Ворожец. Том 1. Оживший бестиарий

Глава 1. Северное городище Рудный Каменец.

Северное городище Рудный Каменец.

Незваный гость.

Серое осеннее небо, подобрав под себя тяжёлые тучи, щедро поливало небесной водой густой хвойный лес. Стройные красавицы-сосны и разлапистые мохнатые ели, вместе с роняющими по осени желтую хвою лиственницами, нежились в теплых каплях грибного дождя, и яркими красками оттеняли уныло-серый, выложенный разновеликими плоскими и скользкими речными окатышами, широкий княжеский тракт.

В воздухе стояло, ощутимое своей сыростью, невидимое марево, переходящее в легкую дымку тумана, который уже на тридцати саженях висел плотной белой стеной кипящего молока. Навьюченный нелегкой поклажей гнедой конь-трехлетка, нервно вышагивая за идущим пешком хозяином, звонко цокал ладными подковами о мощеный камень княжеского тракта, и пугался любой густой тени от деревьев, что попадались ему на пути.

В отличии от своего коня, высокий широкоплечий парень, который вел на поводу не в меру тревожную животину, был совершенно спокоен и предельно собран. Он был облачен в тяжелую, грубо вязанную из конопляного волокна накидку, с широкими рукавами и глубоким капюшоном, которая была так умело выварена мастерами-бронниками в котле с конопляным же маслом, что совсем не пропускала воду, обильно падающую с неба, то каплями, то ручьями.

Поверх черной накидки был надет, скорее для защиты, чем для красоты и удобства, широкий, в две ладони, толстый кожаный пояс, усиленный в круг начищенными железными пластинами, который надежно прикрывал печень. На поясе путника, под правой рукой, ждал своего часа длинный охотничий нож в простых деревянных ножнах, а под левой рукой, на мягкой кожаной петле висел небольшой топорик.

Легким и уверенным шагом меряя мокрый княжеский тракт, путник, о чём-то задумавшись, смотрел только под ноги, и заметил как густой лес сменился редкой опушкой лишь только тогда, когда петляющий княжеский тракт уткнулся в битые временем и непогодой, тяжелые ворота рубленой стрельницы.

По обеим сторонам вросшей в землю, и покрытой многолетним мхом стрельницы, были устроены невысокие, в три-четыре сажени, сторожевые башни, от которых в стороны расходился добротный ростовой частокол из просмоленных и заостренных кверху, неокоренных бревен.

– А ну-ка, путник прохожий, куда прёшь... Стой на месте! – За частоколом у городской стражи случилась какая-то, не видимая глазу, короткая замятня. Кто-то сквозь зубы тихо выругался, видимо споткнувшись, кто-то по скрипучей лестнице полез на сторожевую башню, а в отдалении, ломким спросонья, испуганным голосом, ратники выкрикивали городского сотника.

– Да стою я, стою! – Молодой парень откинул капюшон, с наслаждением подставляя свое лицо редким каплям дождя, и широко улыбнулся, – надо же, какой из-за меня поднялся переполох. Цепкие карие глаза, русые вьющиеся волосы по плечи, резко очерченные скулы, прямой нос с чуткими ноздрями, насмешливо скривившиеся в улыбке тонкие губы, – ну здравствуйте... Здравствуйте!

– Кто таков будешь?! – Не сразу, не вдруг, но все же как-то забравшись на сторожевую башню, громко вопросил сурового вида рыжий отрок, облаченный в явно великоватую для него ржавую кольчугу.

– Воимир из Грустины, ворожец. – Вторя неприступному стражу закрытых ворот, промокший путник тоже был весьма краток и немногословен.

Парень, на показ подняв руки и медленно повернувшись на месте кругом, дал осмотреть себя со всех сторон, стараясь не раздражать и не пугать бдительного дозорного на сторожевой башне, в руках которого подрагивал взведенный тяжёлый самострел.

– И куда же ты следуешь, Воимир из Грустины? – Страж заветных ворот городища был по-прежнему суров и непреклонен.

– Пешим ходом следую пятьдесят восемь верст строго на север, а затем, триста двадцать семь сажен на северо-запад! – Совсем по-строевому вытянулся в струну ворожец Воимир.

– По выходу на место следования, в ближайшем яблоневом саду собираю ведро настоящих молодильных яблок, кормлю ими своего отдохнувшего коня, и волчьей рысью, всего за четыре седьмицы, выхожу на границу с Дикой степью, где основываю долговременную порубежную заставу!

– Че… Чего?! – Рыжий городской стражник чуть не вывалился со своего насеста, и растерянно оглядывался вокруг, посматривая на странного путника с явной опаской. Тяжелый самострел в неумелых руках дрожал, и тощий отрок, как совенок, постоянно крутил головой, в нетерпеливом ожидании своих старших товарищей.

– Мудрый Сварог мне свидетель, я уже полторы седьмицы бреду по лесному княжескому тракту, от которого изредка лишь малые тропинки к охотничьим, артельным да бортничьим заимкам в стороны отходят, затем упираюсь в городские ворота, которые княжеский тракт наглухо запирают, и меня еще при этом спрашивают, куда же я следую?

Улыбчивый ворожец окинул взглядом выступающие из клубящегося тумана крыши изб и теремов, и продолжил спокойно вопрошать удивленного стража ворот:

– Ежели это по-прежнему городище Рудный Каменец, то лесной княжеский тракт здесь и кончается, а дальше идут только горные козьи тропы в Туманных горах, да хвойные леса нехоженые, коли моя карта не кривит. Так куда же мне еще следовать, грозный стражник закрытых ворот, если не в натопленную корчму вашего уютного городища?

– Ну, так это... – Рыжий отрок важно поправил на голове сползающий железный шелом, который, как и кольчуга, тоже был ему явно велик. – На водяную мельницу потом пойти можно, вот... И в шахты рудные, тоже еще есть разные дороги... На выпасы мы опять же летом мы с товарищами ходим, на речку, да поля ржаные вокруг нашего городища распаханы...

– Давай, Третьяк, слезай уже с дозорной башни, дурила ты бестолковая, покуда шею не свернул, или из самострела в ногу себе не выстрелил, а то я потом перед мамкой твоей вовек не оправдаюсь! – Раздался из-за частокола сильный, уверенный голос, привыкший ежедневно отдавать приказы, и тяжёлые ворота деревянной рубленной стрельницы, с протяжным скрипом, медленно стали распахиваться.

К удивлению уставшего путника, нежданного и незваного гостя вышел встречать полный ратный десяток северного городища, да еще и с целым городским сотником в придачу. Еще больше ворожец удивился, когда доспешные городские стражники умело взяли его в кольцо, прикрываясь круглыми щитами, и направили на парня заточенные лепестки копейных наконечников.

Рослые, крепкие, с суровыми лицами, побитыми ветрами, морозами и изрядно посеченными шрамами, они совсем не были похожи на тощего отрока с самострелом, сторожащего городские ворота стрельницы. Парень ласково похлопал гнедого по нежной бархатной шее, успокаивая испуганного коня, и замер недвижимо на месте, ожидая вопросов или объяснений.

Десятник городских ратников осторожно подошел к нервно пританцовывающему на месте гнедому, и вытащил из переметной сумы Воимира железный шелом, который тут же кинул городскому сотнику:

– Златко наш этот шелом носил, я в этом полностью уверен, сотник Судиша! Шелом приметный, с подшлемником из крашеной валяной шерсти.

Городской сотник без труда поймал одной рукой шелом, внимательно его осмотрел, провел по глубокой вмятине жесткой, мозолистой ладонью, и глянул на парня очень колюче, – совсем без приязни.

– Меня зовут Судиша Чеславович, я сотник городища Рудный Каменец! Кто ты таков, мы уже слышали, но речь сперва пойдет о другом. Советую тебе отвечать мне по правде и ничего не утаивая, а то ты можешь и до вечера не дожить, ворожец Воимир из Грустины. Откуда у тебя этот шелом?!

– Сегодня, рано утром, в полудне неспешной ходьбы от вашего гостеприимного городища, около брода через какую-то мелкую речушку, на княжеском тракте я наткнулся на труп молодого воина, и это его шелом. Воин был убит либо прошлой ночью, либо вчера поздно вечером, потому что, когда я его нашел, труп уже успел полностью окоченеть.

– Что там случилось? – Широкий и крепкий, словно вырубленный из стволов мореной лиственницы, Судиша Чеславович, несмотря на то, что седина уже начала серебрить черную бороду и виски, был очень силен, и все услышали, как в его судорожно сжатых руках, с протяжным скрипом гнется железный шелом.

– Так это был твой сын, Судиша Чеславович? – Понимающе покачав головой, участливо спросил городского сотника нахмурившийся ворожец Воимир.

– Это был мой родной племяш... Ты сказывай дальше, ворожец!

– Ящер на него напал, – очень крупный, я про таких даже никогда не слыхал, и очень тяжелый, его лапы сырую землю глубже продавливали, чем копыта лошади с верховым в доспехах, да еще груженой тяжелыми сумами переметными. Ящер себе лежку недалеко от княжеского тракта сделал, и затаившись, три-четыре дня там путников выслеживал, только к речушке попить водицы ненадолго и отходя.

– Тебе-то откуда это ведомо?! – Грубо перебил парня десятник, недоверчиво глядя на молодого ворожеца из под насупленных бровей.

– Так мне по следам на земле всё ясно стало. Я там коня своего пугливого накрепко к дереву привязал и стреножил, а сам там все кругом обошел, и осмотрел со всем тщанием. – Иронично приподняв брови, развел руками Воимир.

– Парень ваш затемно на затаившегося ящера выехал. Беды он не ждал, потому как лошадь малым шагом шла, и факел прогоревший на обочине дороги валялся, видимо, очень торопился с вестями бирюч. Ящер, скорее всего, напал на воина внезапно, парень даже оружие достать не успел. Лошадке ящер шею сразу перегрыз, а воину вашему грудину когтями порвал, прямо через кольчугу, и голову проломил, ну, это вам и по шелому понятно...

– Тело моего Златко ты ящеру оставил? – Тихим, бесцветным голосом, вопросил Судиша Чеславович.

– Тело Златко я на костер погребальный уложил, вместе с бронью и оружием, – оно ему на пути в светлый Ирий пригодится, куда воин за перелетными птицами отправится. Только шелом я с собою и захватил, чтобы ратника в вашем городище родичи опознать смогли.

Ящер воина жрать не стал, – а зачем ему зубы об доспехи точить? Ему и лошади с лихвой хватило... Он эту лошадь в лес, прямо вместе с седлом и переметными сумами, на горбу утянул! Очень сильная тварь, даже странно. – Городские стражники уже опустили свои копья, а Воимир накинул на голову капюшон, грибной дождик к вечеру не на шутку разгулялся.

– Как-то мне не вериться, чтобы ты, ворожец, погребальную краду сложил и ящера не забоялся, который умелого ратника двумя ударами лапы к Марене отправил? – Не унимался недоверчивый десятник.

– Так мои слова и проверить недолго! Вот княжеский тракт, и на нем пока безопасно, – ящер убитую лошадь пару-тройку дней жрать будет и отсыпаться. Прыгай на коня, ратник, и еще до темноты на том месте будешь, я-то пешком оттуда шел, а верхом наверняка скорее будет. – Ворожец, с нескрываемой насмешкой, поглядел на враз поскучневшего городского десятника.

– Место там приметное, ты никак не заплутаешь! Справа на большой елке я щит павшего воина прибил, а на самом дереве, в рост человека все еловые лапы обрубил, кроме одной, что направление на кострище погребальной крады указывает.

– Все равно, мне не верится, что у нас в округе еще и ящер объявился. – Пробурчал пристыженный десятник.

– Отчего же не вериться? - Неподдельно удивился Воимир. – В трех-четырех верстах отсюда, еще одно место есть, где ящер двух селян порвал, и вам об этом ведомо, – ведь там вашими следами все истоптано.

– Так это медведь наших бортников заломал, а не ящер из сказок...

– Ох и суровые на северах обретаются медведи, – с хорошего зубра размером, покрыты крепкой чешуей, и хвост за ними, как большое бревно, волочиться. Если бы вы с княжеского тракта в лесную чащу сойти не побоялись, то увидели бы явные следы ящера, и те деревья, на толстых обломанных сучьях которых, его черная чешуя осталась!

Ворожецу изрядно наскучило препираться с разобиженным десятником, а потому парень, сложив руки на груди, вопросительно посмотрел на Судишу Чеславовича. Городской сотник оглядел своих растерянных ратников, и тяжело вздохнул, словно принял для себя непростое решение:

– Давай-ка, Веселин, бери свой десяток, и споро двигай вечерним осторожем по городищу, уже темнеть начинает. Скоро с водяной мельницы муку привезут, вот и присмотришь за разгрузкой. А с Воимиром из Грустины я и сам поговорю, – видно же, что он не тать.

Озадаченные стражники, гремя закинутыми за спину щитами о свои доспехи, и тихо переговариваясь, потянулись к распахнутым настежь воротам стрельницы. На сотника и приблудного ворожеца с затянутого темными тучами хмурого неба щедро падала холодная вода, – по-осеннему быстро вечерело и холодало.

– Ты пускать-то меня в Рудный Каменец еще не надумал, Судиша Чеславович, а то я уже две седьмицы, как под крышей в тепле не ночевал? – Усмехнулся городскому сотнику ворожец. – Я-то, пожалуй, еще столько же в лесу без вреда сдюжу, а вот за коня своего тревожусь, – насмотрелся он в пути на всякие страхи, бедолага.

– Так ты же поди не первую погребальную краду на лесном княжеском тракте сложил, ворожец? – Вдруг запоздало догадался Судиша Чеславович.

– И даже не вторую, сотник, и даже не третью... На лесном княжеском тракте, в двух-трех днях пути от Рудного Каменца, я набрел на четыре брошенных торговых обоза, что сюда направлялись, и беда случилась не по вине татей и душегубов. Все купеческие товары на подводах в целости и на месте, но ни выживших обозников, ни скотины какой, мне в пути не попадалось. – Ворожец Воимир скривился от не самых радостных своих воспоминаний.

– Ведьмак вашему городищу нужен, Судиша Чеславович. А лучше слаженная тройка охотников на тварей с сильным жрецом Сварога или Перуна впридачу.

Городской сотник вплотную подошел к ворожецу, и уважительно покачал головой, парень был на половину головы выше рослого Судиши Чеславовича, которому в Рудном Каменце, люди такого роста как он и схожего сложения, на глаза не попадались.

– И в городище наше тебя пущу, и накормлю, и спать уложу, – я тебе теперь до конца своих дней обязан, ворожец, за племяша своего, за Златко. Другой бы на твоем месте, ящера убоявшись, гнить бы его на княжеском тракте оставил, а ты все по правде сделал! Поклон тебе от меня, Воимир из Грустины. – Городской сотник, не чинясь и ничуть не стыдясь любопытных стражей ворот, отбил смущенному парню поясной поклон.

– Мне лишней чести не надо, сотник, не великое то дело, краду погибшему воину сложить. – Построже́л лицом молодой ворожец.

– К тому же там большой угрозы для меня и не было. Ящеры кровь имеют холодную, и по утрам охотиться не любят, потому что медленными они становятся и неуклюжими. Да и какой смысл ему на охоту выходить, пока он лошадь не сожрет?

Не нахваливай меня зазря, Судиша Чеславович, ничем ты мне не обязан, не знал я, что он твой племяш. Я бы и бродяге погребальный костер сложил, ведь не дело это, когда звери по лесу кости людские растаскивают.

– А откуда ты про ящера этого столько всего знаешь, Воимир? – Окончательно растерялся городской сотник.

– Так я же в стольном граде Грустине, в Великом храме Сварога, с пяти лет на ведьмака обучался, там мне все премудрости и поведали. В нашем княжестве лучших грамотников, чем в Великом храме, и не сыскать.

– Так, стало быть, ты – ведьмак, Воимир?! – Судиша Чеславович схватил парня за плечи, с надеждой вглядываясь в спокойные карие глаза. – Мы же Златко моего, бирючом за подмогою в сам Великий храм Сварога и посылали!

– Не вышло из меня настоящего ведьмака, сотник, такое при обучении в Великом храме Сварога очень часто случается, не каждому человеку дано на тварей охотиться! Только ворожец из меня и получился... – Помрачнел Воимир, которому красная краска бросилась в щёки.

– Да ты пойми, Воимир, Рудному Каменцу сейчас ворожец не нужен, у нас у самих и ворожея и ведунья в городище имеется. Нам нынче позарез ведьмак надобен, – сам же только что молвил! Горожане очень напуганы, они пока только из городища бояться отлучаться, а скоро вообще по домам своим запрутся. – Горячо зашептал на ухо парню сотник.

– Я тебя не прошу за нас на погребальный костер ложиться, просто толковым советом поможешь, как с этим лихом справиться. А я всем людям объявлю, что к нам ведьмака из Грустины прислали, и в Рудном Каменце сразу же спокойней станет.

– Беду вашего городища понимаю, Судиша Чеславович, но душой кривить я не стану, с детства к такому не приучен. – Не соглашаясь, сокрушённо помотал головой Воимир. – Советом я конечно вам помогу, это дело нехитрое, но большего у меня не проси.

– И на том тебя благодарю. – Не скрывая своего огорчения, махнул рукой сотник. – Пошли к городскому детинцу, познакомлю тебя с посадником, а то уже темнеет...

Едва они прошли тяжелые ворота стрельницы, как ворожец вдруг замер, прислушиваясь, и обеспокоенно обернулся к городскому сотнику:

– Поторопись, Судиша Чеславович! Неладное что-то около детинца вашего творится.

Сотник недоверчиво приподнял левую бровь, – сам он ничего тревожного не слышал, но шаг свой ускорил, а когда с Красной площади городища стал слышен многоголосый плач, то и вовсе побежал сломя голову.

Перед городским детинцем, вокруг длинной подводы, запряженной парой взмыленных, хрипло фыркающих тяжеловозов, собиралась уже большая толпа возмущенных и испуганных горожан, а люди все продолжали прибывать. Со всех сторон раздавался горький плач и слышались гневные крики, но только с трудом протолкавшись через плотную толпу, ворожец понял причину такого беспорядка.

Длинная подвода была загружена самым страшным грузом из возможных, – десятками разорванных и изувеченных человеческих тел. Женщины и мужчины, старики и дети, они были второпях небрежно навалены кучей прямо на колотые, неоструганные деревянные доски подводы, и густая темная кровь весенней капелью стекала между щелей, прямо на серые камни Красной площади городского детинца.

Загнанные лошади уже с трудом хрипло дышали, роняя хлопья пены изо рта, на их коже обильно проступил мыльный пот, а двух изрядно перепачканных кровью возниц, попеременно то поили крепким крепким медом, то окатывали из ведра колодезной водой, пытаясь привести в разум и добиться внятных ответов.

Прислонившаяся спиной к большому колесу подводы, простоволосая молодая женщина, тихо баюкающая на груди оторванную детскую руку с цветным шерстяным браслетиком на запястье, подняла голову и безразлично посмотрела в глаза Воимиру, словно горе и боль стерли в ней все человеческие чувства.

– Сотник!!! Вели горожанам тела пока по домам не разбирать, и осторож здесь кругом надежный выстави. Мне раны на трупах осмотреть нужно, а ты пока возниц поспрошай, откуда они тела привезли, кого там видали, и от кого так убегали, что аж лошадей загнали! – Парень сильно побледнел, черты его лица словно заострились, а кисти рук, медленно и неосознанно, то разжимались, то вновь сжимались в кулаки, будто пытались нащупать рукоятку меча.

– Так ты нам поможешь, Воимир?! – Неверяще и бешено глянул на молодого ворожеца городской сотник.

– Всем, чем смогу, Судиша Чеславович! Всем, чем только смогу...

Бурлящая страхом и гневом толпа горожан напирала на Красную площадь городского детинца, походя сметая выставленное жидкое оцепление из городских стражников, и тогда хмурый сотник, в сердцах витиевато ругаясь, и раз за разом оступаясь на скользких от крови досках, взобрался на подводу.

Люди, собравшиеся на площади, враз притихли, запряженные в подводу загнанные лошади уже легли и бились в агонии, но в этой суматохе, про них словно напрочь забыли, и избавить животин от мучений было некому.

– Селяне Рудного Каменца! Земляки! Родичи... Мое сердце, так же как и ваше, обливается кровью, но я прошу вас сейчас разойтись по домам! – Городского сотника прервал недовольный гул многолюдной толпы, и переждав его, он продолжил:

– Всего полчаса назад, из Великого храма Сварога, что стоит в стольном граде Грустине, к нам в городище, в помощь нашей беде, прибыл умелый мастер-ведьмак. Воимир из Грустины! – Судиша Чеславович указал на стоявшего около подводы высокого молодого парня. – И ему сейчас нужно осмотреть тела павших людей, чтобы выяснить, что это была за тварь, и понять, как вернее ее убить.

– А чего же ты так долго к нам добирался, умелый мастер-ведьмак?! – Обезумевший от горя отец мельника, немощный старик, босой, в одном исподнем, держа в руках так и не надетые на ноги сапоги, вызверился на ворожеца, словно по вине Воимира он сегодня лишился всей семьи. – Вы там что, у себя в Грустине, ждали, пока нас тут всех поубивают?!

Ворожец Воимир подошел вплотную к плачущему старику, и покаянно склонил голову:

– Не ведал я, старче, какое лихо в Рудном Каменце приключилось, а то бы и глаз в дороге не сомкнул, лишь бы скорее к вам добраться, хотя и путь от Грустины совсем не близок. Родичей твоих мне уже не воротить, а тварь эту лютую, я извести попробую...

Глава 2. Городской посадник.

Рудный Каменец. Городской посадник.

Гудим Велемеевич тщательно перетирал в своих широких грубых ладонях длинные, узкие ржаные колоски, и прищурившись, рассматривал оставшееся в горстях зерно. Рожь уже давно подошла, и удлиненные, заостренные зерна, серовато-зеленого, а местами и вовсе коричневого цвета, радовали глаз и сердце городского посадника Рудного Каменца.

Если переменчивая осенняя погода не подведет, то этому ржаному полю надо хотя бы пару-тройку дней без дождей постоять, а лучше целую седьмицу, и смело можно выгонять народ городища на косьбу. Урожай ржи в этом году был на удивление щедрым, дело осталось за малым, собрать злаки и обмолотить. Да вот только вот ясное солнышко, на затянутом серыми тучами небе, уже месяц, как надолго не выглядывало...

– Гудим Велемеевич, беда пришла! В городище нашем в набат бьют. – Подбежал к городскому посаднику обеспокоенный ратник его личного осторожа, ведя за собой на поводу оседланных лошадей.

– Да слышу я уже, Перица, на ухо покуда не тугой. – Проворчал Гудим Велемеевич, взбираясь в седло и прислушиваясь к разносящимся по всей городской округе тревожным глухим ударам.

Большой войсковой барабан – набат, был установлен в городском детинце, и сейчас созывал всех работных и ратных людей из окрестностей Рудного Каменца, под защиту крепкого частокола северного городища. Низкий, ухающий бой огромного барабана, призванного воодушевлять идущих на битву витязей и ратников, сейчас вызывал у селян окрест только чувство тревоги и животного страха.

Последние три седьмицы в городской набат били каждые два-три дня, и всегда это означало лишь одно – кого-то из горожан Рудного Каменца опять сгубила неуловимая и лютая тварь. Надо сказать, что люди в северном городище жили суровые и разными бедами битые, – шарахаться от каждой смутной тени в лесу горожане не привыкли, богов чтили, с духами мест уживались, зверья совсем не боялись.

Крепких телом и духом северян запугать было совсем не просто. Но после того, как десять дней тому назад, по наезженной проселочной дороге, ведущей на серебряные рудники, на ночную охоту за неведомой тварью ушли, и после так и не вернулись, умелый городской ведьмак Хорс Полуночник и жрец грозного Перуна Явор Гроза, в Рудном Каменце надолго и уверенно поселился страх.

Этот вездесущий страх пропах сыростью лесных туманов, смешанных с черным дымом разновеликих крад, – погребальных костров. Его отсветы мелькали языками пламени в испуганных глазах городских стражников, жмущихся в темноте поближе к огню, вместо того, чтобы обходить тревожным ночным осторожем спящее городище и беречь покой селян.

Страх разгуливал по улицам, допоздна засиживался в корчме, прятался за расписными ставнями окон, крепкими дверями изб и теремов, которые в северном городище никогда не закрывались на засов, но нынче, на всю долгую осеннюю ночь, даже подпирались изнутри тяжелыми неокоренными бревнами.

Вот и сейчас, несмотря на то, что до Рудного Каменца, по наезженной окольной дороге и пяти полных верст не было, городские ратники, одетые в затянутый до последнего ремешка полный доспех, ехали с большой опаской, зорко поглядывая по сторонам давно знакомой дороги, левой рукой придерживая намотанные на кулак поводья, а в правой руке сжимая обнаженное оружие.

Гудим Велемеевич, глядя на эти предосторожности, лишь огорченно покачал седой головой, – городскому посаднику шел уже седьмой десяток, но на его памяти, такие лихие годины Рудному Каменцу выпадали крайне редко, и их можно было по пальцам одной руки перечесть.

Умелый городской ведьмак Хорс Полуночник, который до изумления мало изменился с тех пор, когда Гудим Велемеевич бегал по мощеным улицам еще босоногим мальцом, всегда играючи справлялся с любой нежданной бедой, которая грозила стоящему на отшибе северному городищу.

Он вырезал жадных до крови кочующих упырей, исконно ошивавшихся на лесном княжеском тракте, истреблял мелких зловредных навок, заманивающих детей и одиноких путников в глухие лесные раменья и зыбуны, защищал мастеров-рудокопов от слепых пещерных тварей, изредка поднимавшихся из глубоких пещер к проходкам и шахтным стволам серебряных рудников.

А вот теперь, знаменитого на все Малославское княжество умелого ведьмака не стало... И хуже всего, что вместе с ним пропал и единственный жрец старших богов Рудного Каменца, – Явор Гроза, последователь молниерукого Перуна.

И хотя сурового и нелюдимого волхва многие в северном городище тайно недолюбливали, сейчас Гудим Велемеевич многое бы отдал за то, чтобы Явор Гроза вновь бродил по городским улицам и закоулкам, звонко стуча по мощеным камням своим кованым железным посохом. Перед неведомой напастью Рудный Каменец остался совсем без защиты, а от городской стражи покуда проку было мало, если вообще какой-то был.

Окольная дорога, петляющая между распаханными делянками, засеянными золотой рожью, вынесла торопящихся всадников на лесной княжеский тракт, и они, поспешая под глухие удары большого городского набата, пустили своих лошадей широкой рысью...

В Рудный Каменец маленький отряд влетел на махах, благо, что их издалека опознали дозорные стражники на большой стрельнице, и вовремя настежь распахнули тяжелые ворота. Но к городскому детинцу, что стоял на Красной площади северного городища, посаднику пришлось идти все же пешком, а иначе разгоряченными лошадьми пришлось бы давить заполонивших просторную площадь селян.

На Красной площади городища было так непривычно людно, что и яблоку негде было упасть, – словно большой набат жителей Рудного Каменца на вече созывал, а не тревогу отбивал. Проталкиваясь за ратниками своего личного осторожа через шумную толпу, Гудим Велемеевич только удивленно хмыкал, – в кои-то веки горожане на своего посадника внимания не обращали, пытаясь что-то высмотреть возле городского детинца поверх чужих голов и спин.

Стоящий на длинной мельничьей подводе незнакомый парень, раздетый по пояс, чтобы не испачкать свою одежу в крови и грязи, был занят крайне мрачной работой – он перебирал хладные тела и куски тел мертвых селян Рудного Каменца, со всем тщанием их осматривая, а после раскладывая останки на булыжной мостовой Красной площади.

Дюжий незнакомец, держа в руках свою страшную ношу, легко спрыгнул с высокого борта подводы, и городской посадник еще раз удивленно хмыкнул, при своем могучем телосложении, каковому даже иной витязь-наместник позавидует, парень был на голову выше любого городского стражника, держащего осторож около мельничьей подводы.

Но не только это смутило убеленного сединами посадника, что-то в облике нежданного гостя городища явно выбивалось из привычного образа...

– Гляди-ка, Гудим Велемеевич! – Якун Безземельный, десятник городских стражников его личного осторожа, только что на крик не сорвался, показывая на странного парня. – Ты на спину его внимание обрати, посадник. Я похожие руны видал только на спине у Хорса Полуночника, и по всему выходит, что умелого ведьмака к нам из Грустины прислали!

– Разумеется, прислали нам со стольного града умелого ведьмака! А разве может князь городище наше в такой-то беде, да оставить? – Уверенно и в полный голос, привычно стараясь успокоить толпящихся на площади людей, проговорил городской посадник, хотя сам подобной уверенности совсем не испытывал.

Златко, бедовый племяш городского сотника, который сам вызвался в одиночку скорбную весточку в Великий храм Сварога передать, только вчера утром в стольный град Грустину отправился. И по всему выходило, что никакая помощь в Рудном Каменце, раньше чем через две-три седьмицы никак объявиться не могла, только если по случаю, или божьим промыслом, но в такое чудо умудренному годами городскому посаднику верилось мало.

– Смотри зорче, Гудим Велемеевич! – Все никак не унимался радостный десятник, тыча пальцем в сторону незнакомца.

– У Хорса Полуночника руны только по хребту нанесены были, а у этого парня они еще вокруг шеи, словно полозы, закручиваются, и через плечи прямо к кистям его спускаются. Неужто он покрепче нашего сгинувшего ведьмака будет? Странно только, что этот мастер так годами молод, хотя их, умелых ведьмаков, только шиш один и разберет, сколько времени они уже землю топчут.

– Вот я сейчас у него подробно и разузнаю, кто он и откуда к нам прибыл!

На плечо городского посадника легла тяжелая рука, и обернувшись, он увидел хмурого Судишу Чеславовича:

– Повремени пока с ведьмаком говорить, Гудим Велемеевич. Давай-ка сперва, без лишних ушей, сами друг с другом словечком перекинемся, мне есть чего сказать, а тебе есть чего послушать ...

Ворожец Воимир трудился привычно, споро и сосредоточено, стараясь не обращать внимания на глазеющую толпу горожан, и ловя на себе как любопытные, так и полные осуждения взгляды.

Кто-то оставался на Красной площади, чтобы полюбоваться на редкого гостя, ведь люди Рудного Каменца свежими вестями были не избалованы и до диковинок разных весьма охочи, а кто-то и вовсе рядом с молодым, перепачканным в крови и грязи заезжим ведьмаком, чувствовал себя в большей безопасности, чем на темных улочках северного городища.

Чем дальше ворожец разбирал гору трупов селян на подводе, прикидывая длину когтей у твари, замеряя расстояние между зубов, и пытаясь понять обстоятельства нанесения ран, тем больше парень хмурился своим мыслям и мрачнел.

– Ведьмак Воимир! Найдешь ли ты время для разговора со мной? – Воимир распрямился, и увидел рядом с городским сотником высокого, костистого старика, полностью седого, словно лунь, но неуловимо хищного, с коротко стриженной бородой и навечно поселившейся на лице горькой складкой у губ.

Внимательные темные глаза городского посадника смотрели на ворожеца устало и оценивающе, лицо старика было невозмутимо, и только побелевшие костяшки, стиснувшей рукоятку короткого меча правой кисти, выдавали кипевшие в широкой груди страсти.

– Я Гудим Велемеевич, городской посадник Рудного Каменца. – Просто и как-то совсем обыденно представился посадник, выше которого в северном городище только сам малославский князь стоял, да только князь в Грустине обретался, а она была далече.

– Здравия тебе, ведьмак Воимир из Грустины! Я очень рад, что ты ко времени добрался до нашего городища, как раз, когда нам твоя помощь особо нужна.

– Да я ведь, посадник... – Начал было молодой парень, но был остановлен поспешно поднятой вверх открытой ладонью Гудима Велемеевича.

– О тебе самом и о бедах наших, мы завтра поутру в детинце переговорим. – Посадник недовольно покосился на прислушивающихся к их разговору сильно охочих до баек и слухов вездесущих городских сплетниц. – Все, что нужно, мне Судиша Чеславович уже поведал. Есть ли у тебя какая срочная нужда, в чём я могу тебе подсобить?

– Прямо сейчас, Гудим Велемеевич, вели принести пару ведер водицы горячей, малую корчажку крепкого меда и ветоши мешок какой-никакой, чтобы мертвые тела и куски тел мне сподручней было обмывать.

Половина трупов на этой подводе вчерашние, кровь на них уже давно запеклась, а мне желательно наверняка разобраться, что за твари их упокоили, прежде чем на них ратиться выходить. – Городскому посаднику невольно приходилось задирать подбородок, чтобы рассмотреть в вечерних сумерках лицо Воимира.

– Погоди-ка, ведьмак... – Неуверенно влез в разговор растерявшийся Судиша Чеславович. – А разве тварь эта не одна была? Может, этот ящер быстрее до водяной мельницы добрался, чем ты до нашего городища дошел?

– Тот ящер, который на лесном княжеском тракте обосновался, еще пару дней кости лошади Златко грызть будет, ты уж мне поверь, сотник. – Зло фыркнул, как рассерженная рысь, молодой ворожец.

– Я, когда племяша твоего на костер укладывал, раны его со всем тщанием осмотрел, и полностью уверен в том, что у вас по округе другая тварь бегает, куда меньшая размером, чем та, что на лесном княжеском тракте.

Когти у нее намного короче, расстояние между пальцами уже, и укус ее взрослому человеку всего лишь в бедро или живот приходиться. А та тварь, которая на лесном княжеском тракте лютует, по своему росту даже лошади зубами в шею метила. Около вашего Рудного Каменца бродит самка ящера или молодь, даже в этом не сомневайся, Судиша Чеславович.

– Так, молвил я вам обоим уже, что завтра дела обсудим! – Поспешно прервал их городской посадник. – Ты лучше мне скажи, ведьмак Воимир, чего тебе еще надобно.

– Через час-другой мне бы место найти, где поспать до утра, и коня моего бедового пристроить, я три седьмицы уже в пути, и третий день как на ногах. А назавтра мне нужно с вашим лучшим кузнецом договориться, потому что броня для дела нужна особенная, и оружие на заказ подходящее. Да вот только боюсь, что серебра своего на все это не хватит... – Ворожец Воимир закончил говорить, и выжидающе смотрел на настоящих хозяев северного городища.

Гудим Велемеевич, переглянувшись с городским сотником, аж поперхнулся от удивления, насколько толково и обстоятельно заезжий ворожец изложил свои нужды. Такие грамотные речи не от всякого вятшего купца городскому посаднику слышать доводилось, и каждому, такие слова услышавшему, понятно было, что обучали парня в Великом храме Сварога со всем усердием.

– Горячую водицу в ведрах, и крепкий мед с тряпками, тебе сейчас поднесут. С кузнецом Твердятой, нашим лучшим мастером-оружейником, я назавтра обязательно потолкую, это дело нехитрое. А вот куда же тебя, ведьмак Воимир, на постой сегодня определить, да чтобы еще и не обидеть...

– Под городской корчмой самый большой ледник в нашем городище выкопан, и в ближайшие дни тебе там выспаться точно не удастся, слишком шумно будет и многолюдно. – Судиша Чеславович, с тоскою и гневом в глазах, оглядел разложенные на серых камнях тела земляков.

– А посели-ка ты, городской сотник, нашего званного гостя в в доме сгинувшего ведьмака, Хорста Полуночника. Изба там просторная и добротная, подворье справное, и припасов всяких в погребах, амбарах да на конюшне в достатке на многие седьмицы вперёд.

Так мы и вежество свое проявим, и большое подворье, что около Красной площади расположено, в запустение не придёт и бурьяном не зарастет. – Городской посадник многозначительно переглянулся с безмерно удивленным его словам Судишей Чеславовичем.

– Ладно ли так будет, городской посадник? – Недовольно нахмурился ворожец Воимир. – Вдруг хозяин подворья ко времени домой вернется, а у него на лавке гость негаданный почивает, – не вышло бы потом какой беды! Хорс Полуночник нрава очень крутого будет, нам про него даже наставники в Великом храме Сварога сказывали. Уместно ли, в отсутствие хозяина дома, на его подворье без спросу ломиться?

– Не вернется наш ведьмак в Рудный Каменец, мне про то достоверно известно. Сказал же тебе, завтра все обсудим! – Жестко молвил, как ломоть отрезал, Гудим Велемеевич, видя взлетевшие, не иначе как от изумления, брови ворожеца Воимира.

– Мало кто из селян нашего городища, на это ведьмацкое подворье даже ненадолго ступить сможет, а уж в избу-то Хорса Полуночника войти и вовсе зайти желающих нет. Место это, оно сейчас без городского ведьмака, того... Стало шибко угрюмое и совсем недоброе.

Если же ты переночевать в бывшей избе Хорса Полуночника не побоишься, то и живи там дальше, сколько душе угодно, – твое будет это подворье, собственное. Даю на том слово городского посадника Рудного Каменца! Сруб на подворье знатный сложен, всего лет десять назад, со светлицею вместе, всем миром поставлен, да после этого пять лет под надежной крышей всухую выстаивался.

Лес мы брали изначально только кондовый, подобранный из вековых деревьев, выросших на солнечном склоне горы. И рубили мы те деревья, лишь поздней осенью или в начале зимы, с самыми первыми морозами и по первому снежку.

Печи теплые, в избе у Хорса Полуночника, устроены не хуже чем в городском детинце, только сами каменные трубы в четыре сажени, просто живи и радуйся, если только приживешься, говорю же тебе, место там недоброе. – Гудим Велемеевич кивнул слышавшему их разговор Якуну Безземельному, и он, тут же поняв городского посадника без слов, умчался за водицей, крепким медом и ветошью.

– Я из стольного града Грустины в Рудный Каменец добирался три седьмицы с малым хвостиком, и половина моего пути пролегала по лесному княжескому тракту. Всю дорогу скитался без дельных попутчиков, и не с торговым обозом к вам сюда шёл! Судиша Чеславович наверняка тебе уже поведал, что на лесном княжеском тракте нынче ой как неспокойно. – Ворожец Воимир, иронично усмехнулся левым уголком губ, насмешливо глядя на изумленные лица городских стражников осторожа посадника.

– Знал бы ты, Гудим Велемеевич, где мне только за это время ночевать не приходилось, чтобы самому выжить и коня своего сберечь, тогда вопросов бы не задавал, – побоюсь ли я под надежной крышей, да в границах обжитого городища, переночевать.

– Ну, смотри сам, ведьмак Воимир, мое дело предупредить, – чтобы недопонимания меж нами не было. Ты возвращайся поскорее к делам своим скорбным, а то, видишь, горожане с площади не расходятся, тела свои родичей дожидаются. Тяжело им нынче, горожанам-то нашим... – Городской посадник тоскливо выдохнул, бросил короткий взгляд на стремительно темнеющее небо, и с явным подвохом, хитро поинтересовался:

– Так, может быть, ты факелов сюда прикажешь принести, ведьмак?

– Не нужно, Гудим Велемеевич, я в темноте все ясно вижу, почти как днем...

Глава 3. Добрая нечисть.

Рудный Каменец. Подворье ведьмака.

Ворожец Воимир неспешно брел по темным, сонным улочкам спящего Рудного Каменца, ведя на поводу своего красавца-жеребца, и с любопытством оглядывался кругом, северное городище парню почему-то нравилось. Со стольным градом Грустиной, разумеется, его было не сравнить, размах не тот, но тысяч пятнадцать-двадцать душ, в Рудном Каменце точно проживало.

Ухоженные улочки были вымощены речным камнем, а черепичные крыши высоких теремов, что толкались вокруг красной площади городища, возносились высоко вверх, прямо к раскидистым кронам вековых сосен, тут и там вольготно растущим между ладно сложенными избами и богато поставленными теремами.

Рядом с Воимиром шел угрюмый и уставший Судиша Чеславович, а следом за ними, высоко держа над головами капающие горящей смолой факелы, поспешала пятерка ратников личного осторожа городского сотника.

Притихший Рудный Каменец, еще совсем недавно такой шумный и многолюдный, с наступлением темноты совсем опустел, и испуганно затаился, словно все его жители чудесным образом покинули северное городище, сбежав в теснящийся за частоколом лес. Лишь редкий лай огромных, лохматых собак, да изредка перекрикивающиеся друг с другом дозорные ночного городского осторожа, разбавляли гнетущую тишину улочек и закоулков.

– Славен будет Ремесленный конец! – Разгоняла тишину слепой ночи неспящая городская стража, обходящая осторожем подворья умелых ремесленников.

– Славен будет Купеческий конец! – Вторил ему молодой, ломкий голос, откуда-то справа, с купеческой стороны городища.

– Славен будет Рудный Каменец! – Старший десятник городского осторожа, вместе со своим десятком ратников, по ночи стерегущий городской детинец, завершил полночную перекличку.

Мохнатые улыбчивые волкодавы, уже начавшие ронять летнюю шерсть к неизбежно надвигающейся зиме, коротко взлаивали вслед за криками ночных сторожей, ведь они тоже исправно несли свою службу, охраняя тревожный сон селян.

– Вот мы и пришли, ведьмак Воимир. Здесь, стало быть, и есть подворье сгинувшего городского ведьмака Хорста Полуночника. – Судиша Чеславович со скрипом приоткрыл ведущую во двор тяжелую воротину, собранную из тщательно подогнанных выморенных плашек красной лиственницы, но сам во двор заходить не спешил.

Как не спешил заходить во двор и гнедой конь ворожеца, который пританцовывал на месте, и тянул на себя поводья, не желая делать даже шага следом за Воимиром в зябкую темноту пустого двора. Городской сотник на это только довольно усмехнулся в бороду:

– Говорили же тебе, тревожное тут место, даже кони это чуют! Ну чего, ко мне на постой покуда станешь, Воимир?

– Не хочу твоих домашних лишними хлопотами обременять, мне-то здесь боятся нечего. – Ворожец отдал поводья одному из ратников, снял с седла кожаные переметные сумы, и закинул себе на плечо. – Найдешь, куда мою беспокойную животину на ночь пристроить, Судиша Чеславович?

– Да у ведуньи нашей твоего коня пока пристрою, все равно мы к ней сейчас пойдем, а конюшня у неё пустая, одни бабы на подворье. Так ты твёрдо решил тут заночевать?

– Конечно, заночую, я уже от недосыпа ног не чую. – Устало улыбнулся сотнику Воимир. – А здесь я наверняка хорошо высплюсь. Ведьмацкое подворье, – это же самое спокойное место во всем Рудном Каменце, меня до утра никто даже случайно не потревожит!

– Как знаешь, ведьмак, как знаешь... – Улыбнулся мудреной шутке Судиша Чеславович, наверное, впервые за последние три седьмицы. – Я к воротам двух ночных стражников приставлю, коли передумаешь, или случиться чего, они тебя до моего терема проводят.

– Благодарствую. – Низко полонился городскому сотнику Воимир, тяжелые переметные сумы на плечах, могучего ворожеца будто совсем не стесняли. – Вели будить меня не раньше полудня, уставший я мало на что пригоден...

Рудный Каменец. Коловерша.

Почти провалившись в долгожданный сон, Воимир почувствовал неясное шевеление в темном углу светлицы, и тут же сел на лавке, откинув в сторону медвежью шкуру, которой укрывался.

– А ну, замри на месте, шкода! И положи–ка мои сапоги туда, где лежали, коловершечка, я их с вечера сам у колодца тщательно от грязи вычистил, мне твоя помощь совсем без нужды.

– Ты это… Ты чего же, меня и взаправду видишь?! – Сапоги перестали шуршать, и в углу проявился крохотный шерстяной комочек.

– А сама ты как думаешь? – Усмехнулся белозубо ворожец. – Я в темноте, пожалуй, не хуже тебя вижу.

– Хм-хм-хм… А может я кикимора какая, а совсем не коловерша? – Оставив сапоги в покое, обиженно пробурчала маленькая гостья, озадаченно почесав коготками за длинными ушами.

– Кикимор с пушистыми заячьими ушками не бывает, они вредные и склочные, людям никогда добра не делают и в быту не помогают. По крайней мере, я про таких кикимор даже не слыхивал, а уж встречать их и подавно не привелось! А вот ты, очень похожа на молодую коловершечку. Как звать-то тебя, маленькая? Я Воимир, сам ворожец, из стольного княжеского града Грустины буду, здесь проездом. – Парень присел около лавки на корточки, с симпатией и интересом разглядывая маленькую гостью.

– А я Шая, тутошная значит я... – Застенчиво прошептала коловершечка, и осторожно ступая по вощеным, светлым половицам своими мохнатыми ножками, подошла ближе к застеленной лавке, внимательно вглядываясь в лицо Воимира своими большими, светящимися в темноте желтыми глазами.

Хорошо рассмотрев ворожеца с ног до головы, и видимо оставшись довольной увиденным, коловерша Шая робко улыбнулась, показав мелкие зубки:

– Очень странный ты какой-то ворожец, как по стати своей, так больше на ведьмака нашего сгинувшего похож, и меня почему-то видишь, даже в ночь на малый месяц, чего быть ну никак не может.

Вот у матушки Ружаны, ведуньи нашей городской, ворожея Стешка, пятую годину приживалкой живет, так эта ворожея ни меня, ни сестренку мою Соню, ни домового нашего, увидеть так и не сподобилась, хотя и старается усердно. Но, по всему видать, что силенок ей маловато вашими богами людскими отмеряно…

– Ух ты! Да у вас тут еще и домовой свой есть? – Глухо ухнув, словно филин на охоте, неподдельно удивился улыбающийся Воимир.

– Ну разумеется, есть у нас свой домовой! А разве можно без покровителя рода в большом городище? Хотя бы один, а быть всегда должен. Помогаю я ему как могу с сестричкой, а сам Жилений, в Рудном Каменце еще от первого сруба поставленного обитает.

Коловерша осторожно сделала к Воимиру еще несколько маленьких шажков, и подергала его за льняные ноговицы, несильно царапая коготками кожу.

– И чего же? Ты, вот прям, совсем-совсем меня не боишься? – Обиженно шмыгнула носом Шая.

– А что, тебя обязательно нужно бояться? – Вновь широко улыбнулся парень. – Так ты только попроси, коловершечка, и я сразу и начну бояться, не хочется тебя огорчать, ты в этой избе за порядком следишь, а я лишь временно погостить на постой встал.

– Да нет, совсем не обязательно меня бояться... Расскажу-ка я сейчас про тебя нашему домовому, пожалуй. Весьма занятный ты какой-то ворожец, совсем не пугливый и добрый. – Задумчиво протянула маленькая коловерша Шая, прикрыла глаза, и черной дымкой втянулась в щель меж половиц...

Рудный Каменец. Хозяин городища.

Негромко напевая себе поднос и довольно улыбаясь, парень щелчком пальцев запалил восковую свечу, и разогрев на свечке маленькую медную чарку, которую достал из переметной сумы, плеснул в нее доверху травяного узвару из своей фляги, и поставил чарку аккуратно возле своих сапог, прикрыв сверху ржаным ситным сухарем.

Бережно уложив друг на друга чистые сапоги, перед этим пройдясь по ним до блеска сухой тряпицей, ворожец задул свечу, закутался в тяжёлую медвежью шкуру и быстро задремал, – в нетопленном с вечера срубе было по-осеннему зябко.

Ото сна Воимир отошел уже хорошо за полночь, почувствовав, как что-то мягкое прошлось по лицу, и пощекотало нос, заставив громко чихнуть.

– Крепко ты спишь и беззаботно, знать на душе совсем тревоги нет и совесть твоя чиста, что по нынешним временам очень большая редкость. – По-стариковски проворчал домовой Жилений.

Немигающие желтые глаза домового обрамляла серая копна волос, и такого же цвета роскошная борода, заплетенная в дюжину разновеликих косичек. Ладный овчинный тулупчик украшал красивый широкий кушак, который домовой старательно выставлял на показ, и был тот кушак затейливо вязан из ярких красных и зеленых шерстяных ниток.

Сдерживая улыбку, Воимир встал со своей лавки на заскрипевшие под его тяжестью половицы, и отбил в темный проем двери низкий поясной поклон:

– Ну, здрав будь, хозяин! Я Воимир, ворожец из Грустины, в городище проездом, по делу важному к ведунье Ружане.

– Ишь ты, как витиевато загнул, хозя-я-я-я-я-я-ин... – Довольно, словно пробуя понравившееся слово на вкус, протянул домовой, поведя крупным красным носом. Затем, забавно покряхтев, уселся на старательно уложенные друг на друга около двери начищенные сапоги, и заразительно захрустел сухой ржаной корочкой, шумно запивая еще теплым душистым узваром из медной чарки.

– Хлеб точно не здешний, наши такой не пекут, и узвар у тебя шибко хороший, приблуда, живой и сильный, пить приятно опять же... Сам поди сотворил?

– Третьего дня, как на привале заварил его, дедушка, из травок разных поздних и груши-дички, что по пути собирал, пока к вам в Рудный Каменец добирался. – Довольно улыбнулся доброму слову ворожец Воимир.

– Ага, и чарку медную на свечке с вечера подогреть не поленился, верно знаешь, как домовому угодить, булыня хитрющий. Ну, уважил, нечего и сказать, знатно меня уважил... Правду коловерша Шая про тебя молвила, что с пониманием ты будешь, хоть сам и есть ведьмак. К духам старых мест как относишься? – Строго глянул на парня домовой, но сдвинутые домиком мохнатые седые брови не вязались с его добродушным свойским говорком.

– С уважением отношусь, дедушка, а как можно иначе? Коли духи старых мест за порядком следят, и людей зазря не обижают, их почитать и оберегать нужно. По-другому никак. – Дюжий парень, ростом едва ли не в мерную сажень, поджав ноги, уселся на половицы, чтобы не нависать над хозяином северного городища, уважение свое проявляя и воспитание показывая.

– Вот-вот-вот! – Заметно воодушевился довольный домовой. – Почитать и оберегать! Нечасто грамотника такого мне встречать доводилось. Где же тебя, Воимир, так толково уму-разуму обучали?

– В княжеском стольном граде Грустине меня обучали, дедушка, да ты и сам поди слыхал про Великий храм Сварога? На ведьмака я там обучался, да вот только не вышло из меня настоящего ведьмака, лишь ворожец по итогу и получился, а после обучения волхвы к вашей матушке-ведунье за живокорнем с письмом тайным направили, но видно не ко времени я прибыл, беда тут у вас случилась тяжкая.

– Ну-ну... - Недоверчиво хмыкнул безмерно удивленный домовой. – Чего же у них в этой Грустине с обучением твоим не вышло, мне очень любопытно... – Домовой в задумчивости отошел в темный угол и почти в нем пропал, но вовремя очнувшись от дум, сделал быстрый шаг, и словно размазавшись смутной тенью в темноте избы, оказался прямо перед ворожецом.

– И что ты надумал в нашем городище далее делать, Воимир? – Внимательные желтые глаза Жиления словно в саму душу парню заглядывали.

– А чего тут долго раздумывать, дедушка, я защищать людей Рудного Каменца буду, как Сварогом велено, покуда сил и здоровья у меня достанет. Завтра поутру с матушкой Ружаной встречусь, как волхвы Сварога мне велели, письмо тайное ей передам, а потом и кузнеца местного навещу, без оружия доброго и доспехов я вашему городищу ничем не помогу, только сгину без всякой пользы. – Парень взял опустевшую чарку, завернул в тряпицу, и спрятал ее в переметную суму.

– Сам-то я гол как сокол, чай не ратиться к вам сюда ехал, а за живокорнем к городской ведунье направлялся, с собой только топорик походный, да два ножа - охотничий и засапожный. – Расстроенно вздохнул молодой ворожец, и устало прислонился спиной к лавке. – Посадник городища помочь мне обещал, и с кузнецом попробовать договориться, серебра-то у меня, для хорошей воинской справы, с собой совсем немного.

– Поможет тебе Гудим Велемеевич, а куда ж ему деться, давно у нас в торговом городище такой лихой напасти не было, люди в окрест мрут, словно куры! – Рассержено запыхтел домовой, и стал мерять маленькими шагами просторную избу. – А кузнец наш с тебя за свое оружие и доспехи серебра и так бы брать не стал. Дочку его младшенькую, Чернаву, вчера затемно на телеге с водяной мельницы привезли... По кускам...

Воимир ясно вспомнил разбитую горем черноволосую женщину, державшую оторванную детскую руку с красно-зеленым шерстяным браслетиком, и даже в темноте было заметно, как побелело от гнева его лицо, и заиграли шальными синими огоньками истинного пламени Сварога, хищно сузившиеся глаза.

Хмурый домовой остановился посреди избы и бережно огладил свой яркий кушак четырехпалыми ладошками:

– Чернавушка мне этот кушак связала. Меня узреть малая сама не могла, силы божественной в ней ни капли не было, так она у ведуньи Ружаны стати мои вызнала и в прошлом году подношение этакое, от чистого сердца, для меня своими руками смастерила.

Расстроенный Жилений потемнел лицом, и, не сдержавшись, в сердцах махнул рукой, вытирая расшитым платочком, подозрительно ярко заблестевшие глаза.

– Ты, ведьмак Воимир, непременно обидчика нашей Чернавушки отыщи, и жизни его обязательно лиши, паскуду поганую! Сам бы наказать это лихо залетное взялся, да за городищем обжитым, силы моей уже нет, а за частокол Рудного Каменца эта тварь не суётся. – Домовой рассерженно запыхтел, да так, что добротно рубленный терем заходил ходуном, натужно скрипя окоренными сосновыми бревнами.

– Сказывал я тебе уже, дедушка, не ведьмак я, а всего лишь ворожец, не вышло из меня настоящего ведьмака. Но стараться я буду усердно, а удастся ли мне наказ твой исполнить, не ведаю, может и так статься, что и наказ твой не сдюжу, и сам на том сгину!

Молодой парень поднялся на ноги, и вдруг почувствовал, как на его плечи наваливается нешуточная усталость, общение с сильными духами места всегда быстро вытягивало силы, как духовные, так и телесные.

– Вона как, совсем я тебя, Воимир, заговорил и утомил, ты давай-ка лучше спать, спать скорее укладывайся. Спи!!! – Домовой негромко хлопнул в маленькие ладошки, отчего ворожец враз прикрыл глаза, и мягко свалился на застеленную лавку.

– Вот и ладненько, вот и славненько, тебе завтра силы ой как понадобятся. – Тихонько бубнил домовой Жилений в свою нечёсаную бороду, бережно укрывая дорогого гостя упавшей на пол медвежьей шкурой...

Глава 4. Новые лица.

Рудный Каменец. Доброе утро.

По-осеннему яркое полуденное солнышко, которое наконец-то порадовало жителей Рудного Каменца, подсушило серую каменную мостовую широких улиц, изрядно засыпанную желтыми листьями и рыжей хвоей краснокорых лиственниц.

Судиша Чеславович, щурясь на солнышко, словно сытый довольный кот, неспешно шел к бывшему подворью городского ведьмака Хорса Полуночника, беспечно помахивая набитым домашней снедью лукошком, что заботливо собрала его жена для Воимира из Грустины, узнав, как незнакомый парень уважил погибшего сына ее младшей сестры, сложив погребальную краду и не убоявшись страшной твари.

Идти было совсем недалече, терем городского сотника стоял на той же улице всего в семи домах от ведьмацкого подворья, и Судиша Чеславович, в кои-то веки, шел пешим и без своего личного осторожа, степенно раскланиваясь с попадавшимися на его пути соседями. Непривычно солнечный погожий денек, да и добрые вести о прибывшем в северное городище умелом ведьмаке, расшевелили придавленных Недолей селян, и на улицах и закоулках Рудного Каменца было на удивление многолюдно.

Благостный вид портили только поднимавшиеся на окраине северного городища в синее небо черные дымы погребальных костров, на которые, нет нет да косились, собравшиеся около ведьмацкого подворья любопытные горожане. Издалека приметив городского сотника, ночные стражники, оставленные сторожить пришлого ведьмака, расправили плечи и приняли молодцеватый вид.

Судиша Чеславович спрятал улыбку в черную, с проседью бороду, гордясь своими ратниками, которые, хоть и зевали после ночного дозора так, что можно было вывихнуть челюсть, но на сыпавшиеся со всех сторон распросы селян не отвечали, сохраняя многозначительное и невозмутимое выражение на лицах.

– Ну что, Добрило, тихо ночью на ведьмацком подворье было? – Шепотом спросил городской сотник, по выражению лица ночного сторожа, уже догадываясь об ответе.

– Да какое там тихо, Судиша Чеславович! – Добрило Выдубич тоже ответил шепотом, но его шепот расслышали все, кто собрался у ведьмацкого подворья.

– После полуночи ведьмак ненадолго в доме свет зажег, видно почудилось ему что-то со сна, или испугался чего, а через пару часов внутри какая-то возня началась, и бревна сруба так раскачивались, что чуть оконца в тереме не повылетали!

Всех соседей по ночи этот шум перебудил и перетревожил, многие с нами с самого раннего утра здесь стоят, все ждут не дождутся, выйдет молодой ведьмак живым с нехорошего подворья, или нет.

– А вы-то сами ведьмака Воимира не проверяли, может, он там в беду попал? – Нехорошо похолодело в груди у городского сотника.

– Да как же можно, Судиша Чеславович! – Отвел в сторону глаза городской стражник, откашлявшись. – У нас приказ строгий и понятный был, около ворот дозор нести, вот мы на ведьмацкое подворье и не пошли...

Идти одному на нехорошее подворье городскому сотнику крайне не хотелось, но и перед собравшимся на улице народом, ударить в грязь лицом, Судише Чеславовичу, хотелось еще меньше. С трудом сохраняя беззаботное выражение лица, он быстрым шагом пересек просторный двор, и громко постучал пудовым кулаком в крепкую дверь:

– Ведьмак Воимир! Полдень на дворе, тебе вставать пора, как уговорились.

Через несколько ударов сердца, тяжелая дверь, бесшумно распахнувшаяся на хорошо смазанных петлях, чуть не заехала городскому сотнику по лбу.

– А ведь и вправду, солнце уже высоко, давненько я так славно не высыпался! – Улыбающийся ворожец, в одних ноговицах, стоя на крыльце, с удивлением рассматривал, заглядывающую во двор через открытую воротину, немаленькую толпу любопытных горожан.

– Тут это... Воимир... Моя жена тебе снеди всякой собрала, потрапезничать со сна. – Почему-то смущаясь, Судиша Чеславович протянул ворожецу полное лукошко, прикрытое вышитым рушником.

– А вот это, – дело хорошее! – Ворожец по-звериному шумно втянул ноздрями сытные запахи из лукошка. – Я домашней пищи с детства не пробовал, в храме нас особо не баловали. Жене своей низкий поклон от меня передай! Ты поешь со мой, сотник?

– Я не голоден, ведьмак, и тороплюсь. – Судише Чеславовичу на ведьмацком подворье почему-то было тревожно и боязно. – Как поешь, подходи к городскому детинцу, мы всех вятших людей Рудного Каменца собрали, только тебя ожидаем.

– Ну, это само-собой, я долго ждать себя не заставлю...

Рудный Каменец. Новые лица.

В большом гостевом зале городского детинца Рудного Каменца было пустынно и тихо. За огромной круглой столешницей, сделанной из целого куска пиленного трехсотлетнего дуба, расставили три десятка стульев с высокой, резной спинкой, но заняты их них были лишь четыре.

Кроме, уже знакомых ворожецу, городского посадника и городского сотника, за круглый стол присела красивая, стройная женщина, с убранными в две косы полностью седыми волосами, которые совсем не сочетались с ее моложавым лицом. Женщина смотрела на Воимира не таясь и не стесняясь, и словно его изучая, а в ее карих глазах плескалась немалая внутренняя сила.

Четвертый человек, сухопарый, среднего роста, крепкий дядька лет пятидесяти, темноволосый и загорелый, явно чувствовал себя в городском детинце неуютно. Давно огрубевшие пальцы десницы и костяной наруч на предплечье шуйцы, умело выточенный из рога сохатого, указывали на то, что он умелый стрелец, а свободная кожаная одежда и мягкие сапоги, выдавали его скорее, чем ожерелье из медвежьих клыков на шее.

– Здравия вам, люди добрые, я Воимир из Грустины, ворожец.

– И тебе не хворать, Воимир. – Сразу же взял слово Гудим Велемеевич. – Это наша городская ведунья Ружана, о которой ты наслышан, и староста охотничьей заимки Зубровка, мастер-охотник Лесьяр Хмарь.

Только мы вчетвером, во все Рудном Каменце, будем знать, что ты на самом деле ворожец, а для всех остальных горожан и окрестных селян, ты – умелый мастер-ведьмак Воимир их Грустины. Если покинешь наше северное городище, то называйся хоть князем, хоть лисуном, мне без разницы, но пока ты здесь, будет только так. Это понятно?

– Мне все понятно, Гудим Велемеевич. – Спокойно ответил парень, присаживаясь к столу.

– Что ж, это радует. Далее... То, что ты переночевал в бывшем доме Хорса Полуночника, – это настоящее чудо, но мое слово крепкое, и ведьмацкое подворье, со всем добром, что на нем находится, с сего часа твоё. Теперь ты не гость нашего городища, а такой же полноправный горожанин Рудного Каменца, как и мы, со всеми правами и обязанностями. Ты принимаешь мои слова, Воимир из Грустины?

– Большая честь для меня. – Воимир встал, и по старшинству поклонился каждому сидящему за столом. – Я сирота, своего края и дома у меня никогда не было, от всего сердца благодарствую! Но с чего вы решили, что Хорс Полуночник к богам отправился? Он бывалый и сильный ведьмак, может, его просто подранили, и он где-нибудь в чаще отлеживается.

– Я точно знаю, что он мертв. – Не отрывая своих глаз от лежащих на столе рук, словно увидела их впервые, красивым певучим голосом ответила ворожецу ведунья. – По сердцу мне пришелся Хорс Полуночник, не чужие мы с ним были, за это всему нашему городищу известно. Его смерть я в тот же миг почуяла.

– А жрец Сварога, или Перуна, или других старших богов, в Рудном Каменце имеется? – Парень с надеждой вгляделся в застывшее лицо городского посадника.

– Жрец Перуна Явор Гроза пропал вместе с городским ведьмаком в тот же день. Вместе они на охоту в сторону серебряных рудников уходили... – Поморщился, как от внезапной боли, Гудим Велемеевич.

– Не обессудь, Воимир, но все дела мы завтра поутру обсудим, тогда же про себя подробно расскажешь. Только сегодня хорошая погода встала, и нам с матушкой Ружаной, срочно на посевы ехать надо, дело к косьбе приближается, сам знаешь, есть в году такие седьмицы. которые долгие месяцы кормят.

С Лесьяром Хмарью ты позже обо всем переговоришь, с нашим лучшим мастером-кузнецом договориться тебе Судиша Чеславович поможет, а сейчас ответь на важный вопрос, который мне этой ночью покоя не давал. Правда ли, что возле нашего городища, не одна, а парочка тварей лютует?

– Жаль расстраивать тебя скорбными вестями, городской посадник, но тварей у Рудного Каменца бродит столько, что всего лишь парочка горожанам за счастье покажется. Если судить по ранам, которые я вчера осматривал, то на водяной мельнице девять человек огромный пещерный паук перебил, а скорее всего даже не паук, а паучища, только они убивают не ради пропитания, когда свое гнездо защищают.

Как на водяной мельнице оказался пещерный паук, да еще таких размеров, что сумел трех оружных и доспешных ратников к Марене отправить, мне не ведомо, но думаю, что с рудников ваших серебряных сюда пришел, не иначе.

– Твои слова правдивы, Воимир. – Подал голос староста охотничьей заимки Лесьяр Хмарь. – Нам попадались в последнюю седьмицу в лесу и возле нашей заимки странные следы, но мы все никак не могли понять, кто же их оставил. Теперь мне все ясно, паук действительно огромный, а если сулить по следам, то очень тяжелый.

– Вот же, семя чернобогово... – Судиша Чеславович, приложил по столешнице кулаком, и не удержавшись, в сердцах, длинно выругался, после смущенно покосившись на городскую ведунью.

– Можешь не извиняться, сотник. – Махнула рукою матушка Ружана. – Сама бы выругалась, да эдак сочно не сумею. Ты сказывай дальше, Воимир, коли начал.

Ворожец тяжело вздохнул, а кому понравиться добрым людям дурные вести приносить, и продолжил излагать свои догадки:

– Осмотрев остальные тела, что с покосов вчера привезли, я понял, что их не паук, а ящер порвал, это без сомненья. Но тот ящер, что на покосах ваших бродит, гораздо меньше того ящера, что на лесном княжеском тракте лютует.

Челюсть уже, зубы и когти короче, вдвое легче, на ногах намного ниже, как я и говорил, либо самка, либо молодь. Тоже довольно крупная тварь, но в никакое сравнение с тем чудищем, что на княжеском тракте озорничает, не идет.

– Ничего себе, молодь... – Криво усмехнулся мастер-охотник, оглаживая бороду. – Такая молодь матерого медведя походя задрать может, как волк теленка. Какая же она будет, когда вырастет?

– Она не вырастет, Лесьяр. Изготовьте мне то оружие и доспехи, какие попрошу, и я приложу все усилия к тому, чтобы эта тварь не выросла. – Староста охотничьей заимки с неприкрытым уважением посмотрел на молодого ворожеца, и коротко ему кивнул.

– Это все, что можешь про тварей нам сказать? – Гудим Велемеевич, явно торопясь, уже поднимался из-за стола.

– Пока все, городской посадник.

– Все, да не все! – Словно рассерженная кошка, фыркнула ведунья Ружана. – Я же чую, что ты нам что-то не договариваешь. Говори, что хотел, ворожец, тут все свои, чиниться нечего!

Воимир с укором посмотрел на ведунью, словно извиняясь, пожал плечами, и нехотя ответил:

– Мастер-ведьмак Хорс Полуночник один из лучших ведьмаков, что прошли обучение в Великом храме Сварога, и по его делам люди уже не одну сотню лет песни складывают и сказки сказывают. Ни пещерный паук с водяной мельницы, ни ящер с покосов, для такого ведьмака, да еще и в паре с опытным жрецом Перуна, большой опасности не представляли.

А это значит, что на ваших рудниках завелась по-настоящему лютая и грозная неведомая тварь. Кто она – мне неведомо, но на серебряные рудники лучше не ходить. Мне с ней точно не справится.

– Озадачил, нечего сказать. – Еще больше посмурнел городской посадник. – Ладно, про всё иное завтра, сейчас недосуг, пойдем, матушка Ружана, нас селяне ждут.

Городская ведунья, проходя мимо Воимира, требовательно протянула руку:

– Письмо! А что на словах жрецы передали, ты мне позже, наедине расскажешь, сама тебя к себе позову.

– Как скажешь, матушка, воля твоя. Конь-то мой, тебе не мешает? А то на подворье Хорса Полуночника он заходить отказывается, куда его пристроить, ума не приложу.

– Сказывал же Гудим Велемеевич, твое это теперь подворье! – По лицу ведуньи пробежала мимолетная тень. – За жеребца своего не тревожься, если домовой ему по ночи косицы на гриве заплетает, значит ко двору пришелся.

Ведунья вышла за городским посадником из зала приемов, оставив за собой легкий аромат скошенных лесных трав.

– Нашей охотничьей заимке какой-нибудь дельный совет дать сможешь, ворожец? – Мастера-охотника Лесьяра, чья заимка находилась в шести верстах от северного городища, такие неожиданные вести тоже не порадовали.

– Костров вам нужно жечь побольше, и днем и ночью. Пещерные пауки огня боятся, а рыжая щетина, которой их лапы и брюхо покрыты, горит очень хорошо и занимается быстро. Факелы готовые под рукой всегда держите, собак своих в домах прячьте, от них толку не будет, только тварь приманите. – Повел могучими плечами Воимир, вставая. – А еще я настойчиво вам посоветую, под защиту частокола городища поскорее перебираться.

– Не бывать этому! Мы – умелые мастера-охотники, а не пахари и рудокопы. Нам от какой-то живности бегать невместно! Ящер этот, тоже огня боится?

– Ящер этот огня не боится. Он еще и на огонёк к вам заглянуть может, чтобы погреться. – Криво улыбнулся ворожец своей мрачной шутке.

– Ящеры тепло издалека видят, так в лесу и охотятся. Как похолодает, он к вам на охотничью заимку обязательно нагрянет, а ваши стрелы его прочную шкуру не возьмут, тут на стрелах не срезы нужны, а граненые бронебойные наконечники, какими доспехи и кольчуги пробивают.

– А вот это уже второй дельный совет, Воимир! – Впервые улыбнувшись, Лесьяр Хмарь хлопнул парня по плечу. – Бывай, ворожец, может еще с тобой и свидимся...

Рудный Каменец. Кузнец Твердята.

В полдень на улицах Рудного Каменца было шумно и многолюдно, горожане приветствовали Судишу Чеславовича, и с любопытством, но без особой приязни, разглядывали молодого статного ворожеца. Северное городище стояло на отшибе от торговых путей, большой торг шел только на погосте по весне и поздней осени, а потому пришлых людей особо не привеча́ли.

– В Рудном Каменце живёт четыре кузнеца. – Городской сотник мерил главную улицу ремесленного конца широким походным шагом. – Но умелый мастер-кузнец в городище только один, – это Твердята. Остальные кузнецы в сравнении с ним больше как подмастерья, а не как мастера трудятся, – коня подковать, кайло или косу сладить, ось для подводы выковать. А Твердята мастер-кузнец редкий, его железо слушается, а из под его молота настоящая красота выходит.

– Странно, что у такого знатного мастера кузнечный горн почему-то потушен. – Ворота на подворье кузнеца, по обыкновению, были открыты, и Воимиру была видна давно потухшая большая жаровня, строящая на каменном возвышении в дальнем углу двора.

– И в правду, странно это...

Сотник махнул рукой ратникам своего осторожа, жестом приказав им оставаться на улице, и войдя на кузнечное подворье, едва не был сбит с ног, метнувшейся к нему быстрой тенью.

– Судиша Чеславович, родненький! – На сотнике повисла уже знакомая ворожецу молодая женщина, с покрасневшими от слез и недосыпа глазами. – Ну хоть ты моего мужа образумь, и отговори в лес одному идти! Он вчера от горя совсем обезумел, а сегодня собрался сам это лихо идти убивать! Как же мы с девками без него жить-то будем, будто нам и одной беды было мало...

– Тише, Томица, не голоси на всё городище. – Городской сотник осторожно пригладил ладонью растрёпанные волосы жены кузнеца. – Поговорю я с Твердятой, за тем сюда и пришёл, а ты пока в терем иди, косу заплети, да переоденься. У тебя со вчерашнего дня весь сарафан в крови измазан, нечего детей своих пугать.

Томица какое-то время смотрела на сотника, словно не понимая сказанного, затем спохватилась, закусив губу, покраснела, и стремглав скрылась в дверях терема. Переглянувшись, Судиша Чеславович и Воимир, неторопливо направились к кузнице, откуда слышался неясный шум, злая ругань и звон железа.

– С чем пожаловал, городской сотник? Не до гостей мне сейчас, ты разве сам не видишь?! – Недружелюбно встретил их кузнец Твердята на пороге кузницы.

Кузнец был уже немолод, но на свое здоровье не жаловался, и в его натруженных руках чувствовалась немалая сила. Коротко стриженные борода и усы, черные, с проседью волосы, зачесанные назад, и тоскливый волчий взгляд из под насупленных бровей, который Твердята старался спрятать. Потемневшая, от постоянного жара кузнечного горна, кожа на лице и руках, указывала на его ремесло так же ясно, как и прожженный окалиной, подпоясанный ремнем, кожаный фартук.

– Да вот, с новым городским ведьмаком тебя решил познакомить! – Не обиделся за неласковый прием гостей Судиша Чеславович. – Это Воимир из Грустины, только вчера из Великого храма Сварога к нам в городище прибыл. По делу мы к тебе, оружие и доспехи мастеру-ведьмаку заказать. Работа срочная, Рудный Каменец её оплатит! А куда это ты собрался, Твердята?

– Тварь эту лютую собрался ловить! – Зло выдохнул мастер-кузнец сквозь стиснутые зубы. – Коли в нашем городище ратных людей вовсе не осталось, которые горожан от этой напасти защитить смогут!

– Ты говори да не заговаривайся, Твердята! – Закаменел лицом и посуровел взглядом городской сотник. – Вчера на водяной мельнице, вместе с твоей дочкой, три городских стражника сгинули, которые селян ценой собственного живота защитить пытались.

А моего племяша, десятника Златко, добровольно вызвавшегося за подмогой в Грустину поехать, ящер на лесном княжеском тракте порвал! Вижу я, что обида тебе очи застила, а то бы за напраслину спрос учинил!

– Томица! Мечи пироги на стол, у нас гости! – В сторону дома крикнул мастер-кузнец, и обернувшись к сотнику, повинился. – Не взыщи, Судиша Чеславович, не со зла я так молвил, а с горя. Пойдемте гости дорогие в терем, плохой из меня сегодня хозяин, людей хороших не привечаю.

Усевшись, даже не в горнице, а в светлице за стол, пережидая время, пока жена не расставит на столешнице блюда с пирогами, миски с киселем, и корчажки с медом и взваром, Твердята долго и испытывающе смотрел на молодого ворожеца, а после недоверчиво спросил:

– Стало быть, это ты и есть, – новый ведьмак Рудного Каменца?

Воимир не стал мериться с кузнецом взглядами, и кривду в глаза городить, а щёлкнув пальцами, поджег фитиль стоящей на столе масляной лампы, хотя света в уютной светлице и без того было в достатке. Такие простые вещи всегда выходили у ворожеца легко, чему нередко удивлялись жрецы Сварога и по-доброму завидовали остальные послухи Великого храма.

– Теперь вижу, что ты ведьмак! – Разгладил морщины на лице Твердята. – Хорс Полуночник, хорошего ему посмертия, тоже огнивом никогда не пользовался. Только отчего же ты, ведьмак, без доспехов справных и оружия к нам пожаловал, или потерял их где в дороге? Как тварей отлавливать будешь, руками, что ли?

– Не ратиться я к вам в городище ехал, и не на охоту вышел. – В этот раз ворожец и не думал отводить тяжелый взгляд своих карих глаз от мастера-кузнеца. – По поручению жрецов храма Сварога в Рудный Каменец прибыл, и только на лесном княжеском тракте понял, что беда в северное городище пришла.

– Так ты думаешь, парень, что получив от меня оружие и доспехи, справишься с той бедой, которая мастера-ведьмака Хорса Полуночника и умелого жреца Перуна Явора Грозу к Марене отправила? – Недоверчиво усмехнулся Твердята, и покачал головой, приметив, как понурился Воимир.

– А ты никак думаешь, что сам это лихо извести сможешь, кузнец?! – Влез в разговор городской сотник, построжев лицом, и гулко хлопнув тяжелой ладонью по столу, да так, что вздрогнула жена кузнеца и на столешнице подпрыгнули расписные ложки.

– У каждого человека, – свое ремесло, Твердята! Твое ремесло, – справные доспехи и оружие под заказ городскому ведьмаку сладить, Рудный Каменец за них любую разумную цену заплатит, эти слова тебе Гудим Велемеевич велел передать.

Ремесло ведьмака Воимира, – тварей лютых убивать, и сейчас в городище нашем, лучше него, с этой напастью никто не справиться. И язык свой колючий прибери, кузнец! Через пару-тройку седьмиц морозы ударят и снега навалит, и пока зимник через броды и переправы в Рудный Каменец не пробьют, никакой помощи городищу из стольного града Грустины ждать не стоит!

– Ладно, погорячился я, не шуми так, сотник. – К нескрываемой радости, мелькнувшей в заплаканных глазах Томицы, вынужден был согласиться мастер-кузнец. – Говори, ведьмак Воимир, чего тебе от меня надобно. Сделаю, ежели это в моих силах.

Ворожец полез запа́зуху и выложил на столешницу перед удивленным Твердятой с десяток больших берестяных листов, с нанесенными на них свинцовым пером рисунков и пометок:

– Там всё очень подробно расписано, мастер Твердята, – рисунки, материалы, размеры и желательный вес.

Мастер-кузнец подвинул к себе поближе лампу, и принялся неспешно читать, шевеля губами, время от времени кивая и одобрительно хмыкая. Закончив чтение, он задумался, медленно перебирая листы бересты, и уже по-новому, с возросшим уважением, посмотрел на молодого ведьмака.

– Давненько ко мне таких толковых заказов не поступало, весьма удивлен! По срокам пока сказать ничего не могу, нужно с кожемяками посоветоваться и проверить, все ли потребные материалы для доспехов в городище найти можно. С оружием попроще будет.

Приходи завтра поутру, ведьмак, ко мне с оказией мастер-лучник придет, да и мы, с мастером-кожемякой Дарко, как раз с тебя мерки под доспехи снимем, и сроки обсудим, дело-то непростое. А зачем тебе столько оружия, Воимир? Этим рядом, пожалуй, с пяток городских ратников вооружить можно.

– Разные твари вокруг городища вашего бродят, мастер Твердята. – Воимир махом опрокинул чарку холодного, только что вытащенного из ледника, меда. – А для охоты на разных тварей и разное оружие потребно! Это только в сказках витязи любое лихо мечом отважно порубают, а в настоящей жизни на некоторых тварей с мечом лучше не выходить, – лишь сгинешь глупо и безвестно...

Слухи по северному городищу разносились очень быстро, а уж слухи про нового городского ведьмака, так и вовсе летели со скоростью ветра. Все встречные селяне уже знали, что пришлый ведьмак переночевал на ведьмацком подворье, а половина Рудного Каменца уже знала, что городской посадник отдал ведьмаку Воимиру из Грустины это подворье со всем добром, а потому, молодой мастер-ведьмак был для людей уже не чужаком, а земляком и соседом.

Раскланиваясь с идущим рядом с ворожецом Судишей Чеславовичем, горожане нет-нет, а и кивали приветственно парню. Городского сотника, после того, как они покинули хлебосольный терем кузнеца, явно мучал какой-то вопрос, и понизив голос, чтобы их разговор не слышали идущие следом ратники, он осторожно, чтобы ненароком не обидеть, спросил у Воимира:

– Вот я все никак понять не могу, почему из тебя ведьмака настоящего не вышло? Статью ты удался, хоть сейчас в дружину княжескую бери, духом крепок, ежели хорошо выспался в месте, куда иные даже зайти боятся, разумом остёр, Твердята в нашем городище мало к кому из ремесленников с уважением относится, а тебя сразу за грамотника принял. Так в чем была причина, ворожец?

– Причины могут быть разные, Судиша Чеславович, – их десятки! Некоторые послухи к волшбе не расположены, иным скорости недостаёт или разума. Кто-то пронзительного крика тварей не выносит, другой от взгляда их каменеет, многие стороннему внушению легко поддаются, им даже с навками лучше не встречаться, не то что с василиском или лисуном... – Воимир повеселел, кузнец Твердята ему сразу приглянулся, такой мастер может хорошее оружие изготовить, было бы у него только время.

– То есть, ведьмаками только самые бесстрашные становятся? – Понимающе кивнул городской сотник.

– Безупречно бесстрашные ведьмаки тоже быстро погибают, им осторожности порою в схватке не хватает, переоценивают они себя. Почти любая известная нам тварь сильнее или быстрее человека, их только умением и расчетом брать нужно, верно подбирая оружие, доспехи, место и время охоты.

Говорю же, разные могут быть причины, по которым люди в ведьмаки не годятся, и жрецы Сварога их мне не излагали, а я и не требовал, не в своем же праве. Пока с какой-нибудь тварью в поединке не сойдусь, то и сам не пойму, какой во мне изъян храмовые наставники нашли.

– Нечего сказать, обнадежил ты меня. – Беззлобно проворчал Судиша Чеславович, тяжело вздыхая...

Глава 5. Водяница.

Рудный Каменец. Недоброе утро.

Миловану, сыну пасечника, было уже полных восемь лет, и на беду своих родителей, рос мальчуган озорным, непослушным и самостоятельным. Несмотря на то, что поутру, невесть чем встревоженная мамка строго настрого наказала ребятне со двора ни на шаг не отлучаться, сегодня он намеревался не только со двора ускользнуть, как это постоянно бывало, но и на большую запруду возле водяной мельницы, по ягоду сбегать.

Была на бережке запруды ягодная полянка у него заветная, черной смородиной густо поросшая, любит эта ягода места, где потенистей и повлажнее. В их суровых местах черная смородина только по осени сладостью наливается, когда на кусту листочки желтыми и жухлыми становятся. От одних только думок о кисло-сладких тяжелых гроздьях, голодный живот забурчал, и бедовый мальчонка, захватив с собой заплечный берестяной коробок, чтобы принести угощенье своим малым сестренкам, тайно, огородами, сбежал из отчего дома.

Сторонясь людских глаз, малец осторожно пробрался к раскидистой березе, росшей вплотную к городскому частоколу, и надежно скрывавшую его от случайных видоков, где отыскал заранее припрятанную жердину. Забравшись по длинной жерди на высокий частокол, он втащил ее наверх, съехал по гладкой деревяшке за стену городища, нырнул в густой рябинник, и был таков.

Милован бежал вперед легко и радостно, не обращая внимания на отсутствие кругом людей и пасущейся скотины. Ребенок, он как есть ребенок, – забыв о пустом животе и вкусной смородине, гоняется, швырнув на землю берестяной коробок, за белыми бабочками-капустницами, обрывает яркие лепестки поздних осенних цветов, подолгу замерев, завороженно следит, задрав нечесаную голову, за плывущими в вышине дождливыми облаками.

Юркие бабочки легко улетают от сына пасечника, а он, хохоча, восторженно смотрит, как они кружатся, а потом разыщет в траве брошенный коробок, накинет на плечи, и снова бежит дальше, к водяной мельнице и кустам, обсыпанным гроздьями чёрных ягод...

– Ну, что у вас тут случилось?! – Городской сотник и ворожец легко раздвигали широкими плечами заполонивших подворье матушки Ружаны любопытных соседей, и многочисленную родню впавшего в трясучку ребенка.

– Со стороны водяной мельницы на Южные ворота мальчуган с полчаса как прибежал, Судиша Чеславович! Ничего толком сказать не может, весь в грязи и какой-то слизи перепачканный. – Вытянулся перед сотником городской стражник. – Милован это, сын пасечника.

– Как он туда попал? Кто посмел?! Сказано же вчера было, через Южные ворота из городища никого не выпускать!

– Я дозоре с полуночи стою, мимо нас даже мышь не проскочила! – Не на шутку обиделся седой стражник. – Наверное, этот стервец через другие городские ворота выскользнул, или частокол смог перемахнуть.

Городская ведунья пальцем чертила на стриженной русой макушке круги и тихо нашептывала заговоры, а ворожея Стеша осторожно поила дрожащего ребенка горячим пахучим взваром. Рядом, взяв Милована за руки, на коленях стояла его заплаканная мать, в сторонке переминался с ноги на ногу грузный пасечник, держащий на руках младших дочерей.

Воимир присел на корточки, и сняв с одежды мальчика невесомый клок плотной, словно ткань, паутины, показал его Судише Чеславовичу:

– А вот это дурные вести, сотник, на вашей мельнице все же паучища поселилась, а не пещерный паук. Ежели коконы плетет, то по всему выходит, что она уже отложила, или собирается откладывать яйца. Потому-то тварь такая лютая, теперь будет убивать в округе все живое, пока ее дети не появятся и не подрастут.

– А когда они народятся? – Опешил городской сотник от таких весёлых предсказаний.

– Откуда мне знать... Может через месяц, а может и через седьмицу! Я доселе не слыхал, чтобы пещерных пауков кто-то разводил, не домашняя это животинка. – Пожал плечами ворожец, рассматривая на ладони кусочки сухой глины, что пристали к одежке Милована.

– Ведомо тебе, ведьмак, сколько паучища яиц за раз откладывает? – Матушка Ружана закончила заговаривать успокоившегося мальчика, и теперь трясла перед собой кистями, словно сбрасывая с них несуществующую грязь.

– Много! Сотню, или даже две.

– Вот же, волочайка рваная, шкура гулящая... – С чувством выругался в полной тишине огорченный недобрыми вестями Судиша Чеславович. Все остальные горожане, собравшиеся на подворье ведуньи, потрясенно замолчали.

– Как поступишь, ведьмак Воимир? – У открытых ворот стоял городской посадник, очевидно слышавший конец разговора.

– К кузнецу Твердяте загляну, там оружие себе по руке подберу, высплюсь хорошенько, а как стемнеет, пойду паучищу добывать! – Селяне, посветлев лицами, тихо переговариваясь, потянулись со двора ведуньи, разносить по Рудному Каменцу добрые вести о том, что новый ведьмак в эту ночь на охоту выходит.

Дождавшись, пока подворье опустеет, сотник, посадник и ведунья, обступили парня, который уже собрался идти в кузницу.

– Мы теперь без лишних ушей остались, говори без опаски, что делать с этой паучищей будем, Воимир? – Сказать, что Гудим Велемеевич был встревожен, все равно, что ничего не сказать. Тут бы хоть с одной паучищей управиться, а эта паскудница еще и яйца вблизи городища откладывает!

– Сказывал уже в голос, этой ночью на поиски отправлюсь. – Ответил городскому посаднику ворожец, удивленно вскинув брови.

– А ты твердо уверен, что с этой тварью справишься, Воимир? – Скрестила руки на груди Ружана, недоверчиво оглядывая молодого парня с ног до головы, словно сомневаясь в его решении.

– Покуда я не попробую, мы этого не узнаем, матушка. – Безмятежно улыбнулся ворожец, смекнув, к чему клонят люди вятшие.

– А чего по ночи на водяную мельницу идти собрался? Разве днем не сподручней будет?

– Днем паучища в своей норе отсиживаться станет, а в норе мне с ней никак не сладить, тесно там. Пещерные пауки только в темноте охотятся, воду ищут и угодья свои обходят. Свезло этому мальчонке, что паучища за какой-то надобностью посветлу из норы отлучилась, или вернуться не успела.

– Да уж, свезло, так свезло... – Покачал головой Гудим Велемеевич. – А зачем паучище ночью на охоту выходить, коли она вчера толпу порвала, да мы еще двух тел недосчитались?

– Верный вопрос ты задал, посадник, пауки вообще кормятся редко, может раз в седьмицу, не чаще. Но коли это и вправду паучища, тогда она запасы пищи впрок делать будет без усталости, вплоть до того времени, пока яйца не созреют. Выйдет она этой ночью на охоту, не сомневайся, посадник.

– Возьми с собою десяток городских стражников, Воимир! Всё надежней будет, чем одному к ней в гнездо идти. – Было заметно, что Судиша Чеславович и сам не прочь с ворожецом отправиться.

– А много ли толку от ваших стражников будет ночью, ежели тварь днем троих походя порвала? – Отмахнулся от сотника ворожец. – Коли завтра к полудню не ворочусь, знать беда со мной приключилась, тогда и собирай ратных людей, да числом поболее, чем десяток. Факелы с собой захватите, багры и сети рыбацкие, ловкие они, пауки-то...

Полная луна, лукавое волчье солнышко, отливала белизной, как свежее молоко. Безмятежный свет заливает покрытую опавшими листьями землю, в чудесном сне застыли далекие Туманные горы, проступающие ломаными очертаниями на ковре из сияющих холодным светом звезд. Снежные вершины подпирающих небо гор сияют в мягких лунных лучах, и словно тихо плывут в холодном по ночи, прозрачном воздухе.

– Угу-гу-ху-у-у... – Недовольно ухнув, бесшумно пролетела большая тень филина. Стылый порыв ветра донес из спящего городища недовольное конское ржание, – в тесноте городской конюшни дрались жеребцы. Снова все стихло, только тихо журчала Лебедуха, несущая воду в омут водяной мельницы, и шуршали под ногами сухие листья, вестники поздней северной осени.

Воимир шел быстро, но со всей осторожностью, легко читая следы, оставленные вчера сыном пасечника. Сорванные цветы, примятая трава, обломанная ветка, и старая палка брошена рядом... Когда уже явственно послышался шум водобойного колеса, парень привязал своего гнедого к небольшому деревцу, успокаивающе погладил по шее жеребца, и продолжил путь в одиночестве.

Но подходе к мельнице, дабы журчание мелкой речушки заглушало шум его шагов, ворожец спустился в неглубокое русло Лебедухи, где вода редко доходила ему до пояса, местами едва прикрывая колени, и стал тихонько пробираться вдоль бережка под свесившимися над гладью густыми ветками деревьев.

Завидев на берегу примятые ягодные кусты, Воимир осторожно вышел на берег, и дожидаясь, пока с одежи стечет вода, чутко прислушивался. Тихо в округе... Не слышно обычного для любой мельницы птичьего многоголосья и крысиной возни. Только ветер, налетая порывами, печальным шорохом проносился мимо, срывая желтые листья с кустов смородины и рябины.

По вытоптанной поляне были разбросаны комья высохшей земли и глины, широкий грязный след вел через густой рябинник к темнеющей громаде водяной мельницы, заканчиваясь темным лазом в паучью нору. Ворожец сделал пару шагов, и присев, снял с обломанной ветки рябины обрывок шерстяной ткани. Парень скрипнул зубами, меч мягко выскользнул из смазанных ножен, в левую руку прыгнул щит, висевший до поры за спиной.

Лезть в паучью нору, откуда, раздражая чуткое обоняние, несло мертвечиной и чем-то кислым, Воимиру не хотелось. Вход был тесноват, забраться можно было только пригнувшись, да и неясно, где там отнорки, и сколько их. Если пещерный паук подберётся к нему со спины, схватка окончиться, даже не начавшись.

Ворожец поднял с земли камень размером с кулак, и закинув его в черную пасть паучьей норы, прислушался. Тишина... Ни звука, ни шороха, ни движения. Похоже, что хозяйка гнезда все-таки ушла на охоту. Ну что же, тогда подождем паучищу, у каждого этой ночью своя охота.

Воимир прошелся по отходящим от паучьей норы тропкам, и остановился под огромной плакучей ивой, почти касавшейся ветвями воды. Вложив в ножны меч и закинув щит за спину, парень ухватился рукой за одну из ее толстых ветвей, и ловко забрался на дерево, усевшись посреди густых ветвей, совершенно его скрывавших.

Медленно потянулись часы ожидания. Под усыпляющий мерный плеск водобойного колеса ворожец сидел на дереве, подперши ладонью щеку, и в сотый раз прикидывал, откуда скорее может появиться пещерный паук. Место для засады парень выбрал верное, все подходы к норе просматривались как на ладони, оставалось только терпеливо ждать. Воимир быстро остыл, и чувствовал теперь, как промокшая одежа холодит кожу, не желая просыхать на теле.

Прошло еще полтора часа, звезды стали прятаться, к утру заметно похолодало. Охотник поежился под студеным ветерком, который по-хозяйски гулял по берегам мельничьей запруды, и сладко зевнул. Предутреннее время было зябким и ясным, и оттого совсем не тревожным. Ворожец прислонился было к гладкому стволу ивушки, устраиваясь поудобней, но тут же встряхнулся, почувствовав, как размаривает затекшее тело нежданный сон.

Вновь вгляделся в заросли, прислушался было, но тщетно... Журчит на камнях суетливая Лебедуха, поскрипывает и гоняет воду большое мельничье колесо, по-прежнему шуршит листьями ветер в ягодниках. Неужто не воротиться пещерный паук?

Под утро Воимир уже основательно подмерз, а хуже всего, стала неметь и покалывать левая нога, угрожая потерей подвижности, места на развилке ветвей было немного, ивушка всё же не дуб. Ворожец медленно сполз с дерева, воткнул в сырую землю короткий пехотный меч, осторожно, стараясь не шуметь, прислонил к нему круглый добротный щит, и мягко, по-кошачья, стал потягиваться, разгоняя в остывшем теле кровь.

Один из ближайших кустов смородины так резко прыгнул на парня, сбив его с ног, что Воимир едва успел прикрыться щитом, и в коротком полете искренне порадоваться тому, как правая рука случайно ухватила меч. Рухнув на спину, ворожец сразу откатился в сторону, расцарапав в кровь лицо, и восемь крепких лап яро взрыли землю там, куда его мгновенье назад отбросило. Парень вскочил на ноги, дерзко оскалился в шальной улыбке, признавая свою оплошность, – один охотник вчистую перехитрил другого.

Пещерный паук был хорош. Да что там хорош, паук был просто великолепен! Ростом по пояс человеку, весом не менее десяти пудов, он был опасен, очень опасен. Такой красоты и перворожденной мощи Воимир не видел ни на угольных рисунках, что показывали им умелые ведьмаки при обучении, ни на изображениях печатных оттисков толстых книг в читальне Великого храма Сварога.

Тварь была вдвое больше, чем следовало из описаний мастеров и имела колючий панцирь. Тяжелое, крупное тело и четыре пары ног сплошь покрыты густыми волосками, словно щетина у матерого вепря. Длинные и мощные ноги хищника, даже в покое слегка раскачивали подвижное брюшко, и на первый взгляд не было никаких сомнений в том, что тварь очень ловкая и быстрая.

Яркая, рыжеватая, или темно-красная окраска, делала паучищу незаметной в осеннем лесу, видимый размер спинного щита, усеянного редкими острыми шипами, был одинаков как в длину, так и в ширину. Задние ноги покрыты красновато-коричневыми иглами, в палец длинной, а выступающие рубленные челюсти возбуждённо терлись друг о друга, разнося по округе тягучий скрип, который вызывал дрожь в конечностях и выворачивал наизнанку душу.

Не поймав сходу привычную для себя дичь, которую она полночи умело скрадывала, паучища сочла ворожеца не добычей, а опасным хищником, который случайно забрался в ее охотничьи угодья, и угрожая ему, громко зашипела, отпугивая подальше от своего гнезда.

– Э-э-э нет! Добром мы с тобой нынче не разойдемся. – Воимир рукавом вытер кровь с расцарапанного ветками лица. – Не затем я сюда шёл!

Пещерный паук прыгнул на охотника, выбросив передние лапы в лицо, ворожец отшагнул, принимая удары на скрипнувший щит, в левое плечо отдало болью, меч жалобно звякнул о крепкий костяной панцирь, не в силах его пробить...

Рудный Каменец. Подворье городской ведуньи.

Подранок.

– Ты чего же, дурень, сам себе кровь не остановил?! Ранки на тебе совсем не глубокие, а руды из тела выхлестало в половину большой чары, так и к Марене в гости отправиться недолго! – Ведунья Ружана недовольно скривилась, бегло оглядев с ног до головы бледного, от потерянной крови, ворожеца Воимира.

– Поначалу я ранки свои наговором затворил, но после слабость окаянная на меня навалилась… а как горло отекать начало… понял что иглы, которыми паучища меня в схватке поколола, сильно ядами потравленные были. – В три приема просипел слабеющий парень, невидяще глядя широко открытыми глазами на столпившихся вокруг ратников и горожан.

– Пришлось раны сызнова себе ножом отворять, чтобы яд с кровью выходил... и паучищу к вам на себе тянуть, сучий конь-то мой, со страху ветку обломал и сразу сбежал, паскуда трусливая... если сегодня выживу, я его на мясо собакам пущу…

– Вот ведь, напасть какая случилась! – Озадаченная ведунья отставила лохань с травами, спешно отирая руки о передник. – А сейчас ты как себя чувствуешь, ведьмак?

– Никак я себя уже не чувствую... Умираю я, матушка... – Тихо прошептал ворожец Воимир, опираясь спиной на столб у ворот и прикрывая глаза.

– Так, мужики, ведьмака догола раздеть, в сеть рыбацкую замотать, в колодец мой по шею притопить, а концы сети за столбы сруба колодезного узлами накрепко увязать, чтобы его водяница к себе не утащила. – Ведунья Ружана метнулась в терем и вытащила из темных сеней завернутую в грубую холстину охапку разновеликих ножей, ножниц и щипцов. – В колодце держать мы его будем, покуда я не скажу вынуть, это хоть как-то ведьмаку отравление, да замедлит.

– Как же можно его в колодец, матушка, коли вода тут студеная, аж зубы сводит? А вдруг помрет наш ведьмак? – С сомнением протянул городской посадник.

– Авось не помрет, молодой он, да крепко сложенный. Зато сердце его медленней биться будет, и кровь отравленную меньше по телу гонять. – Отмахнулась от Гудима Велемеевича хмурая ведунья. – Стешка! Со мною пойдешь, будем иглы ядовитые у страшилы осторожно вырезать. Стешка, да слышишь ли меня, малохольная? Чего ты ревешь коровой стельной, иль сама тоже подраненная?!

– Ведьмака, вестимо, я жале-е-е-е-ею, вы ж его с Гудимом Велемеевичем, как теленка неразумного, на убой вчера погнали! – Баюкая на коленях голову затихшего Воимира, сквозь слезы прошипела молодая ворожея. – Отходит он уже, я верно чую, совсем тяжелый стал...

– Тьфу на тебя, дуреха бестолковая! А то, что эта страшила на водяной мельнице шестерых селян и трех ратников из городища нашего на костер отправила, и еще двоих к себе в нору на корм утащила, ты, стало быть, не жалеешь?! Кто еще, окромя нашего ведьмака, эту паучищу умертвить бы смог?

А ну быстро за мною, страшилу забитую будем споро потрошить, если мы с тобой за час-другой не разберем, какой у нее в иглах яд кроется, и с чем он схож, то ведьмака твоего никак не исцелим. Зря он, что ли, тушу эту к нам четыре версты на себе пёр? Думаешь, просто похвалиться хотел?! Шевелись, я сказала, после будешь горевать!

– Мы еще чем-то тебе помочь можем, матушка? – Гудим Велемеевич махнул рукой, и пятерка городских ратников, тут же кинулась разряжать от латной брони Воимира.

– Распорядись сейчас же, чтобы нору паучищи хворостом засыпали, растопленным жиром свиным залили, и выжгли напрочь, пока лиха какого не случилось. Сын пасечника, когда в эту нору случайно провалился, там везде видал какие-то синие яйца развешанные, по виду, с виноградными гроздьями схожие, а по размеру, так с куриными яйцами.

Ведунья пальцами приподняла веки ворожеца, и всмотревшись, сокрушенно покачала головой:

– И ко мне во двор пяток козлят годовалых вели незамедлительно пригнать.

– А козлята-то тебе зачем? – Заметно опешил от поставленной задачи городской посадник.

– Как это зачем? Тризну по ведьмаку справлять будем, стол большой накроем, козлятины свежей нажарим, медовухи пару бочонков разопьем… Ты, Гудим Велемеевич, как я смотрю, с этими бедами совсем головой плох стал, да? Может нашему городищу кого помоложе себе посадником выбрать пора? Чтобы он меньше дурковал, и глупых вопросов мудрой ведунье не задавал?

Под сдержанный гогот селян и ратников, матушка Ружана вихрем выскочила со двора, попутно отвесив своей послушнице увесистый подзатыльник. Ворожея прыснула смехом сквозь слезы, и объяснила покрасневшему от гнева городскому посаднику:

– Травить этих козлят мы будем, Гудим Велемеевич, тем ядом страшилы, что в усиках ее сокрыт, а после пробовать их исцелять способами и снадобьями различными, что у нас с матушкой имеются. Яды ведь тоже разные бывают, и от того под каждый яд свое особое исцеление требуется. – Уже собранным и строгим голосом закончила ворожея Стеша, выбегая на улицу вслед за матушкой Ружаной.

Городские ратники, споро увязав могучее тело ведьмака в рыбацкую сеть, притопили его в колодце, да так, что лишь голова над темной колодезной водицей осталась.

Затем дружно переглянулись, и не сговариваясь, заторопились прочь с просторного двора, в котором без городской ведуньи даже ратникам боязно было оставаться, ведь все горожане Рудного Каменца знали, что духи места ее волшбе завсегда помогают, и на подворье ее чаще чем к кому-либо заглядывают.

А духи места, они в отсутствии хозяина дома, немного того, своевольные бывают, и зачастую очень даже капризные. Да и на то, как ведунья паучищу разделывать будет, тоже ратникам посмотреть хотелось, такое в жизни не всякому увидеть доведется, про это не только детям своим, а еще внукам и правнукам можно былины по вечерам у огня слагать...

Рудный Каменец. Водяница.

– Натоптали-то, натоптали по двору своими сапожищами грязными, лиходеи… – Через опустевшее подворье, ворча себе под нос, из терема ведуньи к колодцу, торопливо семенил насупленный домовой, подметая землю длинными полами своего тулупчика.

Проходя мимо открытой конюшни, Жилений укоризненно покачал своей серой бородой в сторону понуро стоявшего в стойле гнедого, и дунув пыльным вихрем, ветром расплел тому красивые косицы на хвосте и в гриве.

– Не заслужил ты уважения и почета такого, скотина неразумная. Заяц лесной, а не конь ведьмачий, на проверку оказался. Стыд и срам! Ужо как ведьмак наш после битвы сегодняшней оклемается, он тебе потеху-то устроит, животина трусливая...

Домовой поудобнее уселся на мокрых бревнах колодезного сруба, и грозно насупившись, начал размеренно стучать пятками по скользкой от тины каменной кладке. На каждый его удар из бочага выплескивалось над гладью десяток ведер водицы, которые не вредили бесчувственному ворожецу, но щедро поднимали со дна колодца мелкий песок и тушки мертвых квакуш.

Через тридцать ударов сердца на поверхности помутневшей воды закачались длинные темно-зеленые волосы, словно осока на заливном лугу, а затем всплыло бледное красивое лицо хозяйки роскошной гривы. Желтые, словно хорошо простиранные с пеплом полыни глаза, с немалым укором воззрилось на баламутящего воду хозяина городища:

– Ну, и чего ты тут расшумелся, старый хрен?!

Кожа водяницы, изрядно напитавшая за сотни лет колодезной водицей, забелела в утренней прохладе сотнями мелких, распаренных, словно в бане, морщинок.

– Ворожеца моего трогать не смей. Ежели он здесь у тебя вдруг помрёт, я твой колодец назавтра как есть грязью и коровяками засыплю. – Домовой Жилений был краток, неуступчив и суров.

– Ты что же, старый, совсем без присмотра одичал? Что в колодец попало, то мое! Таково всегда было и таково всегда будет! Хоть человеки попадутся твои, хоть животина ихняя, да хоть бы и из наших кто. Я в этом бочаге полноправная хозяйка! Что сама захочу, то с ним и сотворю, мне тут указа ни от кого нет! – Темная вода пошла рябью, в пустых прежде желтых глазах заплескалась старая, забытая сила.

– Да ведомо мне про то, не объясняй! Но вот я шепну нашей ведунье, а она человекам всем разнесет, что колодцы в Рудном Каменце все порченные и проклятые, и будут человеки за водицей на речку бегать, и скотину свою оттуда же поить, а бочаги твои, без притока водицы свежей, так быстро и запаршивеют. А уж с батюшкой-водяным на реке, я как-то о порядке договорюсь, даже в этом не сумлевайся.

Рассерженный домовой отступать от своих слов не собирался, все подворье ведуньи заходило ходуном, сруб колодца тоскливо скрипел сырыми бревнами.

– Себя ограничивать никому не дам! У меня таких колодцев по всей округе с полтора десятка будет. – Расстроено зашипев, уже спокойней сказала водяница. – Не ожидала я от тебя, Жилений, такого дурного к себе отношения. Четыре века ведь мы дружно жили, друг другу и вовсе не мешая, можно сказать, по-соседски...

– Но ты и меня пойми, красота, ворожец этот городищу нашему осторож от страшил пришлых творит, и на том живота своего совсем не жалеет! Пошто нам его губить? Если паучищи и ящеры эти пришлые, всех человеков в нашем городище на корню изведут, мы же без них тоже со временем зачахнем. – Домовой разгладил плетеные косицы на своей лохматой бороде, и стал лихо подкручивать усы.

– Ну, так уж прямо и красота… - Водяница по пояс поднялась над зеркалом колодца, и приподняв ладонями небольшую, но упругую грудь, внимательно вгляделась в свое размытое отражение в темной колодезной воде. – Ладно, считай, что уговорил ты меня, шиш языкастый... Не трону я твоего ворожеца, слово на том даю... А что, ежели он без моего участия, да в моем бочаге, вдруг Марене представится? Меня тогда винить сызнова начнешь?!

– Да что же я, Невена, по-твоему, совсем без понимания буду? – Разобиделся раскрасневшийся от таких девичьих видов домовой. – Я просто помощи у тебя по-соседски прошу, а так-то городская ведунья должна сама его выходить, – он то к ней живой пришел. А кто к ней живым доселе приходил, живым и уходил, по-другому покудова не случалось.

– Ведунья, да ведунья... Всего полтора века тут живет, а разговоров о ней, словно она берегиня какая. – Водяница поднялась над водою, на мгновенье явив красивое девичье тело, и встряхнув зеленой гривой волос, закуталась ими, как в кокон.

– Чем смогу я ему помогу, – пиявок на него болотных повешу, пусть они кровь порченную пока от яда очищают. А ты, борода, заходи ко мне впредь почаще, коли и впрямь не забыл, как меня зовут. Поболтаем с тобою, былое вспомним...

Глава 6. Гиблый поход.

Рудный Каменец. Терем городского посадника.

Глоточек меда.

Воимир проснулся от солнечного лучика, что настойчиво лез ему в глаза через сомкнутые веки. Теплый свет утреннего осеннего солнышка, разбиваясь об пиленые пластины горного хрусталя, коими было выложено широкое оконце, замостил разноцветными пятнышками радуги весь простор верхнего яруса богатого терема городского посадника.

В комнате было жарко натоплено, молодой ворожец лежал на широкой кровати, на перине, придавленный сверху тремя пуховыми одеялами и обложенный десятком пуховых подушек, левый бок почему-то мерз, а правый был согрет горячим, тихо сопящим во сне девичьим телом.

Ноги затекли, болела спина в пояснице и правый бок, язык распух, нос заложен, словно был сломан, и воздух из приоткрытого рта вырывался с легким хрипом.

– Смотри-ка, а ведь он проснулся-таки, бедолага приблудная, а то два дня пластом лежал на кровати, как упокоенный. Выходит, не зря с ним так долго возились. – Над поверхностью белой подушки задвигались черные пушистые ушки. – Ты меня хоть сейчас слышишь, ведьмак болезный?

– И слышу хорошо, и вижу ясно, охальница. – Тихо прошептал Воимир, стараясь не разбудить спящую рядом ворожею Стешу. – А куда же ты, Соня, сестренку свою, Шаю, подевала?

– Я же тебе баяла, баламошка, что он нас с тобой обязательно различит! – Восторженно пискнул другой тоненький голосок, и пуховое одеяло заходило ходуном. Две маленькие черные тени шустро проскочили в щель закрытой двери светлицы, и в соседней комнате что-то тяжелое с грохотом упало.

– Отвернись! – Взвизгнула проснувшаяся ворожея, полозом выскользнув из под одеял, и накинув поверх нижней льняной рубахи большой расшитый платок, метнулась навстречу открывающейся тяжелой двери. В дверях, чудом разминувшись с красной от стыда, как кумач, заполошной девицей, стоял радостный, хоть и порядком осунувшийся городской посадник.

– Ну ты как, ведьмак Воимир, по-здорову ли будешь? – Гудим Велемеевич откинул толстенные одеяла, и держал на весу бобровую шубу, помогая попасть парню руками в рукава.

– Пока еще живой, Гудим Велемеевич. Пока живой... – Рукава никах не поддавались, пальцы цеплялись за жесткий мех, руки ворожеца слушались плохо, в голове шумело.

– До отхожего места тебя довести?

– Сам дойду…

Пока голодный, изрядно отощавший за три дня ворожец, не умял за столом хорошую миску наваристой ухи и горшочек томленой каши с мясом, городской посадник не произнес ни слова. Как только женщины прибрали обильную снедь со стола, Гудим Велемеевич налил две чарки крепкого, остуженного в леднике меда, и одну из запотевших чарок придвинул бледному парню.

– Выпьем за твое крепкое здоровье, и за первую убитую тварь, мастер-ведьмак!

Горячий сладкий огонь, проскользнув опухшую глотку, пламенем сварожьим влетел в урчащий живот, вдохнув малую толику жизни в разбитое от коварной болезни тело.

– Да какой с меня ведьмак, посадник. Смех один... К гнезду паучищи уже ходили?

– А то как же! В тот же день отряд собрали и пошли. Из гнезда ее, окромя норы, ещё три хода отыскали, забили их сухим лесом, залили топленым жиром и спалили там все к шишам! Чуть водяная мельница не занялась, стены водой обливать пришлось. – Гудим Велемеевич с хитринкой усмехнулся в седую бороду, довольно покачав головой.

Стряпуха сызнова наполнила чарки, а ворожец подвинул к себе поближе пирожницу, на которой горкой лежали еще горячие, только с печи, румяные пироги: накрёпки, губники, курники, да калинники. Тело наливалось прежней силой, и только сейчас парень понял, как сильно оголодал.

– Жаль, что спалили. Поторопились... – Закусывая крепкий мед сытным курником, невнятно пробурчал Воимир. – Хотел сперва сам гнездо осмотреть. Да чего уж теперь...

– А чего ты там забыл, ведьмак? – После того, как парень поселился на ведьмацком подворье и притащил в городище убитую паучищу, Гудим Велемеевич стал относиться к Воимиру с заметным уважением.

– Панцирь второго пещерного паука поискать в норе собирался, яйца паучище ветром-то не надуло. Нам в храме сказывали, что после паучьей свадьбы, тварь женишка своего обычно убивает и съедает. Конечно, если он убежать от неё не успеет. – Ворожец невесело усмехнулся и махнул еще одну чарку, бледное лицо слегка порозовело.

– Панцири у них крепкие, даже меч не берет, ежели его отыскать, для доспехов мне пригодится. Селянам, опять же, все меньше беспокойства будет, коли известно станет, что второй паук по округе Рудного Каменца не бродит. Да еще я яиц паучьих лукошко хотел набрать, вот ведь незадача...

Посадник неожиданно переменился в лице, хмуро сдвинул седые брови и строго, как на неразумное дитё, посмотрел на Воимира:

– За гнездо согласен, – поспешили, оплошали, побоялись, – вдруг они скопом народятся, такую напасть извести непросто. А вот яйца паучьи тебе для какого баловства надобны?

– Запечь в костре собирался. – Ворожец смущенно улыбнулся, глядя на опешившего посадника, на исхудавшем лице блеснули крепкие зубы. – Нам наставники-ведьмаки сказывали, что запечённые в костре яйца пещерного паука вкусны необычайно, вот я и хотел проверить, правда это или байка...

Гудим Велемеевич в голос расхохотался, утирая выступившие на глазах слезы, косые лучи заходящего солнца падали через окошко на лубовые вощёные доски столешницы.

– Вот рассмешил, почище скомороха заезжего! Видать, знатный мед матушка Ружана на своих травах и живокорне делает. – Одобрительно хмыкнул раскрасневшийся городской посадник. – А давай еще по одной, Воимир!

Двери в сенях громко хлопнули, и в терем без стука, запустив с собой промозглый осенний дух, вошли ведунья с городским сотником, влажные от легкой уличной мороси. Сотник Судиша Чеславович был задумчив и хмур, ведунья напротив, светилась довольством, словно новенький серебряный рубль.

– Приятно, когда тебя в твое отсутствие, добрым словом не последние в городище люди поминают! – Шутливо кивнув на запотевшую серебряную чару и расставленные полные чарки, хохотнула матушка Ружана.

– А всего-навсего сделать нужно сделать годный мед на живокорне и рябине-черноплодке, да после этого его три раза перегнать. Я с вами тоже, пожалуй, с улицы угощусь. Плесни-ка мне с полчарки, Гудимушка.

– Мне тоже чарку налейте, вспомним тех соседей, кто сегодня к нашим богам ушел. – Тяжело опустился Судиша Чеславович на скрипнувшую лавку. Выпили до дна, выдохнули, помолчали...

– Кто опять? – Тихим, усталым голосом спросил городской посадник, с которого слетело веселье.

– Две девчушки малые на уборке ржи, отошли слишком далеко от сторожей по своим женских надобностям и пропали, только кровь на земле. И по ночи двое молодых ратников у Южных ворот сгинуло, Гудим Велемеевич. – Городской сотник смотрел угрюмо в пол, глаз своих не поднимал.

– Ну про девок мне понятно, то курицы совсем неразумные, а ратники-то наши как сгинули? Мы же четвертую ночь, за мытные деньги нашего городища, то теленка, то овцу, то козла за воротами поганому ящеру оставляем? – Гудим Велемеевич разливал с одной руки из серебряной чары, тщетно стараясь не расплескать питье, выдержанный мед уже бил в голову, плескался прозрачным золотом на полированные доски столешницы.

– Это я не досмотрел, посадник, моя вина. – Покаянно повинился городской сотник. – Четыре отрока из последнего набора в городскую стражу прошлой ночью решили без спросу на ящера ратиться, дурни бестолковые, позавидовали громкой ведьмачьей славе. Ящер двоих сразу разорвал, а двух подранков живыми оставил, возиться с ними не захотел, закинул за спину связанного телка, и в лес его уволок.

– То что ящера приманивать стали, одобряю, дело нужное, всё мне по лесам за ним не гоняться. – Ворожец Воимир, несмотря на свою общую слабость, после выпитого был на удивление трезв. – Но зачем вы земледельцев на уборку ржи выгоняете, если там покуда не спокойно, мне не ясно.

– А людей в Рудном Каменце этой зимой, ты мне толченой корой прикажешь кормить?! – Внезапно вскинулся расстроенный Гудим Велемеевич.

– Третий день как небо стоит без больших дождей, если мы сейчас жито не уберем, то от голода, уже на зимнее солнцестояние горожане десятками умирать начнут, а к весне, так и вовсе сотнями! Из умелых охотников у нас лишь каждый пятый живой остался, и те, кто остались, в лес соваться опасаются, живота лишиться боятся. Купцы нынче... Эх, да ладно, спать я пойду, уже вечереет! Завтра утром сядем, наши думы горькие думать...

– Купцы обычно к этому сроку к нам в городище на торг свои обозы с товаром приводили. К нам зерно везли, репу, масла, ткани, скотину разную гнали. От нас меха, железо, олово, медь, посуду из бронзы, ну и конечно, серебро в слитках. – Тихо объяснил ворожецу Судиша Чеславович, глядя на раскачивающуюся, как на ветру, сгорбленную спину уходящего городского посадника.

– Великий торг всегда по осени на погосте в Рудном Каменце был, десяток купцов свои большие обозы к нам приводили. А в эту годину, совсем никого нет, знать на лесном княжеском тракте неспокойно, вот и опасаются купцы...

– Они не опасаются, Судиша Чеславович. – Перебил ворожец городского сотника с невозмутимым спокойствием. – Они все мертвы. Говорил же я тебе в первый день, как до городища добрался, – на княжеском лесном тракте, четыре разоренных обоза, и ближайший богатый торговый обоз от Рудного Каменца всего в двух днях пути пешим. Смекаешь, к чему я клоню?

– Ты же сам сказываешь, что обозы разоренные, а на княжеском тракте огромный ящер лютует. Из-за чего нам жизнями рисковать-то? – Удивился сотник, коротко переглянувшись с ведуньей Ружаной, молчаливо внимающей застольной беседе.

– Так обозы ящером разоренные, а не татями разбойными. – В свою очередь удивился Воимир. – Ящер зерно и репу не привечает, часть подвод разбиты, конечно, но перегрузить товар на целые, это дело нехитрое и недолгое. Мне в подмогу десяток городских стражников нужен, которые вместо возниц пойдут, и столько же лошадей-тяжеловозов, повыносливей.

– Ага, чтобы ими ящера на лесном тракте подкормить, а то он поди там оголодал в одиночестве и запустении. – Пробурчал городской сотник с притворной беззаботностью, снова наполняя чарки.

– Послушай-ка, Судиша Чеславович! – Стал горячиться уже слегка захмелевший от крепкого меда ворожец. – Про то я сам знаю, а что не знаю, то наперед угадываю, – обучен как должно. Скажи мне лучше прямо, дашь ратников и лошадей, чтобы торговый обоз в Рудный Каменец привести? Или сомневаешься во мне?

– Глупо мне было бы в тебе сомневаться, после того, как ты на закорках забитого пещерного паука в городище приволок! Я без малейших колебаний и вопросов вверяюсь твоему искусству, Воимир, и твердо надеюсь, что ты и с этим делом справишься. Да вот только... – Сотник запнулся, подбирая верные слова, и повернулся к городской ведунье:

– Поведай, матушка, когда наш ворожец полностью от хвори оправиться?

– Думаю, не сегодня, так завтра. Крепок он здоровьем, даже удивительно, мы со Стешкой наверняка были уверены, что Воимир седьмицу на перинах проваляется, а поди ж ты! – Ружана достала из своей сумки небольшую фляжку, искусно выточенную из рога сохатого, и катнула ее парню по столешнице:

– С этой фляжкой будь очень осторожен, в ней зелье целебное из яда паучищи, который мы с мешочка под панцирем сцедили. По две-три капли поутру разводи в чарке с колодезной водой и выпивай, через седьмицу будешь полностью здоров.

Как выпьешь, горло и язык на какое-то время онемеет, но это не страшно, так и должно. Коли разведёшь в чарке разом больше десяти капель, то мне тебя опять исцелять придётся. Пойду я уже до дому. Проводишь меня, Судиша?

– Отчего же не проводить? – Городской сотник, покачиваясь, поднялся, и крепко хлопнул ворожеца по плечу, наклонился. – Завтра к этому разговору обязательно вернемся! Без Гудима Велемеевича обсуждать важные дела в городище невместно. Но я твою задумку полностью поддерживаю, Воимир...

Рудный Каменец. Подворье ведьмака.

Коловерша Соня.

Почувствовав в светлице чье-то явное нетерпеливое присутствие, ворожец задул горящую свечу и продолжил неторопливо перебирать содержимое в своих переметных сумах, – предстоящий поход должен всего в два-три дня уложиться, а лишние вещи можно и дома выложить.

– Селяне Рудного Каменца по всему городищу сплетни разносят, что ты теперь на ведьмацком подворье полноправный хозяин? – Из темноты угла шагнул маленький шерстяной комочек, и ворожец без труда узнал ершистую и бойкую на язык коловершу Соню.

– Именно так Гудим Велемеевич при встрече молвил. – Чуть пожав плечами, степенно ответил Воимир.

– Раз городской посадник так сказал, то ты хозяин ведьмацкому подворью и есть! У него слова с делами не расходятся... А ведомо ли тебе, хозяин, что в доме этом два свертка прежним хозяином припрятано, – малый да большой? – Маленькая гостья нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, словно ее мучила какая-то тайна.

– Откуда мне знать? Я здесь лишь вторую ночь на постое. – Показано безразлично снова пожал плечами парень, не желая выдавать своего явного интереса, и продолжая в полной темноте рыться в переметной суме.

– И зачем же это ведьмак Хорс Полуночник эти свертки от глаз чужих припрятывал, наверное, что-то ценное в них сокрыто, не иначе... – Размышляла вслух коловерша, искоса поглядывая на ворожеца и рисуя ножкой на половице круги.

– А ты, стало быть, знаешь, где эти свертки припрятаны? – С трудом сдерживая смех, чтобы часом не обидеть пушистую нечисть, спросил Воимир.

– Конечно знаю! Разве от меня что-то на подворье утаишь? – Оживилась коловерша Соня, возбуждённо запрыгав на месте. – Знаю, да только сама достать не могу! Хозяином дома положено, хозяину дома и брать, у нас с этим очень строго, не забалуешь.

– А мне сказать сможешь, где свертки припрятаны?

– Ну, наверное, смогу... – Хитро прищурила огромные желтые глаза коловерша, почесав коготками шерстку на животике.

– Чего хочешь за большой сверток? – Присев на корточки рядом с черным шерстяным комочком, радушно улыбнулся ворожец, приступив к обязательному в таком случае торгу.

– Рупь!

– А за малый сверток?

– Тоже рупь!

– А чего, булыня дворовая, других цен у тебя никаких нету?

– Другие цены, может и есть. – Рассудительно заметила Соня, возбужденно меряя маленькими шагами просторную светлицу. – Но ведь рупь, – это же рупь!!!

– И ведь, не поторгуешься с тобой... – Проворчал Воимир, развязывая плетеный шнурок на кожаной мошне, и покопавшись в нем, протянул маленькой коловерше новенький серебряный рубль, на одной стороне которого был отчеканен профиль Великого князя, а на другой, – молот грозного Сварога.

На личике Сони отразился неимоверный восторг, она тихонько улыбнулась, показав маленькие острые зубки, и осторожно приняла из рук ворожеца блестящий, даже в темноте, рубль.

– А за малый сверток прими от меня вот это. – Воимир протянул впавшей в счастливый столбняк коловершечке полную пригоршню серебра и меди. – Здесь разных монет куда больше, чем на рубль!

– Ну уж нет! – Бережно поглаживая рубль, забавно фыркнула носиком коловерша Соня. – С такой деньгой иди в корчму или на торг, а мы на настоящий рупь с тобой договорились! Большой сверток ведьмака Хорса Полуночника на конюшне закопан, прямо под коновязью, но отрыть его можно только тогда, когда конь в конюшне стоит, к коновязи надежно привязанный.

– Да как же я его отрою, коли любые кони даже шагнуть на подворье опасаются, а не то, что в саму конюшню зайти?

– То не мои заботы! – Беспечно ответила коловершечка, и зажав серебряный рубль подмышкой, засеменила в дальний угол. – Когда еще один рупь раздобудешь, зови меня, и слишком долго не тяни, хозяин...

Рудный Каменец. Городские конюшни.

Балуй.

Огромная городская конюшня. рассчитанная на полторы сотни лошадей, была забита под завязку, да так, что еще и на подворье конюшенном пришлось коновязи и навесы обустраивать. Со всех окрестных деревень и заимок, селяне бежали от разгулявшихся тварей под защиту частокола и ратников в Рудный Каменец, и если переселенцы просто вставали на постой у родичей и знакомцев, то с размещением лошадок и скота было посложнее.

Назубок знающий каждое городское подворье Судиша Чеславович, сразу потянул за собой Воимира в дальний угол большой конюшни. Тягловые лошади гнедой, пегой. и серой масти, тут были как на подбор, – с короткой мускулистой шей, сухими, крепкими, мохнатыми ногами, широким крупом, сильные и рослые, с тяжелыми, словно у матерого сохатого, копытами и густой гривой. Рядом с этими могучими работягами, невзрачный конюший Агний-заводчик просто терялся.

Главный конюший городища был худой, невеликого роста, легкий на ногах и очень шустрый. Длинная, в пояс, борода и редкие волосы с проседью, а сами усы снежно-белые, как иней, и только косматые, сильно отросшие к старости брови старика, оставались угольно-черными.

Лицо Агния Заводчика, темное от постоянного нахождения на солнце, прорезанное глубокими, крупными морщинами, могло казаться неприветливым, если бы не голубые глаза, в которых давно поселилась смешинка. Конюший, умудренный жизнью, полный естественного достоинства и острый разумом человек, сразу смекнул, кто к нему пожаловал, и расцвел доброжелательной улыбкой:

– Здрав будь, Судиша, давненько мы не встречались!

– И тебе долгих лет, дядька Агний! – Степенно пробасил городской сотник. – Вот, с ведьмаком к тебе пришел, Воимиром из Грустины, нам на завтра десяток тяжеловозов нужно, упряжью для десяти подвод навьюченных, а конюхами при них мои ратники пойдут.

– Как же, как же, наслышан... – Главный конюший подошел вплотную, и с видимым одобрением снизу вверх рассматривал Воимира. – Сам прийти к тебе собирался, ведьмак, да ты лежнем лежал, на руках мужики носили, словно дитя малое... Я чего спросить тебя хотел, Воимир. А не уступил бы ты мне своего гнедого жеребчика? Ладный ведь трехлетка, жалко такого собакам на мясо пускать, как ты собирался, а нам в табунах кровь освежать нужно.

– Это им-то ты собрался таким красавицам кровь освежать? – Хмыкнув, ворожец уважительно погладил гриву неторопливо жующей душистое сено могучей пегой лошади.

– Почему же именно этим? Это тягловые лошади, они из рудников породу и уголь на камнедробилку возят, которая на той же запруде, что и водяная мельница стоит.

На последнюю большую войну с Дикой степью даже сам Великий князь подъемных и ломовых лошадок для своего войска у Рудного Каменца закупал, я породу тяжеловозов со всем тщанием блюду, у меня здесь лучшие крови намешаны. У нас же в городище, и тех лошадок, которые под седлом ходят, тоже немало, вот к ним в табун твоего гнедого и пристрою.

– Можно и уступить для такого дела. – Рассудительно ответил ворожец Воимир. – Не думал я, что в северном городище и окрестностях такое многочисленное поголовье лошадей, да еще и по разным табунам разбитое.

– Тесно им тут, бедолагам. – Городской конюший был бледен, от бессонных ночей покраснели глаза, резче выделились морщины на иссушенном ветрами, морозами и солнцем лице. – Скоро хворать станут, родимые. В конюшнях лошади только ночевать должны, а жить им нужно вольготно и с ежедневным выгулом, коли дела никакого нет.

Незапертая воротина соседнего загона приоткрылась, и оттуда выглянул жеребец, с любопытством потянувшись чуткими нордрями к Агнию Заводчику. Конь был необыкновенно красив, высокий, повыше в холке любого тяжеловоза на городской конюшне, с чисто-белой шерстью по черной коже и карими глазами. Он был заметно изящней и стройнее остальных ломовых лошадей, если эти слова вообще были применимы к жеребцу, размером со взрослого зубра.

– Кто это у тебя, старче? – Растеряно выдохнул ворожец, разглядывая коня, которого невысокий главный конюший гладил по морде. едва до нее дотягиваясь.

– Белорожденный конь, кличут Балуем! Очень редкая масть, еще жеребчиком его на Южном торгу Грустины у торговцев с Дикого поля прикупил, породу хотел улучшать, да видно зря прикупил, он малой совсем был, а я сослепу полные стати жеребчика и не рассмотрел. – Со смесью гордости и грусти поведал парню старик, запуская пятерню в густую гриву.

– А почему же зря? Конь – редкий красавец, и нравом, сразу видно, что весьма крут. – Неподдельно удивился Воимир, с восхищением разглядывая жеребца, который только в холке был чуть ли не с ворожеца ростом.

– Так-то оно так, но есть у животины и веские недостатки, – на тонину ног погляди, явно недотягивает, спина у него слабовата, да окорок у жеребца не так сильно развит. – Рядом с белогривым Балуем, маленький сухощавый старик казался еще меньше, в накинутом на плечи, видавшем виды красном кожухе, – кафтане, подбитым овечьим мехом.

– Конь сильный и крупный, но не тяжеловоз, не рабочая него порода. Такой кровью, наследственные крови наших трудяг разбавлять, только портить. С обычными лошадками его сводить тоже не дело, эту породу нельзя кормить соломой, жмыхом и отрубями, давать нужно лишь сено и зерно, а где же его напасёшься на всех, того зерна, особенно по нынешним временам.

Его бы славному витязю под седло, или воеводе ратному. Да на Балуе даже князю было бы выехать не зазорно, но кто сейчас его возьмет, боевого коня сызмальства выгуливать нужно, с пониманием. Хороший жеребец, четыре года ему всего, в самую силу входит, но впрягать себя в подводу не дает, а нравом так горяч, что верхом на нем никто ездить до сих пор не отважился...

– А давай, старче, махнем твоего Балуя на моего гнедого? Если твой белорожденный не тревожный и не пугливый, то мне такой конь пригодится, знаешь ведь, в чём мое ремесло.

– Ха! Это он то, – да пугливый? Когда Балуй вожаком на выпасе табун водит, мы лошадок даже не охраняем, Балуюшка прошлым летом двоих волков насмерть стоптал. А что, ведьмак, давай махнемся! Если конь с тобою хотя бы из конюшни выйдет, тогда забирай! – Хитро улыбнулся городской конюшенный, потешаясь над парнем. – Только как ты его прокормишь, Воимир?

– Да знаю я, дядька конюший, где для такого красавца-жеребца зерна навалом навалено.

– Это где же? – Сразу навострил уши бодрый старичок.

– Да тут недалече, на одном мрачном ведьмацком подворье! – Усмехнулся ворожец, и бесцеремонно похлопал ладонью по морде, ошалевшего от такой наглости, белоснежного жеребца.

Возмущенный конь резко махнул лобастой головой на крепкой шее, таким ударом иного человека и с ног можно было сбить, но ворожец лишь весело оскалился, поднырнул под белую бархатную морду, у обхватив руками сильную шею жеребца, что-то успокаивающе зашептал ему на ухо.

Когда Воимир наконец отпустил Балуя тот сначала недовольно фыркнул, но потом заинтересованно покосился на ворожеца блестящим карим глазом, и ткнулся влажными ноздрями в поясную сумку, где парень заранее припрятал зеленые яблоки и большой ржаной сухарь.

– Поладили, значит. Вот ведь как оно бывает! Расскажи мне кто со стороны, не поверил бы... – Только и развел растерянно руками главный конюший.

– Молодец, ведьмак, знатно ты порадовал старика! Теперь начинай понемногу выводить Балуя, а сам при нем всегда рядом будь. Поить води коня сам, но пока только на поводу. Через седьмицу поставим жеребца на выстойку с вечера до утра, погоняем его потом до первого пота, – и снова на выстойку, а затем, если боги дадут, начнешь выезжать уже по-настоящему.

Ты же верхом на нем ездить собираешься, а так у Балуя сойдет лишний жир и мышцы окрепнут. Потом ты еще месяц будешь постоянно за ним ухаживать, и все, – он твой будет навеки, настоящего хозяина у него доселе не было. Здесь меня ожидай, пойду я, пожалуй, седло тебе подберу, если на нашей конюшне седло такой величины отыщется...

Глава 7. Хлопоты и сборы.

Рудный Каменец. Городской детинец.

– Чего ты не весел, Судиша Чеславович?

Кроме городского посадника и ведуньи, что-то старательно подсчитывающей по амбарным учетным книгам, в большом гостевом зале никого не было, и сотник вздохнул с облегчением, разговор предстоял непростой, не для лишних ушей.

– Да все мне покоя не дает этот клятый поход, ведь если на огромного ящера они наткнуться, да скопом не сладят, то городище останется без ведьмака-недоучки и десятка самых умелых городских ратников. А заменить их мне некем, и так отроков неразумных в ополчение ставить приходиться, дабы мастеров от работы не отвлекать.

Это я еще про одиннадцать добрых животин не упоминаю, которые, по предстоящей голодной зиме, что нас ожидает, и в общий городской котёл с голодухи пойти могут.

– А почему одиннадцать-то? Я же вам только на десяток лошадей из городской конюшни разрешение давал. – Укоризненно глянул на своего старого друга Гудим Велемеевич.

– Да ворожец наш неугомонный, у дядьки Агния-конюшего на своего гнедого жеребчика умудрился Балуя выменять, стадо быть, теперь одиннадцать. – Усмехнулся в усы городской сотник, представляя, какие сплетни теперь пойдут гулять по Рудному Каменцу.

– Чудо чудное! Да этот норовистый конь, кроме Агния-конюшего, к себе никого не подпускал, только что конюхов, – помыть, накормить и шкуру почистить. Непрост Воимир оказался! Ну, теперь народ в городище еще спокойней спать будет, наш Балуй даже Хорста Полуночника не привечал, хотя ведьмак к нему не раз с угощением подкатывал. – Посадник покосился на погрустневшую ведунью, и продолжил:

– Меня, Судиша Чеславович, в Рудном Каменце посадником выбрали не потому, что я самый умный, и не оттого, что по жизни удачливый. Просто я всегда прислушиваюсь к людям, которые в своем ремесле сведущи, иногда, даже через свою гордость ради дела переступая.

И скажу тебе сейчас очевидное, – окромя ворожеца Воимира и нашей ведуньи, в этих дивных тварях никто в Рудном Каменце не разбирается, их это ремесло, и поперек слова мастера лезть не стоит. А ты что по делу скажешь, матушка Ружана?

– Даже если мы все зерно с полей нынче соберем, хотя я и в этом сильно сомневаюсь, потому что селян теперь за частокол только силком загнать можно, зима и весна для нас будут очень непростыми. – Оторвалась от амбарных книг хмурая ведунья.

– Припасов у городища лишь треть от того, что было в амбарах по прошлой осени. Без этих припасов Рудный Каменец будет голодать, а по зимнику к нам купцы никогда торговые обозы не приводили. Пускай ворожец едет добро с лесного тракта собирать, не мешай ему, сотник...

Рудный Каменец. Подворье кузнеца.

– Ишь ты! Быстро же ты оклемался, ведьмак Воимир, ну говори, с чем пожаловал? – Насупившись, проворчал Твердята, но любой давно знающий его человек сказал бы, что кузнец гостю искренне рад, и ворчит лишь на показ.

– И тебе здравствовать, мастер-кузнец! – Не обиделся такому неласковому приему ворожец. – Мы в поход через пару дней по лесному княжескому тракту собираемся с городскими стражниками выступить. Хотел тебе одну безделицу отдать, щит себе заказать покрепче, прошлый-то в негодность пришёл, и чтобы ты мне ростовое копье отковал из целого куска доброго железа, с дужкой упора посередине.

– Так у тебя же круглый пехотный щит был, он даже удары секиры держит! – Возмутился кузнец Твердята. – Лучший щит из своих запасов выделил. Каплевидные более хлипкие... Могу целиком из железа щит тебе отковать, но как ты его ворочать в схватке будешь? Сам же сказывал, тебе подвижность важнее, чем защита.

– А ты панцирь с пещерной паучищи на малый щит возьми! Я его твоим мечом так и ни разу и не пробил, хотя семь раз, с разных сторон, крепко по нему приложился, никакая кольчуга бы таких ударов не выдержала, я уверен. – Усмехнулся своим недавним воспоминаниям ворожец.

– Покуда я паучище с одной стороны три лапы не срубил, и к ней под самое мягкое брюхо не подлез, не сладил с тварью. Я точно помню, на ее панцире даже глубоких засечек на не оставалось, хорошая основа для щита будет.

– Не может такого быть! А ну-ка, покажи мне меч. – Недоверчиво пробурчал мастер-кузнец, протянув руку. – Хм... И в правду, меч выщерблен, словно им по граниту рубили, а ведь я его не из самой плохой стали выковал. Силушкой тебя боги не обидели, ведьмак Воимир, нечего сказать.

– Только к отрочеству я такую силу набрал. – Смущённо пожав плечами, ворожец вернул оружие в ножны. – Так куда тушу пещерного паука утащили?

– Куда, куда… К отхожей яме его и оттащили, как ведунья с ворожеей с твоей паучищей возиться закончили, сразу и утянули. Смердела она шибко, на весь Ремесленный конец, кто такое терпеть долго будет?

– А где ваша яма отхожая находится, я бы туда за панцирем паучищи сходил, очень нужной вещью может оказаться.

– Без тебя как-нибудь обойдусь, не лезь не в свое дело. Я сам схожу, и панцирь из туши вырублю, а потом к Дарко-кожемяке его отнесу. Мастер панцирь выварит и почистит, да может еще чего дельного присоветует, он со всякими коровьими копытами, да рогами сохатого, поболе моего за свою жизнь поработал. – Твердята вошел в кузницу, примеряясь, какой из топоров с собой прихватить.

– Лучше покуда чем-нибудь полезным пока займись, Воимир, а ко мне ближе к закату приходи, посмотрим на этот паучий панцирь, и копье тебе какое-нибудь по руке подберем. А я уже по той мерке настоящее оружие ковать буду. Что за безделицу ты мне отдать хотел?

Ворожец молча протянул мастеру-кузнецу открытую ладонь, на которой лежал грязный обрывок шерстяной ткани, умело связанный из красных и зеленых ниток. Твердята осторожно взял в руки маленький цветной обрывок, бережно его расправил, сложил, обернул в чистую тряпицу и спрятал в один из безразмерных карманов кожаного фартука.

– Где ты это взял, ведьмак? – Мастер-кузнец требовательно всматривался в безмятежное лицо парня, на скулах заиграли желваки.

– Около норы пещерной паучищи, с обломанного сучка рябины снял. – Повел широкими плечами ворожец, не отводя своего взгляда.

– Стало быть, именно эта тварь мою Чернавушку и селян наших на водяной мельнице порешила?

– Больше некому. Ее гнездо прямо под мельницей находилось, никакого другого хищника паучища в свои охотничьи угодья допустить не могла, больно ярая.

– Лады, коли так. – Злым торжеством сверкнули глаза Твердяты. Мастер-кузнец неумело поклонился ворожецу, было заметно, что гнуть спину он не привык. – Пойду я тогда, эту страшилу на последок своим тяжелым топором попотчую! Меч свой на наковальне оставь, выправлю лезвие и наточу как должно, вечером заберешь. Негоже такому знатному умельцу с щербатым железом в ножнах ходить...

Окрестности Рудного Каменца. Пахотные земли.

Северная осень, в ожидании затяжных дождей, ранних морозов и первого снега, была удивительно щедра. На золотых полях покрикивают откормленные кедровки и перепела, краснеют полянами брусничники, пеньки и березы густо осыпаны опятами, в тихих лесных озерах ночами плещется рыба, а красавцы-кедры сами сбрасывают шишки-паданки.

Прекрасным, ярким осенним ковром раскинулись засеянные поля и большие поляны средь хмурого хвойного леса. Тут и там, среди еще не побитой ночными морозами зеленой травы желтели невысокие холмы спелой ржи и пшеницы, как будто бы руки человеческие посеяли их повсюду забавы ради, просто для услады глаз. По берегам небольших ручьев и речушек, да по заболоченным низинам, стеною стояла душистая, по пояс, трава. Привольно здесь было всегда и стадам, и табунам на выпасе, но нынче на выпасах было пустынно.

Сейчас стояло самое благодатное для севера, и удивительно изобильное время года, в лесу полно дичины и грибов, налились красными гроздьями рябинники, нанесли сладкого меда в пни и колоды дикие пчелы. Вот только не видать было охотников, ягодников и бортников, а многочисленные натоптанные дорожки и тропинки, проложенные среди засеянных полей, заросли и укрылись густой зеленью.

Куда ни кинешь взгляд, – лепятся одно к другому небольшие пахотные поля, цепляясь за каждый кусочек, с немалым трудом раскорчё́ванной плодородной земли. Уже успела созреть не только неубранная ко времени рожь, но даже и золотая кормилица-пшеница, и около каждого поля бережно расчищено место под зерновой ток.

Четверо землепашцев, – трое еще не набравших силу отроков во главе со стариком Хотеном, споро расчищали возле пшеничного поля зерновой ток и мастерили из палок и старых тряпок пугала, а шустрые малые пацаны расставляли эти пугала по соседним полям. На поспевшее зерно, которое осыпалось с колосьев от от малейшего ветерка, уже зарились птицы, а богатым урожаем землепашцы с крылатыми грабителями делиться не желали, самим не хватало.

– Деда Хотен! Деда Хоте-е-е-ен!!!

Пронзительный испуганный детский крик вспугнул с зерновых полей стайки пирующих ленивых воробьев и перепёлок. Побросав все дела, встревоженные землепашцы, продираясь через густые кусты и тяжело дыша, вывалились на соседнее ржаное поле, где застали замершего в ужасе мальца, а в паре десятков сажен перед которым, лениво поднимался с прогретой земли огромный ящер.

Длинное, покрытое грубой, иссиня-черной кожей, сильное тело, толстенные, почти как столбы городского частокола, ноги, заканчивающие пятью увенчанными крепкими когтями пальцами, были расположены по бокам от тела, а не под ним, как у всех животных. Ящер слегка помахивал мощным хвостом, как игривый щенок, его вытянутая морда прижималась к земле, и между коротких и острых зубов из приоткрытой пасти выскальзывал длинный раздвоенный язык, словно пробуя воздух на вкус.

– Бранко! Как крикну, хватай малых с собой и бегите к городищу без оглядки к Южным воротам, а там сразу стражников о ящере упредишь. – Горячо зашептал внуку дед Хотен, стараясь ни громким словом, ни неосторожным движением своим, не злить ящера.

– Деда, а как же ты...

– Цыть, щеня! Будешь ты мне ещё слово поперек говорить! Сделаешь, как я велел, и мамку с батей за меня крепко обними.

Ящер тихо зашипел, да так, что всех пробрало дрожью до костей, и неспешно поковылял в их сторону, извиваясь при ходьбе телом, словно полоз. Ростом в холке он был по грудь взрослому человеку, и несмотря на внешнюю неуклюжесть, каждый шаг его был не меньше мерной сажени.

– Бегите, Бранко!!!

Старший внук деда Хотена закинул на плечо, замершего от страха, словно зайчонок, перепуганного мальчугана, и вместе с товарищами, громко упреждая об опасности других детей, бросился в кусты. Ящер, увидев, как ускользает добыча, ускорился, и из под его лап полетела земля с вырванными кусками дёрна.

– Велес-батюшка, укрепи руку мою... – Землепашец выхватил висящий в петле на поясе топор, но выщербленное лезвие лишь скользнуло по грубой чешуе, и на голове старика сомкнулись крепкие челюсти...

Облако пыли, поднятое небольшим конным отрядом на проселочной дороге, еще не успело осесть, как ворожец Воимир, соскочив с рыжего мерина и кинув поводья одному из городских стражников, не медля, читая следы на земле, как открытую книгу, пересек небольшое пшеничное поле, и углубился в густые кусты черемухи.

Гудим Велемеевич, Судиша Чеславович, и десяток лучших городских ратников Рудного Каменца, спешиваться не торопились, и через медленно оседающую пыль, внимательно оглядывали окрестности. Наконец дождавшись приглашающего взмаха рукой от Воимира, воины спешились, оставили двух стражников стеречь лошадей и, тревожно озираясь, побрели через поле.

– Здесь, на краю ржаного поля, старая лёжка ящера, несколько дней он на это поле ходил. – Ворожец ходил по полю, объясняя городскому посаднику, что произошло.

– Чуть левее, где брошенное чучело валяется, малец на поле выскочил, и соляным столбом застыл, кричал, наверное. Из кустов, прямо напротив вас, землепашцы проломились, схватили мальчонку и бежать. Ящер кинулся, вон дорожка распаханная, старик пытался его остановить, я топор его брошенный нашёл, крови на лезвии нет, либо дед ударить не успел, либо шкуру твари не пробил.

– А ящер что, на этом поле, как медведь в ягоднике валялся? – Веселин Буслай, десятник городской стражи, растеряно оглядел примятые ржаные колосья на большом потравленном поле.

– Валялся, да не по той причине. Медведь на ягодниках катается, чтобы свой звериный запах отбить, а ящер на сухое поле из сырой чащобы погреться вылез, кровь у ящеров холодная, вот они на солнышке полежать и любят.

– Почему так мало крови? – Хмуро поинтересовался городской сотник.

– А с чего бы ей взяться? – Удивился вопросу ворожец, для которого привычки ящера были так же понятны, как привычки его коня. – Небольшую добычу, – овец, подсвинков, людей, маленьких жеребят и телят, ящер даже не рвет зубами, а сразу заглатывает, нередко живьём.

– Да уж, небольшую добычу... – Невесело протянул Судиша Чеславович, опасливо поглядывая в сторону леса. – Так ты нам сказывал, Воимир, что та тварь, которая на лесном княжеском тракте лютует, побольше этого ящера будет?!

– Много больше, сотник. Там и вовсе крупная тварь бродит, я про такую только в старых былинах читал.

– Что дальше будем делать, ведьмак? – Городской посадник, от всех навалившихся на него бед, заметно стал сдавать здоровьем.

– Хватит уже смертей, Гудим Велемеевич! – Сказал, как отрезал, ворожец, потемнев лицом. – Заприте всех селян Рудного Каменца в городище, и дождитесь, пока мы с охотниками ящера этого не изведем, а то урожай вам без большой крови не собрать. Этого ящера мне добыть по силам!

С походом по лесному тракту нам тоже медлить нельзя, когда опять пойдут дожди, а после ударят морозы, то мешки и корчаги с подводы на подводу не перегрузишь, их даже топором будет не вырубить, только ежели по весне. Но прежде, я на эту тварь настоящую охоту устрою, есть у меня одна задумка...

Рудный Каменец. Подворье ведьмака.

Конский денник на ведьмацком подворье, в отличии от тесного стойла в городской конюшне, был хорош, и даже Балуй, поначалу придирчиво и недовольно фыркающий в незнакомом месте, после тщательного осмотра просторного, в три сажени в длину и в две сажени в ширину, своего нового жилища, остался доволен. Денник был сколочен не на страх, а на совесть, из колотых дубовых досок, и мог выдержать не только вес опирающегося на стенки могучего коня, но и таранный удар впавшего в бешенство взрослого зубра.

Копна душистого сена в углу, полная зобница остывшей колодезной воды, большое открытое лукошко крупной соли, – все указывало на то, что коню здесь рады и его ждали. В нетерпении постукивая копытом по теплому, глинобитному полу, выстеленному сухой соломой, белоснежный красавец-конь внимательно присматривал за тем, как Воимир щедро отсыпал в ясли с полпуда дробленного овса, после, заглянув в хитрющие карие глаза своего нового друга, добавил сверху немного ячменя.

С лица ворожеца не сходила лукавая улыбка, когда он вспоминал разочарованные лица своих соседей и охочих до сплетен горожан, столпившихся на улице в надежде посмотреть, с каким трудом новый городской ведьмак попытается затащить на свое подворье очередную упирающуюся испуганную лошадь.

Неясно, что тому было причиной, то ли буйный нрав нового коня Воимира, то ли тот случай, что духи места его приняли, но белогривый жеребец даже ушами тревожно не прядал, когда зашел на ведьмацкое подворье, и сразу потянул хозяина к запасам зерна, на конюшню.

Убедившись в том, что Балуй не скучает, ворожец присел на корточки около коновязи, и достав нож, стал втыкать его в в мягкую землю, стараясь отыскать тайник, подсказанный забавной коловершей Соней. На седьмой раз нож уперся во что-то твердое, и Воимир, разрыхлив землю с помощью ножа, достал узкий и длинный, в полтора локтя, завернутый в плотную кожу свёрток.

Когда в конюшне со скрипом затворилась дверь, из-за составленных горкой тяжелых кадей с зерном засеменил к Балую домовой Жилений, а из копны душистого сена, на густую белую гриву прыгнули смешливые ушастые коловерши, которые стали расчесывать длинные светлые волосы зубастыми деревянными гребнями, и заплетать их в разновеликие косицы.

– Ну вот, наконец-то в ведьмацкой конюшне приличный комонь завёлся. – Бубнил радостный домовой, поднимая смирному жеребцу большие копыта и придирчиво осматривая подковы на предмет какого изъяна.

– Вот ведь напасть! Животина справная, а пятый год в большом городище без хозяина маялась, это где же такое видано, совсем обмельчали людишки на северах! Ну ничего, ты не тревожься, чистая душа, хозяин тебе нынче толковый попался, ты за нашим городским ведьмаком присматривай, а мы уж за тобою присмотрим, не обидим. Всё по-честному, у домового по-другому не бывает...

Рудный Каменец. Подворье кузнеца.

Наблюдать за работой мастера-кузнеца было одно удовольствие. Воимиру нравилось смотреть, как Твердята отбивал молотом поковку, под летящие брызги окалины, рубил топором еще горячую заготовку на прутки, скручивал их щипцами в раскалённые косицы и снова с натугой отковывал, перемежая слоями железо разной закалки.

В седом кузнеце словно жила частица истинного пламени мудрого Сварога, бога-творца, бога-ремесленника, Великого кузнеца, и уставший за день от хлопот парень, присевший на какой-то ларь в углу большой кузницы, даже немного загрустил. Своих родителей он не знал, воспитываясь сиротой при Великом храме Сварога, но если бы ему выпало выбирать себе отца, то он бы выбрал мастера-кузнеца.

Крепкого, цельного, словно отлитого из чугуна по большей мерке, уважающего других только за их реальные дела, и всегда готового сменить свой молот на секиру, если в дом постучалась беда. Закончив работу, Твердята положил поковку в неглубокую яму, плотно прикрыв ее крышкой, и, вздрогнув от неожиданности, удивленно уставился на неподвижного ворожеца:

– Воимир! Да ты давно ли здесь сидишь?

– Уже давненько, мастер. Просто не хотел тебе под руку лезть, ты ведь под мой заказ эту поковку отбивал?

– Конечно, под твой. - Усмехнулся мастер-кузнец. – С легкой отмашки Гудима Велемеевича, у меня нынче других заказов нет, покуда ты в чём-то нужду имеешь.

Твердята устало обтер чистой тряпицей лицо, тщательно вытер руки, и достал, прикрытый чехлом из толстой бычьей шкуры, панцирь пещерного паука, – треугольный, со сглаженными углами, усеянный острыми шипами, каждый из которых, высотою был в пару вершков.

– Паучий панцирь очень крепкий и руку не оттянет, тут спора нет. – Проворчал мастер-кузнец, крутя в своих огромных мозолистых ладонях покрытый редкими колючками, толстый, но удивительно легкий, вываренный в котле и высушенный над жаровней панцирь гигантского пещерного паука. После долгого кипячения, бурый прежде панцирь, стал ярко-рыжего цвета с красными разводами, а острые черные колючки блестели, словно их покрыли лаком.

– Кожемяки сказывали, что когда они панцирь в большом котле выварили, он намного мягче стал, Дарко даже железный гвоздь в него для пробы легко вколотил, зато теперь, когда панцирь остыл, я этот гвоздь и щипцами вытащить не в силах.

Думаю, коли его над жаровней медленно прогреть, то может панцирь и гнуться начнет, как мне надобно, тогда и толк из этой чудной поделки какой-то будет. Пробовать надо... Как тебе ремни на этот щит крепить?

– Само собой, – под полный хват, но еще хочу, чтобы на вытянутой руке щит держать сподручно было. С внутренней стороны лучше не кожу, а валяную шерсть пустить, так мне сильные удары отбивать проще станет, главное, чтобы она не намокала. – Не раздумывая, скороговоркой выдал ворожец, словно готовился к вопросу.

– Поучи меня еще, грамотник! – Мастер-кузнец посмотрел на Воимира, как на дитё неразумное. – Я подбой в конопляном масле выварю, даже сыреть не будет, не то, что мокнуть. Шипы костяные убрать? Непросто это, но если панцирь прогреть, могу попробовать их зубилом стесать.

– Зачем пустую работу делать? – Пожал плечами ворожец. – Мне они мешать не будут.

– А тебя не засмеют с таким-то щитом, ведьмак? – Вдруг совсем по-доброму улыбнулся парню вечно чем-то недовольный Твердята.

– Некому будет смеяться, мастер-кузнец...