госпожа Мира. Вы со мной и с принцем.

— А если бы я была одна?

— Тогда вы бы остались на этой стороне.

— Просто остановилась бы?

— Просто остановилась бы. Шаг — и всё. Дальше тело само не пошло бы.

— Удобно…

— Очень.

Главные ворота замка Найтшифт были открыты.

Распахнуты настежь. И за ними, в большом светлом дворе, на ступенях у самых дверей замка, стоял он.

Высокий. Худой. Черные, как смоль волосы, длиннее, чем у Валериуса. Волосы были схвачены тонким серебряным шнуром на затылке и спадали по спине ровной полосой. Тёмные брови. Острые скулы. Алые глаза без зрачков.

В тёмно-сером, почти серебряном костюме. Длинный пиджак до колен, узкие штаны, высокие сапоги. На груди — маленькая брошь в виде летучей мыши с расправленными крыльями. Чёрная, на сером, единственное контрастное пятно во всём его облике.

Он стоял один. Без свиты. Без стражи позади. Только он сам — и распахнутые двери замка.

Валериус рядом со мной едва заметно вздохнул. Я скосилась на него.

— Он сам вышел? — тихо спросила я.

— Сам.

— Это нормально?

— Нет. Обычно он принимает в зале. Гостей встречают слуги.

— А что значит, когда сам?

— Это значит, что моё письмо его задело.

Я глянула на Валериуса. Он смотрел вперёд, на Ксардаса, и лицо у него было собранное, без эмоций.

— Какое письмо? Ты не говорил.

— Не говорил. Я отправил его три дня назад, незадолго до того, как мы выехали из Смелого Валуна. В нём я написал, что везу к ним сенсора, и что у нас есть вещь, которая Ксардаса заинтересует.

— И всё?

— И всё. Не уточнял, кто, какой сенсор и что именно. Я хотел, чтобы он подумал. И, видимо, он подумал. Потому что обычно он гостей за двести шагов до замка не встречает, и тем более не выходит сам.

Я глубоко вдохнула. До ступеней оставалось метров двадцать.

— Госпожа Мира, — тихо добавил Валериус. — Помните всё, что мы повторяли. Формальный регистр. Не запинайтесь. Анализ — после моего сигнала. И главное: что бы он ни сказал — не торопитесь отвечать.

— Поняла.

— Вы готовы?

— Угу.

— «Угу» — это не «готова».

— Готова.

— Хорошо.

Мы остановили коней у самых ступеней. Альфред молча подал мне руку — я слезла с седла. Колени у меня дрожали так, что я едва удержалась на ногах. Альфред это заметил, придержал меня за локоть на полсекунды дольше, чем требовалось. Я ему была за это очень благодарна.

Валериус тоже спешился. Передал поводья какому-то тихому слуге, появившемуся откуда-то сбоку. Слуга — высокий, в белом, с серебряной нашивкой на груди — увёл коней, не сказав ни слова.

Втроём мы пошли к ступеням.

Ксардас ждал.

Когда мы поднялись на третью ступень снизу, он наклонил голову. Не глубоко, как кивок равному. Валериус ответил тем же.

— Ксардас.

— Валериус. — Голос у Ксардаса был глубже, чем у Валериуса, и медленнее. Каждое слово он будто взвешивал на ладони перед тем, как выпустить. — Доброе утро. Прошу в дом.

— Спасибо за приём. — Валериус сделал ещё шаг, поравнялся с Ксардасом. — Позволь представить. Госпожа Мира Ишиками. Дочь правителя деревни Смелый Валун в Стране Камня. Сенсор.

Ксардас перевёл на меня взгляд.

И я почувствовала.

Как будто на меня надели очень тяжёлое тёплое пальто, на которое сверху ещё положили мешок муки. Это морально придавливало. Просто — вес взгляда, который я не могла снять. У меня на секунду заложило уши.

Я подняла глаза. Постаралась не моргнуть.

— Высокочтимый лорд Найтшифт, — выдавила я. Голос у меня прозвучал ровнее, чем я ожидала. Спасибо двум дням повторений в седле. — Благодарю за приём.

— Госпожа Мира. — Он не поклонился. Только кивнул, как Валериусу. — Прошу в дом. Поговорим внутри.

Он развернулся и пошёл первым. Спина прямая, плечи неподвижные. Шёл так, как ходят по своему дому — не оглядываясь, будто и так знал, что за ним идут.

Валериус двинулся следом. Я — за Валериусом. Альфред — за мной.

Внутри замок ослепил меня в первую же секунду.

Я думала, что после замка Бладспоун меня уже не удивить. Я ошибалась.

Высокие потолки тут были совсем другие. Никаких сводов с рёбрами, никаких каменных арок. Светлый купол, по которому шли тонкие фрески. Что на фресках — я не успела разглядеть. Потом. Колонны вдоль стен — белый мрамор, и капители у них — золотые, по-настоящему золотые, не позолота. Полы устланы тяжёлыми коврами вишнёво-золотого цвета. На стенах — багровые витражи во всю высоту, через которые в зал лился густой красный свет.

И — освещение. Я только теперь поняла, что в коридоре нет факелов. Вообще. Свет шёл откуда-то изнутри стен, от множества небольших кристаллов, вделанных в каменную кладку через равные промежутки. Каждый кристалл размером с орех, золотистый, мягко мерцающий. Они не горели — они светились, как маленькие звёзды.

Я моргнула. Анализ хотел сработать, я его придержала. Не сейчас. Потом.

Ксардас вёл нас по длинному коридору. По обе стороны, через каждые несколько метров, стояли стражи — те же, что у моста. Белые доспехи, серебряные копья, неподвижные как статуи. Лиц не видно. Я насчитала восемь, пока мы шли, и сбилась.

Коридор кончился двойной дверью — высокой, белой, с золотыми накладками. Двое стражей у дверей одновременно отступили на шаг. Ксардас прошёл первым, не замедляясь.

Мы вошли в тронный зал.

И я остановилась.

Я не смогла иначе. Я просто остановилась посреди шага, и Альфред чуть не натолкнулся на меня сзади.

Зал был огромный. Купол наверху — высокий, светлый, с круглым окном в самом центре, через которое внутрь падал ровный столб дневного света. Пол — шахматный. Чёрно-белый мрамор, идеально вычищенный, отражающий свет купола. Каждая клетка такая большая, что я могла бы лечь на ней целиком и ещё осталось бы место.

В дальнем конце зала, на низком возвышении, стояли два трона. Не один — два. Большой, белый, мраморный, с резьбой в виде клыков по подлокотникам. И рядом — поменьше, тоже белый, попроще, без клыков.

Большой трон был пуст.

А на маленьком сидела она.

Я её сразу узнала. По лицу — лицо Валериуса, женское, чуть мягче. По осанке — той же бладспоуновской, прямой, держащейся сама. По тому, как она встала, увидев нас.

Это была Астеллия.

Она была в простом тёмно-вишнёвом платье до пола. Волосы тёмные, как у Валериуса, собраны на затылке. Только лицо у неё было… как бы это сказать. Усталое. Не такое, как у Селены, у которой усталость скрыта за ровностью. У Астеллии усталость была видна на поверхности — у неё были тонкие линии у глаз, слегка опущенные плечи, и руки она держала сложенными перед собой так, как держат руки люди, которым давно не разрешали никаких других жестов.

Она сделала шаг с возвышения. Один.

И увидела Валериуса.

И на одну секунду — не больше — её лицо сорвалось. Я это видела очень хорошо, потому что смотрела на неё. У Астеллии в глазах сверкнуло что-то такое, что я не умею назвать словом. То ли облегчение. То ли боль. То ли всё сразу.

Она сделала ещё шаг. И ещё.

И — остановилась.

— Валериус, — сказала она. Голос у неё был тихий, и в нём заметно дрожала одна нота. Только одна, в самой середине имени.

— Астеллия.

Валериус подошёл к ней. Медленно, не быстрее, чем требует приличие. Остановился на расстоянии шага. Не обнял.

Не обнял! Я смотрела на это и не могла понять, как они выдерживают. Брат и сестра, сто двадцать лет не виделись, она замужем за чужим домом, у нас в Смелом Валуне даже после трёх дней отсутствия мама папу обнимала так, что у него рёбра трещали. А они стояли в полушаге друг от друга и просто смотрели.

Потом Астеллия сама подняла руку. Чуть-чуть. И коснулась пальцами рукава Валериуса.

Он накрыл её ладонь своей. Подержал секунду.

И всё.

Они не сказали друг другу больше ни слова — пока. Просто стояли и смотрели.

— Астеллия, — наконец негромко произнёс Ксардас с другого конца зала, от трона. — Ты знаешь правила. Переговоры — это мужской разговор. Подожди, пожалуйста, в своих покоях. Я к тебе приду после.

Голос у Ксардаса не был злым. Не был даже строгим. Просто ровный, как и всё у него. Но в этой ровности было настолько окончательное «пожалуйста, уйди», что Астеллия не стала спорить.

Она опустила руку. Посмотрела на Валериуса ещё одну секунду. И сказала тихо, для него одного:

— Береги себя, брат.

— И ты.

Астеллия кивнула. Глянула на меня — мельком, оценивающе, не враждебно. Я успела подумать, что она очень похожа на свою мать в этой манере — в одну секунду снять с человека все мерки и убрать в карман, не комментируя.

Она прошла мимо нас, направляясь к боковой двери. Когда поравнялась со мной, на полшага замедлила шаг. Тихо, для меня одной:

— Спасибо, что привезли его.

И ушла. Двери за ней мягко закрылись.

Я стояла на месте, и у меня в горле застряло что-то. Я моргала часто, чтобы это «что-то» не вылезло наружу. Не время.

Ксардас наблюдал за этим всем без выражения. Когда двери закрылись, он встал с трона. Медленно сошёл с возвышения, шагнул к нам.

— Прошу к столу.

Только теперь я заметила, что в стороне от тронов стоял длинный белый стол с тремя стульями вокруг. Не для пира — для разговора. Ксардас прошёл и занял дальний стул. Жестом указал нам с Валериусом на два других. Альфред остался стоять у двери, в шаге за моей спиной. Молчаливый, неподвижный — как всегда.

Мы сели.

Ксардас сложил руки перед собой на столе. Длинные тонкие пальцы. Один перстень — с маленьким алым камнем — на безымянном пальце левой.

— Валериус. Твоё письмо застало меня в неудобный момент. Я сначала решил, что оно — провокация.

— Понимаю.

— Потом перечитал. И решил, что — нет, не провокация. Слишком прямо для провокации. Поэтому я тебя принимаю сегодня лично. И жду объяснений.

— Они у меня есть.

— Тогда я слушаю.

Валериус коротко кивнул. И посмотрел на меня.

— Госпожа Мира.

Это был сигнал.

Я набрала воздуха.

— Высокочтимый лорд Найтшифт. — Голос у меня всё ещё был ровный, к моему удивлению. — От лица рода Бладспоун и от собственного имени, я, Мира Ишиками, заверяю вас в искренности нашего предложения. Согласно моим способностям сенсора, я могу подтвердить или опровергнуть наличие артефакта в любом обусловленном пространстве в радиусе моих возможностей.

Я выдохнула. Без запинок. Внутри меня всё пело: «справилась, справилась, справилась».

Ксардас слушал, не двигаясь.

— Продолжайте, — сказал он, когда я замолчала.

— Прошу разрешения применить мою способность здесь и сейчас. На вас лично — чтобы вы могли убедиться в её наличии. И на вашем замке — чтобы установить факт отсутствия или наличия артефакта.

— Какого артефакта?

— Полукороны Вампиров, известной как Корона Найтшифт.

Ксардас не дрогнул. Только в красных глазах что-то ровно блеснуло — будто отражение свечи качнулось.

— Вы знаете, о чём говорите?

— Знаю, лорд Найтшифт.

— Откуда?

— Принц Бладспоун рассказал мне в дороге. Я подтвердила, что чувствую её энергию и соглашаюсь помочь.

— Чувствуете её энергию. — Ксардас повторил это очень ровно, без вопросительной интонации, как будто проверял слова на вкус. — То есть вы, человек, утверждаете, что улавливаете энергию артефакта, за который мы, высшие вампиры, воюем уже сотни, а то и миллионы лет? Артефакт, который обычным людям не даст подойти и на шаг?

— Утверждаю. С позволения, я сейчас наведу способность на вас. Вы почувствуете прикосновение. Это безопасно для вас и для меня. После этого я зачитаю то, что увидела. Если вы признаете точность — мы перейдём к замку.

— А если не признаю?

— Тогда мы развернёмся и уедем, лорд Найтшифт. Я не буду настаивать.

Это была импровизация. Валериус мне такой реплики не репетировал. Я её сама придумала прямо сейчас. И, как только она вылетела, я подумала: «Камень всемогущий, Мира, ты что творишь». Но было уже поздно.

Ксардас молчал секунду. Две. Три.

Потом — едва заметно наклонил голову.

— Действуйте.

Я выдохнула.

И — навела Анализ.

На этот раз Анализ дотягивался до Ксардаса медленнее обычного. Я почувствовала это через себя, через грудную клетку — как будто я тянула из себя длинную, плотную нить. Она шла к нему не быстро. Шла плавно, и я физически почувствовала миг, когда она его коснулась.

Ксардас не двинулся. Совсем. Только в красных глазах одна тонкая искра пробежала от центра наружу — как круг по воде. И всё.

Он закрыл глаза. На полсекунды. Открыл.

И посмотрел на меня уже совсем по-другому.

Будто впервые меня увидел. Будто секунду назад я была для него ещё одной гостьей по протоколу — а сейчас стала чем-то другим, чему он пока даже названия не подобрал.

— Любопытно, — сказал он негромко.

В этот момент рамка передо мной собралась. Полная.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Ксардас Найтшифт, 7821 год

Раса: Вампир

Резонанс: Кровь

Статус: лорд клана Найтшифт

Опасность: нейтрален

──────────────

Я моргнула. Вгляделась. Восемь тысяч лет. В четыре раза старше Валериуса.

«Нейтрален» — это что-то новое. У Валериуса было «не опасен», у Керата было «опасен», а тут — «нейтрален». Анализ говорил мне: этот человек тебя не тронет, пока ты сама его не тронешь. Но если тронешь — тронет в ответ.

Я зачитала вслух.

— Имя: Ксардас Найтшифт, семь тысяч восемьсот двадцать один год. Раса: вампир. Резонанс: кровь. Статус: лорд клана Найтшифт. Опасность: нейтрален.

Тишина была на полсекунды длиннее, чем я ожидала. Ксардас за это время не моргнул.

Потом он медленно сложил руки на столе. Переплёл пальцы.

— Семь тысяч восемьсот двадцать первый год моей жизни идёт сейчас. — Голос у него стал ещё медленнее. — Никто на этом Вортексе не знает моего возраста точно. Знали мои родители, оба покойные. Знала жена в первый год нашего брака. И больше — никто. Даже Валериус знает только примерную цифру.

Валериус молчал. Я тоже.

— А вы, госпожа Мира, — Ксардас перевёл на меня взгляд, — назвали мою цифру с точностью до года. Не кратно тысяче. Не округлённо. Точно.

— Так показал Анализ. То есть… моя способность.

Черт… Проговорилась…

— Вижу.

Он повернулся к Валериусу.

— Где ты её нашёл, брат?

«Брат» — это меня поразило. Я не ждала, что Ксардас назовёт Валериуса так. Это было слово близких людей. Видимо, у вампиров в переговорах принято обозначать формальное родство — Астеллия же приходилась Ксардасу женой, а Валериусу — сестрой. Они через неё и были родственниками.

— В Стране Камня. Маленькая деревня на восточной границе. Я искал след Полукороны и наткнулся на неё.

— Просто наткнулся?

— Именно. Способность её отозвалась на меня сама, без её намерения.

— Хорошо. Допустим. — Ксардас опустил взгляд на свои переплетённые пальцы. — Я почувствовал её прикосновение. Это правда. Это та же чувствительность, что у Короны.

Он помолчал. И поднял на меня глаза снова.

— Госпожа Мира. У меня к вам просьба. Прежде чем мы перейдём к моему замку — не могли бы вы…

Он не успел договорить.

Анализ дёрнулся.

Сам, без моего намерения. Как уже бывало. Я даже не успела сообразить, что происходит, когда у меня в углу зрения возникла та самая медленно подгружающаяся рамка. Серая. Та, которая уже один раз сканировала Полукорону.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Сканирование...

Удалённый объект. Расстояние: невозможно определить.

Класс энергии: близкий к носителю.

Сканирование...

──────────────

Я застыла. Ксардас, видимо, тоже что-то заметил по моему лицу — потому что замолчал и ждал.

Серая рамка дрогнула. Подгрузила следующую строку.

──────────────

Объект: Полукорона Вампиров

(также известна как Корона Найтшифт).

Местонахождение: за пределами замка Найтшифт.

Направление от наблюдателя: северо-запад.

Расстояние: значительное.

Связь: обрывчата.

──────────────

Я моргнула. Перечитала. Перечитала ещё раз.

«За пределами замка Найтшифт».

То есть Анализ только что сам, без моего запроса, ответил на главный вопрос. Корона была не здесь. Она была где-то далеко, и направление — на северо-запад от меня. Я подняла глаза. В зале не было никаких ориентиров, чтобы я могла понять, где у нас сейчас север. Но я мысленно отметила — направление за моей правой лопаткой, чуть назад.

Я сглотнула. И посмотрела на Ксардаса.

— Лорд Найтшифт. У меня для вас две новости.

— Я слушаю.

— Первая. Я могу подтвердить, что Полукороны нет в вашем замке. Анализ только что сработал сам, без моего намерения, и показал, что артефакт находится за его пределами.

Ксардас не дрогнул. Совсем. Только пальцы его на столе чуть-чуть напряглись.

— Подтвердите ещё раз.

— Подтверждаю. Полукороны в замке Найтшифт нет.

Молчание.

— А вторая новость?

Я набрала воздуха.

— Я могу указать направление. Артефакт находится на северо-запад от нас. Очень далеко. Точное расстояние я определить не могу — способность говорит «значительное». Но направление он показал чётко.

Ксардас медленно встал из-за стола.

Не быстро. Не в гневе. Но именно — встал. И прошёл два шага в сторону, к окну. Постоял там секунду, глядя на витраж. Потом обернулся.

Лицо у него было таким же ровным, как раньше. Но в глазах… в глазах что-то ходило туда-сюда. Я не рискнула называть это эмоцией. Ксардас не из тех, у кого в глазах ходят простые человеческие чувства. У него там, скорее, шёл пересчёт чего-то очень большого и очень важного.

— Двести лет, — сказал он негромко, не глядя ни на меня, ни на Валериуса. — Двести лет мы охраняли её от целого мира. И полгода назад её украли. Изнутри. Из нашего собственного хранилища. Без следа. Без свидетелей. Без единой зацепки. Мы перерыли всё. Мы пытали слуг. Мы проверили каждого, кто имел к ней доступ за последние двадцать лет. Ничего.

Он повернулся ко мне.

— И за полгода поисков ни один сенсор, ни один Ткач, ни один наёмный охотник не дал нам ничего. Ни одной точки на карте.

— Понимаю.

— А вы за пять минут указали направление.

— Так показала моя способность, лорд Найтшифт.

— Это я понял.

Он постоял ещё секунду. Потом вернулся к столу, но не сел. Положил ладони на спинку своего стула.

— Валериус.

— Да?

— Я приношу извинения роду Бладспоун. Все эти полгода мы открыто обвиняли вас в краже артефакта. Я лично подписал три акта, в которых требовал от твоего отца признания. Я это сделал в гневе — и сейчас вижу, что в гневе обманулся. Корона ушла не к вам. Корона ушла в другое место.

Валериус наклонил голову.

— Я принимаю извинения, Ксардас. От себя и от рода.

— От моего рода — официальная нота извинения придёт в Бладспоун в течение недели. С печатью. С формулировкой.

— Спасибо.

— Не благодари. Поздно.

В зале стало очень тихо.

Я сидела между ними и понимала — у меня сейчас на глазах меняется политическая карта мира. Двести лет вражды. Война, которая чуть не началась полгода назад из-за Полукороны. И вдруг — за полчаса разговора всё это разворачивается в другую сторону, потому что одна девочка из деревни в Стране Камня посмотрела на Ксардаса и сказала ему, сколько ему лет.

Ксардас медленно сел обратно.

— Госпожа Мира. — Голос его был на полтона мягче, чем минуту назад. Не теплее — мягче. — Я хочу попросить вас о большем.

— Слушаю.

— Останьтесь у нас. На день, на два. Пока я не пойму, что мне делать с этой информацией. Мне нужно, чтобы вы навели вашу способность ещё раз — на хранилище, где Корона лежала. Возможно, вы проведаете нам что-то о пути её ухода.

Я посмотрела на Валериуса. Валериус смотрел на меня — спокойно, без давления. Решай сама, говорило его лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Но с одним условием.

Ксардас удивлённо приподнял бровь.

— У госпожи Миры есть условие.

— Есть.

— Озвучьте.

— Я не буду делать этого как пленница и как единственный сенсор в чужом замке. Я приехала сюда как гость рода Бладспоун, в сопровождении наследного принца и его спутника. Я хочу остаться гостем рода Бладспоун. С Альфредом при мне неотлучно. И с возможностью уехать в любой момент, когда мне это будет нужно.

Ксардас секунду помолчал. Потом кивнул.

— Принято.

— Спасибо.

— Гостеприимство замка Найтшифт распространяется на вас и на ваших спутников. Любую вашу просьбу будут исполнять как мою. — Он перевёл взгляд на Валериуса. — Это касается и тебя, брат.

— Понял.

— На сегодня я предлагаю отдохнуть с дороги. Завтра — займёмся хранилищем.

— Согласен.

Ксардас встал. И мы все встали следом.

— Вас проводят, госпожа Мира. Альфред знает наши коридоры — он проводит и принца. Если понадобится — обращайтесь к слугам. Они знают, что вы под моим словом и защитой.

— Спасибо, лорд Найтшифт.

— До завтра.

Он отвернулся и пошёл к одной из боковых дверей — не к той, в которую ушла Астеллия, а к другой. Когда он вышел, в зале остались только мы трое — я, Валериус, Альфред — и один молчаливый страж в дверях.

Я выдохнула. Длинно. Меня отпустило настолько сильно, что я чуть не села обратно на стул.

Валериус посмотрел на меня. Углы губ у него чуть-чуть дрогнули.

— Вы прекрасно справились.

— Спасибо.

— Особенно с условием.

— Это я сама придумала. Прямо там.

— Заметно. Альфреду оно, кажется, понравилось.

Альфред у двери коротко склонил голову. Без слов.

Я тихо засмеялась. Просто от того, что меня отпустило.

Альфред повёл меня в отведённую комнату. Молча, как обычно, — он у меня на полшага позади, я впереди, по белому коридору с золотистыми кристаллами в стенах. Валериуса увели слуги в другое крыло, в покои для гостей-родственников.

Комната моя оказалась на верхнем этаже одной из малых башен. Альфред сам открыл передо мной дверь, поклонился коротко.

— Я буду в коридоре, госпожа Мира. За дверью. Если что-то понадобится — скажите вслух. Я услышу.

— Спасибо, Альфред.

— Отдыхайте.

Он отступил. Дверь за моей спиной мягко закрылась.

Я повернулась — и снова на секунду застыла.

Эта комната была противоположностью моей вчерашней. Там у Бладспоунов было тяжело, темно, готически — балдахины, бордовые ткани, каменный потолок в рёбрах. Тут был — белый мрамор. Чистый, ровный, до блеска. Стены белые. Пол белый, с мелкими прожилками. Потолок гладкий, ровный, без всяких рёбер и узоров. Кровать большая, простая, с белым пологом и чёрным покрывалом — без балдахина, без занавесей, только полог по бокам, сложенный аккуратно. Постельное бельё чёрное. Подушки белые.

В углу — кресло. Белое. Без рисунка. Просто кресло.

В стене напротив — окно. Стрельчатое, узкое, без витража, чистое стекло. Через него я видела тонкую полоску ледяной части озера, дальний берег, белесое солнце.

Никаких подсвечников. Никаких свечей. Свет шёл от тех же золотистых кристаллов — только тут они были вделаны в потолок, по периметру, и светили мягко, ровно, без мерцания. Как будто над комнатой стояло пасмурное утро, которое не уходит.

И — пусто. Намеренно пусто, без уныния. Каждая вещь была там, где должна быть, и больше там не было ничего. Никаких ваз, никаких ковриков, никаких безделушек.

Я постояла секунду, вдыхая. Запах был — еле заметный цветочный, прохладный. Не сладкий, не тяжёлый. Домашний.

Подошла к окну. Посмотрела на ледяную часть озера. Лёд лежал ровный, гладкий, с белым отблеском.

Где-то там, на северо-западе, лежала Корона. Очень далеко.

«Что я делаю в этой комнате», — подумала я.

Я стянула с себя камзол, аккуратно повесила на спинку кресла. Сапоги поставила у двери. Кулончик не сняла. Кинжал положила на тумбочку рядом с кроватью. Маленький камешек Рю достала из кармана и сжала в ладони.

Села на край кровати.

Постельное бельё под ладонью оказалось гладкое, прохладное, шёлковое или что-то очень похожее. Тёмное. Без единой складки.

Я подумала, что устала так, как никогда в жизни не уставала. За один день — встреча с Селеной, прощание с замком Бладспоун, дорога вдоль озера, граница стихий, мост Клыков, тронный зал, Астеллия, Ксардас, восемь тысяч лет, Анализ, Корона, северо-запад. Слишком много для одной девочки из деревни.

Я провела пальцами по щербинке на камешке. Не отпускала её.

Закрыла глаза.

И — в дверь постучали.

Утром мой сопровождающий стучал тихо, уважительно — три коротких удара. Этот стук был совсем другой. Тук-тук-тук-тук, четыре весёлых, на разной высоте, как будто кто-то шёл по ступенькам пальцами.

Я открыла глаза.

— Кто там?

Из-за двери — голос. Девичий, звонкий, с такими интонациями, что я сразу поняла: это могла быть только она. Дерзкий. Весёлый. Совершенно не в тон этому белому минималистичному замку.

— Эй, Мира, не хочешь повеселиться?

Глава 7. Резонанс ночи

В дверь постучали ещё раз. Тук-тук-тук-тук, теми же четырьмя пальцами по ступенькам.

Я сидела на кровати с камешком в ладони и не двигалась. И дело было не в том, что я не хотела открыть. Просто мой мозг честно завис.

После Селены, Астеллии, Ксардаса и восьми тысяч лет — у меня в дверь стучала дерзкая девочка. Я её ещё не видела, но я её уже знала по голосу. И знала, что сейчас что-то в этом замке сломается.

Из коридора послышался ещё один голос. Тихий, ровный, очень знакомый.

— Госпожа Мира.

Альфред.

Я подскочила. Сунула камешек обратно в карман камзола, который висел на спинке кресла, накинула камзол поверх рубашки и сапоги натянула в три секунды.

— Иду!

Подошла к двери. Открыла.

В коридоре стояли двое.

Альфред — в шаге от двери, руки сложены за спиной, лицо в тени от шляпы, как обычно. Невозмутимый. Неподвижный. На своём месте.

И за его плечом — она.

И — Камень всемогущий — это был тот ещё контраст.

Длинные платиновые волосы — белые-белые, ровной полосой почти до бёдер. Шипованный обруч через макушку, металлические шипы вверх, как корона панка. Чёрная матовая помада. Стрелка на алом глазу — широкая, чёткая, нарисованная подводкой так, как я в той жизни в журналах видела. Уши — это был отдельный праздник: цепочки, штанги, маленькие подвески-летучие мышки и крестики. На шее — тонкая чёрная цепочка с кулоном-летучей мышью.

Чёрная кожаная косуха, расстёгнутая. Серая короткая майка, под которой видна полоска живота. Чёрная мини-юбка с цепями сбоку. На голенях — ножны с ножами, прикреплённые ремешками поверх громадных ботинок на платформе.

Платформа была настолько высокая, что Сильфи и так была выше Альфреда, а на этих ботинках — почти на голову.

Она стояла в коридоре из белого мрамора, под мягким золотистым светом кристаллов, и выглядела как чёрное пятно, которое кто-то нарочно поставил в белоснежный музей.

Она оценила меня от макушки до сапог за полсекунды. Прищурилась.

И — улыбнулась.

Улыбка у неё была — во весь рот, с оголёнными клычками. Прямо вот так, без церемоний. Я никогда не видела, чтобы кто-то улыбался до клыков при первом знакомстве.

— Привет. Я Сильфи. — Голос у неё был звонкий, чуть с хрипотцой, как будто она много говорила, или много кричала. — Точнее Сильфиетта, но это для родителей и нудных стариков. — Она кивнула в сторону Альфреда. — Старика я уже подключила, он не возражает, чтоб я с тобой пообщалась. Если ты сама не против, конечно.

Альфред посмотрел на неё не моргнув. И посмотрел на меня. Его лицо в тени от шляпы было нечитаемое, но я уловила в углу губ еле заметное движение — то ли усмешку, то ли вздох. «Старика», видимо, он уже слышал и решил не ввязываться.

— Я… — Я моргнула. — Извините… то есть… я Мира. Очень приятно.

— «Извините» можно отложить, — лихо отмахнулась Сильфи. — На «вы» меня тоже не надо. Я тебе не Селена. Можно я зайду на минутку? Или ты сегодня уже всё, спать?

— Я… — Я замялась. Я устала, как будто меня неделю по горам гоняли. И мне хотелось закрыть дверь и упасть в эту чёрно-белую кровать. Но за дверью стояла первая моя ровесница в этом замке — а в моей деревне у меня даже не было настоящей ровесницы, у Ланы или у мам других детей всегда было больше дел, чем со мной болтать. И я подумала: не прогоню же я её сейчас.

— Заходите. То есть заходи.

— Зачёт. — Сильфи перешагнула порог. На своих платформах она вошла в мою комнату как в собственный двор — шаги звонкие, тяжёлые, без всякого уважения к мрамору. Альфред остался в коридоре. Я ему едва заметно кивнула — спасибо. Он наклонил голову — не надо.

Дверь за Сильфи закрылась.

Она остановилась посреди комнаты. Огляделась. Уперла руки в бёдра.

— Так. Эта комната — пипец какая скучная. Она у вас на гостях вся такая? У Бладспоунов хоть тёмно и страшно, тут — прям белый сон какой-то. Тоска.

— Мне… она нравится, — сказала я. И сама удивилась — я же только что сама про себя думала, что в этой комнате как в больнице. Но против Сильфи у меня сразу включилась какая-то защита, будто она моя младшая сестра, а я её старшая, и я не могу позволить ей рушить мой первый угол в чужом замке.

Она повернулась ко мне. Посмотрела внимательно.

— Окей. Не буду тогда разносить. — И ухмыльнулась. — А пойдёшь тогда ко мне? У меня ващё другое дело. У меня там нормально.

Я в этот момент должна была сказать «нет, я устала, давай завтра». У меня даже было сил хватало это сказать. Но Сильфи смотрела на меня так, как смотрит ребёнок, который ОЧЕНЬ хочет, чтобы ему разрешили — и я неожиданно вспомнила, что мне самой её, наверное, лет двести-триста по человеческому счёту нет. По нашему — она младше меня. Совершеннолетие у вампиров в пятьсот, а Сильфи — четыреста семьдесят пять. Она была подросток. Прямо буквально.

И я кивнула.

— Идём. Только… недолго.

— Чё за «недолго»? — Сильфи подняла бровь. — Ну, ладно, ладно. — Она тут же замахала рукой. — Пять минут, пять минут.

Я мысленно фыркнула. Не на пять минут, конечно. Но я уже соглашалась.

Мы вышли в коридор. Альфред стоял там же, как часовой.

— Старик, я "госпожу" к себе утащу, — сказала Сильфи, не сбавляя шага. — Если что — мы у меня в комнате, ничего страшного. Я её обратно сама приведу.

— Госпожа Сильфиетта. — Альфред наклонил голову. Голос ровный, без эмоций. — Я провожу госпожу Миру до ваших дверей и обратно тоже. Принц меня просил.

— Ой да брось, — Сильфи закатила глаза. — Ну проводишь, чё. Я ж никуда не побегу. — Она глянула на меня хитро. — Пока не побегу.

Я мысленно вздрогнула. У меня уже было предчувствие, что слово «пока» в её речи лучше воспринимать буквально.

Альфред пошёл за нами в трёх шагах. Сильфи топала впереди — на её платформах она шла так, как будто этот замок ей принадлежал. Даже стражи в белых доспехах, попадавшиеся нам в коридорах, едва заметно смещали взгляд при её приближении. Не из страха. Из привычки.

— Они меня обожают, — сообщила мне Сильфи через плечо, как будто прочитала мои мысли. — Ну, не прям обожают, но когда я мимо иду — лучше отвернуться, потому что я могу что-нибудь сказать. И тогда придётся слушать. А слушать меня им запрещено по уставу. Пипец, да?

— Пипец, — согласилась я. Слово «пипец» вылетело у меня само, прежде чем я успела подумать. И я тут же мысленно споткнулась.

«Пипец»? Я что, на ярмарке? Я в чужом замке вампирской аристократии. Камень всемогущий, она меня уже на пять минут заразила.

Только потом я задумалась и над другим. Откуда у Сильфи это слово вообще? «Пипец», «прикинь», «ну ваще». Она говорила, как девочка с моего двора в той жизни. У вампиров, насколько я знала, был свой язык, общий вортексный, на котором мы все говорили. Но сленг? У неё был сленг, который звучал как у нас в школе на переменах. Может, у Найтшифтов под их мрамором есть какой-то старый деревневампирский говор, который у молодёжи сохранился? Альфред, кстати, говорил литературно, без всяких «ваще». А Сильфи — наоборот, как будто из подвала с бочками и бабушкиными вышивками выползла.

Я мысленно отметила и пошла дальше. Не время.

Коридор был длинный. Мы прошли через две арки, повернули налево, поднялись на короткий лестничный пролёт. Сильфи всё это время трещала.

— Ты Мира Ишиками, да? Странная фамилия. Не местная. Это где?

— Страна Камня. Восточная граница.

— Ого, далеко. Ты там кто?

— Дочка правителя деревни. Маленькой совсем. Смелый Валун.

— Смелый Валун, — повторила Сильфи и хихикнула. — Ну народ. У вас все деревни так называются? У нас в Стране Воды деревня — это Холодный Туман, или Тонкий Лёд, или там Серая Чешуя. А у вас прямо — Смелый Валун. По характеру?

— По характеру.

— Зачёт.

Мы свернули в ещё один коридор, уже поменьше, и Сильфи вдруг остановилась перед двойными дверями. Не такими, как у тронного зала, поменьше — но всё равно резные, с серебряными накладками, с какими-то узорами в виде хищных растений.

— Та-дам. — Сильфи толкнула обе двери разом. — Моё логово.

И я вошла.

И — снова застыла. У меня это сегодня уже привычка.

Это была не просто комната. Это был акт восстания.

Стены — белый мрамор, как везде в этом замке. Только по ним сверху, прямо по дорогому камню, стекали потёки чёрной краски. Не мазок, не граффити — настоящие потёки, как будто кто-то вылил сверху ведро и краска сама нарисовала узор. И в этих потёках, нарисованных уже специально, проглядывали силуэты летучих мышей, полумесяцы и резкие чёрные росчерки, похожие на след когтя.

Это было сделано так, что под чёрной краской ещё чувствовался белый мрамор. Сильфи не разрушила свою комнату. Она её переодела.

— Ты сама? — выдохнула я.

— Сама. — Она даже не обернулась, пошла дальше, к огромной кровати, и плюхнулась поверх покрывала, прямо в платформах. — Полгода красила. Брат меня неделю не слышал, потому что я орала на него сквозь все стены, чтоб разрешил. Орала, орала и доорала. Он мне сказал: «Только в твоей комнате. Если хоть капля попадёт в коридор — выпорю». И я не пролила.

— И не пороли?

— Не пороли. — Сильфи лежала на спине, руки за головой, ботинки в чёрных бликах нависали над краем кровати. — Хотя один раз он меня лет в триста за ухо тащил по всему замку, потому что я спёрла у него парадный плащ и порезала на ленты. Это я тогда первый раз поняла, что я творческая натура. Просто он не оценил.

Я фыркнула. Не сдержалась.

В комнате, кроме кровати, было ещё много всего — и весь этот «ещё много» был чудовищный готический хаос. Огромное окно во всю стену, стрельчатое, с тонкой кованой решёткой. Зеркало в углу — большое, в серебряной барочной раме, с витыми листьями и шипами. На полу у кровати — раскиданные сумочки, ремни, какие-то цепи, две косухи на полу и одна на специальном кронштейне у изголовья. Канделябры со свечами на длинных серебряных подставках — как столбы. Свечи горели. Где-то посередине — открытый огромный шкаф, из которого лежали и свисали платья, кожанки, юбки всех оттенков чёрного и бордового. А за окном — полная луна на чёрном небе, прямо как из какого-то фильма.

Запах в комнате был — кожа, духи, воск свечей и что-то ещё, едва уловимое, металлическое. Может, кровь, может, серебро. Я не поняла.

— Садись. — Сильфи похлопала по кровати рядом с собой. — Иди сюда. Я не кусаюсь. Ну, в смысле — не сильно.

Я неуверенно села на край кровати. Чёрно-багровое бельё под ладонью оказалось мягким, тяжёлым, как бархат. На моей чёрно-белой минималистичной кровати в гостевой бельё было гладкое и прохладное. Тут — наоборот. Тут было тепло, плотно и душно.

Сильфи лежала рядом. Она была очень близко. Я только теперь поняла, какая она тонкая — выше меня сантиметров на семь-восемь, и при этом в плечах уже моих, а в талии — вообще как тростинка. И при этом грудь у неё…

Я запретила себе на это смотреть. Но взгляд против воли скользнул.

Грудь у неё под серой майкой была. И ещё какая. Не как у меня, тоненькие два бугорка, которые в той жизни мама всё ждала, что вырастут, и подсовывала мне миски с тушёной капустой — потому что у нас в деревне у Ланы была примета, что от капусты у девочек к восемнадцати годам всё «разворачивается». У меня к девятнадцати ничего особо не «развернулось», но мама не сдавалась.

А у Сильфи под майкой была полноценная женская грудь. У вампирки четырёхсот семидесяти пяти лет, подростка по их меркам. По нашим — почти моя ровесница. И при этом разница между нашими грудями была — ну, как между книжной полкой и пустой полкой.

Я с трудом отвела глаза.

Сильфи это заметила. Потому что Сильфи замечала всё.

— Чё, нравится? — Она хихикнула. — У меня от мамы. Мама у нас — там вообще, целое явление. Я такой стану лет в шестьсот, не раньше. Ну, говорят так.

— А-а-а… — выдавила я. — Я… просто… у вас рано.

— У вампиров рано? — Сильфи приподнялась на локте, посмотрела на меня. И вдруг — поняла. — Ой. Ты ж маленькая ещё.

— Мне девятнадцать!

— Девятнадцать. — Сильфи произнесла это так, как взрослая женщина произносит «семь». — Ну да, маленькая. Подожди ещё. Лет десять у вас тоже всё подрастёт, вы ж люди. Я читала.

Я чуть не сказала, что у людей в десять лет всё уже либо подросло, либо смирись. Но мне стало смешно от того, как серьёзно Сильфи это сказала. Как старшая сестра, которая раздаёт жизненные мудрости, имея в активе четыре с половиной века.

— Спасибо, — сухо сказала я. — Утешила.

— Я ж по-доброму. — Сильфи подмигнула. — Слушай, а вот скажи мне, Мира из Смелого Валуна. У меня к тебе предложение.

Я почувствовала, как в груди у меня что-то холодно щёлкнуло. Я уже знала, что предложение мне сейчас прилетит. И знала, что оно мне понравится.

Но всё равно соблюла приличия.

— Какое?

Сильфи медленно села на кровати. Поджала под себя одну ногу. Уперлась ладонями в покрывало по бокам. Смотрела на меня в упор, алыми глазами в стрелку.

— Я тебя сегодня уже кое о чём спрашивала. Помнишь?

Я моргнула. Перебрала в голове наш разговор. У двери она спрашивала разрешения зайти. До этого…

И тут я вспомнила. Стук-стук-стук-стук. Голос за дверью.

— «Эй, Мира, не хочешь повеселиться?»

— Точно. — Сильфи улыбнулась шире. — Я тогда спросила и не дождалась ответа. Ты мне открыла, и мы про другое. Так вот. Возвращаюсь к вопросу. Не хочешь повеселиться?

— Сильфи… — Я почувствовала, как у меня внутри что-то медленно начинает скатываться. Не страх — предчувствие катастрофы. — Что ты имеешь в виду?

— Туса в Меридиане. — Она сказала это так, как будто я должна была сама догадаться. — Сегодня вечером. Концерт. Класс убойный. Я туда хожу всегда, когда могу. А сегодня могу.

— Концерт?

— Концерт. Ну ваще, ты что — никогда не была? — Сильфи смотрела на меня недоверчиво. — Ой. Ты деревенская. Ну прикинь, у вас, наверное, и музыка только та, что под печь свистит.

Я мысленно подавилась смехом. Свистит под печь. Господи, да у нас в деревне на праздник дудки доставали, и на этом всё. Концертов, в том земном смысле, у нас не было, и в этом мире тоже, насколько я понимала, не должно было быть. Но если Сильфи говорит «концерт» — значит, тут есть.

— Сильфи, — я набрала воздуха, — я не могу.

— Почему?

— Потому что я… я тут гость. Я не имею права уходить из замка без разрешения. Меня везли сюда не на тусу. Я приехала с Валериусом по делу, и он за меня отвечает. Если я пропаду — он рассердится. И Альфред рассердится. И твой брат рассердится. И всем будет плохо.

— Уф. — Сильфи откинулась обратно на покрывало, развалилась как кошка. — Ты чё, Мира. Это же не пропасть. Это туса. До утра вернёмся, никто не заметит.

— Я устала. У меня день был — ты не представляешь, какой день у меня был.

— А. — Она чуть нахмурилась. — Ну да. Ксардас. И Астеллия.

— И всё остальное.

Сильфи помолчала. Потом снова приподнялась на локте.

— Слушай. — Голос у неё стал чуть тише. — Я понимаю, что ты устала. Серьёзно. Но тебе сейчас нужно ровно обратное тому, чего ты хочешь. Ты хочешь упасть на кровать и заснуть. А тебе нужно выйти отсюда. У меня тоже так бывает. Когда пипец какой-то день, и я думаю — лягу, забуду. И лежу, и не забываю. А пойду на тусу — и оп, голова сбросилась.

Я молчала.

— Один раз, — добавила Сильфи. — Один раз сходи. Я тебя приведу обратно. Никто не узнает.

— А если узнают?

— Скажу, что я тебя похитила. — Она усмехнулась. — Меня всё равно ругают каждую неделю. Одной поркой больше, одной меньше — мне всё равно.

И тут Сильфи сделала то самое. Подняла подбородок чуть-чуть, посмотрела на меня снизу вверх — невозможным взглядом, в котором были одновременно мольба, обещание весёлого приключения, и ещё что-то, что я не сумела назвать. Может, одиночество. У человека, который четыреста семьдесят пять лет ходит по белым коридорам и рисует чёрной краской по мрамору, иногда становится очень одиноко.

И я подумала — ну её, эту усталость.

Я подумала про Валериуса. Он точно рассердится. Я мысленно ему уже пообещала, что не подведу. И сейчас собиралась подвести.

Но я подумала, что вернусь до утра. И что Валериус, может быть, никогда и не узнает.

И что я в первый раз в моей жизни иду куда-то с подругой просто так, без дела.

— Хорошо, — выдохнула я. — Один раз.

— УРА!! — Сильфи вскочила с кровати, как будто её подбросило. — Я знала, я знала! Так. Стой. Ты в этом не пойдёшь.

— А что не так с этим?

— Всё не так. — Она оглядела меня с головы до ног. — Это аристократическая походная классика, очень красиво, очень бладспоуновски, очень уныло. На тусу так не ходят. На тусу надо… — Она оглянулась на свой шкаф. — Мне надо тебя одеть.

— Сильфи, я…

— Так, помолчи и слушайся. — Она уже подняла обе руки и выглядела как капитан перед битвой. — Так. Слушай главное. Альфред тебя сейчас отведёт обратно в твою комнату.

— А ты?

— А я залезу к тебе через окно. По карнизам. Тут полно проходов на стене, я всё детство по ним лазала. У тебя комната в малой башне на четвёртом, я знаю эту стену наизусть. Ты только окно открой, и всё.

— То есть… ты приедешь по стене?

— Прилечу, типа того. — Сильфи махнула рукой. — Это шесть минут максимум. Я возьму с собой шмотки на нас обеих. На тебя подберу там у тебя.

— А Альфред не услышит?

— Альфред в коридоре. Слышит хорошо. Но он, я тебе скажу по большому секрету, — Сильфи понизила голос и наклонилась ко мне, — старик уже давно знает, что я по карнизам бегаю. Он мне ни разу не помешал. Я ему это однажды засчитаю.

— То есть…

— То есть он сделает вид, что ничего не было. Если, конечно, мы не попадёмся. — Сильфи вернула голосу обычную громкость. — Ну а если попадёмся — отвечать буду я. Тебе ничего не сделают. Ты гость.

— А тебе?

— А мне всё равно. — Она пожала плечами. — Как я сказала.

Я смотрела на неё и понимала, что она всё это уже придумала ещё до того, как пришла ко мне. Может, ещё до того, как меня сегодня в замке увидела. Это был подготовленный план. Я в нём была — приключение. Я была — её повод выбраться.

И я, как ни странно, не обиделась.

Потому что приключение было взаимное.

— Ну окей, — сказала я. — Отведи меня обратно. Жду тебя через окно.

— Зачёт. — Сильфи уже шла к двери. — Главное — никому ни слова, особенно старику. Делай вид, что мы поболтали и всё.

— Я плохо вру.

— Научишься. Сегодня. У жизни.

Альфред довёл меня до двери моей комнаты. Молча. Ровный шаг, шляпа, тень.

У самой двери он остановился. Посмотрел на меня. Я готова была поклясться, что под полями шляпы у него горел один маленький насмешливый огонёк в углу глаза.

— Госпожа Мира.

— Да, Альфред?

— Госпожа Сильфиетта… — Он помолчал. — Очень живая девушка.

— Очень.

— Если вам нужно отдохнуть — вы знаете, где меня найти.

— Знаю.

— Спокойной ночи.

Он наклонил голову. Отступил в коридор. Дверь за мной мягко закрылась.

Я постояла секунду. Прижалась лбом к двери.

«Старик уже давно знает.»

Я мысленно поблагодарила Сильфи за то, что она это сказала. Потому что иначе у меня бы прямо сейчас от стыда сгорели уши.

Я подошла к окну. Открыла его.

Холодный воздух с озера хлынул в комнату — пах льдом, водой и какой-то холодной чистотой. Я выглянула. Снаружи была ночь, полная луна — белесая, ровная, отражающаяся в ледяной части озера. Стена замка уходила вниз отвесно, серый камень, узкие декоративные карнизы шириной с ладонь. Ниже — двор, ещё ниже — мост. Высота — этажа четвёртого, как Сильфи и сказала. Я по этой стене не полезла бы за все деньги мира.

Я отступила от окна. Села обратно на кровать. Стала ждать.

Прошло минут пять. Я уже начала думать, что мне всё это приснилось.

И тут — за окном тихо чвакнуло. Сапог по карнизу.

Я подбежала к окну.

Сильфи висела снаружи. Снаружи. На уровне моего четвёртого этажа. Одной рукой она держалась за выступ резьбы над окном, другой — поправляла на плече огромную сумку. Ноги у неё стояли на узеньком карнизе, шириной в две ладони, не больше. Я физически почувствовала, как у меня в животе что-то ёкнуло.

— Привет! — Она ухмыльнулась. — Принимаешь?

— Сильфи, я тебя сейчас же…

— Не вой. Двинься.

Она спрыгнула в окно. Легко. Как кошка. Сумка глухо стукнулась о пол.

— Закрой за мной.

Я закрыла. Опустила раму. Сильфи уже сидела на полу, в позе портного, и расстёгивала сумку.

— Так. Я набрала всякого. Буду на тебе примерять.

Из сумки на пол полетели: чёрный корсет с кружевом, две короткие юбки, плиссированная мини, ботфорты, чулки в сетку, чулки гладкие, чулки с бантиками, кожанка, пиджак с длинными полами и багровой подкладкой, какая-то чёрная блуза с кружевом, ремень с цепями, ещё ремень, две подвески, и в самом низу — косуха.

Та самая, которую она мне показывала у себя в комнате.

— Сначала это. — Она кинула мне косуху. — Натяни. Хочу на тебе посмотреть.

Я стянула с себя камзол. Надела косуху поверх рубашки. Она была мне на размер больше — плечи у Сильфи были чуть шире — и висела на мне, как на вешалке. Я подняла руки, рукава съехали до запястий и дальше.

Сильфи посмотрела. Закусила нижнюю губу. И — расхохоталась.

— Не. — Сквозь смех. — Не твоё. На тебе оно как чужое.

— Я же говорила.

— Снимай. Дальше будем.

Я сняла. И тут Сильфи, стоя посреди моей комнаты, сама стала переодеваться. Спокойно, не глядя на меня — вытащила из сумки серую майку без рукавов, стянула с себя свою, осталась на секунду в чёрном бюстгальтере с кружевом, и натянула новую.

Я отвернулась, потом против воли посмотрела обратно.

Грудь у Сильфи была. Грудь у Сильфи была ну очень. И в чёрном кружевном бюстгальтере, на бледной коже, она выглядела как с обложки какого-то журнала, который я в больнице украдкой листала, пока медсестра не видела.

Я мысленно выругалась.

Потом представила маму, как она с ласковой настойчивостью подкладывает мне в миску ещё ложку капусты, говоря «ешь, дочка, ешь, у Дани сестра тоже долго ходила пустая, потом рр-раз, и догнала всех». Дане сейчас, наверное, лет тридцать шесть. Сестру я последний раз видела позапрошлым летом. Догонять она ничего не догнала.

Капуста, мама. Капуста.

— Ну ты чё, уставилась? — Сильфи уже надела майку, повернулась ко мне с ухмылкой.

— Я не уставилась.

— Уставилась.

— Не уставилась.

— Уставилась-уставилась. Ничё не стесняйся. У всех есть. У одних есть, а у других вот — есть. — Она подмигнула. — Ладно. Слушай. Я тебя одену так, чтобы тебе было хорошо. Не как меня. Я тебя по тебе подберу. Доверься.

Я кивнула.

Дальше мы провозились минут сорок.

Сильфи перепробовала на мне три юбки (одну я сразу попросила убрать, потому что она была настолько короткая, что я в ней чувствовала себя голой на улице). Корсет шёл два раза — первый был жёсткий, и в нём я едва дышала, а второй сел как-то сразу. Чёрный, с кружевной отделкой по верху, фигурный V-вырез. Под него — никакой блузы, только корсет на голое тело — я, конечно, чуть не умерла, но Сильфи объяснила, что это «классика готического кроя» и так все ходят. Сверху — пиджак, тот самый, чёрный, с длинными полами и тёмно-багровой подкладкой. Очень похожий на мой бладспоуновский камзол, только короче в талии и более изящный, сидел как влитой.

Чулки — чёрные, до бедра, гладкие. Юбка — чёрная, плиссированная, мини. На шею Сильфи повесила мне подвеску — большой алый камень в чёрной оправе, на тонкой цепочке. Камень упал в вырез корсета, как будто там и должен был жить.

Сапоги остались мои — Сильфи посмотрела и сказала, что бладспоуновская кожа сама по себе тема, и что её бы тут даже она не улучшила. Я была даже немного польщена.

В конце Сильфи поставила меня перед зеркалом.

И я снова увидела незнакомку.

Только теперь это была другая незнакомка. Не аристократка-наследница, как у Бладспоунов. А — тёмная маленькая ведьма. Такая, которая выглядит, как будто знает что-то, чего ты не знаешь, и не собирается с тобой делиться.

— Камень всемогущий, — выдохнула я.

— Вот. — Сильфи стояла за моей спиной, в зеркале её было видно, и она ухмылялась во весь рот. — Видишь? Это ты.

— Это не я.

— Это ты. Просто ты раньше так не одевалась. Это новая ты. На один вечер.

Я смотрела на отражение. Зеленоглазая, с белой прядью, в чёрном корсете и в пиджаке, который сидел так, будто он на меня шили. Я вдруг подумала, что если бы я в этом виде вышла к Валериусу — он бы… он бы…

Он бы что-то сказал. Я не знала что. Но он бы что-то сказал.

И от этой мысли у меня покраснели щёки.

— Ну всё, всё. — Сильфи хлопнула в ладоши. — Полюбуешься потом. Время выходит. Концерт через час.

— А ты как?

— А я уже. — Она крутнулась перед зеркалом — на ней были та же серая майка, кожанка, мини-юбка с цепями, но мини была не та, что днём. Эта была короче. И на голенях — те же ножи в ремешках. — Я в боевой форме. Поехали.

— А как мы поедем?

— По карнизам, родная. — Сильфи подмигнула. — Ты со мной. Я тебя поведу.

— Сильфи. Я. Не. Полезу. По. Карнизам.

— Полезешь. У меня тут техника есть. Не пугайся. Ты одну сторону держишь — я другую. Третья нога — общая. Не упадёшь, обещаю.

— Обещаешь?

— Обещаю. Я никого ни разу с собой не уронила. — Она подумала. — Ну, кроме одного раза. Но это был кот, и он сам прыгнул.

Я тихо застонала.

И полезла в окно.

Карнизы оказались страшнее, чем я ожидала.

Сильфи держала меня за руку — крепко, неожиданно сильно для её тонких пальцев — и шла впереди. Боком, по узкой полоске камня. Высота под нами была такая, что у меня в животе всё подкатывало. Я старалась смотреть только перед собой, на её спину, на белые волосы, развевающиеся на ветру с озера. Не смотреть вниз. Ни в коем случае не смотреть вниз.

— Тут переход, — шепнула Сильфи через плечо. — Шаг на колонну. Не бойся, она широкая.

Шаг был метровый. Под нами — пустота, далеко-далеко двор. Я замешкалась.

Сильфи перешагнула первой. Развернулась. Протянула мне руку.

— Иди ко мне. Я держу.

Я перешагнула. Чуть не упала. Сильфи крепко поймала меня за плечо.

— Ну ты молодец. Спокойно, спокойно. У нас ещё две таких.

— Две?

— Две. Зато потом по крышам. По крышам легче.

Через двадцать страшнейших минут моей жизни мы вылезли на пологую крышу одной из малых башен. Здесь дышалось свободнее. Я плюхнулась на черепицу и какое-то время просто лежала на спине, глядя в небо. Звёзды над замком Найтшифт были яркие и крупные, как мне в детстве в деревне рассказывали, а полная луна — белая, ровная, висела прямо над моей головой.

Сильфи села рядом. Скрестила ноги по-турецки.

— Ну ты как?

— Жива.

— Зачёт. Дальше будет проще.

Мы немного полежали-посидели. Я смотрела на луну. Сильфи — куда-то вдаль, на чёрный лес за ледяной частью озера. Воздух тут был настолько чистый, что у меня щипало в носу.

— Сильфи, — сказала я тихо. — А зачем тебе всё это?

— Что?

— Ну… все эти побеги. Тусы. Карнизы. Краска по мрамору. Ты же из правящей семьи. Тебе всё это и так бы дали, если ты попросишь.

Сильфи помолчала. Достала откуда-то из кармана маленький круглый камешек — обкатанный, гладкий, чёрный — и стала вертеть его в пальцах.

— Не дали бы. — Голос у неё стал тише. — Мне не дают ничего, что я хочу. Мне дают то, что мне положено как сестре лорда. А это разное.

— Это что значит?

— Это значит, что мне положены платья, побрякушки, балы, женихи, и через год-другой замуж, — Сильфи сказала это ровно, как читала список покупок. — Никто не спрашивает, чего я хочу. Хочу — пробираюсь.

Я молчала.

— А ты, Мира из Смелого Валуна. — Сильфи повернулась ко мне, подперла подбородок ладонью. — У тебя есть мечта?

Вопрос прозвучал так просто, что я не успела придумать вежливый ответ. И сказала правду.

— Не знаю.

— Прям совсем?

— Прям совсем. — Я посмотрела на луну. — В моей… в моём детстве я очень много болела. Очень много. Я почти не вставала. Лежала, читала книги. Я мечтала тогда об одном — встать. Просто встать и пойти. Я встала. И теперь у меня нет мечты. Все мои мечты выполнились в тот момент, когда я смогла дойти от кровати до окна сама.

Сильфи долго молчала.

— Это, — наконец сказала она, — самая грустная и самая красивая мечта, которую я слышала.

— Это очень маленькая мечта.

— Это охренеть какая мечта, прости. — Сильфи посмотрела на меня серьёзно. — У тебя весь смысл жизни уже выполнился. Ты ходишь. Все остальные мечтают, чтобы у них вдруг что-то появилось. А ты уже всё получила. Ты теперь живёшь в подарок.

Я подумала об этом. Сильфи, оказалось, видела глубже, чем я ожидала.

— А у тебя, — сказала я, чтобы перевести фокус на неё, — есть мечта?

— Есть. — Она ответила сразу, без паузы. — Хочу однажды попасть в замок Бладспоун.

Я моргнула.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Зачем?

— Затем, что они настоящие. — Сильфи откинулась на черепицу, лежала на спине рядом со мной. — Ты понимаешь, я живу в этом белом мраморе всю жизнь. У нас тут «цивилизованные вампиры». Свет, золото, фрески, столб света через купол. Тошнит уже от этого света. А Бладспоуны — они такие, как мы должны быть. Чёрный камень. Гаргульи на стенах. Тяжёлый воздух. Узкие окна с багровым стеклом. Это наша эстетика, понимаешь? А у нас это всё перекрашено в светлое, и говорят: «мы хорошие, мы цивилизованные, мы выбрали свет». А я — не выбирала. Я родилась тут, и мне это всё навязали.

— А ты хочешь… как Бладспоуны.

— Хочу. — Сильфи посмотрела на меня. — Я бы там жила. У них в гостях. Полгода. Месяц. Хотя бы неделю. Просто походить по чёрным коридорам. Посмотреть на гаргулий. Дышать тем воздухом. Понимаешь?

— Понимаю.

— А мне нельзя. — Голос у неё стал очень будничный. — Брат говорит — нет. У нас перемирие, но перемирие на бумаге. На деле — ему туда отправлять незамужнюю сестру нельзя. Это как «дать заложника». Политика. Он мне это объясняет лет двести. Я понимаю. Я не дура. Но обидно.

Я не знала, что сказать. Я хотела сказать — «если я смогу что-то сделать, я попрошу за тебя у Селены». Но я понимала, что это ничего не изменит. Селена тоже не может перевесить решение Ксардаса. Это не семейный спор — это межклановый расклад. И у Сильфи нет ни одного рычага.

— Мне жаль, — сказала я тихо.

— Не надо «жаль», — Сильфи махнула рукой. — Я не хочу «жаль». Просто…

Она запнулась.

— Просто что?

— Просто хорошо, что ты понимаешь.

Я кивнула. И почувствовала, что вот прямо сейчас между нами сложилось что-то, чего у меня в жизни ни с кем ещё не было. Не дружба деревенская — мол, играли вместе. А что-то взрослое. Когда два человека рассказывают друг другу свои настоящие штуки, без украшения, и оба знают, что это не для всех.

Сильфи это, кажется, тоже почувствовала. Потому что она прошлым отрывистым жестом смахнула волосы с лица и сказала:

— Ладно. Хватит соплей. Туса ждёт. Идём.

Дальше мы пошли по крышам, перешли по двум коротким мостикам между башнями, спустились по какой-то внутренней лесенке в маленький дворик, через который — Сильфи показала — выходила одна из кухонных дверей. Через неё мы и вылезли наружу.

— А страж? — шепнула я.

— Страж в этой части стены не стоит. Тут глухая зона. Брат говорит — экономия. Я говорю — спасибо, брат.

За пределами стены нас уже ждали два коня. Стояли спокойно у деревьев. Чёрные, как смоль.

— Я их попросила вечером сюда подвести, — пояснила Сильфи. — Конюх у меня в кармане. Он мне ничего не запрещает с тех пор, как я его… — Она махнула рукой. — Долго рассказывать. Поехали.

Мы сели в сёдла. Кони пошли спокойно, без шума. Сильфи знала тропу — узкая, лесная, шла напрямую сквозь редкий хвойный лес. Полная луна светила сквозь ветки, ложилась пятнами на тропу.

Я ехала за Сильфи, и мне было одновременно страшно и очень-очень хорошо. Так, как мне никогда в жизни не было хорошо. Ни в той жизни, ни в этой. Я была в коротком пиджаке с багровой подкладкой, в корсете, в чулках до бедра, с алым камнем на шее. Я ехала на чёрном коне ночью по лесу к городу, в котором я никогда не была, на концерт, которого я никогда не видела, с подругой, которой у меня никогда раньше не было.

Я подумала — если я завтра умру, то это будет очень хороший вечер для последнего.

Я тут же мысленно отругала себя за такую мысль и отогнала её. Не сегодня. Сегодня — живём.

— Вон. — Сильфи показала рукой вперёд. — Видишь?

Сквозь деревья сверкнули огни.

— Меридиан.

Город был не как у нас.

Это было первое, что я подумала, въезжая в Меридиан.

У нас в Смелом Валуне, и в любой другой деревне Страны Камня, дома были низкие, толстые, каменные, с маленькими окнами, чтобы зимой держать тепло. Главная площадь — куча бочек, помост, колодец, и всё. Тут же, в Меридиане, я видела совсем другое.

Дома были тонкие, высокие, узкие. Двух- и трёхэтажные, прижимались плечо к плечу, сложенные из светлого камня и тёмного дерева. Крыши — острые, с фигурными коньками. На каждом здании — резные ставни, кованые балконы. Фонари — но не свечные, как у нас. Те же золотистые кристаллы, как в замке Найтшифт, только в подвесных кованых оправах. Они мягко освещали улицы золотистым ровным светом.

И — везде были вампиры. Точнее, не вампиры. Только косят под вампиров.

Я не сразу поняла. Сначала мне показалось, что весь город — они. Я видела людей в чёрной коже, с подведёнными глазами, в плащах, в косухах, с пирсингом, с чёрной помадой. Я думала — это все вампиры приехали из всех уголков Страны Воды. Но у одних глаза были обычные — серые, голубые, карие. И клыков не было. Они играли.

— Это фанаты, — пояснила Сильфи, заметив мой взгляд. — Люди. Они нас обожают. Нас — клан Найтшифт. Бладспоунов меньше любят, бладспоуны угрюмые, никуда не выходят. А мы тут жили лет двести, у нас фестивали, концерты, ярмарки. Они нашу эстетику переняли, ну и пошло. Целый город — наш фан-клуб.

— Это же странно.

— Это норм. — Сильфи пожала плечами. — Они нас не боятся, а мы их не трогаем. Кровь покупаем у мясника — конская, говяжья, мне хватает. Никого не кусаем. Они нас за это любят.

Я посмотрела вокруг ещё раз. Картина перевернулась. Это были обычные люди, которые выбрали себе эстетику и живут в ней. Как у нас в той жизни были байкеры. Или панки. Только тут это был целый город.

Меня пробило на смех. Тихо, в кулак.

— Ты чего?

— Ничё. Прикольно очень. — Я не могла объяснить ей, что у нас в моей прошлой жизни были такие же субкультуры. И что увидеть город-косплей в магическом мире — это очень смешно.

— Слушай, ты иногда такие слова говоришь. «Прикольно». «Норм». Это у вас в Смелом Валуне так все говорят?

Я моргнула. Я и забыла, что эти слова у меня вылетают сами.

— Нет. — Я сглотнула. — Это… у меня. Я просто странная.

— Я тоже странная. Будем странные вместе.

Она показала рукой на большое здание впереди — выше всех остальных, с резным фасадом, и над входом — каменная летучая мышь, расправившая крылья, по размаху метра два.

— Вот. «Алый шёпот». Тут сегодня.

У входа в «Алый шёпот» была толпа. Сотни две, не меньше. Стояли в очереди, шумели, смеялись, у некоторых в руках были какие-то яркие огоньки. Не свечи — что-то поменьше. Кристаллы, видимо, как фонари. Их крутили в воздухе, размахивали ими, и казалось, что в очереди мерцает целое поле светлячков.

— Очередь? — спросила я.

— Не для нас. — Сильфи спрыгнула с коня. Передала повод какому-то парню в чёрной кожанке, появившемуся у неё под локтем как из-под земли. Парень молча кивнул и увёл обоих коней куда-то за угол. Видимо, у неё тут всё было схвачено.

Сильфи взяла меня за руку.

— Иди со мной. Не отставай.

Мы пошли мимо очереди. Прямо вдоль неё, не останавливаясь. И я физически почувствовала, как все взгляды разворачивались в нашу сторону. Не на меня. На Сильфи. Как будто мимо толпы шёл кто-то очень знаменитый. Тихий гул, кое-кто вскрикнул её имя — «Сильфи! Сильфи!» — и она махала им рукой, не оглядываясь.

— Народ. — Бросала она через плечо. — Я их каждый раз приветствую, иначе обидятся.

У дверей стоял огромный мужик в чёрном, с длинными волосами в хвосте, с серебряным пирсингом в обеих бровях. Он увидел Сильфи и сразу шагнул в сторону.

— Госпожа Сильфиетта.

— Здорово, Грэг. Это моя подруга. Она со мной.

— Принято. Проходите.

Грэг даже не глянул на меня. Сильфи провела меня через двери — и я снова попала в другой мир.

Внутри «Алый шёпот» был гудящий, душный, полутёмный. Стены — тёмное дерево с красными вставками. Освещение — те же кристаллы, но красноватые, не золотистые, и они мерцали — то тускнели, то вспыхивали ярче. Как живые.

Я пыталась осмотреться, но Сильфи тянула меня за руку через толпу. Толпа была плотная — люди, вампиры, не разобрать кто есть кто, все в чёрном, в коже, в шипах. Гул голосов, чей-то смех, лязг кружек, сладковатый дымный запах от каких-то ароматных трав.

— На сцене скоро начнут. — Сильфи кричала мне на ухо, потому что иначе бы я не услышала. — Идём наверх, в ложу.

Мы прошли через узкую боковую дверь. Поднялись по тёмной лестнице, по которой я бы в обычное время поднималась минут пять, потому что не видела ни одной ступеньки. Сильфи на платформах летела вверх, как будто видела в темноте — и я поняла, что она и видит. Вампиры в темноте видят. Я об этом забыла. Я держалась за её руку и шла вслепую.

Лестница вывела нас на балкон над общим залом. Балкон был полукруглый, с кованой резной решёткой, с маленьким столиком и двумя стульями. Ниже — огромный зал, набитый людьми, и в дальнем конце — сцена.

— ВИП-ложа. — Сильфи плюхнулась в один из стульев и показала рукой на второй. — Садись. Это моё место. Постоянно за мной. Брат не знает, что у меня тут постоянное место, иначе бы сжёг этот клуб к чертям.

Я села. Заглянула вниз через решётку.

Внизу был океан людей. Сотни. Все стояли вплотную друг к другу, лицом к сцене. Кто-то поднимал руки. Кто-то держал светящиеся кристаллы. Сцена была пустая, только стояли какие-то предметы.

Я присмотрелась к ним.

И — оторопела.

На сцене стояли гитары. Чёрные. На стойках, штук три. И барабанная установка. Большой бочонок, маленький бочонок, какие-то тарелки на стойках. И ещё одна гитара, очень большая — толстая, с длинным грифом — бас.

У меня в той жизни старший брат другой девочки в палате слушал рок. Она мне про это рассказывала. И описывала. Гитара, бас, барабаны. Всё точно. Всё тоже самое.

— Сильфи, — сказала я. — А что это.

— Где?

— На сцене. Вот это всё.

— А, инструменты. — Она глянула вниз, как будто я спросила про что-то очевидное. — А ты что думала, на чём играют?

— Я не знаю, на чём у вас играют.

Сильфи посмотрела на меня внимательно. Прищурилась.

— Так. Стоп. Ты что, никогда на концерте не была?

— Ни разу.

— НИ РАЗУ?

— Ни разу.

— Камень всемогущий. — Сильфи откинулась на стуле и хлопнула себя по лбу. — Я тебя сегодня просто спасла, Мира. Ты живёшь — и не была на концерте. Это преступление. Это надо лечить.

— Ну вот, лечи.

— Лечу. — Она кивнула. — Ладно. Слушай. Сейчас выйдут пятеро. Один — вокалист. Не «певец», запомни — «вокалист». Тот, кто на сцене главный. Он будет петь.

— А как мы его услышим? Тут же тысяча человек.

— А вот тут начинается техника.

Сильфи наклонилась ко мне ближе.

— У нас на сцене работает Ткач Энергии. Он внизу, под сценой, ты его не видишь. Он усиливает звук. Каждый инструмент — свой, и голос вокалиста — тоже. Поток энергии идёт от музыкантов через Ткача и разносится по залу. Громко, мощно, чисто. Ты в первом ряду оглохнешь. Тут, в ложе, нормально.

— То есть… без микрофонов.

— Без чего?

— Не важно. — Я махнула рукой. — Я поняла. Энергия. Усиление.

— Точно. — Сильфи кивнула. — Ну вот сейчас начнётся. Готова?

— Готова.

— Ничего не готова, — она хихикнула. — Сейчас узнаешь.

Свет в зале погас.

Стало темно. Только кристаллы у людей в руках мерцали, как поле звёзд. Я вцепилась в подлокотники стула.

И тогда на сцене что-то засветилось.

Сначала — алая искра. Потом ещё одна. Третья. Они зажигались по углам сцены, поднимались выше, разгорались. Через несколько секунд вся сцена утонула в тёмно-красном тумане света — это была чистая энергия, не дым. По периметру сцены вспыхнули кристаллы — алые, ярче, чем в зале. Где-то в глубине загудел низкий звук — ровный, плотный, на одной ноте. Я почувствовала его сразу всей грудной клеткой. Звук прошёл сквозь меня.

И из тумана вышли пятеро.

Тёмные фигуры. Длинные волосы, у кого-то — выбритые виски. Чёрная кожа на всех. Один взял в руки гитару, другой — бас, третий встал за барабаны, четвёртый встал у второй гитары.

А пятый вышел вперёд.

Он был высокий. Очень худой. Лицо в чёрной краске. Длинные чёрные волосы спадали по плечам. На груди — что-то блестящее, металлическое. Он остановился в самом центре, медленно поднял руки.

И зал взорвался.

Это не был аплодисмент. Это был рёв. Сотни глоток одновременно. Я подскочила на стуле — у меня в груди ёкнуло.

И тогда — ударило.

Барабаны рубанули по моим рёбрам, как кузнечный молот. Бас вошёл мне в живот. Гитары — две — взвыли так, как у нас в деревне коровы не воют, когда им наступаешь на копыто. И сверху всего — голос.

Голос вокалиста был чудовищный. Он орал. Не пел — орал. На всю мощь связок, без всякой жалости. И этот ор шёл сквозь зал, как нож сквозь масло, и в каждой ноте у него была такая злость и такая радость одновременно, что у меня по затылку прошёл мороз.

Я прилипла к спинке стула.

Я не понимала ни слова. Но и не нужно было понимать. Слова были не главное. Главное было — что меня физически трясло.

Сильфи рядом — орала. Просто во весь рот, от радости — без слов, без мелодии. Прыгала на стуле. Махала руками. Алые глаза её горели не хуже, чем кристаллы на сцене.

Я смотрела на неё, и у меня в голове крутилась только одна мысль: «это рок-концерт. Я попала на рок-концерт. В мире вампиров. На балкон. С четырёхсотлетней блондинкой в шипах. И я ещё жива».

У меня уши звенели. У меня барабанные перепонки готовы были лопнуть. Я никогда в жизни не слышала такой громкости. Ни в той жизни — там я только в книжках читала, — ни в этой. Я сидела и физически вибрировала на стуле.

Это было прекрасно.

— Маша рукой! — крикнула мне Сильфи в ухо. — Так! Смотри!

Она показала. Вытянула руку вверх, согнула указательный палец и мизинец, средний и безымянный поджала большим пальцем. И потрясла этой рукой над головой.

«Коза». Я её узнала. Я её сто раз в той жизни видела. Не на концертах — у нас в деревне эта штука была не в ходу. В журналах, на обложках, у кого-то в палате на постере. Сидя. Лёжа. Без сил, но — узнавала.

И тут.

И сейчас.

Сильфи показывала мне «козу». На рок-концерте.

Я начала смеяться. Тихо, в груди, потом громче, и я сложила пальцы в «козу» — медленно, неуверенно, на пробу — и подняла руку.

Сильфи толкнула меня плечом. Сильно. Я чуть не упала со стула.

— МОЛОДЕЦ! — заорала она мне в ухо. — ПОДРУГА!

Я смеялась так, что у меня в животе болело. Я держала «козу» над головой, как держал её мой собственный недавно изобретённый внутренний рок-н-ролльщик, и в этот момент я вообще не помнила, что я Мира Ишиками, дочь правителя деревни, что я Мелисса Субботина из Москвы, что я попаданка, что я гость рода Бладспоун, что я только что сегодня перевернула политику Вортекса. Я была — девочка на концерте. И всё.

Вокалист на сцене орал что-то про кровь и луну — я разобрала эти два слова. Барабанщик колотил так, что у меня в груди это отдавало синяками. Бас тёк через меня снизу, гитары рвали меня сверху.

И — Сильфи. Стояла рядом. Глаза горят. Помада чёрная, в углу размазалась. Шипы на обруче блестят красным от сценического света.

Подруга.

Моя первая подруга.

Я держала «козу» над головой и понимала, что я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.

Концерт длился, наверное, часа полтора. Я не следила за временем. У меня была только пульсация в груди и звон в ушах и ощущение, что я живу, по-настоящему живу, прямо сейчас, впервые в жизни.

Когда вокалист дрогнул в последний раз, барабаны выбили заключительные удары и инструменты разом смолкли — у меня в ушах ещё несколько секунд звенело. Толпа внизу взорвалась последним рёвом — длинным, благодарным, пьяным от музыки. Светящиеся кристаллы заплясали в воздухе сотнями огоньков. Мне на секунду показалось, что мы все — и Сильфи, и я, и эти сотни внизу, — все мы сейчас одно общее тело, у которого один и тот же пульс.

Потом музыканты поклонились, пропали в красном тумане, кристаллы на сцене погасли, и в зале медленно зажегся обычный свет.

Я выдохнула.

Сильфи рядом тяжело дышала, как после долгой пробежки. Лицо у неё было красное от жара, глаза горели. Помада в углу губ совсем смазалась — стало видно настоящие губы под краской. Они оказались тоже бледные, чуть розоватые, с едва заметной жилкой в нижней.

— Ну? — Она повернулась ко мне. — Как тебе?

— Я… — Я моргнула. — Я не могу говорить. У меня уши.

— У всех уши! — Она рассмеялась. — В первый раз всегда так. Завтра пройдёт. Зато ты теперь — рок-н-роллёрша.

— Кто я?

— Уши не работают, говорю. — Она махнула рукой, ухмыльнулась во весь рот. — Завтра объясню.

Я тоже рассмеялась. Тихо, в кулак. У меня внутри было так хорошо, что я не могла объяснить даже себе. Будто кто-то снял с меня тяжёлый холодный плащ, который я носила всю жизнь и не замечала.

— Идём, — Сильфи поднялась. — Сейчас все попрут к выходу, не успеем — застрянем.

Мы выбрались тем же путём — через боковую дверь, по тёмной лестнице. Грэг у входа кивнул нам, как старым знакомым. Парень с конями уже ждал у угла, держа двух чёрных смолью лошадей за поводья.

Сильфи подала ему какую-то монетку. Он пробурчал «спасибо» и исчез в толпе.

Мы сели в сёдла. Тронулись.

Обратная дорога была другой.

На пути в Меридиан я была — нервная, испуганная, всё новое. На пути обратно я была — выжатая. Уши звенели. Ноги в чулках устали. Сапоги жали (мне показалось, что нога за вечер немножко опухла). Поясница ныла после седла. В груди ещё барабанило эхо басов, и время от времени голова сама подёргивалась в такт чему-то, чего уже не было.

Сильфи ехала рядом — раньше она шла впереди, а теперь поравнялась со мной, и мы трюхали по ночному лесу бок о бок. Луна уже сместилась с зенита и стояла слегка наклонясь, будто и она устала.

Какое-то время мы ехали молча.

— Слушай, — сказала Сильфи вдруг, не оборачиваясь. — Спасибо.

— За что?

— Что пошла со мной. Я… я обычно одна там.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Она пожала плечами. — Меня там все знают, у меня там сто знакомых. Это всё фанаты. Но они меня обожают, понимаешь? Это другое. С обожанием не дружат. С обожанием — позируют. А подруга — это когда тебя толкнули плечом, и ты не обиделась.

Я улыбнулась.

— Я не обиделась.

— Я заметила. — Она тоже улыбнулась. И вдруг повернула ко мне голову. — Слушай, Мира. Можно я тебя кое-чем называть буду?

— Чем?

— Подруга.

И почему-то у меня от этого простого слова — четыре буквы, ну, шесть с предлогом, неважно, — у меня как будто что-то ёкнуло за рёбрами. У меня в той жизни не было подруг. Совсем. Я была в палате с другими девочками, но мы не дружили — мы вместе болели, это другое. У меня на улице не было подруг, я там не была. А в этой жизни… в Смелом Валуне у меня были знакомые девчонки, но подругой у меня там никто не был. Я была дочка правителя — со мной дружили из вежливости. А Сильфи дружила со мной — из ничего. Просто потому, что я ей понравилась.

Я почувствовала, что у меня щёки начинают гореть. Хотя в лесу было прохладно.

— М-м-можно. — Я даже немного запнулась. — Ты, эээ… ты вообще-то моя… первая подруга. В жизни.

Сильфи дёрнула повод. Её конь сделал лишний шаг и встал. Она остановилась поперёк тропы, прямо передо мной. Я тоже остановилась.

— ЧЁ?

— Что?

— Первая в жизни?!

— Ну… да.

— Мира! — Она вдруг завопила в голос, на весь лес. — У МЕНЯ ТОЖЕ! У меня тоже первая!

Я ничего не успела сказать.

— Ты прикинь, — она трясла руками, как будто хотела стряхнуть с них что-то невидимое. — Я живу четыреста семьдесят пять лет, а у меня — никогда подруги не было! Все говорят, что я странная! И ещё страшная! Все боятся моей фамилии! Все думают, я какая-то их ужас в подвале хранит! А я… я ну вроде не уродина же, чтобы меня бояться. У меня лицо нормальное. Я смешная. Я не злая. Я ничего никому не сделала! А все только подходят и кланяются, и называют «госпожа Сильфиетта», и все! Все! А поговорить — никто!

Она почти задыхалась от этого крика. Я видела в свете луны, как у неё блестят глаза.

— Сильфи…

— А ты! — Она ткнула в меня пальцем. — Ты пришла, и… и со мной… как с человеком! И я тебя толкнула плечом, и ты не обиделась! И ты сказала — первая подруга в жизни! У меня тоже!

Я слезла с коня.

Сильфи смотрела на меня сверху, всё ещё держа обоих коней. Я подошла к ней, к её ноге в платформенном ботинке. Подняла голову.

— Сильфи. Подруга.

И она — подруга — спрыгнула с коня и обняла меня. Резко. Сильно. У неё руки были тонкие, но она сжала меня так, что у меня воздух из лёгких вышел. Я обняла её в ответ. От неё пахло кожей, дымом «Алого шёпота» и какими-то цветочными духами.

Стояли мы так, наверное, секунд пять. Потом Сильфи отпустила меня, шмыгнула носом в кулак и громко сказала:

— Так. Хватит соплей. У нас ещё карнизы.

Я засмеялась.

Через слёзы.

Карнизы в обратную сторону были легче. Может, потому, что мы устали. Может, потому, что у меня в голове ещё гудел концерт, и мне всё было пофиг. Может, потому, что Сильфи теперь была — подруга.

Мы залезли в моё окно. Тихо. Сильфи влезла первой, я — вторая.

Закрыли раму.

И — обомлели.

В моей комнате уже горел свет. Не от золотистых кристаллов в потолке. От двух канделябров, которые принесли откуда-то и поставили на тумбочку рядом с кроватью.

И в комнате стояли трое.

Ксардас — у дальней стены, прямой как столп. Спина прямая, руки сложены за спиной. Лицо ровное. Только в красных глазах — очень тихая ярость, такая, какой я не видела даже когда он узнал, что Корону украли.

Валериус — посреди комнаты. Не сидит, не стоит у стены — именно посреди. Скрестил руки на груди. Лицо у него было — я никогда не видела у Валериуса такого лица. Это было лицо человека, которого предали. И который сам этого не ожидал. И ему очень больно. И ему очень стыдно за себя, что он это допустил.

Альфред — у двери. Молчаливый. Шляпа надвинута низко. Под полями шляпы я не видела глаз, но я физически чувствовала, как от него идёт холод.

Я застыла у окна. В чёрном корсете, в багровом пиджаке, в чулках, с алым камнем в ложбинке, с растрёпанной от ветра белой прядью.

Сильфи рядом со мной сделала маленький шаг назад. К окну.

— Куда. — Это сказал Ксардас. Тихо. Одно слово.

Сильфи остановилась. Опустила голову.

— Сильфиетта. — Голос Ксардаса был ровный. Слишком ровный. — Ко мне.

Сильфи прошла мимо меня. Я успела заметить, что у неё пальцы дрожат. Она остановилась в полушаге от брата. Подняла подбородок.

— Привет, братан.

— Мы поговорим в моих покоях. Сейчас.

— Ладно.

— Без «ладно». «Да, лорд».

— Да, лорд.

Ксардас посмотрел на меня. Один раз. Очень коротко.

И — ничего не сказал.

Совсем. Ни слова. Не «как вы могли», не «вы подвели», не «я разочарован». Ничего. Просто посмотрел и отвёл взгляд.

И от этого молчания мне стало намного хуже, чем если бы он на меня закричал.

Он развернулся. Сильфи двинулась за ним. У двери она оглянулась — на меня. В её алых глазах — на одну секунду — была не дерзость, не стыд, не страх. Прости. Я прочла это очень чётко.

Я едва заметно качнула головой. Не за что.

Альфред молча открыл дверь. Ксардас вышел первым, за ним Сильфи. Альфред пошёл следом, не оборачиваясь.

Дверь закрылась.

Я осталась стоять у окна.

Со мной в комнате остался Валериус.

Долгую, очень долгую минуту он молчал. Не двигался. Стоял посреди комнаты, скрестив руки. Я тоже молчала, потому что не знала, что сказать.

Он наконец опустил руки. Медленно.

Сделал шаг ко мне.

Остановился.

Посмотрел.

И так же — без единого слова — развернулся и пошёл к двери.

— Валериус…

Он не остановился.

— Валериус, постой. Я…

Он положил руку на ручку двери. Замер. Ко мне не повернулся.

— Госпожа Мира, — произнёс он. Тихо. Без интонации. — Сегодня ночью мне нечего вам сказать.

И вышел.

Дверь закрылась мягко.

Я осталась стоять одна, посреди комнаты, в чужом наряде, с алым камнем на груди, с гудящими ушами, с растрёпанной белой прядью.

Через секунду я тихо опустилась прямо на пол у окна.

Сжала колени к груди.

И — впервые за этот совершенно невероятный вечер — у меня по щеке скатилась настоящая слеза.

Глава 8. Воля

Я открыла глаза от того, что у меня болела вся правая половина тела.

Лежала я на полу, у окна. Колени были подобраны к груди, голова — на моей же руке. Под щекой ощущался холодный мрамор. За окном белёсое небо — рассвет.

Я медленно поднялась. Спина не разогнулась с первой попытки. Со второй — со скрипом. Я простояла секунду на четвереньках, потом вытащила себя в вертикальное положение, держась за подоконник.

В зеркале напротив на меня смотрела какая-то расстрепанная незнакомка в чёрном пиджаке, с чёрной размазанной помадой, с белой прядью, спутанной на лоб. Под левым глазом — потёк туши вперемешку с чем-то блестящим, оставшийся от вчерашних слёз. Сапоги мои за ночь съехали с одной ноги, и лежали отдельно, как два уставших зверька.

Я подошла к зеркалу. Долго в него смотрела.

Потом — пошла к тазу с водой.

Помаду я смывала минут пять. Чёрное оказалось намного въедливее, чем я думала. Тушь отошла легче. Вместе с ними сошло и всё лишнее, что вчера было — и адреналин концерта, и ор Сильфи в лесу, и жар в груди от слов «подруга», и ледяной взгляд Валериуса в комнате.

Камзол с длинными полами я надела обратно — мой, бладспоуновский, тот, в котором я приехала. Чёрный пиджак Сильфи аккуратно сложила на спинку кресла. Корсет тоже сняла, сложила. Положила сверху подвеску с алым камнем.

Когда я снова посмотрела в зеркало — там стояла я. Девочка из Смелого Валуна, дочь Вельтора и Мисы, гость рода Бладспоун. С белой прядью на лоб. Бледная, уставшая, но своя.

Я выдохнула. Спокойно. До сегодня я не понимала, насколько я по себе соскучилась.

И в эту секунду в дверь постучали.

Тихо. Уважительно. Три коротких удара.

Альфред.

Он стоял в коридоре в той же шляпе, в том же плаще, неподвижный как столб. Под полями шляпы я не видела глаз, но я уловила в его молчании ровно ту же температуру, что и вчера.

Не злую. Не тёплую. Стабильную.

— Госпожа Мира.

— Доброе утро, Альфред.

— Лорд Найтшифт ждёт вас на завтрак. После — спустимся в хранилище. Наша конечная цель пребывания здесь .

— Я готова. — Я помолчала. — Альфред…

— Да?

— Принц…

— Принц завтракает у себя, госпожа Мира. Он спустится позже.

Я кивнула. Не настаивала. Не время.

— А Сильфи?

Альфред чуть помолчал.

— Госпоже Сильфиетте сейчас не до гостей. — Пауза. — Не переживайте, госпожа Мира. Это не первая её неделя в комнате взаперти.

И он повернулся, чтобы вести меня. Я пошла за ним. У меня внутри что-то немножко расслабилось. «Не первая её неделя» — это значило, что Сильфи переживёт. И что Альфред знает её давно, и не считает это катастрофой.

Завтрак в большом зале с одним Ксардасом был короткий и сухой.

Он сидел во главе длинного белого стола. Я — справа от него, на ближайшем стуле. Альфред остался стоять у двери. Ни слова о вчерашней ночи. Ни взгляда на эту тему. Ксардас ел медленно, как будто еда была чем-то факультативным, и говорил только по делу.

— Госпожа Мира. Сегодня нам нужно от вас одно. Спуститься в хранилище и навести вашу способность на пустое место, где лежала Корона. Я хочу понимать, как она ушла. Если ваш дар покажет хоть что-то — мы сделаем выводы.

— Я попробую, лорд Найтшифт.

— Большего не прошу.

Он не благодарил. Он не извинялся за вчерашнее молчание. Но он и не давил. Просто работа.

Доела я через силу. У меня в животе всё ещё крутилось от вчерашнего, и я просто водила ложкой по тарелке. Сказала себе, что у Ксардаса это тоже форма уважения — он не ставит меня на ковёр при всех. Сразу включил в работу.

Ксардас встал.

— Идёмте.

Хранилище находилось глубоко.

Мы спускались по узкой лестнице минут пять. Стены становились всё толще, воздух — холоднее и плотнее. На каждом повороте — стражи в белых доспехах, неподвижные. У последней двери — двое.

Дверь открылась.

Я вошла.

Хранилище было круглой комнатой, метров десять в диаметре. Голые серые стены, никакого мрамора. Под потолком — кольцо из тех же золотистых кристаллов, очень тусклых, почти умирающих. По всему периметру шли защитные руны, выгравированные глубоко в камне. Они слабо пульсировали красным.

В центре комнаты — невысокий каменный пьедестал. На пьедестале — пусто.

И на этом пустом месте, на верхней грани камня, был выжжен чёрный контур. Точная форма того, что когда-то там лежало. Полукруг. Два зубца. Венец.

Я сглотнула. Подошла ближе.

— Стой здесь, — тихо сказал Ксардас. — Не приближайся к пьедесталу больше чем на шаг.

— Поняла.

Альфред остался у двери. Ксардас стоял в трёх шагах за моей спиной.

Я подняла руку. Закрыла глаза. И — навела Анализ на пьедестал.

Не сразу. Я ждала. У меня изнутри тянулась эта плотная нить, как вчера к Ксардасу, только теперь она шла глубже. Гораздо глубже. Как будто я опускала ведро в очень-очень узкий колодец, и оно никак не доставало дна.

Что-то откликнулось.

Сначала — слабо. Серая рамка. Как тогда, когда Анализ показал направление. Только теперь она была нечёткая. Буквы в ней дрожали. Расплывались.

──────────────

Сканирование...

След артефакта.

Класс энергии: %@/!#@

Состояние: ?@&!@%₽

──────────────

Я моргнула. Перечитала.

Не было слов. Были значки. Они даже не походили на язык — ни на один из тех, что я знала, и вообще ни на один. Линии, чёрточки, кривые. Будто что-то очень старое пыталось сказать через моё восприятие, но не помещалось.

Серая рамка дрогнула. Подгрузила следующую строку.

──────────────

@&%₽#@! /!@%₽# &@!#%

@/?#₽%@ !₽@%/#@

──────────────

Я почувствовала, как у меня в висках начинает давить. Сильно. Будто кто-то медленно сжимал мою голову с двух сторон.

— Госпожа Мира?

Это Ксардас. Голос его был очень далеко. Я кивнула. Не оборачиваясь.

— Я… ещё... не закончила…

И я глубже опустила нить.

Это была ошибка.

Что-то с той стороны дёрнулось. Что-то живое. Что-то, у чего был разум. И этот разум впервые меня заметил, и он был огромен, как чужой океан, и я в нём была песчинкой.

Серая рамка вспыхнула. Полная.

──────────────

Воля.

──────────────

И ниже — длинная строка из значков, дрожащих, текущих, как будто буквы плыли друг в друга:

%@/!#@%₽@/!#@&!%₽#@/!#@%₽

И — одно слово на моём языке, в самой середине:

──────────────

Воля Короны: бегство.

──────────────

В голове у меня что-то лопнуло.

Я почувствовала, как у меня на щеке что-то горячее. Я подняла руку, дотронулась.

На пальцах остался след.

Кровь.

Из глаз.

— Госпожа Мира! — Это уже был голос Ксардаса в полтора шага от меня, не ровный, не отстранённый — резкий.

Я хотела что-то ответить. Но у меня в голове ещё гудело то самое — большое, живое, смотрящее на меня. И ноги подкосились.

Я почувствовала, как пол уходит из-под меня — и в ту же секунду меня кто-то поймал.

Не Альфред. Альфред был у двери. Это был Ксардас. Он шагнул вперёд так быстро, что я даже не успела увидеть. Подхватил меня под плечи. Обнял за спину.

Он был холодный. Сильный. И от него пахло чем-то очень тонким — не духами, чем-то другим, металлическим. Может, кровью.

— Альфред. — Голос Ксардаса над моей головой. — Лекарей. Сейчас.

— Бегу, лорд.

— И Валериуса.

— Бегу.

У меня перед глазами темнело. Я ещё пыталась смотреть. Видела край пьедестала — чёрный контур венца — мерцающий красный свет рун — и потом всё расплылось.

Последнее, что я услышала, прежде чем провалиться: Ксардас говорил что-то очень тихо, то ли мне, то ли просто в воздух. Я разобрала только два слова.

«Прости, девочка.»

Я пришла в себя в палате.

Не сразу. Сначала был только потолок — белый, ровный, без узоров. Потом — звуки. Тихий разговор где-то сбоку. Чей-то осторожный шаг по полу. Мокрая тряпочка на лбу. Вода в чашке.

Я повернула голову.

Палата была небольшая, белая, с узким окном. Кровать у стены. На столике рядом — чаша с водой, какие-то склянки, тонкая стопка чистой ткани. У кровати сидел один из лекарей — мужчина лет пятидесяти на вид, с короткой седой бородкой, в простой серо-зелёной мантии. Алые глаза без зрачков. Вампир, конечно же.

Он увидел, что я открыла глаза, и наклонил голову.

— Госпожа Мира. С возвращением.

— Что… что со мной?

— Перенапряжение сенсорных каналов. — Голос у него был глубокий, спокойный, очень профессиональный. — Если по-простому — вы потянулись к чему-то слишком большому, и оно вам ответило больше, чем вы могли вместить. Бывает у молодых сенсоров. Через сутки восстановитесь. Кровь из глаз — не страшно. Это лопнули мелкие сосуды от давления.

Я подняла руку, провела по щеке. Кожа была чистая. Кто-то меня обтёр.

— Спасибо.

— Лорд Найтшифт принёс вас сам. — Лекарь чуть улыбнулся уголком губ. — Это редкость. Лорд обычно не носит на руках гостей.

— А…

— Не переживайте. Это значит только одно — он ценит, что вы сделали для рода. Вампирские лекари видят такие вещи без слов.

Я закрыла глаза. Открыла. Палата не плыла. Голова чуть гудела, но переносимо.

— А… принц Бладспоун?

— Уже в коридоре. Ждёт, когда вам разрешат принять. Я разрешу через минуту.

Лекарь поднялся. Сложил какие-то склянки в карман мантии. Подошёл к двери. У двери обернулся.

— И ещё, госпожа Мира. На вашем месте я бы пока не пытался сильно тянуться к артефактам. Вы, видимо, очень редкий тип сенсора. Те, кто чувствует энергию слишком тонко, иногда натыкаются на… вещи, которые сами их трогают в ответ. Будьте осторожны.

— Поняла.

— Хорошо.

Он вышел. И через полминуты в дверь тихо постучали.

Один раз.

Я знала, кто это.

— Войдите.

Дверь открылась.

Валериус вошёл. Без куртки — в одной чёрной рубашке. Лицо у него было такое, какого я у него ещё не видела. Не строгое. Не закрытое. Не разочарованное.

Уставшее.

Он подошёл к моей кровати. Остановился в полушаге. Посмотрел.

— Госпожа Мира.

Я набрала воздуха. И — не выдержала первая.

— Не надо «госпожа». Ты обещал.

У него дрогнул уголок губ. Он наклонил голову.

— Ты права. Прости.

— И ты меня прости, — тихо сказала я. — За вчерашнее.

— Перестань.

— Нет, я… — Я приподнялась на локте. — Это я виновата. Я могла отказаться. И не отказалась. Я тебя подвела. Ты привёз меня сюда под клятву, ты обещал моему отцу — а я сбежала из замка. Это моя вина.

Валериус медленно покачал головой. Отрицательно. И сел на стул рядом с моей кроватью. Ровно сел, прямо, плечи назад — как привык. Но теперь это уже не было барьером. Просто его манера.

— Я знаю Сильфиетту все четыреста с хвостиком лет — сказал он. — Если она кого-то решила утащить — она утащит. Тут не твоя вина. Ты не первая.

— Кто был до меня?

Он коротко глянул на дверь. Понизил голос.

— Альфред.

Я моргнула. Перепроверила, не послышалось ли.

— Альфред?

— Один раз. Лет сорок назад. Сильфиетте было тогда четыреста тридцать. Она его уговорила сходить на ярмарку в Меридиан. Он думал, что это безопасно. Через три часа он стоял в боковой улочке и смотрел, как Сильфиетта пьёт что-то очень незаконное из глиняного кувшина. Об этом мы с ним больше не говорим.

Я фыркнула. Зажала рот ладонью. У меня в голове встал образ — Альфред, в шляпе, на ярмарке, со скрещёнными руками, наблюдает за подростковым непотребством Сильфи. У меня вырвался смех, тихий, но настоящий.

Валериус едва заметно улыбнулся. И эта улыбка — впервые за сутки — была настоящая.

Потом улыбка погасла.

— Я просто испугался, — сказал он негромко. — Когда зашёл к тебе ночью и увидел открытое окно, пустую кровать, разбросанные шмотки. Я подумал, что тебя украли.

Я перестала смеяться.

— Я подумал, что это Алые Клинки или ещё кто-то добрался до тебя через стену. И что я провалил всё. И отец, и моё слово — всё.

Я молча кивнула.

— Через несколько секунд зашёл Альфред и сказал, что Сильфиетта тоже исчезла. И только тогда я выдохнул. Но за эти несколько секунд… — Он помолчал. — У меня в голове успел прокрутиться весь путь, по которому я бы поехал тебя искать. И всё, что я бы сказал твоему отцу, если бы не нашёл.

У меня в горле стало мокро. Я моргнула.

— Прости, — повторила я. Тише. — Я не подумала, что ты испугаешься. Я думала, ты просто рассердишься. Я не хотела, чтобы ты испугался.

— Я знаю, что не хотела.

— А вчера ты так сказал «нечего вам сказать», что я… я плакала на полу. До утра, в общем, проплакала.

Валериус закрыл глаза. На секунду. Открыл.

— И за это — прости тоже.

Мы помолчали.

Он подал мне руку. Не для пожатия. Просто — лёжа я не могла дотянуться до его, а он мне дал свою. Я вложила свою ладонь в его. Холодную, тонкую, длиннопалую. Подержал секунду. Отпустил.

— Лекарь сказал, через сутки восстановишься. — Валериус встал. — Тебя сейчас отведут в гостевую. Отдохни. Никаких дел сегодня.

— Хорошо.

— И Мира…

— Да?

— Если ещё раз решишь куда-то сбегать ночью — разбуди меня. — Он чуть улыбнулся. — Я с вами пойду. Меня тоже куда-то иногда надо вытаскивать.

Я засмеялась. Тихонечко.

— Договорились.

Он наклонил голову. И вышел.

Меня вернули в гостевую.

Сопровождал меня тихий молодой служащий в форме Найтшифт — белый камзол с серебряной нашивкой, ровный шаг, никаких разговоров. Он довёл меня до моей двери, поклонился, ушёл.

Я вошла. Закрыла дверь. Замок щёлкнул.

И постояла секунду посреди комнаты.

В комнате ничего не изменилось — тот же белый мрамор, та же кровать, тот же пиджак Сильфи на спинке кресла, корсет с подвеской сверху. Камешек Рю на тумбочке (я его перед уходом туда положила и забыла).

Я подошла к кровати. Села. Стянула сапоги. Откинулась на подушку.

И — закрыла глаза.

Не уснула. Просто отключилась.

Голова всё ещё тихо гудела. Перед глазами, когда я закрывала их, всё ещё мелькали те самые значки. Дрожащие. Текущие друг в друга. Я мысленно их отгоняла, и они отступали, но не уходили.

«Воля Короны: бегство.»

Я не понимала, что это значит. Совсем. Корона — это артефакт, как меч или как чаша. У артефакта не бывает воли. У него не бывает желания убежать. Если артефакт пропал — его украли. Это очевидно.

Но Анализ показал мне другое.

Я не стала думать дальше. Голова не выдержит. Завтра. Сегодня — только лежать и отдыхать.

И в эту секунду в дверь постучали.

Я подняла голову.

— Кто там?

— Госпожа Мира? — Голос был незнакомый. Мужской, мягкий, очень вежливый. Чуть приглушённый возрастом. — Прошу прощения, что беспокою. Я от лорда Найтшифт. У меня к вам поручение.

Я нахмурилась. От лорда?

— Минуту.

Я встала, оправила камзол, сунула ноги в сапоги. Подошла к двери. Открыла.

В коридоре стоял седой человек.

Невысокий. Худой. В форме служащих Найтшифт — белый камзол, серебряная нашивка на груди. Аккуратная седая бородка, те же вампирские глаза.

В руках у него была небольшая шкатулка. Полированное чёрное дерево, серебряные накладки по углам.

Он наклонил голову.

— Госпожа Мира. Лорд Найтшифт прислал вам это. В знак извинений за вчерашний холодный приём, который оказала вам госпожа Сильфиетта. Лорд хотел сам зайти, но был вынужден заняться делами. Просил передать с искренней просьбой принять.

Я взяла шкатулку. Тяжёлая.

— Спасибо. Передайте лорду мою благодарность.

— Передам, госпожа Мира. — Он чуть улыбнулся. — Хорошего дня.

Я закрыла дверь.

Стояла секунду в задумчивости. Потом подошла к столику у окна. Поставила шкатулку. Села перед ней. Открыла.

Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежало колье.

Серебряное. Очень тонкая работа — изящное плетение, каждое звено как маленький лист. В центре — алый камень в чёрной оправе. Камень был большой — с орех. Светился изнутри тёплым красным.

Очень красивое.

Я протянула руку.

И в этот момент — Анализ дёрнулся.

Сам. Без моего намерения. Прямо как вчера со скакуном, как в хранилище. Только теперь рамка появилась зелёная — резкая, чёткая, без расплывания. Анализ опознал предмет мгновенно.

──────────────

Объект: Колье.

Материал: грешное серебро.

Свойство: впитывает и накапливает яды.

!!!ВНИМАНИЕ!!!

Изделие пропитано сильнодействующим снотворным.

При контакте с кожей вызовет сильнейшее снотворное и парализующее действие.

──────────────

Я отдёрнула руку.

Замерла. Сидела перед открытой шкатулкой, не дыша, не моргая.

Колье лежало внутри, тёплое, красное, очень красивое. И в нём была отрава, которая за секунду прикосновения уложила бы меня без сознания.

Я медленно, очень медленно, закрыла шкатулку.

Поставила её в сторону. Отодвинула.

Голова у меня сразу пошла кругом. Не от усталости. От понимания.

Это не от Ксардаса.

Кто-то либо пробрался в замок Найтшифт от имени лорда, либо у Ксардаса в собственном штате есть предатель.

Сенсор. Я — сенсор, который только что нашёл направление Короны. Меня хотят либо устранить, либо взять живой. И, скорее всего, второе.

У меня в груди все стянуло.

Я хотела крикнуть Альфреда — но замерла. Альфред с Ксардасом. Они с лекарями обсуждали мою стабилизацию. Я здесь одна.

И в этот момент в дверь снова постучали.

Я подскочила.

— Кто там?

— Мира…

Голос Сильфи. Тихий. Не звонкий, как обычно. Не дерзкий. Виноватый.

Я подбежала к двери. Распахнула.

На пороге стояла Сильфи. В обычной одежде, но без кожанки — в одной серой майке и мини-юбке, без обруча, волосы распущены и просто лежат по плечам. Помада есть, но без всяких лишних слоёв. Лицо — тихое, виноватое.

— Брат меня выпустил на пятнадцать минут. — Она шагнула в комнату, не глядя мне в глаза. — Чтобы я к тебе зашла. Извиниться. Я уже хотела сама, но… — Она остановилась. — Ну я и не отказывалась, в общем. Извини. За вчерашнее.

— Сильфи… — Я хотела ей сказать, что всё нормально, что мы помирились с Валериусом, что я ни на кого не злюсь.

И в эту секунду она дёрнулась.

Резко. Как будто её кто-то ударил в спину. Алые глаза у неё расширились, ноздри раздулись. Она принюхалась.

— Мира. — Голос у неё стал очень тихий. — Что у тебя в комнате.

— Что?

— Что у тебя в комнате?! Я чую отраву.

Я посмотрела на шкатулку. Потом на Сильфи.

— Колье. Седой служащий принёс. Сказал, от Ксардаса. В знак извинений.

— Седой? — Сильфи мгновенно повернулась всем телом. — Он сейчас где?

— Ушёл минуту назад.

— Куда?

— В коридор. Я слышала шаги по галерее, в сторону восточного крыла.

Сильфи прищурилась. У неё лицо изменилось так, что я её не узнала. Это было больше не лицо девочки в кружке рок-фанатов. Это было лицо Найтшифт. Древнее. Жёсткое. Очень спокойное.

— Стой здесь. И не выходи. — Голос у неё стал ровный, как у Ксардаса.

— Сильфи…

Но её уже не было.

Точнее — она была, но в дверях, и у меня в ушах раздался тихий хлопок, и в коридоре что-то быстро прошумело. Тот самый звук, который я уже слышала у Бладспоунов в нашей деревне, когда Альфред с Валериусом перемещались. Вампирская скорость.

Я метнулась к двери. Выбежала в коридор.

И увидела — в десяти шагах от меня, у поворота галереи — сцену.

Сильфи стояла, держа седого служащего за горло одной рукой. Поднимала его в воздух — он висел, ноги болтались над полом. Лицо его было удивлённое, без всякого ужаса. Он не успел понять, что произошло.

— Что ты принёс ей в шкатулке, тварь?! — Кричала Сильфи. Она была вне себя от злости.

И — взмахнула рукой.

Он полетел в стену. Не просто полетел — он прям впечатался в мрамор. С глухим тяжёлым ударом, от которого у меня в груди отдало.

И — не упал. Сильфи была уже у стены, прямо рядом с ним. И снова била. Я слышала хруст. Потом ещё. Потом ещё.

Седой человек не сопротивлялся. Он не успевал. Сильфи била так быстро, что я видела только размытые движения её руки. Кулак. Локоть. Снова кулак.

Голова его уже не была похожа на голову.

Я замерла у двери своей комнаты. Я думала, что меня сейчас стошнит. Что я закричу. Что я отвернусь.

Я смотрела.

И — у меня внутри было странно тихо.

Этот человек принёс мне колье, чтобы я уснула, и потом со мной сделали бы то, чего я не знаю, и, наверное, не хочу узнавать. Он стоял на пороге моей комнаты, седой, вежливый, с шкатулкой. И улыбался мне. И врал.

Я не жалела его. Совсем. И от этого мне сделалось чуть-чуть страшно за саму себя — потому что я понимала, что ещё месяц назад, в моей деревне, я бы упала в обморок от такой сцены. А сейчас стояла и смотрела. И думала — заслужено.

Сильфи ударила ещё раз. Тело сползло по стене на пол.

И тогда я заметила.

У Сильфи корни волос потемнели. Не сразу — постепенно, прямо у меня на глазах. От корней шла волна тёмно-красного цвета, опускалась по платиновым прядям сантиметра на пять-семь. Дальше — снова белое. Будто её волосы у головы окрасили кровью.

Я моргнула.

Сильфи отступила на шаг от тела. Тяжело дышала. Кулаки у неё были в крови.

— Сильфи. Твои волосы.

Она подняла руку. Провела по корням. Посмотрела на свою же ладонь.

— А, это.

И — улыбнулась мне. Через всё это. Через тело у её ног. Улыбка была обычная, подружкина.

— Это родовое. Я тебе потом расскажу.

И в этот момент — на другом конце галереи — раздались быстрые шаги.

Двое.

Ксардас и Валериус прибежали одновременно. Видимо, услышали удары.

Ксардас остановился в трёх шагах. Окинул сцену. Лицо его стало совсем неподвижным.

— Сильфиетта.

— Брат, — Сильфи отступила ещё шаг. — Он принёс ей яд.

Она ткнула пальцем в сторону моей комнаты. На полу у её ног лежало то, что осталось от седого. Лицо его теперь — это уже даже не было лицо. Расквашенное. Кровь — везде.

Валериус оказался у моей двери прежде, чем я успела моргнуть.

— Мира. Вы Целы?

— Цела. Я ничего не успела сделать. И не трогала ничего…

— Где яд?

— На столике у окна, в шкатулке.

Он зашёл в комнату. Через секунду вышел. В руках держал шкатулку — закрытую — и нёс её на вытянутых руках, как заразу.

— Грешное серебро, — сказал он Ксардасу. — Сенсор Миры опознал. Снотворное.

Ксардас не ответил. Он стоял над телом и смотрел на него.

Потом — поднял руку.

Сложил пальцы в какую-то печать — сложно, я не разглядела. Из его пальцев пошёл слабый красный свет, лёг на лицо мертвеца. И начал… снимать маскировку, как я поняла. Кожа у седого поплыла. Морщины разглаживались. Бородка стала редеть, потом совсем исчезла. Волосы из седых становились тёмными.

— Маскировка, — тихо сказал Ксардас. — Тело меняется. Это репликант.

Валериус наклонился ближе.

— Под кого был?

— Не разберу. — Ксардас пожал плечами. Точнее, чуть приподнял одно плечо. — Лицо… слишком разбито.

И правда. Под маскировкой проступило другое лицо — молодое. С высоким лбом, тонким носом. Но всё это было разорвано ударами Сильфи. Левый глаз ушёл вглубь. Правая щека была вывернута. Челюсть — раздроблена в нескольких местах.

Опознать без подсказки было невозможно.

— Госпожа Мира. — Ксардас обернулся ко мне. Теперь он стоял на коленях у тела, рядом с Валериусом. — Не могли бы вы… попробовать. Аккуратно. Если получится.

Я выдохнула. Подошла.

Колени у меня немного дрожали — не от страха. От головной боли. Анализ ещё гудел после Короны, и я не знала, что он сейчас покажет — и что со мной от этого будет.

Я остановилась над телом.

И — навела способность.

Тонкая нить. Не глубоко. На самый верхний слой.

Зелёная рамка. Без расплывания. Чёткая. Анализ даже на мертвеце работал спокойно — никакой Короны там не было, чтобы отвечать.

──────────────

Имя: Морвен Алый Клинок, 3811 лет.

Раса: Вампир.

Резонанс: Кровь.

Статус: наследный принц рода Алых Клинков.

Состояние: мёртв.

──────────────

Я зачитала вслух. Голос у меня не дрожал — я уже почему-то ничего не боялась.

Тишина в галерее была — как после грома. Сильфи рядом со мной положила руку мне на плечо. Молча.

Ксардас медленно поднялся с колен.

Он смотрел на тело. Не моргал.

— Алые Клинки, — сказал он тихо. — Наследный принц. Сволочь…