Вортекс: Анализ. Том 1

Глава 1. Мелисса

— Теряем её! Давление падает, пульс нитевидный! Живее, живее!

— Готовьте ИВЛ! Второй разряд, все отошли!

Привет.

Я Мелисса. И да, я тут умираю.

Почему я такая спокойная? Ну... сложно объяснить. Наверное, когда всю жизнь знаешь, что этот момент придёт, то в итоге просто принимаешь его как данность. Как прогноз погоды — дождь будет, зонтик не поможет, просто промокнешь.

— Разряд! Все отошли от кровати!

— Пульса нет! Ещё раз!

— Заряжаю!

Эй, потише там! Я пытаюсь мысль закончить.

Так вот. Жизнь моя была, честно говоря, так себе. С рождения у меня системная красная волчанка — это когда иммунная система решает, что она умнее всех, и начинает атаковать собственный организм. Звучит как предательство, да так оно и есть. К десяти годам осложнения добрались до сердца и лёгких. С тех пор я не вставала с постели. Совсем не вставала..

Родители погибли в аварии, когда мне было три года. Я их почти не помню — только запах маминых духов, смутно, будто сон. Потом была бабушка. Добрая, тихая, пахла корицей и старыми книгами. Она умерла, когда мне было восемь. Сердце. Тоже предатель.

С тех пор — детский дом, потом специализированный интернат для тяжёлобольных. Белые стены, белые потолки, белые халаты. Скрип каталок по коридору в три ночи. Запах хлорки и больничной еды. Мерзость, но привыкаешь ко всему.

— Пульс! Есть пульс!

— Слабый, но есть. Держите его!

— Подключайте ИВЛ, быстро!

О, значит ещё немного. Ладно, я продолжу.

Знаете, что в моей жизни было хорошего? Книги! Я читала всё подряд. Сначала сказки и приключения, потом что посерьёзнее. Лет в четырнадцать медсестра нашла учебник физики — старый, потрёпанный, кто-то забыл в палате. Открыла на первой странице и поняла — вот! Это моё. Потом химия, биология, алгебра, геометрия. Всё это ложилось в голову легко и естественно, будто я это уже знала и просто вспоминала.

Смешно, да? Я не умела сидеть без поддержки. Не то что ходить. А шестизначные числа перемножала в уме быстрее, чем нянечка Валентина Ивановна находила калькулятор.

Она говорила: Мелисска, ты бы учёным была. Я не отвечала... Зная свои болячки, многого я не добьюсь.

Хорошая была тётка...

— Давление критическое! Теряем снова!

— Адреналин, живо!

Ну всё, похоже и правда конечная.

Обидно немного — сегодня мне исполнилось восемнадцать. Утром принесли кусочек торта, поставили одну свечку. Я загадала желание. Какое — не скажу, теперь уже неважно.

Я могла бы быть полезной в этом мире, наверное. Идей в голове было много. Жаль, что они так там и остались.

Ладно. Вам всем удачи. Правда. Надеюсь, у вас жизнь сложится лучше, чем у меня. Это несложно, в общем-то. Только если вы не болеете. Пис!

— Пульс пропал! Фиксируем время—

Вспышка.

Белая, яркая, как будто кто-то включил солнце прямо внутри черепа.

А потом — темнота.

Я проснулась от того, что меня кто-то облизывал.

Не метафора. Буквально облизывал. Горячий мокрый язык прошёлся по щеке снизу вверх, оставив после себя липкую дорожку, которую я очень живо почувствовала.

Я инстинктивно дёрнулась в сторону и чуть не стукнулась затылком о землю.

Земля. Под спиной была земля. Твёрдая, холодная, с запахом хвои и прелых листьев.

Надо мной нависало существо. Лохматое, с длинными ушами, с языком наружу. Собака. Охотничья какая-то — поджарая, рыжеватая, с умными карими глазами. Она смотрела на меня с искренним интересом и явно собиралась облизать ещё раз.

— Нет, — сказала я вслух. — Стоп. Фу!

Собака не отреагировала. Слова «стоп» и «фу» она явно не знала или не уважала.

— Uellap, sanivadet? — произнёс голос над ней.

Я подняла взгляд.

Мужчина. Лет тридцати пяти, наверное. Тёмные волосы, заправленные за уши, небритый. Одет странно — что-то вроде плотной рубахи со шнуровкой, штаны из грубой ткани, высокие сапоги. Косплей на средневековье чтоли?

Он смотрел на меня сверху вниз с выражением искреннего удивления и осторожности. Будто я не человек, а пришелец какой-то.

— Что? — сказала я.

— Uellap, — повторил он медленнее, как будто это помогло бы. — Vanetlet ibit? Denu siven?

Я села. Голова слегка кружилась.

Из его уст звучало что-то, что похоже на латынь. Очень похоже. Те же ритмы, те же окончания. Но слова были другими. Я знала латынь — медицинские термины и прочее. Базу. Достаточную, чтобы читать научные статьи. Но это была не она.

— Я вас не понимаю, — сказала я чётко, по слогам, как будто это помогло бы. — Со-всем. Ни сло-ва. Do you speak English?

Мужчина нахмурился. Сказал что-то ещё — длиннее, с вопросительной интонацией в конце. Потом присел на корточки и протянул руку — явно предлагая помочь встать.

— Эй! — Я отстранилась. — Не трогай меня. Я сама.

Он замер с вытянутой рукой.

— И собаку убери, пожалуйста. — Пёс как раз снова потянулся ко мне. — уже вся щека в слюнях.

Мужчина что-то коротко сказал собаке. Та отошла на шаг — нехотя, с обиженным видом.

Он снова что-то произнёс. Длинная фраза, потом ещё одна. Голос был настойчивым — не грубым, но явно ожидающим ответа.

Я не выдержала.

— Слушай, — сказала я, — я понятия не имею что ты говоришь. Совсем. Поэтому либо мы как-то иначе общаемся, либо...

Я резко встала.

И остановилась.

Встала.

Я стояла. На ногах. Вертикально. Без поручней, без каталки, без чьей-то руки под локтем. Просто взяла и встала.

От резкого подъёма в глазах потемнело — в голове что-то качнулось, земля поплыла. Я пыталась найти опору, но все же смогла устоять на ногах.

Мужчина смотрел на меня так, будто увидел что-то совершенно невозможное. Рот приоткрыт, рука всё ещё в воздухе. Как медсестры, когда я простояла целую минуту без поручней.

Я смотрела на свои ноги.

Ноги. Мои ноги. Стоят на земле.

Паника пришла откуда-то снизу, из живота, и рванула вверх — горячая, мгновенная, заполнившая всё. Руки затряслись. Холодный пот выступил сразу везде.

Я побежала.

Я никогда не бегала в своей жизни.

Ни разу. Даже в самых смелых фантазиях я не особо представляла как это — ноги просто работают и несут тебя вперёд.

Оказалось — вот оно как.

Лес бил навстречу — ветки хлестали по рукам, по лицу, цепляли волосы. Я не разбирала дороги. Просто вперёд, вперёд, вперёд. Корень под ногой — споткнулась, едва не упала, поймала себя руками о ствол дерева. Ладони обожгло. Острый камень под босой ступнёй — я даже не сразу поняла, что я босая.

Ветка хлестнула по щеке. Я не остановилась.

Позади что-то кричал тот мужчина — далеко уже, голос терялся между деревьями. Собака лаяла. Потом тоже стихла.

Я бежала пока лес не кончился.

Деревья расступились — и я выбежала на поляну.

Остановилась.

Дышала — быстро, с трудом, хватая воздух широко открытым ртом. Ноги дрожали. Всё тело дрожало.

Я потихоньку приходила в себя. Начала рассматривать окружение.

Поляна была залита светом. Трава красивая, зелёненькая. И цветы. Много цветов — похожие на ромашки, с белыми лепестками, тонкими и прозрачными на просвет. Но сердцевина у них была не жёлтая. Ярко-красная, почти алая, будто кто-то капнул крови в центр каждого цветка. Сорт что ли другой? Ай, не важно.

Я смотрела на них секунду. Потом услышала воду.

Ручей был у края поляны — небольшой, по щиколотку, наверное, с прозрачной водой над светлыми камушками. Я добралась до него на подгибающихся ногах и упала на колени прямо на камни.

Попыталась зачерпнуть воды ладонями. Руки тряслись — вода выливалась раньше, чем я успевала поднести ко рту. Ещё раз. Ещё. На третий раз получилось.

Холодная. Чистая. Никакого привкуса хлора, никакого запаха больницы. Просто вода. И капец какая вкусная...

Я пила долго. Пила пока руки не перестали трястись. Пила пока в голове немного не прояснилось.

Потом опустила взгляд — и увидела своё отражение.

Я не часто смотрелась в зеркало. Не потому, что стеснялась — просто незачем было особо. Бледное лицо, острые скулы, волосы, выцветшие от болезни и таблеток . Я привыкла к этой картинке.

А в ручье было другое отражение.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Девушка. Примерно мой возраст. Чёрные волосы до плеч — густые, живые. И одна прядь у лба — белоснежная, резкая, будто кто-то нарочно покрасил. Лицо — с царапинами от веток, со свежей ссадиной на скуле. Но красивое. Острые черты, ровный нос, мягкий изгиб губ.

И глаза.

У меня с рождения были голубые глаза. Светлые, почти серые. Бабушка говорила — мамины.

В отражении смотрели два изумрудных глаза. Ярких, насыщенных, с золотистой крапинкой у зрачка. Они блестели в дрожащем отражении.

Я медленно подняла руку и поднесла к лицу. Отражение сделало то же самое.

— Это... я? — сказала я вслух.

Голос был тоже другим. Чуть ниже, чем мой. И чище.

Я опустила руку и осмотрела себя. Больничный халат — белый, теперь грязный и порванный в нескольких местах, через прорехи видны царапины на руках и боках. Ноги босые, ступни красные от камней. На правой руке — длинная царапина от ветки, неглубокая, но из неё медленно выступала кровь. Маленькая тёмная капля собралась у основания и потекла вниз по запястью.

Я смотрела на неё.

Боль была настоящей. Не придуманной, не размытой как бывает во сне — острой, и очень даже ощутимой. Щёки горели от царапин. Колени болели от камней. Ступни ныли.

Ван Ломмель — голландский кардиолог, который изучал околосмертные переживания — писал, что после остановки сердца мозг ещё какое-то время продолжает работать. Генерирует образы, ощущения. Иногда очень убедительные.

Но он не писал про боль. Убедительную, конкретную, такую, от которой хочется шипеть сквозь зубы.

Я смотрела на каплю крови на запястье.

Настоящая кровь. Тёмно-красная, живая. Она была реальной — я это знала так же точно, как знала таблицу умножения или формулу серной кислоты.

Значит.

Я медленно выдохнула. Потом вдохнула — глубоко, с задержкой на четыре счёта, как учили. Ещё раз. Пульс начал выравниваться.

Хорошо.

Я умерла. Это факт — насколько я могу судить. Я оказалась в другом теле, в незнакомом месте, где люди говорят на языке похожем на латынь, но не латыни. Это тоже факт.

Объяснить это с научной точки зрения я не могу. Совсем. Ни одна известная мне теория не предполагает подобного. Перерождение, переселение душ, параллельные миры — это не физика, и не химия. Что-то, что обычно пишут в книжках.

Но боль реальная. Вода была реальной. Камни под коленями — реальные.

Значит паниковать бессмысленно.

Я ещё раз посмотрела на своё отражение в ручье. На изумрудные глаза, на белую прядь, на чужое лицо, которое теперь было моим.

Ладно.

Есть несколько вопросов, которые требуют ответа прямо сейчас — где я, и что это за место. Кто был тот мужчина и что он говорил. Есть ли здесь люди кроме него. Есть ли еда, вода, жильё.

Есть один вопрос, который подождёт. Как я сюда попала и можно ли обратно.

Подождёт — потому что ответа у меня нет, а тратить время на вопросы без ответов неэффективно.

Я встала с камней. Покачнулась — ноги ещё не совсем привыкли к тому, что ими можно пользоваться. Выпрямилась.

Стою.

Ладно. Начнём с начала.

Меня зовут Мелисса. Восемнадцать лет. Образования нет, зато голова работает. Тело новое, незнакомое, но судя по всему — здоровое. Это уже круче, чем было.

Нужен план…

Шаги я услышала раньше, чем он появился.

Тяжёлые, уверенные. Тот самый мужчина вышел из леса с собакой у ноги. Дышал совсем легко, будто он не догонял меня, а просто шел за мной пешком. Маньяк, не иначе.

Я поднялась с камней и развернулась к нему. Он поднял руки — медленно, ладонями вперёд. Жест универсальный. Я не опасен.

Я скрестила руки на груди.

С одной стороны — незнакомый мужик в лесу, который преследовал меня. Подозрительно. С другой — жест понятный. И собака хвостом виляет, не рычит.

Мужчина что-то сказал — тихо, примирительно. Сделал шаг вперёд.

И тут я разозлилась.

Не сильно. Просто такая быстрая вспышка, которая бывает, когда кто-то нарушает пространство после того, как ты уже сказала нет. Я напряглась, открыла рот — и в этот момент что-то случилось с глазами.

Сначала жжение. Лёгкое, как будто в глаза попал дым. Я моргнула. Жжение становилось всё сильнее.

Я потёрла глаза рукой.

Перед взглядом появились линии. Тонкие, зеленоватые, будто нарисованные поверх реальности. Складывались в прямоугольник — чёткий, с ровными краями, висящий прямо перед мужчиной. Внутри — текст. Строчки, столбцы.

Я, честно говоря, села на камни. Не специально. Просто ноги решили, что хватит.

Мужчина встревоженно шагнул вперёд.

— Стой, — сказала я машинально. — Одну секунду.

И уставилась в таблицу перед глазами.

[ АНАЛИЗ ]

──────────────

Имя: Вельтор Ишиками, 37 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: синий

Статус: правитель деревни Смелый Валун

Опасность: не опасен

──────────────

Я моргнула. Таблица никуда не делась.

Снизу — маленькое окошко с фразой.

Uellap, vanetlet ibit? ~ Вы в порядке?

Я смотрела на это несколько секунд.

Потом открыла рот. И из него вылетело:

Etanelv ibit. ~ Я в порядке.

Я захлопнула рот.

Мужчина смотрел на меня с нескрываемым облегчением.

— Всё-таки вы говорите на межвортексном, — сказал он. Я его поняла. Каждое слово, чисто и ясно, будто всю жизнь говорила на этом языке. — Я уже испугался. Подумал, вам память отшибло.

— Да... — Я сглотнула. — Извините. Головой ударилась, — соврала я.

Получилось неловко. В прошлой жизни я врала плохо — просто говорила, что думала, и всё. Это редко кому нравилось, зато совесть была чистая.

— Вы не из Смелого Валуна? — Он наклонил голову. — Я всех своих знаю. Вас вижу впервые.

— Да. Я тут... проездом, — сказала я. Заикнулась на последнем слове.

Вельтор посмотрел на мои босые ноги. На порванный халат. На лицо в царапинах. Лицо у него было вежливое, но глаза говорили: очень интересный проезд.

— Пойдёмте, — сказал он. — Моя жена обработает ваши царапины.

Он кивнул на мою руку. Я инстинктивно прижала её к боку — та самая царапина.

Потом опустила взгляд.

Царапина почти затянулась. Не совсем — след ещё виден, рука испачкана — но царапины, которую я видела несколько минут назад, уже не было. Странно. Наверное, была совсем неглубокой. Быстро запеклась.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я пойду... дальше!

— Н-но...

— Не стоит, правда!

Я развернулась и зашагала прочь — быстро, уверенно, с видом человека, у которого есть чёткий план. Ноги ещё не до конца понимали, что от них хотят, но я делала всё возможное чтобы это не было заметно.

За спиной Вельтор что-то сказал себе под нос. Собака тявкнула. Потом всё стихло.

Я отошла на приличное расстояние и остановилась за толстым деревом.

Тааааак. Что сейчас вообще произошло?

По порядку.

Первое: из глаз появляются таблички с информацией о людях. Включается от злости или стресса. Это ненаучно, необъяснимо и слегка пугает. Будем называть это... Анализ. Хорошее слово. Точное.

Второе: я заговорила на языке, которого не знала. Язык называется межвортексный — значит это не единственный язык в этом мире. Интересно. И даже логично.

Третье: Вельтор Ишиками — добрый мужик с охотничьей собакой, который просто хотел помочь девушке без сознания в лесу. Не похититель. Верю. Наверное.

Таблицы в глазах пропали — моргнула пару раз, и они выключились. Глаза чуть ныли.

Я потёрла веки и выдохнула.

Ну и ну.

Живот сказал своё слово — громко, требовательно, без лишних предисловий.

— Да, знаю, — сказала я вслух. — Я работаю над этим.

Можно было пойти в тот... Как его... Смелый Валун. И попросить поесть. Логично. Там люди, еда, крыша над головой.

Но Анализ Анализом, а доверять незнакомому мужику в незнакомом мире с первого раза я была не готова. Таблица говорит «не опасен» — а таблица откуда взялась? Из моей головы. Которая сегодня пережила смерть и переселение в другое тело. Не самый надёжный источник информации, если честно.

Я выглянула из-за дерева. Вельтор ушёл. Впереди между деревьями светлело — открытое пространство. Что там — непонятно.

Я поправила порванный халат и пошла вперёд.

Ноги, руки, голова — всё при мне. Какая-то непонятная способность к Анализу — тоже. Язык появился сам по себе — уже хорошо.

Погнали.

──────────────────────────────────────────────────────

Если вы уже добрались сюда и книга вам интересна — буду очень рада добавлению в библиотеку и лайкам. Так книга не потеряется, а вы поможете “Анализу” подняться выше на сайте!

Спасибо за чтение, лайки и комментарии — для автора это правда очень важно <3

Глава 2. Выжить по науке

Опушка встретила меня светом.

Я вышла из леса. Солнышко уже садилось. Если в этом мире солнце садится так же, на западе, то я знаю все стороны света. Уже что-то.

Передо мной расстилался луг — широкий, с высокой травой. И тем самым ручьём, который уходил куда-то вправо и терялся за холмом. Вдалеке, почти у горизонта, темнела полоска другого леса. Между мной и им — открытое пространство, никаких построек, никаких дорог, которые я могла бы разглядеть.

Я стояла и методично осматривалась.

Нужны еще факты, для спокойствия на душе.

А факты говорили следующее: я одна, босая, в рваном больничном халате, без еды, без воды. Ладно, ручей есть, уже хоть что-то. Но без крыши над головой и без малейшего понимания, где нахожусь. Вот, что главное. Солнце через несколько часов зайдёт. Ночью станет холоднее.

Паника была бы логичной реакцией.

Но я уже отпаниковала своё в лесу. Хватит.

Итак. Приоритеты. Вода — есть. Еда — нет. Инструмент — нет. Огонь — нет. Укрытие — нет. Начнём с инструмента, потому что без него всё остальное сложнее.

Я огляделась в поисках камней.

Их было много — луг лежал на каменистой почве, и из земли то тут, то там торчали острые выступы. Я пошла вдоль опушки, разглядывая поверхность под ногами. Нужен был обсидиан — или что-то похожее. Вулканическое стекло. В книге по геологии, которую я читала лет в шестнадцать от скуки, был целый раздел про него. Проблема в том, что обсидиан — результат быстрого охлаждения лавы. И что-то бывших или действующих вулканов я не вижу.

Обсидиан раскалывается с раковистым изломом — как настоящее стекло. Скол даёт край, такой тонкий, что острота сравнима с хирургическим скальпелем. Не в том смысле, что хирурги ходят с камнями в кармане, — просто физически, на уровне молекул, край обсидиана тоньше любого металлического лезвия. Некоторые хирурги в микрохирургии используют именно такие лезвия для самых тонких разрезов.

Главный минус — хрупкость. Уронишь или ударишь не туда, то прощай инструмент.

Но на первое время сойдёт.

Я нашла его минут через десять — тёмный, почти чёрный, с характерным стеклянным блеском кусок, торчавший из земли у корней старого дерева. Размером с кулак, с одной стороны уже немного сколотый. Не знаю, обсидиан это или нет, но попробовать стоит. Очень похож на тот, что видела на картинках в книге.

Я подняла его, повертела в руках. Тяжёлый. Плотный. То, что надо.

Теперь — расколоть.

Я нашла большой плоский камень, положила "обсидиан" на него, подобрала булыжник поменьше и примерилась. Удар должен быть резким, точным, под углом — не молотить сверху вниз, а бить наискосок, чтобы скол пошёл ровно. Я видела это на видео однажды, в документальном фильме про первобытных людей. Казалось простым.

Первый удар — мимо.

Второй — кусок слетел с камня и чуть не укатился в траву.

Я поймала его, вернула на место, поморщилась и попробовала ещё раз — медленнее, прицельнее. Удар. Хруст. Кусок раскололся на две неровные части, и от меньшей отлетел острый осколок, который тут же впился мне в палец.

— Ай! Не кусайся, камушек, — сказала я вслух.

Осколок был меньше сантиметра, но порез получился чистый и сразу начал кровить. Я зажала палец и посмотрела на результат.

Меньшая из двух частей лежала передо мной — удлинённая, с одной стороны тупая, с другой — с острым, почти прозрачным краем, который поймал свет и блеснул. Я осторожно, очень осторожно, провела большим пальцем другой руки вдоль этого края — и тут же убрала руку. Порез был мгновенным и почти безболезненным. Именно это и нужно.

Я подобрала длинную полосу коры, отставшую от соседнего дерева, намотала на тупой конец обсидианового осколка несколько раз, перехватила травяным жгутом. Получилось что-то отдалённо напоминающее рукоять.

Примитивно. Неудобно. Хрупко.

Но это был мой нож. Первый инструмент в новом мире, сделанный моими руками. И совсем не важно, настоящий это обсидиан, или местный аналог.

Я смотрела на него секунд пять с выражением, которое, наверное, было немного неадекватным для ситуации.

— Ладно, — сказала я наконец. — Погнали дальше.

Еда была следующей проблемой.

Живот уже не просто урчал — он недвусмысленно требовал внимания, и игнорировать его становилось всё сложнее. Я вернулась к опушке, где трава была гуще, и начала методично осматривать кусты.

Ягоды. Несколько видов, незнакомых мне совершенно.

Я присела на корточки перед первым кустом. Красные, круглые, размером с горошину, растут гроздьями. Листья — зубчатые, тёмно-зелёные, без запаха. Ягоды блестят, кожица плотная. Я оторвала кусок от нижнего края халата — ткань и так уже была рваной, хуже не станет — и начала собирать.

Собирала не думая, от голода. Красные, потом наткнулась на куст с тёмно-синими — тоже взяла. Нашла мелкие жёлтые, кислым запахом ударило в нос уже с расстояния — тоже в платок.

А потом увидела голубенькие.

Крупные, яркие, красивые. Прямо-таки соблазнительные. Они росли на невысоком кустике у самого ручья, листья широкие и мягкие, ягоды такие насыщенно-синие, что казались нарисованными. Я потянулась к ним.

И остановилась.

Секунду просто смотрела. Что-то было не так — не знала что, просто какое-то неясное ощущение. Но голод говорил: возьми, а голод в этот момент был громче всего остального.

Я снова потянулась к ягоде.

Глаза вспыхнули.

[ АНАЛИЗ — ОПАСНОСТЬ! ]

────────────────────────────────

Объект: Тошника обыкновенная

Опасность: ВЫСОКАЯ

Эффект: сильная рвота, обезвоживание, судороги при большой дозе

Летально: при употреблении более 10 ягод

────────────────────────────────

Я отдёрнула руку так резко, что чуть не упала назад.

Сердце колотилось. Я смотрела на красивые синие ягоды и думала о том, что едва не съела их просто потому что они выглядели аппетитно. Тошника. Рвота, обезвоживание, судороги. При большой дозе — летально.

— Спасибо, — сказала я вслух, не совсем понимая, кому говорю. Себе, наверное. Или Анализу. Или этому телу, которое каким-то образом знало, что я в опасности.

Я сидела и думала.

Анализ сработал сам. Я не просила, не концентрировалась, не злилась — просто потянулась к опасному, и он включился. Значит, есть какая-то защитная функция. Автоматическая. Полезно знать.

Полезно — это мягко сказано. Он только что спас мне жизнь.

Я посмотрела на свой платок с ягодами. Надо проверить всё, что набрала.

Я разложила ягоды на плоском камне и начала методично смотреть на каждую группу, ждать реакцию.

Красные — Анализ молчал. Ничего. Никакого сигнала. Я смотрела секунд десять — тишина.

Тёмно-синие — снова тишина. Никакой красной рамки, никакого предупреждения.

Мелкие жёлтые — молчание.

Я посмотрела на большую синюю ягоду, которую успела случайно захватить вместе с остальными. Анализ немедленно выдал красный экран с уже знакомой надписью. Тошника.

Я выкинула её в траву подальше.

Потом выдохнула и посмотрела на оставшееся. Три вида ягод, Анализ на всех молчит. Значит — есть можно.

Я попробовала красную осторожно, самую маленькую.

Сладкая. Слегка терпкая, но приятная. Я жевала медленно, ждала — ничего плохого. Тогда взяла ещё. Потом тёмно-синюю — та оказалась очень сладкой, почти приторной, с густым соком. Жёлтая ударила кислотой так, что я непроизвольно сморщилась и зажмурилась.

— Ох, — сказал мой рот сам по себе.

Но Анализ молчал. Значит, можно есть.

Я ела медленно, аккуратно, стараясь не торопиться — желудок после долгого голода не любит резких движений, это я знала из медицинских книг. Съела примерно половину того, что набрала, остальное завязала в платок — на потом.

Живот всё ещё ворчал, но уже примирительно, а не требовательно.

Хорошо.

Огонь. Следующий этап пещерного человека. А именно так я себя и ощущала. Ещё чуть-чуть, и пойду с копьем на мамонта.

Я нашла сухую палочку и подходящее полено с углублением — всё по правилам, всё как в книгах про выживание. Вставила палочку в углубление, начала тереть между ладонями, быстро и равномерно, как написано.

Ничего.

Ладони покраснели через три минуты. Через пять начали гореть. Через десять я остановилась, подула на них и посмотрела на результат своих усилий — едва тёплое полено и ни одного мелкого пламени.

— Замечательно, — сказала я.

Теория и практика снова разошлись. В теории трение дерева о дерево даёт температуру достаточную для возгорания деревяшки. На практике, видимо, это требовало либо особого умения, либо особой древесины, либо я что-то делала неправильно.

Скорее всего, всё сразу.

Я попробовала ещё раз — на этот раз с другой палочкой, потоньше. Тёрла дольше, сильнее, пока руки не начали дрожать от усилия. Полено чуть потемнело в месте трения. Запахло палёным деревом. Но огонька не было.

Я бросила палочку и сказала в пространство несколько слов, которых, пожалуй, не стоит слышать никому.

Потом огляделась.

Камни. Повсюду камни — луг лежал на каменистой почве. Я задумалась.

Кремень. Вот что нужно. При ударе кремня о сталь — или о другой твёрдый минерал — получается искра. Стали у меня не было, но камней было сколько угодно. Задрав остатки халата как передник, я начала собирать всё, что попадалось под руку — серые, коричневые и куча-куча других.

Получилась целая охапка.

Я опустила их кучей на большой плоский камень и стала смотреть. Нужен был кремень — он обычно серовато-коричневый, с восковым блеском, на изломе светлее. Или пирит — «золото дураков», золотисто-жёлтый, тяжёлый.

Я перебирала камни один за другим, откладывая в сторону те, что казались неподходящими.

И уронила горсть.

Камни посыпались на нижний плоский с сухим треском — и один из них, серенький, невзрачный, дал при падении короткую яркую искру.

Я замерла.

Потом подняла его — небольшой, серовато-коричневый. Ударила им о большой камень.

Искра.

— Есть! — сказала я громко, и птица в кустах испуганно взлетела.

Я не извинилась. Мне было слишком хорошо.

Кремень — или что-то достаточно похожее на него — был у меня в руках. Теперь нужен хворост. Я нарвала сухой травы, нашла кусочек трухлявой коры, смяла в рыхлый комок. Ударила кремнем о другой камень над этим комком — искры посыпались щедрее, чем я ожидала. Моя кучка затлела почти сразу.

Я дула осторожно, ровно — не резко, чтобы не погасить, а тихо и методично. Дым стал гуще. Потом появился крохотный оранжевый огонёк.

Я добавила сухой травы, потом тонких веточек, потом ветки потолще. Огонь рос медленно, капризно, норовил погаснуть при каждом неловком движении. Но я была терпеливой — в больнице этому учишься хорошо.

Через двадцать минут передо мной горел настоящий небольшой костёр.

Я смотрела на огонь и чувствовала что-то очень странное. Гордость? Может быть... Что-то похожее на удовлетворение....

— Это я сделала, — сказала я тихо. — Сама.

Никто не ответил. Луг молчал, костёр потрескивал.

Этого было достаточно.

Я сидела ещё несколько минут, просто глядя на огонь. Потом вспомнила про Анализ.

Интересно — на живые существа он реагировал. На Вельтора выдал целую таблицу. На ягоды — предупреждение. А на неживое? Я уставилась на камень рядом с собой. Смотрела секунд тридцать — ничего. Потом на траву у ног. Тоже ничего. Потом на пламя костра.

Что-то мелькнуло. Едва заметно — не таблица, не предупреждение, просто смазанный контур, будто система пытается что-то сказать, но не может собраться с мыслями. Буквально долю секунды, и всё погасло.

Я моргнула.

Значит, работает. Просто я пока не умею.

Интересно. Очень интересно. Мозг начал прикидывать варианты — что именно нужно сделать иначе, сконцентрироваться глубже, расслабиться, представить что-то конкретное? Но это потом. Сначала — укрытие.

Укрытие я строила до темноты.

Ничего сложного — я читала про шалаши и примитивные навесы достаточно, чтобы понять принцип. Нашла два дерева на опушке, растущих примерно в метре друг от друга, перекинула между ними длинную ветку. На неё навалила других веток, покрытых густой листвой, создав что-то вроде наклонного навеса. Внутри постелила сухую траву — не особо и мягко, но лучше, чем голая земля.

Костёр перетащила ближе — насколько это было возможно, чтобы не воспламениться за ночь.

Темнело быстро. Я сидела у огня, ела оставшиеся ягоды маленькими порциями и смотрела на небо.

Небо было не моим.

Я это поняла сразу, как только появились звёзды — слишком много, слишком яркие, и ни одного знакомого созвездия. Никакой Большой Медведицы, никакого Ориона, никакого Полярной звезды в привычном месте. Просто огромное, незнакомое небо над головой.

Я смотрела на него долго.

Было не страшно. Просто... тихо.

Мелисса умерла в восемнадцать лет в больничной палате. Это факт. Она была одна — без родителей, без бабушки, без друзей, которых у неё по большому счёту никогда и не было. Умерла тихо, почти незаметно для того мира.

А потом проснулась здесь.

Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Огонь потрескивал. Где-то в темноте пела ночная птица — незнакомая, с чистым, высоким голосом.

Хорошо, что не страшно.

Но плохо, что одиноко.

Я смотрела на звёзды и думала о том, что у меня есть нож, есть огонь, есть еда на ближайшее время. Есть Анализ, который непонятно как работает, но уже спас мне жизнь. Есть ноги, которые ходят. Есть голова, которая думает.

Это больше, чем было вчера.

А ещё — мне нужно имя.

Мелисса — это там, в том мире, в той жизни. Здесь меня никто так не знает. Здесь вообще никто меня не знает. И если мне предстоит выживать в этом мире — а судя по всему, именно это мне предстоит, — то нужно что-то своё. Что-то, что подходит этому месту, этому телу, этой жизни с чистого листа.

Я смотрела на незнакомые звёзды.

Мир. Я в новом мире. Мире, который мне ещё только предстоит понять. Мире, который одновременно пугает и притягивает так, что даже одиночество немного отступает.

Мир...

Мира.

Мира. Коротко и просто. То, что надо.

— Мира, — сказала я вслух.

Голос прозвучал в темноте — незнакомый, чуть ниже моего прежнего, — и имя в нём прозвучало правильно. Как будто так и должно быть.

— Меня зовут Мира, — повторила я немного громче. — Мне восемнадцать лет. Я нахожусь неизвестно где. И у меня есть план!

Последнее было преувеличением — никакого чёткого плана не было, если честно. Но звучало хорошо, как цитата из фильма.

Я улеглась на траву под навесом, попытавшись укрыться стогами собранной травы.

Заснуть удалось быстро — тело устало за день сильнее, чем я думала.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон — огни.

Далеко, за лугом, у подножия холма — тёплые, жёлтые, неподвижные. Много огней, близко друг к другу.

Смелый Валун.

Деревня была совсем рядом.

Я смотрела на эти огни и думала: завтра. Не сегодня — сегодня уже тёмно, я устала. Да и врываться в незнакомую деревню ночью в рваном халате с первобытным ножом — это не лучший способ произвести первое впечатление.

Завтра.

Но сначала надо разобраться с одеждой.

Я закрыла глаза.

Меня зовут Мира. И у меня есть завтра.

Это немало.

Глава 3. Смелый Валун

Утро пришло тихо.

Я проснулась от птиц — незнакомых, с короткими звонкими трелями, совершенно не похожими ни на одну птицу из моей прошлой жизни. Костёр догорел ночью, от него осталась горстка золы и едва тёплые угли. Навес выстоял. Трава под боком была влажной от росы.

Я лежала и смотрела на небо сквозь щели между ветками.

Светло-голубое, чистое, без единого облака. Солнце только вставало — где-то там, за деревьями, оно окрашивало горизонт в тёплый оранжевый. Птицы пели. Где-то журчал ручей.

Я улыбнулась.

Просто так. Без повода. Потому что было утро, и я его видела.

В прошлой жизни я тоже видела утро — в окно больничной палаты, в щель между шторами, которые никогда не открывались полностью. Серый свет на белом потолке. Запах хлорки и казённой еды. Скрип тележки в коридоре.

Здесь пахло травой и хвоей. И ещё чем-то сладким — может, теми красными ягодами с куста у опушки.

Я встала.

Медленно, потому что тело всё ещё привыкало к тому, что ему можно вставать самому. Потянулась — руки вверх, позвоночник хрустнул тихонько, мышцы отозвались лёгкой ноющей болью после вчерашнего дня. Хорошая боль. Живая.

Я сделала несколько шагов по траве — босиком, по росе. Холодная, щекочущая, совершенно реальная.

Мелисса никогда не ходила по мокрой траве.

Я остановилась.

Мелиссы больше нет. Есть Мира. И Мира ходит по мокрой траве, потому что может. Потому что у неё есть ноги, которые работают, и утро, которое никто не отбирает.

Я дошла до ручья, умылась — вода обожгла лицо холодом, — съела оставшиеся ягоды из платка, запила водой из сложенных ладоней. Позавтракала, если можно так назвать, горстку кислянки и пару краснушек.

Потом посмотрела в сторону холма.

Там, где вчера ночью светились огни, сейчас поднимался лёгкий дымок над крышами. Смелый Валун просыпался.

Ладно. Пора на разведку.

Забор деревни был высоким — метра три, из толстых потемневших брёвен, плотно пригнанных друг к другу. Я обошла его вдоль, стараясь держаться у самой стены и не шуметь. Трава здесь была примята — видно, что вдоль забора ходили часто.

Щель нашлась быстро — два бревна рассохлись, между ними образовался зазор в несколько сантиметров. Я прижалась к нему и заглянула.

Деревня жила своей жизнью.

Женщины у длинных верёвок развешивали бельё — аккуратно, прищепками из деревянных щепок, выровняв каждую вещь. Дети бегали по утоптанной площадке с деревянными мечами — настоящая битва, со стратегией и криками.

— Я тебя убил! Ты мёртвый!

— Ничего подобного, это не считается, ты попал по щиту!

— Какому щиту, у тебя нет щита!

— Есть! Я его придумал только что!

Я невольно улыбнулась. Дети везде одинаковые.

Мужчины таскали камни к строящейся стене в дальнем конце деревни — тяжёлые, явно неудобные блоки, которые носили по двое. Тропинки между домами были аккуратно выложены чем-то похожим на плиты. Нигде не было видно луж, грязи, мусора.

Чисто. Удивительно чисто для средневековой деревни.

Я читала про средневековье много — не потому что интересовалась историей специально, просто в больничной библиотеке было полно исторических книг. И везде одно и то же — антисанитария, болезни, запахи, от которых даже на бумаге становилось не по себе.

Здесь пахло деревом и свежим хлебом.

Я переместилась чуть правее, к другой щели — отсюда был виден угол центральной площади. Двое мужчин стояли рядом с большим камнем. Не таскали его. Не обрабатывали. Просто стояли и — камень медленно поднимался над землёй.

Я моргнула.

Камень висел в воздухе. Сантиметров двадцать над землёй, неподвижно, и у обоих мужчин руки были вытянуты в его сторону, а от ладоней тянулось что-то — не совсем видимое, что-то вроде лёгкого марева, как горячий воздух над асфальтом летом.

— Так тут ещё и магия есть? Кошмар, куда я попала, — шёпотом произнесла я.

Камень плавно опустился на нужное место в стене. Мужчины переглянулись, кивнули друг другу и пошли за следующим.

Я смотрела на это и пыталась встроить увиденное в какую-то систему. Ткачи. В табличке Анализа так было написано. Значит, они буквально ткут что-то — энергию? Материю? Пространство? Судя по камню — работают с физическими объектами. Синий резонанс Вельтора не давал покоя. Иерархия? Разные типы? Разделения на цвета?

Размышления прервал резкий хруст над головой.

Я подняла взгляд.

На верхушке трёхметрового забора — прямо над моей головой — сидел молодой парень. Лет двадцати на вид, с короткими тёмными волосами, в простой рубахе, и смотрел на меня сверху вниз с таким выражением, словно поймал государственного преступника.

— Ты чего тут делаешь?! — рявкнул он. — Шпион? Назовись, живо!

— Я... я...

Парень спрыгнул с забора — три метра вниз, приземлился мягко, как кошка. Его глаза вспыхнули красным. Мои, в свою очередь, тоже. Только зеленым. Анализ будто кричал у меня в голове.

[ АНАЛИЗ — ВЫСОКАЯ ОПАСНОСТЬ ]

────────────────────────────────────

Имя: Рю Ишимару, 7 лет

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: красный

Статус: стража деревни Смелый Валун

Опасность: ВЫСОКАЯ

────────────────────────────────────

! ПРОТОКОЛ ЭКСТРЕННОЙ РЕГЕНЕРАЦИИ АКТИВИРОВАН

! СТАТУС НОСИТЕЛЯ — ЗДОРОВ

! НЕСЕРЬЁЗНЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ ВОССТАНОВЛЕНЫ

────────────────────────────────────

Я почувствовала лёгкое покалывание — по рукам, по щекам, по ступням. Как будто кто-то провёл тёплой ладонью по царапинам. Я машинально опустила взгляд на руку — там, где вчера был порез от обсидиана, была чистая, ровная кожа. Ни следа.

Но это потом. Это потом.

Рю крикнул последнее предупреждение, и из-под его ног начали подниматься мелкие камни — осыпаясь, они вытягивались в тонкие острые прутики, нацеленные прямо в меня. Я зажмурилась и выставила руки вперёд.

Удара не было.

— Ты совсем сдурел, Рю?! Идиот, погаси резонанс, живо!

Я открыла глаза.

Вельтор Ишиками стоял рядом с мальчиком, держа его за руку. Каменные прутики осыпались на землю обычной щебёнкой. Глаза у Вельтора горели синим — два ровных синих огня вместо зрачков.

— Господин Ишиками, она же шпион! Она за забором сидела и подглядывала!

— Иди отсюда, Рю. Я сам разберусь. Тебе ещё семь лет, а ведёшь себя, как король Лаписа.

Я медленно опустила руки.

Подождите. СЕМЬ?

Я ещё раз посмотрела на строчку в таблице Анализа. Рю Ишимару, 7 лет. Чётко и недвусмысленно. Семь лет. Этому существу, которое только что прыгнуло с трёхметрового забора и едва не нашпиговало меня каменными стрелами, было семь лет.

Я решила отложить это открытие на потом. Туда же, куда царапины.

Рю гневно посмотрел на меня — взглядом человека, которому испортили охоту на опасного преступника, — и одним прыжком вернулся на верхушку забора. Красное пламя в глазах погасло. Он ещё раз смерил меня взглядом и скрылся за стеной.

Вельтор повернулся ко мне. Синие огни в его глазах тоже угасли — снова обычные тёмные глаза, немного усталые.

— Здравствуй. Прости за это... недоразумение. Он ещё юн и многого не понимает.

— Н-ничего, — промямлила я. — Всё в порядке.

Голос предательски дрогнул на последнем слове.

— Всё-таки пришла, — сказал Вельтор. Без упрёка, просто констатация факта. — И у меня есть подозрение, что ты тут явно не «проездом». Я прав?

Я вздохнула.

— Да. Простите, я соврала вам. Я не шпион, клянусь.

— Верю. — Он чуть улыбнулся. — У шпионов хотя бы какой-то резонанс должен быть. Я не чувствую в тебе энергии. Ты же не Ткач?

Ткач. Та самая приписка в скобках после расы. Значит, это не просто слово — это отдельная категория людей.

— Нет. Я не Ткач.

— Пройдём, — сказал он просто. — Моя жена испекла лепёшки. Накормим тебя. И, судя по твоему виду, тебе нужна новая одежда.

Я осмотрела себя. Рваный больничный халат, от которого осталось уже совсем немного — только белый цвет и воспоминание о том, что это когда-то была ткань. Я молча кивнула.

Деревня изнутри оказалась ещё чище, чем снаружи.

Я шла рядом с Вельтором и смотрела на всё сразу — на дома с аккуратными огородами, на верёвки с бельём, на детей, которые теперь разглядывали меня с нескрываемым любопытством из-за заборов. Тропинка к дому Вельтора была выложена плиткой — светлой, почти мраморной на вид, ровной и плотно подогнанной. Вдоль неё росли какие-то невысокие кусты с мелкими розовыми цветами.

Я привыкла читать про средневековье как про нечто грязное и шумное. Здесь было тихо и пахло хлебом.

Чуть в стороне молодой парень лениво шуршал метлой, подметая и без того чистую площадку. Дети у большого деревянного таза с водой мылись — настоящим мылом, чёрным, как смола. Пена пузырилась на маленьких руках, дети хохотали и брызгались.

Мы проходили мимо большого здания с распахнутыми настежь окнами. Я машинально подняла взгляд на вывеску над дверью — Анализ тут же перевёл: «Больница».

В окне я увидела молодую женщину в светлой одежде. Она стояла над перебинтованным мужчиной, положив руки ему на плечи, — и руки её светились ровным зелёным светом. Мужчина лежал с закрытыми глазами, лицо спокойное.

Магия лечения. Надо же.

Я тоже лежала. Только меня лечили капельницами и таблетками, от которых тошнило три дня подряд.

По пути Вельтор здоровался с каждым встречным — и каждый встречный отвечал ему с такой теплотой, будто не видел его месяц. Кто-то пожимал руку, кто-то кланялся, одна пожилая женщина схватила его за рукав и что-то зашептала, и Вельтор слушал серьёзно, кивал. Уважали его здесь по-настоящему — не из страха, это было видно.

— Вы правитель деревни, господин Ишиками? — спросила я. Подтвержу способности Анализа.

— Да… Двенадцать лет уж как, — ответил он. — С тех пор, как умер мой отец.

Сказал просто, без надрыва. Я кивнула и больше не спрашивала.

Дом Вельтора был немного больше остальных — не дворец, просто просторный крепкий дом с двускатной крышей и широким крыльцом. На крыльце стояли деревянные горшки с зеленью. Дверь была открыта.

— Дорогая, я дома! — крикнул Вельтор, входя.

Из глубины дома донёсся ответный голос — мягкий, невысокий. Вельтор жестом пригласил меня сесть на скамью у входа и пошёл навстречу шагам.

Женщина вышла через минуту.

Невысокая, с тёмными волосами, убранными в простой узел на затылке — аккуратный, без единой выбившейся пряди. Лицо округлое, спокойное, с тёплыми карими глазами, в которых сразу читалось что-то домашнее — такое бывает у людей, которые умеют создавать вокруг себя тепло без всяких усилий. Руки — с аккуратно подстриженными ногтями и чуть огрубевшими от работы пальцами. Она оглядела меня быстро и без осуждения, потом что-то тихо сказала мужу.

Анализ мигнул: Миса Ишиками, 34 года.

Миса кивнула мне с лёгкой улыбкой и сделала приглашающий жест — пойдём.

Я встала и пошла за ней, чуть пошатываясь — ноги всё ещё были не совсем уверены в себе после вчерашнего.

Ванная комната пахла хвоей.

Резко, с первого же шага — приятно, но неожиданно. Большой деревянный таз почти до краёв был наполнен водой, накрытой слоем пены — белой, плотной, пахнущей смолой и чем-то травяным. На полках вдоль стены стояли небольшие стаканчики из дерева — в каждом что-то тёмное, маслянистое, разных оттенков.

— Сможешь сама искупаться, девочка? — спросила Миса. — Да, кстати, как тебя зовут?

— Мира, — сказала я.

Получилось тихо. Немного грустно — я сама не ожидала этой интонации, она вышла сама.

— Красивое имя. А фамилия есть? Или род?

— Я... не помню. Я ударилась головой. Сильно.

Миса посмотрела на меня секунду — внимательно, но без лишних вопросов.

— Поняла. Тогда будь аккуратнее — у нас тут пол скользкий.

Она вышла и прикрыла дверь.

Я разделась — халат снялся почти сам, он и так держался на честном слове — и осторожно тронула воду рукой.

Горячая.

Очень горячая.

Я убрала руку. Потом снова потрогала. Нет, это не ошибка, вода была действительно горячей до степени «они что, сварить меня собрались?».

С первой попытки я не залезла — нога моментально нашла причину отдёрнуться. Со второй — тоже. С третьей, зажмурившись и тихо зашипев сквозь зубы, я всё-таки погрузилась.

Боль от жара прошла секунд через тридцать.

Потом стало хорошо.

Очень хорошо. Так хорошо, что я несколько минут просто сидела, вытянув ноги, и смотрела в деревянный потолок. Мышцы, которые ныли со вчерашнего дня, отпускало медленно, слой за слоем. Ступни, исцарапанные об камни, — хотя царапин, судя по Анализу, уже нет, — размягчились.

Я потянулась к полке со стаканчиками. Понюхала один — резкий, хвойный. Другой — сладкий, цветочный. Третий — почти без запаха, но маслянистый на ощупь. Выбрала цветочный, капнула в воду. Пена стала гуще.

В какой-то момент дверь приоткрылась — тихий стук, и на пороге появилась рука Мисы с аккуратно сложенной одеждой.

— Оставлю здесь, — сказала она из-за двери. — Не торопись.

— Спасибо, — ответила я.

Дверь закрылась.

Я искупалась медленно, тщательно — впервые за... сколько? В прошлой жизни меня мыли санитарки, специальными салфетками, потому что ванна была исключена. Здесь я мылась сама. Горячей водой. С маслом, которое пахло цветами.

Мелочь. Совершенная мелочь.

Я едва не расплакалась над этой мелочью.

Одежда оказалась простой — широкие штаны из плотной ткани, тёмно-серые, и длинная туника навыпуск, светлая, с вышивкой по вороту.

Штаны сели хорошо. Даже лучше, чем хорошо — в талии держались без ремня, в ногах не тянули. Я немного удивилась.

Туника.

Я надела её и посмотрела вниз.

В больничной палате дети, с которыми я лежала, назвали бы это «оверсайз». Туника была размера на три больше нужного — плечи съехали, ворот норовил сползти, подол доходил почти до колен. Я попробовала подвязать её поясом — пояса не было. Подоткнуть в штаны — выглядело ещё хуже.

Ладно.

Я вытерлась полотенцем — красивым, с вышитым по краю узором, явно ручной работы — и вышла из ванной.

Вельтор сидел за столом, что-то разглядывая на листе бумаги. Поднял голову. Посмотрел на меня. И засмеялся — не обидно, от души, запрокинув голову.

— Ха-ха, извини, Мира, под твой размерчик больше ничего не нашлось.

— Нет, нет, — я замахала руками. — Простите, что пришлось возиться со мной. Всё замечательно.

— Брось. Как тебе ванная? Жена сделала её для меня — не слишком горячо было?

Я секунду подумала.

— Как в аду, господин.

Вельтор расхохотался на весь дом. Из кухни донёсся тихий смех Мисы — она прикрыла рот рукой, но плечи всё равно тряслись.

— Садись, — сказал Вельтор, отсмеявшись и утирая глаза. — Налетай. А после еды расскажешь мне, кто ты и откуда взялась.

На столе стояли лепёшки — горячие, с хрустящей корочкой, рядом плошка с чем-то тёмным, похожим на варенье. Я села. Взяла лепёшку. Откусила.

Тёплая. Мягкая внутри. С лёгкой кислинкой.

Я жевала и думала о том, что впервые за два дня мне по-настоящему хорошо. Не «терпимо» и не «справляюсь» — а хорошо. Тепло, сыто, чисто.

Вельтор ждал. Терпеливо, не торопил.

Я доела лепёшку, взяла вторую. Подумала.

— Я издалека, — сказала я наконец. — Очень издалека. Настолько, что вы, скорее всего, не слышали о таком месте.

— Попробуй.

—Москва, — сказала я. И добавила, чуть тише: — Но это неважно. Туда я не вернусь.

Вельтор посмотрел на меня внимательно. Долго. Потом кивнул — без лишних вопросов, без недоверия.

— Понял. И куда ты теперь?

Я посмотрела на лепёшку в руках.

— Пока не знаю. Я ударилась сильно головой и почти ничего не помню. Хочу понять, как устроен этот мир. Ткачи, резонансы, — я кивнула в сторону окна, — как вы двигаете камни без рук. Мне нужно разобраться.

— Почему?

Я подумала секунду.

— Потому что я всегда разбираюсь в том, куда попадаю. Иначе не умею.

Вельтор снова кивнул — на этот раз с чем-то похожим на одобрение.

— Оставайся пока, — сказал он. — У нас есть свободная комната. Поживёшь, осмотришься, разберёшься. А потом решишь.

Миса поставила на стол третью лепёшку — прямо передо мной, без слов.

Я посмотрела на неё. Потом на Вельтора. Потом снова на лепёшку.

— Спасибо, — сказала я. — Я... спасибо.

Больше слов не нашлось. Но, кажется, их и не требовалось.

Глава 4. Комната с окном

Я проснулась от запаха хлеба.

Не от будильника, не от скрипа каталки в коридоре, не от санитарки, которая пришла мерить давление в семь утра. От запаха.

Я лежала минуту, пытаясь понять, где нахожусь. Низкий потолок из тёмного дерева, балка прямо над головой. Узкое окошко в торце, через которое лился белый утренний свет — холодный, чистый, какой бывает только в первые часы после рассвета. Кровать узкая, простыня грубоватая, но плотная и пахнущая чем-то травяным. Сундук у стены. Маленький столик. Всё.

Комнатушка под крышей в доме господина Ишиками.

Я повернулась на бок, и мышцы недовольно отозвались — спина, плечи, икры, всё подряд. Вчера меня водили, как тележку с углём, по всей деревне, потом я сидела за столом, потом два часа отмокала в адском кипятке госпожи Ишиками. Мышцы об этом помнили.

Хорошая боль. Живая.

Я села на кровати. Босые ноги коснулись деревянного пола — прохладного, гладкого, отшлифованного годами. Пол слегка скрипнул, когда я перенесла на него вес. Я замерла, прислушалась — в доме уже двигались. Тихие шаги внизу, лёгкое позвякивание посуды, приглушённый женский голос, что-то напевающий без слов.

Запах хлеба усилился. К нему прибавилось что-то сладковатое — мёд, наверное. Или сироп.

Я встала.

Спокойно, без удивления, без той вчерашней паники. Просто встала, потянулась — позвоночник тихо хрустнул в двух местах, — и пошла к окну.

За окном открывался вид на двор Ишиками. Утоптанная земля, длинная верёвка, на которой висели пучки сухих трав. Дальше — забор, за забором — крыши соседних домов, ровные, аккуратные, с тонкими полосками дыма из печных труб. А ещё дальше — горы. Не очень высокие, покатые, поросшие тёмным лесом, с белыми пятнами снега на самых вершинах, хотя погода была явно не зимняя.

Красиво.

Я постояла секунду, просто впитывая. Потом вспомнила, что пахнет хлебом, и желудок сообщил мне об этом отдельно и очень настойчиво.

Одежда лежала на сундуке. Та самая, которую мне вчера дала госпожа Ишиками — широкие штаны и большая туника. Я переоделась быстро, плеснула воды из кувшина в деревянную миску, умылась. Вода была холодной, ледяной даже, и сон окончательно слетел с лица. Хорошо.

Спустилась вниз.

Кухня была небольшой и удивительно светлой. Окно над столом, печь в углу, аккуратные полки с глиняной посудой, связки сухих трав на крюках под потолком. Госпожа Ишиками стояла у длинного дощатого стола, рукава закатаны до локтей, руки в муке по запястья. Перед ней лежал большой ком теста — белый, упругий, с лёгким блеском. Она месила его уверенно и ритмично, всем телом, плечами помогая ладоням.

Меня заметила сразу. Подняла голову, улыбнулась.

— Доброе утро, Мира. Хорошо спала?

— Доброе утро, госпожа Ишиками. Очень хорошо, спасибо.

Анализ уже работал автоматически, переводя их и мои слова сразу.

Она кивнула на лавку у стены.

— Садись. Лепёшки будут готовы скоро. Чай стоит на печи, налей себе сама, не стесняйся.

Я подошла к печи. На широком плоском камне сверху стоял глиняный чайник, тёплый на ощупь. Рядом — две чашки. Я взяла одну, налила. Над чашкой поднялся пар, пахнуло чем-то травяным — мятой, кажется, и ещё чем-то незнакомым, но приятным, чуть терпким.

Села на лавку. Обхватила чашку обеими руками. Тёплая.

Госпожа Ишиками снова занялась тестом. Я смотрела, как двигаются её руки — спокойно, точно, без единого лишнего движения. Так делают вещи люди, которые делали их тысячу раз и сделают ещё тысячу.

— Мира, — она не отрывалась от теста. — Хочешь помочь?

Я моргнула.

— Я... не умею, — сказала я честно. — Совсем.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем…

Госпожа Ишиками подняла на меня глаза. В них не было ни удивления, ни жалости — просто внимательное, тёплое любопытство.

— Тогда я тебя научу. Иди сюда. Только руки сначала помой.

Я поставила чашку и подошла к ней. У стола стоял ещё один кувшин с водой и таз. Я вымыла руки — тщательно, до запястий, как меня учили в больнице много лет назад. Старая привычка, которую тело запомнило крепче, чем хотелось бы.

— Закатай рукава.

Я закатала.

Госпожа Ишиками отщипнула кусок теста от своего большого кома, размером примерно с яблоко, и положила передо мной на присыпанную мукой поверхность.

— Сначала просто помни. Не сильно. Чувствуй, какое оно.

Я положила ладони на тесто.

Тёплое.

Мягкое и одновременно упругое — оно поддавалось под пальцами, но возвращалось обратно, когда я убирала руки. Живое какое-то. Я несколько секунд просто стояла и трогала его, наклонив голову, как ребёнок, которому дали в руки незнакомую игрушку.

— Хорошее тесто, — сказала госпожа Ишиками рядом. — Послушное. Старое уже умеет ругаться, а это ещё молодое, спокойное.

Я улыбнулась — невольно.

— У теста есть характер?

— У всего есть характер. У дерева, у глины, у огня в печи. Даже у воды в колодце. Просто люди в основном слишком торопятся, чтобы это заметить.

Я думала об этом, разминая комок ладонями. У всего есть характер. Очень похоже на то, что я сама подумала про мир в целом — что в нём есть структура, которую большинство просто не видит. Только госпожа Ишиками говорила это иначе, мягче, без слова "структура". Но сути это не меняло.

— Теперь сложи пополам. И от себя, ладонями — ты не давишь, ты гладишь.

Я попробовала. Сложила. Погладила. Тесто прилипло к ладони, потянулось за рукой, оторвалось с тихим неохотным звуком.

— Слишком быстро, — мягко сказала госпожа. — Не торопись. Тесто не любит, когда его дёргают.

Я сбавила темп.

Сложила. Погладила. Сложила. Погладила.

Минуту мы работали молча. Я ловила ритм, сбивалась, ловила снова. Иногда госпожа Ишиками вмешивалась — клала свои ладони поверх моих и показывала, как именно нужно.

— У тебя получается, — сказала она через какое-то время. — Для первого раза очень хорошо.

Я подняла на неё глаза, не зная, что ответить. Похвала прозвучала так буднично, без нажима, что я не сразу поняла, как её принять.

— Спасибо, — сказала я наконец.

Госпожа Ишиками улыбнулась — не широко, краешком губ, по-доброму — и вернулась к своему большому кому.

Какое-то время мы работали рядом. Я со своим маленьким комочком, она со своим большим. Печь в углу тихо потрескивала. Где-то снаружи лаяла собака. Над крышей пролетела птица — я услышала, как её крылья хлопнули по воздуху, быстро и сильно.

— Мира.

— Да?

— Что ты любишь есть?

Я задумалась. Вопрос был неожиданный — не "откуда ты", не "кто ты", а вот это вот, простое.

— Не знаю, — сказала я честно. — Я мало что пробовала. Там, где я раньше была, еда была... однообразная.

— Сладкое любишь?

— Кажется, да.

— Лепёшки с мёдом тогда. Сегодня попробуешь, если понравится — буду знать.

Я кивнула.

Простой обмен. Никакой важной информации. Никаких опасных вопросов. Госпожа Ишиками не давила, не выпытывала, не намекала. Она просто пыталась узнать, что её гостья любит на завтрак.

Это было удивительно.

Не потому, что я ожидала чего-то плохого — просто я не помнила, чтобы кто-то когда-то спрашивал меня, что я люблю есть. В интернате выбора не было. В больнице тем более.

Я разминала тесто и думала, что в этом мире у меня появилось как минимум одно определённое преимущество перед прежней жизнью: у меня могут быть предпочтения. Маленькие, бытовые, никому ничего не стоящие. Сладкое или солёное. Тёплый чай или холодная вода. Тонкая лепёшка или толстая.

Это казалось мелочью.

Но это совсем не было мелочью.

Госпожа Ишиками уже отрывала от своего кома куски и раскатывала их в тонкие плоские кружки, ловко орудуя длинной деревянной палкой, обмазанной маслом. Кружки она перекладывала на широкую лопату и одним движением отправляла в печь, на раскалённый камень внутри. Через минуту лопата возвращалась пустой, а из печи начинал тянуться новый запах — горячего, чуть подгоревшего хлеба.

— Мой первый раз тоже можно в печь?

— Конечно. Это твоё тесто. Раскатывай.

Я попыталась. Получилось коряво — кружок вышел не круглым, а каким-то овальным, с одного края толще, с другого тоньше. Я нахмурилась.

— Кривой.

— Кривой, — согласилась госпожа Ишиками без тени осуждения. — Зато твой. Давай в печь.

Она помогла переложить мой кривой кружок на лопату и отправила в печь. Я смотрела, как тесто на горячем камне сначала вздулось, потом подрумянилось по краям, потом покрылось тонкой золотистой коркой. Запах ударил в нос — тёплый, живой, домашний.

Через минуту лепёшка лежала передо мной на деревянной доске. Кривая. Слегка подгоревшая с одного бока. С неровной коркой.

Самая красивая лепёшка, которую я когда-либо видела.

— Попробуй, — сказала госпожа Ишиками и поставила рядом маленькую плошку с тёмным мёдом.

Я отломила кусок. Горячий, едва не обжёг пальцы. Обмакнула в мёд. Откусила.

Тёплый хлеб. Настоящий мёд — густой, тяжёлый, с лёгкой горчинкой каких-то трав. Корочка хрустнула на зубах, мякиш внутри был мягкий и чуть сладковатый сам по себе.

Я жевала медленно.

— Ну как? — спросила госпожа Ишиками.

Я проглотила.

— Госпожа Ишиками, — сказала я очень серьёзно, — я думаю, что я сделала самую вкусную лепёшку в этом доме.

Она засмеялась — тихо, искренне, прикрыв рот тыльной стороной запястья, чтобы не запачкать лицо мукой.

— Ну тогда я в тебя верю. Доедай и иди подыши воздухом. Вельтор с утра ушёл к мастерам, вернётся к полудню. До тех пор делай что хочешь — только из деревни не уходи.

— Не уйду, — пообещала я.

И доела свою кривую лепёшку до последней крошки.

Двор встретил меня солнцем.

Не таким, как вчера в лесу — там оно пробивалось через ветки и казалось чужим, опасным. Здесь, между домами, оно было обычным, ровным, тёплым. Я остановилась на крыльце, прищурилась, дала глазам привыкнуть.

Деревня жила своей утренней жизнью. Где-то стучал молоток. Где-то перекликались женские голоса. Из соседнего двора донёсся детский смех — звонкий, без причины, такой бывает только у тех, кто ещё не научился смеяться по поводу. Воздух был чистый, с лёгким привкусом дыма от печей и чем-то цветочным от куста у крыльца.

Я села на верхнюю ступеньку. Обхватила колени руками. Подставила лицо солнцу.

И тут же его увидела.

Рю Ишимару сидел на заборе соседнего двора. Тот самый, что вчера из меня чуть решето не сделал. Сидел свободно, одна нога свешена вниз, вторая подобрана к груди. В руках у него был длинный тонкий нож, и он, очень сосредоточенно, делал вид, что чистит лезвие тряпицей.

Я это поняла секунды за две. Во-первых, лезвие было уже чистым — на нём играло солнце, ни единого пятна. Во-вторых, его глаза, опущенные вроде бы на нож, на самом деле были направлены чуть в сторону. На меня.

Я не подала виду. Просто продолжила сидеть, греться на солнце и смотреть на двор перед собой так, будто никакого Рю там нет вовсе.

Внутренне — фыркнула. Семь лет. Тело здоровенного парня, мозги ребёнка, который только что узнал слово "разведка". Очень опасное сочетание для всех окружающих.

И вообще, странная система летоисчисления тут. Семь лет! До сих пор не верю. Либо люди тут внешне стареют очень быстро, либо…

Ай, ладно. Разберёмся, куда торопиться, особенно после вкуснейшего завтрака.

Минуту мы оба делали вид. Он чистил чистый нож. Я грелась на солнце.

Потом он не выдержал.

— Чего расселась? — голос прилетел с забора, нарочито грубый.

Я повернула голову. Изобразила удивление — будто только что заметила его.

— А, привет, Рю. Я дышу. Можно?

— Дыши на здоровье, — буркнул он. — Только не вздумай тут что-нибудь вынюхивать.

— А что тут можно вынюхать? — спросила я искренне. — Ты мне расскажи, я постараюсь не вынюхивать конкретно это.

Рю прищурился. Я видела, как он пытается понять, издеваюсь я или нет. По всей видимости, для него это была сложная задача — мой тон был совершенно нейтральным, без капли иронии в голосе.

— Ты… странная, — сказал он наконец.

— Возможно.

— Очень странная.

— Не спорю.

— И я за тобой слежу. Так и знай.

Я кивнула с самым серьёзным видом, на который была способна.

— Хорошо. Так я не потеряюсь.

Он на полсекунды замер. Потом нахмурился сильнее, открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл его обратно, потом снова открыл.

— Это что, шутка?

— Какая шутка, Рю? Ты страж деревни. Я гостья, которой господин Ишиками доверяет. Если ты за мной следишь, значит, я под защитой стража. Это удобно. Особенно в первый день.

Он смотрел на меня секунды три. С таким выражением, будто я только что у него на глазах сделала что-то противоестественное — например, перевернулась вверх ногами и пошла на руках.

Потом фыркнул. Очень похоже на то, как фыркнул ребёнок в соседнем дворе минуту назад. Только с попыткой прозвучать грозно, отчего получилось ещё смешнее.

— Я не защищаю шпионов, — буркнул он и одним движением соскользнул с забора. Приземлился, как вчера, мягко и легко, будто весил вполовину меньше, чем казалось. — Я их ловлю. Просто пока ловить рано.

— Удачи в ловле, — пожелала я серьёзно.

Он зыркнул на меня в последний раз — недобро, но уже без вчерашней готовности нашпиговать меня каменными прутиками — и зашагал прочь между домами. Спина у него была подчёркнуто прямая. Шаг — нарочито уверенный.

Я смотрела ему вслед и думала, что Рю Ишимару, семь лет от роду, в теле двадцатилетнего парня с красным резонансом, является, пожалуй, самым предсказуемым существом в этой деревне. Может быть, во всём этом мире.

И это удобно. Очень удобно.

Я допила остатки чая, который захватила с собой в маленькой чашке, и поднялась со ступеньки. Мне нужны были две вещи — материал для записей и возможность наконец-то сесть и подумать систематически. Лес и луг были вчера. Сегодня — день для головы.

Я пошла обратно в дом.

Госпожа Ишиками всё ещё была на кухне — теперь она снимала с верёвки сухие травы и связывала их в маленькие пучки. Подняла на меня глаза, когда я вошла.

— Уже надышалась?

— Госпожа Ишиками, — сказала я, — у меня странная просьба.

— Странные я люблю.

Я улыбнулась.

— Мне нужна бумага. И что-нибудь, чем можно писать. Уголь подойдёт, или что у вас есть. Я хочу записать кое-что, пока не забыла.

Госпожа Ишиками положила пучок трав на стол. Посмотрела на меня внимательно — той самой внимательностью, которая не задаёт вопросов, но всё видит.

— Бумага у нас есть, — сказала она. — Её делают в дальнем конце деревни, у мастерицы Лиры. Не очень белая, но крепкая. Вельтор, обычно, держит несколько листов в верхнем ящике своего стола, для записей. Я думаю, он не будет против, если ты возьмёшь — но лучше я тебе сама вынесу, чтобы ты не лазила в его вещах.

— Конечно. Спасибо.

Она вытерла руки о передник и вышла в соседнюю комнату. Через минуту вернулась с тремя листами бумаги — серовато-белой, плотной, с чуть неровными краями. И с тонкой палочкой угля, аккуратно завёрнутой в лоскут.

— Держи. Если мало — скажешь, ещё принесу. Лира делает много, у неё всегда есть запас.

— Этого хватит. Спасибо, госпожа Ишиками.

— И вот что, Мира. — Она задержала мою руку на секунду. — Если будешь писать что-то важное — пиши спокойно, не торопясь. Записанное не убегает. Это я тебе как женщина, которая когда-то училась грамоте, говорю.

Я кивнула.

Поднялась наверх, в свою комнатушку под крышей.

Свет в комнате уже сместился — солнце поднялось выше, и теперь луч падал прямо на сундук у стены. Я перетащила сундук поближе к окну, села на пол перед ним, разложила сверху три листа бумаги. Уголёк положила рядом.

Минуту просто смотрела на пустой лист.

У меня в голове было очень много всего. Слишком много для одного дня. Если не разложить это сейчас по полочкам, всё перепутается, забудется, потеряется. Я знала это про себя ещё с прошлой жизни — мысли не любят, когда их не записывают. Они мстят.

Я взяла уголёк.

И поставила первую закорючку.

Рука сделала это раньше, чем я успела подумать. Совершенно автоматически — так, как делала тысячи раз в школьных тетрадях, в больничных блокнотах, на полях книг. Округлая буква "М", потом "и", потом "р", потом "а".

Мира.

Я смотрела на собственное имя, написанное прописью на сероватом листе.

Несколько секунд просто смотрела.

Потом до меня дошло.

Я медленно подняла уголёк, отвела его в сторону. Посмотрела в окно — на деревню, на крыши, на горы вдалеке. Потом снова на лист.

Буквы остались такими же. Округлыми, с петельками, совершенно непохожими ни на что, что я видела в этом мире. Я пыталась вспомнить, как выглядела вывеска на больнице, которую я мельком видела вчера по пути сюда — там были резкие, угловатые знаки, больше похожие на руны, чем на буквы. Совсем другое.

Кириллица. Я только что написала своё новое имя на старом языке.

Я выдохнула.

Это, в общем, было ожидаемо. Если у меня сохранились знания физики и медицины, было бы странно, если бы исчезла письменность. Но я об этом просто не подумала до этого момента.

С другой стороны — вот оно, преимущество. Никто в этом мире не сможет прочитать мои записи. Совсем никто. Идеальный личный язык.

Я улыбнулась.

И начала писать.

Сверху листа — заголовок, печатными буквами:

НАБЛЮДЕНИЯ. ДЕНЬ 3.

Ниже — то, что я уже знала.

Записывала кратко, по пунктам, без литературы. Я хорошо умела это ещё в прежней жизни — конспектировать суть, а не разводить воду.

Место. Мир называется Вортекс. Деревня — Смелый Валун. Правитель — господин Вельтор Ишиками, синий резонанс. Отношения с местными — пока благополучные.

Язык. Межвортексный. Я говорю на нём свободно с момента, когда впервые услышала. Механизм неясен. Возможно, связано с Анализом или с самим телом. Проверить.

Население. Делится на Ткачей (с резонансом) и не-Ткачей (без). Ткачи могут манипулировать материей через резонанс. Резонанс делится по цветам — пока известны: красный (Рю), зелёный (госпожа Ишиками), синий (господин Ишиками). Цветовая иерархия неизвестна, но похоже, что есть. Уточнить.

Стихии. Минимум четыре: камень, вода, огонь, воздух. Возможны другие. Уточнить.

Анализ. Моя способность. Включается при намерении узнать. На живое выдаёт таблицу. На неживое — пока работает плохо, тренировать. Спас мне жизнь один раз (Тошника). Имеет автоматический защитный режим.

Я остановилась. Подумала. Дописала ниже:

Тело. Физически здорово. Реальный возраст 18, внешний — тоже. Регенерация повышенная (царапины зажили за день). Глаза изумрудные с золотистой крапинкой, при включении Анализа светятся. Прядь волос у лба — белая. Резонанса нет.

Перечитала.

Список выглядел маленьким и одновременно огромным. За три дня я узнала о новом мире больше, чем большинство людей узнают за неделю активного знакомства, — и при этом понимала, что не знаю практически ничего важного. Политика. История. Боги. Религия. Война. Экономика. Технологии. Грамота — есть или нет, и у кого. Рабство — есть или нет. Деньги — какие, как устроены. Карта мира — даже примерная.

Список того, что нужно узнать, был длиннее списка того, что я уже знала. Это нормально. Это даже хорошо.

Это означало, что мне есть, чем заниматься.

Я отложила первый лист в сторону и взяла второй.

Время для экспериментов.

Эксперимент первый. Анализ на людях, осознанный вызов.

Я подошла к окну и посмотрела вниз, во двор. Госпожа Ишиками как раз вышла из дома с корзиной — собиралась, видимо, развешивать что-то ещё, или переносить травы с одного места на другое.

Я сосредоточилась. Намерение — узнать. Намерение, направленное точно на неё.

Глаза тут же отозвались лёгким зудом, и в воздухе передо мной возникла знакомая зелёная рамка.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Имя: Миса Ишиками, 34 года

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: зелёный

Статус: жена правителя деревни Смелый Валун

Опасность: не опасна

────────────────────────────────

Сходится с тем, что я уже знала. Я моргнула, и таблица растаяла.

Хорошо. Намерение работает как триггер. Это можно контролировать.

Эксперимент второй. Случайный незнакомец.

Я ждала минуту. Через двор прошёл мужчина с длинной палкой через плечо, на которой висели две корзины — с одной свешивалась капуста, с другой что-то жёлтое и круглое, похожее на тыквы. Я снова сосредоточилась.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Имя: Тэрон “Одинокий волк”, 41 год

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: жёлтый

Статус: торговец, временно проживает в Смелом Валуне

Опасность: не опасен

────────────────────────────────

Я записала на втором листе: "Тэрон, торговец, жёлтый". Это уже что-то — у меня появлялась база данных. По мере того как я буду встречать людей, я смогу составить картину деревни целиком: кто чем занимается, какие резонансы преобладают, кто опасен, кто нет.

Кстати, об опасности. Я задумалась.

Анализ выдавал "опасность" на тошнику и на Рю. На обычных людей — "не опасна / не опасен". Значит, есть градация. Что именно он считает опасностью — для меня лично или объективно? Если я встречу мирного человека, который случайно сильнее меня в десять раз, что он мне покажет?

Хороший вопрос. Без эксперимента не ответишь.

Я записала: "Опасность — относительная или абсолютная? Проверить на мирном сильном Ткаче".

Эксперимент третий. Неживое.

Я повернулась к подоконнику. На нём стоял маленький глиняный горшок с каким-то невысоким цветком — тёмно-зелёные листья, мелкие фиолетовые соцветия. Госпожа Ишиками, наверное, поставила. Я сосредоточилась — намерение узнать, направленное на горшок.

Тишина.

Глаза не отозвались. Никакой рамки, никакого зуда. Я попробовала по-другому — направила намерение не на горшок целиком, а на сам цветок. Тишина. На землю в горшке. Тишина. На один конкретный лист.

Что-то мелькнуло.

Очень слабо, на грани восприятия — будто рамка попыталась сложиться, но не смогла. Тонкие зелёные линии очертились в воздухе и тут же осыпались, как песок сквозь пальцы. Глаза слегка заныли.

Я моргнула, отвела взгляд.

Значит, неживое — есть. Просто доступа пока нет, или я не умею. Это уже что-то — вчера у костра контур тоже был смазанным. Сегодня я хотя бы могу удержать его на полсекунды.

Я записала: "Неживое — реакция есть, но слабая. Тренировать. Возможно, требует другого подхода, чем живое".

Эксперимент четвёртый. Самый интересный.

Я медленно подняла собственную руку перед лицом. Тонкое запястье, бледная кожа, тонкие пальцы. Чужая рука, которая теперь моя. Я смотрела на неё несколько секунд, потом сосредоточилась.

Намерение — узнать. На себя.

Глаза отозвались сразу. Без зуда, без напряжения — спокойно, ровно, будто это самое привычное действие на свете. В воздухе передо мной собралась рамка — но не зелёная, как обычно, а мягко-золотистая, тёплая по краю.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Имя: Мира, 18 лет

Раса: Человек

Резонанс: —

Статус: повреждений нет

────────────────────────────────

Я смотрела на эту таблицу, не двигаясь.

Очень долго.

Имя — Мира. Без фамилии, без рода, без уточнений. Анализ принял имя, которое я дала себе сама, на лугу у ручья, под чужими звёздами. Просто принял. Без вопросов.

Возраст — восемнадцать. Анализ видел меня настоящую — ту, которая прожила восемнадцать лет на больничной койке и умерла, не успев толком ничего сделать. Не оболочку.

Раса — человек. Без скобок. Без приписки "Ткач". Я не из их системы — у Ткачей в скобках всегда уточнение, я уже видела это и у госпожи Ишиками, и у Рю. У меня — голое слово.

Резонанс — прочерк. Не "слабый", не "не определён", не "жёлтый". Просто чистая черта. Меня нет в их шкале вообще.

Статус — повреждений нет.

Я моргнула, и таблица растаяла.

Опустила руку.

Подняла уголёк и записала на третьем листе, очень аккуратно, печатными буквами:

АНАЛИЗ ВИДИТ МЕНЯ. НЕ ОБОЛОЧКУ.

Ниже:

Я — не часть их системы. Резонанса нет. Это либо ограничение, либо особенность.

Ещё ниже, после паузы:

Восемнадцать. Он считает меня той, кто я есть. Это важно.

Я отложила уголёк.

Сидела ещё минуту, просто глядя на исписанный лист. У меня было странное ощущение — не страх, не радость, что-то третье. Что-то похожее на момент, когда ты долго решаешь сложную задачу, а потом понимаешь, что у неё, оказывается, есть решение, и оно красивое. И ты ещё не знаешь, какое именно. Но знаешь, что оно есть.

У меня было время.

У меня была голова.

У меня был инструмент, который видел мир глубже, чем большинство в этом мире могло себе представить.

Этого было много.

Господин Ишиками вернулся ближе к полудню.

Я услышала, как открылась входная дверь, как он что-то коротко сказал жене на кухне, как она ответила. Голоса были тёплые, спокойные — голоса людей, которые давно живут вместе и понимают друг друга с полуслова.

Я выждала минуту. Потом сложила свои листы в аккуратную стопку, спрятала под подушку — не потому, что не доверяла Ишиками, а потому, что записанное по-русски без объяснения выглядело бы странно даже для самых доброжелательных хозяев, — и взяла с собой только один лист. Тот, на котором я для себя сделала несколько пробных строчек кириллицей.

Спустилась вниз.

Господин Ишиками сидел за большим столом в общей комнате. Перед ним лежал длинный свиток, и он медленно водил по нему пальцем сверху вниз — что-то читал, останавливаясь иногда, хмурясь. Когда я вошла, поднял голову. Лицо у него было уставшее, но без раздражения.

— Мира. Хорошо отдохнула?

— Да, господин Ишиками. Спасибо.

— Жена сказала, ты сегодня впервые в жизни месила тесто. Это правда?

Я кивнула.

— И как?

— Госпожа Ишиками сказала, что у меня получилось. Я ей верю.

Он чуть улыбнулся — уголками глаз, едва заметно. Потом отложил свиток в сторону, давая понять, что я могу говорить. Я подошла, остановилась у стола.

— Господин Ишиками, можно я сяду? Я хочу вам кое-что показать.

— Садись.

Я села напротив и положила лист на стол. Развернула.

Несколько строчек прописью. Моё имя. Дата рождения в том мире – 21.06.2000. Несколько слов про деревню — самые обычные, ничего секретного. Я специально не писала ничего важного на этом листе, чтобы можно было показать.

Господин Ишиками склонился над листом.

Несколько секунд молчал.

Я наблюдала за его лицом. Он не был похож на человека, которого легко удивить — за двенадцать лет в правителях деревни он, наверное, видел разное. Но сейчас его брови чуть приподнялись, и пальцем он медленно провёл по строчке, не касаясь бумаги.

— Что это, Мира?

— Это письменность. Из тех мест, откуда я пришла.

— Из тех мест, откуда ты пришла, — повторил он негромко. — Тех самых мест, которые ты не помнишь?

— Я не помню, где они находятся, господин Ишиками. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Я не помню названия страны, города, людей. Я ударилась головой, и многое вытряхнулось. Но вот это, — я кивнула на лист, — это пришло само. Я взяла уголь, и рука начала писать. Я даже не сразу заметила.

Господин Ишиками молчал. Долго. Достаточно долго, чтобы я успела представить себе несколько вариантов того, как этот разговор может закончиться. От "интересно, спасибо" до "а теперь объясни-ка мне настоящую правду". Я сидела ровно и старалась не выдавать ничего лишнего.

— Мира, — сказал он наконец. — За свои годы я видел немало писем. Из Страны Камня, из Страны Воды, из малых земель между ними. Я видел старые свитки с письмом северных народов. Я видел даже один обрывок из Края Ненависти — ты не знаешь, что это, ну и хорошо. Я видел много письма. Я не видел никогда ни одного знака, похожего на то, что лежит сейчас на этом столе.

Я молчала.

— Значит, либо ты пришла из такого далёкого места, о котором у нас даже легенд не сохранилось. Либо твоя память сыграла с тобой шутку, и ты придумала эти знаки сама, не заметив этого.

— Возможно, — сказала я осторожно. — Я не знаю, господин Ишиками. Я знаю только, что эти буквы для меня — родные. Я пишу ими так же легко, как вы, наверное, пишете своими.

Он кивнул. Медленно.

— И ты что-то этими буквами написала? Кроме того, что показала мне?

— Да. — Врать смысла не было — он бы заметил. — Я делаю записи. Чтобы не забыть, что узнаю про этот мир. У меня привычка такая — что не записано, то теряется.

— Хорошая привычка. — Он постучал пальцем по краю листа. — Записи свои держи у себя, я не претендую. Каждый имеет право на свои мысли. Но я хочу спросить ещё одно.

— Спрашивайте.

— Зачем ты мне это показываешь?

Я подумала. Несколько секунд. И ответила честно — на этот раз без всяких прикидок.

— Господин Ишиками. Вчера вы привели меня в свой дом. Вы накормили меня, одели меня, не задавая лишних вопросов. Вы дали мне крышу. Вы дали мне доверие — не за заслуги, не за плату, а просто так. Я не привыкла к такому. У меня нет ничего, чем я могла бы отблагодарить, кроме того, что у меня в голове. Если вы захотите — я могу научить вас читать и писать на этом языке. У меня хорошая память, и я думаю, что объяснить смогу.

Он смотрел на меня. Без выражения.

— Это редкая просьба. Обычно люди что-то просят, а не предлагают.

— Я предлагаю.

Несколько секунд он молчал. Потом протянул руку и осторожно, аккуратно, словно лист был хрупким, сложил его пополам и положил перед собой.

— Хорошо. Я согласен. По вечерам, после ужина — у меня есть время. Начнём, когда ты будешь готова.

— Я готова в любой день.

— Тогда завтра?

— Тогда завтра.

Я поднялась со скамьи. Чуть поклонилась — без подобострастия, просто из вежливости, потому что мне показалось, что так будет правильно. Господин Ишиками кивнул в ответ, не вставая.

Я пошла обратно к лестнице.

У её основания, уже занеся ногу на первую ступеньку, я обернулась.

— Господин Ишиками.

— Да?

— Спасибо, что не спросили больше, чем я могу ответить.

Он посмотрел на меня — серьёзно, без улыбки.

— Мира. Я правитель этой деревни двенадцать лет. Я научился отличать тех, кто прячет что-то опасное, от тех, кто прячет что-то своё. Ты прячешь своё. Это не моё дело.

Я поднялась наверх.

Я сидела на полу у окна, вернув листы из-под подушки на сундук, и думала о том, что только что сказал господин Ишиками, когда снизу донёсся стук во входную дверь.

Громкий, торопливый стук. Несколько ударов подряд.

Я замерла.

Голос господина Ишиками — спокойный, чуть удивлённый:

— Рю? Ты должен быть на западном посту. Что случилось?

Голос Рю — звонкий, возбуждённый, с придыханием. Он, видно, бежал.

— Господин Ишиками! Я должен вам сказать! Это срочно!

— Говори.

— Чужачка! Та девчонка, Мира! Она что-то записывает, я сам видел!

Я тихо положила уголёк.

— Записывает? — голос господина Ишиками был ровным.

— Странными значками, господин! Не нашими! Я видел утром через её окно — она сидит наверху и что-то пишет на бумаге какими-то завитушками! Это шифр! Это точно шифр шпиона! Никто в Вортексе так не пишет, я знаю!

Очень тихо я подошла к двери своей комнаты и приоткрыла её — на палец, не больше. Голоса снизу стали слышны чётче.

Господин Ишиками молчал секунду. Две. Три.

Я ждала.

— Рю, — сказал он наконец, и в его голосе появилось что-то новое — тихое, ровное, тяжёлое. Не злое. Хуже, чем злое. Спокойное. — Где ты должен сейчас находиться?

— На западном посту, господин, но…

— Без "но". Где?

— На западном посту.

— Значит, ты оставил пост. Который тебе доверила деревня. Чтобы прийти ко мне и доложить, что моя гостья что-то пишет в своей собственной комнате.

— Господин Ишиками, она…

— Я не закончил, Рю.

Молчание внизу. Я почти видела, как Рю — взрослый снаружи, маленький внутри — вытянулся по струнке и опустил взгляд.

Голос господина Ишиками продолжил, тем же ровным, тяжёлым тоном:

— Скажи мне одну вещь. Что случилось бы, если бы за то время, пока ты бежал сюда с этой "срочной новостью", через западный край прошёл кто-нибудь с настоящим дурным умыслом?

— Я... — Голос Рю стал тише.

— Что случилось бы, Рю?

— Я бы его не увидел.

— Ты бы его не увидел. Ты бы пропустил угрозу. Настоящую угрозу. Ради того, чтобы донести мне на девочку, которая час назад предложила мне обучить меня письменности своего народа. По доброй воле. Без платы.

Тишина.

— Господин Ишиками, я не знал, что она…

— Ты не знал. Вот именно. Ты не знал — но решил действовать. Ты увидел чужие знаки и сразу решил, что это шпион. Не подумал. Не спросил у меня. Не подождал. Рю, скажи мне честно — что больше похоже на предательство деревни? То, что моя гостья делает записи в своей комнате на своём языке? Или то, что её страж бросает свой пост, чтобы за ней подглядывать через окно?

Долгое молчание.

— Второе, — голос Рю был совсем тихим.

— Второе, — повторил господин Ишиками. — Запомни это, Рю. У тебя красный резонанс. В семь лет это редкость. У тебя дар рода Ишимару. Ты быстрый, ты сильный, ты будешь хорошим стражем. Но страж без головы — это не страж. Это просто меч, который не знает, в кого бить.

— Да, господин Ишиками.

— Возвращайся на пост. Сейчас же. Бегом. Если я ещё раз услышу, что ты оставил его без приказа, ты будешь две недели чистить конюшни у Тэрона. Без выходных. Понял?

— Понял.

— Иди.

Хлопнула дверь.

Я очень тихо прикрыла свою и отошла к окну. Села на сундук, обхватила колени.

Снизу донёсся тихий вздох господина Ишиками. Потом — звук, как будто он снова взял свой свиток и развернул его. Жизнь в доме продолжалась.

А я сидела наверху и думала.

Думала о том, что час назад человек, которого я знаю меньше суток, заступился за меня перед своим собственным стражником. Не задавая вопросов. Не сомневаясь. Не проверяя. Просто потому, что счёл, что я заслуживаю доверия — и решил это окончательно, без уточнений и оговорок.

В прошлой жизни никто никогда так за меня не заступался. Не потому что меня не любили — просто потому, что моя жизнь проходила в стенах больницы, где не за кого было заступаться. Я не вступала в конфликты. Я не была никому ни врагом, ни помехой. Я тихо лежала и тихо умирала, и это всех устраивало.

А здесь — кто-то меня защитил.

Я взяла уголёк. Подвинула к себе третий лист — тот, на котором уже было записано "Анализ видит меня". Под последней строчкой я приписала, очень аккуратно, прописью:

Господин Ишиками доверяет. Не подвести.

Точка.

Положила уголёк рядом.

Посмотрела в окно. Солнце уже заметно сместилось — день перевалил за середину. Где-то на западе деревни, у поста, должен был сейчас стоять семилетний мальчик в теле взрослого мужчины, недавно отчитанный за глупость, и заново учиться тому, что значит быть стражем. Я не сочувствовала ему — он сам напросился. Но и не злорадствовала. Он не со зла. Он просто молодой, очень молодой, и мир ему пока кажется проще, чем он есть.

Я подумала, что у нас, наверное, ещё будет много стычек, прежде чем он научится отличать одно от другого.

А ещё я подумала, что у меня появилась первая в этом мире взрослая обязанность — не подвести человека, который поверил в меня без оснований. Странная обязанность. Тяжёлая и приятная одновременно. Раньше, в той жизни, у меня были только обязанности перед собственным больным телом — пить таблетки вовремя, не двигаться слишком резко, не нагружать сердце. Маленькие, унылые, направленные внутрь.

Эта была направлена наружу. На другого человека.

Это меня как-то по-новому собрало.

Я ещё посидела у окна. Потом аккуратно сложила все три листа, спрятала их обратно под подушку — на этот раз не от Ишиками, а от случайных глаз, мало ли. Уголёк положила рядом. И спустилась вниз — узнать, не нужна ли госпоже Ишиками помощь по хозяйству.

Завтра вечером у нас был первый урок.

А до завтрашнего вечера ещё нужно было прожить целый день. И я хотела прожить его хорошо.

Глава 5. Деревенские будни

Я проснулась раньше, чем дом начал шевелиться.

Окно в торце моей комнатушки было ещё серым — солнце ещё не поднялось над крышами, а только подсвечивало их снизу холодным белым светом, обещающим скорый рассвет. Я полежала минуту, прислушиваясь. Внизу — тишина. Госпожа Ишиками обычно просыпается с первыми петухами, но сегодня, кажется, я обогнала даже её.

Хорошо.

Я встала, оделась, заплела волосы пальцами в простой узел на затылке — старая больничная привычка, чтобы не лезли в лицо. Волос у меня теперь меньше, чем в том мире, но узелок вышел нормальным. Чуть позже спустилась вниз.

В общей комнате было тихо и пусто. На столе лежал свёрнутый лист бумаги — записка, которую я не могла прочитать. Знаки были резкие, угловатые, ни на что не похожие. Даже Анализ не справился. Я предположила, что госпожа ушла рано и оставила мужу пару строчек. Чай в чайнике на печи был ещё тёплым — значит, она недавно ушла. Я налила себе, обхватила чашку и пошла к дальнему окну, где было светлее.

И только сейчас, при чистом утреннем свете, я наконец увидела комнату как следует.

Раньше было не до того. Первый вечер я была слишком вымотана, чтобы оглядываться. Второй — занята тестом, разговорами, экспериментами в своей комнате, доносом Рю, и прочим. Я смотрела на людей и на свои листы, а не на стены.

А они тут оказались интересными.

Простые, бревенчатые, тёмного дерева, отполированные временем до мягкого блеска. На одной стене — широкая полка с глиняной посудой и плетёными корзинками. На другой — оружие, аккуратно развешенное: длинный меч в ножнах, короткий нож, лук без тетивы, ещё какие-то штуки, для которых у меня пока не было названий. Над дверью — связка сухих трав и какой-то жёлтый плод, похожий на маленькую тыкву, явно тоже сухой.

А в углу справа от очага — то, чего я раньше не заметила.

Маленький алтарь.

Я подошла ближе, сделав глоток чая, и присела перед ним на корточки.

Низкая полочка из тёмного дерева, сантиметров тридцать в ширину. На ней — несколько вещей, расставленных не идеально симметрично, но с заметной аккуратностью. По центру — каменная фигурка размером чуть меньше моего кулака. Голова. Высеченная из тёмно-серого камня, грубовато, но с явным старанием — глаза обозначены двумя ровными ямками, нос — простым выступом, рот — короткой прямой чертой. На голове — корона из трёх простых выступов.

Перед фигуркой — небольшая глиняная плошка, в которой лежали свежие полевые цветы, мелкие, бело-жёлтые. Рядом — три монетки жёлтого металла, не золото, но что-то похожее, потёртые от времени. И ещё — три камешка. Первый, светло-зелёный с тёмными прожилками, гладкий, обкатанный. Второй, молочно-белый, почти прозрачный по краю, с лёгким голубоватым отливом внутри. И третий, тёмно-серый с яркой металлической искрой на изломе.

Я сидела на корточках и смотрела на это всё.

У меня в прошлой жизни не было опыта общения с религией. В интернате никто никого ни во что не заставлял верить, иногда заходил пожилой батюшка, но к тяжёлым он почти не подходил, а я как раз была из тяжёлых. По телевизору я видела храмы — большие, золочёные, с горящими свечами, со звонкими колоколами, со священниками в красивых одеждах. Это было что-то очень далёкое от меня, как кино про чужую страну.

А тут — три камешка и плошка с цветами.

И каменная голова с короной.

Это был совсем другой масштаб. Маленький, домашний, тихий. Будто бога приглашают на завтрак, а не падают перед ним ниц. У меня от этого что-то странное произошло внутри — будто что-то в груди потеплело.

Я смотрела на фигурку и думала. Это, скорее всего, тот самый бог Ишиками, о котором мне ещё никто не рассказывал, но в честь которого, очевидно, назван род. Голова с короной. Грубая, но любовно сделанная. Возможно, кто-то из самих Ишиками когда-то её и вырезал — отец господина Вельтора, или его дед, или ещё кто-то раньше. Я не знала. Я знала только, что эта вещь живёт в этом доме давно, и её здесь любят.

А ещё я знала, что у меня в голове есть способность, которая последние два дня не давала мне покоя.

Я оглянулась. Никого. Лестница наверх — пустая. Дверь в спальню Ишиками — закрытая. Окно за моей спиной выходило во двор, и там тоже было тихо.

Хорошо.

Я поставила чашку с чаем на пол рядом с собой и сосредоточилась.

До этого Анализ на неживое работал плохо. Вчера у себя в комнате я пробовала на горшок с цветком, на уголь, на собственные листы бумаги — и ничего. Только лёгкий зуд в глазах и едва заметный смазанный контур, который рассыпался раньше, чем я успевала его рассмотреть. Я тогда списала это на то, что неживое для Анализа труднее живого. Может быть, потому, что в неживом нет имени, возраста, статуса — нет тех ярлыков, на которые система привыкла навешивать ответ.

Но эти три камешка были непростыми. Не зря же они положены сюда осмысленно. Кем-то. Зачем-то. Они были частью чего-то большего, чем просто галька на дороге.

Я хотела проверить, имеет ли это значение для Анализа.

Я выбрала первый — светло-зелёный, с тёмными прожилками. Сосредоточилась. Не на нём как на красивой вещи, а на нём как на загадке. На том, что он такое.

Намерение: узнать.

Глаза отозвались зудом — сильнее, чем при работе с людьми. Будто что-то изнутри упирается, скрипит, цепляется за края. Я не сдалась. Я держала намерение, как держат тяжёлый предмет, не давая ему упасть.

Что-то подалось.

В воздухе передо мной начала собираться зелёная рамка — медленно, неуверенно, рывками. Линии набегали, осыпались, набегали снова. Я почти физически чувствовала, как вокруг меня что-то скрипит и тянется. Один раз показалось, что рамка совсем погаснет. Я надавила сильнее.

И она устояла.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Объект: нефрит

Состав: силикат натрия и алюминия,

примеси железа и хрома

Прочность: высокая

Применение: украшения, амулеты,

ритуальные подношения

Опасность: безопасен

────────────────────────────────

Я выдохнула.

Тихо. Чтобы никто не услышал.

Силикат натрия и алюминия. Примеси железа и хрома. Я это уже знала — нефрит, я читала про него в учебнике геологии лет в шестнадцать. Зелёный полудрагоценный камень, твёрдый, плотный. Обычно встречается в горных породах, в Древнем Китае ценился выше золота, а в каких-то культурах считался символом долголетия и защиты.

Анализ выдал мне формулу. На моём языке. На языке науки, которой здесь, скорее всего, не существует.

Это был, пожалуй, самый важный момент с момента моего попадания в этот мир.

Анализ говорил со мной на моём языке. Не на межвортексном, не на каком-то местном диалекте, не на абстрактных образах. На языке, которым пользовалась бы Мелисса в учебнике. Это означало, что Анализ — не часть этого мира. Он не выдаёт мне информацию из общей базы знаний Вортекса. Он берёт реальную, объективную структуру вещи и переводит её на язык, который я понимаю. Будь это формула, или название минерала, или что угодно ещё.

Это значило, что Анализ — мой. Личный. Подстроенный под меня.

Это значило очень много.

Я моргнула, и рамка растаяла. Глаза побаливали, но терпимо.

Второй камешек. Молочно-белый, с голубоватым отливом.

На этот раз я уже знала, как держать намерение, и собрать рамку получилось чуть быстрее.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Объект: лунный камень (адуляр)

Состав: алюмосиликат калия

Прочность: средняя

Применение: украшения, обереги

Опасность: безопасен

────────────────────────────────

Адуляр. Я это слово помнила смутно — кажется, оно из какой-то книги по минералогии. Лунный камень. Алюмосиликат калия. Анализ снова выдал чистую химию.

Я начинала любить эту способность по-настоящему.

Третий камешек. Тёмно-серый, с яркой металлической искрой.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Объект: гематит

Состав: оксид железа (Fe2O3)

Прочность: высокая

Применение: украшения, амулеты,

древние полировочные средства

Опасность: безопасен

────────────────────────────────

Гематит. Оксид железа. Fe2O3. Та самая формула, которую я первый раз увидела на странице школьного учебника химии в одиннадцать лет, и которая навсегда осталась для меня символом того, как красиво устроена материя на молекулярном уровне.

Я провела ладонью по полу рядом с алтарём. Тихо рассмеялась — не громко, чтобы никого не разбудить.

Три минерала. Три знакомых формулы. Три камешка, лежащих на алтаре чужого бога в чужом мире, и каждый из них Анализ описал так, как описала бы их я сама в дневнике четыре года назад. Мира, у тебя есть инструмент, которым ты ещё даже не начала пользоваться по-настоящему, подумала я. Если ты сможешь натренировать его до полной чёткости — этот мир будет для тебя открытой книгой. Не легче, чем для местных. Просто иначе.

А у иначе всегда есть преимущество.

И тогда, на волне азарта, я подняла глаза на саму фигурку.

На каменную голову с короной.

Сосредоточилась.

Намерение: узнать.

Тишина.

Полная.

Я нахмурилась, сосредоточилась сильнее. Глаза отозвались зудом — но рамка не собралась. Не появилась даже её тень. Будто я смотрела не на каменную фигурку, а на пустое место, на дыру в воздухе. На что-то, чего для Анализа просто нет.

Я пробовала ещё. И ещё. С каждой попыткой глаза болели сильнее, в висках начало тихо стучать, но результат был ровно один.

Ничего.

Я отвела взгляд. Закрыла глаза на секунду, дала им отдохнуть.

Это было странно.

Очень странно.

Камешки рядом с фигуркой — пожалуйста, нефрит и гематит, со всеми формулами, во всей красе. А сама фигурка — тишина, как будто её и нет. Хотя она из того же камня, что и они. Хотя она лежит в том же доме, на той же полке, в том же мире.

У меня в голове появились две версии.

Версия первая. Дело в форме. Анализ может видеть простые объекты — кусок камня, лист, цветок. А вырезанная фигурка — это сложная форма со смыслом, и Анализу для неё чего-то не хватает. Какого-то ключа, какой-то настройки. Это было бы логично. Чтобы я не сразу могла сканировать всё подряд — иначе я бы за неделю расшифровала всю местную культуру.

Версия вторая. Дело в том, что изображено.

Это — изображение бога. И Анализ его не видит.

Я не верила в богов. В прошлой жизни у меня для этого не хватало ни здоровья, ни времени, ни желания. Я верила в формулы и в логику. Но факт оставался фактом: рядом с этой каменной головой Анализ упирается во что-то, чего не упирается рядом с обычными камнями. И это что-то связано именно с тем, кого фигурка изображает.

Я не сделала никаких выводов. Слишком рано. Одного эксперимента мало для гипотезы. Но я мысленно поставила в своей голове очень крупную закладку — с двумя восклицательными знаками — и пообещала себе вернуться к этому вопросу. Не сегодня. Позже. Когда буду понимать больше.

Сверху раздался скрип — кто-то встал. Шаги. Господин Ишиками.

Я плавно поднялась с пола, отошла от алтаря, вернулась к окну с уже остывшей чашкой чая. Сделала вид, что просто грею руки, глядя на двор.

Ничего интересного, господин Ишиками. Просто гостья пьёт чай.

Госпожа Ишиками вернулась через час, с двумя пустыми корзинками и охапкой свежей мяты, прижатой к боку.

— Доброе утро, Мира.

— Доброе утро, госпожа Ишиками.

— Хорошо спала?

— Очень. Спасибо.

Она сложила мяту на стол, разулась у входа, поставила корзинки в угол. Двигалась она быстро, без суеты, как человек, у которого впереди долгий день и ясный план на каждый его час.

— Мира, у меня к тебе предложение. Сегодня мне нужно обойти полдеревни — отнести травы, забрать бумагу, заглянуть в больницу. Пойдёшь со мной? Заодно посмотришь, как у нас тут всё устроено.

Я даже не задумалась.

— Пойду.

— Тогда переоденься во что-нибудь чуть теплее — на улице ветерок. И поешь. Мы выйдем через четверть часа.

Я сделала всё, что она сказала. Накинула шерстяную накидку, которую госпожа повесила вчера на спинку моей кровати без объяснений, проглотила быстро лепёшку с тёплым молоком и спустилась к ней с уже надетыми сапогами, которые тоже взялись непонятно откуда. Этот дом каким-то образом снабжал меня одеждой и обувью так, будто я была здесь всегда.

Госпожа Ишиками собрала корзинку — в неё легли три пучка трав, аккуратно перевязанных льняной ниткой, маленький холщовый мешочек с чем-то сухим, и сверху накрытое полотенцем — кажется, ещё горячий пирог.

— Готова?

— Готова.

Мы вышли.

Деревня встретила нас утренним движением.

Я сразу заметила, что воздух пахнет иначе, чем вчера — резче, чище, с лёгкой острой нотой. Госпожа Ишиками, перехватив мой взгляд, объяснила:

— Ночью был дождь. Самый мелкий, едва землю помочил. Но воздух любит влагу.

Я кивнула. Я отчетливо помню, когда палату проветривали после дождя. Запах незабываемый. И вот, снова он.

Мы шли по той же мощёной плиткой тропинке, по которой я вчера шла за господином Ишиками, но теперь у меня было время смотреть. И я смотрела во все глаза.

Деревня жила.

Из распахнутых окон тянуло запахами завтрака — хлеба, каши, чего-то жареного. У одного дома пожилая женщина сметала с порога тонкую серую пыль, у другого — двое детей, внешне лет десяти, таскали воду из колодца тяжёлыми деревянными вёдрами, попеременно жалуясь на тяжесть и хохоча. Маленькая кудрявая девочка сидела на крыльце и что-то напевала кукле, у которой вместо лица был аккуратно вышитый узор.

Я смотрела на эту девочку дольше, чем нужно. Она поймала мой взгляд и помахала мне. Я помахала в ответ.

— Это Тиси, — сказала госпожа Ишиками тихо. — Дочь наших соседей. Старшая, помощница маме во всём. Скоро ей три.

— Скоро ей три… — повторила я, и мысленно сделала маленькую заметку. Три по-местному это сколько по-моему? Если Рю в семь выглядит на двадцать с лишним, то Тиси сейчас должна выглядеть... примерно на десять. На вид ей и было с десяток. Сходится.

Я начинала понимать систему.

— Куда мы идём первым?

— К Мадэку. Он мне ещё две недели назад заказал особый сбор от ожогов, я наконец принесла. Кузнецам он нужен постоянно.

Кузница.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то приятно подскочило. Я никогда в жизни не видела настоящую кузницу — только в фильмах и в книжках. И я очень, очень хотела увидеть.

Кузница стояла на отшибе, у самого края деревни, с подветренной стороны — чтобы дым и копоть не шли на жилые дома. Это было низкое крепкое здание под широким навесом, с одной стеной, отсутствующей вовсе — её заменял ряд толстых деревянных столбов, между которыми гулял утренний ветер. Внутри было сумрачно и горячо. Очень горячо. Я почувствовала жар ещё за десять шагов.

У наковальни стоял мужчина.

Высокий, плечистый, с закатанными до локтей рукавами серой рубахи, с кожаным фартуком через всё тело. Руки у него были массивные, в шрамах и старых ожогах, а лицо — широкое, обветренное, с короткой тёмной бородой и сосредоточенными светлыми глазами. Возраст по виду — сорок с чем-то, по-местному, наверное, ближе к пятидесяти.

Он держал длинными клещами полосу металла — раскалённую докрасна, светящуюся от собственного жара изнутри, — и медленно, ровно бил по ней молотом. Удар. Удар. Удар. Каждый удар оставлял в металле едва заметную вмятину, и постепенно из бесформенной полосы начинала проступать форма — длинная, узкая, с явным намёком на лезвие будущего ножа.

Я остановилась, заворожённая.

Госпожа Ишиками тронула меня за локоть и кивнула — тихо, мол, не мешай, подождём.

Мадэк, кажется, нас увидел сразу — но не отвлёкся. Завершил серию ударов, ещё раз провёл клещами над металлом, и только тогда поднял голову.

— Госпожа Ишиками. Хвала Камню.

— Хвала Тверди, Мадэк.

Голос у него оказался густой, низкий, спокойный.

— Принесла?

— Принесла. Три пучка, как договаривались. Я еще пирог положила, горячий, ешь сегодня.

Госпожа Ишиками протянула ему холщовый мешочек и завёрнутый пирог. Кузнец принял аккуратно, отёр руки о фартук.

— Камнем клянусь, госпожа Ишиками — Вы благословение этой деревни. Моя благодарность.

— Знакомься. Это Мира, она у нас в гостях.

Кузнец перевёл на меня взгляд. Внимательный, спокойный, без лишних расспросов.

— Здравствуй, Мира.

— Здравствуйте, господин Мадэк.

Он чуть улыбнулся в бороду.

— Просто Мадэк. Господами у нас Ишиками называют. Я молотом стучу — мне титул ни к чему.

Я смутилась и кивнула.

Мадэк вернулся к наковальне. Положил остывающую полосу обратно в горн — но я успела заметить кое-что странное. В горне почти не было огня. Только тлеющие угли, маленькие, едва живые. Полоса металла должна была бы остывать в таком горне, а не нагреваться. Я моргнула, присмотрелась.

А потом увидела.

Над ладонями Мадэка, когда он держал клещи у горна, дрожало что-то — как воздух над раскалённым летним асфальтом, только сильнее и плотнее. И полоса металла под этим маревом начала наливаться жаром, тускло засветилась, а потом — снова густым красным.

Я смотрела, открыв рот.

Это был не огонь горна. Это был сам кузнец. Он сам нагревал металл, руками, без пламени.

— Госпожа... — Я оглянулась на госпожу Ишиками. — Он что, руками разогрел?

— Ага, — кивнула она. — Мадэк — Ткач Огня. Угли в горне у него скорее для виду, чем для дела. Старики говорят, он мог бы вообще без них работать, но привычка — дело тяжёлое. С детства приучен ставить горн.

Я смотрела на Мадэка, на дрожащее марево над его ладонями, на металл, который наливался жаром от человеческой воли, и впервые с момента, как очнулась в этом мире, у меня в голове что-то начало складываться в систему.

Вчерашний вечер вокруг костра господина Ишиками. Зелёное свечение рук Ланы в больнице, которое я видела через окно. Камень, который двое мужчин на площади поднимали в воздух одним намерением. И вот — кузнец, нагревающий металл ладонями.

Это всё было одно и то же.

Это была одна и та же способность, проявленная по-разному в зависимости от того, с чем работает Ткач. Камень. Огонь. Жизнь. Что-то ещё, чего я ещё не видела.

Я неосознанно сосредоточилась — и Анализ сработал сам, ещё до того, как я успела решить, нужно ли мне его включать.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Имя: Мадэк Тихий Молот

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: жёлтый

Статус: кузнец деревни Смелый Валун

Опасность: не опасен

────────────────────────────────

Тихий Молот, мысленно отметила я. Прозвище за сосредоточенную работу без лишних слов. У Мадэка не было фамилии — только имя и прозвище. Я уже начинала улавливать закономерность: фамилии в этом мире, кажется, носили только важные роды. Все остальные — имя плюс прозвище или имя плюс деревня. Это было удобно, потому что сразу давало понять, насколько важен человек в местной иерархии.

Я моргнула, и таблица растаяла.

Мадэк всё ещё работал. Госпожа Ишиками тронула меня за плечо.

— Пойдём, Мира. Не будем ему мешать. У нас ещё много дел.

Мы вышли из-под навеса. Когда мы отошли шагов на десять, я не выдержала.

— Госпожа Ишиками. А почему он Тихий Молот? Я слышала, как его так называли на улице.

Немного скривилась, ведь снова соврала. Никаких разговоров на улице я не слышала, но уж больно сильно хотелось услышать, почему его так прозвали.

Она улыбнулась.

— Потому что разговаривает мало, а молотом стучит много. Прозвища у нас обычно простые. Кто что делает, тот так и зовётся. У нас в деревне есть Серая Грива — это старый табунщик, у него волосы поседели в тридцать. Есть Поющая Игла — швея, она за работой всегда напевает. Есть Ноги-в-Реке — рыбак, который с весны до осени ходит босой по воде, говорит, рыба так лучше идёт. Каждый по делу.

Я улыбнулась тоже.

— А у вас есть прозвище?

— У меня — нет. У знатных родов прозвищ не бывает. Только имя и фамилия. Так заведено.

— А почему?

Госпожа Ишиками задумалась на секунду.

— Прозвище — это имя, которое тебе дали другие. Фамилия — это имя, которое ты передал детям. Это разные вещи. Одно говорит, кто ты для других. Другое — кто ты для своих. Знатному роду важнее второе.

Я молча кивнула. И мысленно записала. Это была одна из тех простых, по-настоящему важных вещей, которые вы никогда не найдёте в учебниках, потому что в них никто их не пишет — они и так все знают.

По дороге к следующему адресу госпожа Ишиками вдруг остановилась.

Из-за угла дома вылетела маленькая, лет четырёх, девочка с растрёпанными светлыми волосами. Босая, в простой полотняной рубашке до колен, в кулачке зажата охапка жёлтых полевых цветов — кривенький букетик, наполовину уже растрёпанный от бега. Девочка увидела госпожу Ишиками и расцвела.

— Госпожа! Госпожа Ишиками! — Подбежала, протянула обеими руками букет. — Мама сказала вам передать! За вчерашнее!

Госпожа Ишиками наклонилась, приняла букет очень бережно, как принимают что-то очень ценное. Потом свободной рукой погладила девочку по растрёпанной голове.

— Передай маме, что я очень благодарна. И что я зайду к ней послезавтра, проверю.

— Передам! — Девочка кивнула со всей серьёзностью маленького человека, которому доверили важное дело. Потом скользнула взглядом по мне, спрятала свободную руку за спину, тихо: — А это кто?

— Это Мира. Она у нас в гостях.

— Здравствуй, Мира, — серьёзно сказала девочка.

— Здравствуй, — улыбнулась я.

Девочка ещё секунду нас рассматривала, потом развернулась и побежала обратно, мелькая босыми пятками по утоптанной земле.

Я смотрела ей вслед.

— А за что вчерашнее, госпожа Ишиками?

Госпожа поправила цветы в букете, чтобы они смотрели в одну сторону. Сказала тихо, без рисовки:

— Её мама вчера вечером разродилась. Третий ребёнок. Шло трудно — Лана позвала меня в больницу на помощь. Камень с ней, справились вдвоём. Мать жива, ребёнок здоров.

Я повернула голову и посмотрела на неё.

— Госпожа Ишиками. Так вы тоже... целительница?

— Не совсем. — Она пожала плечами без рисовки, как пожимают плечами по поводу того, что и так все знают. — Я Ткач стихий Камня и Жизни. Жизнью я владею слабее, чем Камнем, и не работаю целительницей постоянно. Лана делает это лучше меня, у неё это родное. Я помогаю только когда совсем тяжело. Когда руки одного целителя мало.

Две стихии. Госпожа Ишиками, тёплая, спокойная женщина, которая вчера учила меня месить тесто, владела двумя стихиями. Камнем — потому что почти все в Стране Камня владеют этой стихией, как родное. И Жизнью — потому что любит помогать людям. Она выучила вторую стихию ради того, чтобы её руки могли вытаскивать рожениц и солдат с того света.

Я смотрела на женщину рядом с собой и чувствовала, как у меня в груди что-то потеплело.

— Госпожа Ишиками. Спасибо, что вы взяли меня с собой сегодня.

Она удивлённо взглянула на меня.

— Не за что благодарить. Мне приятно ходить с тобой, Мира. Ты молчишь по-доброму. Это редкость.

Я не нашлась, что ответить. Просто пошла рядом, держа дистанцию в полшага позади, чтобы было видно — я тут гостья, а не равная.

Внутри у меня было хорошо.

Глава 6. Учения

Бумажная мастерская Лиры стояла почти на самой окраине, у небольшого ручья — в нём, как оказалось, мочили волокна для будущей бумаги. Двор был просторный, заставленный длинными деревянными рамами с натянутой мелкой сеткой. На сетках лежали мокрые серые листы, медленно сохнущие на ветру. У стены стояли большие глиняные ёмкости с густой волокнистой массой. Пахло в этом дворе сложно для моего носа — травянисто, чуть кисловато.

Хозяйка мастерской работала прямо у крыльца — сидела на низкой скамье и быстрыми, отточенными движениями раскладывала свежую массу по новой раме. Это была жилистая женщина лет сорока, с короткими рукавами, с волосами, убранными под простой серый платок, и руками, навсегда покрытыми характерными светлыми пятнами от щёлока. Худая, угловатая, быстрая.

Госпожа Ишиками громко поздоровалась — Лира подняла голову, кивнула, не отвлекаясь от рамы, и сказала:

— Сейчас, госпожа, последний пласт раскатаю. Иначе встанет.

— Не торопись, Лира. Мы подождём.

Мы стояли у крыльца. Я смотрела, как женщина работает. Движения у неё были такие же отточенные, как у Мадэка с его молотом — такие движения вырабатываются за тысячи повторений. Только Мадэк был медленный и тяжёлый, а Лира — быстрая, тонкая, как ткачиха. Что, наверное, было верно по сути.

Я тихо включила Анализ.

[ АНАЛИЗ ]

────────────────────────────────

Имя: Лира из деревни Смелый Валун

Раса: Человек (Ткач)

Резонанс: жёлтый

Статус: мастер бумаги

Опасность: не опасна

────────────────────────────────

"Из деревни Смелый Валун". Никакой фамилии, никакого прозвища. Просто Лира и её деревня. Я мысленно подтвердила свою гипотезу: фамилии и прозвища — отдельные категории. Не у всех есть и то, и другое.

Лира закончила с рамой, прислонила её к стене, отёрла руки о фартук и встала со скамьи. Подошла к нам.

— Госпожа Ишиками. С чем пришли?

— Принесла твои травы. И ещё — Мира попросила бумагу. Она у нас вчера взяла три листа из моего запаса, но если ей понадобится больше, лучше, чтобы она брала прямо у тебя.

Лира перевела взгляд на меня. Очень внимательный, оценивающий взгляд — не злой, но цепкий.

— Так это и есть та, про которую полдеревни говорит?

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное, и не нашлась. Закрыла.

— Это Мира, — спокойно сказала госпожа Ишиками. — Она у нас в гостях. Имеет право на бумагу, как и любой житель.

Лира хмыкнула. Перевела взгляд обратно на меня.

— Бумагу будешь брать — приходи сюда, не таскай госпожу Ишиками туда-сюда. У меня всегда есть. Лист стоит пару медяков. Если денег нет, можешь работу отработать. У меня сетки растягивать всегда некому.

— Спасибо. Я приду.

— Что писать-то будешь?

Я замялась.

— Записи. Чтобы не забыть, что узнаю про этот мир.

Лира посмотрела на меня ещё раз. И в её цепком, оценивающем взгляде что-то едва заметно сдвинулось.

— Учёная, значит. — Она пожала плечами. — Тогда тем более приходи. Учёным я бумагу даю по сниженной цене. Лист — один медяк, или даже даром, если есть, чем разжиться. Только не разбазаривай. Не каждому в жизни даётся возможность писать.

Я кивнула.

Госпожа Ишиками отдала Лире пучок трав, забрала у неё стопку свежих листов — на этот раз листов десять, — и мы попрощались.

На обратной дороге, когда мастерская осталась позади, я тихо спросила:

— Госпожа Ишиками, она всегда такая... резкая?

Она подумала секунду.

— Да. Лира резкая, но добрая. У неё свой счёт с миром. Она выросла в семье, где не учили грамоте, и ей это до сих пор больно. Поэтому она бумагу делает так старательно. Каждый лист — для тех, кто может научиться. Она не любит, когда бумагу разбазаривают, как она выразилась. Но если видит, что человек к ней относится с уважением — отдаст последнее.

Я долго молчала. Думала о Лире, которая делает бумагу для тех, кто умеет читать, потому что ей самой когда-то этого не дали. И в этой простой истории было что-то такое, что я не могла сразу выразить словами, но что осталось во мне на весь день.

Больница оказалась последним нашим местом прогулки.

Я уже видела это здание мельком вчера — то самое, с распахнутыми окнами, через которые я заметила женщину со светящимися зелёными руками. Сейчас, при дневном свете, оно выглядело ещё лучше: длинное, низкое, с белёными стенами и тёмной деревянной крышей, с маленьким огородом сбоку, где, очевидно, выращивали лекарственные травы. Над дверью висела простая деревянная вывеска с двумя резными знаками — теми самыми, угловатыми, межвортексными. Анализ перевёл их мне в голове прежде, чем я успела попросить: "Больница".

Госпожа Ишиками распахнула дверь и вошла. Я — за ней.

Внутри было светло и тихо.

Очень тихо. Так тихо, как бывает только в местах, где работают всерьёз. Длинный зал с несколькими кроватями вдоль стен — половина пустых, на половине лежали люди. Один — с перевязанной рукой, спящий. Другой — пожилой, с обмотанной тряпкой ногой, читающий что-то с потолка взглядом. Третий — мальчик лет пятнадцати, перевязанный в нескольких местах, разговаривающий шёпотом с пожилой женщиной у его кровати — наверное, матерью.

Пахло травами. Несколькими сразу. Я узнала только мяту — остальное было новым для меня.

У дальней кровати работала женщина.

Я её узнала сразу — даже не зная её имени, не видя её ни разу вблизи. Это была та самая, в светлой одежде, чьи руки светились зелёным. Сейчас она стояла спиной к нам, склонившись над пожилым мужчиной, и её ладони лежали поверх его старой травмы — какой-то плохо сросшейся ноги, замотанной серой тряпицей, которую она временно сняла.

От её ладоней шло свечение.

Мягкое, ровное, спокойно-зелёное, без пульсации. Будто свет луны, пропущенный через зелёное стекло. Старик под её руками дышал ровно, лицо было расслабленным, глаза закрыты.

Госпожа Ишиками коснулась моей руки и тихо сказала:

— Подожди здесь. Не подходи близко, она работает. Я отнесу травы и вернусь.

Я кивнула. Осталась стоять у входа, прижавшись плечом к косяку.

И смотрела.

Я смотрела на работу Ткача Жизни и думала о том, что в моей прошлой жизни я была вот этим стариком на кровати. Не с ногой — с лёгкими, с сердцем, с иммунитетом, который воюет сам с собой. Я лежала и ждала, чтобы кто-то с зелёными руками подошёл и сказал тканям моего тела, как им стать правильными.

Никто не подошёл.

У нас был другой инструмент — таблетки, капельницы, аппараты. Они спасали часть. Не всех. Не меня.

А здесь — здесь была женщина с зелёными руками.

Я не завидовала. Это было не то чувство. Я смотрела на эту женщину и думала: вот ради таких вещей мы там, в том мире, и строили медицину. Вот ради того, чтобы тело могло вспомнить, как было правильно, и получить то, чего ему не хватает. У них здесь это уже умели делать руками.

У меня в голове щёлкнуло.

Что-то щёлкнуло, и я поняла кое-что важное — впервые за эти дни оформила в чёткую мысль то, что плавало раньше где-то рядом, но не давалось.

Резонанс. Стихия. Техники. Это всё — не магия. Это другой способ работать с теми же законами, по которым устроена вся материя. Кузнец Мадэк нагревает металл, потому что ускоряет молекулы, а не потому, что произносит заклинание. Лана исцеляет старика, потому что её сила подсказывает клеткам, как им расти правильно. Господин Ишиками двигает камни, потому что управляет силами, которые держат камень в равновесии.

Это всё была физика. Биология. Химия. Просто на другом интерфейсе.

У меня в груди стало горячо.

Не от страха. От радости. От той совершенно чистой, без примесей радости, которая бывает у учёного, когда он понимает, что задача — не магическая, а решаемая. Что у неё есть структура. Что в неё можно влезть.

Госпожа Ишиками вернулась через минуту, тронула меня за локоть.

— Пойдём, Мира. Сегодня Лана занята, потом её представлю.

Я кивнула, не отрывая взгляда от женщины со светящимися руками. Только когда мы уже вышли наружу и солнце снова ударило мне в лицо, я повернулась к госпоже Ишиками и спросила:

— Госпожа. А что она делает? Если простыми словами. Зашивает что-то? Срастает заново?

Госпожа Ишиками задумалась — дольше, чем обычно. Видно было, что вопрос для неё непривычный. Так не спрашивают. Вообще никто не спрашивает, потому что и так все знают.

— Я плохо умею это объяснять, Мира. Жизнь — не моя сильная сторона, я её только в крайних случаях использую. Но Лана говорит, что не лечит. Она просит ткань тела вспомнить, как было правильно. И ткань вспоминает.

Просит. Опять "просит", как у господина Ишиками с камнем. У Ткачей одна и та же базовая логика. Не приказать. Не заставить. Попросить.

Это было самое странное, самое неожиданное и самое красивое определение силы, которое я когда-либо слышала.

— Спасибо, госпожа Ишиками.

— За что?

— За то, что объяснили.

Она улыбнулась.

— Мира, ты странно благодаришь. За такие мелочи никто не благодарит.

— Я знаю. Я учусь.

Мы пошли обратно к дому. Я молчала всю дорогу. У меня в голове стучало одно и то же слово, и оно становилось всё крепче с каждым шагом.

Просит.

День тянулся долго.

Госпожа Ишиками после возвращения занялась ужином, и я помогала ей — резала овощи, носила воду, следила за казаном. Получалось медленно, но чище, чем вчера. Госпожа меня хвалила без надрыва — двумя короткими словами, как хвалят за любое нормально сделанное дело.

Господин Ишиками вернулся к вечеру, уставший. Он с женой обменялся несколькими тихими фразами на кухне — я не слушала, но интонации были спокойные, рабочие. Совет деревни прошёл без происшествий.

За ужином я молчала больше обычного. У меня в голове всё ещё крутилось то, что я увидела за день, и мне нужно было как-то это разложить. Господин Ишиками заметил, но не торопил. Просто ел свою кашу с тушёным мясом, изредка спрашивал у жены про мелочи дня, и оставлял меня в покое.

После ужина, когда госпожа Ишиками ушла к Лане в больницу с ночными травами, мы с господином остались одни.

— Урок? — спросил он, отодвигая пустую миску.

Я подумала. Хотела сказать "да". Но потом честно покачала головой.

— Господин Ишиками, можно перенести на завтра? Я сегодня видела очень много. Если мы сейчас сядем за буквы, я буду думать не о буквах. Это будет нечестно по отношению к ним.

Он чуть улыбнулся.

— Хорошо рассудила. Тогда давай выйдем подышать. Я тоже устал, мне сегодня не до уроков.

Мы вышли на крыльцо.

Вечер был прохладный. Солнце уже село за горы, оставив на западе длинную полосу красно-оранжевого неба, постепенно угасающего к фиолетовому в зените. Над крышами Смелого Валуна поднимались тонкие ниточки печного дыма. Где-то лаяла собака. Где-то перекрикивались дети, которых уже звали по домам, но они никак не хотели расходиться.

Господин Ишиками сел на верхнюю ступеньку крыльца. Я села рядом, на расстоянии руки, обхватив колени.

Он провёл ладонью над сухими щепками, которые лежали у крыльца в маленьком углублении, выложенном камнями.

Щепки занялись.

Без искры. Без огнива. Без ничего. Он просто провёл рукой, и в углублении затрещал маленький, ровный костерок.

Я смотрела на этот костерок несколько секунд молча.

Потом повернулась к господину Ишиками.

— Господин Ишиками. Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Это огонь. Но вы не высекли искру, не потёрли ничего, не использовали никакого инструмента. Просто провели рукой. Это и есть... магия?

Господин Ишиками медленно повернул голову и посмотрел на меня. Без раздражения, без удивления — внимательно, как смотрят на ребёнка, который сказал слово, которое нужно поправить.

— Мира. У нас нет такого слова.

— Какого?

— "Магия". И двух соседних, которые ты, наверное, тоже знаешь — "волшебство" и "мана". Я слышал их в северных сказках, которые рассказывают торговцы, проезжающие через нашу страну. У некоторых дальних народов такие слова есть. У нас — нет.

Я моргнула.

— А как же вы это называете?

Господин Ишиками подбросил в маленький костёр ещё одну щепку.

— Энергия. Это первое слово. Энергия — это сила, которая течёт через всё в этом мире. Через камень, через воду, через воздух, через каждое живое существо. Большинство людей её не чувствует. Те, кто чувствует, могут с ней работать — направлять, преобразовывать, заставлять делать то, что им нужно. Таких людей называют Ткачи. Это второе слово.

— Ткачи, — повторила я тихо.

— Ткачи. Потому что мы как бы переплетаем нити энергии — сводим их в узор, который нам нужен. Когда я двигаю камень, я не подчиняю его. Я нахожу нити, которые держат его на месте, и переплетаю их так, чтобы камень оказался в другой точке. Когда Мадэк нагревает железо, он не "колдует" — он переплетает нити так, чтобы металл получил больше энергии движения. Это и есть техника. Это третье слово, которое тебе нужно запомнить, Мира. Энергия. Ткачи. Техники. Магии у нас нет. Это старое, сказочное слово.

Я сидела очень тихо.

У меня в голове только что все три слова легли на свои места — будто на клавишах рояля нашли свои клавиши три ноты, и теперь они звучат вместе, в полную силу. Это было именно то, что я уже чувствовала в больнице, когда смотрела на руки Ланы. Только теперь у этого было название.

— Господин Ишиками. Простите за слово "магия". Я больше не буду так говорить.

— Не извиняйся. У тебя память отшибло, ты не виновата, что в твоей голове застряли слова из других мест. Просто привыкай к нашим. У нас они точнее.

— Энергия. Ткачи. Техники, — медленно сказала я. — Запомнила.

— Хорошо.

Несколько секунд мы молчали. В костерке у наших ног тихо потрескивала смола.

— Господин Ишиками. Расскажете мне больше? Если можно. Про то, как это всё устроено.

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я уже подумала, что прошу слишком многого, что это закрытая тема, что не каждому встречному рассказывают про основы силы.

Но он только хмыкнул.

— Мира. Ты сегодня видела половину деревни и, я уверен, уже сложила в голове больше, чем некоторые из моих стражников складывают за полгода. Я чувствую. Так что давай я не буду делать вид, что ты случайная гостья, которой нужно объяснять простые вещи. Давай я расскажу тебе как взрослой.

Я кивнула молча.

Господин Ишиками собрался с мыслями. Подбросил ещё одну щепку в костёр.

— Резонанс. Это первое, что нужно знать. Резонанс — это состояние, когда Ткач полностью сливается с потоком энергии и становится его частью. На короткое время. Это тяжело — выматывает быстро, поэтому в резонансе долго не работают. Тело сигналит, что слияние идёт, тем, что глаза светятся. У каждого Ткача свой цвет.

— Цвет показывает уровень?

— Цвет показывает уровень. Их пять. От самой слабой ступени к самой высокой: красный, жёлтый, зелёный, синий и фиолетовый.

— Фиолетовый — это...

— Космоарх. Высшая ступень. Их в мире — единицы. Я их видел только однажды в жизни, на совете правителей у короля Лаписа. Это... другое существо, Мира. Я даже не уверен, что Космоарх до конца человек.

Я запоминала.

— У вас синий, — сказала я тихо.

— У меня синий, — кивнул он. — Это высокая ступень. Не вершина. До Космоарха мне столько же, сколько от первого камня в основании дома до самого верха крыши, и я уже знаю, что не дойду. У меня нет ни такого таланта, ни такого времени. Я делаю свою работу — этого хватит.

Сказано было без горечи. Просто констатация факта.

— Дальше — стихии, — продолжил господин Ишиками. — Энергия в этом мире не однородна. Она течёт по-разному, и каждый её "вкус" мы называем стихией. Основных стихий — четыре. Камень. Огонь. Вода. Воздух. Это базовые силы, на которых стоит всё остальное.

Я слушала.

— А есть производные. Их больше. Лава — это смесь Огня и Камня. Лёд — Воды и Воздуха. Молния — Воздуха и Огня. Песок — Камня и Воздуха. Пар — Воды и Огня. Большинство производных — это просто две основных стихии, сведённые правильно. Не каждый Ткач может их свести, но кто умеет — тот владеет двумя стихиями в одном жесте.

— Господин Ишиками, а вы какими стихиями владеете?

Он помолчал секунду.

— Камень. Огонь. И Лава.

— Три стихии, — тихо сказала я.

— Три стихии. Мне положено по моей должности. Если придут Кераты — я в верхушке военного командования Страны Камня. Я не могу позволить себе работать одной стихией. Одной — мало.

"Если придут Кераты". Сказано так буднично, как у нас сказали бы "если будет дождь".

Я сглотнула.

— Господин Ишиками. А Кераты — это кто?

Господин Ишиками долго смотрел в костёр, прежде чем ответить.

— Это враги, Мира. Не наши соседи и не разбойники с северных границ. Это то, что приходит через порталы, из каменных арок раз в несколько поколений, и каждый раз — катастрофа. Их кожа фиолетовая. На лбу — рога. Чем длиннее рога, тем сильнее Керат. Они сильнее любого нашего Ткача поодиночке. Победить одного Керата может или Космоарх в одиночку, или несколько сильных Ткачей сообща. Иначе — никак.

— А когда они приходят?

— В этом и беда. Никто не знает. Они приходят хаотично. Раз за столетие, иногда — два раза подряд за двадцать лет, иногда — ничего, даже через сотни лет. У меня в деревне есть старик, который видел Кератов в молодости — последнее малое вторжение через наши земли было лет пятьдесят назад. Он до сих пор просыпается ночью, когда слышит каменный стук в плохую погоду. Думает, что это снова проламывается портал.

Я сидела молча. У меня под кожей побежала холодная волна — не от страха, а от понимания, что эти существа — не легенда. Они приходят. Они приходили. Они придут.

— И ничего нельзя сделать заранее?

— Учиться, — сказал господин Ишиками. — Это всё, что мы можем. Учиться, передавать знания дальше, готовить детей и внуков. Когда Кераты придут в следующий раз, нужно, чтобы было кому встать на защиту.

Костерок у его ног потрескивал. Я смотрела на пламя и вспоминала всё, что увидела за день. Кузнеца, который нагревает металл руками. Девочку с букетом, чью маму вчера спасли. Лиру, которая делает бумагу для тех, кто умеет читать. Лану со светящимися зелёными ладонями, шепчущую тканям, как им быть правильными. Всё это была одна большая, очень живая страна, очень любимая своими людьми. И всё это однажды могли прийти и попытаться съесть.

Я сжала колени крепче.

— Господин Ишиками. У меня есть просьба.

— Слушаю.

— Покажите мне, как вы работаете с Камнем. По-настоящему. Не сейчас, не наспех — в спокойный день, когда у вас будет час времени. Я хочу видеть, как это устроено изнутри.

Господин Ишиками медленно повернул голову и посмотрел на меня.

— Мира. У тебя нет резонанса. Ни малейшего. Я не чувствую в тебе ни одной искры энергии — а я бы почувствовал, я опытный. Ты не сможешь повторить ничего, что я тебе покажу. Зачем тебе?

Я думала, как ответить. Не торопилась. Это было важно.

— Я не знаю, смогу или не смогу. Я знаю одно: я не умею жить в мире, который не понимаю. У меня в голове так устроено. Если рядом со мной что-то происходит — я хочу понять, почему оно происходит. Не "это так заведено", не "это от богов". А как именно. Что внутри. Какие части движутся, какие правила работают, что от чего зависит. Если я понимаю — я могу с этим жить. Если нет — мне страшно.

Я сделала паузу.

— Дайте мне посмотреть один раз внимательно. Этого может оказаться достаточно.

Господин Ишиками молчал очень долго. Костерок у его ног почти прогорел.

Потом он сказал, тихо:

— Камнем клянусь, ты странная девочка, Мира.

— Я знаю.

— Большинство людей в твоём возрасте просят либо денег, либо защиты, либо чтобы их научили какому-нибудь конкретному ремеслу. А ты просишь — видеть. У меня за двенадцать лет правления никто такого не просил. Ни разу.

— Я не большинство.

— Я заметил.

Несколько секунд он молчал. Потом коротко кивнул, как кивает человек, принявший решение.

— Хорошо. Послезавтра утром. Завтра у меня дела с мастерами, я не смогу. Послезавтра — выйдем на тренировочную площадку, я буду работать с Камнем час, ты будешь смотреть. Только смотреть. Спрашивать тоже можно, но не во время самого приёма — после.

— Спасибо, господин Ишиками.

— Не за что благодарить. Мне даже самому интересно, что ты увидишь. Я ещё не встречал человека, который бы хотел смотреть так, как ты.

Он встал. Провёл ладонью над прогоревшим костром — и угольки погасли мгновенно, без дыма, как будто кто-то задул свечу. Я снова смотрела на это с открытым ртом.

На пороге, перед тем как войти в дом, господин Ишиками остановился.

— Мира…

— Да, господин Ишиками?

Он смотрел на меня в полумраке. Лицо у него было серьёзное.

— Я тебе сказал вчера, что не моё дело — что ты прячешь. Я и сегодня этого не скажу. Но добавлю одно. Я уже не уверен, что ты прибилась к нашей деревне случайно. Слишком многое в тебе не на месте. Ты слишком быстро всё схватываешь, ты задаёшь вопросы, которые обычные гостьи не задают, ты смотришь на мир так, как на него смотрит тот, кто видит его впервые в жизни. Я не знаю, кто ты на самом деле и откуда. Это не моё дело. Но если Боги так решили, то я подожду. Пока ты сама не поймёшь зачем.

Он скрылся в доме.

А я осталась сидеть на крыльце. И сидела ещё долго.

Костёр у моих ног был погашен, но камни вокруг него были ещё тёплые от недавнего огня. Я положила на них ладони, грела пальцы. Ночь надвигалась медленно, по-летнему — фиолетовая полоса на западе медленно тускнела, на востоке уже зажигались первые звёзды. Чужие звёзды. Я уже почти к ним привыкла.

У меня в голове очень тихо складывалось решение.

Завтра у меня будет урок русского с господином Ишиками. Послезавтра — он покажет мне работу с Камнем. И если я смогу увидеть в этой работе хоть один намёк на структуру — хоть одну линию, которая повторится в моём Анализе так же, как у этих трёх камешков с алтаря, как у тех нефритовых, лунных, гематитовых формул, — то у меня в руках окажется что-то очень большое. Очень.

Я не знала ещё, что я с этим сделаю. Но я знала, что сделаю что-то.

Луна над крышами Смелого Валуна была чужая — слишком большая, слишком жёлтая, не такая, как я помнила. Но это уже было неважно. Я смотрела на неё и впервые с момента, как очнулась в этом мире, чувствовала не "куда я попала", а "что мне с этим делать".

И это была хорошая разница.

Я поднялась с крыльца и пошла в дом — спать.

Завтра предстоял длинный день.

Глава 7. Гнездо

Первый урок мы начали сразу после завтрака.

Господин Ишиками сел напротив меня за большой стол. Между нами лежали три чистых листа бумаги, два уголька, заточенных госпожой Ишиками ножом до аккуратного острия, и маленькая глиняная миска с водой — протирать пальцы, когда они зачернятся.

Господин смотрел на пустой лист так, как смотрят на задачу, которую нужно решить с нуля. Серьёзно, сосредоточенно, без суеты. Я почувствовала себя странно. Передо мной сидел взрослый мужчина, правитель деревни, опытный Ткач синего резонанса, которому я собиралась показать, как выглядит буква «А».

В прошлой жизни я никого ничему не учила. Меня учили — книги, учебники, редкие разговоры с кем-нибудь из врачей, у которого хватало времени и интереса поболтать со странной девочкой с кучей диагнозов. Но сама я никогда никого не учила. Даже младших в интернате — там были свои старшие воспитатели, мне в эту работу не давали лезть.

А теперь передо мной сидел господин Ишиками и ждал, что я ему покажу.

Я сглотнула и взяла уголёк.

— Господин Ишиками, начнём с самого простого. У меня в алфавите тридцать три буквы. Это много, но не страшно. Буквы бывают гласные и согласные — гласные звучат сами по себе, а согласные нужно произносить с гласной, иначе они не слышны.

— Тридцать три, — медленно повторил он. — У нас в межвортексном двадцать семь.

— Значит, у нас на шесть больше. Зато некоторые буквы будут похожими по звучанию, это облегчит запоминание.

Я наклонилась над листом и медленно, с нажимом вывела первую букву.

— Это «А». Самая простая гласная. Звучит как... — Я открыла рот и протянула: — Аааа.

Господин Ишиками кивнул.

— Этот звук у нас тоже есть.

— Тогда попробуйте написать её сами. Не нужно красиво. Просто повторите форму.

Он взял свой уголёк. Рука у него была крупная, с короткими крепкими пальцами, — рука человека, который в основном работает с камнем, а не с пером. Уголёк в ней выглядел тонким и хрупким, как щепка.

Он медленно, очень медленно нарисовал букву «А». Получилось большое, кособокое, с одной линией толще другой. Я посмотрела и чуть не улыбнулась — точно так же в первый раз рисовала букву «А» я сама, лет в пять. С тем же старанием и тем же результатом.

— Отлично, господин Ишиками. Первую букву вы написали.

— Мира, — он посмотрел на меня без особой радости, — я за свою жизнь сломал врагам больше рёбер, чем написал букв. Не надо мне льстить. Скажи честно — кривая?

— Кривая, — согласилась я.

— Вот. Теперь говори правду, а не вежливости.

Я кивнула и пододвинула ему второй лист.

— Попробуйте ещё раз. И помните — уголёк не любит, когда на него сильно давят. Если нажмёте слабее, линия выйдет ровнее.

Он написал ещё одну «А». На этот раз чуть лучше. Потом ещё одну. И ещё. К пятой «А» у него уже получалось нечто, отдалённо напоминающее букву, а не случайную закорючку. Я показала «Б», «В», «Г» — и объяснила принцип, что в русском алфавите порядок букв свой, не такой, как в межвортексном, который я, кстати, ещё даже не знаю целиком, и нам ещё придётся сравнивать.

Господин Ишиками слушал внимательно. Писал аккуратно, медленно, исправлял себя, когда замечал кривизну. Он был хорошим учеником — из тех, которые не торопятся. Я заметила это через пятнадцать минут работы и отметила про себя отдельно. Не все взрослые, которым приходится заново садиться за детские вещи, умеют терпеть. Большинство раздражается. Господин Ишиками — нет.

Когда мы дошли до буквы «И» — она выходила у него неровно, две палочки никак не хотели стоять параллельно, — он вдруг отложил уголёк и посмотрел на меня.

— Мира.

— Да, господин Ишиками?

— У тебя терпение старого мастера. Откуда оно у тебя в восемнадцать лет?

Я растерялась. Не ожидала такого вопроса.

— Не знаю, — ответила честно. — Наверное, потому что я сама долго училась тому, что другим давалось легко. Когда ты медленнее других, ты учишься не раздражаться на тех, кто медленнее тебя. Это... естественное следствие.

Господин Ишиками подумал над этим несколько секунд. Потом хмыкнул.

— Это мудро, Мира. В восемнадцать то лет. Я в твои годы раздражался на всё подряд. Особенно на тех, кто медленно учился. А теперь вот сам сижу и пишу букву «И», потому что она мне не даётся.

— Она даётся, — я показала на его последнюю попытку, где обе палочки всё-таки вышли параллельными. — Вы просто не замечаете, как у вас получается.

Он посмотрел на свою букву. Хмыкнул ещё раз.

— Ладно. Будем считать, что первый урок был удачным. Дальше тебе будет интереснее — у меня после обеда Гнездо.

У меня в груди что-то слегка подскочило.

— Гнездо, — повторила я тихо.

— Гнездо. Я обещал тебе показать работу с Камнем. Я правитель деревни, я свои обещания держу. После обеда выйдем. Будь готова.

Он собрал свои исписанные листы, аккуратно сложил их стопкой, прижал сверху куском нефрита, лежавшим на столе, — я впервые заметила, что этот нефрит, небольшой, отполированный, очевидно служил ему как простой груз для бумаги. Мелочь, но характерная. Здесь даже канцелярские штуки были из камня. Страна Камня во всём.

Господин Ишиками поднялся, коротко кивнул мне и вышел из комнаты. Я осталась сидеть за столом, смотрела на его кривые буквы и думала, что у меня только что был самый странный педагогический опыт в моей жизни.

А ещё я думала, что после обеда я увижу настоящую работу с Камнем.

И внутри меня это ощущалось как перед экзаменом в прошлой жизни — когда ты готовилась весь семестр, и теперь осталось только прийти и показать, что ты знаешь. Только в этот раз я шла не показывать, а смотреть. И от того, что я увижу, зависело очень, очень много.

Обед прошёл быстро.

Госпожа Ишиками подала кашу с тушёной козлятиной, хлеб с маслом и какой-то травяной отвар, от которого в груди становилось тепло. Я ела сосредоточенно, но половиной внимания уже была на том, что меня ждёт. Господин Ишиками, кажется, это заметил и не мучил меня разговорами — просто ел, изредка обменивался с женой парой фраз по хозяйству.

Когда я закончила, он встал первым.

— Пойдём, Мира.

Я вышла за ним во двор.

День был прохладный и ясный. Над крышами Смелого Валуна медленно плыли редкие белые облака, горы на востоке стояли чёткими, как вырезанные из бумаги. Где-то в стороне кузницы стучал молот Мадэка — ровный, спокойный ритм, от которого воздух сам собой становился упорядоченным.

Господин Ишиками вывел меня со двора и повернул не в центр деревни, а в противоположную сторону — к западной окраине, к тропинке, которая уходила за пределы последних домов. Я поняла, что Гнездо находится за деревней, в стороне, где ничего не мешает работать с камнями в полную силу.

Мы шли молча. Сначала — мимо домов, потом — мимо последнего забора, потом по утоптанной каменистой тропе вверх по лёгкому склону. Воздух становился чище с каждым шагом, запахи печей и скота оставались позади. Впереди открывалась ложбина между двумя невысокими каменными грядами.

— Гнездо, — сказал господин Ишиками, когда мы поднялись на последний гребень. — Вот оно.

Я остановилась.

Передо мной открывалась широкая каменистая площадка, почти круглая, диаметром в пару десятков шагов. Она была окружена естественной стеной невысоких скал, подковой охватывающих ложбину с трёх сторон. В центре площадки лежал ровный каменный круг — выложенный чуть светлыми плоскими плитами, с лёгким возвышением по краю. Вокруг круга — скамьи из потемневшего дерева, простые, длинные, явно много раз перестраивавшиеся. У входа на площадку стояла высокая шершавая скала, на которую можно было опереться плечом, — я сразу увидела, что камень у её основания отполирован телами тех, кто опирался на неё годами. С другого края ложбины, ближе к дальней скальной стене, громоздилась груда валунов разного размера — от булыжников с кулак до огромных, с меня ростом. Это, очевидно, был рабочий материал для Эфиров — то, что они поднимали, перетаскивали, складывали и раскалывали во время тренировок.

Всё это место выглядело старым. Очень старым. Такое ощущение, что здесь тренировались поколения — камни на круге в центре были истёрты подошвами сапог, скамьи потемнели от пота и дождей, даже земля между плитами казалась утрамбованной до каменной плотности от тысяч ног.

— Почему Гнездо? — тихо спросила я.

Господин Ишиками оглядел площадку.

— Потому что сюда, как птенцов в гнездо, приводят юных Ткачей и учат их “летать”. Это место, где они впервые пробуют свою силу. Кто-то тут проводит год, кто-то — десять. Когда Ткач готов — он уходит из Гнезда, и его место занимает следующий птенец.

— Красиво.

— Практично. А уже потом красиво.

Я улыбнулась.

На площадке уже шло занятие.

У дальнего края круга стоял пожилой мужчина, опирающийся на длинный резной посох. Высокий, жилистый, с седыми волосами, коротко остриженными, с обветренным лицом и тёмными внимательными глазами. На нём была простая серая куртка и штаны, а правая нога у колена обрывалась деревянным костылём. Он стоял спокойно и терпеливо, как человек, который давно привык к своему увечью и давно перестал обращать на него внимание.

Перед ним в круге копошились четверо детей.

Я посмотрела на них очень внимательно. Все четверо выглядели как подростки — одному на вид лет одиннадцать, другой на двенадцать, двум другим тоже где-то между. Но двигались они по-детски. Один тянул другого за рукав, второй пытался вытереть нос тыльной стороной ладони и поднял этой рукой в воздух маленький камешек. Камешек долетел до носа, ударил его, мальчишка взвыл обиженно и уронил камешек себе на ногу.

— Ай! — закричал он тонким голосом, совсем не соответствующим его росту.

Двое других засмеялись, третий попытался их унять, потому что, видимо, считал себя самым старшим и ответственным, а на вид ему было лет тринадцать, хотя в голосе, которым он сейчас говорил «Тихо, тихо, перестаньте, нас мастер Хорун ругать будет», было слышно ребёнка лет четырёх.

Господин Ишиками рядом со мной тихо хмыкнул.

— Первая группа. Младшие. Им по три-четыре года.

Я кивнула и впервые по-настоящему, своими глазами, увидела ту самую разницу, о которой я читала в записях у себя в комнате. Год за три. Дети растут телом в три раза быстрее, чем внутри. Выглядят как подростки, ведут себя как малыши. В нашем мире это было бы что-то вроде пятилетнего ребёнка в теле пятнадцатилетнего. В голове — мультфильмы и любимые игрушки. А тело — длинные руки, которые только-только научились их слушаться, и голос, который уже начинает ломаться.

Это было одновременно странно и умилительно.

Мастер Хорун заметил нас. Он не двинулся — просто повернул голову в нашу сторону и коротко кивнул господину Ишиками. Тот кивнул в ответ и пошёл к нему. Я пошла следом, чуть приотстав — я не знала, как положено приветствовать мастера Гнезда, и решила ориентироваться по господину Ишиками.

— Хорун.

— Вельтор.

Оба произнесли имена коротко и без церемоний — я сразу поняла, что они знают друг друга очень давно и давно перестали обращаться по титулам.

— Не помешаю?

— Помешаешь, — спокойно ответил мастер Хорун. Голос у него был негромкий, но очень плотный, как у человека, привыкшего говорить так, чтобы его слышали без повышения тона. — Эти обормоты сейчас как раз пытаются поднять камешек величиной с горошину, и у них получается это так, как будто они поднимают гору. Твоё появление отвлечёт их окончательно. Но мешай, мешай. Им полезно увидеть, как это делается по-настоящему.

Господин Ишиками улыбнулся краем рта.

— Это Мира. Моя гостья. Я обещал ей показать работу с Камнем в полную силу.

Мастер Хорун перевёл на меня тёмные внимательные глаза. Смотрел секунд пять, не моргая, будто считывал меня целиком. Я выдержала взгляд спокойно, как научилась вчера с Лирой, — не вызывающе, но и не отводя глаз.

— Мира, — медленно сказал он. — Имя короткое. Фамилия?

— Нет фамилии, мастер Хорун.

— Прозвище?

— И прозвища пока нет.

Он хмыкнул — коротко, без осуждения. Просто как хмыкают на интересный факт.

— Тогда будем знакомиться с чистого листа. Я мастер Хорун, учу в Гнезде уже двадцать лет. До этого воевал на востоке Страны Камня. Ногу оставил там же, — он постучал посохом по земле рядом с обрубком, — а голову, к счастью, принёс с собой. Садись на скамью, Мира. Смотри внимательно. Вельтор редко показывает то, что умеет, в полную силу. Сегодня тебе повезло.

Я пошла к скамье.

Дети наконец заметили нас и разом замолкли. Четыре пары широко раскрытых глаз уставились на господина Ишиками. Потом — на меня. Один из них, тот, что уронил себе на ногу камешек, вдруг зашептал громким детским шёпотом, который на Гнезде, очевидно, было слышно везде:

— Это же сам глава деревни! А это кто с ним? Это его дочь? А почему у неё белые волосы на лбу? Это что, специально?

— Тихо, Лути! — зашипел тот, который считал себя самым старшим.

— А что тихо? Я спрашиваю!

— Ты громко спрашиваешь!

Я села на скамью и прикусила губу изнутри, чтобы не улыбнуться слишком заметно. Дети есть дети. Что в нашем мире, что в этом.

Мастер Хорун негромко стукнул посохом об землю — один раз. Все четверо мгновенно замолчали и повернулись к нему.

— Эй, птенцы. Садитесь к Мире на скамью, тихо, смотрите внимательно. Сегодня вы увидите то, ради чего пришли сюда.

Дети переглянулись и торопливо пошли к скамьям. Сели — двое справа от меня, двое слева. Тот, которого звали Лути, плюхнулся совсем рядом и начал меня разглядывать со всей серьёзностью четырёхлетнего следопыта, изучающего загадочное насекомое. Я постаралась его не пугать и сделала вид, что ничего не замечаю.

Господин Ишиками вышел в центр круга.

Он встал на середину каменного круга. Посмотрел вокруг — на скалы, на детей на скамье, на меня, на груду валунов у дальнего края ложбины. Потом медленно опустил плечи, выдохнул и закрыл глаза на долю секунды.

Когда он их открыл — они горели.

Не образно. Буквально. Глаза господина Ишиками налились ровным густым синим цветом, словно изнутри черепа кто-то зажёг два маленьких холодных солнца. Свет был не яркий, не слепящий — спокойный, плотный, как у хорошего сапфира, освещённого сзади. Я смотрела в эти глаза и впервые видела человека в резонансе вблизи, не мельком, не в драке, а как наблюдатель, которому можно смотреть сколько хочется.

Это было красиво.

Это было очень красиво, и одновременно — очень серьёзно, потому что у человека в резонансе лицо меняется. Не сильно, но заметно. У господина Ишиками оно стало как-то собраннее, четче, линии челюсти выделились резче, взгляд стал плотнее и тяжелее. Это был уже не тот тёплый хозяин дома, с которым я утром писала букву «А». Это был Ткач синего резонанса, и в этот момент от него шло ощущение чего-то такого, от чего у меня на мгновение по рукам пробежала волна холода.

Я сосредоточилась. Намерение: узнать. На полную.

Глаза у меня отозвались сразу — знакомым лёгким зудом, и в воздухе передо мной собралась тонкая зелёная рамка. Я сегодня не стала смотреть на данные — я знала всё, что там написано. Я направила Анализ не на господина Ишиками, а сквозь него — туда, где между ним и ближайшим валуном у края круга висел невидимый обычному глазу простор.

И я увидела.

Воздух между господином Ишиками и валуном был не пустым.

Там были нити.

Тонкие, полупрозрачные, едва различимые синие линии — они шли от рук господина Ишиками к валуну. Не прямо — они изгибались, переплетались, образовывали что-то похожее на паутину, у которой нет центра, но есть направление. Я видела, как некоторые нити становились ярче, когда он слегка поворачивал ладонь, и как другие гасли. Я видела, что внутри самого валуна тоже есть нити — уже не синие, а темнее, почти серые, — и эти внутренние нити шевелились в ответ на нити снаружи, словно отвечали им на какое-то сообщение.

Это был не мой Анализ. Это было что-то новое. Я его никогда не вызывала осознанно раньше — но сейчас, когда я смотрела на работу Ткача в резонансе, у меня в глазах открылся ещё один слой зрения, поверх обычного мира.

Господин Ишиками медленно поднял правую ладонь.

Валун, лежавший в пяти шагах от него, размером с большую собаку, оторвался от земли.

Поднялся. Плавно, без рывка, без напряжения — просто перестал лежать и начал висеть в воздухе на уровне колен господина Ишиками. И я в своём новом слое зрения видела, как именно это произошло. Нити между ним и камнем натянулись в конкретных точках — не по всей поверхности валуна, а в четырёх маленьких участках, которые я бы назвала «точками опоры». Словно он нашёл в камне четыре места, где структура позволяет его удержать, и взялся именно за них.

Я задержала дыхание.

Валун висел в воздухе. Господин Ишиками медленно повёл ладонью вправо — и валун плавно переместился вправо. Потом вверх. Потом вниз. Он двигал его так, как мы двигаем мышкой на экране компьютера — без усилия, одним намерением. А я видела нити, которые меняются в ответ на его волю, и видела точки напряжения на самом камне, которые чуть дрожали в такт его движениям.

— Мастер Хорун, — прошептал мальчик Лути рядом со мной. — А я так когда-нибудь смогу?

— Сможешь, — спокойно ответил мастер Хорун. — Не сразу. И не так. Смотри молча, птенец.

Лути замолчал.

Господин Ишиками опустил валун обратно на землю — мягко, без стука. Потом сделал второй жест. Прямо передо мной из каменной земли площадки начала подниматься тонкая колонна. Не сразу — постепенно, как будто под землёй что-то медленно выталкивало её наверх. Я в своём зрении видела, как нити от господина Ишиками уходили в землю, и там, внизу, где-то на глубине, находили спящие слои камня и поднимали их наверх, сплетая в одну форму по пути.

Колонна выросла в полный человеческий рост. Ровная, гладкая, цилиндрическая, как будто её выточил на каком-то гигантском станке.

Потом господин Ишиками коротко двинул пальцем — и колонна треснула пополам по горизонтали. Ровно, точно, в том месте, где он провёл линию намерением. Я видела, как внутри колонны, по её структуре, прошла волна — будто камень на мгновение согласился с господином Ишиками в том, где именно ему сейчас лучше всего разъединиться. Не раскололся от удара. Не сломался от напряжения. Разъединился по договору.

Верхняя половина колонны мягко упала на землю и легла рядом с нижней. Не разбилась. Просто легла.

— Это невозможно, — сказала я тихо. Не кому-то конкретно. Себе.

Мастер Хорун, услышавший меня со скамьи, сказал в ответ:

— Это Эфир в синем резонансе. Очень даже возможно, если ты сильный Ткач.

Дальше были другие техники. Господин Ишиками поднял сразу три валуна и заставил их медленно вращаться вокруг себя по разным траекториям — я видела, как нити между ним и камнями переплетались в сложный узор, как паутина, у которой центр везде. Он выстроил из нескольких валунов небольшую стену и разобрал её обратно. Он заставил плоский булыжник превратиться в ровный конус — постепенно, слой за слоем, как будто каждый из этих слоёв по очереди соглашался с новой формой и сдвигался на своё новое место.

Я смотрела и смотрела.

В какой-то момент у меня начала болеть голова.

Сначала — тихо, у висков. Потом — сильнее, в затылке. Я поняла, что держу этот новый слой Анализа уже слишком долго и что он стоит мне больше, чем обычный — гораздо, гораздо больше. Каждая секунда зрения нитей давалась мне как небольшое усилие. Я начинала уставать, и усталость эта была такой, какой я ещё никогда не чувствовала в этом теле.

Но я не отвела взгляд.

Потому что впервые с того момента, как я очнулась в лесу у ручья, я видела, как устроен этот мир изнутри. И это зрение стоило той головной боли.

Господин Ишиками приготовился к последней технике. Я это почувствовала по его собранности — он опустил ладони, глубоко вдохнул и посмотрел на самый большой валун из груды у дальнего края. Большой — почти с меня ростом, плотный, серый, с прожилками тёмной породы. Такой валун не поднимут даже трое сильных мужчин — я бы точно не смогла его даже сдвинуть.

Господин Ишиками поднял руку. Пальцы чуть согнулись, будто он держал между ними невидимую нить.

И одним коротким движением он провёл пальцами по воздуху перед собой — слева направо, словно рассекая что-то невидимое.

В моём зрении, в тонком зелёном слое над миром, я увидела, как в теле валуна одновременно осветились все точки разлома. Сотни точек. Тонкие линии, которые шли внутри камня от одной точки к другой, как швы. Я поняла это за долю секунды до того, как валун распался — распался весь, одновременно, по всем этим линиям сразу. Он не разбился. Он не раскололся. Он рассыпался в аккуратную горку серого песка, сложенного на том самом месте, где только что стоял.

Я впервые в жизни видела что-то настолько масштабное и настолько точное одновременно. И я видела как это работает.

Глаза у меня отозвались резкой болью.

Анализ погас сам, без моей команды. Тонкий слой зрения нитей исчез. Обычный мир вернулся — ярче, чем надо, слишком ярко, слишком резко. Я покачнулась на скамье и схватилась за её край.

Господин Ишиками обернулся на меня.

Синий свет в его глазах погас мгновенно — как будто его кто-то выдохнул. Он быстро, в два шага, оказался рядом.

— Мира. Что с тобой?

— Голова, — прохрипела я. — Голова очень тяжёлая. Подождите, господин Ишиками, секунду.

Он положил мне руку на плечо — большую, тёплую, очень уверенную. Я почувствовала, что земля перестала плыть.

Мастер Хорун уже был рядом. Быстро, на своей одной ноге и посохе — он двигался быстрее, чем можно было ожидать от человека с таким увечьем.

— Переусердствовала? — коротко спросил он. Не меня, а господина Ишиками. Будто вопрос был не ко мне, а о каком-то явлении, которое они оба уже видели раньше.

— Не знаю, — честно ответил господин Ишиками. — Она не Ткач. У неё нечего переусердствовать.

— А по виду — очень даже есть что.

Они переглянулись.

Я медленно выдохнула. Потом ещё раз. Голова постепенно прояснялась — не до конца, но хоть до того состояния, когда я могла собирать слова в предложения.

— Я в порядке, — сказала я. — Правда. Дайте мне минуту.

Господин Ишиками довёл меня до шершавой скалы у входа на площадку — той самой, о которую я сначала заметила, что камень у её основания отполирован телами поколений учеников. Там была естественная тень, прохладная, с пробегающим лёгким ветром. Я села на землю, прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Мастер Хорун принёс мне деревянную флягу с водой и маленький плоский камешек, который, по его словам, если приложить ко лбу, «вытянет усталость».

Я не поверила в камешек, но приложила — на всякий случай. Прохладно было, и приятно.

Дети собрались в кучку у дальнего конца круга и тихо между собой обсуждали увиденное. Мастер Хорун бросил им короткое «продолжайте со своими горошинами, я к вам сейчас подойду», и они послушно вернулись к своим упражнениям — но теперь работали гораздо серьёзнее. Увидев настоящую работу с Камнем, они, кажется, впервые поняли, зачем их сюда водят каждый день.

Господин Ишиками присел на корточки передо мной. Между нами было примерно два шага.

— Мира. Расскажи мне, что ты видела.

Я открыла глаза. Посмотрела на него. У меня в голове ещё не осели все впечатления, слова подбирались медленно, как будто я их доставала из тумана. Но я начала говорить — потому что, если я не расскажу кому-то прямо сейчас, это может забыться, раствориться, стать воспоминанием, которое я потом не смогу восстановить.

— Линии, — сказала я. — Синие линии между вами и камнем. Они шли от ваших рук к тому, с чем вы работали. Они не прямые. Они изгибались, переплетались, были то ярче, то темнее, в зависимости от того, что вы делали. И внутри самих камней тоже были линии. Свои, другие, более тёмные. Эти внутренние линии шевелились в ответ на ваши внешние, как будто они... отвечали друг другу.

Я видела, как он слушает меня очень внимательно.

— Когда вы подняли первый валун, — продолжала я, — ваши линии натянулись не по всей его поверхности, а только в четырёх точках. Как будто вы нашли в нём четыре места, где именно можно его удержать, и взялись за них, словно пальцами. А когда вы подняли колонну из-под земли, ваши нити ушли в землю, и там внизу они находили спящий камень и поднимали его наверх, сплетая в одну форму по пути.

Господин Ишиками молчал.

— Когда вы сломали колонну пополам, — сказала я, — я увидела, как внутри неё прошла волна. Она прошла по одной линии — очень точной, тонкой, там, где вы провели её своим намерением. И колонна не сломалась — она, я не знаю, как это сказать... она согласилась с вами в том, что в этом месте ей сейчас лучше разделиться.

— Согласилась, — медленно повторил господин Ишиками.

— Да. И последний валун. Тот, который вы рассыпали в песок. Я увидела в нём одновременно сотни точек разлома — они были внутри камня, как швы. И когда вы провели пальцами, вы задели все эти точки одновременно, и валун распался…

Я замолчала. У меня пересохло во рту. Я взяла флягу господина Хоруна, что тот дал мне, и сделала длинный глоток.

Когда я опустила флягу, господин Ишиками смотрел на меня.

Долго смотрел. Лицо у него было такое, какого я раньше у него не видела — не спокойное, не усталое, не внимательное. А очень, очень сосредоточенное. Как у человека, который старается не сказать что-то лишнее и поэтому выбирает каждое слово по одному.

— Мастер Хорун, — позвал он, не отводя от меня взгляда. — Подойди. Мне нужно, чтобы ты это услышал.

Мастер Хорун подошёл. Остановился рядом, опираясь на посох.

— Мира, — тихо сказал господин Ишиками. — Повтори, пожалуйста, что ты увидела в последнем валуне.

Я повторила — коротко, без лишних слов. Про точки разлома. Про то, как линии шли внутри камня от одной к другой. Про то, что валун распался не от удара, а по указанию.

Мастер Хорун слушал. Когда я закончила, он медленно опустил голову и посмотрел на землю у своих ног. Потом поднял взгляд на господина Ишиками.

— Вельтор. Ты понимаешь, что она описывает?

— Понимаю.

— Так не видят.

— Я знаю.

— Большинство Ткачей работают на ощупь. Я за двадцать лет обучения видел от силы двоих, кто различал линии так, как она их описала. Двоих, Вельтор. И оба они были...

Мастер Хорун замолчал. Посмотрел на меня.

— Оба были очень сильными, — закончил он мягче. — Гораздо сильнее обычных Ткачей.

Я сидела тихо и смотрела на них. Господин Ишиками молчал секунд пять. Потом медленно сел на землю напротив меня — не на корточки, а просто сел, прямо на каменную площадку, облокотившись локтем на колено.

— Мира. Мне нужно рассказать тебе кое-что. Это не секрет, но это знают не все. И это важно.

— Слушаю, господин Ишиками.

Он собрался с мыслями.

— Я говорил тебе вчера про резонанс. Пять ступеней. Красный, жёлтый, зелёный, синий, фиолетовый. Фиолетовый — это Космоарх, я про него тебе тоже упоминал. Но есть ещё кое-что, о чём я вчера умолчал. Над обычными Ткачами стоят существа, которых мы называем Столпы.

— Столпы?..

— На каждую из четырёх основных стихий есть один Столп. Один на весь мир. Столп Камня. Столп Огня. Воды и Воздуха. Четверо. Они не просто сильные — их сила сопоставима с Космоархами. Они как бы разговаривают со своей стихией. Не работают с ней, а именно разговаривают. Стихия защищает их инстинктивно, даже когда они этого не просят. Они могут делать со своей стихией такие вещи, которые обычный Ткач просто не может себе представить.

— А еще это наследственное, Вельтор, — помог Хорун.

— Верно. После смерти Столпа, его сила переходит к другому существу. Случайному. Планета сама выбирает нового Столпа. И практически всегда — ребёнок двух-трёх лет, который ещё даже говорить не умеет. Это решает сама планета, а не люди.

Я медленно кивнула.

— И вы их видели? Столпов?

— Одного. Короля Лаписа. Он — Столп Камня. Я видел его один раз в жизни, когда был на совете у него в столице. Это было лет десять назад. Я приехал туда с отчётом по своей деревне, и меня включили в общее собрание правителей провинций. Король прошёл мимо меня в зал. Мимо меня, Мира. На расстоянии трёх шагов. И я помню это так, как будто это было вчера.

— Почему?

Господин Ишиками подумал над словом.

— Потому что вокруг него воздух был другой. Я не могу это объяснить по-другому. Когда Столп Камня идёт мимо тебя, ты чувствуешь землю под ногами иначе. Как будто она сама следит за тем, куда он идёт, и готова в любую секунду что-нибудь сделать для него, если он попросит. Это чувствуется, на уровне инстинктов.

Я сидела и переваривала.

— Так вот, Мира. — Господин Ишиками посмотрел мне прямо в глаза. — То, что ты сейчас мне описала — линии, точки, разломы внутри камня, — это то, как видят Столпы. Не обычные Ткачи. Не Ткачи даже на синем резонансе. Именно Столпы. Потому что Столпы умеют разговаривать со своей стихией, и эта стихия им показывает, как она устроена изнутри.

Я молчала.

— Но ты не Столп, — медленно продолжил он. — Ты не Ткач. У тебя нет ни одной искры резонанса. Я бы её почувствовал. Мастер Хорун бы почувствовал. И всё же ты видишь то, что видят Столпы.

— Как такое возможно? — тихо спросила я.

— Я не знаю, — он покачал головой. — Я ни разу в жизни ни о чём подобном не слышал. И я не уверен, что об этом слышали даже в столице, в больших библиотеках. Это что-то новое, Мира. Или что-то очень старое, о чём все давно забыли.

Долгая тишина.

Я смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. На тонкие пальцы, на ровные ногти, на бледную кожу с мелкими царапинами, оставшимися от первого дня в лесу. Обыкновенные руки. Руки девочки из другого мира, которая попала сюда случайно и ничего особенного из себя не представляет. Кроме того, что она видит то, чего не видят другие.

У меня в голове медленно, как в замедленной съёмке, оформлялась одна мысль. Она была новой и одновременно очень знакомой — как будто я её всегда знала, но только сейчас смогла назвать словами.

Мир читается.

Вот что я только что увидела. Это всё — резонанс, Ткачи, стихии, нити, точки разлома в камне, способ подчинения без применения силы — это всё не магия, не чудо, не дар богов. Это язык. Очень сложный, очень богатый, с миллионом диалектов и тысячью грамматик, но язык. У Ткачей он свой — они разговаривают со стихией через резонанс. У Столпов — свой, глубже, как у носителей. Но в основе всё это один и тот же материал — мир, у которого есть структура, и эта структура читается, если у тебя есть на это глаза.

У меня такие глаза были.

У меня не было резонанса. Но у меня был Анализ. И Анализ — это, как я уже начинала догадываться, не совсем местная способность. Он перевёл мне нефрит в силикат натрия и алюминия. Он выдал мне формулу гематита Fe2O3. Он работает на моём языке, на языке науки. А наука — это тоже способ читать мир, только другой. Мой.

Значит, у меня было два языка для одного мира.

Научный — из прошлой жизни.

И тот, который мне только что показали Ткачи.

Если я смогу соединить их — если я смогу понять, как нити господина Ишиками связаны с формулой камня, который он двигает, — у меня в руках окажется что-то такое, чего в этом мире ещё не было. Не потому, что я гениальнее местных. А потому, что я единственная, кто одновременно знает оба языка.

— Господин Ишиками, — медленно сказала я.

— Да, Мира.

— У меня есть просьба.

— Слушаю.

— Можно мне приходить на Гнездо? Смотреть. Не обязательно, чтобы вы работали каждый раз, — просто смотреть, как тренируются другие. Как учатся дети у мастера Хоруна. Как вы делаете свои обычные дневные техники, не в полную силу. Я хочу понимать больше. Я хочу научиться читать это так, чтобы мне не нужно было тратить на Анализ больше, чем у меня есть.

Господин Ишиками молчал несколько секунд. Потом посмотрел на мастера Хоруна.

— Ты не против?

— Не против, — сказал мастер Хорун. — Пусть ходит. От моих птенцов не убудет. А я, старый вояка, давно не видел, чтобы кто-то смотрел на эти камни так, как она. Мне любопытно, что из этого выйдет.

— Тогда договорились, — сказал господин Ишиками мне. — Приходи, когда хочешь. Но есть условие. Если тебе снова станет плохо, как сегодня — ты сразу уходишь. Не доделываешь наблюдение до конца, не терпишь, пока не закончится занятие. Встаёшь и уходишь. Я не знаю, чем тебе это грозит, но я не хочу, чтобы ты перегорела от того, чего я не понимаю.

— Договорились, господин Ишиками.

Он протянул мне руку. Я взялась за неё. Он помог мне подняться — я всё ещё была немного слабой, ноги держали не очень уверенно, но в целом я была в порядке.

— Идём домой. Миса, наверное, уже ждёт нас с ужином.

Мы пошли к тропе обратно.

На выходе с площадки я обернулась. Мастер Хорун уже возвращался к своим детям, стучал посохом по земле, что-то негромко им говорил. Дети снова сгрудились вокруг него и слушали. Солнце было уже низким, его лучи падали на каменный круг под острым углом и делали тени от скамей длинными и чёткими, как будто их кто-то нарисовал углём.

Гнездо за моей спиной медленно оставалось позади.

А у меня в голове стучала одна фраза, которая поселилась там прочно и, я чувствовала, не уйдёт уже никогда.

Мир читается.

И у меня есть глаза, которыми его можно прочесть.

Это была разница между тем, чтобы жить в чужом мире, и тем, чтобы этот мир начать понимать. Сегодня я пересекла эту черту. Обратной дороги у меня уже не было.

Глава 8. Перемирие

Я проснулась поздно.

Свет в окне был уже не утренним, а тем ровным дневным, какой бывает часам к десяти. Я села на кровати и сразу поняла, что тело ведёт себя непривычно. Ноги ленились, плечи были тяжёлыми, а в висках гудело так, словно всю ночь внутри черепа работал маленький кузнец.

Вчерашний Анализ на Гнезде всё-таки не прошёл мне даром.

Я посидела минуту, привыкая к новому состоянию тела. Потом медленно встала, оделась и спустилась вниз.

Госпожа Ишиками уже была на кухне. Она возилась с каким-то мешком у печи, доставая оттуда сушёные грибы, и, когда я появилась в дверях, сразу подняла голову. Посмотрела на меня внимательно — тем же взглядом, каким смотрят на заболевшего ребёнка, у которого температура спала, но щёки всё ещё бледные.

— Садись, Мира. Я тебе сейчас сделаю кое-что.

— Что же?

— Увидишь.

Я послушно села на лавку. Госпожа Ишиками насыпала в большую глиняную миску тёмной каши из каких-то дроблёных зёрен, залила горячей водой, добавила туда кусок тушёной козлятины, щепотку сушёных трав и две ложки тёмного мёда. Размешала, накрыла полотенцем, подождала минуту. Поставила передо мной.

— Ешь. Каждую ложку.

— Госпожа Ишиками, я не очень голодна...

— Ешь. Ты голодная, просто об этом ещё не знаешь.

Я взяла ложку. Каша оказалась густой, сытной, с лёгким травяным запахом, от которого у меня в носу что-то прояснилось. Я съела первую ложку, вторую, третью — и поняла, что она права. Я была очень голодной. Просто тело так устало, что забыло сказать об этом голове.

Госпожа Ишиками села напротив меня, положила перед собой небольшую мисочку картошки и принялась её чистить. Молча. Она умела молчать по-доброму — так, что рядом с ней молчать было не неловко, а уютно.

— Господин Ишиками рассказал мне, — вдруг сказала она, не поднимая глаз от картошки. — Про то, что ты вчера видела на Гнезде.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Он сказал, что ты видела линии между ним и камнем. И точки разлома внутри.

— Это правда...

Она помолчала. Почистила ещё одну картофелину, положила на кучу.

— Знаешь, Мира. Я не понимаю до конца, что ты такое. И если быть честной — я даже не пытаюсь понять. У меня на это голова не заточена. Я умею лечить рожениц, умею замешивать тесто, умею держать дом. А думать такими словами, какими ты иногда говоришь, я не умею.

Она подняла на меня глаза.

— Но я знаю одну вещь. Я знаю, когда человек хороший, и когда плохой. За двадцать лет у меня этот нюх не обманул ни разу. Ты хорошая, Мира. Камень с тобой.

Она произнесла это так просто, как говорят о погоде. И вернулась к своей картошке.

У меня защипало в глазах. Я опустила взгляд в миску и съела ещё три ложки, чтобы не показывать этого. Каша внезапно стала невероятно вкусной.

— Спасибо, госпожа Ишиками.

— За что?

— Просто.

Она хмыкнула и очистила ещё одну картофелину.

Когда я доела кашу до последней капли, голова у меня уже не гудела. Тело стало легче, плечи расправились. Я встала, отнесла миску к тазу с водой, сполоснула. Госпожа Ишиками, не отрываясь от картошки, сказала:

— Мира, раз у тебя вернулись силы — сходи к колодцу, принеси воды. Два ведра. Я завтра буду стирать.

— Хорошо.

Я взяла два пустых деревянных ведра, висевших у входа, накинула лёгкую куртку и вышла во двор.

До колодца от дома Ишиками было шагов двести. Я шла неторопливо, смотрела по сторонам, дышала. Деревня жила своей спокойной утренней жизнью — кто-то стучал молотком у крыши, кто-то переругивался из-за забора с соседом по поводу какой-то козы, за одним из дворов громко смеялись дети. Воздух был свежий, чистый, с той лёгкой горчинкой, которая в горах появляется где-то к середине осени.

Колодец стоял в конце улицы, на маленькой круглой площадке, выложенной плоскими камнями. Это был каменный сруб с деревянным воротом наверху, с двумя верёвками и одним общим ведром для всех. Рядом с колодцем обычно кто-то стоял — деревня маленькая, вода нужна всем, и у колодца собиралась половина новостей за день.

Сегодня там стоял Рю.

Я увидела его за двадцать шагов и на секунду почти развернулась. Но не развернулась — потому что это было бы глупо. Я иду за водой, колодец один, Рю там стоит. Развернуться — значит показать ему, что я его боюсь. А я не боялась.

Рю меня заметил. Поднял голову, сузил глаза, сжал челюсти. Он стоял с одним ведром в руке — своим, уже полным, — и явно собирался уходить, пока меня не увидел.

Я подошла к колодцу, поставила свои вёдра у сруба, протянула руку к общему ведру на верёвке.

— Чужачка, — коротко сказал Рю.

— Рю.

— Воду пришла красть?

Я посмотрела на него спокойно.

— Воду пришла набрать. Госпожа Ишиками попросила.

— Ишиками… — он дёрнул плечом. — Все ходят вокруг тебя, как перед королём. А я тебя до сих пор не понял.

— Так спроси, если не понял.

— Спрашивал уже. Мне за это господин Ишиками устроил разнос.

Я вздохнула. Набрала воды в первое ведро, вытащила, перелила в своё.

— Рю. Я тебе ничего плохого не сделала.

— Сделала. Из-за тебя меня при всех позорили.

— Тебя позорили не из-за меня. Тебя позорили за то, что ты оставил пост.

Я сказала это спокойно, не глядя на него, и продолжила набирать воду. В наборе воды есть одна хорошая особенность — на это можно смотреть очень сосредоточенно, и никто не заметит, что ты просто не хочешь поднимать глаз.

Рю поставил своё ведро на землю.

— А ты шустрая на язык, чужачка.

— Меня зовут Мира.

— Мне плевать, как тебя зовут. Мне важно, какая ты.

— И какая я?

— Думаешь, что умная. Думаешь, что умнее всех в этой деревне. Думаешь, что если господин Ишиками тебя приютил, то ты теперь неприкосновенная.

Я выпрямилась. Посмотрела на него.

— Я так не думаю, Рю.

— Докажи.

Я моргнула.

— Как?

— Честным спаррингом. Без резонанса. Только руки. Я — тебя, ты — меня. Без жалоб, без обид. И посмотрим, кто из нас сильнее на самом деле.

Я стояла у колодца с недоделанным вторым ведром в руках и смотрела на этого семилетнего ребёнка, который только что бросил мне вызов на бой. Семилетнего внутри. Снаружи — двадцатилетнего здоровенного парня с рефлексами стражника. Я в своей прошлой жизни не вставала с постели, потому что у меня отказывали лёгкие. В этой — едва научилась не падать с резких движений.

По всем законам нормального мира мне следовало отказаться.

Но если я откажусь, Рю утвердится в мысли, что я чужая трусливая шпионка. И тогда всё, что я с таким трудом выстраивала в этой деревне, рассыплется.

Я поставила второе ведро обратно на землю.

— Хорошо. Где?

Рю удивлённо моргнул. Он явно не ожидал, что я соглашусь.

— За тем домом, — он мотнул головой в сторону соседней улицы. — Там маленькая площадка, мы туда с мальчишками ходим драться, когда не хотим, чтобы нас видели взрослые.

— Идём.

Я оставила вёдра у колодца. Воду можно принести потом.

Если будет это потом.

Площадка оказалась узкой утрамбованной полоской земли между двумя глухими стенами сараев. Места было мало, солнце туда почти не заглядывало. Здесь пахло сеном и немножко кошачьей шерстью. Идеальное место для того, чтобы взрослые не увидели.

Рю скинул свою короткую куртку и бросил её на сено у стены. Размял плечи. Он двигался сосредоточенно, собранно — я видела, что он относится к этому всерьёз.

Я тоже сняла куртку.

— Правила, — коротко сказал он. — До первого падения или до сдачи. Никакого резонанса. Только руки. Ты готова?

— Готова.

— Встань напротив меня.

Я встала. Между нами было шагов пять. Рю поднял кулаки, развернулся ко мне правым плечом вперёд. Я неуклюже повторила — не потому, что знала, как, а потому, что видела движения Вельтора на Гнезде и пыталась их приблизительно изобразить.

Рю двинулся первым.

Он сократил расстояние, между нами, за полсекунды. Я не успела даже поднять руки. Его ладонь ударила меня в плечо — не кулак, ладонь, он не хотел меня ломать, он хотел меня уронить, — и этого мне хватило. Земля приняла меня плашмя. Рот наполнился пылью, в боку стало горячо. Я лежала и смотрела в тёмное днище сарая над собой.

— Вставай, — сказал Рю сверху. — Это даже не считается.

Я встала.

Глаза у меня щипали от пыли. Но за эти несколько секунд, пока я поднималась с земли, у меня в голове что-то случилось. Не мысль — нет. Что-то другое. Тише, быстрее, глубже. Как будто у меня внутри щёлкнул какой-то невидимый рычаг.

Глаза отозвались знакомым зудом. Сами. Без моей команды.

[ АНАЛИЗ УГРОЗЫ ]

────────────────────────────────

Противник: Рю Ишимару, 7 лет

Стиль: сканирование...

────────────────────────────────

Я моргнула, и рамка ушла в сторону — в край зрения, чтобы не мешать мне видеть самого Рю. Он уже снова двигался ко мне.

— Собралась?

Я не успела ответить. Его кулак был в сантиметрах от моей скулы. Я попыталась отклониться. Опоздала. Удар пришёл вскользь, но голова у меня мотнулась, и я снова оказалась на земле.

Во рту появился вкус крови.

Я медленно села. Провела языком по внутренней стороне губы — прикусила, когда упала. Кровит слегка. Ничего страшного.

— Вставай.

Я встала.

В углу зрения рамка Анализа тихо меняла строки.

Стиль: базовые рефлексы стражника.

Удары: правая ведущая. Уклон: влево.

Ложный замах: плечо → кулак слева.

Рю подошёл ближе. Его правая рука пошла назад — замах. Я приготовилась уклониться влево, потому что он бил справа — и тут моё тело сделало что-то такое, чего я не собиралась.

Оно отступило вправо.

Кулак Рю прошёл там, где секунду назад была моя голова. Пустой воздух. Я даже удивиться не успела — я просто стояла справа от него и моргала.

Рю тоже моргнул.

— Повезло.

Он крутнулся ко мне и ударил снова — на этот раз без замаха, коротко, снизу. Я увидела движение не глазами, а через рамку в углу, которая вспыхнула ярче, и моя левая рука сама поднялась ему наперерез. Его удар попал в мою ладонь. Я почувствовала, как руку пробивает толчок от кисти до плеча, — но удар я приняла.

Рю отступил на полшага. Теперь в его лице было что-то новое — удивление.

— Ты...

Я не слушала.

Я вообще не думала. В голове у меня плыло лёгкое туманное состояние, похожее на то, как бывает во сне, когда ты смотришь на себя со стороны и наблюдаешь, как твоё тело делает то, что ты ему не приказывала. Рамка Анализа тихо подкармливала мои глаза новой информацией — и мои руки, ноги, плечи слушались не меня, а её. Как будто я стала пассажиром в собственном теле.

Рю снова атаковал. На этот раз я не уклонилась до конца — получила в рёбра, согнулась, едва не упала. Но устояла. Выпрямилась. У меня что-то хрустнуло в боку — не страшно, терпимо.

Рю уже злился. По-настоящему. Он не ожидал такого сопротивления и теперь заводил себя — я видела, как у него на челюсти проступают желваки.

— Ты надо мной издеваешься, что ли?!

— Нет.

Он прыгнул. Это был его лучший приём — прыжок с низкого разворота, который я видела краем глаза в рамке за секунду до того, как он его начал. Моё тело, без моей команды, качнулось назад и чуть вбок, и его нога прошла рядом с моим бедром, не задев.

И тут я сделала то, чего сама от себя не ожидала.

Когда он приземлился совсем рядом со мной, открытый, с ещё не восстановленным балансом, — я ударила.

Кулаком. В нос.

Удар вышел слабый, неумелый, по-детски. Пальцы я сложила неправильно — большой оказался внутрь, — и от этого удара у меня в руке что-то неприятно щёлкнуло. Кисть пронзило болью до локтя. Но кулак всё-таки попал в его лицо.

Рю отшатнулся.

Я тоже отшатнулась — от собственной руки, в которой всё горело.

Секунду мы стояли друг напротив друга и просто смотрели. Из носа Рю капала кровь — тонкой тёмной струйкой, по верхней губе, вниз, на подбородок. У меня в руке пульсировало так, что слёзы сами собой собрались в уголках глаз.

— Ты... — Рю провёл тыльной стороной ладони по лицу, посмотрел на красное пятно на коже. — Ты что, мне в нос дала?!

— Кажется, да.

— Как?!

— Я...

Я не успела ответить.

Я даже не успела понять, откуда он взялся.

Прямо между нами, легко и бесшумно, оказался мастер Хорун. Он возник так, будто всегда здесь стоял, — не опираясь на свой посох, одной рукой уже держа моё запястье, другой — запястье Рю. Хватка у него была сухая, крепкая, стариковская, но в ней было столько уверенной силы, что я поняла: он держит нас обоих, и вырваться мы не сможем.

Я подняла глаза на его лицо.

Глаза мастера Хоруна горели синим.

Не ярко — спокойным ровным синим светом, таким же, как у господина Ишиками. Только у господина Ишиками этот свет был плотным и молодым, а у мастера Хоруна — старым, тяжёлым, выточенным десятилетиями практики.

— Оба, — тихо сказал он. — Молча. За мной.

И потащил нас обоих — не быстро, но так, что сопротивляться было бессмысленно. Рю попытался что-то сказать, но мастер Хорун даже не повернул к нему головы, только чуть сжал запястье, и Рю замолчал.

Мы вышли с площадки.

В сторону дома господина Ишиками.

Он стоял у себя в кабинете над каким-то свитком, когда мастер Хорун, не постучав, открыл дверь и ввёл нас внутрь. За кварцевым столом, в полутьме комнаты, он поднял голову — медленно, с лёгким удивлением, — и посмотрел на всех троих по очереди. На Хоруна. На Рю с кровью под носом. На меня с рукой, которую я прижимала к груди.

Взгляд его остановился.

— Хорун.

— Вельтор.

— Что случилось?

— Несанкционированный спарринг, — спокойно сказал мастер Хорун. — За сараем Торна. Я шёл мимо, услышал удар. Когда подошёл, твоя гостья разбила нос твоему стражнику.

Господин Ишиками медленно отложил свиток в сторону. Встал из-за стола. Подошёл к нам — и я увидела, как его лицо становится тем же тяжёлым, ровным, ничего хорошего не обещающим, каким оно было у него, когда он отчитывал Рю за донос.

— Рю.

— Господин Ишиками, я...

— Молчи. Я задам вопрос — ты ответишь. Это ты вызвал Миру на спарринг?

Рю опустил взгляд.

— Я.

— Согласовал ты этот спарринг со мной, с Хоруном, с твоим отцом, хоть с кем-то из совета?

— Нет, господин Ишиками.

— Знал, что правила требуют согласования?

— Знал.

— Почему не согласовал?

Рю молчал. Я видела, что он ищет ответ и не находит его, — потому что честный ответ звучал бы глупо, а нечестного у него не было.

— Потому что хотел по-своему, — тихо сказал за него господин Ишиками. — Потому что тебе семь, и ты решил, что твоя обида важнее правил. Я правильно понимаю?

— Правильно, господин Ишиками.

Господин Ишиками повернулся ко мне.

— Мира.

— Да, господин Ишиками.

— Ты знала, что спарринги в деревне согласовываются?

— Нет, господин Ишиками.

— Теперь знаешь. Любой спарринг, любое упражнение, где есть удары, у нас согласовывается либо со мной, либо с Хоруном, либо с отцом Рю — он начальник стражи. Это сделано не для того, чтобы усложнить вам жизнь. Это сделано для того, чтобы никто из вас не оказался в больнице у Ланы с переломом ребра или сломанной шеей. Запомнила?

— Запомнила.

— Если бы вы согласовали спарринг — вам бы его разрешили. Под наблюдением Хоруна или моим. И никто из вас не был бы сейчас с разбитым носом и повреждённой рукой. Это было бы честно, безопасно и полезно. Вы выбрали другое — драться по-детски, тайком, за сараем. Теперь у каждого своя беда.

Господин Ишиками посмотрел на Рю.

— Рю. Ты возвращаешься с Хоруном на Гнездо. Там Хорун напомнит тебе правила согласования боёв для стражей. Я надеюсь, что напомнит понятно.

— Я напомню, — коротко сказал мастер Хорун.

— Идите.

Рю посмотрел на меня — быстро, искоса. Потом на господина Ишиками. Потом повернулся и пошёл за мастером Хоруном к двери. У двери мастер Хорун обернулся.

— Вельтор. Один момент.

— Слушаю.

— Она держалась. Больше половины спарринга.

Господин Ишиками чуть прищурился.

— В смысле?

— В том смысле, что девочка, которая, по твоим словам, не Ткач и никогда в жизни не училась драться, продержалась против Рю Ишимару несколько минут. И успела разбить ему нос. Я не говорю, что это странно. Просто любопытно.

Мастер Хорун посмотрел на меня — коротко, без нажима. Просто сказал, как говорят о погоде.

И вышел, уводя Рю за собой.

Мы с господином Ишиками остались одни.

Он посмотрел на мою руку.

— Покажи.

Я протянула. Он взял мою ладонь осторожно, в свои большие крепкие руки, и осмотрел. Пальцы у меня уже начали припухать, особенно большой. Кость, кажется, была цела, но суставы болели сильно.

— Ты била неправильно, — сказал он. — Большой палец надо прятать снаружи, а не внутри. Иначе при ударе он ломается первым. Тебе сильно повезло, что у Рю нос оказался мягче твоей руки.

— Я не знала, как надо правильно.

— Я уже понял. — Он отпустил мою руку. — Иди к госпоже Ишиками, пусть она посмотрит и перевяжет. Завтра можешь показаться Лане. А вечером — разберись с Рю сама. Я в ваши дела лезть не буду. Я уже своё сказал.

Я кивнула.

Уже у двери я остановилась.

— Господин Ишиками.

— Да?

— Простите, что я не спросила. Я правда не знала про согласование.

Он посмотрел на меня долгим спокойным взглядом.

— Я знаю, Мира. Поэтому я говорил с тобой мягче, чем с Рю. Иди.

Я вышла.

До вечера я занималась обычными делами. Госпожа Ишиками осмотрела мою руку, охнула, потом молча намотала на ладонь тонкую полосу чистой ткани с какой-то тёмной мазью. Боль стала глуше. Я помогала ей перебирать сушёные травы, потом сидела во дворе и смотрела, как заходит солнце за крыши деревни. Вёдра с водой, кстати, принёс кто-то другой — кажется, один из соседей. Колодец у нас был общий, вёдра никто не тронул, их просто принесли, когда меня не стало там.

Рю я увидела после заката.

Он сидел за своим домом, на длинном бревне у дровяной поленницы. Один. В руках у него был кусок хлеба, который он отщипывал маленькими кусочками и кидал мелкой птице, возившейся у его ног. Нос у него был забинтован — аккуратно, плотно, Лана или сам Хорун, не знаю кто. Повязка была чистая.

Я подошла.

Он поднял голову. Не испугался, не напрягся — просто посмотрел.

— Можно сесть? — спросила я.

— Садись.

Я села рядом. На расстоянии ладони. Птица посмотрела на меня с недоверием, взяла ещё крошку и отскочила подальше.

Мы молчали.

Минуту, две. Три. Просто сидели и смотрели, как птица ковыряется в крошках. Солнце уже почти село, небо над горами было тёмно-синим, первые звёзды только начинали проступать.

— У меня нос болит, — наконец сказал Рю.

— У меня рука.

— Ты била как девчонка.

— Я и есть девчонка.

— Это не оправдание.

Я улыбнулась краем губ.

Он кинул ещё кусочек хлеба. Помолчал.

— Ты знаешь, почему я к тебе так прицепился?

— Думала, что знаю. Теперь не уверена.

— Из-за господина Ишиками. Он меня при всех опозорил за тот донос. Все в деревне знают. Мне теперь младшие на улице вслед смеются — мол, вот идёт великий страж, который за гостями господина Ишиками подглядывает.

Я поморщилась.

— Это обидно, Рю.

— Да чего там обидно. Я не девочка, не плачу.

— Ты мальчик. Тебе семь. Ты имеешь право расстраиваться.

Он замолчал. Долго. Потом сказал — тихо, без той задиристости, которая у него всегда висела в голосе:

— Все взрослые считают меня взрослым. Потому что я страж, потому что я большой, потому что у меня красный резонанс уже в семь. А я... я иногда хочу просто побегать с младшими. С малышнёй. Которая у Хоруна. Лути и все остальные. Им по три-четыре, они как я внутри. Но они на вид мне до плеча, и я им как старший брат, и я не могу с ними просто играть — они же смотрят на меня снизу вверх.

— Тебе некуда идти…

— Мне некуда идти. Слишком большой для одних, слишком маленький для других.

Я посмотрела на свою перевязанную руку. Подумала, как ответить. Не нашла слов, которые бы звучали не покровительственно, — и поэтому сказала самое простое.

— Я знаю, что это такое, Рю.

— Откуда?

— Я тоже нигде не своя. Не здесь. В той семье, которая у меня была до того, как я сюда попала. Там я была не такая, как все. По другим причинам. Но у меня не было места, куда я подходила.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— А здесь?

— И здесь пока нет. Я гостья в чужом доме. Я не Ткач. Я не местная. Я никто и нигде. Но здесь мне хотя бы интересно.

Рю долго молчал. Кинул ещё кусочек хлеба. Птица на этот раз схватила его и улетела.

— Ну вот. Без тебя было бы скучнее.

— Спасибо.

— Не за что. Я это Лути так говорю, когда он начинает хныкать.

Я тихо засмеялась. У меня в боку отозвалось — я тут же поморщилась, — но смех всё равно был.

Рю впервые за всё это время посмотрел на меня не с враждебностью, а с обычным человеческим любопытством.

— Мы теперь... что? Друзья?

— Не знаю, Рю. У меня раньше друзей не было, я не знаю, что это значит.

— Совсем никогда не было?

— Совсем.

Он подумал над этим. Потом сказал серьёзно:

— Пусть будет перемирие. Это когда не враги, но и не особо друзья. Пока.

— Перемирие.

— Договорились.

Он встал, отряхнул штаны от крошек. Посмотрел на меня сверху вниз — и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то мальчишеское, задорное.

— И учти, чужачка. Я в тот раз тебе поддался. Это была тренировка. Если бы по-настоящему — я бы тебя уложил с первого удара.

— Поняла, Рю. Поддался.

— И не вздумай кому-нибудь рассказать, что ты мне в нос дала.

— Не вздумаю.

— Ну, бывай.

Он зашагал к своему дому. Шаг у него был лёгкий, плечи расправленные — уже не как у обиженного парня, а как у того, у кого в жизни что-то встало на место.

Я осталась сидеть на бревне.

Смотрела на небо, на первые звёзды над крышами. У меня болела рука, болели рёбра, болело несколько мест, про которые я раньше и не знала, что они могут болеть. Всё тело завтра будет один сплошной синяк.

И у меня внутри было очень, очень тихо и хорошо.

Я сегодня проиграла свой первый бой в новом мире. Разбила руку, получила в рёбра, упала два раза. А ушла с этого боя с первым человеком, который согласился называть меня не-врагом. Это обмен, на который я согласилась бы ещё раз не задумываясь.

Я медленно встала с бревна и пошла к дому Ишиками.

Мне нужно было рассказать госпоже, что у меня теперь есть перемирие.

Наверное, она поймёт.

Глава 9. Нити

Я проснулась с ноющим боком, перевязанной рукой и удивительно ясной головой.

Тело у меня было разукрашено вчерашним спаррингом как старый холст. Под левым ребром наливался тёмный синяк, кисть правой руки под повязкой пульсировала глухо и тяжело, а в боку тянуло при каждом вдохе. Но голова была чистой. Впервые за несколько дней — ни тумана, ни гуда, ни давящей тяжести от вчерашнего Анализа. Только ясность и какая-то тихая, спокойная готовность.

Я села на кровати и посмотрела в окно. Утро было серым, но не дождливым — то ровное серое небо, которое бывает осенью в горах, когда облака лежат низко над крышами, но до настоящего дождя ещё далеко. Запах во дворе был прохладным и пах хвоей.

Я сделала глубокий вдох. В боку кольнуло. Я поморщилась, но не отступила.

Сегодня у меня впервые в жизни был план.

Настоящий, внутренний, не навязанный извне. В прошлой жизни у меня были расписания — капельница в девять, обход в одиннадцать, приём лекарств в два, ужин в шесть, отбой в девять. Это были чужие расписания, в которые меня просто вписывали. Я не выбирала их. Я в них жила, как жильцы живут в арендованной комнате, не имея права переставить мебель.

А сегодня я впервые проснулась, и сама сказала себе, что буду делать в этот день.

Утром — урок русского с господином Ишиками. Я ему обещала, и он этого ждёт. После урока — завтрак и короткая помощь госпоже Ишиками по мелочам, потому что это уже стало частью нашего утреннего ритма, и мне это нравится. Потом, днём — Гнездо. Сегодня я пойду туда снова, но уже с планом. Я знаю, что хочу увидеть, и знаю, как надо смотреть, чтобы не рухнуть снова. Вечером — дневник. Запишу всё, что узнаю.

Я проговорила этот план про себя дважды. От него у меня внутри что-то подтягивалось, как верёвка, которую подтягивают к ровному узлу.

Хорошо. Погнали.

Госпожа Ишиками встретила меня на кухне с уже готовым завтраком — каша, какой-то тёмный мягкий сыр из козьего молока и кружка горячего отвара, от которого пар поднимался сладко и остро одновременно.

— Как бок? — спросила она, не глядя на меня. Она месила тесто на завтрашний хлеб, и тесто у неё сегодня было особенно послушным.

— Болит, но терпимо.

— Рука?

— Тоже. Немеет только немножко.

Госпожа Ишиками отряхнула ладони, подошла ко мне и мягко взяла мою перевязанную руку в свои. Пальцами осторожно прощупала ладонь, потом запястье, потом суставы пальцев. Лицо у неё было сосредоточенное, внимательное — лицо человека, который умеет лечить и знает, что ищет.

— Кость цела, — сказала она наконец. — Я вчера сомневалась. А сейчас вижу, что цела. Через три-четыре дня будешь как новенькая. Повязку сегодня не меняю, пусть побудет ещё сутки.

— Спасибо, госпожа Ишиками.

— Ешь давай, — с улыбкой ответила Миса.

Я села за стол и принялась за кашу. Сыр оказался невероятным — солоноватый, с лёгкой горчинкой и тёмными крупинками каких-то трав. Я никогда такого не пробовала в прежней жизни. В той жизни сыр у меня был только один вид — белый, квадратиками, который давали раз в неделю с ломтиком хлеба. Он пах ничем и напоминал сырую губку по вкусу. Этот сыр пах горами.

Госпожа Ишиками вернулась к тесту. Мы молчали. Я съела всю кашу, весь сыр, выпила весь отвар. К концу завтрака в боку у меня уже почти не ныло.

— Госпожа Ишиками, — сказала я, поднимаясь, — ваш муж уже ждёт меня?

— Он в кабинете. Сказал, что готов. Иди.

Я пошла в кабинет.

Господин Ишиками сидел за своим столом из дымчатого кварца. Перед ним лежали те же листы бумаги, что и вчера, — несколько уже исписанных его аккуратными, хоть и кривоватыми буквами, и один чистый. Уголёк он держал в руке, как будто ждал меня готовым.

— Садись, Мира. Я сегодня готов.

Я села напротив.

— Что будем делать?

— Ты мне вчера показала пять букв. Я их запомнил, писал вечером ещё раз, чтобы проверить. Хочу, чтобы ты посмотрела и сказала, правильно или нет. Если правильно — идём дальше.

Он пододвинул мне один из листов. На нём ровными рядами были выписаны буквы — «А», «Б», «В», «Г», «Д». Первые строчки были кривоватыми, как вчера. Но к концу листа, к последним попыткам, буквы уже становились на свои места. Не идеально, но так, что их можно было без труда прочитать.

Я посмотрела и улыбнулась.

— Господин Ишиками, вы вчера сколько раз каждую букву написали?

— Не считал. Много.

— Видно.

— Кривоватые?

— Были. Теперь — нет. Вы быстро учитесь.

Он хмыкнул — коротко, довольно, стараясь не показывать, что ему приятно.

— Тогда идём дальше.

Я взяла уголёк и на чистом листе написала новое слово. Маленькое. Коротенькое. Всего три буквы.

ДОМ.

Показала ему.

— Это ваше первое слово. Дом. Вы уже знаете все три буквы — «Д», «О», «М». Я вам «О» вчера показывала, помните?

— Помню.

— Попробуйте написать сами.

Господин Ишиками взял уголёк. Медленно, с тем же сосредоточенным выражением лица, которое у него появлялось, когда он брался за бумагу, он вывел три буквы. «Д» получилась почти ровной. «О» — чуть овальной. «М» — приличной, с двумя ровными палочками по бокам и треугольником посередине, пусть и кривоватым.

Он показал мне лист.

— Правильно?

— Правильно, господин Ишиками. Это ваше первое слово на моём языке.

Он смотрел на это слово дольше, чем нужно было просто для проверки. У него в лице что-то медленно и тихо изменилось. Он положил уголёк на стол.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

— Я написал слово, которое никто в этой стране не знает. Никто во всём Вортексе не знает. А для тебя это простое слово, которое знают все дети в твоём народе. Получается, я только что сделал что-то, чего до меня в нашей деревне никто не делал.

Я подумала об этом. Он был прав.

— Да, господин Ишиками. Получается так.

— Это приятное чувство.

— Я понимаю.

— Ты, наверное, в своей жизни много раз была первым человеком, который что-то делает.

Я покачала головой.

— Нет, господин Ишиками. Я в своей жизни ни разу не была первым человеком, который что-то делает. Я всё делала после того, как это уже кто-то придумал. Я только читала книги, в которых люди описывали то, что они уже открыли.

Он посмотрел на меня внимательно. Потом медленно произнёс:

— Ты так говоришь, будто жалуешься.

— Я не жалуюсь. Я просто говорю правду.

— А я тебе скажу другую правду, Мира. Я не знаю, кем ты была там, откуда пришла. Но то, как ты смотришь на этот мир, — так смотрят только те, кто готов открывать новое. Я двенадцать лет сижу в правителях этой деревни. У меня глаз намётанный. Я тебе говорю то, что вижу.

Я молчала. У меня в горле что-то тонко защипало.

— Спасибо, господин Ишиками.

— Не за что. Давай следующие буквы. Долго я так сидеть всё равно не смогу — мне сегодня ещё к мастерам идти.

И мы вернулись к занятию.

В Гнездо я пришла сразу после обеда.

День к этому времени уже немного прояснился — серые облака над горами расступились узкими полосами, в которых проглядывало бледное осеннее солнце. Ветер был лёгкий, холодноватый. На тропе, ведущей к Гнезду, почти никого не было — я шла одна, и мне это нравилось. Я могла разложить по полочкам то, что собиралась сегодня сделать.

План у меня был такой. Вчера я перенапрягла Анализ, глядя на работу господина Ишиками в полную силу. Это было как съесть за один раз огромный обед после недели голодания — тело не справляется и отказывает. Сегодня я буду делать наоборот. Маленькими дозами. Короткими взглядами. Отдыхать между попытками. Смотреть не на одну вещь, а на разные — мальчиков, их движения, их нити, сам камень. Переключать внимание, чтобы не выжечь себя в одну точку.

Когда я поднялась на гребень и увидела Гнездо внизу, у меня внутри что-то тихо сжалось — в хорошем смысле. Это место мне уже нравилось. Низкая ложбина, каменный круг, скамьи, шершавая скала у входа. Всё это было на своих местах, как будто ждало меня.

На площадке шло занятие.

Мастер Хорун стоял с той же малышнёй, что и вчера, — четверо детишек, которым по виду было лет десять-двенадцать, а по сути, три-четыре. Они сегодня работали с горошинами — маленькими круглыми камешками не больше ногтя, которые лежали перед каждым ребёнком на плоском камне. Задача, как я поняла сразу, была простая: поднять горошину в воздух хотя бы на пару пальцев. У одного мальчика получалось — горошина у него вздрагивала и иногда отрывалась от камня, но тут же снова падала. У других — не получалось вообще. Они старались, морщились, пыхтели, у одного из них даже язык вылез наружу от сосредоточенности.

В стороне, у груды больших валунов у дальнего края ложбины, тренировалась вторая группа. Но я сразу увидела, что по технике они выше малышей на голову. Они уже поднимали настоящие камни размером с кулак, двигали их по воздуху, опускали обратно. Не идеально — камни у них дрожали, иногда падали, у одного даже закрутился и улетел в сторону, — но это была уже работа с камнем, а не просто попытки.

Мастер Хорун увидел меня и коротко кивнул. Я подняла руку в ответ и пошла к скамье — к той же, что вчера. Села. Устроилась поудобнее.

Вдох. Выдох.

Короткая вспышка.

Я включила Анализ на долю секунды — ровно на то время, чтобы посмотреть на одного из малышей, самого крупного, у которого горошина начинала вздрагивать. Зелёная рамка собралась в воздухе быстро, без усилия, и я увидела.

Нити.

Они шли от его ладони к горошине. Тонкие, светло-зелёные, дрожащие, как паутинки в слабом ветре. Но — и это было главное — они не сходились в одну точку. Они растекались веером, пытаясь накрыть горошину со всех сторон сразу. Как будто мальчик не знал, за какое место её взять, и поэтому брался за всю сразу.

Я отпустила Анализ. Моргнула. Рамка растаяла.

Посидела секунд десять, отдыхая. Головной боли не было. Лёгкий зуд в глазах, не больше. Хорошо.

Посмотрела на второго мальчика — того, который поменьше и у которого вообще ничего не получалось. Короткая вспышка. Я увидела его нити — они были ещё более рассеянными, чем у первого. Не веером, а просто облаком. Казалось, что энергия у него выходит из ладони не в одном направлении, а во все стороны сразу, как у одуванчика, когда дунешь на него слишком сильно.

Отпустила. Отдохнула. Посмотрела дальше.

Третий мальчик — то же самое. Четвёртый — у него хотя бы было два-три более ярких ручейка, но тоже без настоящей точки сходимости.

А потом я перевела взгляд на вторую группу, у валунов. На того мальчика, у которого камень поднимался уверенно и легко. Включила Анализ.

И увидела разницу.

У него нити шли собранно. Не веером, не облаком — плотным пучком, который от его ладони тянулся к одной точке на камне. Этот пучок был яркий, чёткий, с такими отчётливыми очертаниями, что я могла бы почти провести по нему пальцем. Он держал камень именно в этой точке — как если бы зацепил его невидимой нитью за один крючок, — и камень слушался.

Я отпустила. Отдохнула. Посмотрела ещё раз, чтобы убедиться.

Да. Нити у этого мальчика сходятся в точку. Нити у малышни — расползаются веером или облаком.

Это была первая настоящая, конкретная разница, которую я увидела между сильным и слабым Ткачом.

У меня в голове это сразу оформилось как правило.

Нити должны сходиться в точку, а не расползаться. Чем лучше сходятся, тем сильнее Ткач. Простое, понятное, красивое правило. Оно работает как линза — обычный свет рассеивается во все стороны, но, если собрать его в одну точку через увеличительное стекло, он может поджечь лист бумаги. Энергия Ткачей, похоже, работает так же.

Я записала это в голове. Дневник потом.

Отдохнула минуту. Потом посмотрела ещё раз на малышей — уже не на нити, а на их лица. Увидела, как один из них, тот, у которого ничего не получалось, вдруг помрачнел и бросил горошину обратно на камень с тихим стуком.

— Не могу, — сказал он тонким обиженным голосом.

Мастер Хорун подошёл к нему спокойно, опираясь на посох.

— А ты не спеши, Юки. Не у всех получается в первые месяцы. У меня вот получилось только через полгода.

— Правда?

— Правда.

— А я думал, что все сразу умеют.

— Ну и дурак, если так думал. Никто сразу не умеет. Все сначала мучаются, а потом уже умеют.

Мальчик немножко приободрился. Поднял горошину обратно. Снова попробовал. Нити у него снова расползлись облаком — я на мгновение проверила через Анализ и сразу отпустила.

Мастер Хорун, кажется, почувствовал моё внимание. Он обернулся, коротко посмотрел на меня через всю площадку. Встретился со мной глазами. Не сказал ничего — просто посмотрел и кивнул.

Я поняла, что у нас сегодня будет разговор.

Через полчаса мастер Хорун отпустил малышню на отдых. Дети с облегчением разбежались кто к скале посидеть, кто к дальнему краю ложбины попить воды из фляги, которую Хорун им принёс. Сам он медленно прошёл к моей скамье и тяжело сел рядом.

— Пять минут у меня есть, — сказал он. — Потом буду с ними опять мучиться.

— Мастер Хорун, можно вопрос?

— Для того и сел. Спрашивай.

Я подумала, с чего начать. Мне было важно не выдать слишком много, но и не упустить возможность задать то, ради чего я весь день сюда шла.

— Я смотрю на ваших учеников, — сказала я аккуратно, — и вижу, что у одних... что-то выходит лучше, чем у других. Я вижу это как линии между их ладонями и камнем. У кого-то эти линии собираются в одну точку, у кого-то расползаются. Это верное наблюдение или я что-то не так понимаю?

Мастер Хорун долго на меня смотрел. Молча. У него в тёмных глазах ничего не дрогнуло — ни удивления, ни подозрения, ни одобрения. Как будто он просто переваривал мои слова и решал, что с ними делать.

— Верное наблюдение, — сказал он наконец. — Очень верное. Мы это называем каналами.

— Каналами?

— Да. У каждого Ткача в теле проходит сеть каналов, через которые течёт его энергия. У одних эти каналы широкие и чистые, у других узкие и запутанные. У одних они сходятся к ладоням ровным пучком, у других растекаются в разные стороны. Это зависит от того, с чем ты родился, и от того, как ты тренируешься.

— А тот мальчик у валунов, у которого так хорошо получается, — у него каналы сошлись?

— Сошлись. Его зовут Сота. Ему три с половиной года. У него каналы с самого начала были хорошие, но окончательно собрались полгода назад. С тех пор у него всё летит. Из него будет хороший Эфир, если дурь в голове не перевесит талант.

— А те малыши, у которых расползается?

— Это Юки, Харуто, Кэн и Рэн. У них каналы ещё не сошлись. У кого-то сойдутся через месяц, у кого-то через год, у кого-то через два. У Рэна, скорее всего, дольше всех — он упорный, но у него с рождения каналы путаные. Ему придётся работать в два раза больше, чем остальным, чтобы они выровнялись.

Я слушала очень внимательно. Каждое слово Хоруна было для меня как страница из учебника, которого нет ни в одной библиотеке. Он говорил про это спокойно, буднично, как будто рассказывал рецепт каши. Для него это было очевидным. Для меня — откровением.

— Мастер Хорун. Можно ещё один вопрос?

— Валяй.

— Вы сами эти каналы как видите? Когда вы сами работаете с камнем или смотрите на других Ткачей.

Он задумался. Долго. Я поняла, что такой вопрос ему редко задавали — потому что среди своих это было чем-то очевидным, что не нуждается в объяснении. А для чужачки вроде меня ответ оказался сложнее, чем он думал.

— Я их не вижу глазами, — сказал он наконец. — Я их чувствую. Когда я сам в резонансе — тогда вижу, да. Но не так, как ты описываешь. Не как линии в воздухе. Я вижу их... как направление движения. Как будто у меня на коже чувствительность к тому, куда течёт что-то невидимое. Я знаю, куда оно идёт, даже если не смотрю глазами. Это не картинка, это... ощущение.

Я кивала. У меня внутри всё щёлкало на место.

— А я их вижу именно как линии. Как будто они нарисованы в воздухе тонкими синими штрихами.

Мастер Хорун помолчал. Смотрел на меня долго, очень внимательно, и я видела, как у него в глазах постепенно оформляется какая-то мысль.

— Мира, — сказал он наконец. — То, что ты видишь, — этого не видят начинающие. Обычно такое зрение приходит к Ткачам спустя годы. К очень сильным Ткачам. И даже не ко всем сильным. А у тебя оно есть сразу.

— Это хорошо?

— Это очень… необычно. Я долго думал, сказать тебе это или промолчать. Решил сказать. Ты не из тех, кого надо оберегать словами.

Я молчала и ждала продолжения.

Мастер Хорун постучал посохом по каменной плите рядом с собой. Задумчиво, медленно, словно выстукивая ритм какой-то своей мысли.

— Мира. Я не знаю, что ты такое. Я не буду спрашивать, потому что это не моё дело. Но я тебе скажу вот что. Когда у человека с самого начала есть то, ради чего другие работают всю жизнь, — это не случайно. Это значит, что впереди у тебя что-то большое. Я не знаю, что именно. Может быть, большое хорошее. Может быть, большое трудное. Но большое.

У меня в груди потеплело и одновременно немножко сжалось.

— Мастер Хорун, — сказала я тихо. — Я не чувствую себя готовой к большому.

— А никто никогда не чувствует, — так же тихо ответил он. — Я в своё время тоже не чувствовал себя готовым к войне на востоке. А война пришла, и я пошёл, и вот я здесь. К большому не готовятся. К нему просто идут, когда оно настаёт.

Я кивнула. У меня не было слов.

— Но вот что я тебе ещё скажу, Мира, — добавил он. — Пока что ты здесь, в Гнезде, под присмотром господина Ишиками и под моим. Это хорошее место, чтобы учиться. Никто тебя не торопит. Никто тебя не вытолкнет в это большое раньше времени. Смотри, наблюдай, тренируйся. Я тебе в этом помогу, если попросишь.

— Спасибо, мастер Хорун.

— За что?

— За то, что говорите это мне.

Он медленно встал, опираясь на посох.

— Не за что. Смотри дальше. Если увидишь что-то, о чём захочется спросить, — подходи.

И пошёл обратно к своим малышам.

Я сидела на скамье и смотрела ему в спину. У меня в голове крутилась одна фраза, которую он сказал: «Впереди у тебя что-то большое». Я не стала бы про неё сейчас думать — слишком много других вещей требовали моего внимания. Но я её запомнила.

И поняла, что у меня, кажется, теперь есть второй учитель.

И этот учитель в каком-то смысле ещё ценнее первого. Потому что господин Ишиками — сильный, опытный, добрый, но он сам работает с Камнем интуитивно, как дышит. Он не может объяснить словами то, что делает. А мастер Хорун — объясняет. Он за двадцать лет обучения детей научился раскладывать интуицию на понятные кусочки, и эти кусочки можно было забирать у него по одному и складывать в свою собственную голову.

Господин Ишиками — сила. Мастер Хорун — знание.

А мне сейчас нужно было и то, и другое.

Остаток дня я просидела на скамье, глядя на работу детей короткими вспышками Анализа. К вечеру у меня в голове уже был целый ворох маленьких наблюдений.

У Соты нити не просто собранные — они ещё и держатся ровно, без дрожи. У младших мальчишек нити дрожат, как будто они слишком слабо вдыхают воздух. У Рэна, которого мастер Хорун назвал самым путаным, нити вообще постоянно перестраиваются — то туда, то сюда, будто он сам не знает, в какую сторону их отправить. У Юки нити короткие — они уходят от ладони всего на ладонь-другую и там теряются.

У каждого ребёнка свой рисунок. У каждого свой способ ошибаться. У каждого свой способ — однажды — перестать ошибаться.

Я видела это всё как большой каталог, который медленно раскладывался у меня в голове по полочкам.

Когда солнце начало садиться, дети стали уставать. Один за другим они заканчивали тренировку, забирали свои вещи, прощались с мастером Хоруном и уходили по тропе в сторону деревни. Последними ушли Сота и его старшие товарищи. Мастер Хорун ещё какое-то время прибирал скамьи и сматывал какие-то верёвки, которыми, видимо, размечали учебные зоны. Я сидела и ждала.

Когда он закончил, я подошла.

— Мастер Хорун. Можно мне остаться тут ещё ненадолго? Одной. Хочу попробовать одну вещь.

— Какую?

— Просто посмотреть на маленький камень. Долго. Чтобы увидеть, что у него внутри.

Мастер Хорун посмотрел на меня. Потом на темнеющее небо. Потом снова на меня.

— Смотри. Только если тебе станет плохо, как вчера Вельтор рассказывал, — уходи сразу. Не дожидайся, пока упадёшь. Умная девочка должна знать свой предел.

— Знаю, мастер Хорун.

— И вот ещё что. — Он подошёл к краю круга и указал посохом на маленький серый камешек, лежавший среди других. — Вот, начни с маленького.

Я наклонилась и подобрала камешек. Он был размером с грецкий орех, серый с лёгкой крапинкой, гладкий с одной стороны и чуть шершавый с другой. Ложился в ладонь так, будто специально под неё подобран.

— Спасибо.

Мастер Хорун кивнул и пошёл по тропе в сторону деревни. Его посох стучал по камням, и этот звук постепенно затихал вдали. Я осталась одна.

Я села на скамью, положила камешек перед собой на каменную плиту круга и на секунду просто посмотрела на него обычными глазами. Он был самый обычный камешек. Один из миллионов камешков в этой ложбине, в этой стране, в этом мире. Серый, маленький, неинтересный.

Но я уже знала, что внутри него есть целый маленький мир, который никто никогда не видел. Потому что никто на этот камешек не смотрел так, как собиралась смотреть я.

Я сосредоточилась.

Намерение — узнать. Узнать всё, что можно, про этот камешек.

Зелёная рамка собралась в воздухе над ним. Привычная, тонкая, с четырьмя угловыми штрихами, полупрозрачная. В ней проступила знакомая строка — название камня, состав, прочность, применение. Я уже не смотрела на эти строки. Я знала их наизусть, и они были мне сейчас не нужны.

Я смотрела глубже.

Я смотрела не на рамку и не на её надписи — я смотрела сквозь неё, туда, где был сам камешек. Я старалась увидеть не то, что у него снаружи, а то, что у него внутри. У меня сначала не получалось — взгляд словно соскальзывал с поверхности, как соскальзывает карандаш с гладкого стекла. Я отпустила, отдохнула, попробовала снова.

На третий раз что-то подалось.

У меня в глазах будто прокрутилось что-то — как будто я перевела фокус объектива ближе. И я увидела.

Внутри камня были линии.

Тонкие, полупрозрачные, идущие по каким-то своим слоям и направлениям. Не ровные — они изгибались, пересекались, где-то собирались плотно, где-то расходились. Это не были нити, которые я видела между Ткачами и их камнями. Это было что-то другое — это были линии самого камня, его собственная внутренняя конструкция. Как если бы у него были скрытые жилы, и эти жилы шли по нему своим особым рисунком.

Я смотрела и пыталась понять, что я вижу.

Через какое-то время у меня в голове сложилось простое объяснение.

Эти линии — это места, где камень держится. Где он крепкий. А между линиями — места, где он слабее. Если его ударить в крепкое место, он не поддастся. А если попасть между линиями — туда, где у него слабее, — он треснет гораздо легче. Как дерево, которое ломается не где попало, а по волокнам.

У камня есть волокна.

Я это впервые увидела своими глазами.

И ещё я увидела кое-что такое, от чего у меня внутри стало очень тихо.

В нескольких местах внутри камешка линии собирались плотно, почти в точки. Это были как бы узелки — маленькие пересечения, где сходилось сразу по три-четыре линии. Я смотрела на эти узелки и чувствовала, что они особенные. Что это именно те точки, в которых камень... как бы сказать... решает, как он будет себя вести. Если тронуть такой узелок — изменится всё. А если не трогать, камень останется таким, какой есть.

Я не знала, откуда у меня это знание. Я его просто видела.

Отпустила Анализ на секунду, отдохнула. Моргнула. Глаза чуть-чуть слезились, но не сильно. Головной боли не было. Хорошо.

Посмотрела снова.

Линии были те же. Узелки на тех же местах. Я не выдумала их.

И тогда я сделала то, о чём сама не думала заранее. Это произошло само — как будто у меня в голове что-то уже знало, что надо попробовать.

Я собрала всё своё внимание и направила его в один из узелков. Не просто посмотрела — нажала глазами. Как будто мысленно ткнула в него пальцем. Сильно. С намерением.

И узелок... дрогнул.

Очень слабо. Едва заметно. Как если бы паутинка чуть шевельнулась от дыхания. Но он дрогнул. И не только он — по всем линиям, которые от него отходили, прошла тихая волна, и они все на мгновение стали чуть ярче.

Я замерла.

У меня в животе похолодело.

Я отпустила Анализ, отдохнула секунд десять. Сердце у меня стучало быстро. Я сидела и смотрела на обычный серый камешек перед собой и пыталась понять, что я только что сделала.

Потом попробовала ещё раз. Сосредоточилась. Нашла тот же узелок. Нажала на него глазами с намерением.

Он снова дрогнул.

Чуть-чуть. Слабее, чем в первый раз, — кажется, я устала. Но дрогнул.

Я отпустила Анализ и сидела не шевелясь.

Мне надо было обдумать это очень осторожно, потому что я боялась ошибиться в выводах. Это было очень важно, и я не хотела торопиться.

Раньше я думала, что Анализ — это способность смотреть. Читать мир. Узнавать, что внутри у чего. Он давал мне информацию, формулы, таблицы, направления. Это была как будто очень хорошая книга, которую мне положили в голову, и я могла открывать её на любой странице.

Но сейчас я увидела, что всё чуточку не так.

Анализ не только смотрит. Когда я направляю на что-то своё внимание с намерением — это не просто наблюдение. Это лёгкое касание. Обычно такое слабое, что и сама вещь, и я сама ничего не замечаем. Но если сосредоточиться сильно, с намерением, — касание становится немного заметнее. И вещь немного отзывается.

Если это так — то у меня в руках гораздо больше, чем я думала раньше.

Я не могу творить резонанс. У меня нет каналов в теле, как у местных Ткачей. У меня нет пучка энергии, который выходит из ладони, чтобы поднимать камни.

Но у меня есть что-то другое.

У меня есть взгляд, который может нажимать на точки. И если этот взгляд тренировать — может быть, когда-нибудь я смогу нажимать на точки сильнее. Не дрожать узелок, а двигать его. Не двигать узелок, а менять его место. Не менять место, а... делать вещи. Настоящие вещи. Такие, какие делают Ткачи — только по-своему.

Я не знала, как это назвать.

Мне и не нужно было это называть. Пока. Сначала — тренироваться.

Я подобрала камешек со скамьи, зажала его в кулаке и встала. Голова немного кружилась.

Солнце уже почти село. Тени в Гнезде вытянулись длинными чёрными полосами, каменный круг в центре стал почти синим в сумерках. Было тихо.

Я стояла одна посреди этой тишины, с маленьким серым камешком в ладони, и впервые за всю свою жизнь — и за свою прежнюю, и за эту, новую, — у меня было ощущение, что у меня в руках лежит что-то такое, что я ещё не понимаю, но что уже моё. Настоящее моё. Которое никто мне не дал и которое никто у меня не отберёт.

Я разжала кулак и посмотрела на камешек.

— Ну привет, — тихо сказала я ему. — Кажется, мы с тобой ещё много раз встретимся.

Камешек ничего не ответил. Но я, почему-то, не удивилась бы, если бы ответил.

Домой я вернулась уже в темноте.

Госпожа Ишиками ждала меня на крыльце с маленьким фонарём в руках. Я увидела её силуэт издалека, и меня обдало тёплой волной — так бывает, когда приходишь домой и понимаешь, что тебя кто-то ждал.

— Извините, — сказала я, подходя. — Я задержалась.

— Я так и поняла. Ужин на столе, тёплый.

Она не ругала, не расспрашивала. Просто дала мне пройти в дом.

Господин Ишиками уже поел — я это поняла по пустой миске на краю стола. Сам он сидел в кабинете за какими-то записями. Я с госпожой ужинала вдвоём. Мы молчали — мне было не до разговоров, а она, кажется, это увидела и молчание поддержала.

После ужина я поднялась в свою комнату.

Зажгла маленький светильник. Выложила на сундук три свои последние листа бумаги и уголёк. Села на пол — так было удобнее писать.

Сначала я долго смотрела на пустой лист. У меня в голове всё крутилось и не хотело раскладываться по порядку. Мне было нужно выписать это из себя — потому что иначе я бы всю ночь ворочалась и не заснула.

Потом взяла уголёк и начала писать. По-русски, прописью, как всегда.

Второй день в Гнезде. Сегодня я узнала и увидела многое.

Первое. Анализ можно тренировать маленькими дозами. Короткая вспышка — отдых — короткая вспышка. Так не выжигаешь себя и можешь смотреть много часов подряд. Вчера я за одно наблюдение почти потеряла сознание. Сегодня за полдня наблюдений — всего лёгкая усталость в глазах. Это огромная разница.

Второе. У Ткачей есть «каналы» — так называет это мастер Хорун. Это сеть в теле, по которой течёт их энергия. У одних каналы хорошие, у других путаные. Это определяется с рождения и частично — тренировкой.

Третье. Я вижу каналы как линии в воздухе. Мастер Хорун видит их как ощущение направления — как чувствительность кожи к ветру. Мы видим одно и то же, но по-разному. Это значит, что мой способ — необычный. Мастер Хорун говорит, что таких, как я, он встречал за двадцать лет обучения всего двух. Одного забрали в столицу, и он пропал. Это не значит ничего плохого для меня, но стоит запомнить.

Четвёртое. Правило нитей: они должны сходиться в точку, а не расползаться веером. Чем собраннее — тем сильнее Ткач. Слабые Ткачи — это те, у кого нити расползаются. Это физический принцип. Работает как линза, собирающая свет.

Пятое. Самое важное.

Я сегодня долго смотрела на маленький камешек. И увидела, что у него внутри есть свои линии — не те, что идут от Ткача к камню, а свои собственные. Они как волокна у дерева. Они показывают, где камень крепче и где слабее. В некоторых местах эти линии собираются в узелки — маленькие точки пересечения. Эти узелки я чувствую, как «решающие места» у камня.

Когда я сильно сосредотачиваюсь на одном из этих узелков и нажимаю на него глазами с намерением — узелок дрожит. Едва заметно, но дрожит.

Это значит, что Анализ не только смотрит. Он слегка трогает то, на что смотрит.

Если я научусь нажимать сильнее, возможно, я смогу что-то с этими узелками сделать. Что именно — пока не знаю.

Но направление у меня теперь есть.

Я положила уголёк. Перечитала то, что написала.

От этого написанного у меня внутри что-то тихо светилось. Не от гордости — гордиться было ещё рано. А от того, что у меня впервые в этом мире появилось что-то, что принадлежало только мне. Не дом Ишиками, который был их домом, а я в нём гостья. Не знания, которые я привезла из прошлой жизни, — это было всё уже у других людей, я только помнила. А вот это — это было моё. Я это увидела своими глазами, и никто кроме меня это не видел, и никто кроме меня ещё не знает, что Анализ можно использовать так.

Это был маленький ручеёк моих собственных открытий. Совсем тонкий. Но свой.

Я сложила листы обратно, положила под подушку. Уголёк рядом.

Задула светильник.

Подошла к окну и открыла створку. В комнату сразу вошёл прохладный вечерний воздух, пахнущий хвоей и дымом от печей. Над крышами деревни горели тонкие полоски света из окон. Над крышами — чужие звёзды, которых я уже почти не замечала, как чужих.

Я стояла у окна и смотрела в темноту.

Мелисса всю свою короткую жизнь пролежала в больничной палате и мечтала однажды построить что-то своё. Что-нибудь маленькое, о чём можно было бы сказать — вот это я сделала сама. Она не успела. Она умерла, так и не начав ничего своего, и её тихое одинокое мечтание унесло с ней.

А я построю.

Да, я говорю о себе же, как о чужом человеке. Ведь той Мелиссы больше нет. Есть только Мира.

Пусть это будет сначала маленький камешек, который когда-нибудь дрогнет от одного моего взгляда чуть сильнее, чем сегодня. Пусть потом — ещё один. Пусть потом — настоящее движение, а не одна только дрожь. Пусть это будет медленно, пусть это будет трудно. Мне не привыкать ждать.

Но это будет моё.

Я закрыла окно и легла спать.

Последнее, о чём я подумала перед тем, как провалиться в сон, — это про серый камешек, который лежал теперь у меня под подушкой рядом с дневником. Я его забрала с Гнезда. Мне казалось, что он теперь немножко мой.

Завтра я попробую ещё раз.

И послезавтра. И через день.

И однажды я смогу его поднять в воздух.

Глава 10. Перегрузка

Прошла ещё неделя.

За эту неделю я узнала о Ткачах, о резонансе и о собственной голове больше, чем за все предыдущие дни в этом мире, вместе взятые. И я хочу коротко рассказать, как именно, потому что иначе всё, что случилось потом, не будет иметь смысла.

В первый день я впервые попробовала смотреть на Гнездо по-новому. Не одной длинной вспышкой Анализа, как раньше, а короткими — по две-три секунды с перерывом в минуту. Это было похоже на то, как в нашей больнице медсёстры учили меня дышать при приступах. Один короткий вдох, пауза, ещё один короткий вдох, пауза. Не жадно, не глубоко, а ровно и бережно. И Анализ, оказалось, тоже любит ровное дыхание. Я за полдня наблюдений устала меньше, чем раньше за полчаса. Маленькое открытие, но очень важное.

Во второй день я смогла различить, что у разных детей нити ведут себя не только по направлению, но и по цвету. Все нити Ткачей светились одним и тем же синим цветом — спокойным, чистым, как у летнего неба перед грозой. Но у Соты, того мальчика, у которого каналы сошлись лучше других, нити были чуть ярче, плотнее, с более чёткими краями. У младших малышей нити к концам бледнели, словно терялись в воздухе. Я долго смотрела на это и постепенно поняла: яркость нити зависит от того, насколько уверенно Ткач её держит. Неуверенность выходит из пальцев тусклой, уверенность — плотной.

На третий день я стала видеть внутренние линии внутри самих камней, с которыми работали дети. Это были не нити Ткачей, а собственные линии камня. У маленьких камешков, с которыми возилась малышня, эти линии были простые и прямые, ничего интересного, как волокна на щепке. Я на них пару раз посмотрела и поняла, что больше мне на малышах ничего нового не увидеть.

На четвёртый день я стала смотреть на тех, кто постарше. На Соту. На его товарищей, которые работали с настоящими камнями размером с кулак. И там я увидела первое по-настоящему сложное: нити ребят не просто цеплялись за камень снаружи, а частично уходили в него — на палец, на два, — и там уже соприкасались с внутренними линиями самого камня. То есть Ткач как бы втыкал свои собственные нити в уже существующую структуру и брался за её узелки изнутри. Красиво.

На пятый день произошло то, чего я не ожидала. Я случайно перевела Анализ не на нити между Сотой и его камнем, а на самого Соту. На его ладонь. И увидела, что под его кожей, вдоль пальцев, по запястью, вверх по руке, идёт собственная сеть. Не внешние нити, а внутренние. Каналы. Те самые каналы, о которых мне говорил мастер Хорун. Они были тонкие, светло-серые, как у живого камня, и шли от ладони вверх, собираясь где-то в плече в один плотный пучок, а потом уходя глубже в тело, куда я пока не могла заглянуть.

Я отпустила Анализ и долго сидела молча. Это было новое. Это было очень новое.

Раньше я думала, что могу видеть только снаружи — нити между ладонью и камнем, поверхность вещей. А оказалось, что могу видеть и внутрь живого тела. Или хотя бы в его поверхностные слои. У меня тогда в голове сложилась новая мысль: если Анализ показывает мне каналы у других, он может однажды показать и мои собственные. Если у меня вообще есть каналы. Я этого пока не знала и проверять не стала, побоялась.

Мастер Хорун на пятый день подошёл ко мне во время перерыва. Он молча сел рядом на скамью, опустил свой деревянный костыль, положил ладони на колени и сказал не сразу, а после небольшой паузы:

— Ты стала смотреть по-другому.

Я кивнула.

— Я вижу каналы внутри тел. У Соты. У младших. Светло-серые тонкие нити, которые собираются к плечу.

Мастер Хорун медленно кивнул. У него в лице ничего не дрогнуло, но я видела: он это отметил как важное.

— Интересно, — сказал он просто.

И больше ничего не добавил. Встал, взял свой костыль и пошёл к малышам, которые уже устали ждать перерыва и начали прыгать вокруг горошин. Я осталась на скамье со своим открытием.

На шестой день я поняла, что с наблюдением за детьми дошла до предела. Мне нужно было что-то сложнее. Не малыши с камешками в горошину. Не средние ребята с булыжниками. А что-то большое. Настоящее. Взрослое. То, что сможет показать мне структуру во всём её масштабе.

И к вечеру шестого дня я уже знала, о чём попрошу господина Ишиками.

Вечером я нашла его на крыльце.

Он сидел там один, в сумерках, без дела — так он иногда сидел после работы с мастерами, просто глядя на деревню и давая голове осесть. Я вышла с чашкой чая в руках, села рядом на расстоянии в полтора шага и какое-то время молчала. Мне нравилось, что с господином Ишиками можно молчать, не объясняя почему.

— Вернулась с Гнезда? — наконец спросил он.

— Вернулась.

— Ну и как?

Я подумала, как ответить коротко.

— Всю неделю шла куда-то вверх. А сегодня упёрлась в потолок. Малыши мне уже ничего нового не показывают. Средние ребята тоже. Мне нужно посмотреть на что-то серьёзное, чтобы было, куда двигаться дальше.

Он обернулся ко мне. Не удивлённо. Внимательно.

— На что серьёзное?

— На большой камень. Не тот, который малыши поднимают пальцами. А настоящий, с которым работаете вы сами. Старый, крупный, плотный. Мне не нужно, чтобы кто-то с ним работал при мне. Я не хочу снова смотреть на показ в полную силу, я в прошлый раз после этого чуть не упала. Мне нужно посмотреть на камень в покое. Просто на камень. Долго. Внимательно. Чтобы увидеть, что у него внутри на большом размере. Есть у вас какой-нибудь… необычный?

Господин Ишиками подумал. Провёл ладонью по подбородку, потом сложил руки на коленях.

— Зачем тебе это?

— Потому что я уже видела, как устроен маленький камешек. Внутренние линии, узелки, места, где он крепче и где слабее. Я думаю, что у большого камня это устроено сложнее. Там должно быть несколько слоёв, разные направления, границы между частями. Я хочу понять, как это сложнее. Если я не увижу этого сейчас, я не смогу двигаться дальше. Просто застряну.

Он смотрел на меня молча несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. У меня дома, в кабинете, на дальней полке стоит один камень. Я его храню как память. Мой дед привёз его с восточной границы ещё до того, как я родился, и подарил моему отцу, а отец мне. Это необычный гранит. Крупный, с мужской кулак. Старый. В нём много всего, чего ты наверняка ещё не видела. Я тебе его дам. На сегодняшний вечер.

У меня внутри что-то тёплое подскочило.

— Спасибо, господин Ишиками.

— Только одно условие. Если тебе снова станет плохо — как тогда, после моего показа на Гнезде, — ты сразу прекращаешь. Не дожидаешься, пока пройдёт. Не думаешь "ещё секундочка". Откладываешь камень в сторону, ложишься, отдыхаешь. Понятно?

— Понятно.

— Я знаю, что ты упрямая. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я сам был таким. Молодые Ткачи, которые чувствуют, что у них вот-вот откроется что-то новое, часто перегибают. Кто-то потом приходит в себя, а кто-то не приходит. Я не хочу, чтобы ты стала тем, кто не пришёл в себя. Особенно из-за камня моего деда.

— Я обещаю.

— Слово Камня?

— Слово.

Он встал, зашёл в дом, и я осталась ждать на крыльце. Через минуту он вернулся, держа в руках камень. Протянул мне двумя ладонями, аккуратно, почти торжественно, как протягивают что-то большее, чем просто булыжник.

— Возьми. И верни мне его завтра утром.

Я взяла обеими руками. Он был тяжёлый. Не так, чтобы его нельзя было удержать, а так, что сразу чувствуешь: это не пустота, это плотная, тяжёлая, настоящая вещь. Светло-серый, с тёмными вкраплениями, чуть шероховатый с одной стороны и гладкий, почти отполированный, с другой. На гладкой стороне я сразу заметила: кто-то этот камень когда-то обкатывал в руке, годами, как обкатывают оберег или памятный предмет. Отец господина Ишиками, наверное. Или дед.

Мне стало немножко неловко от того, что я держу его в своих ладонях. Как будто мне в руки случайно положили кусок чужой семьи, и я не знала, куда его деть.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Господин Ишиками кивнул и ушёл обратно в дом.

Я посидела ещё минуту на крыльце, обнимая камень ладонями. Потом встала и пошла к себе наверх.

В моей комнатушке под крышей я зажгла маленький светильник и поставила его на сундук у окна. Рядом положила камень, аккуратно, на ровное место, чтобы он не скатился. Села перед сундуком на пол, скрестила ноги, оперлась локтями в колени. Камень оказался прямо передо мной на уровне глаз.

Я сделала несколько медленных вдохов, стараясь не торопиться. Мне сегодня некуда было спешить. У меня впереди был целый тихий вечер, и я собиралась потратить его аккуратно и с пользой.

Первая вспышка Анализа, короткая, на две секунды.

Я уже умела это хорошо. Зелёная рамка собралась в воздухе над камнем мгновенно, без усилия, и я увидела поверхностный слой: серые линии, простые узелки, ничего необычного. Камень как камень, большой, старый, обыкновенный гранит. На поверхности у него всё было как у маленьких камешков, только больше.

Я отпустила Анализ. Секунд десять посидела, давая глазам отдохнуть. Голова была чистой, нагрузки не было.

Вторая вспышка. Подольше, секунд на десять.

И вот тут я увидела кое-что новое.

Внутри камня были не просто линии. Были слои. Несколько разных слоёв, которые шли по-разному. Как будто этот большой камень был сделан не из одного куска, а из нескольких сросшихся вместе, и у каждого из этих кусков было своё собственное направление линий. На границах между кусками линии одного слоя переходили в линии другого, и в этих местах образовывались особые тонкие полосы, будто швы. Очень аккуратные, очень тонкие, едва заметные.

Я отпустила Анализ.

У меня в голове щёлкнуло: это то, чего не было у маленьких камешков. Они были слишком маленькие, чтобы в них умещалось несколько слоёв. А у большого камня каждый слой как будто имел свою волю, свой характер, своё направление. И вместе они составляли то целое, которое я держала сейчас на сундуке.

Это было красиво.

Я снова включила Анализ. Дольше, секунд на пятнадцать.

Увидела больше. Слоёв было четыре. У каждого свои узелки. Между слоями — границы-швы. Но не только. Я заметила, что узелки одного слоя иногда пересекаются с узелками другого слоя, и в этих точках пересечения происходит что-то особенное. Там как будто зажжённая точка, которая одновременно держит оба слоя. Если сосредоточиться на ней, чувствуешь, что она важнее обычного узелка. Она не просто узел одного слоя, она узел связи между слоями.

Я отпустила Анализ и глубоко вдохнула. У меня в висках было лёгкое гудение, слабое, терпимое, похожее на ощущение после долгого чтения при плохом свете. Я это отметила, как сигнал, что надо помедленнее, и дала себе минуту отдыха.

Потом включила снова.

И вот теперь я захотела увидеть всё сразу.

Не по кускам. Не слой за слоем. А весь камень целиком, со всеми четырьмя слоями одновременно, со всеми границами, со всеми обычными узелками и со всеми особыми точками пересечения. Мне хотелось сложить в голове полную карту этого камня, как картинку, которую показываешь кому-то, когда хочешь сказать: смотри, какая красота.

И у меня получилось.

В голове развернулось что-то похожее на очень сложный чертёж. Трёхмерный, с множеством уровней, с переплетёнными линиями, с тонкими швами, с горящими точками связи в местах пересечения. Структура была не хаотичная, а скорее… гармоничная. Она вырисовывалась в какой-то рисунок невероятной красоты. Будто художник из камня писал на своем холсте-камне и оставил свое произведение искусства внутри этого небольшого валуна.

Это было невероятное количество всего и сразу. Я никогда в жизни, ни в прошлой, ни в этой, не держала в голове такого объёма информации одновременно.

И это было прекрасно.

Где-то на краю сознания я отметила, что гудение в висках стало чуть громче. Что глаза немножко щиплют. Что я держу Анализ уже дольше, чем собиралась. Я это отметила, но не отпустила. Потому что увидела ещё одну деталь и хотела её разглядеть. Потом увидела вторую. Потом третью. Одна деталь цеплялась за другую, как виноградины на одной грозди, и каждую хотелось рассмотреть целиком, чтобы не потерять.

Я забыла про совет господина Ишиками. Забыла про своё слово. Забыла про собственное тело.

И тело мне этого не простило.

У меня в голове что-то переполнилось.

Я не могу точно описать это ощущение. Это было не похоже на обморок, не похоже на головокружение, не похоже на приступы астмы, которые у меня случались в прошлой жизни. Это было как переполненный сосуд, в который кто-то вливает ещё и ещё, и вот он наконец перестаёт принимать и начинает плеваться наружу. Внутри головы что-то лопнуло. Не физически, без боли в первое мгновение, но с каким-то глухим отзвуком, будто стекло разбилось в соседней комнате.

А потом пришла боль.

Она пришла от висков. Резкая, белая, плотная. Такая, что я невольно прижала ладони к лицу и зажмурилась. В глазах вспыхнули светлые пятна, какие бывают, если посмотреть на солнце, а потом резко отвернуться. В ушах загудело.

Рамка Анализа в моём сознании не погасла, как обычно. Она развалилась. Красивый чертёж, который я только что так бережно держала, разлетелся на тонкие зелёные осколки и рассыпался куда-то в темноту. Все мои карты, все слои, все точки связи — ушли разом.

Я качнулась на месте. Схватилась за край сундука, чтобы не завалиться набок. Светильник перед моим лицом поплыл, и я увидела его так, словно смотрела через плохое стекло.

Хорошо, что камень господина Ишиками лежал на сундуке плотно и не скатился.

А потом я почувствовала, как по верхней губе у меня течёт что-то тёплое и медленное.

Я очень медленно опустила ладонь. Провела тыльной стороной пальцев под носом. Посмотрела.

Кровь.

Не густо. Несколько капель, но они были очень тёмными на бледной коже моих пальцев, и в свете светильника казались почти чёрными. Я смотрела на них секунды две, не понимая, как реагировать.

А потом кровь закапала. На мои штаны. На сундук. На светлый камень господина Ишиками, который теперь был покрыт маленькими тёмными брызгами, как старый дневник, на который кто-то разлил чернила.

Я попыталась встать с пола.

Не получилось. Ноги у меня были ватные, и когда я оперлась ладонями о сундук, чтобы подтянуться, ладони тоже дрожали. Я очень медленно осела обратно, прислонилась спиной к сундуку, закрыла глаза.

В голове продолжалось гудение. Уже не такое резкое, как в первую секунду, но постоянное — низкое, тяжёлое, как далёкий гром за горами. В ушах тонко звенело. Перед закрытыми глазами всё ещё плавали светлые пятна.

Мне стало страшно.

Не за жизнь. Сначала просто страшно за собственную голову — за то, что внутри неё что-то лопнуло и я не знала, насколько это серьёзно. В прошлой жизни у меня каждый приступ был знаком, каждую боль я знала по имени, каждое недомогание было описано в моей медицинской карте. А сейчас у меня было что-то совершенно новое, чему в медицинских книгах не было названия. И с этим я оставалась один на один.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. Вдохнула. Выдохнула. Попыталась считать, как учили при приступах в интернате. Один. Два. Три. Четыре. Один. Два. Три. Четыре.

Постепенно гудение в голове стало глуше. Кровь под носом останавливалась, я чувствовала, как капли становятся реже. Светлые пятна в глазах тускнели.

Но я не встала. Я сидела на полу, прислонившись к сундуку, с чужим окровавленным камнем перед собой, и у меня по щекам бесшумно потекли слёзы.

Не от боли. Боль уже уходила. А от страха. И от того, что впервые в своей новой жизни я по-настоящему не справилась с собой.

Всё это время я была умной. Я была внимательной. Я была осторожной. Я себе говорила: Мира, ты аналитик, ты всегда рассчитываешь предел. Мира, ты знаешь, когда остановиться. И я в это верила.

А сегодня я не рассчитала. Я увидела красоту и забыла про собственные пределы. Жадно потянулась за ещё одной виноградиной, когда уже надо было выйти из виноградника. Переполнила сосуд до того, как заметила, что он уже полон.

Мне было стыдно перед самой собой. И обидно. И страшно. И слёзы текли просто потому, что тело уже не могло этого всего удержать и выпускало через глаза то, что не могло удержать внутри.

Сколько я так просидела, я не знаю. Может быть, пять минут. Может быть, десять.

Дверь в мою комнату тихо открылась.

Я не услышала шагов на лестнице. Может быть, я их не заметила, а может быть, госпожа Ишиками шла так тихо, как умеют шагать только очень осторожные люди. Я увидела её только тогда, когда она уже стояла на пороге с маленькой свечой в руке и смотрела на меня.

На мою бледную перемазанную кровью кожу под носом. На мокрые щёки. На окровавленный камень перед моими коленями. На светильник, который уже догорал и вот-вот должен был погаснуть.

Её лицо в свете свечи было очень спокойным. Ни крика, ни удивления, ни испуга. Только тихое, мгновенное понимание, какое бывает у человека, который уже видел что-то подобное в жизни и умеет не пугаться впустую.

Госпожа Ишиками быстро прошла через комнату. Поставила свечу на сундук рядом со светильником. И очень мягко, без резких движений, опустилась на пол рядом со мной.

— Мира, — тихо сказала она. — Всё хорошо. Я здесь.

Я не ответила. Я не могла, у меня в горле стояло что-то плотное, и слова через него не проходили. Я просто повернула к ней голову и посмотрела.

Госпожа Ишиками не стала меня расспрашивать. Она одной рукой мягко обняла меня за плечи, притянула к себе, и я, не сопротивляясь, прислонилась к её плечу. От неё пахло хвоей, чуть-чуть дымом от печи и тем тёплым, спокойным запахом, который бывает у женщин, которые много лет держат дом. От этого запаха у меня внутри что-то тихо отпустило.

А потом я почувствовала, как другая её ладонь медленно поднимается и останавливается у моего лица. Не касаясь. Чуть выше.

И ладонь начала тепло светиться.

Я до этого видела свечение Ланы в больнице мельком, через окно, когда мы с госпожой Ишиками проходили мимо в тот первый день. И вот сейчас я впервые увидела такое свечение так близко. Оно было не ярким. Мягким, ровным, зелёным, того самого спокойного зелёного, какой бывает у молодой травы в утренней росе. От её ладони к моему лицу шло тонкое тёплое поле, едва ощутимое кожей, но совершенно явное каким-то другим чувством, для которого у меня не было названия.

И в моей голове гул начал уходить.

Не сразу, не как по волшебству. Постепенно, как будто кто-то очень медленно открывал окно в душной комнате, и свежий воздух начинал вытеснять тяжёлый. Гул становился всё тише, глубже, дальше и наконец превратился в едва слышное эхо. Светлые пятна в глазах перестали плавать. Глаза перестали ныть.

Госпожа Ишиками водила ладонью над моим лицом медленными, осторожными кругами. Молчала. Я тоже молчала. Сидела у неё на плече, как сидят маленькие дети, когда им плохо, и им давно никто не говорил, что так можно сидеть.

Минут через пять — я не считала, но примерно — она опустила ладонь. Зелёное свечение медленно погасло.

— Теперь лучше?

— Лучше. — Голос у меня был хриплый, но уже почти нормальный. — Спасибо, госпожа Ишиками.

— Не за что.

Она отодвинулась чуть назад, чтобы посмотреть на меня. Глаза у неё были тёплые, внимательные, тем самым зелёным, который только что светился из её ладони, только сейчас цвет уже ушёл обратно в её обычные карие. Она подняла руку и тыльной стороной пальцев осторожно стёрла кровавое пятно у меня под носом.

— Что ты делала, Мира?

— Смотрела на камень.

— Долго?

— Слишком долго. Я увидела много сразу. И хотела увидеть ещё. И забыла, что надо остановиться.

Госпожа Ишиками кивнула. Не ругала. Не качала головой. Просто кивнула, как кивают взрослые, когда молодой человек делает ошибку, которую взрослые когда-то сами делали в свои годы.

— Мира. — Её голос был очень тихим и очень ровным. — В этом мире у всего есть цена. У тепла, у еды, у крова, у знаний. Особенно у знаний. Ты умная девочка, ты быстро учишься, ты жадная до нового. Это хорошие качества. Но у твоей головы есть предел. У любой головы есть предел. Даже у мастера Хоруна. Даже у моего мужа. Предел — это не слабость, Мира. Это просто правда. Сегодня ты её нашла.

Я кивнула. У меня в глазах снова защипало, уже не от страха, а от того, что её голос был таким спокойным и таким тёплым, что у меня внутри всё плавилось.

— Я обещала господину Ишиками, — прошептала я. — Что если станет плохо, я сразу остановлюсь. А я забыла.

— Я знаю. Но он не будет на тебя злиться. Он сам в молодости так делал. Все, кто чего-то стоит, так делают в первый раз. Главное, чтобы во второй раз ты уже знала, куда не надо заходить.

— Я буду знать, — сказала я тихо.

— Вот и хорошо.

Госпожа Ишиками встала. Помогла мне подняться, её руки были крепкие, уверенные, и я почувствовала, что я для неё легче, чем я сама о себе думала. Она довела меня до кровати, посадила на неё, сняла с меня верхнее платье, заставила лечь.

Потом взяла окровавленный камень со сундука, осторожно, двумя руками, словно боялась его испугать. Вытерла тряпкой кровавые брызги. Отнесла куда-то в угол комнаты, поставила там, подальше от меня. Протёрла сундук. Потушила маленький светильник, оставив только свою свечу.

— Камень утром сама отдам мужу. Ему не надо это сегодня видеть.

— Спасибо, госпожа Ишиками.

— Перестань благодарить.

Она подошла к кровати, поправила мне одеяло, подоткнула его под меня, с одной стороны, тем самым точным, привычным, немножко автоматическим движением, каким подтыкают одеяла не гостям, а своим детям. И потом наклонилась надо мной.

И поцеловала меня в лоб.

Быстро, мягко, сухими тёплыми губами. Без объяснений, без слов, без пояснений зачем. Таким движением, какое не выдумываешь в первый раз. Оно либо у тебя есть в руках и в губах давно, либо его нет совсем. У госпожи Ишиками оно было. Оно вышло из неё само, как вдох. И я не знала, откуда в ней такое, но почувствовала, что оно старое. Очень старое. И очень тёплое.

Мелисса из интерната на окраине Москвы за восемнадцать лет своей короткой жизни не получила ни одного поцелуя в лоб от матери. Её мать погибла, когда ей было три, и она не помнила ни одного её жеста, только запах духов. Её бабушка целовала её в щёку, когда была жива, но бабушки не стало в восемь. С тех пор Мелиссу целовали только санитарки при особо тяжёлых процедурах, и эти поцелуи были профессиональными, а не родными.

А сейчас её поцеловали в лоб просто потому, что ей было плохо, и рядом был тот, кому хотелось, чтобы ей стало лучше.

Я закрыла глаза, чтобы слёзы снова не потекли. Они всё равно потекли, тихо, из-под закрытых век, вбок по вискам, в волосы. Я ничего не говорила. Мне было нечего говорить.

Госпожа Ишиками ещё секунду постояла у моей кровати. Потом выпрямилась, взяла свечу и тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я лежала в темноте и слушала, как она спускается по лестнице. Шаги у неё были мягкие, почти неслышные. Где-то внизу тихо скрипнула дверь в общую комнату. Потом я услышала её голос, приглушённый расстоянием, она, видимо, говорила что-то мужу. И сразу же тихий ответ господина Ишиками, такой же приглушённый, без раздражения, без удивления. Они обменялись короткой фразой, потом ещё одной, потом замолчали.

Я лежала и думала. Не много. Просто несколько простых мыслей, которые собрались у меня в голове без моего усилия.

Первая. Я сегодня увидела, что у моего Анализа есть дно. Не снизу, а сверху. Я могу смотреть глубже и глубже, и в какой-то момент глубина становится такой, которую я не могу унести на своих плечах. И тогда я падаю. Как сегодня. С кровью из носа.

Это плохая новость и хорошая одновременно. Плохая, потому что у меня есть предел, и теперь я его знаю по-настоящему, а не в теории. Хорошая, потому что этот предел не твёрдый. Он двигается. Мастер Хорун говорил, что каналы у Ткачей с возрастом и тренировкой становятся шире. Может быть, и моя способность тоже станет шире, если я буду аккуратно её тренировать. Не жадно. Не до крови. Ровно. Шаг за шагом.

Вторая. Я не одна, когда падаю.

Эта мысль меня удивила больше всего. В прошлой жизни, когда у меня случались приступы, рядом были только белые халаты. Они делали свою работу, очень хорошо делали, я не жалуюсь, но они не были рядом. Они были сотрудниками больницы, и я была их задачей. А здесь ко мне поднялась женщина, у которой сегодня не было никакой задачи с моим именем. Она просто услышала, что что-то не так, и поднялась. Посветила мне в лицо зелёным. Поцеловала в лоб. Подоткнула одеяло.

И ушла вниз не потому, что я стала ей скучна, а потому, что я уже могла уснуть, и ей надо было рассказать мужу, что со мной всё хорошо. Это очень точный момент. Быть рядом, когда нужно, и уходить, когда не нужно.

Я этого раньше не знала.

Третья. Завтра у меня всё ещё будет мой Анализ. Он будет чуть-чуть умнее, чем сегодня. И я буду с ним чуть-чуть осторожнее. Хороший обмен, одна ошибка на одно новое понимание.

Я повернулась на бок. Закрыла глаза покрепче. Тело моё всё ещё было тяжёлым, усталым, с лёгким эхом гула в затылке, но это эхо уже было терпимым, почти уютным. Как далёкий дождь за окном, который не мешает, а убаюкивает.

Я заснула быстрее, чем думала.

Последнее, что я услышала перед сном, были шаги госпожи Ишиками где-то внизу, медленные и спокойные, и негромкий голос господина Ишиками, тихо сказавшего одну фразу, которую я не разобрала, но в которой было что-то очень тёплое.

И я подумала перед тем, как окончательно провалиться, что у меня, оказывается, есть дом.

Дом…