Воровка Его преосвященства

Пролог

— Запереть все черные выходы! — зычный голос начальника охраны отразился от старых серых стен, улетая ввысь к чердакам четырех башен.

Я сжалась в комок и одернула подол грязного платья так, чтобы носки черных старомодных туфель оказались прикрыты. На фоне таких же грязных шкафов, старых сундуков, обломков мебели и килограммов чистой, без примеси, пыли можно было затеряться, на что я искренне и рассчитывала.

— Поймать вора! — гневный мужской крик со двора, куда выходило узкое окошко чердака, заставил вздрогнуть. Ну же, чертовы слуги, убирайтесь уже!

Живот неприятно холодили металлические углы тяжелой книги, спрятанной между грудью и коленями. Сжавшись еще компактнее, так, чтобы ни единым жестом не выдать себя охранникам, мечущимся по двору замка, я тихо подползла к узкой бойнице. Так и есть: двор похож на встревоженный муравейник, в который злые мальчишки потыкали палками.

Бух-бух-бух! Массивные двери хлопали, не переставая, рассказывая мне о том, куда рванула мелкая прислуга, переполошенная внезапным происшествием. Тонкий перестук каблучков — горничные попрятались в своих комнатах. Нервный бег с тяжелым подскоком на каждом третьем шаге — старенький бухгалтер-счетовод спешит запереться в каморке, выделенной ему хозяином замка, чтобы при проверке оказаться на месте, как честный гражданин. В том, что проверка будет, не сомневался никто. Едва слышный визг и возбужденный говор — мелкие поварята гурьбой кинулись на соседний чердак, чтобы с высоты птичьего полета наблюдать, как суетятся взрослые, потерявшие редкий артефакт.

— Сини, — тихий голос прошептал в щель под дверью. — Сини, ты там?

Я промолчала, распластавшись на полу под окном. Никто не сможет открыть эту дверь, если засов закрыт изнутри, значит, ее точно будут взламывать при проверке. Но если убедить проверяющих, что дверь закрыта снаружи — все разобьются в поисках нужного чердачного ключа.

— Сини, в комнате не осталось места. Твою койку заняла Диса, как всегда забравшись на покрывало в туфлях. Ты не серчай на нее, ладно? Сини, не высовывайся, пока пропажа не отыщется, тетушке Фаи попадет, если тебя обнаружат.

Еще бы! Нелегальная служанка, местная оборвашка, прибившаяся в замок на рабских кабальных условиях, работавшая за еду и койко-место у туалета, просто не может существовать в замке столь благородного и высокопоставленного лица. Но что оставалось бедной тетушке Фаи, женщине с огромным сердцем и не последним положением на кухне, когда заморенная грязная девица на коленях умоляла дать ей работу?

Оформить официально меня не успели, да и не стали бы. Во-первых, до конца испытательного срока оставалось два с половиной месяца, во-вторых, оборвашка без рекомендаций и внятного социального положения просто не имела права работать в светлом замке. Приходилось трудиться вчерную, стараясь меньше показываться на глаза экономке и больше узнавая местность.

— Я пойду к остальным, пока мадам экономка меня не хватилась. Если тебя найдут, скажи, что ты новая истопница, ведь нельзя работать горничной без официального устройства. Сини, я припасла нам немного моркови на ужин, — заговорщицкий шепот удалился от двери.

Жаль, эту морковь Зуре придется съесть самой. Оно и правильно, от девочки остались одни глаза — борьба среди прислуги за общий котелок похлебки и пару жалких караваев велась нешуточная. Вряд ли она предполагает, что именно я стала причиной общего переполоха, но лучше бы ей не вспоминать о вечно голодной Сини, растворившейся в воздухе вместе с хозяйским артефактом.

Сняв грязный от пыли чепчик, я затолкала его поглубже под сундук в надежде, что найдут нескоро. Светлые крашеные пряди взвихрились тонкими кудрями, обрамляя мое чумазое лицо. Четыре минуты до побега.

— Догнать преступника! — под звуки охотничьих рожков хозяин замка открыл погоню.

Кавалькада эскорта вскочила на коней, спешно выстраиваясь в ромбовидное построение. Восемь… Нет, десять человек галопом пронеслись по опущенному мосту, азартно стараясь догнать утекшего вора, покусившегося на хозяйскую ценность. Три минуты до побега.

— Сейчас мост подымут, ворота запрут и за нас примутся, — тихонько провыли за стенкой.

Местное мелкое поварье, набранное из таверн и кабаков, не отличалось храбростью и верностью хозяевам, а потому каждый закономерно опасался спроса за булку, уворованную с господского стола, проданную под шумок серебряную вилку или вылаканный самогон.

Две минуты.

— Ай, не каркай, — досадливо повысил голос предводитель поварят Атаман — почти совершеннолетний пацан, ставший верховодом мелких. — Дай бог, не примутся, а коли тряхнут, отпирайтесь до последнего, не казнят.

— А ну как сложат по нам серебряный костер, — проскулили в ответ.

— Дурак! Серебряную печь только по другорянам топят, а нам-то чего бояться? — шикнули на него остальные. — Уж господин знает, что слуги его местные.

Мороз против воли пополз по коже. «По другорянам». Надо же, как завуалированно и этично. Могли бы выражаться прямо — по еретикам. Одна минута.

Никогда и ни за что я больше не вернусь в этот замок, полный грызни, голода и тихих подвальных драк. Надо же было так возжелать денег, чтобы добровольно сунуть нос в пристанище людей, жгущих иномирян на кострах?

Алчная вы, мисс Сини, лишь бы заработать побольше и унести подальше. А как сказочно все начиналось.

Глава 1

— Вы неправы, профессор! — я вскинула руку поверх голов однокурсников, возмущенно глядя на лектора.

— Так-так, и в чем же я неправ? — белозубо усмехнулся старенький преподаватель.

— Кот не был в суперпозиции. Он был однозначно жив или однозначно мертв, просто экспериментатор этого не знал.

Соседка по парте толкнула меня локтем в бок, призывая помолчать, но во мне кипело возмущение. Не люблю я неопределенности!

— Если я положу в ящик апельсин так, чтобы этого никто не видел, и предложу окружающим угадать, что лежит в ящике, — от их предположений апельсин не изменится. Он не превратится в банан или в мяч, он останется апельсином. И даже атом радиоактивного вещества повлиял на ход эксперимента однозначно, просто это знание не было доступно Шредингеру.

— Все дело в том, Литвинова, что вы изначально используете формулировку «жив или мертв». Как бы вы ни старались, вы не сможете обогнуть это предположение, не сможете однозначно утверждать, сдохло ли животное или продолжает жить, пока не убедитесь в этом эмпирическим путем.

— Но формулировка не повлияет на жизнедеятельность животного, — возразила я, упрямо нахмурив брови. — Так и вы не можете утверждать, что копия нашей Вселенной существует в иных измерениях, какими бы свернутыми они ни были.

— Тогда докажите это, — хмыкнул мужчина. — Откройте ящик и покажите нам всем, что в нем нет ни одной параллельной вселенной.

— Бремя доказательства лежит на утверждающем, — фыркнула я.

Аудитория одобрительно загудела. Еще бы! Эдак мне придется доказывать, что и бога не существует, а ведь руками в небо не потычешь и к зрению не призовешь — завалят трансценденцией и умозрительностью, как огород навозом.

— А я воспользуюсь властью сотрудника и вашего преподавателя, — хитро покосился на нас профессор. — К следующей паре, студентка, будьте добры подготовить краткий доклад обо всех существующих теориях параллельности миров и краткий анализ аргументов «за» и «против».

Серьезно? Я должна заниматься этой чушью вместо того, чтобы готовиться к паре по вышмату? Язык мой — враг мой!

Уныло сложив тетрадь и ежедневник в сумку, я хмуро поплелась вслед за группой, досадливо кусая губы. Допустим, книги Хокинга у меня есть, теорию космических струн знаю неплохо, а все остальное придется изучать дополнительно. Несправедливо! Хотя закономерно, мало кто решался спорить с самым принципиальным и чудаковатым преподавателем института.

— Антонина Николаевна, можно мне уйти с пары?

Полненькая преподавательница правоведения отвлеклась от планшета, удивленно глянув на мое сумрачное лицо. Сдвоенное «право» дарило беспрепятственную возможность покинуть университет аж на три часа раньше, но строго тайком, чтобы в конце семестра Антонина качала головой и вопрошала, что же с энергетиками не так, если гражданские права их не интересуют. Отпрашиваться лично было не принято, но я не люблю сбегать.

— Что-то случилось?

— В стоматологию надо, зуб мудрости удалить, — пожаловалась я на коварный рудимент.

— Ах, Литвинова, Литвинова, чуть было не спросила, какие зубы мудрости в ваши-то восемнадцать, — улыбнулась преподавательница, покачав головой. — Ладно уж, идите.

Да, мои восемнадцать были давно. Несмотря на первый курс, я гораздо старше сокурсников, решив получать второе высшее образование очно в мои-то неприличные двадцать четыре. Кто же знал, что муниципальное управление и менеджмент меня совершенно не заинтересует? Управленцев пруд-пруди, а хороших физиков-энергетиков еще поискать.

Планы приходилось строить на бегу, прощально кивнув охраннику на входе и спешно набрасывая пальто с шарфом на плечи. Октябрь в самом разгаре, бабье лето задержалось на югах, поэтому осень куражилась во всю, осыпая прохожих романтичным листопадом и коварно пряча лужи под багряно-желтым слоем недавно зеленой листвы. Сейчас запрыгну в подъезжающий троллейбус, доберусь до кольца, а оттуда сайгаком в поликлинику, пока в регистратуре не скопилась очередь из тех, кому «срочно надо».

— У меня проездной, — помахав перед носом кондукторши розовой карточкой, я бросила сумку на свободное сидение. Фу-у-ух, успела.

— Кобыла здоровая, а туда же, студентка, — проворчала под нос королева общественного транспорта, разворачиваясь внушительной грудью к входящим. — Куда с тележкой в троллейбус?!

Надо было ехать на машине. Стартер барахлил со вчерашнего вечера, Влад обещал отвезти в сервис, но денек бы откатала моя ласточка без диагностики, а вечером я бы сама ее отогнала на станцию техобслуживания.

— Я записана к стоматологу на два тридцать.

Молоденькая девочка-администратор пощелкала мышкой, распечатала карточку и суховато проинформировала: «Восьмой кабинет. Доктор слегка задерживается, оплата после приема».

И все-таки это бред. Если в условных инопланетян я охотно верю, ибо планет в космосе не счесть, то параллельные миры выглядят совершенно нелепо. Кто-то утверждает, мол, они находятся вне четырех измерений, а потому мы не можем привязывать их к физическим законам Земли, и осознать их существование не в силах, но давайте-ка мыслить рационально: все возможные измерения должны быть обоснованы законами природы. Или не природы в привычном понимании, но иметь причину возникновения, характеристики и механизм работы.

Все перечисленные факторы просто обязаны быть взаимосвязаны. Даже привычные нам длина, ширина, глубина и время взаимосвязаны напрямую, так как непосредственно опираются на законы физики, биологии и химии. Следовательно, существуй параллельный мир, в нем должны властвовать свои законы и свои измерения, дополняющие или противоречащие привычным нам мерам. Логично? Абсолютно.

Но эти измерения должны основываться на специфике окружающего пространства, например, на физических законах мира. Следовательно, параллельный мир при иных измерениях должен иметь собственные законы физики, которые в глобальном смысле могут существовать сами по себе и зависеть от положения мира в окружающем пространстве, то есть во Вселенной. Это снова отсылает нас к тому, что всевозможные иные миры — это другие планеты со своими обитателями, а не что-то тотально непостижимое и неизвестное.

— Литвинова. Литвинова! — рассерженная медсестра тронула меня за плечо. — Ваша очередь!

— Куда? — ахнула какая-то бабка, сидящая на кушетке перед кабинетом. — Она же позже меня пришла!

— Э-э-э, — мы с медсестрой одинаково недоуменно уставились друг на друга. — У вас запись на какое время?

— Как ить на какое? С полудня тут сижу, очереди своей дожидаюсь. Когда ваш доухтор меня примет-то?

— Женщина, у нас только по предварительной записи, — занервничала девушка. — Вы записывались на прием?

Бабка медленно начала багроветь.

— Нелюди! Пожилой женщине помощь оказывать не хотят, пока молодые прошмандовки толпами по врачам бегают! Ну, я вам тут сейчас устрою…

***

Забежав домой, я первым делом швырнула сумку в угол.

— Поликлиника платная, а настроение испортили, как в бесплатной!

Грязные ботинки сиротливо остались валяться около входа, блестя свежими каплями грязи. Потом почищу, сейчас горячий чай с брусникой, пирог с корицей и новостная лента. И никаких склочных бабок!

— Живая очередь у нее, — в душе свербело негодование. — Такая же живая, как эта старушенция, одной ногой в могиле.

Телефон пиликнул входящим вызовом и с гудением пополз по столу, норовя поцеловаться с полом. Черт, даже чаю заварить не успела.

— Алло! Да, Влад, уже дома. Нет, ничего хорошего! Не удалили, представляешь? Врач не приехал! Меня медсестра хотела в кабинет завести, подготовить, а там эта калоша старая влезла, все переругались… А стоматолог вообще не изволил явиться!

Плеснув кипятка к заварке и пообещав оставить кусочек пирога жениху, я отнесла поднос с богатством в гостиную, отодвинув с журнального стола провода, батарейки и инструменты. Своей мастерской, увы, не было, тащить работу в спальню Влад запретил, так что чаю придется соседствовать с литиевым аккумулятором. Многострадальный зуб намекнул, что в городе много больниц, но его корчеванием мы займемся завтра.

Тэк-с, что у нас по телевизору нынче крутят?

— Порча на вас! Вижу марево черное вокруг головы, — громогласно раздалось на всю квартиру.

О, пойдет. Доза смеха не повредит, но хорошую комедию по кабельному днем с огнем не сыщешь. И незачем, если второсортная передача про экстрасенсов обеспечит юмором.

— Неужели Татьяна порчу навела? — глазки блеклой актрисы волнительно округлились. — Она мне всю жизнь завидовала!

— Да-да, именно она.

Нц, кто ж так допрос ведет? Ответ никогда не должен закладываться в вопрос, чтобы не подсказывать допрашиваемому. Непрофессионалы, честное слово.

— Это потому, что я ее на повышении обошла и теперь получаю большую зарплату?

— Конечно, сразу видно, что она завидует вашей карьере! — ясновидящая протянула трясущуюся руку и ткнула в лоб несчастной жертве черномагического произвола.

Ха-ха, эта бабуся сама вообще что-нибудь умеет? Так у нас даже на экзаменах «платников» не тянут на тройку: ни в новом универе, ни в старом.

— Ой, посмотрите, нет ли какого сглаза, — просительно заканючила актриса, утирая крокодильи слезы русой косой. — А то у меня жених расклеился: работу потерял, пиво стал пить и по вечерам только еды просит да ласки женской. Никак сглазили его через меня?

Да ты что? Свят-свят-свят! Неужели прямо-таки сглазили беднягу, что он, подобно тюленю, просит только жрать да пить? Уж не после того, как ты повышение получила и денег стала больше в дом приносить? Какое удивительное совпадение, надо же.

Ладно, шутки шутками, а мне еще доклад по параллельным вселенным делать, следующая пара послезавтра. Но для начала еще раз пробегусь глазами по электросхеме и проверю, где там едет моя печатная плата, заказанная на небольшом частном заводе.

Влад шутит, мол, посадят нас с подобными экспериментами. А я даже не уверена, что у меня получится. Небольшой черный прототип, купленный в охотничьем магазине, был симпатичным, но ужасно маломощным — всего на три ватта! А мне хотелось собрать что-то свое, стоящее, хотя бы вдвое мощнее, а лучше — втрое, и о классном эргономичном корпусе не забыть.

— Что, дружочек, грустно смотреть, как рядом рождается Терминатор в мире электрошокеров? — я покрутила в руках магазинный прибор. — Не переживай, все равно его из дома легально не вынесешь, так что по-прежнему честь сопровождать меня на улицах выпадет тебе.

Купленный друг довольно затрещал, стоило нажать на кнопку. Всегда любила смотреть, как маленькие синие молнии бегают между усиками-контактами. Наверное, глупо ласково обращаться к частям электротехники, но есть в ней что-то живое, родное… И совершенно неизведанное.

— Я тебе батареек прикупила, — в руку легла запечатанная пачка. — Ну-ну, я знаю, что ты можешь заряжаться от сети, но и батарейки не абы какие, а дорогущие. Кстати, давай-ка тебя зарядим.

Воткнув штекер в гнездо, я подтянула поближе удлинитель, брошенный под стол. Неудобно бегать с паяльником к розетке, в самом деле, пришлось протянуть электричество прямо к рабочему месту. Провод немедленно потеплел.

— Ты чего? — я недоуменно спросила у шокера.

Блок питания, подключившись к сети, внезапно начал греться, будто получает не двести двадцать вольт, а все пятьсот. Сломался, что ли? Но ведь только что-то работал.

— Эй, малыш, что случилось? Нет, не умирай, не оставляй меня одну, — иронично хмыкнув, щелкнула кнопкой включения. Что? Еще горячее?

Молнии поскакали по вторичной обмотке катушки, треща и завывая громче обычного. Ерунда какая! Надо выключить прибор, вынуть вилку из розетки и еще раз проверить.

— Ай! Блин, что за фигня? — небольшая молния куснула меня за палец.

Щелкнув кнопкой обратно, я недоуменно уставилась на заряд и не думающий гаснуть. Вырывающееся электричество прыгало туда-сюда, будто стремилось выбежать за рамки привычного и сбежать в неведомые дали. Я перепугалась не на шутку.

— Твою ж налево! — вскрик вырвался против воли.

Пучок молний взвихрился вверх, изогнувшись, точно змея, и впился в мои руки, вынудив закричать от боли.

Не успела я отшвырнуть рехнувшийся шокер, как в глазах потемнело, стол ринулся навстречу и за секунду до разбитого носа батарейки в руках раскалились, плавя кожу.

Доигралась с электричеством, мать. Инстинктивно вскинув руку, я зажмурилась, проваливаясь в болевой обморок. Сейчас как грохнусь на посуду и…

Удар в лоб вышиб дух и сознание, мгновенно подарив облегчение.

Глава 2

— Па-а-а-аберегись! — зычный вопль ворвался в мои уши, возвращая способность слышать.

Приоткрыв глаза, я увидела собственные ноги, согнутые в коленках, обтянутые старенькими домашними джинсами. Ткань здорово поистрепалась, стала мягкой и комфортной, из-за чего штаны ушли в домашнее пользование, радуя меня комфортной посадкой и еще рабочим замком-молнией. Только холодно в них, ужас!

— Холодно? — замерзшие губы едва шевелились, выпуская облачко пара.

— Берегись, дура! — рявкнули сбоку, и какой-то доброхот пинком перекатил меня по замерзшей земле.

Земле? Где мой ламинат, еще год назад положенный на заказ? Так вот почему мне холодно: земля вокруг застыла, подернувшись инеем, вымораживающим мне почки, кости и задницу. Меня упрямо катили куда-то, как колбаску, хорошо, что в этот раз руками.

— Что происходит? — мне казалось, что вопрос логичный, но пихающий меня мужик самого запечного вида с жалостью влепил мне подзатыльник.

— Допилась до беспамятства? Чтоб ничего не чувствовать, что ли? Дык попросила бы у мамки траву какую, под ней из койки на снег не убежишь.

— Снега нет, — машинально ответила я, поднимая голову.

— Твоя правда, не балует нас бог снежком в этом гóде. Но ты все равно на дороге не валяйся, затопчет стража и не спросит, как зовут. Чай, дворничихе без радости тебя с мостовой-то соскребать.

«Бога тоже», — вяло подумалось мне, но вслух я, конечно, этого не сказала. Несмотря на собственную рьяную атеистическую позицию, взгляды других людей я умела уважать.

— Кажется, меня ударило током. Где ближайшая больница? — зубы стучали, отбивая чечетку, но рядом виднелось белое здание, в котором наверняка можно согреться и получить помощь.

Неужели кто-то нашел меня в квартире и вызвал скорую? Нет, тогда бы они наверняка занесли меня сразу внутрь. Может, электричество у соседей вырубило, и они меня сюда привезли? Почему тогда не донесли?

— Чавой? — мужик почесал волосатое ухо, сдвинув задрипанную шапку набекрень. — В больницу тебе, говоришь, надо? Чешется али бубоны уже вспухли?

— Какие еще бубоны? — волосы встали дыбом.

— А, ударили тебя? Дык к мамке бы своей сразу шла, она бы травки заварила примочки делать. Куда ударили-то? Навродь синяков не видно.

Видимо, у этого кадра трава — ответ на все случаи жизни. Так, на фиг странные беседы. Руки-ноги чувствую, нужно подниматься и самой двигаться до больницы, пока не окочурилась. Если ток мне и не повредил, то обморожения сто процентов не хотелось.

— Ты руки-то разожми, девонька, — ласково попросил кадр, помогая подняться. — Покраденное нельзя держать в ручках так цепко, сразу видно, ценное стибрила. Мне проблем без надобности, а другие могут заставить делиться.

Я покосилась на свои пальцы, намертво вцепившиеся в электрошокер. Другая рука будто срослась с батарейками, не желая их выпускать. Шнур зарядки одиноко болтался по стылой земле, как тонкий хвост.

— И мусор свой подбери, нечего грязь раскидывать, — мужик ткнул пальцем под ноги.

На земле сиротливо валялись детали моего детища, будто спасатели сгребли со стола все, до чего дотянулись, и распихали мне по карманам, так и увозя в больницу. Бросать их здесь нельзя, поэтому, кое-как разогнув фаланги и положив батарейки в карман, я нагнулась, сграбастала имущество и, шатаясь, посеменила к врачу.

— Куда? — рявкнул он, хватая меня за плечо.

— Пустите, — в голове зашумело от резкого крика, глаза все еще не проморгались, размывая картину вокруг. — Мне надо в больницу.

— Замерзнешь, дура, пока до сиротского лазарета доберешься! Он же на другом конце города, оглашенная. Ты, случаем, не юродивая? Взгляд больно дикий.

— Сами вы… Какой конец города? Вот же госпиталь.

— Точно юродивая, — мужичок скорбно почесал затылок. — Али не отсюда? Здание совета за лазарет принимает, вот рехнулась!

— Уваж-ж-жаемый, — холод пробирал до костей. Когда успело так похолодать? — Тогда вызовите мне скорую, пожалуйста, или такси до больницы, я вам потом на карту переведу.

Мобилки с собой нет, но что-нибудь придумаю. Однако внезапный помощник вовсе не торопился доводить спасательную операцию до конца и вытаращился на меня, будто я ему канкан станцевала. Даже попятился слегка, если глаза не подводят. А подводили они знатно, потому что городская улица вместо закономерного асфальта и многоэтажек проявлялась постепенно. И мне крайне не нравилось то, что я видела!

— Бред, — слова сами слетели с губ. — Что за деревня такая?

Вместо обычных домов мегаполиса повсюду, как грибы после дождя, вырастали двухэтажные теремочки, деревянные и украшенные в стиле тысяча девятисотых годов. Ну, знаете, когда царская власть почти кончилась, а на ставнях по-прежнему деревянные вензеля выпиливают. Единственным каменным зданием на ближайший визуальный простор являлось то, что я приняла за больницу, а мой собеседник назвал «зданием совета». Райисполком, что ли?

— Из деревни ты выбралась, раз за языком не следишь, — обиделся мужик. — Не смей называть Парницу деревней.

— Парницу?

— Тю, совсем мозги пропила, — присвистнул он. — Уже не помнишь, куда приехала? Эх, юродивая, Парницу во всем королевстве знают, здесь самый большой колокол отлит и заутрени с вечернями бьет.

— Э-э-э-э, ладно, — обижать мужчину не хотелось.

Вокруг куда-то спешили люди, кутаясь в тулупы и платки, где-то слышался стук молота, а прямо перед нами…

— Это что, лошадь?

— Это конь, дурища. Что за деревня такую дурепу породила, что мерина от лошадки отличить не может?

Как гордая обладательница подержанного «мерина», я выгнула бровь. Пусть не новый, но свой, а лошадей я только на картинке видела.

— Ты срам-то прикрой, — посоветовал мужичок. — Пока со мной стоишь, никто не тронет, только мне до дому бежать надобно, жинка ждет. А у тебя вся задница в обтяжку, приключений на нее соберешь — до конца жизни лечить будешь, если в переулке по голове не дадут.

— Подождите, а можно мне…

— Ить, не вздумай! — замахал руками он, на всякий случай отходя подальше. — Жинка у меня баба строгая, как прознает, что с молодой кралей якшался, все космы тебе повыдирает. А мне ж жалко тебя, дуреху, по-людски. Ну, бывай, да под копытами на дороге больше не валяйся.

— Можно мне позвонить?!

— Звонит звонарь на колокольне, а тебе никто разрешит! — крикнул мужик на бегу, спешно удаляясь вверх по улице.

Буквально вверх, будто одна часть теремков стояла выше, чем другая, расположившись на небольшой горе. А я осталась стоять одна, обнимая себя за плечи, в домашней футболке, которая ни черта не грела. По ощущениям на улице около пяти градусов, а то и весомый ноль, раз иней покрывает землю. Но как же, блин, я тут оказалась?

— Извините, женщина, можно мне позвонить? — кинулась я к ближайшей тетке в овечьем полушубке, едва поймала ее любопытный взгляд.

— Свят-свят! — мелко отмахнулась она. — Побирухам не подаю, бесстыдница, и не проси.

— Да мне в скорую позвонить! Или в полицию! — взвыла я ей вслед.

Дурные какие-то селяне, честное слово. Как меня вообще занесло в эту деревню, где Москва и почему тут все одеты, как на Масленицу — в валенках, платках и тулупах с козьими шапками?

— Вызовите полицию, пожалуйста, — перехватив за руку какую-то девицу в дубленке, я заглянула ей в глаза.

— Тятя! — взвизгнула малахольная. — Она меня трогала, тятя!

— Кто тебя трогал? — за спиной истерички нарисовалась квадратная морда с отросшей щетиной. — Это пугало?

— За руку меня схватила, представляешь! Демона вызвать предлагала!

— А может, стражников на тебя вызвать, а? — недобро усмехнувшись, квадратный мужик протянул руку, намереваясь схватить меня за шкирку.

— Да хоть военных, — облегченно вздохнула я. — Вызывайте, уважаемый.

Пусть документов у меня с собой нет, но местный участковый точно разберется, куда я попала и что происходит.

— Стража! — громко заорал мужик с непонятным предвкушением. — Стража, сюда!

И чего его дочурка так скалится? Я бежать от полиции не намерена, у них наверняка есть в отделении телефон, даже если это самое отсталое село в стране. Может, еще и интернетом поделятся, чтобы такси из этого Подмосковья вызвать или билет на автобус взять. Вряд ли меня увезли дальше, а вот кто и зачем — разберемся вместе с полицейскими.

Из-за угла белокаменного здания показались двое мужчин, перед которыми неторопливые прохожие расступались, а иные и вовсе стремились убраться из поля зрения. Я облегченно выдохнула, быстро прогоняя в памяти полное имя, дату рождения и пересказ случившегося. Только странные тут полицейские, неужели им теплую форму не выдали? Даже без фуражек.

— Стража, сюда! — замахал свободной рукой мужик, удерживая меня за воротник.

Один из полицейских обернулся и потряс рукой, в которой было зажато… копье. Ой, мамочки!

Глава 3

— Дебош, значит? — многозначительно переглянулись местные представители закона, переложив копья из правых рук в левые.

Натуральные копья! С такими, видимо, стрельцы дозоры несли, а может, и дружина воевала. Откуда они откопали этот раритет в двадцать первом веке?

— Дочку мою за руки лапала, — прогудел взволнованный папаша. — Алька, подь сюда, покажи господам стражникам, куда она тебя хватала.

— Я просто попросила о помощи!

Стражники еще раз подарили друг другу многозначительные взгляды и развернулись ко мне тулупами. Я инстинктивно прикрыла руками грудь, обтянутую футболкой, и с легким раздражением уставилась на представителей закона. Какой еще дебош?

— Голая почти, — прокомментировал один, смотря мне куда-то в пупок.

— Буйная, — вынес вердикт второй. — А казематы у нас не растягиваются.

— Да что за чушь?! — от злости чуть не топнула ногой. — Я не знаю, как оказалась в этом месте, меня ударило током дома, очнулась уже на тротуаре. Мне нужен осмотр врача, в конце концов.

— Нужен, — добродушно усмехнулся мордатый страж. — Лекарь тебе и впрямь нужен, особливо тот, что головы ножовкой вскрывает.

— С нами отправишься, девка. Не повадно впредь будет честных мисс трогать. А вы, мистер, за дочерью лучше смотрите, чтобы не лапали ее всякие. Ладно девка, а коли б хлопец на ее месте был?

Да ну на фиг! Они всерьез решили принять меня в отделение как сумасшедшую дебоширку, а не как пострадавшую? Да, футболка осенью выглядит странно, но я же объяснила ситуацию! Будто не правоохранительные органы, а… Стоп. Мистер?

— Я не могу пойти с вами, — настороженно сообщила я, делая шаг назад. — Меня ждут.

— В сторожевом корпусе дождутся, — захохотал второй, окидывая меня маслянистым взглядом.

Кажется, пора уносить ноги. Понятия не имею, где я и почему люди тут себя так странно ведут, но внутреннее чутье вопит, что идти куда-то с двумя здоровыми вооруженными мужиками — не лучшая идея, даже если они тут местные стражники. Хотя, кроме копий, у них при себе ничего, никаких отличительных знаков и экипировки. Вероятно, их лучшим сопровождением являются подобострастные взгляды прохожих, а не внешняя атрибутика. Тем более с такими никуда ходить не надо!

— Бежать задумала, хулиганка? — качнувшись вперед, мордоворот попытался схватить меня за руку. Я отпрыгнула.

— Не поймите меня неправильно, господа стражники, но не следует девице одной с двумя-то мужчинами разгуливать, — в тон им ответила я, пятясь все дальше и дальше.

«Законники» не торопились, видно, не считали меня способной сбежать от них. Или тут просто беспрекословно подчиняются страже? Досадно для них, я местных правил не знаю.

— Мы не обидим, мышка, идем с нами, — тон левого стражника стал совсем нехорошим, с легкими нотками грубой пошлости.

— А если не пойдешь, так мы сильнее.

— Очень жаль, господа, очень жаль. У меня есть крайне неотложное дело! — выпалила я, развернулась и кинулась наутек.

Быстрее, быстрее! Улица скользила, в домашних тапочках было холодно, но попасть в местное отделение уже совершенно не хотелось, если там такие обитатели. Мимо проносились дома, шарахались люди, сзади нарастал топот и улюлюканье, а я старалась пореже дышать, чтобы голова не кружилась от переизбытка кислорода. Надо же, какой в деревнях чистый воздух.

— Стоять! — проорали сзади, и топот начал неумолимо приближаться. — Стой, пока на острие не насадил!

«Дай вам волю, вы на другое острие насадите», — грубо подумалось мне, но мысль показалась крайне справедливой и дельной. Вряд ли тут церемонятся с бесхозными девушками, раз даже обычный прохожий принял за проститутку.

— Простите, — толкнув в спешке какую-то тетку, я поддержала ее за локоток, чтобы матрона не рухнула на твердую землю, и поскакала дальше.

— Шпанье! — возмутилась женщина. — Куда стража смотрит?! А-а-а-а, вот вы где, голубчики. А куда ж вы зенки пялите? Тьфу, да разве там есть на что посмотреть… Лучше б на меня пялились!

Я слушала ее на ходу, кидаясь направо в проулок. Дорога сузилась, запетляла меж заборов и неогражденных домов, оставалось бежать, не обращая внимания на леденеющие ступни. Это точно не Подмосковье и не деревня в регионе. Ни одной машины! Да что там машины, ни одного более или менее современного строения, даже таксофонов, как в селах, нет.

— Стой, дура, отморозишь самое ценное! — мужики не оставляли надежды поймать меня.

Страшно подумать, что в их глазах такого ценного я могу отморозить. Сердце колотилось, по венам бежал адреналин, и азартные мысли мелькали на ходу. Выходит, не отморожу, а наоборот, согрею, так что выкусите, чурбаны нелогичные! Что будет, когда я, мокрая от пота, остановлюсь и наглотаюсь холодного воздуха, старалась не думать.

Внезапно какое-то смутное подозрение забилось на подкорке, и мозг потребовал остановиться, оглянуться и задать логичный вопрос. Подождите, извилины, чуть позже, сейчас время ног.

— У нее в руке какое-то оружие! Обгоняй, заходи слева, — прорычали сзади, и погоня резко приблизилась.

Выходит, раньше меня догоняли вразвалочку, а сейчас товарищи правоохранители заволновались и решили охотиться на странную полураздетую дичь всерьез. Черт!

— Да отвяжитесь от меня, — отчаянно бормоча, я шарила глазами по домам, ища, куда бы приткнуться. Как назло, улочка была одна, без дополнительных переулков, нырнуть вбок и затаиться было негде.

— Эй, девка! Поворачивай сюда, — в одном из заборов открылась щель, и небольшая рука призывно махнула.

Обрадовавшись помощи, я, не раздумывая, в три прыжка достигла щели и втиснулась в нее, умудрившись даже не застрять.

Бах! Тяжелый стражник врезался в забор за моей спиной, но чужая рука уже тянула меня вглубь участка, впрочем, не к крыльцу дома, а в обход.

— Спасибо! — легкие рвало от воздуха.

— Не люблю законников, — пробормотала низкая женщина довольно бомжеватого вида, но с золотым браслетом на запястье. — На Костяную улицу выйдешь и тикай подальше, хучь к себе, а хучь из города.

— А вас-то не заметут? — на язык против воли полезли жаргонизмы.

— Не посмеют, — непонятно хмыкнула она, буквально выталкивая меня в забор с другой стороны от стражи. — Только не воображай лишнего, не тебе помогаю, просто гниды с копьями жизни не дают, так что шиш им, а не девка. Хоть мне и чужая.

— Поняла.

Перед глазами плыло от бега, пришлось выкарабкиваться из дыры наощупь, сложившись чуть ли не вчетверо. Мать моя физика, где же я оказалась?

Оставшись на улице одна и поймав на себе недоуменные и опасливые взгляды прохожих, я оглянулась вокруг и поняла, что с этим местом не так. Ни одного электрического столба. Вообще. Ни фонарей, ни проводов, даже подростков, уткнувшихся в смартфоны на ходу, нет. Твою налево…

— Ты чего наделал? — с невольной дрожью в голосе я подняла психованный электрошокер на уровень глаз. — Я в коме, да? У меня галлюцинации. Потерялась в чертогах собственного разума, оказавшись в неожиданном кошмаре современного человека, — нет достижений цивилизации. Ну спасибо, дружок.

Слезы застилали глаза, хотелось закричать и ущипнуть себя побольнее, чтобы очнуться. Есть ли вообще выход из этого кошмара?

Впереди показалось полуразрушенное деревянное здание с разбитым каменным крыльцом, на которое чья-то небрежная рука свалила кучу шерстяного тряпья. Ступни замерзли так, что отказывались двигаться, поэтому пришлось преодолевать метры на чистой силе воли.

— Вот и попила чайку, — еле слышно пробормотав, я уселась на кучу, сунув ноги в самую гущу тряпья, и тихонько заплакала.

Глава 4

Когда слезы превратились в соленые кристаллики, а руки заледенели окончательно, я приняла решение. Мне нужна помощь. Хоть малейшая: информация, тепло, возможность вернуться домой или очнуться, если предположение верно. Последнее в идеале, конечно, но чем черт не шутит?

— Пойдемте, тряпки, вы уходите со мной, — выбрав из тканевой кучи более или менее приличную шерстяную накидку, я укуталась в нее по самое горло, а на голову намотала драный платок.

Выгляжу, как бомжиха, но уже не как беглянка с показа экстравагантной для местных моды. Жаль, обуви здесь не отыскалось, но это наверняка дело поправимое. Решено, возвращаюсь к забору и прошу подмоги, даже если придется убедить хозяйку дома помочь.

— Тэк-с, а где дыра?

Вместо щели в деревянных досках меня встретил наглухо прогнивший, но еще крепкий брус, даже не думающий пускать посторонних на участок. Пройдясь мимо забора туда и обратно, я рискнула высунуть нос на ту улицу, где меня ловили. Интересно, стражники постучались в калитку к моей спасительнице или решили не связываться?

— Проваливайте, голубчики, нечего вам тут шукать, — внезапно где-то сбоку от земли послышалось невнятное бормотание.

Я повернула голову и увидела, как на внушительном камне у дороги притулился забулдыга прожженного вида, обнимающий бутылку мутного самогона.

— Часто они тут шарахаются?

Мужичок поднял голову, обозрел пространство туманным взглядом и наткнулся на меня. Я привалилась к забору, делая вид, что прохожу мимо, а вовсе не наблюдаю за озирающимися стражниками.

— Дык эта… Храм-то близко, — неясно молвил алкоголик, прикладываясь к горлышку.

Отвратительно воняющие капли покатились по спутанной бороде. Вроде, стою далеко, а нос все равно воротит от запаха чужой немытости и этилового спирта.

— Они охраняют храм, да?

— Та не… Храмовникам служат, — повел плечами он. — Как поднимет священник свою кавалькаду, так эти хлопчики мигом в караул вдоль дорог встанут, чтоб не затоптали никого.

Не припомню, чтобы я задумывалась об альтернативных сюжетах взаимоотношений религии и государственности. Значит, призрачный шанс, что сейчас лежу в коме и смотрю мультики, испаряется на глазах. Мне внезапно поплохело, хотя куда уже сильнее.

— А ты чего босячка? Пальцы отпадут в такой странной обувке, будешь потом ковылять на обрубышах.

— Где же обувку взять, дяденька?

— Обувку тебе, — призадумался забулдыга, раскачиваясь на камне. — Ох, горе-горькое. Ну ты пойди к старой Севье, она тебе выделит калоши какие-никакие. Портянки намотаешь, веревкой обвяжешь, так ноги и сбережешь.

— Где эта добрая женщина обитает? — ого, первый намек на помощь.

— Дай сообразить… Так, мы на Костной сейчас топчемся, а к ней через три двора скоком, через старый колодец, через базар да лавку гробовщика…

Я приуныла. Найду, конечно, но обморожение пальцев ног отнюдь не за горами, а хотелось бы свои напедикюренные пальчики сберечь.

— Вот шо, красавица, — очнулся мужичок. — Выходи к зданию совета, вон его шпиль виден, и оттуда чеши налево мимо домов с зелеными ставнями, там их штук пять в ряд стоит — брадобреи и зубьи лекари обитают. Как до крайнего дойдешь, поворачивай снова налево и спроси у любого прохожего, где дом с рябой крышей, у нас его все знают. Приведет тебя молва туда, а ты не глупи, домишко тот обогни и найди вход в сарай деревянный. Вот там Севья свои обноски и сбывает за медную копейку.

— Боюсь, у меня нет медных копеек. Вообще никаких нет, — была вынуждена признать я.

— Охо-хо-хо, правду сказал, горе-горькое. Скради у кого-нибудь или предложи обмен на то, что имеешь.

— Украсть? — ничего себе предложеньице.

— Шо, и этого не сумеешь? Беда-бедовая с вами, девками, — махнул рукой он. — Тогда только обмен.

Если резво бежать, то еще немножко согреюсь и, возможно, сберегу ноги в целости. Воровать совершенно не хочется, придется юлить, выезжать на лести и задабривать незнакомую женщину. Не важно, что вряд ли она добрая, раз сбывает обноски в сарае, наверняка по характеру как рыночная торговка в худшие годы для страны. На ближайшие полчаса она для меня самая добрая, чудесная и милая тетечка, которая обязательно поделится парой ношеной обуви, и никак иначе.

Присев на корточки, я зачерпнула с тротуара комок земли и принялась разминать его в пальцах, отогревая стылую грязь.

— Ой, чучело, — мелко захихикал алкаш. — Кто ж щеки грязюкой мажет, а? Никак еще одна юродивая в городе завелась, будто вошь в бороде. Настоящая, видать. Те, что придуриваются ради корок хлеба, ноги не морозят и лицо не пачкают, здоровью свою берегут.

— Дяденька, в каком мы месте? — прямо спросила я, решив, что юродивой можно задавать странные вопросы.

— В Парнице. Город наш на реке много веков стоял, пока не обмелела кормилица. И дед мой, и отец тут кормились, а как ушла рыба, так обнищало семейство. Мать сгинула от хвори головной, батька в забой подался и там грудную лихорадку подхватил. А я с малых лет… В городе отребья мы, девка, в Парнице.

— Что за река?

— Рат, чай, слыхала? Караси такие водились, что самим величествам не грех в сметане подавать. А как отец нашего Преосвященства любил сам щук удить, у-у-у, за уши от снастей не оттащишь! Только по сану надолго нельзя от дел отдаляться. Сказывают, оттого и обмельчал Рат, что священник рыбу там удить перестал.

— Почему у стражников только копья? Где остальное?

— Давненько уж остального нету, — словоохотливый мужик озадачено почесал затылок. — Казна города пустеет, кольчуги на переплав пошли, нашивки ленятся пришивать, все одно их на черных тулупах не видно. Только оружие оставили при себе.

— Спасибо, — поднявшись, я пару раз присела, разминая затекшие ноги. — Я побегу.

— Ты вот что, девка, либо из города тикай, коли хочешь жрать что послаще хлеба, либо ищи, к кому прибиться: к мужику какому или к дому побогаче из тех, что еще остались. Ежели не усвистишь, так возвертайся сюда, побалакаем за милую душу. Я здесь всегда обитаю, а коли нет меня — спроси Клинта, тебе подскажут, где найти.

Коротко кивнув, я спешно понеслась в указанном направлении. Так, ага, шпиль впереди. Обогнуть мужчину в вязанном шарфе по самые глаза, повернуть за угол… Вон, дома с зелеными ставнями. Зубьи лекари, значит? Запомним. Хорошо, что мне просто нужно удаление, а не лечение, остальные зубы в полном порядке — профессиональная гигиена и профилактический осмотр раз в полгода стояли на страже моего здоровья.

Итак, Парница. Страна наша широка и необъятна, в ней вполне мог родиться и умирать некий городок на обмельчавшей реке, которая для местных являлась и матушкой, и батюшкой ввиду отсутствия внятного технического прогресса. Только нет в России города, где до сих пор царил бы царизм — да здравствует тавтология — и правоохранительные органы служат церкви.

— Подайте копеечку, бога ради, — прошелестело на очередном повороте.

— Денег нет, — я притормозила у тяжелого рваного одеяла, просящего милостыню.

Из одеяла торчала грязная рука с коротко стриженными ногтями, в цыпках и без единой мозоли.

— Что, совсем нет? — подозрительно спросило одеяло. — Ни плесневелого медяка?

— Даже вышедших из тиража нет, уж прости. Лучше скажи, где тут дом с рябой крышей?

— А ты мне за это копеечку дашь?

— Я тебе за это пинка не дам, тунеядец, — ласково пообещала я. Знаю я таких попрошаек, дома хлеб с маслом едят даже при том, что почти все отдают «крыше».

Из кокона заинтересованно блеснул глаз, совершенно не напуганный перспективой получить пендаля. Правый угол рвани откинулся, и из кучи ткани и синтепона показалось мальчишеское лицо, удивительно чистое для столь грязной руки.

— Ты из поротых девок, что ль, раз такая дерзкая? Да не, те умытые ходят и одежки им не жалеют, хоть характеры и поганые. Куда спешишь, красавица?

— Не дорос ты еще комплименты барышням делать. Покажи, где мне найти Севью.

— Тю, барышням? На благородную не тянешь, хотя стать не уличная, признаю, — пацан критически осмотрел меня, не меняя положения. — Прячешься от кого? К Севье прямо по дороге через сгоревшие бараки, там домишко покосившийся и крыша у него волнами, будто лоскутная.

Я вопросительно выгнула бровь.

— Ну представь, что одинаковой черепицы у бога не хватило, вот он и отсыпал всего помаленьку, да сверху комом на дом скинул.

— Понятно, спасибо.

— Спасибой сыт не будешь, «барышня», — рассмеялся попрошайка. — Запомни это, и сама никогда спасибой не бери, а то с голоду опухнешь.

— Как звать-то тебя?

— Плющ я. А что?

— Вот что, Плющ, скажи-ка, что Севья больше всего любит?

— Деньги, знамо дело, — удивился он. — Все любят деньги, тем более в этом треклятом городишке. Есть деньги — ты выиграл жизнь, нет денег — прощайся с белым светом.

— А кроме денег? Ну же, я верю в твою сообразительность.

Пацан задумчиво наклонил голову и разжал кулак. В нем блеснула монетка, ловко забегав между пальцами профессионального нищего, размышлявшего над задачкой.

— Необычное любит. Такое, что можно задарма или задешево получить, а потом подороже впарить тем, кто не медяки, а серебряники имеет.

— Годится, — кивнула я. — Удачи тебе, Плющ, мне пора.

— Погодь! А тебя-то как зовут, резвая?

В голове мелькнула забавная ассоциация собственного имени и места, где я оказалась. Пожалуй, подождем со взаимным знакомством.

— Пока никак. Свидимся еще раз — скажу.

И, припустив на максимально возможной скорости, я погналась за возможностью обуться. Пусть он и утверждает, что все здесь держится на деньгах, однако я заметила кое-что еще, крайне неожиданное для города примитивного капитализма.

Глава 5

От дородной тетки по имени Севья я вышла через сорок минут, красуясь в теплых калошах тридцать восьмого размера, старом плаще и поеденной молью шерстяной шапке. Дурдом на выезде гастролирует по паперти!

Увидев меня, чумазую и бесхозную, тетка странно крякнула, но с прилавка все смела, грозно нахмурив брови. Сарайчик и впрямь располагался сзади дома с рябой крышей, подобно пристройке, и впустил меня без труда, стоило потянуть на себя щербатую дверь с внушительной ручкой на кованых петлях.

— Нет у меня новых юбок, и не проси, — отрезала она, уперев руки в боки. — Так мамке и передай, придется голой задницей перед клиентами вертеть.

Да уж, судя по всему, проституция тут процветает, но в нижних социальных слоях не осуждается.

— Я за обувью, уважаемая Севья. Есть ли у вас что-нибудь на мой размер и под погодные условия?

Баба покосилась на мои тапки, недоуменно хмыкнула и снова окинула взглядом неожиданную посетительницу, поморщившись от испачканного лица. Зато ни одна собака не узнала во мне ту бегунью, которая всполошила стражу.

— Четыре медяка за валенки, — на прилавок легли протертые до дыр пимы. — Ноги у тебя мелкие, втиснутся.

— Не пойдет, — отрицательно помотала головой я. — Снег выпадет, так полные нагребу, а чуть тепло станет — в грязи утопну.

Торговка закатила глаза и припрятала валенки обратно. Я окинула взглядом лавку, в которой рядком стояли чаны со всевозможным рваным барахлом линялых цветов, летними сандалиями, деревянными шлепками и резиновыми сапогами. Значит, каучуковую обувь уже изобрели или как минимум возят ее из индейских стран.

— Я посмотрю?

— Валяй, — равнодушно кивнула она, вполглаза наблюдая, как я копаюсь в чане со старой обувью. — Выходит, ты не из домовых девок?

— А?

— Я говорю, не под мамкой ходишь? Больно говор не уличный, но и не городской. Откуда взялась, краля? —тетка Севья с любопытством наклонила голову, подперев щеку рукой.

— Из другого города, — буркнула я, отыскав в куче подобие тканевых сапог на деревянной подошве. Нет, не пойдет.

— Заметно, — согласно кивнула она. — Наши-то сразу за цену спорить начинают, пока вдрызг не разругаются — ни за что не возьмут. Где остановилась?

— Пока нигде. Тетушка Севья, я, можно сказать, потерялась. Одна здесь, любой чудак обидеть может, а ела в последний раз дома. Так что мне ваши вопросы как ножом по сердцу.

— Н-да, ситуация, — побарабанила она пальцами по столу.

Я только хмыкнула и покачала головой. На деньгах все держится, ага.

— А эта обувь почем?

Торговка осмотрела калоши на теплой подкладке, повертела их в руках, потянула край дырки на внутренней ткани и вздохнула.

— Пять медяков.

— Мне тоже с вами ругаться надо? — я подняла брови, слегка изумившись цене.

— Какое тебе ругаться, девонька? — жалостливо спросила она меня, как у болезненной. — Ты, поди, и слов срамных не знаешь, а уж как их правильно завернуть, чтоб на сердце радостно стало, так и вовсе представления не имеешь. Давай пятак и не доводи до греха занятую женщину.

— Ну нет, тетушка. При всем моем уважении к вам, заплатить за это пятак я не могу.

— Значица, ругаться захотелось? Ну попробуй, — она грустно поджала губы. — Только я ж все равно не уступлю, калоши-то дельные, до весны проходят точно.

— А я и не собираюсь предлагать вам меньше, — хитро улыбнувшись, будто вот-вот достану из кармана целый серебряник, я сунула руку под накидку. — Я дам вам гораздо больше.

На руке блеснули медальончики-шармики, обрамлявшие браслет. Я носила его почти не снимая, с ним и попала в эту передрягу. Не знаю, как такую приметную вещь не заметили стражники или криминальные элементы, но браслетик благополучно доехал на мне аж до первой необходимости платить по счетам.

— Возможно, вас заинтересует редкое украшение?

Миниатюрный медальончик из серебра и белой эмали легко открепился от основной цепочки и перекатился в пальцах.

— Ша, — торговка от удивления приоткрыла рот. — Что за диво?

— Серебро, настоящее, — с легкой гордостью ответила я, будто не сама покупала их горстями почти на развес, чтобы менять под настроение. — И птица изображена. От папеньки досталось в наследство, жаль отдавать, но ноги жальче.

Сбывать такую приметную вещицу в нормальном магазине опасно, а у мелкой спекулянтки, не требующей документов и вряд ли отчитывающейся перед налоговой, вполне можно. Один раз.

— Красотища-то какая, — восхищенно выдохнула баба, трогая пальцем медальон. — Откуда ж ты его достала? Вроде ничего при тебе нету.

— А где женщины украшения носят?

— И впрямь, — понимающе кивнула она. — Мы, девки, всегда найдем, куда ценное спрятать: хоть за корсаж, хоть в трусы.

Ой-вэй, как говорила моя бабушка, вы еще не знаете, где иные ушлые курьерши прячут пакетики с товаром. В последнюю секунду в голову постучалась умная мысль, что обмен неравноценный, а шармиков на все потребности не напасешься, но торговка мигом разрешила сомнения, не желая расставаться с драгоценностью.

— Накось тебе пальтишко, почти целое, не ношеное. Или плащ это? А, неважно, главное, что теплый, — засуетилась она. — И шапчонку возьми, а хлам этот со своей башки выбрось, такими помоями даже я не торгую. Может, бельишко еще потребно? У меня есть не слишком застиранное.

— Увольте, — я передернула плечами. — Достаточно верхней одежды. Лучше скажите, где здесь справочное бюро?

— Чего? — удивилась она. — Какое такое бюро?

— Ну где информацию можно получить о городе, о стране, о правительстве. Обо всем, — обрисовала руками предполагаемое «все».

— Так у меня и можно. Ты спрашивай, детка, не стесняйся, а так-то информация денег стоит. Но тебе… тебе расскажу, коли ты в беде очутилась. Не перечь, вижу, что в беде, инако наследством за тряпье не расплачиваются.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. От участливого взгляда, из которого исчез алчный блеск и изумление диковинке, снова захотелось тихонько поплакать, но расклеиваться все еще небезопасно.

— Попала я, тетушка. А куда — не знаю. Дома сознание потеряла, очнулась тут, на мостовой в одной домашней одежде.

Торговка Севья на секунду прищурилась, угукнула и сцепила руки в замок, присев на колченогую табуретку. Пришлось рассказать, что понятия не имею о городе Парнице, никогда не слышала о реке Рат и адрес ее дал бомж на камушке. Выбор-то у меня невелик, помощь сама в руки плывет — надо пользоваться.

— Стало быть, в одних срамных штанцах да майке пацанской на мостовой валялась, — задумчиво пробормотала она. — Плохо. Скажи-ка, девонька, у тебя ничего не болит? Внизу живота не тянет, ходишь нормально, крови на исподнем не замечала?

Я отрицательно помотала головой.

— И помнишь все преотлично? Значит, не ссильничали. Бывали у нас случаи, девок из дома крали да в бордели продавали, а потом также на мостовую выкидывали, по башке дав или опоив чем-то.

— Не-не-не, со мной такого точно не было, — внутри шевельнулись стебли иррационального ужаса.

— О-хо-хо-хо, даже не знаю, чего тебе делать. Можешь попробовать в работный дом податься, правда, он не в Парнице стоит, а в соседнем городишке, но идти до него всего день пешком. А как тебе домой вернуться — не ведаю, даже и не слышала про Москву твою.

Я жалобно закусила губу. Последние сомнения развеялись, как прах по несбыточной мечте. Нет у нас таких мест, где Москву не знают, значит, это точно не Россия и не страна СНГ. Приходится признать, что я очутилась гораздо дальше и глубже, чем в своих самых страшных предположениях. В заднице.

— Спасибо, тетушка, — уходить не хотелось. За дверью послышались голоса, и торговка встрепенулась, предвкушая новых клиентов. — Я пойду.

— Иди, горюшко, иди. Мне еще новую партию подштанников искать, знакомец привез с утра, а я их сунула куда-то и забыла. Завалов-то у меня тут пруд пруди.

— В подвале искать не пробовали? — скептически спросила я, оглядывая серебряные нити паутины, прилипшие к кудрявой прическе женщины.

Севья приоткрыла рот, вытаращившись на меня, как вобла на рыбака, и круто развернулась к неприметной дверце за прилавком. Спустя несколько секунд на свет показались охапка ношеных кальсон и возбужденная тетка, вприпрыжку выбегающая из подвала.

— Нашлись! Прямо на полке лежали, туточки, у входа! Я, видать, дура старая, их хотела на склад отнести, да меня клиентура отвлекла, вот я и сунула их на полку, да посильнее утрамбовала, чтоб на пол не упали. Ну спасибо тебе, голубица залетная! Надо ж, по одному словечку отыскала. Небось, дар у тебя?

«Угу, логикой зовут», — молча согласилась я. Чердака у сарая не было, дом принадлежал совершенно другому человеку, так что в довольно чистой лавке единственным паутинным местом остается подвал, где наверняка хранятся излишки товара.

Попрощавшись с тетушкой, я вышла на улицу, вдохнув морозный воздух. Температура упала, так что, поблагодарив честную торговку за шапку, я взяла курс на здание совета. Даже застрелиться не смогу. Вряд ли в городе без электричества существуют ружья, которые мне по силам поднять. Максимум стрелецкие пищали, но их проще на себя уронить, чем самоубиться.

Остается только шагать вперед, пока решение не попадется на пути.

Глава 6

Ноги сами несли меня обратно в центр города на шумную и широкую мостовую. Стражи на пути не попадалось, поэтому я не таилась, мелкими шагами меряя землю. Если я здесь застряла, нужно искать кров и финансы. Желудок еще не выводит рулады, но активно намекает, что при стрессе кусок пирога и пара глотков чая — это даже не топливо, а так, сожженные дворником листья.

Вот, кстати, может попробовать устроиться дворником? У нас им жилые каморки выдают. Хотя вряд ли здесь такая роскошь приветствуется. Слишком большое количество нищих и бродяг встретилось мне на пути за какие-то несколько сотен метров, значит, государству плевать на скатившихся граждан.

— Девка! Девка, купи барана. Мясцо свежее, коли гроши имеешь, а коли нет — кости за копейку покупай.

Я обернулась. Ага, вот и базар. Товар продавали прямо на деревянных прилавках, пропитавшихся запахом сырого мяса, сгнивших овощей и ароматной зелени. Откуда-то доносились запахи хлеба, тухлой воды, рыбы и аромат алкоголя на травах.

— Нет у меня копейки, добрый человек. Скажите, где здесь можно заработать денег? — я вежливо спросила торговца мясом.

Тот быстро скис, презрительно осмотрел мою грязную физиономию и невольно скривился. Знаю, не красавица.

— Ежели отмоешься, так в девкин дом подавайся, там быстро заработаешь.

— А если не проституцией?

— Не проституцией? — призадумался он. — Тогда только в работный дом идти или ехать, если лошадь есть.

Соседние торговки кинзой и петрушкой заинтересованно повернулись в нашу сторону. Я осмотрела чуть пожухлые пучки, еле выращенные в таком-то холоде, и вздохнула. День клонится к закату, до работного дома несколько часов пути, если верить прохожим.

— Может быть, вам помощь нужна? Я готова работать за еду.

— Помогают мне сыновья, девкам работы нет, — отрезал он. — Знаю я вашу братию, только отвернись — тут же товар умыкнете, а то и выручку.

— Я не… Ай, ладно. Неужели в Парнице никому не нужна работница?

Мясник покачал головой и отмахнулся, мол, не отвлекай от работы. Я бросила прощальный взгляд на базар, подобрала слюнки от запаха хлеба и побрела на выход.

— Девка, стой, — какая-то бабуська, торговавшая бубликами у входа на рынок, замахала рукой. — Поди сюда. Нечасто встретишь тех, кто работать сам предлагает, а не подаяния просит. Слушай внимательно. На Папоротниковой улице есть дом с каменным забором, в нем живет миссис Каницки. Намедни она собачонку потеряла, мелкую и белую, кудрявую, точно волос младенческий. Коли отыщешь ее, так она награду дать изволит, полсеребряника.

— Спасибо, бабушка, — прошептала я, стараясь не падать духом. — А кем здесь люди вообще работают?

— Кузни пока еще не закрылись, кожевники, — начала перечислять она. — Пекарей мало, как и лекарей, но им особое разрешение нужно на работу. Семь потов сойдет, пока бумаги и лицензии оформишь, без начального капитала на взятки лучше не соваться.

— Неужели все девушки тут работают только в публичных домах? Вряд ли женщину возьмут в кузню.

— Многие горничными идут, только богатых домов мало, там вся прислуга наперечет. Друг другу служанок передают, а тем и деваться некуда — один хозяин не устроит, второй не слаще, только делать больше ничего не умеют.

— А одежда?

— Вяжут такие же старые мымры, как я, — беззубо рассмеялась она. — Тряпки возят из других городов. Еще соль добывают у Старого озера, но девка там быстро богу душу отдаст, и коллектив мужицкий, грубый. Все тот же публичный дом получается, не хочешь — заставят.

— Город бедный, — я обвела взглядом грязноватый базар. — Откуда у мужчин деньги на интимный досуг?

— Тю, так это для приезжих. К нам часто заезжают на храм полюбоваться да колокол послушать, только остановиться почти негде. К утру заезжают с Ратного тракта, а вечерком уже на Столичный тракт выезжают, чтобы здесь не ночевать. Ить воровская-то гильдия не дремлет, обдерут, как липку.

— Воровская гильдия?

— Вот уж странность, что и говорить, да? Почти все артели закрылись, а эти живехоньки, только крепче с разрухой стали.

— И власти ничего не делают с тем, что преступники объединились в целую гильдию? — моя челюсть медленно отвисла.

— Они и есть власть, — вмешалась какая-то баба с забавно завязанным платком на голове. Концы, будто рожки, торчали на лбу. — Теневая, ночная. Священник наш, конечно, с ними борется, а только сильно за шкирку не цапает, понимание имеет.

— Лукавить нам не следует, воры иногда почеловечнее благородных будут, — покивала бабуська. — Кого из шишек гильдии ни встретишь, все улыбаются, вежливо говорят, носы не воротят от простых граждан, хоть иногда их же карманы и чистят. Благородные тоже на наших карманах жируют, но мы для них — чернь несуразная.

— В магазины продавцы тоже не требуются, так?

— Не-е-е, все сами свое продают или детей за прилавок ставят. Шла бы ты, девонька, сразу в работный дом. Он далече, весь день на путь уйдет, зато там можно честно на кусок хлеба заработать и ложиться ни под кого не надо. Тяжко батрачить с утра до ночи, но жить надо, а как инако?

Получив адрес работного дома, я оглянулась на розовое небо. День клонится к закату, по-осеннему рано, морозец скачет по температурной шкале. После базара кажется, что стало чуть потеплее, даже нос согрелся вместе со щеками. Добрая бабушка выделила мне, «сердешной», яблоко с чуть подгнившим бочком и посетовала, что больше ничем помочь не может. Уже хлеб, пусть и с косточками.

Остановиться на ночь было в буквальном смысле негде. Будь я мужчиной, сама бы постучалась в казематы ради ночевки, но молодой девушке соваться туда опасно. Выходит, варианта два: притулиться где-нибудь в городе на теплотрассе, если она здесь есть, или на камушке, как бродяга Клинт. Или выдвинуться в путь сейчас, чтобы не тратить время и прибыть в работный дом к утру, сразу переговорив с местным начальством. А то доберусь к завтрашнему вечеру и придется под дверью спать.

Была еще одна дельная мысль, но, посовещавшись с очередными алкашами у базара, узнала, что в местный храм на ночь никого не пускают, даже есть просишь ночлега ради бога. Мол, иначе все оборванцы бы там жили и туристическое место превратилось бы в помойку.

— Девка, ты куда намылилась? — у городских ворот меня тормознула местная стража, состоящая из трех мужчин разных возрастов, держащих алебарды вместо копий.

— Разве горожанам нельзя покидать город?

— Ночь на носу, через час совсем стемнеет, — всполошились служивые. — А ты на Ратный тракт сани навострила, небось? Дуреха, померзнешь ведь за ночь, обратно на черных полозьях вернут.

— А инако в городе померзну, — вежливо парировала я, кося под местных. — Какая разница: здесь ласты клеить или в дороге?

— Бродяга, что ли? — понимающе хмыкнул высокий страж, сдвигая шапку на затылок. — Тем не страшно в дороге помереть.

— Пока бродяга. До работного дома доберусь, место получу, работать начну, а потом и жилище себе выправлю вместе с документами.

— О как, — подивились они. — Работать хочешь? Добро.

Эти товарищи правоохранители сильно отличались от встреченных в городе. Самый молодой парнишка смотрел на меня даже с сочувствием, невольно кивая на каждое слово.

— Из погорелых, раз документов и жилья нет? Бродяги себя горожанами не кличут.

— Угхм, — неопределенно хмыкнула я, но мужчины уже сами обо всем «догадались».

— А я тебе говорил, хряпнут люди горя с этими сгоревшими бараками, — прошипел усатый страж другому. — Слушай, девка, не торопись. И впрямь в дороге померзнешь, жалко тебя, горожанку. У нас в карауле посторонних на ночь оставлять нельзя, но, как стемнеет, можем тебя до развилки трактовой довезти. Дальше не выйдет, сама понимаешь, мы люди служивые, нам нельзя далеко от поста отходить.

Хм-м-м-м. С одной стороны, опять же незнакомые мужчины предлагают с ними куда-то поехать. С другой, я устала, снова замерзла и совершенно не хочу сгинуть в глубокой осенней ночи. К тому же, мы здесь одни, появись у них желание — спокойно затащат в караульную сторожку.

— Выходит, к работному дому к полуночи выйду? — осторожно уточнив, пристально посмотрела в глаза старшему.

— Истинно так, — кивнул он. — Ночью они, конечно, закрыты, но если хорошенько постучишься и пообещаешь отработать первый ночлег, каким бы ни было решение хозяйки дома, топчан под крышей выделят. Этим, кстати, многие пользуются, чтобы сразу отворот им не давали. За день-то можно успеть себя показать как хорошего работника, а там, глядишь, и оставят, даже если вначале откажут.

Хороший совет, очень своевременный. Небо успело окраситься багрянцем, так что ждать темноты осталось недолго.

— Хорошо, я подожду, — отойдя подальше от ворот, чтобы не мешать дозорным, я присела на небольшой каменный выступ городской стены. — Большое спасибо, добрые господа.

— Ты чего удумала, а? — всплеснули руками стражники так, что алебарды звонко цокнули. — На морозе час сидеть, материнство будущее морозить? Ну-ка давай в караулку, быстро! Ганс, чай для мисс поставь и сушек не жалей. Ты только, слышь, мисс, возвращайся, если сможешь. Нам такие девки в городе ой как нужны.

— Какие? — чуть смущенно улыбнулась я, забегая на крыльцо караульной сторожки.

— Порядочные, — строго поднял палец вверх усатый страж. — И работящие. На казну надежды давно нет, так что горожанам город поднимать нынче. В Парнице славно было до того, как Рат обмельчал. Не сама по себе река умерла… Эх, что уж говорить, — махнул рукой он.

Внутри патрульной сторожки было по-мужски скупо, но довольно чисто, чувствовался армейский порядок. Неясно почему городские стражники такие разгильдяи. Рядком стояли три койки, видимо, для смены караульных. К ним примыкал стол с облупленными табуретками. Носатый самовар, шкафчик с небольшим количеством сколотой посуды и керосиновая лампа на подоконнике довершали убранство. Тэк-с, от масляных ламп и примитивных свечей они уже отошли, хорошо. Или не все отошли, а патрульным по службе положено? Выясним.

— На лампу чуднýю засмотрелась? — улыбнулся молодой парнишка Ганс, обновивший угли в самоваре. За льняной шторкой в самом углу скрывалась классическая печь, из которой эти самые угли и вынули.

— Угу. Очень интересная вещь.

— Его преосвященство выделил в том году, велел только с ней стену дозором обходить, — с легкой гордостью ответил стражник. — Хочешь, тряпочку намочу, лицо протрешь? Воды лишней у нас немного, экономим до утра, пока смена не придет.

В сторожке я просидела до темноты, согреваясь травяным чаем и грызя не самые свежие сушки. Ганс успел рассказать о том, почему исполнительная власть слушается церковь, а на местного священника вообще чуть ли не всем военным составом молятся. Оказывается, именно церковь здесь регулирует как имущественные отношения между горожанами, так и неимущественные, в том числе выполняет роль судебной системы. Даже к официальному мэру города прислушиваются не так сильно, как к церковному патриарху. Он же выполняет функции местного КГБ, отслеживая активность еретиков и врагов государства. Чекист, блин, только боится не контрреволюции, а обычного саботажа.

— Пора вам в путь, болтуны, — усатый стражник вошел в сторожку, отряхнув с шапки еле заметные снежинки. — Коня седлали, выезжайте.

Глава 7

Вороной конь несся вскачь по обледеневшей дороге, звонко выбивая копытами комья стылой земли. Я мимоходом отмечала облетевшие деревья, выдыхала туманные облачка пара и пыталась вспомнить самые мудрые и невероятно полезные слова моей давно почившей бабушки.

«Отче наш, Иже еси на небесех…»

Мускулистая скотина галопом мчалась навстречу темноте, ориентируясь исключительно на свет луны и дергания поводьев, а до тонкой душевной организации пассажирки своевольной коняге не было дела.

— Не бойся, обопрись на меня, — крикнул Ганс, чуть ли не силой заставляя меня лечь ему на грудь и прикинуться фанерой, носимой грузчиком.

— Я не доеду! — я взвизгнула фальцетом, задыхаясь от ледяного воздуха. — Упаду!

— Дыши носом, — скомандовал стражник. — Если почувствуешь, что съезжаешь, сжимай ноги, Чубарый простит.

А что, эта лошадь может еще и не простить?! Затаит злобу, наймет киллера и придет пообедать цветами с моей могилы?

Видимо, запряженный транспорт услышал мои мысли, потому что затормозил так резко, что мы с Гансом чуть не улетели вперед носами. Кое-как восстановив равновесие и поборов желание стечь по гриве на землю, я позволила вынуть себя из седла и усадить на дорогу. Молодой стражник похлопал Чубарого по плечу, скормил ему половинку моркови, но тут же спохватился:

— Надо было тебе его покормить, чтобы он запомнил нового наездника.

— У м-м-меня есть я-яблоко, — зубы стучали друг об друга. — Т-только оно немного ч-червивое.

Ни слова не говоря, Ганс ухватил меня за подмышки, подозвал копытного монстра и приподнял меня повыше, чтобы карий лошадиный глаз повнимательнее изучил желе из девушки.

— Хорошая лошадка, — пробормотала я, трясущейся рукой подавая ему яблоко.

— Это конь! — возмутился паренек.

Коню не было ровным счетом никакого дела, кем его считают двуногие, а потому, взяв угощение мягкими губами, он аппетитно захрустел яблоком. Так, нужно собраться и спросить, куда двигаться дальше. Только поспать бы, можно прямо на дороге…

— Тракт тут один, иди прямо и не сворачивай. Будут встречаться иные дороги, уводящие вбок — игнорируй. Ориентируйся по камням, Ратный посыпан мелкой щебенкой, на ней не растет трава, но иногда попадаются лепешки навоза. Вляпаешься в темноте — не страшно, но неприятно. Разбойного люда по осени не встречается, но если нападет лиходей — отдавай все, не раздумывая. Захочет ссильничать, ты вели нос затыкать, чтоб гнили не чувствовать, и копейку проси — отпугнет лучше любого мужа.

— Гнили? — не поняла я, собирая ноги в кучку.

— Ну… Девки продажные, которые срамными болезнями страдают, под исподнем часто гниют, запах очень нехороший, многие его боятся, — смутился стражник. — Неужто не знала?

— Нет. Ганс, почему вы мне помогаете? — я спросила на всякий случай, стремясь подтвердить свою теорию.

— Ты хорошая мисс, хоть и бедная. Но не нищая и не попрошайка, хочешь работать честно и даже не причинным местом.

— А если бы я была проституткой?

— Хм. Коли б выеживаться начала да мамкиной крышей пугать, или напротив, оголяться да вешаться на незнакомых дозорных, враз бы тебя за ворота вытурили, а то бы и городскую стражу вызвали. А если девка сама по себе хорошая, без гонора, вежливая и приветливая, отчего бы не помочь?

— Спасибо.

Так я и думала. Пусть здесь и нуждаются в деньгах больше, чем в крупном мегаполисе, но горожане поразительно снисходительны к людям, попавшим в беду, и даже древнее порицаемое ремесло не осуждается так сильно, как в развитых и культурных столицах мира. Нехарактерно для капитализма, но и социализмом не назовешь. Так, своеобразный коктейль из человеческой жадности, доброты, взаимовыручки и равнодушия.

— Старшой умеет хороших людей видеть. Заподозрил бы тебя в продажной душонке — ни в жизнь бы не остановил. Жаль, что недолго ему караул нести осталось.

— А что такое? Он вроде еще не стар, на пенсию рано.

— Слова чудны́е говоришь, — по-доброму удивился Ганс. — Задыхается он. Как в караул заступит, так легкие ему по ночам рвет от кашля. Мы по очереди спим, двое на посту, один отсыпается, и каждые четыре часа меняемся. Как сменщики придут, кто хочет — домой идет, кто дому не рад — в сторожке дальше спит. А он не может больше, уже два месяца как перхает по ночам, и не спать — тоже тяжко.

Любопытно.

— Его койка ближайшая к печи?

— Да, — недоуменно наклонил голову стражник. — С окна дует, вот он и перебрался к теплу поближе.

— А печь давно перекладывали?

— Не знаю, — снова подивился он. — Я пять лет служу, напарник мой все восемь в карауле стоит, он и то, наверное, не застал ремонта. А старшого к нам только в конце весны перевели со вторых ворот, что на Столичный тракт выходят, тут поспокойнее.

Все понятно. Несовершенство старинной системы отопления часто приводило к подобным болезням, которые незнамо откуда брались, списывались на бесов, а потом из них развивалась полноценная астма и иные бронхиальные заболевания.

— Предложи ему перелечь обратно к окну. Щели в нем можно законопатить мыльными тряпками, умеешь? Тонкую ткань режешь на полоски в три пальца шириной, в мыльном растворе купаешь и раму по периметру обклеиваешь. Раствор схватится, ткань к щелям прикипит, и дуть не будет.

— Зачем это?

— Как вернусь, посмотрю, что у вас там с печью, — может, я и ошибаюсь.

— Думаешь, она виновата? Вроде дыма нет, весь в трубу улетает, — глаза стражника загорелись пониманием.

— Видимого может и нет, но продукты горения наверняка проникают в помещение, например, когда чистите дымоход или выносите золу. Или еще проще, система дымоотвода износилась, кирпичная кладка поехала от времени, возможно, цементный раствор слишком высох и начал крошиться, образовывая щели. Если ваш старшой имеет склонность к воспалению дыхательных путей, ему этого хватило, чтобы спровоцировать развитие болезни.

Ганс слушал меня с непроницаемым лицом, изредка дергая лицевыми мышцами. Закончив рассуждения, мы помолчали, поглядели на Чубарого, недовольно выискивающего травинки в камнях, и стражник многозначительно вздохнул.

— Погорелица, значит… Ага. Ладно, девица, отправляйся в путь, и мне возвращаться пора.

— Спасибо вам за доброту.

На том и распрощались, кинув друг другу понимающие взгляды. Он молча улыбнулся, мол, вопросов задавать не буду, я же старалась не падать духом, глядя в темноту, чтобы не вызывать чувство вины в хорошем пареньке.

— Стой, мисс, — окликнул отъехавший стражник, натянув поводья. — Ты не сказала, как тебя зовут.

— С…

— Хотя нет, не говори, — вдруг нелогично прервал он. — Выправишь документы, тогда и представишься. Мало ли, захочешь сменить имя, всякое в нашем городе бывает.

— Хорошо, — внезапная улыбка тронула мои губы.

Света луны хватало, чтобы приблизительно видеть дорогу, обходить стороной большие ямы, но ноги все равно то и дело спотыкались о выбоины, кочки и норовили сорваться в овраг. Чтобы не дать себе замерзнуть, я двигала руками и сжимала пальцы, гоняя кровь по верхней части тела.

Черт бы побрал этот день! Иду одна в кромешной тьме по ужасной дороге, да еще и в незнакомом месте. Главное, понятия не имею, куда приду и дойду ли вообще!

Слезы снова закипели на глазах, пестуя жалость к себе. Был бы тут Влад, он ни за что не позволил бы мне идти куда-то ночью одной, да еще и в такой холодрыге. Получается, если я здесь, то он там дома с ума сходит, не найдя меня в квартире?

— Может, ну его, этот работный дом? Вернусь, потребую встречи с главой города или местным крупным начальством, хоть он и священник, и попрошу вернуть меня домой.

«Ага, так тебя и вернули в неизвестную Москву без электричества и двигателей внутреннего сгорания. На чем добираться будешь? На телеге или на пароме по местной реке?» — ехидно прошептал внутренний голос, от которого хотелось взвыть.

Потому что происходящее все больше напоминало бред. Электричество есть даже в Африке, не говоря уже об элементарных средствах связи, а местные жители ни разу не африканцы. Скорее, славяне, но со странным налетом европейской культуры: обращение, некоторые имена, архитектура здания совета. А храм у них какой: больше католический или православный? Или вообще мечеть?

— Ладно, дружок, пришло время послужить мне верой и правдой, — устав брести в темноте, я вынула из внутреннего кармана плаща электрошокер. — Батареек у меня много, поработаешь фонариком.

Синяя лампочка на торце шокера мигнула и загорелась ровным светом. Весьма мощный фонарь встроен, освещает все на много метров вокруг и отлично слепит противника. Жаль, часов в нем нет, сколько уже бреду — неясно, нос и щеки нужно легонько пощипать, чтобы не отмерзли.

— Ладно, ладно, зато природа вокруг, деревья вон, кустарники. Когда я последний раз вырывалась в парк, просто погулять и насладиться листопадом? Наверное, когда родители были живы.

При мысли о родителях стало грустно даже сильнее, чем обычно. Потерять обоих сразу было катастрофично, приходилось записываться на прием к неврологу и один раз к психиатру, чтобы не сойти с ума. Хорошо, что со мной все это время был Влад! Если бы не он… Вот и должна к нему вернуться.

— А это что такое? — утерев слезы ледяной ладонью, я пригляделась к лесу по левую руку. — Огонь, что ли?

Выключив фонарик, приблизилась к краю дороги и всмотрелась в свет. Ну точно, огонь. Подождите, или лампы? Свет яркий и большой, будто кто-то жжет сразу несколько высоких кострищ, но ровный, не прыгает и не затухает.

— Да это же окна! — вспыхнуло ликование. — Это здание, и в окнах горит свет, точно. Неужели успела дойти?

«А почему в лесу?» — шепнуло сомнение, но я отмахнулась. Может, дорога делает поворот, крюком ведя путников к этому самому дому, а через лес пройти быстрее. Деревья редкие, трава вся пожухла, даже кустарников почти нет. Однозначно, через лес быстрее.

— Звучит как плохая идея, — прямо оповестила меня трусость, прикидывающаяся здравомыслием.

— А окончательно отморозить задницу — хорошая? — резонно ответила я собственной трусости, решительно сворачивая налево.

Неизвестно, сколько еще брести по дороге и когда случится этот поворот, а тут рукой подать до тепла. Вдруг они вообще спать лягут, когда я дойду до них по тракту? Тогда мне вряд ли обрадуются, нужно ловить удачу за хвост.

— Не трусь! — скомандовав себе, я спрыгнула с возвышенной дороги, не отрывая глаз от горящих окон.

За спиной сомкнулись деревья, будто спрятали тракт и отрезали путь назад.

Глава 8

— Дурацкий кустарник, зачем тебе моя шапка? Убери свои ветки, пока не сломала!

Пыхтя как паровоз, я пробиралась по вредной осенней флоре, сражаясь с колючими ветками и пригибаясь к земле. Фонарь то и дело выхватывал из темноты самые неожиданные препятствия в виде поваленных стволов, пней, булыжников и оврагов. Даже мох под ногами был каким-то вредоносным, поглощая подошвы в себя, словно еще не высохшее болото, оттого приходилось задирать ноги повыше.

— Будь проклята та минута, когда я свернула с пути истинного!

Шапчонка в очередной раз зацепилась за какой-то сук, вызвав волну витиеватых ругательств. Да чтоб мне всю жизнь по асфальту ходить за такие решения! Чтоб у меня все хорошо было, у дуры предприимчивой!

— Спалить вас дотла, и дело с концом. Где там дом? Пора бы уже выйти.

Яркие окна приближались неохотно, будто строение стремилось отпрыгнуть подальше от злой меня, что только добавляло досады. Нырнув под очередным стволом и едва не оцарапав лицо жесткой корой, я решила, что поезд дальше не пойдет. Баста, остановка и перекур. Страшно хотелось пить, а еще есть и попинать кого-нибудь от злости. Не дай святой Ом, я еще и простужусь, вот веселуха будет!

— Это за то, что я в бога не верила, да? Или потому что с преподом спорила? Так я раскаиваюсь! Честное слово, раскаиваюсь! И… ай, что это?

Рука зачесалась, будто по ней кто-то полз. Схватив лежащий рядом фонарь, я поднесла поближе руку и увидела здорового муравья, деловито перебирающего лапками по мизинцу.

— Муравейник? Серьезно?! — подпрыгнув на добрые три метра, ноги вынесли меня из опасного места. — Да что за день такой!

Крупные насекомые сыпались с плаща, как горох. Хотелось завизжать и начать раздеваться, стряхивая с себя муравьев, но проклятый холод был сильнее паники. Ненавижу насекомых!

Кое-как отряхнувшись и пару раз истерично взвизгнув от переполняющих эмоций, я вскачь понеслась на свет. Плевать на усталость, лишь бы добраться до тепла и безопасного убежища!

Не иначе как награждая меня за страдания, работный дом резко приблизился, и я сумела разглядеть, что здание отнюдь не маленькое, а будто даже двухэтажное, но жутко старое. В темноте плохо видно, однако окна явно заросли паутиной, а крыльцо давным-давно никто не красил. Да и из крыши дым не идет, а ведь топить такой терем однозначно нужно.

— Да уж, дом работный, а ремонтом никто не озаботился, — глубоко дыша и все еще почесываясь от фантомных лапок, я нерешительно остановилась у тропинки, ведущей к крыльцу.

Удивительно, но внутри никто не заинтересовался синим светом, мелькающим на улице. Уже спят, что ли, прямо при свете в помещении? Ох, мне ли выбирать. Так что, забежав по расхлябанным ступенькам, я постучалась в ссохшуюся от старости дверь.

И еще раз. И снова. В ответ не просто тишина, а какое-то жутковатое молчание, будто дом молча наблюдал за мной окнами, пытаясь угадать, что я предприму.

— Хозяева? — дверь, которую пришлось толкнуть с опаской, нехотя приоткрылась. — Извините, здесь есть кто-нибудь?

«Кошмар на улице Вязов» и «Дом-монстр» в одном лице. Дверь не скрипит, но открывается с тихим шорохом так, что мороз пробирает по коже. Странное одинокое здание в лесу…

— Дура вы, госпожа менеджер-физик, раз так энергично лезете в очевидную западню. А куда деваться?

Приоткрыв пошире дверь, чтобы ни в коем случае не захлопнулась, я сделала два шага вперед и выключила фонарь. Приглушенный желтый свет лился будто из-под потолка, освещая пустые стены, щербатый деревянный пол, квадратные покосившиеся столы и лестницу наверх. И ни единой живой души.

— Эй, здесь кто-нибудь есть? — дыхание едва грело озябшие руки. — Можно я войду?

— Входи, — разрешили мне из ниоткуда.

Етить-колотить! Сердце больно ударилось об грудную клетку и ухнуло в пятки. Что за шутки? Завертев головой в поисках говорящего, я напрягла ослабевшие мышцы. Тьфу, напугали меня местные аж до ватных ног. Какой дурак шутки шутит и где прячется?

— Простите, я ищу работный дом. Хочу попросить у вас работы и ночлега, если вы не возражаете, — желудок противно заурчал, сосущим чувством отдаваясь в теле. — И немного еды, если позволите.

Собеседник молчал. Я готова была поклясться, что человек меня видит, так как лопатки непроизвольно зачесались от изучающего взгляда, но сзади была открытая дверь, а голос точно раздавался спереди.

— Я пришла по адресу? Это работный дом?

— Ты пришла по адресу, — подтвердил мужской, я бы даже сказала, чуть старческий голос.

— Тогда можно мне остаться на ночлег? — удивленно приподняв брови, я уставилась на лестницу.

Голос явно раздавался оттуда, но не сверху, а будто из-за нее. Вряд ли со второго этажа я бы так отчетливо услышала ответы, а прятаться тут негде, даже под столом не скроешься. Интересно, почему он не хочет показываться?

— Оставайся, — скрипнул невидимый собеседник.

Весьма немногословно. Удивленно хмыкнув, я аккуратными шагами начала приближаться к лестнице в надежде застать обладателя голоса врасплох.

— А что насчет еды?

— В закромах найдется немного сухарей и моченых груш, — вздохнул-прошелестел собеседник спустя несколько секунд. — А в леднике можно собрать и растопить снег.

— Здесь тоже нет электричества?

— Чего? — недовольно заворчал мужчина. — Еще что-то нужно?

В два прыжка добежав до лестницы, я с азартом заглянула за нее и… никого. Вообще никого.

— Бух! — тяжелая дверь с размаху захлопнулась за спиной.

Блин! Что происходит? Ветер, что ли, закрыл?

— Пожалуйста, покажитесь, — собственный голос противно дрожал, жалко скатываясь на писк.

— А что, без меня красной девице не заснется? — ехидно вздохнули сзади.

Стремглав обернувшись, я зашарила взглядом по помещению, силясь отыскать говорившего. Никого! Точно чертовщина какая-то, аж поджилки затряслись.

— Чего вертишься-то, а, девка? — справа.

— Да не туда смотришь, — подначивающе слева.

— Все понятно, — вздохнула я и опустилась на пол, прижав коленки к груди. — Это дом с приведениями. В них я верю еще меньше, чем в бога, но в падающем самолете атеистов не бывает.

— В бога не веришь? — растерялся голос. — А как же тогда… А какой же век сейчас?

— Двадцать первый. Ну, у меня. А у вас не знаю, восемнадцатый, наверное. Или, может, семнадцатый. Мне уже все равно.

Усталость накатила резко, будто ударили камнем по затылку, хотелось лечь прямо на пол и закрыть глаза, не обращая внимания на растерянное приведение. Или ведущего какого-нибудь розыгрыша, в который меня затащили не очень умные друзья или Влад. Широко и неприлично зевнув, я устроилась прямо на полу, положив согнутый локоть под голову. Тепло, относительно безопасно, а теперь еще и тихо, после того как неизвестный голос озадачился течением времени.

— Эй, неверующая, — тревожно позвал мужчина. — Не спи, Фома, не складывается что-то.

— Угу.

— Не спи, тебе говорят. Ишь ты, устроилась на полу, ни умывшись, ни поевши, — старческое кряхтение раздалось совсем близко.

Я приоткрыла один глаз, снова никого не увидела и удовлетворенно закрыла. Точно приведение, ну и фиг с ним. Завтра разберусь.

— Подымайся, глупая, на досках застудишься, — рассердился на игнор хозяин дома. — Ты же пить хотела, так чего лежишь колодой полумертвой?

— М-м-м, — удалось промычать что-то нечленораздельное. Ничего не хочу, только спать.

— Да что за кара небесная такая? Ох, девка, хлопот с тобой… Накось, отведай дружелюбный привет.

— Блин! — вскрикнула я, получив стакан ледяной воды в лицо.

Елки-палки! Вода стекала по лицу грязными подтеками, затекала за воротник и противно щекотала каплями уши.

— А ну-ка, старый пень, выходи, — медленно начала звереть я, подымаясь на ноги.

— Хороша водица? — дребезжаще хихикнули откуда-то с лестницы. — Как и говорил, с ледника.

— Я вас убью, — руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Ты, девка, не кипятись, а на второй этаж подымайся, — дружелюбно посоветовал невидимка. — Там постеля есть, токма ботинки сымай, прежде чем завалиться.

Пыхтя, как злой паровоз, и настороженно оглядываясь, я поднялась по лестнице, заглянув в первую попавшуюся комнату. Там и впрямь был низенький топчан, а вот освещение отсутствовало, так что пробираться приходилось наощупь и ориентируясь на лунный свет, удачно освещающий постель. Скинув калоши и плащ, я на секунду остановилась, прикидывая, сколько в этом койко-месте может быть клопов и вшей.

«Много», — логично ответил здравый смысл. «Но и альтернатив нет, а это пока что лучшее, что ты видела за вторую половину дня» — подсказало желание спать, так что больше не сомневаясь, я осторожно отодвинула одеяло и села на предложенную кровать.

Хм-хм, довольно мягко. И пахнет какой-то травой типа ромашки, и подушка — не плоский блин, а вполне себе приятная, набитая перьями бочечка.

— Спокойной ночи, — за секунду до того, как провалиться в сон, вежливость дала о себе знать.

— Добрых снов, — спустя пару минут раздалось над головой, и над кроватью склонилась неясная нечеловеческая фигура, оскалив клыки.

Но открыть глаза я уже не смогла.

Глава 9

Зато открыть рот получилось сразу.

— А-а-а-а-а! Твою налево!

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь чистое окошко, задорно подсвечивали тельце огромного паука, свившего паутину на изголовье кровати. Омерзительные мохнатые лапки перебирали по прозрачным нитям, любопытно подбираясь к спящей мне.

— Фу-фу-фу! Уйди! — истерично вскрикнула я, спиной отползая к изножью.

Ненавижу насекомых! Выскользнув из паутинной ловушки, я обернулась на паука, отметив, что тот лишь слегка уступает по размерам птицееду. Восемь глаз проводили меня грустным взглядом и развернулись в сторону двери.

— Чего орешь, оглашенная? — вчерашний голос недовольно ворчал из коридора.

— Здесь паук! И он огромный!

— А, — обрадовался неизвестный. — Труля нашелся!

— Нашелся? — пришлось зажать рот рукой, чтобы не материться. — А вы что, потеряли этого тарантула? Да он тут коврик над моей головой сплести успел за ночь.

— Ты такими ругательствами Трулю не обзывай, — укоризненно донеслось из-за двери. — Сама ты тара… таракан, вот. Трулюшка, пойдем завтракать, отстань ты от этой крикуньи взбалмошной.

Паук задумчиво пошевелил лапой паутину, клацнул жвалами и неторопливо уполз под кровать. И тут меня накрыла настоящая паника. Соскочив с постели, я отпрыгнула к двери, лихорадочно прикидывая, откуда на меня могут наброситься восемь лап кровожадности. Видеть паука не так страшно, как потерять его из виду!

— Странный у вас век, девки прыгают, как лани, а не в обмороки валятся, — глубокомысленно заключил хозяин дома. — Эй, красна девица, умываться спросонья будешь?

— Буду.

Все-таки это не работный дом. В здании тишина, ни голосов, ни топота, а ведь по идее здесь должны быть сотрудники, управляющие и потенциальные трудовые единицы. А в наличии только старый дед, не желающий показываться на глаза. Следовательно, в темноте я перепутала пункт назначения, напросившись на ночлег к одинокому дедушке, играющему в невидимку. И не побоялся же он меня пускать, видно, не посчитал субтильную девицу, пусть и приличного роста, опасной.

— Тады спускайся вниз.

Обстановка на первом этаже выглядела куда лучше, чем мне казалось в полумраке. Столы стояли в ряд у стенки, пол чисто выметен и даже окна вымыты, а с перил и подоконников исчезла пыль. Выходит, хозяин дома прибирался, пока я спала? Неловко как-то. Я же, вроде, пришла на работу устраиваться и должна минимум помочь, а судя по солнцу, продрыхла почти до полудня. На одном из столов стоял жестяной ржавый таз с прохладной водой, лежало некогда белое полотенце и небольшой кусочек хозяйственного мыла.

— Спасибо за заботу, — промокнув мокрое лицо тканью, неизвестно кому поклонилась я. — Нужна ли вам помощь, добрый хозяин?

— Нужна, да не помощь, — охотно раздалось с лестницы. — Вот что, девица, расскажи мне, кто ты есть и что за душой имеешь.

Просьба слегка напрягла. Рассказывать ли, что я из Москвы и неизвестно как попала в Парницу, или прикинуться горожанкой-погорелицей, ищущей работу, поддерживая невольную легенду?

— Довольно сложно рассказывать невидимому человеку, — решила пойти в лоб. — Покажитесь, дедушка, тогда и поговорим.

— Ишь, краля какая ловкая, — довольно ответил он. — Погодим с явлениями дедушек народу. Присядь-ко, дитя, сидя всяко лучше лясы точить.

— Тут негде сидеть, — вода в тазу была хоть уже и использованная, но прозрачным видом напоминала о насущных потребностях организма. — Дедушка, а нет ли у вас уборной и попить?

Голос промолчал, а между лопатками снова зачесалось. На всякий случай оглянувшись и закономерно никого там не застав, я снова отчаянно покосилась на воду. Вода подмигнула бликами, мол, за дверью все кусты — твой туалет.

— Уборная за дверью под лестницей, — наконец разродился ответом хозяин. — Только пить из нее не вздумай, я тебе еще воды растоплю.

Да мне, вроде, не три годика, чтобы из туалета пытаться пить. Под лестницей обнаружилась небольшая узенькая дверь, которую я почему-то вчера не заметила. Наверное, именно из-за нее и разговаривал со мной пожилой мужчина вечером. Так-так, рукомойник с пимпочкой и парой пригоршней воды, под ним таз, а вместо унитаза — железное ведро. У-у-у-у, как все запущено…

— Как нужду справишь, так не трогай ничего, — предупредили из-за двери. — Я сам приберу.

— Неудобно как-то, — пробормотала я, споласкивая руки. Что бы за взрослой девушкой прибирался сам пожилой хозяин ночлега, как за барыней? Невоспитанно с моей стороны, но не спорить же.

Покинув первобытный санузел, я снова рассчитывала застать старика, когда он войдет после меня в туалет, чтобы прибраться. Возможно, он не хочет, чтобы я его видела, но меня крайне напрягает отсутствие звука шагов, а ведь он разговаривал со мной, стоя вплотную к каждой двери. Неужели настолько худ и невысок, что невесомо ходит?

— Груш моченых пожуй пока, — распорядились со второго этажа. — Они кислые, но медком сдобрены.

Вот шустрый старик! На одном из столов вместо таза с водой уже расположилась тарелка со сморщенными фруктами в медовом сиропе, вилка с погнутыми зубчиками и стакан воды. Рядом притулилась табуретка, на которой я осторожно уместилась, рискуя полететь на пол — ножки явно шатались от времени.

Подцепив вилкой половинку груши и отправив ее в рот, я чуть поморщилась своеобразному вкусу, не отрывая взгляда от лестницы. Рано или поздно ему придется спуститься, не будет же он прятаться от меня все время?

— Как зовут тебя, краля?

— Софья. Софья Литвинова, уроженка Москвы.

— Москвы, стало быть, — задумчиво пробормотал мужчина, но удивления не показал. — А годков тебе сколько, Софья?

— Двадцать четыре, — вода была холодная, ломила зубы и пахла снегом. — Дедушка, вы случайно не знаете, как мне домой вернуться?

— В Москву?.. — голос приглушенно бормотал, растягивая слова.

Сердце радостно затрепетало, норовя выскочить из груди. Неужели он знает, как добраться до Москвы, и поможет мне? Ладошки чуть вспотели от волнения, пришлось незаметно вытереть их о джинсы и не слишком сильно кусать щеку изнутри в ожидании ответа.

— Звиняй, девонька, а только нет тебе пути обратного.

— Как нет? — опешила я. — Как-то же я сюда попала!

— А обратно ходу нет, — сурово отрезал старик. — Элибрум нынче твой дом.

— Какой еще Элибрум?!

— Дык, мир наш. Ты вот с Москвы, али как там у вас называется… С Земли, во, а мы с Элибрума.

Молча закрыв рот и отложив вилку, я поднялась с табуретки, кивнула и пошла на второй этаж. Скинутое пальто и шапка до сих пор валялись рядом с кроватью, так что, сильно встряхнув их во избежание паучьих подселенцев, я накинула на себя купленные вещи и поспешила вниз.

— Девонька, ты куда? — тревожно донеслось из-за двери туалета. Надо же, успел прошмыгнуть, пока я в спальне одевалась.

— Спасибо этому дому, пойдем к другому, — коротко отрапортовала и поклонилась двери. — Прощайте, уважаемый.

Теперь оставаться тут небезопасно, даже если тронутый умом дедушка не агрессивен. Мало ли, придет ему в голову, что и я — не я, а какая-нибудь принцесса или ведьма, он местную стражу кликнет и все. Или еще хуже, запрет тут и сам нехорошее сотворит. Угу, заставит спину ему мазью растирать и воспоминания о молодости слушать.

Дернув на себя входную дверь, я слегка испугалась. Заперто. Так, значит, где-то тут должен быть засов или замок, скважина на крайний случай…

— Да ты не торопись, голубушка, — посоветовали мне. — Все равно не откроешь, пока я не разрешу.

— Отпустите меня, — губы задрожали от страха. — Зачем я вам?

Мужчина за мной тяжело вздохнул, будто сам не рад, но объясняться не спешил, лишь недовольно причмокнул:

— Все на волю рвутся, а куда потом? Уйдешь ты сейчас, так ведь через час обратно вернешься, из леса-то не выйдешь сама. Ох, грехи наши тяжкие… И почему девка в энтот раз? Прежний-то хозяин хоть мужиком был справным, дельным, много не болтал. Кабы не его воля, так я б тебя и на порог не пустил, Софья Литвинова.

— Хватит мне голову морочить! — утерев подступающие злые слезы и прекратив сражаться с дверью, я резко развернулась к лестнице. — Отпустите!

— Тьфу на тебя, — рассердился старик. — Иди!

Дверной замок сам по себе щелкнул. Обрадованная внезапной свободой, я вылетела за дверь, едва не растянувшись на крепком крыльце, и понеслась в сторону леса, туда, откуда пришла, не обращая внимания на боль в ногах.

Сейчас-сейчас выйду обратно на тракт и точно больше никуда не сверну! Облетевшие деревья, казавшиеся в темноте древесными монстрами, при свете дня выглядели обыденно, не стремились ставить корнями подножки и хлестать ветками мне по лицу.

Доберусь до работного дома, подзаработаю денег, а уж транспорт найду, как и географическую карту. Обогнув поваленный ствол, я еще больше воспряла духом — вчера под ним пролезала, значит, на верном пути.

— Бр-р-р-р, вы все еще здесь ползаете? — передернула плечами при виде упитанных муравьев. — Счастливо оставаться, шестиногие мутанты.

Прямо, только прямо! Сейчас и дорога покажется… Вот сейчас! Мне обязательно повезет, кто-нибудь подвернется на лошади или телеге и подкинет меня до работного дома. И…

— Какого черта?! — резко остановившись как вкопанная, я протерла глаза.

Из-за деревьев проглядывалось здание с подозрительно знакомыми окнами и высоким крыльцом. Не-е-е-ет, не может быть, я же все время бежала по прямой!

— Плевать, — упрямо нахмурившись, развернулась обратно. — Значит, пойдем от противного.

Рано или поздно, но на тракт я выберусь, даже если придется поплутать. Но через несколько минут двухэтажный дом снова вырос на моем пути, вселяя в душу липкий страх. Третий раз я пробовала с опаской, идя не торопясь, и постоянно оборачивалась, чтобы не потерять проклятый терем из виду. Но стоило деревьям сомкнуться за спиной, как «гостеприимный» ночлег опять появился перед глазами, будто заколдованный.

— Бред какой-то, — ноги тряслись от иррационального ужаса. — Так не бывает.

Неужели меня загипнотизировали и я теперь брожу кругами вокруг дома, искренне думая, что каждый раз бегу в лес? Пожалуй, это самое логичное объяснение творящемуся кошмару. Как дурной сон, от которого не сбежишь…

— Ладно, дедушка, — войдя в незапертую дверь, я пробуравила взглядом пол, очень уж было страшно. — Как вы это сделали?

Дом молчал. Ни голоса, ни шагов, ни стука межкомнатных дверей. Поняв, что никто на меня не набросится, я снова присела на табуретку, расстегнула верхнюю одежду и потянулась за вилкой. Хоть подкреплюсь.

— Какого хрена?! — вилка замерла над миской.

Вместо кусочков моченой груши в тарелке множилась плесень, активно поглощая еще недавно съедобный продукт. Стакан же был абсолютно сухой, с едва видным белым налетом, будто вода испарилась с течением времени. По спине поползли мурашки, рука с вилкой хаотично заплясала, не контролируемая разумом.

— Вернулась? — холодно спросил меня голос, раздающийся ото всюду.

Завертевшись на месте, я панически принялась искать взглядом хозяина дома, который недовольно молчал из каждого угла. Бред! В кожу впились тысячи взглядов, казалось, я нахожусь на сцене и миллионы недовольных глаз линчуют любое мое движение.

Невольно всхлипнув, я закрыла голову руками, спасаясь от страшного ощущения чего-то нереального, ужасного и необъяснимого. Из глаз покатились слезы, капая на стол, но не принося облегчения.

— Не реви, — смягчился старик, продолжая разговаривать со всех сторон. — Знаю, тяжко, но такова твоя доля.

— Дедушка, я схожу с ума, — простонала я еле слышно, пытаясь стряхнуть с себя чужой взгляд руками.

— То ли еще будет, — весомо ответил он. — Тут все одним махом решить нужно, рубануть с плеча, а там, коли выдюжишь — честь тебе и хвала, а ежели рехнешься — бог рассудит.

— О чем вы? — я подняла заплаканные глаза на лестницу.

— Показаться меня просила? Что ж, будь по-твоему, только сама решай, куда глядеть.

Невольно бросив взгляд на пол, я уловила колебание воздуха за спиной, будто некто невидимый прошелся сзади, дунув мне в шею. Резко обернулась и опять никого не увидела! Легкие нервно вздохнули, пока мозг лихорадочно гасил подступающую истерику.

— Так где вы? — воздух заколебался прямиком у стола, по правую руку, словно морской бриз веселился с пойманным целлофаном.

Из пустоты на пол выступили шесть огромных когтистых лап.

Глава 10

— Знатно верещишь, аж уши заложило, — восхитился шестилапый монстр, счастливо щелкая острыми клыками.

Помесь чупакабры и Слендермена поднатужилась и встала на задние лапы, резко став выше меня ростом.

— М-м-м! — забилась я в истерике, продолжая отползать к краю стола.

Собственные ладони зажимали рот, чтобы больше не орать от страха, но видеть, как над тобой нависает заросшая оскаленная пасть — это выше моих сил. Как я оказалась на столе, в надежде, что покрытый серой шерстью зверь меня не достанет, совершенно не помню. Только безнадежное осознание — достанет везде — прочно поселилось в голове, стоило лишь заглянуть в светящиеся мертвым светом глаза с вертикальным зрачком.

— Грохнешься, — предупредил меня монстр. — Да ты и так грохнешься, стол-то не чугунный, а твой вес попробуй выдержи.

— Вообще-то я всего пятьдесят шесть вешу!

— О, речь вспомнила, — обрадовался чупакабра. — Токмо врешь ты, нет в тебе пятидесяти шести, килограмма на два меньше будет.

— А вы неплохо разбираетесь в женском весе, сэр… Э-э-э… Сэр.

— Ну так, — довольно оскалился он. — Надо ж на глаз прикинуть, сколько мяса в наивной человечке.

Бах! Ой, блин!

— А я говорил, — удовлетворенно кивнул монстр. — Свалишься, если дрыгаться продолжишь. Ништо, дальше пола еще никто не падал.

— Ы-ы-ы-ы, — протянула я от внезапной боли в копчике. — Зараза! Я буду отбиваться и застряну у вас всеми костями в горле.

Чупакабра закатил тигриные светящиеся глаза и иронично усмехнулся жуткой пастью. Ладно, положим, жрать он меня не собирается, просто чувство юмора такое. Хотел бы — давно сожрал. Невольно ежась от жутковатого вида пожилого монстра, я поднялась с пола, отряхнула джинсы и примостилась обратно на табуретку.

— Кто… что вы такое?

— Домовой.

— Кто? — глупо переспросив, я икнула от неожиданности.

— Дух домовой, не слышала разве? — проворчал он, складывая длинные, но тонкие лапы обратно и становясь ростом мне по бедро.

— Но домовых не бывает!

— Неужели? Тогда откуда ж ты знаешь, что слово сие значит? Неужто никогда нас раньше не встречала, слыхом не слыхивала?

— Из домовых знаю только Кузю и Нафаню…

— Вот, он так же говорил, — понурился чупакабра. — Спрашивал еще, люблю ли я блинчики со сметаной. Я ему потом эти блинчики каждый раз перемасливал, чтобы комом в брюхе от жира стояли. А неча меня дразнить!

— Кто?

— Хозяин мой прежний. Ну тот, что до тебя с Земли приходил.

— Значит, мы и в самом деле не пойми где сейчас, — глаза снова увлажнились.

— Чойто не пойми? На Элибруме, ясным языком тебе говорю. Тьфу, вот же морока с вами, другорянами. Свалятся на голову, разорутся, а потом бегают и страдают, что домой хотят, будто бог их со скуки в наш мир вытряхнул, как клопов из одеяла.

— Но я не хочу жить ни на каком Элибруме! Я домой… хочу, — сбилась под выразительным взглядом существа. — Ну да, ноем, а кто бы на нашем месте радовался?

— Твоя правда, — вздохнул он. — Эх, девка… Блинов хочешь?

— Перемасленных? — улыбнувшись сквозь слезы, хмыкнула я.

— Да тю на тебя, оглашенную, — развеселился чупакабра. — Нормальных блинов, с вареньем клубничным. Где-то у меня запасы муки оставались, да яиц с молоком было немного… И масла, да.

Вот это прогресс знакомства, от сухарей до блинов. Все еще сторонясь шестилапого домового, который ни разу не походил на доброго дедушку, а скорее на хтоническую пластилиновую фигуру, я спустилась в подвал, идя позади хозяина дома. В подвале обнаружились мыши, светлячки и небольшой мешок муки килограмма на три с дыркой в тканевом боку.

— Отвернись, — буркнул домовой.

Я послушно отвела глаза, продолжая рассматривать подвал. Довольно большой цокольный этаж, надо сказать, только почти пустой — пустые полки, кадушки, бочонки и бутылки валялись тут и там, словно набег голодного ига подчистил все припасы.

— Хватай молоко да яйца, — велел монстр, развернув меня к одной из полок.

— Откуда продукты? — ахнула я, глядя, как на деревянной доске в ряд стоят бутыль молока, десяток куриных яиц, плошка масла, соль и абсолютно целый мешок с мукой.

— Из последних, — проворчал монстр. — Больше ничего нетути, так что особливо не пожируешь.

Сам же, ловко подхватив муку, масло, соль и баночку с белым порошком в четыре лапы, ловко посеменил обратно подобно человеку. Бр-р-р, страховидло какое!

Шагая вслед за домовым, я прикрыла дверь в подвал, отошла на два шага и чисто интуитивно обернулась. Двери не было. Ни малейшего намека на цоколь, только ровная деревянная стена с потемневшей от времени внутренней облицовкой. Кажется, я повторяюсь, но твою налево…

— Чего застыла? — поинтересовалось чудовище, пинком лапы-ноги открывая очередную незамеченную мной дверь.

— Этот дом проклят?

Домовой вошел на местную кухню, сгрузил продукты на столешницу, отряхнул лапы от муки и выразительно покрутил когтем у виска. Я почувствовала, как жар заливает щеки под пристальным и обеспокоенным взглядом монструозного дедушки.

— Эк тебя мостовой по голове приложило, милая. В лесу ни с каким дубом не бодалась?

— А что я должна подумать? Вокруг то и дело появляются новые двери, которые тут же пропадают, со мной разговаривает шестилапое существо, а прежний хозяин пропал! И даже груши ваши заплесневели за какие-то полчаса!

— Видать, по жизни такая, — молча выслушал он, возвращаясь к блинам. — Досталось мне счастьице, век огребать буду. Ишь как обозвала… Существом… А я ей блины готовь с вареньем? Тьфу, ну и свинью хозяин подложил с этим наследством.

Мне внезапно стало обидно. Не я просилась в этот странный мир, не я рвалась вернуться в этот дом, так что нечего здесь самого обделенного из себя строить.

— Извините, не хотела ранить ваши чувства, — хмуро оглядев кухню, я обнаружила в тазу грязный кувшин. — Где ваш ледник? Вода для готовки понадобится.

— Пажом меня звать, — внезапно сказал домовой, скребя длиннющими когтями по полу. — А в ледник я тебя не пущу, холодно там. Да и вон, глянькось, уж в тазу лед тает.

Я оглянулась на таз, из которого взяла кувшин, и обнаружила его полным белых слежавшихся кусков льда, плачущих холодными слезами. Так, все понятно. Этот странный домовой, зовущий себя Пажом, как-то управляет домом по своему желанию, не прибегая к очевидным операциям из серии «сходить — взять — принести — положить», но в подвал спустился сам и продукты принес своими лапами. Значит, зачем-то хотел показать мне, где хранятся запасы, ведь груши он также поставил на стол из воздуха, я уверена. Следовательно, дело не в том, что материализовать еду для него не по силам, просто ему зачем-то надо провести мне небольшую экскурсию.

— Чем я могу помочь? — осознание, что чудовище не только само по себе является крайне страшным созданием, но еще и обладает необъяснимыми способностями, заставило меня подобраться.

— Муку просей, — не оборачиваясь, велел он, разбивая яйца в миску.

Наблюдая, как воздушная белая пыль невесомо осыпается в лохань сквозь сито, я отчаянно косилась на домового. Монстр, который одним своим видом мог довести борца-тяжелоатлета до энуреза и заикания, озадачено чесал когтем макушку, наблюдая за плавающей в желтках скорлупой. Белые кусочки бултыхались в склизкой субстанции, не давая поймать себя ложкой, и ловко уворачивались даже от вилки.

— Давно не пек, — смутился он, поймав мой взгляд, и совсем по-стариковски вздохнул. — Некому было.

— Почему предыдущий хозяин покинул дом?

Просеяв нужное количество муки, я отложила сито и принялась смазывать сковородку маслом, делая вид, что во внезапно появившейся посуде для готовки ничего странного нет.

— Ох, а сахар-то я и забыл, — рассеянно пробормотал Паж, низко наклонив голову. — Ладно, пудра сахарная сгодится.

Избегая моего вопросительного взгляда, чупакабра высыпал половину белого порошка в тесто, остальное случайно просыпав на стол. Я подхватила тряпку и, стараясь не дрожать, приблизилась к домовому, вытирая рабочую поверхность.

— Огонь развести надобно, — засуетился дедушка, отходя подальше. — Ну-ка, печка, раскочегаривай нутро.

Ничего удивительного, что от обычных слов печь, стоящая в углу кухни, низко загудела, а искры побежали по углям внутри загнетки. Так, Сонечка, ничему не изумляйся, нервы целее будут. Надеюсь, он не съел моего предшественника, нынче стесняясь в этом признаться. В кухне стало гораздо теплее, а я с интересом вдохнула едва уловимый запах костра, шедший от разогретой побеленной печи.

— Софья, ты самовар ставить умеешь? Нет? Тады пошуруди в шкафу посуду старую, чайник там должен быть медный, с ручкой погнутой.

Я отыскала в указанном месте чайник, зачерпнула успевшей растаять воды и даже водрузила его на печь, разобравшись с примитивной системой готовки на открытом огне. Подумала и переставила таз поближе к печке, чтобы оставшийся лед таял быстрее под одобрительным взглядом домового.

Пока Паж примерялся черпаком к сковородке, руки зажили своей жизнью. Часть воды в глиняную миску — мыть посуду, тут же сполоснуть вилку, которой мешалось тесто. Прополоскать тряпку с сахарной пудрой, протереть стол для еды — был тут и такой, только почему-то в противных липких пятнах, будто столешницу не мыли целую вечность. В одном из шкафов нашлись пыльные тарелки и кружки, их тоже прополоскать.

— Домовитая, — еле слышно хмыкнул под нос монстр. — Чай-то с чем будешь: с душицей али мятой?

— Мятой, — не раздумывая ответила я, отливая часть кипящей воды в кувшин для питья.

— Принимай, голубушка, первого красавца, — нежно-золотистый треугольник перекочевал мне в руки. — Пробуй.

— М-м-м-м, — восторженно промычала я, жуя сладкое тесто. — Офигенно!

— То-то, — самодовольно улыбнулся домовой, показав жуткие клыки. — Сейчас подкрепимся, чайком взбодримся и пообщаемся, как взрослые «существа».

Когда остатки теста превратились в последний, самый горячий и ароматный блин, а мята распустилась запахом на всю кухню, я полила свою порцию вареньем, отказавшись от меда, и приготовилась слушать. Паж, незнамо как уместившись на соседней табуретке, уже не вызывал первобытного ужаса. Сложно бояться монстра, из пасти которого забавно свисает дырявый блинчик.

— Вот что я тебе скажу, девонька, — тщательно прожевав и запив чаем, домовой подпер щеку когтистой лапой. — Попала ты по самое не балуйся.

Глава 11

— Фигня, — довольно резюмировала я, доедая последний блин. — Нет ни одного реального доказательства существования параллельных миров.

— Тебя папа с мамой в детстве головой вниз не роняли? — досадливо спросил домовой дух, облизывая мед с когтей. — Я ей факты, а она мне: «Не бывает».

— Тогда почему вы говорите по-русски, если это другой мир?

— Кто ж тебе сказал, ослица кареглазая, что ты по-своему балакаешь?

— Да потому что других языков мы отродясь не ведаем, — фыркнула я, передразнивая старорусскую речь. — Жила чумичкой без симптомов полиглота, так и продолжаю ею жить.

Волосатую морду перекосило от досады и неудовольствия, а острые когти заскребли по столу. Я, изрядно раздобревшая и расслабившаяся после еды, вяло наблюдала, как глубокие царапины появляются и зарастают обратно на неструганой поверхности, ленясь даже пугаться.

— Да на то ваша Земля и параллельна, чтобы схожей быть! — рявкнул дух, не выдержав пренебрежения. — Вот скажи мне, ботинок и апельсин схожи?

— Не очень.

— А апельсин и яблоко?

— Похожи, — я неприлично зевнула, в последний момент прикрыв рот рукой.

— А чем они похожи?

— Оба фрукты, почти шарообразные, обладают витаминами, кислотами, растут на деревьях, иногда еще и одного размера, оба имеют кожуру и из них добывают сок.

— То-то и оно! Чтобы быть с чем-то параллельным, нужно быть схожим. Будь ты с какого другого мира, где на головах ходют и при встрече друг другу смерти желают, то и выкинуло бы тебя в такую же невоспитанную среду. А коли на Земле вашей принято в городах жить, деньги иметь и выпечку любить, то отчего ты диву даешься?

— Допустим, вы правы. Но каким образом я пробила брешь в пространственно-временном континууме и выпала в другом мире?

— Чаво? Бог всемогущий, кто ж тебя словам таким научил, пигалица языкастая?

— Это не ругательства. Я имею в виду, каким образом я сумела проломить и время, и пространство, да еще и соединенных в одной точке…

— Вот за ухи тебя оттаскаю за слова срамные, так сразу и поймешь, — безмятежно улыбнулся чупакабра, показав мне кулак. — До чего людей безбожие довело. Разве у вас не знают, что все, что было и чему суждено быть, уже существует?

— Знают, — изумленно приоткрыла рот я, вспоминая теорию Эйнштейна.

— Тогда отчего ж вопросы глупые задаешь? Богу нашему все подвластно, время для него что твой блин — режь, не хочу. А уж о пространстве и говорить нечего.

— Хотите сказать, что ваш бог призвал меня в этот мир?

— Скажешь тоже, призвал, — фыркнул Паж. — Скорее, как муху с окна дланью божественной смахнул на улицу, а куда ты там попадешь — одному ему известно.

— Но зачем? — до глубины души возмутилась я, почему-то начиная верить в слова нового знакомца.

— Артефакт при тебе должен быть, что не видывал Элибрум. Все другоряне с собой что-нибудь приносят, да сами с даром приходют, чтоб им полегче тут было.

Артефакт… Шокер, что ли? Если тут нет электричества, то прибор, который буквально является ручным генератором тока, вполне себе сойдет за чудо света, не говоря уже о портативных аккумуляторах, попросту — батарейках.

В тяжелом молчании я собрала посуду со стола, сложила ее в таз, налила себе горячего чаю и принялась за мытье. Жуть как неудобно без губки и нормального моющего средства, но и мыльная тряпка, пахнущая дегтем, сойдет. Масло с тарелок отскребалось неохотно, несмотря на то, что предупредительно вскипяченный самовар поставил новую порцию горячей воды. И вот так мне теперь жить? Без водопровода и электроэнергии?

— А если я пожертвую этот артефакт местному богу, он вернет меня домой? — внезапная мысль показалась очень дельной.

— Конечно. И ковровую дорожку расстелет, и чернокожих рабов в тюрбанах с опахалами выделит, чтобы в шатре на носилках тебя до самой Москвы донесли.

— Шуточки у вас, — я чуть обижено надулась, морщась от неприятной стянутости кожи рук. Надеюсь, здесь есть крема или увлажняющие масла.

— Нет, девонька, дорога в мир иной теперь у тебя одна. Все вы там будете, но лучше позже, чем раньше.

Домыв посуду, я тщательно вытерла руки, чтобы не вводить влажную кожу в искушение покрыться цыпками на холоде, и снова уселась за стол. Опять допустим, что монстр прав и я теперь местная жительница. Катастрофа, но вешаться не тянет. Тогда встают два самых насущных вопроса: где и на что жить.

— Вот что, Паж, скажите, почему вы меня пустили?

— Наконец-то дельные вопросы задаешь, — хмыкнул домовой. — И на «ты» можно, чай, не баре. Ты, случаем, не из благородных?

— Нет, из рабочего класса мы.

— Тогда слухай. Еще два года назад вместо тебя был здесь другой хозяин. Пришел он так же как ты, с Земли, только город другой был, но дух от вас один, значит, земляк твой. Прожил он на Элибруме без малого восемь лет, много хорошего для Парницы сделал, да не судьба… В общем, о знакомстве нашем говорить не буду, а только его этот дом был, и я вместе с ним. Вот он и завещал, чтоб следующему другомирцу с Земли я помощь оказал. Место жительства, так сказать, предоставил.

— Вы за мной следили?

— Да что за тобой следить? Как пространство поехало, будто кусок пирога вытащили, я сразу почуял. Мы, духи, в этом лучше людей разбираемся, мало кто из ваших пространством владеет. Принюхался — с Земли другорянка выпала, значит, пора. Вот и ждал, когда ты одна останешься, чтобы показаться тебе.

— Я в городе была одна, — вспомнив отчаяние первых часов, я обхватила себя руками и поежилась.

— Ну не мог я в город явиться, не мог, — с досадой ответил Паж. — Сама подумай, какой визг бы поднялся, ежели б из ниоткуда дом взялся.

— Ого, то есть вы и дом перемещать умеете?

— А как ты по лесу-то заплутала? Я ж не леший, я домовой. Вот и приходилось… Тяжко это, Софья, дом-то целый перемещать, стар я стал для таких дел. Так что ты больше не сбегай, дурочка, не заставляй дедушку из кожи вон лезть.

Мы гоняли чаи до самого обеда. Несмотря на жуткую внешность, домовой оказался интересным собеседником и вел себя почти как человек, не смущаясь иным строением тела. Хотя и оно оказалось пластичным — когда две пары лап мешали Пажу сидеть за столом, он легко втягивал их в себя, приобретая более привычную форму зверя. По словам самого духа: «На шести бегать удобнее, но ежели надо — и сороконожкой стану». Зачем Элибруму люди из других миров, чупакабра не знал, но предполагал, что таким образом высшие силы пытаются не дать этому миру загнуться, ведь на самих людей надежды мало, а какой-никакой прогресс идет только от «другорян».

— Когда ты еще не родилась, был тут один дюже нервный другорянин. Приволок с собой свистульку чудную, неслышную для людев обычных, а вот духи и собаки ох как слышали, голова взрывалась. Уж не знаю, с твоей ли Земли он был, али еще откуда, но орал мужик знатно, грозился своих богов на нашего натравить. С тех пор свистульки такие изредка делают умельцы из гильдии воровской и из-под полы продают, да только своим. Даже у Преосвященства такой свистульки нет.

— Выходит, здесь знают об иномирянах и не боятся их?

— Некоторые знают, — неопределенно кивнул дух. — Только не шибко вас любят.

— Почему?

— Охота священная открывается храмовниками. Священник наш тоже вас чует, но плохо, оттого и затевает охоту на другорян шумную, кавалькаду свою на ноги поднимает, а те по ходу дела и местных палкой шевелят, преступную элементу ловят, мимо проходя.

Я подавилась чаем.

— Люди из других миров вне закона?

— Да как сказать… Закона как такового нету, все церковь решает. А только те другоряне, что в замок Его Преосвященства попали, обратно уже не вышли. Чего с лица спала?

Выходит, жизнь на Элибруме будет не только сложной, но и буквально опасной. Ы-ы-ы-ы, мама, роди меня обратно! Хотя переживать сейчас нужно о деньгах и еде, а не о непонятном священнике. То, что власть наверняка знает о моем существовании — это плохо. Но то, что в доме больше не осталось продуктов — куда хуже.

До конца дня я обследовала хибару, которая с каждым часом неуловимо менялась, становясь все более комфортной и обжитой. На втором этаже оказалось несколько спален, внизу располагалась гостиная, кухня, большая кладовая, туалет и даже помещение для мытья с большой деревянной лоханью. Жить можно даже большой семьей, не говоря уже об одной мне и домовом духе, не нуждающимся в отдельной лежанке.

Кстати, этот же дух и спасал меня от голода, понемногу выжимая из подвала остатки припасов. Не от жадности, просто беспокоился, что «неразумная девица» не рассчитает норму и набьет брюхо в один присест, оставшись голодной на дни вперед.

Однако сколь веревочке не виться…

***

— Вот что, Софьюшка, шла бы ты обратно в Парницу, — спустя неделю Паж подал мне чай на остатках душицы, поставив чашку на крепкий, почти новый столик в моей комнате.

— Почему не в работный дом?

Я почти перестала вздрагивать, видя свою домовитую чупакабру с подносом в руках или косынкой на затылке. Как туманно объяснил дух, ему не всегда хватает энергии материализовывать предметы, перемещая их из одной комнаты в другую, а у нас с ним пока еще слишком слабая связь, чтобы я могла подпитывать его незримыми силами.

— Дык оттуда в разные города посылают, часто с концами, али на временное проживание. А тебе тут жить надобно, чтобы и дом при хозяйке был, и я при деле.

— Согласна, — чай был горячим, духмяным и с медом по моему вкусу. — Но кем я там устроюсь?

Домовой, испросив взглядом разрешения, запрыгнул на мою кровать и принялся негромко гудеть, как трансформаторная будка. Под его вибрациями воздух заколебался, неуловимо трансформируя топчан во вполне себе респектабельную кровать, застеленную качественным пуховым одеялом.

— Не переусердствуй, — я встревожилась, глядя на длинный язык, устало свешивающийся между зубов Пажа.

Черт его знает как, но домовой старательно восстанавливал мебель одному ему известной техникой, тратя на это прорву сил. Сначала я напугалась, видя, каким прозрачным и жалким стал дух, восстановив кухонный гарнитур, но чупакабра меня успокоил, пообещав отдохнуть и стать прежним.

— Что я за домовой такой, если хозяйка моя почти на полу спит? Ты, Софка, не о том переживаешь. А устроиться в гильдию можно, прежнего хозяина там хорошо знали.

— В какую еще гильдию?

— Дык в воровскую же, — как маленькой втолковал он. — Скажешь, что преемница моего хозяина, тебя и примут, особливо если артефакт на благо гильдии использовать будешь.

— Я не стану воровать!

— А тебя и не просят. Это ж только называется так «воровская», а на деле там всеми видами серых делишек промышляют.

— Хрен редьки не слаще, — всплеснула руками я. — Не собираюсь связываться с криминалом! Лучше горничной устроюсь, чем воровать, убивать или мошенничать.

— Принципиальная, да? — внезапно проворчал Паж, спрыгивая с кровати. Одна из лап трансформировалась в хвост, которым он разгладил примятое одеяло. — А токмо больше тебя никто покрывать не станет, ежели узнают, что ты другорянка.

Упс. За прошедшую неделю по Ратному тракту проносился не один отряд стражников, одетых в форменные плащи церковных служащих. Вместо обычных черных балахонов, плечи вооруженных всадников покрывали бежевые накидки с вышитым солнцем — местной религиозной символикой. Я тихонько бегала наблюдать за ними из леса, как только Паж поделился, что устал прятать наш дом от вездесущих глаз церковников. Значит, Его преосвященство ищет иномирянина. И что ему нужно от мирных другорян?

— А гильдии какой резон прикрывать?

— Дар твой, бестолковая. Дар и артефакт, который пользу принесет главам гильдии. А за твои ручные молнии тебя с руками и ногами ворье оторвет, в сундук спрячет и никакому священнику не выдаст.

— Нет у меня никакого дара.

— Ой, глупая, — сокрушенно вздохнул домовой. — Еще раз говорю, коли бы не было, так бог бы тебя не тронул. А ежели попала ты сюда, значит, сокрыта в тебе магия, хоть ты ее и отрицаешь, как тот вор свою вину.

— Ну ладно ты своей магией домоводства владеешь, на то ты и существо необычное. Но я-то человек! И все эти ваши штуки… не умею! Да и возможно ли вообще такое, что обычный человек колдовством занимается?

— Тю, жизни не видела девка. Вот вернешься в Парницу, устроишься в гильдию, столько колдунов повидаешь, у-у-у-у… Не только другоряне одарены, наши тоже кое-что умеют, так что ежели колдовство встретишь, не позорь меня, глаза не вылупляй сильно.

— А что же мне делать?

— А ты эдак со знанием дела спроси: «Дар у вас наследственный? Вижу, вижу, сильный дар, коллега». И все сразу поймут, что ты маг толковый, а не курица деревенская.

Помаявшись еще пару дней и вернувшись в город с самого рассвета, я честно пыталась найти работу как законопослушная гражданка. Ни родители, ни Влад ни в коем случае не одобрили бы связь с воровской организацией, а я втайне не оставляла надежду вернуться к жениху. Ну не может быть, чтобы пути назад не было! Может, Паж просто не хочет оставаться снова один, вот и городит небылицы?

Но увы, отовсюду меня гнали. Булочник фыркнул, что и без меня объедал в пекарне хватает, аптекарша пригрозила стражей за «раскрытое» ею мое намерение продавать лекарства от исподних бубонов работницам интимной сферы, а уж про кузни и кожевенные мастерские и говорить нечего — ржать начинали, едва я заговаривала про работу.

— Ох и рискуешь ты, Софка, башкой своей рискуешь, — ворчал домовой, встречая меня вечером у порога. — Ежели в город возвращаться, то сразу в гильдию идти, о работе говорить и защиты просить, а не дразнить церковников, мелькая под носом.

— Храм десятой дорогой обходила, — клятвенно заверяла я. — Есть что-нибудь на ужин?

— Похлебка морковная. Тиной слегка отдает, но чем богаты, — с сожалением развел лапами дух.

Так что вопрос средств к проживанию встал невероятно остро, едва последняя луковица канула в очередную похлебку. Сам Паж принципиально ничего не ел, уверяя, что не нуждается в человеческой пище, скармливая мне остатки провианта, но то ли дух очеловечился, то ли откровенно врал, а от еды отворачивался с таким рвением, что сразу становилось ясно — голоден.

И попросив прощения у мамы, папы и жениха, я приняла решение. Надеюсь, они не велят ограбить старушку или обнести дом, где есть маленькие дети, потому что, совершив такую гнусь, мне будет одна дорога. В омут с головой.

— Как же мне к этой гильдии подобраться?

— А я тебе кое-что нашел, — на стол лег сложенный в восемь раз плотный лист бумаги и книга. — Привет от моего прежнего хозяина.

Глава 12

— Ты главное не лебези, не лебези перед ними, Софьюшка, — напутствовал Паж, то и дело поправляя сползающий фартук. — Эти господа сурьезных любят.

Я фыркала от смеха в чашку с чаем, глядя, как бело-розовые тканевые сердечки скачут по серой шерсти. Семь утра, на столе, кроме самовара и двух сухарей, ничего, в лифе припрятан один из медальончиков-шармиков на случай, если в гильдию не примут и аванса не дадут.

Сначала я встревожилась, а ну как обыскивать будут? Но потом рассудила, что при обыске первым отберут электрошокер, на нем и застрянут, не в силах оторваться от вида чистой электроэнергии. Адрес непритязательного ростовщика, готового купить смятый в комок медальон из серебра, я тоже заранее присмотрела.

— Паж, нам бы дом поближе перенести. В прошлый раз я почти три часа добиралась, что туда, что обратно. Может, поближе переедем? Пусть и поглубже в лес, чтобы с дороги видно не было.

— Поближе? Охо-хо-хонюшки. Будь по-твоему, переберусь недалече от городской стены, пока ты в отлучке.

Было страшно. Входя в городские ворота, я низко опустила голову, чтобы стража не остановила девицу в обносках, но те даже не повернули голов — в карауле уже третий день стояли незнакомые служивые, интересующиеся лишь телегами и представительными всадниками. Как попасть на встречу с управляющими воровской гильдией, домовой объяснил смутно, лишь единожды дав драгоценный совет: «Коли встретишь рожу бандитскую, что прямо-таки сама за решетку просится, не пугайся, а проси тебя к главному отвести. Скажи, что диковинку имеешь, с которой окромя тебя никто не справится». Пришлось думать самой.

Бандитов я не слишком боялась, все-таки бегаю быстро и электрический друг всегда со мной, а вот перед их «главными» мысленно тряслась. Вдруг там какой-нибудь Дон Корлеоне сидит и за любое слово «не по фене» готов разорвать наглеца?

Сегодня Парница была особенно недружелюбна. Едва я пересекла черту мелких грязных хибар и ступила на каменную мостовую, как в нос ударил тяжелый запах сгоревшего дерева. Выпавший за ночь мелкий снег покрылся грязным налетом сажи, хлопья которой приросли к покосившимся вывескам, перилам домов, высоким фундаментам и будто въелись в легкие смурных горожан.

— Опять гнилой барак сгорел на Червивой улице, — пробурчала торговка рыбой на базаре, отвешивая селёдочьи потроха непритязательному мужчине в потертом тулупчике.

— Много угорело?

— Двое. Мать с дитем, да присмотрит бог за ними на том свете. Оно, может, и грешно так молвить, а все одно к счастью для страдальцев — что мать, что дочь юродивые. Настоящие.

— Отмучились, бедолаги, — согласно кивнул покупатель, протягивая медяк. — Только за кошелем отныне втрое внимательнее следить надо, одни бесы знают, как остальные погорельцы выживать будут и на что пойдут ради куска хлеба.

— Злы они дюже. Я слыхала, что в том бараке кто-то из гильдейских жил, ну, из воровских, — голос торговки упал до шепота. — А дом-то их пожгли, не сам он вспыхнул. Кабы не начали главные меж своих да наших шукать поджигателя да мстить.

— Свят-свят, да убережет господь души наши. Его Преосвященство-то взял этот поджог на контроль?

— Да кто его разберет. Он ить в последнее время в храме живет, давно в замок свой не возвращался, уж я знаю, как раз рядом с воротами городскими живу. Значитца, работы у него по самую маковку, может, и решит от погорельцев отмахнуться.

— Кабы бойня не развязалась, — мужчина переложил сверток с потрохами поглубже в мешок для снеди. — И так настроения разные в народе ходят, будто землетрясение тихое шатает умы человеческие. А ежели гильдейские войну поджигателям объявят, а те, например, из власти, то…

— Нам больше всех достанется, — заключила я.

Собеседники недоуменно моргнули, перевели взгляд на затрапезную девицу и оценивающе оглядели облезлое пальто. Торговка на всякий случай пододвинула к себе таз с рыбой, но хмуриться не стала, лишь непонятно цыкнула зубом.

— Правда твоя, девка. Когда сильные драться начнут, от простого люда клочки полетят. Сказывают, что благородные воду мутят, велят изничтожать юродивых. Ну тех, у кого глаза на лоб лезут или морда скрючена. Бесполезные они-де, вредоносные и город видом своим страшным портят.

— А я слышала, что еретики это, — влезла в беседу «на троих» соседняя баба, торговавшая молоком. — Они и сплетни разные пускают, церковь хулят, вот священник-то наш и погряз в заботах.

— А если и еретики, то что, они благородными быть не могут? Да среди этой нашей аристократии самые злостные богохульцы и обитают!

Под развязывающуюся дискуссию я сделала пару шагов назад и поспешила покинуть рынок. Во-первых, потому что запах выпечки дразнил пустой желудок, а во-вторых, нужно было подумать.

Итак, в городе существуют три ветви власти, построенные не по учебнику обществознания: церковь, криминальная гильдия и аристократия, она же официальная власть — мэр города, дворяне, королевские наместники.

В связи с тем, что Парница загибается, официальная власть под траурный марш продолжает пировать на костях города и делать вид, что все в порядке. Реальной же властью обладает именно церковь и теневой криминалитет, как бы противоборствуя друг другу, но вместе с тем прекрасно уживаясь. Они же составляют третью экономическую прослойку между богатой аристократией и совсем нищим населением, имея какие-никакие финансы и хорошо спонсируя своих приспешников.

Как сказал Паж, даже самый последний попрошайка и мошенник, ходящий под гильдией, имеет еду и кров над головой, что уже непомерно много по сравнению с бомжами и теми же погорельцами, даже по сравнению с голодной мной. Однако в гильдию, как и в церковь, берут далеко не всех. Криминальный элемент города не только разворачивает свой бизнес на личную прибыль и выгоду гильдейских, но и обеспечивает относительный порядок, четко контролируя — когда, где и сколько преступлений будет совершено. Постороннего вора или убийцу даже не нужно будет садить в тюрьму, ибо гильдейские «чистильщики» доберутся до него первыми.

— Ну да, воруют, — философски приговаривала владелица крохотной цветочной лавки, подметая снег с тропинки к магазину. — Так то дань, выходит, плата им за защиту от пришлых лиходеев. Дворяне с нас тоже плату берут налогами, а толку от них… И в церковь мы десятину отчисляем. Не, девка, все по справедливости получается.

— Спасибо. Вам, случайно, помощница не нужна?

— Не-е-е. Сама справляюсь, закуток-то у меня совсем малюсенький, пара полок да витрина, на одну меня работы мало.

Досадно, это был последний шанс. Захватив пустые картонные коробки и пообещав их выбросить на ближайшей помойке, я распрощалась с дружелюбной цветочницей, бредя по одной из главных улиц. В Парнице их было несколько, и все назывались красиво и незатейливо: Папоротниковая, Костная, Храмовая, Железная, Узорная, Кленовая, Сизая. Красивые названия для некрасивого города, но особенно меня радовала своей иронией Праздничная улица, на которой веками жили потомки тюремщиков и стражников.

В одном из сундуков, спрятанных Пажом от сырости и времени, лежала карта города, которую домовой торжественно преподнес мне за вчерашним ужином вместе с личным дневником хозяина. Я весь вечер изучала ее, запоминая необычные названия переулков и расположение магазинов. В сносках изображения красивым убористым почерком были написаны личные заметки моего предшественника, описывающие интересные особенности жизнедеятельности городской инфраструктуры.

Например, в городе было всего три подобия столовых и лишь один гостиный дом, пустующий почти круглогодично. Не обанкротился сей мотель исключительно потому, что хозяин жил прямо в нем, а персоналом служили домочадцы.

— Разойдись! Святая кавалькада едет! — трубным голосом завопили впереди, и я отпрыгнула вместе с толпой правее на обочину, спасаясь от галопирующих всадников.

Человеческий поток двигаться не перестал, но прижался к тротуарам настолько сильно, что пришлось вскочить на выступающий фундамент чьей-то лавки и вцепиться в кирпичные щели, чтобы не свалиться под копыта лошадям.

— Смотрите-ка, сам Преосвященство едет!

— Точно, впереди всех, — выдохнула рядом какая-то девица, вытягивая лебединую шею.

Я подняла взгляд. Отряд из шестерых вооруженных стражей в бежевых накидках двигался рысцой, клином разрезая воздух. Бряцали копья, крепленные к седлам, звенели шпоры, а я никак не могла оторвать глаз от предводителя кавалькады, стараясь не чертыхнуться вслух.

Да он же совсем еще молодой!

— А я думала, Его Преосвященство среднего возраста, — чем тише начинаешь сплетничать, тем лучше это слышат окружающие.

— Да ты что? — изумленно охнул мужчина в шапке с козырьком. — С чего бы ему постареть раньше времени? Лорд Корвин только-только за четверть века шагнул, всего три года назад на пост заступил, когда батюшка его преставился.

— И уже является главой церкви?

— А как же. Должность-то преемственная, как у королей. Тут хочешь не хочешь, а принимай сан, регалии и отвечай за Парницу перед богом.

В отличие от простоватых, по-деревенски выглядящих горожан, мужчина, названный лордом Корвином, имел темные жесткие волосы, резкие черты, худое вытянутое лицо и внушал полное ощущение хронического недоедания. Не кормят его на этой должности, что ли?

— Осунулся, бедненький, — поддержала меня какая-то баба, привалившись к стене. — Совсем не ест, не спит.

— Работа такая. Оттого предыдущий священник и помер, что дюже нервные обязанности, чарку выпить некогда, а уж бабу приласкать и подавно. Ты, Агаська, смотри внимательно и меня до такого состояния не доводи.

— Да ну тебя, шут гороховый, — надулась Агаська, провожая Его Преосвященство тайным мечтательным взглядом.

Пренебрегая общим стилем, спину нового главы церкви украшал не бежевый, а черный кожаный плащ, но больше рассмотреть ничего не удалось, кавалькада свернула за угол, оставляя после себя флер возбужденности и сплетен. Оказывается, нет сейчас у храма иной заботы, кроме как переловить и казнить всех еретиков, заведшихся в городе, как вши в бороде бедняка. Знала я еще одну заботу, но распространяться о ней, разумеется, не стала. Интересно, а остальные члены отряда знают, кого они ищут, или информация об иномирянах доступна только лорду Корвину?

— Простите, вы не подскажете, где находится паб «Дырявое решето»?

— По Узорной до сорок восьмого дома, потом свернешь в Луковый переулок и через него до моста городского ручья. Как толпу пьяных хмырей увидишь, что блюют в воду, считай, на месте. А зачем тебе? — благодушная Агаська, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся никакой не бабой, а весьма молодой, но пухлой девушкой моего возраста, вывернулась из объятий красноносого мужа.

— Работу хочу поискать, — натянуто улыбнулась я.

— А найдешь мужика на ночь, а то и несколько, — грязно хохотнул ее спутник, хлопнув жену ниже поясницы.

— Не ходи, — взбледнула девушка. — Опасно там, правда, опасно. Подавальщицы через пару месяцев рассудка лишаются, если под хозяина не ложатся, а поварихи не нужны.

— И все же я попробую. Спасибо.

— Да оставь ты ее, — удержал дернувшуюся Агаську муж. — Мож, ей в радость такое.

Знаю, что опасно, но именно в «Дырявом решете» чаще всего сидел один из известных «воров в законе» — Дымоход, незримо приглядывающий за злачным местом. Как писал в книге личных заметок предыдущий хозяин Пажа, Дымоход обладал недурным интеллектом, терпением и чуйкой на выгоду, что было весьма кстати для меня.

Остается надеяться, что со мной просто поговорят и не станут карать, если разговор не удастся. В конце концов, когда откровенный разбой пересекает тонкую грань бизнеса, преступники становятся более вежливы и принимают взвешенные решения.

— Хорошенькое местечко, — пробормотала я, едва одноэтажное, но широкое здание показалось в двадцати метрах.

— Поберегись!

Блин! Дверь распахнулась, и из нее носом вперед вылетел какой-то посетитель, выпнутый изнутри мощным посылом кирзового сапога. Я еле успела отскочить, чтобы пьяное тело не сбило меня с ног, а пирующие на берегу бродяги довольно захохотали над потерянным неудачником, бодающимся с землей.

— Вам чего, мисс? — хмуро спросил один из секьюрити, окинув меня неприязненным взглядом.

— Я бы хотела… — голос от волнения сел. — Я бы хотела посетить ваш паб.

Вывеска с полустертыми выжженными буквами изрядно покосилась, также и перекосились физиономии охранников, глядящих на меня с откровенным брезгливым недоумением.

— Учтите, никто не будет спасать вашу хорошенькую задницу, если влипнете в неприятности.

— Запомню, — сцепив зубы и не показав злости, я глубоко вздохнула и шагнула в распахнутые двери.

Внутри было почти темно, единственные свечи освещали три-четыре столика, отбрасывая блики от бокалов и создавая иллюзию неэкономности на подсветке. По закону подлости, самым светлым участком оказался вход, куда еще не слишком пьяные посетители единодушно обернулись.

Я нервно сглотнула.

— Чего желаете пить? — издевательски спросил один из охранников, подталкивая меня в середину зала. — Вина, настойку или, может, самогон?

Денег на выпивку не было, так что приходилось импровизировать.

— Воды. И столик, если вас не затруднит, — выпрямив спину, я задержала дыхание и прямо посмотрела на охрану. Те переглянулись, кивнули друг другу и усадили странноватую мисс за барную стойку, пробурчав, что обычным водохлебам столик не полагается. И то успех.

— Вода, — грязный бокал едва ли был наполовину полон.

— Спасибо, — бармен и бровью не повел в ответ на благодарность, развернувшись к очередному клиенту.

Так, кто-то здесь наверняка должен знать, как выйти на контакт с Дымоходом. Скорее всего, знает бармен, охрана или другие работники, раз уж вор приставлен гильдией для присмотра. Мне необычайно повезло заполучить ту карту и вычитать сноски, написанные, кстати, на русском. Так почему бы не повезти еще раз?

И повезло почти мгновенно.

— Что ты лакаешь, красотка? — прокуренный голос окликнул меня сзади, и на соседний барный стул опустился слегка подвыпивший одутловатый мужик. — Воду, что ли? Грех такой моложавой время на воду тратить. Хочешь вина или заграничной настойки?

— Нет, спасибо, — я вжала голову в плечи и постаралась выдвинуть вперед челюсть, слегка уродуя свое лицо.

— А чего набычилась так? — внезапно прищурился он. — Противен, что ли?

— Нет-нет, вы меня не так поняли.

— А ежели не так, то вина мисс, — кинул он на стойку серебряную монету, подхваченную барменом. — Мне коньяку.

— Я не хочу пить алкоголь.

Рука непроизвольно потянулась к шокеру, но я ее остановила. Нельзя сейчас защищаться, я невинная жертва. К счастью, мужик не внял словам, внезапно близко наклонившись и обдавая меня спиртовыми парами. «Кто ж тебя спросит, стерва?» — рука оказалась в грубых тисках чужих пальцев.

— Мне больно, — стараясь не дрожать интонацией, оповестила я и оглянулась на дверь.

— Поэтому выпей и расслабься, — почти ласково ответил подонок, продолжая стискивать мою руку.

Стоявшие у входа секьюрити лишь недовольно нахмурились, но вмешиваться не стали, будто говоря: «Мы тебя предупреждали». Что ж, спасибо, что не мешаете.

— Неужели хозяин этого заведения допустит, чтобы тут произошло насилие?

Бармен замер, перестав лить вино. Напрягшиеся охранники подобрались, а я воспользовалась всеобщей паузой и громко продолжила:

— Изнасилование, произошедшее в стенах доселе приличного заведения, мгновенно вызовет интерес со стороны стражи и церкви, порицающей связь против воли. Неужели желание одного человека затащить девчонку в койку силой стоит репутации целого паба?

Ну же, подскажите мне, где он сидит.

— Коньяка, я сказал, — зло рявкнул мужик, придя в себя от моего торжественного спича. — Чего застыл? Лей давай!

Ага!

Вздрогнувший бармен бросил взгляд куда-то левее, чуть пожав плечами, как бы не зная, что ему делать. Я постаралась повернуть голову так, чтобы себя не выдать, но увидела только темный угол, куда почти не проникал свет свечей.

— Самая умная, да? — взбеленившийся пьяница дернул меня к себе так, что я непроизвольно вскрикнула. — Сутенеру своему расскажешь о репутации!

Неужели никто не прервет наше интимное, но далеко не приятное соседство?

— Довольно, — негромко раздалось из левого угла. — Борова вон.

— Куда?! — поросячье взвизгнул ублюдок, когда стальные клешни охраны подхватили его под руки. — Да я вас урою!

Фьють! Еще один посетитель отправился в стремительный полет на реактивной тяге тяжелого мужского сапога. Да здравствует закон и порядок, слава Галактазару! Ставший снова невозмутимым бармен поставил передо мной бокал красного вина за счет покинувшего заведение господина и еле заметно подмигнул. Исполнительный юноша.

— Ну, мисс, вы уже можете подойти и поделиться своей проблемой, — насмешливый мужской голос любезно пригласил меня к себе.

Хмурые охранники грандиозными глыбами замерли за моей спиной, отрезая путь на улицу, так что, подхватив бокал и развернувшись влево, я сделала несколько шагов вперед.

— Господин Дымоход, я полагаю?

Глава 13

Главный колокол храма Истинного торжественно загудел, начиная неспешно делать свою работу. «Бом!» — испуганные воробьи вспорхнули с карниза. «Бом!» — чья-то лошадь нервно заржала на прицерковной площади, видимо, очередной турист не вовремя подъехал к храму. «Бом!» — дежурные послушники храма сбились с ног, разнося полдник храмовым служащим. «Бом!..»

— Ваше Преосвященство, желаете полдничать? — немолодой монах в бордовой мантии, напоминающей покрывало, постучался в резные двери кабинета.

— Нет, я не голоден.

Лорд Корвин устало потер пальцами высокий лоб в надежде, что разъедающая головная боль отступит. Гулкие удары святого колокола должны вызывать умиротворение и боголепие у всякого верующего, но новый жрец Истинного утомленно морщился.

Послушникам на полдник полагалось молоко и овсяное печенье, монахам — медовый чай и морковный кекс, а ему наверняка приготовили несколько видов пирогов и бокал вина. Сколько еще предстоит ругани, чтобы дежурные по кухне перестали уставлять его стол подобно королевскому? Лучше бы раздали эти пироги дьяконам и писарям, те приносят черствый хлеб из дома.

А он не голоден. Уже давно.

— Запросите у мэрии смету на строительство новых утепленных бараков на Червивой улице, — хрипло велел он писарю, всегда сидевшему в углу кабинета.

Перо споро заскрипело по бумаге, прерываясь через каждые три слова — писарь Жак осторожно окунал кончик в чернильницу, стараясь не заляпать важный документ. Почему бы не выдать писарям перьевые ручки? Давно уже изготовили партию для внутренних служб церкви. Жаль, осела эта партия на столах игуменов, которые сами последний раз начертали только скабрезные символы на запотевших окнах.

— Жак, возьмите мою ручку, — передернул плечами лорд, протягивая инструмент секретарю.

— Ваше Преосвященство, как можно, — ужаснулся паренек. — Меня ж поб… епитимью наложат за посягательство на вещь епископа.

Ну да! Епитимью, как же. Еще как наложат, да кулаками по худым бокам, не иначе. И он, главный епископ храма Истинного, никак не сможет это остановить. «Дело ли, вмешиваться в разборки мелких санов?» — укоризненно покачает головой игумен, давая отмашку чтецам унести избитого, которому перепадет еще и в келье.

— К вам собирался зайти Его Высокопреподобие, — меж тем бодро продолжал писарь, не обращая внимания на перекошенное лицо начальства. — Поговорить о новом сане.

Игумен Вилард, именуемый лордом не иначе как храмовый шакал, был головной болью. Очень сильной болью, высасывающей из Корвина не только душу, но и остатки человечности.

Простой люд не разбирается в духовных санах. Для горожан он, епископ, всегда будет Его Преосвященством или просто священником, жрецом Истинного, чья власть неоспорима. Но внутри гадюшника, названного парницким храмом, все знали, что слово Рэйна Корвина хоть и величественно, но все же не так сильно, как слово игумена Виларда — друга и служителя предыдущего епископа. Его отца.

— У меня нет времени на священные бредни, — проворчал лорд. — Пиши приказ о создании проверочного отряда для инспекции аварийных жилищ. Четыре человека, владеющих грамотой и знающих отличия глины от кирпича. Пусть обойдут весь центральный квартал, проверят каждый дом на пожароопасность и составят список бараков на снос и замену. Узнаю, что в список попали дома их родственников — головы оторву.

— Сделаем. Ваше Преосвященство, но как же слухи про поджог? Отстроим новые бараки, а эти псы снова пожгут.

Рэйн посмурнел. Пожгут, это точно. Но скоты, подносившие огниво к соломенным крышам, выбирали самые старые и покосившиеся ночлежки, которые легко сожрет пламя. Так какая разница, кто сожжет очередной дом: преступник или владелец, случайно опрокинув свечу на раздолбанный пол? Все равно жилые постройки нужно менять на более капитальные и прочные сооружения.

— Свидетелей опросили?

— Никто ничего не видел, — с сожалением отрапортовал Жак. — Соседи взбаламутились, когда огонь был уже во всех окнах. Про подозрительных личностей тоже спрашивали, но это лихой барак, там много серого люда трется, каждого не схватишь.

— Похороны погибших?

— Организовали. Закрытые гробы сколотили из остатков берез, немного дерева ушло. Особенно на маленький гробик, — голос писаря упал до шепота. — Игумен сердиться изволил, что за счет храма отребье хороним. Отпевать будет иеромонах, уже готовится.

— Не надо, я сам.

Рот писаря удивленно округлился. Чтобы сам епископ отпевал неизвестных юродивых? Вот так новость. Впрочем, секретарь четко знал, кому он служит и что за человек новый епископ парницкого храма Истинного бога. Недовольных им было много, но Жак презирал их за склонность к сплетням и греховным желаниям.

Рэйн оставил рабочее кресло, разминая затекшую шею. Сегодня обязательно нужно вернуться домой, дворецкий прислал тревожную записку, что в семейное гнездо спешит с визитом матушка, леди Корвин. Наверняка будет заламывать руки и смотреть на него большими, полными слез глазами в надежде, что непутевый сын одумается и примет сан архиепископа, полностью заняв место отца.

Будто ему и без того хлопот мало.

— Есть ли хорошие новости?

— Ваш домашний секретарь просил передать, что леди Инесса Милонская желает с вами встречи.

Корвин светло улыбнулся, не в силах замаскировать нотки грусти в глазах. Леди Милонская, чудесная девушка, добрая, нежная и удивительная, все еще не оставляет надежды, что однажды он временно отречется от сана и сделает ей предложение. Увы, выбора у него нет, разве что сам патриарх отлучит его от церкви.

— Передайте секретарю, пусть назначит встречу на завтра. Леди имеет право на исповедь.

— Также исповедаться желают некоторые высокопоставленные лица, — поджал губы Жак, давая понять, что думает о подобных женских исповедях.

— Этих в очередь, — жестко ответил епископ. — Согласно расписанию.

Многие дворяне, пользуясь титулом, пытаются получить индульгенцию у самого Преосвященства, надеясь, что он замолвит за них словечко перед богом. Клоуны, право слово.

Секретарь в сане дьякона с удовольствием дописал «В очередь» и отложил список, уставившись на спину непосредственного начальства. С самого начала назначение нового епископа пошло кувырком. Хоть наследник дома Корвинов и обучался в духовной семинарии, юному лорду были по душе совсем не теологические науки: военное дело, земельное управление и, словно в насмешку, логика с риторикой. Все предполагали, что в запасе у подрастающего дворянина есть еще минимум пять, а то и десять лет до принятия наследственных регалий. Но Истинный распорядил иначе, поставив на карту жизненные планы лорда Рэйна.

— Его Высокопреподобие не так давно высказывался о необходимости более жестких мер по наказанию и пресечению ереси, — аккуратно заметил писарь, вспоминая разговоры об игумене на кухонных дежурствах.

Он презирал сплетни, если это не касалось благополучия его господина.

— Дай-ка угадаю, у него и список еретиков наготове есть, — усмехнулся Корвин, выглядывая в окно. Площадь жужжала неохотно, работающий люд расходился на краткий перерыв по домам, даже нищие доставали корки и сухари, стараясь украдкой подкрепиться.

— Верно. Кстати, лорд Партон в этом списке тоже присутствует. По слухам.

Разумеется. Как же не обвинить в ереси его ближайшего друга и не упрятать в тюрьму того, кто исправно налаживает мостик между адекватной аристократией и церковью? Надо будет с ним встретиться, Рэйн задолжал Партону бутылку хорошего вина.

В то, что город обзавелся собственными рьяными еретиками, епископ не верил. Пока что. Разумеется, всегда найдутся недовольные и властью, и богом, но открыто никто не решится бунтовать против церкви в этом году. Скорее, в поджогах виновата подковерная война внутри преступной гильдии, на которую принято закрывать глаза. Закроет и он, если от верхушки мафии придет повинность и кругленькая сумма, предназначенная для восполнения городского бюджета.

— Ваше Преосвященство, разрешите мне, нижайшему, высказать мнение? — секретарь решительно отодвинул готовый приказ о создании проверочного отряда.

— Высказывай.

— Игумен Вилард страшно зол на то, что вы не отреклись от церкви и приняли сан епископа. Среди монахов ходят мысли, что вы не слишком-то достойны возглавлять наш парницкий храм.

— Я знаю.

— Нет, Ваше Преосвященство, он страшный человек. Не удивлюсь, если он настраивает служителей против в надежде, что митрополит вас разжалует и сан епископа достанется «достойному».

— Я знаю, Жак, — спокойно повторил лорд.

Не великий секрет доверил ему писарь. Стоило только заглянуть в глаза Виларда на церемонии принятия сана, чтобы уяснить — у нового епископа появился враг. Завистливый, властный и склонный к интригам противник, готовый на все, чтобы занять его место. Возможно, игумен имел моральное право желать его место, но… Дар чуять другомирность передается по наследству, а не по желанию.

Митрополит не дурак и не позволит, чтобы такой козырь перешел из религии в аристократию. Вот, кстати.

— Не объявлялось ли в мэрии новых горожан?

— Нет, ни одного новозарегистрированного лица, — с сожалением покачал головой секретарь.

Ноздри епископа хищно дернулись, принюхиваясь к горелому воздуху. С высоты храмовой башни смотреть на город было приятно, как и понимать, что среди привычных лиц прячется новое. Он чует этого другомирца, слышит, как испуганно стучит его сердце, знает, какие страшные мысли бьются в его голове. Не первый пришелец из других миров и не первая добыча рода Корвинов. Интересно, какой подарок Истинный преподнес им на этот раз?

Рэйн доберется до него первым.