Воронья сага. Проклятие Белого Ворона

Глава 1 Легенда о Снежном Вороне

Когда-то давным-давно жило в горах чародейское племя. Было оно таким жестоким и безжалостным, что люди прозвали его черным. Чернее самой черной ночи были одеяния людей этого племени, но еще более черными были их сердца и помыслы. И была им дана способность обращаться в могучих воронов, что наводили страх и ужас на все окрестные земли, собирая себе обильную дань, угоняя в рабство целые поселения, карая огнем и смертью непокорных.

Высоко на скалистом отроге горного хребта возвышалась их неприступная крепость, окруженная Колдовским дремучим бором, войдя в который, путник уже не находил обратной дороги, а блуждал по нему, пока не падал без сил, становясь добычей диких зверей, или выходил к стенам Черной крепости и попадал в плен к воронам. И тогда участь его была хуже смерти.

Темными и мрачными были обычаи воронов черного племени. Через кровь и чужую, отнятую жизнь получали они свои дарования: умение наводить непереносимый страх, подчинять голосом, лишать свои жертвы воли и сознания, насылать сонный морок и сеять вражду, а главное – обращаться в огромных птиц, чьи перья были подобны стальным, когти – кинжалы, а железные клювы могли пробить человека насквозь. И не было среди них никого в чьем сердце блеснул бы луч сострадания и милосердия к другим существам, пока не родились в стенах Черной цитадели два брата.

Были они царского рода из поколения Верховных воронов, властителей этого края, что вели свою летопись от основателя крепости, первым получившего дар воплощения и потому названого Первовороном. Старшего из братьев нарекли Моррис, что значило «Власть имеющий», а младшего - Реннер, что на языке воронов означало «Каменный или горный пик». С самого рождения отличались они друг от друга, как только может отличаться земля от неба, ночь ото дня, а лунный свет от солнечного. И было это тайной, сокровенной для всех, кроме их матери. Но имя ее не сохранили ни время, ни чья-либо память, потому что вороны не знают своих матерей. Так уж у них заведено, что сыновья здесь не ведают ни матерей, ни отцов. И отцы не знают своих сыновей. И даже женщины, носящие в своем чреве будущих вронгов, не знают, кто посеял в них семя, давшее плод, потому что многие вороны обладают ими в ту ночь, не спрашивая на то согласия. И никогда не рождается от семени воронов дитя женского пола, только мужского.

Вороны царского рода выбирают себе для рождения потомства юную, чистую деву, не знавшую мужской ласки, обрекая несчастную так больше никогда и не познать ее. Девять месяцев носит она под сердцем дитя, зачатое в самую темную ночь, когда гаснет в небе луна, уходя с небосклона, чтобы по истечении дней вновь начать возрождение в извечном своем круговороте. И когда рождается ребенок с черными как смоль волосами, наследник и продолжатель рода Верховных воронов, совсем недолгое время может мать прижимать его к своей груди, ласкать и лелеять в мрачных покоях черной крепости. Едва начинает младенец обходиться без материнского молока и вставать твердо на ноги, сочтены ее дни. А дитя забирают, чтобы воспитать и взрастить в согласии с обычаями и законами черного племени.

Так и росли оба брата в стенах крепости, чтобы однажды начать править Краем воронов, и войдя в возраст, двойным могуществом и возросшей вдвое силой подчинить себе все окрестные земли.

И вот пришел этот час, пал, сраженный мечом, в одном из своих лихих, разбойничьих набегов Верховный ворон. Власть правителя перешла вронгу Моррису как старшему, и стал он называться скаргом, что значит Верховный отец, а Реннер как младший из царского рода должен был подчиниться ему и, принеся клятву верности, служить преданно и беспрекословно. Но не то было на сердце у молодого ворона. Ненавистны были ему все жестокие, кровавые порядки черного племени, другого жаждала душа его, томясь неясной мечтою, что частенько уводила его далеко от пределов родной цитадели на заснеженные склоны гор, чей блеск и сияние были ему дороже блеска золота и сияния алмазов.

Здесь встретил он свою Неррелингу и полюбил, возможно первый из воронов. Здесь отдала Белая дева ему свое нежное сердце, ответив на пылкое чувство молодого, бесстрашного Реннера и прозревая в нем душу мятежную, но обращенную более к свету, нежели к тьме. И поклялись они друг другу в вечной верности, и сдержали свою клятву. Но не мог безрассудно отважный Реннер изменить жестоких нравов своих соплеменников, и не мог жить среди них со своей любимой, стал наррагом, что на языке воронов значит отступник. Укрылся он со своей прекрасной женой от гнева и мести брата высоко в горах, где в тихой обители родился у них мальчик, плод любви, чудесный малыш, обладающий силой, что неведома была прежде среди воронов, силой своего могучего отца и силой матери, Белой Девы Одинокой горы. Но недолгим было их счастье и горьким конец, в безмятежный рассветный час пришли в их дом вороны и свершили казнь, покарав отступника и его любимую смертью, а мальчик стал пленником Черной крепости. Через горе, боль и страдания пролег его путь, и на этом пути изначальная сила его стала мрачной, жестокой и мстительной, воплотившись в темный огонь, ненасытный и безумный, что вел его к гибели. И лишь тонкая грань отделяла его от падения во тьму гнева и ярости, от участи стать рабом этого неудержимого темного пламени. Но пока чисты были душа и руки его от злодейства, не имел огонь над ним власти.

И ни коварство, ни злоба Морриса, ни страшные испытания и муки не могли сломить его волю и заставить подчиниться скаргу, чтобы служить ему в черных его делах, обагряя землю кровью невинных, укрепляя могущество и власть воронов, умножая дела нечестия и беззакония. В Черном Кодексе священной для воронов книге он нашел для себя путь, что вел на свободу, но путь этот был по лезвию ножа, и подсказан он был ему в сонных видениях, тем, чей дух оказался сильнее плотской немощи и тления.

По долине, что лежит в тени вечности он прошел, страшной дорогой забвения, но нашел путь к свету и жизни, став изгоем и сбросив гнет черного племени. Потому что над изгоями нет господина.

Но недолгой была дана ему возможность свободно ходить по земле, уловили его в свои сети вороны, вынудив поклясться нерушимой, высшей клятвой, что отдаст он душу за душу, и жизнь за жизнь, чтобы ту, что стала ему дороже всего на свете спасти от участи, что хуже всякой погибели.

На рассвете дня ранней осени, когда осветило встающее из-за гор солнце вершины деревьев, вновь под сенью Колдовской дубовой чащи, что окружала воронью цитадель, встретился он со скаргом и принес в жертву свое сердце. А когда упал пронзенный кинжалом из кости Первоворона, свершилось то, чего никто не ждал. И в черной своей душе не мог и представить скарг, что коварство его против него же и обернется. Преломился пополам чародейский кинжал, окропленный кровью добровольной жертвы, утратил силу свою и власть. Был тогда среди воронов страх большой, разброд и смятение. Вслед за тем, явился на земли черного племени в гневе неукротимой бури, что три дня бушевала метелью над крепостью, завывая волчьими голосами, Снежный ворон и покарал злодеев, сокрушив неприступную крепость, что высоко возвышалась над скалами в гордыне своей и всевластии. И рассеялось черное племя по свету и нигде не могло найти себе пристанища.

Так рассказывают притчу сию люди гор, что чтят Снежного ворона, считая своим покровителем, и не смеет никто из них вызвать гнев Повелителя горных стихий, ветра, снега и льда, ибо сила его велика и безжалостна, справедлива, но не милосердна. И когда спускается он в снежном вихре с вершины своей горы, скованной вечным ледяным панцирем, начинают сходить словно бурные реки с великим шумом лавины, круша и сметая все на пути. И никто не рискует тогда выйти за порог своего дома, страшась встретиться с Белым Вороном, веруя что его ледяное дыхание способно навсегда лишить человека души.

Глава 2 Тайна золотой подвески

За окном медленно кружа, опускались на промерзшую землю большие лучистые снежинки. Словно легкие белые звездочки танцевали они в воздухе. Эйфория, облокотившись на широкий подоконник и подперев голову руками, смотрела застывшим в неподвижности взглядом на их прихотливый танец. От окна тянуло стылым холодом, но девушка не замечала этого, плечи ее укрывала теплая шаль из тонкой, белой шерсти. Один край ее соскользнул с поникшего плеча и старый Айно подойдя заботливо поправил его, закутав внучку. Потом сел рядом на деревянную табуретку, и тоже стал смотреть в окно на усилившейся снегопад.

- Ты помнишь, как раньше любила гулять в метель, - спросил он ее, не отрывая взгляда от белой кружевной пелены за окном, постепенно густевшей, сквозь которую уже едва проглядывали зеленые кусты живой изгороди, ощетинившись колючими ветками. Смутно различимые темнели в дальнем конце просторного двора постройки из красного кирпича, где в теплых, выстланных золотистой соломой стойлах хрустели душистым сеном лошади, переминаясь с ноги на ногу.

- Да, - безучастно и коротко ответила Эйфория. Больше года прошло как вернулась она домой после своего похищения воронами и вызволения из плена ценой жизни дорогого для нее человека. Но до сих пор стояла перед ее глазами картина страшной расправы с Реми, когда грудь его пронзил направляемый злой рукой клинок и сомкнулись стеной над безжизненно замершим на осенней траве телом черные, зловещие фигуры. После того Эйфи пролежала всю неделю в горячке, вызванной горем и нервным потрясением, и лишь благодаря заботам мьюми смогла встать на ноги. С великой осторожностью двинулись они с Джоем в обратный путь, о котором Эйфория почти ничего не помнила, она с трудом заставляла себя сидеть на лошади, не разговаривала и ничего не ела, никак не откликаясь на попытки спутника подбодрить и утешить ее. Джой, без конца понукавший кобылку, торопился как можно быстрее пересечь земли черного племени, опасаясь встречи с воронами. Но ни разу за время пути им не встретился ни зверь, ни человек, лишь изредка доносил до них ветер далекий вороний крик и потом вновь слышны были только однообразный, дробный стук копыт да шум пестрой, осенней листвы над их головами.

С великой радостью встретил возвращение дочери Джоэл Лэптон, уже не чаявший увидеть ее живой, но радость его быстро сменилась тревогой и унынием. Эйфория вновь надолго слегла и еще несколько месяцев не могла оправиться от болезненной слабости и лихорадки. А когда наконец встала с постели и вышла в окутанный буйным, весенним цветением сад, едва держась на ногах, ища опору в крепости стен, это была уже не та, прежняя Эйфория, она больше не смеялась легко и беспечно, радуясь жизни. Когда-то сияющие глаза ее потухли, взгляд стал серьезным и мрачным, в уголках нежных губ залегли горькие складки, золотая медь волос потускнела, кожа лица стала бледной и тонкой, так что сквозь нее проступили голубые жилки, поблекла яркая красота девушки. Но больше всего беспокоили ее близких перемены в некогда живом, озорном и непоседливом нраве Эйфи. Теперь она могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку, ничего не замечая вокруг, погруженная в какие-то свои мысли или видения, не откликалась, когда ее звали, почти не выходила из дома и частенько вставала из-за стола, так и не притронувшись ни к одному из блюд. Лишь однажды, уже на исходе лета, она побывала на Тенистой улице и дойдя до пепелища, положила на черные обгоревшие останки дома принесенные ветки жасмина, усыпанные крупными белыми цветами, источавшими сладкий, пряный аромат. Но даже это дивное благоухание не могло перебить запах гари и беды, что витал над этим местом. Потом она опустилась на траву, что росла на границе, очерченной огнем, и, закрыв лицо руками, долго, безутешно плакала, пока ее не нашел и не увел домой Джой.

Он бывал у них каждый день, став желанным гостем для отца Эйфории и тети Ануш. Они встречали его с неизменной приветливостью, надеясь, что присутствие молодого человека поможет вернуть Эйфории интерес к жизни и бодрость духа. Но все было тщетно. Эйфи смотрела на Джоя не видя его, односложно отвечала на вопросы тихим, равнодушным голосом. И Джой потихоньку привык говорить словно сам с собой, не без основания полагая, что его попросту не слушают и не слышат.

После возвращения, ему досталась вся слава героя, вырвавшего дочь советника из хищных вороновых когтей. Реми же напротив склоняли и проклинали как могли, считая за похитителя и душегубца, сбежавшего от ответственности благодаря своей недоброй, колдовской породе. Джой был совсем не рад внезапно свалившейся на него чести слыть доблестным спасителем девушки, понимая как мала была его роль в этой истории. Но его рассказу и свидетельству Эйфории, о том, как все было на самом деле, никто, в том числе и в семействе Лэптон, не поверил, предпочитая считать, что проклятый ворон просто заморочил им голову. «А чего еще ждать от чужака из черного племени» - кивали головами горожане и много месяцев спустя, обсуждая это громкое происшествие, которое конечно же должно было занять не одну страницу в летописи, повествуя, как бесстрашный герой дал бой воронам и вернул безутешному отцу его потерянное дитя, осушив слезы близких и восстановив справедливость.

Лишь старый Айно, не разделял общего мнения о виновности Реми, полагая, что юноша, водивший дружбу с мьюми, не мог совершить столь черного поступка, какого бы роду-племени он не был. Ему единственному Эйфория рассказала всю историю их недолгого знакомства и обстоятельства памятного похода, не забыв упомянуть Страну Мечты, вспомнив которую она расплакалась и долго не могла успокоиться. Эйфи гостила у дедушки уже третий месяц, и он как мог пытался развлечь ее и утешить, с печалью и сердечной болью наблюдая, как Эйфория все больше становилась похожа на бледную тень самой себя.

Они сидели у окна до самых сумерек, пока в стекле не начали отражаться отблески огня, горевшего в камине, а завывавшую за окном метель скрыла ночная мгла. Тогда старый Айно проводил Эйфи в ее комнату на втором этаже уютного, фермерского дома, а когда она легла, зашел пожелать ей спокойной ночи. В небольшой спальне с белеными стенами и темными потолочными балками, на деревянном столике, стоявшем в изголовье кровати, горела неярким теплым светом масляная лампа. После пережитого ею в Черной крепости, Эйфи страшилась спать без хотя бы крошечного огонька, ее преследовали кошмары, и часто ночью она просыпалась от собственного крика. Айно притушил свет лампы, погрузив комнату в приятный золотистый сумрак, и уже хотел выйти, когда девушка окликнула его. Он присел на краешек кровати и взял в свои мозолистые ладони ее руку с изящными тонкими пальцами, рука была сухой и горячей.

- Ты знаешь дедушка, - заговорила Эйфория вполголоса, после недолгого молчания. – Мне в последнее время все снится и снится один и тот же сон. Странный сон, словно и не сон вовсе. Будто я куда-то иду сквозь метель по камням, без тропы, без дороги. А ветер такой студеный, такой ледяной, мне в лицо, сбивает с ног, не дает двигаться, слепит снегом, толкает назад, будто бы это не ветер даже, а чья-то недобрая сила не пускает меня вперед, понуждает вернуться. А мне нельзя возвращаться, мне очень нужно туда, куда я иду. И вот я борюсь с этим ветром и с этой силой и все бреду и бреду куда-то, а потом вижу старую хижину, всю занесенную снегом. И откуда-то она мне так знакома, словно я уже была там раньше, уже видела ее где-то. И еще я знаю, что там в этой заброшенной хижине Реми, что он жив, но томится, ему плохо и одиноко, и темно, и холодно. И я хочу найти дверь в этот дом, войти и помочь ему. Но двери нет и нет окон, только шершавые обледеневшие стены. И тогда я начинаю звать Реми, прошу, чтобы он впустил меня, а в ответ слышу только волчий вой, а потом словно шум больших крыльев огромного ворона и меня накрывает тень. Тут мне становится так страшно, что я просыпаюсь.

- Мы не властны над снами, милая, - сказал задумчиво Айно, который слушал ее очень внимательно, слегка нахмурив седые, кустистые брови. – Быть может он просто твоя усталость от этих долгих холодов, от бесконечных метелей и морозных вьюг. Но время зимы на исходе, скоро солнце разгонит тучи, растопит снег, в полях зазвенят ручьи, прилетят жаворонки, а мы с тобой отправимся в путешествие к морю или куда пожелаешь. Давай-ка помечтаем куда бы ты хотела поехать, что повидать?

Эйфория серьезно, без улыбки посмотрела на дедушку, чье лицо в глубоких морщинах, еще сохраняло свою благородную, мужественную красоту, а сейчас лучилось добротой и заботой, потом произнесла негромко, приподнявшись на постели и пытливо заглянув в глаза старому Айно:

– Я хочу увидеть его, увидеть то место, где он лежит, побывать там. Дедушка, ты ведь поможешь мне?

Он смущенно опустил взгляд и закашлялся, сказал осторожно подбирая слова.

- Эйфи, милая, боюсь огорчить тебя, но ты хочешь несбыточного. Мне кажется, что нет такого места, не в обычаях это воронов. А если оно и есть, то кто может знать о нем, кто укажет тебе путь к нему, если он лежит посреди черного Колдовского бора? Да и не отпустит тебя отец, и тут я с ним соглашусь, пожалуй. Все, что хочешь проси, но затею эту безумную ты оставь, уж прошу тебя. Дай себе время, боль утихнет. Не береди постоянно свою рану, и она затянется, зарастет и станет светлой памятью. Ты еще совсем юная, ты еще дитя и не знаешь, как справится со своим горем. Но поверь мне, время все вылечит. Завтра стихнет метель, приедет Син Джой, он хороший паренек и любит тебя Эйфи, хоть ты с ним и неласкова. Прокатитесь-ка вместе верхом по свежему воздуху, глядишь и веселей станет.

- Нет, дедушка, - замотала головой Эйфория, пропустив мимо ушей все его последние слова. – Я знаю, как найти это место. В Благословенном краю у Королевы мьюми есть Зачарованное озеро, а там Зеркальная запруда, где можно увидеть то, о чем постоянно думаешь, что занимает все твои мысли и все твои помыслы. Там я видела его в последний раз, оно и покажет мне, где он сейчас лежит.

Эйфория села в кровати, обхватила руками плечи, глаза ее задумчиво распахнулись, и впервые за долгие месяцы их оживил блеск, а на щеках выступил легкий румянец. Она погрузилась в размышления, не замечая встревоженного взгляда дедушки, и то, как он стал неодобрительно покачивать головой. Перед ее мысленным взором вновь встали картины прошлого, берег Зачарованного озера, погруженный в рассветные сумерки, то, как серебрилась вода чудесной запруды, как лучи утреннего солнца окрасили нежным розовым цветом верхушки далеких гор и редкие синие облака на быстро светлеющем небе, лицо Юты, закрытое темной вуалью, ее руки, на кончиках пальцев которых сияли голубоватые огоньки, и ясно различимая фигура Реми, уходящего вглубь колдовского бора. Сердце ее забилось сильнее и чаще, к глазам вновь подступили слезы, но она сдержала себя, и глубоко вздохнув, проронила чуть слышно: «Только бы дождаться весны».

Она снова легла и Айно укрыл ее хорошенько одеялом, хотел что-то сказать, но передумал, только снова глубоко вздохнул, потом вышел плотно прикрыв за собой дверь. Эйфория лежала, блуждая задумчивым взглядом по потолку, свозь двойные рамы окна до нее доносилось завывание вьюги, то и дело с сухим дробным стуком бросавшей в стекла пригоршни колючей, снежной крупы. Эйфи привычно коснулась рукой тонкой золотой цепочки, пробежав по звеньям пальцами, погладила небольшую прямоугольную подвеску, осязая затейливую вязь, высеченных на ней строк. Потом достала налитую солнечным блеском пластину и слегка подышала не нее, будто пыталась согреть. На поверхности благородного металла ее теплое дыхание осело влагой, которая собралась в каплю и сверкающей слезой скатилась и упала ей на запястье. Этот прощальный подарок Реми был загадкой, которую она тщетно пыталась понять. И если раньше, она помнила, от цепочки шло нежное, живое тепло, то теперь она была словно налита холодом. А когда Эйфи изредка снимала ее, то находила покрытой инеем, даже если случалось это в знойный, летний полдень. И не солнечный жар, ни тепло ее тела не могли согреть хрупких, золотых звеньев.

Эйфория прикоснулась губами к холодной, золотой поверхности, вновь спрятала на груди подвеску и закрыв глаза, стала погружаться в сон, надеясь, что он перенесет ее на этот раз в счастливые дни прошлого, подарив призрачную встречу с тем, чей образ она по-прежнему хранила в своем сердце.

Глава 3 Неудача Джоя

Стояла ранняя весна, холодная и неприветливая, словно бледная, болезненная дева. День начинался хмурым утром, а вечером чуть оттаявшую землю вновь леденил мороз, то и дело вьюжило. Солнце проглядывало редко и едва показавшись в облачной прорехе, вновь торопилось укрыться в серой пелене туч, которые то сыпали снегом, то кропили студеным дождем. Казалось, что зима никогда не закончится, но все же дни становились светлее, сугробы незаметно оседали и таяли, обнажая черные проплешины земли. Дороги, что вели в Город раскисли и покрылись слюдяными озерцами луж.

Джой во весь опор мчался по сельскому тракту верхом на породистом скакуне, из-под копыт которого летели комья грязи, высоко подрезанный хвост стлался по ветру. Впереди на белой кобылице, уверенно держась в седле, скакала Эйфория, ее волосы, выбившись из-под теплой шапочки, горели на солнце яркой медью. Она подгоняла кобылку громкими возгласами, и эти резкие звуки ласкали слух Джоя, как самая сладкая музыка. Вот Эйфория свернула на проселочную дорогу, что вела к усадьбе старого Айно и с победным криком осадила лошадь у ворот фермы.

- Хей-хей, Джой! – закричала она. – Я на месте! Я выиграла!

Белая кобылица под ней пританцовывала, разгоряченная скачкой, ей передалось возбуждение наездницы и она, негромко заржав, прянула на дыбы. Но Эйфория, уверенно удержала поводья, успокаивая, похлопала ее по взмыленной шее и, низко наклонившись, что-то ласково зашептала в ухо. Джой, утирая с лица пот, подскакал к ним неспешной рысью и тяжело отдуваясь проговорил:

- Твоя взяла, Эйфи. Но я даже рад, потому что и без того, любое твое желание исполнил бы, ты только попроси. Ну если тебе захотелось посостязаться, то и славно. Так, что там у тебя на уме, выкладывай.

При этом смотрел он на девушку, откровенно любуясь. Впервые за долгие месяцы Эйфория выглядела оживленной, в глазах появился блеск, и они вновь засияли как серые звездочки, на щеках, омытых свежим весенним ветром, проступил румянец, в уголках ярких губ обозначились ямочки, лицо светилось от воодушевления. Взгляд Эйфории внезапно стал серьезным:

- Проводи меня к Юте, в Благословенные земли.

- Нет, Эйфи! – Джой недоверчиво уставился на нее, потом обреченно замотал головой. - Нет, только не это. Проси все что хочешь, все сделаю, но к мьюми я тебя не поведу.

Он снова яростно замотал головой и непроизвольно резко натянул поводья. Конь под ним возмущенно заржал, недовольный таким обращением.

- Ты проиграл, Джой. А проигравший выполняет одно желание победителя. Ты уже забыл условия? Как ты можешь теперь отказываться?

- Да пойми же ты, Эйфория, не могу я этого сделать. А если бы и мог, то все равно не стал. Ты не знаешь, но Юта отказала всем охотникам за живыми камнями и закрыла для людей границы своего края. Нет туда хода. Да и зачем тебе это, столько времени прошло, все равно ничего нельзя изменить…

- Знаешь, что Джой, - прервала его страстную речь девушка, сказав с горечью, - может хватит уже делать вид, что ничего не случилось и мы можем жить дальше, как ни в чем не бывало. Если ты можешь так, то я – нет. Я знала, что ты откажешься, поэтому и затеяла этот спор. Но что теперь стоят все твои слова, если ты не сдержишь обещание.

- Эйфи, - Джой уныло понурился. Хорошее настроение как ветром сдуло, он полагал, что Эйфория наконец начала приходить в себя после страшных событий, что приключились с ними на исходе того памятного года, что она вновь стала походить на себя прежнюю, и наконец обратила внимание на того, кто преданно, все это время не покидал ее, ловя каждый обращенный на него взгляд, радуясь каждому незначительному слову. Но теперь ему стало ясно, что за идею вынашивала с недавних пор Эйфория, идею вновь повторить то далекое и опасное путешествие. И что она надеялась найти в конце этого непростого пути, какую боль излечить, какие развеять сомнения? – Послушай меня, даже если я сдержу обещание и проведу тебя к Зачарованному озеру, я ведь не он, я не Реми. Мы не сможем пройти через древесных стражей, об этом подумай. И чего ты добьешься? Уснешь, и сама не проснешься? А может это и есть твое желание, Эйфория? Тогда, что хочешь про меня думай, пусть я буду вруном бесчестным, но помогать тебе в этом деле не стану. Хоть на кусочки режь меня!

Эйфория вздохнула, посмотрела на Джоя с досадой и внезапной, грустной нежностью. Не говоря ни слова тронула с места свою кобылку и медленным шагом двинулась по молодой, чуть проглянувшей траве, на небольшой взгорок, что начинался от кустов живой изгороди и дальше полого тянулся до березовой рощи. Освещенная полуденным солнцем она прозрачно светлела вдалеке. Джой двинулся следом за Эйфи, нахмурив белесые брови и не решаясь взглянуть на свою спутницу. Они отъехали уже довольно далеко от фермы, когда Эйфория заговорила снова, спокойным, убежденным голосом:

- Ничего такого у меня и в мыслях нет. Я просто хочу знать, где лежит его тело. Я хочу знать, где это место на земле. Ведь оно существует, Джой. И это не дает мне покоя, понимаешь. Я должна это знать, и я узнаю, чего бы мне это не стоило. С тобой или без тебя, но я найду его, пусть даже это будет последнее, что я смогу для него сделать. Или ты думал, что я способна забыть его, забыть какой ценой Реми выкупил мою жизнь?

Голос Эйфории внезапно сорвался, она бросила поводья, и белая кобылка послушно остановилась, склонив голову с густой, серебристой челкой. Эйфи, закрыв лицо руками, некоторое время сидела молча, пытаясь успокоиться, глубоко и часто дышала. Джой неловко переминался рядом, мучительно подыскивая слова, но, как назло, ничего утешительного в голову не приходило, и он мысленно проклял себя за неуклюжесть и косноязычие. Наконец Эйфория продолжила с такой болью в голосе, что сердце Джоя пронзила острая жалость.

- Ты вот подумал, что я хочу свести счеты с жизнью, но того не понимаешь, что моя жизнь для меня сейчас такая драгоценность, что уже и не моя вовсе. Если он за нее своей жизнью заплатил, то как я могу его подарок в грязь бросить. Ты знаешь, Джой, что я об этом каждый день думаю, каждую минуту. Я так перед ним виновата. А ты мне предлагаешь забыть все, как будто ничего и не было. Так выходит?

Она повернулась и пристально посмотрела на Джоя пронзительным взглядом влажно блестевших глаз, требуя ответа. Джой, покраснев и едва выдерживая этот прямой, честный взгляд, сказал, тщательно подбирая слова:

- Нет, Эйфи, я совсем не это имел в виду. Но то, что ты хочешь, просто невозможно. На землях воронов творится что-то непонятное. Говорят, там появилась новая опасность, новая напасть, с которой даже черное племя не сравнится, рассказывают о каких-то невиданных прежде свирепых волках, что рыщут по тамошним местам. И я тебе говорил, границы Благословенного края закрыты для людей, а стражи заповедной рощи всегда начеку, они никогда не спят и не покидают своих постов, нам не пройти к озеру.

- Я не боюсь, Джой. И если ты забыл, то напомню: Юта мне дала свое благословение, каплю своей бесценной крови, и вместе с ней я получила возможность беспрепятственно проходить к Зачарованному озеру. И мы уже прошли по землям воронов и нас не тронули, так стоит попытаться. Решайся, Джой, но знай, если ты не сдержишь обещание, я все равно уйду. Так что ты мне на это скажешь?

Джой наконец смог отвести глаза и проронил негромко, всем своим видом показывая, что делает это против своего желания и воли:

- Хорошо, я проведу тебя к Юте… Когда ты хочешь отправиться? Только, прошу тебя, дай мне время, чтобы все подготовить и немного разведать обстановку.

Эйфория согласно кивнула и на всякий случай заставила Джоя поклясться, что он ни слова ни скажет ее близким о предстоящем походе. Эта клятва далась ему не просто и стоила долгих душевных мук и терзаний, ночных сомнений и угрызений совести, но он побоялся, что в противном случае девушка все равно убежит, уже одна, без его помощи и поддержки. А этого Джой допустить никак не мог…

Месяц до назначенного срока для Син Джоя пролетел слишком быстро, а для Эйфории мучительно долго тянулся с утра до вечера каждый день. Она понимала, что ее уход разобьет сердца родных и поэтому старалась быть с ними все оставшееся время особенно ласковой и предупредительной. А на вопросы Джоя, как она может так жестоко с ними поступать, отвечала сердито, что оставит записку, где все объяснит.

- Я не передумаю, - обрывала она все разговоры на эту тему и добавляла сурово и категорично, - Если не хочешь помогать – уходи.

Но уйти он не мог, только тяжело вздыхал и старался избегать встреч с близкими Эйфории, потому что смотреть им в глаза и делать вид, что ничего не происходит было выше его сил. Боясь и в тоже время желая выдать тайну, он все надеялся, что какие-нибудь не зависящие от него обстоятельства помешают этой опасной авантюре, но надеждам его не суждено было исполниться. И когда на деревьях зазеленела юная листва, а луговые травы запестрели цветами, они отправились в путь под покровом темной, безлунной ночи. Как и обещала, Эйфория оставила отцу пространное письмо, где писала, что очень любит и его, и дедушку, и тетю Ануш, но не может больше оставаться в неведении, что сердце ее не найдет успокоения в тиши и уюте домашнего очага, пока она не отыщет тело Реми, и если это необходимо, сделает для него все возможное, чтобы у него было место, куда она могла бы прийти и положить цветы. И еще просила, чтобы они не волновались и не искали ее, она идет не одна, а с надежным спутником. Кроме того, Эйфория обещала обязательно вернуться и крепко-крепко всех их обнять.

Сам Джой за это время совершил не одну вылазку на земли воронов и то, что он там услышал и увидел, дало ему крохотную надежду на благополучный исход их все-таки очень сомнительной, с его точки зрения, затеи. Местные жители рассказывали, что с самой осени, когда внезапно раньше обычного ударили морозы и выпал обильный снег, они не видели отрядов воронов, что в Черной крепости происходит что-то странное, но что именно никто сказать не может, потому что нет таких смельчаков, что по своей и доброй воле сунулись бы в Колдовской, дремучий бор. А если пришлым надо, так пусть сами сходят и посмотрят, а потом, если вернутся, то и другим расскажут. А так зима прошла спокойно, только была сильно снежной и затяжной. Да еще перед началом зимних бурь здесь стали замечать в небе огромного белого ворона, но кто он или что он, про то люди гор знают лучше, но они не разговорчивы.

Эти сведения подсказали Джою, что можно двинуться в путь верхом, экономя время и силы, так как таится уже не было особой нужды, если все, что болтали люди хоть сколько-нибудь являлось правдой. Но больше чем, осторожные разговоры местных, его убедили собственные глаза и уши: ни в лесу, ни на пустошах Вороньего края ему не встретился ни один из тех, кого можно было отнести к черному племени с их особой повадкой и внешним обликом. Не раздавался больше в воздухе и вороний грай, который отличался от криков обычных птиц тем, что всякого, кто его слышал поневоле пробирала дрожь, заставляя сердце замирать от страха. Не видел он и мифического белого ворона, о котором те же местные отзывались с еще большей опаской и осторожностью, и скорее пробалтывались, чем горели желанием поведать пришлому чужаку о видимо новом хозяине здешних мест.

Собрав все эти сведения и поразмыслив Джой решил, что лучшего времени исполнить желание Эйфории не будет. Он, конечно, сделал еще одну попытку уговорить девушку отказаться от опасной авантюры или хотя бы открыться отцу, но Эйфи не стала его слушать. Решившись действовать, она внезапно обрела уверенность и спокойствие, стала больше интересоваться жизнью, изредка улыбаться. У нее вновь пробудился аппетит, исчезли приступы глубокой меланхолии и тоски, все это усыпило бдительность родных, что позволило ей незаметно готовиться к побегу и накапливать силы перед трудным предприятием.

…Дорога, а вернее узкая тропа вела их через весенний лес, еще довольно прозрачный и веселый. Окутанный легкой, зеленоватой дымкой, он звенел птичьими голосами, то и дело до слуха путников доносилось журчание ручьев, иногда между деревьями мелькали тонконогие косули, слышался олений рев. Ночевали они в наспех сооруженных шалашах из елового лапника и Джой долго не смыкал глаз, прислушиваясь к звукам ночного леса, а когда наконец сон его одолевал, спал чутко и беспокойно. Он старался обходить людские селения, что встречались им на пути, привычно не доверяя местным жителям, за его спиной болтался полностью заряженный дробовик, а карманы были набиты патронами. Эйфория молчала большую часть пути, коротко отвечала на вопросы Джоя и казалась погруженной в свои то ли мысли, то ли воспоминания. Джой не донимал ее разговорами, ответственность за их жизни лежала на нем тяжким грузом и держала в напряжении. Но до самого перевала все шло благополучно. Лишь когда они достигли места на границе Вороньего края, где произошло памятное им обоим прощание с Реми, Эйфория остановила лошадь и спешилась, потом опустилась на землю и закрыв руками побледневшее лицо долго сидела так, пока Джой не тронул ее за плечо и не говоря ни слова помог подняться. В глазах у девушки стояли слезы, но губы были упрямо сжаты, а взгляд посуровел.

Благословенный край встретил их настороженной тишиной, ясное до того небо, вдруг подернулось белесой дымкой, воздух загустел и стал наливаться влагой. Они еще не спустились с перевала как оказались окружены призрачными, серыми клубами тумана, такого плотного, что стало трудно дышать, кружилась голова и путались мысли. Дальше вытянутой руки ничего было не разглядеть. Джой, который ехал чуть впереди, внезапно остановился, он тяжело перевел дух и вдруг, резко натянув поводья, принялся крутить во все стороны головой, затем закричал: «Эйфи, ты где? Эйфория, отзовись!» Конь под ним с тревожным ржанием попятился назад.

- Я здесь, Джой, - Эйфория перехватила у него поводья и постаралась успокоить коня. – Что случилось?

- Я ничего не вижу, - Джой, широко распахнув невидящие глаза, озирался по сторонам. Потом бросил поводья и судорожно зашарил руками вокруг себя, наткнувшись на Эйфорию, вцепился ей в плечо и заговорил, задыхаясь:

- Ты меня видишь, Эйфи? Ты видишь, хоть что-нибудь?

- Да, Джой. Я вижу тебя. Все в порядке, это просто туман.

- Это не просто туман, Эйфория. Я кажется ослеп, совсем ничего не вижу, вокруг только мрак и голоса. Ты слышишь голоса?

- Нет, Джой. Все тихо, даже птиц не слышно.

- А я слышу, они приказывают уйти, они говорят, что путь закрыт, что дальше дороги нет. Они требуют, чтобы мы вернулись, если не хотим остаться здесь навсегда. Нам не пройти… Как же трудно дышать.

- Возвращайся, Джой, - сказала Эйфи, глядя на него с грустью и беспокойством. – Спасибо, что помог мне добраться, дальше я отправлюсь одна. Ты был прав, граница Благословенного края закрыта для людей.

- Нет-нет, Эйфория, мы должны вернуться вместе. Что я скажу твоему отцу, как я посмотрю ему в глаза! Подумай, что он чувствует сейчас. И как ты вернешься назад, ты же не знаешь дороги!

Эйфория ласково дотронулась до щеки Джоя и покачала головой:

- Прошу тебя, не задерживай меня.

- Нет, постой, - Джой крепко держал ее за руку, беспомощно распахнув глаза. – Ты не знаешь, но перед уходом Реми просил меня позаботиться о тебе. Как следует позаботиться. Я не могу оставить тебя, Эйфи.

- Тебе придется, Джой. Отпусти меня, пожалуйста. И если действительно хочешь помочь, жди меня на границе Вороньего края, я должна поговорить с Ютой. Возможно, она разрешит тебе пройти на их земли. Но пока ты не будешь в этом уверен, не вздумай следовать за мной.

И Джою пришлось уступить. Когда он повернул назад, его слепота прошла также внезапно, как и появилась. А Эйфория продолжила свой путь в тумане.

Глава 4 Зеркало судьбы

Как только Джой повернул обратно и пересек границу с Вороньим краем, туман начал редеть, таять и скоро в небе вновь засияло солнце. Эйфория пустила лошадь вскачь, не переставая изумляться красоте благословенных земель, где уже вовсю бушевала весна, осыпая простиравшиеся вокруг холмы яркими цветами, высокие травы колыхались волнами, а над ними порхали крупные бабочки, сверкавшие в воздухе словно самоцветы. Где-то высоко в небе заливисто щебетали жаворонки, оглашая окрестности звонкими трелями, радуясь теплу и свету, купаясь в щедрых солнечных лучах. Эйфи, не останавливаясь, промчалась через сосновый лесок, знакомый ей по прошлому разу, но тогда сознание ее мутилось от боли и усталости, поэтому неясные картины отдыха возле костра, треск горящих шишек, ароматный чай в горячей, железной кружке и влажный запах хвои – было все, что она сохранила в памяти. Сейчас же ее взору предстала восхитительная картина: янтарного цвета стволы, устремленные в синеющую высь, венчали кудрявые шапки хвои, легкая пыльца, золотясь на солнце, летала между ветвями. Весь пронизанный светом, сосновый лес звенел от ликующей в нем жизни.

Вскоре он остался позади, также как и зеленые холмы, Эйфория въехала в Заповедную рощу, и перешла на шаг, не отрывая взгляда от чудесных деревьев, ветви которых покрывала молодая, перистая листва, серебряные прожилки на ней блестели в лучах полуденного солнца и от этого казалось, что вся роща мерцает светом. На поляне ее встретили мьюми, они узнали Эйфорию и приветствовали гостью со всей учтивостью, но смотрели настороженно и отстраненно, будто прятали свои чувства за внешне любезными фразами. Они проводили ее к Королеве, которая ждала Эйфорию в беседке, увитой побегами жимолости.

- Я знала, что ты придешь, - сказала Юта, глядя на девушку долгим, задумчивым взглядом. – С тобой был Джой, он повернул назад и правильно сделал. Сейчас его снедают беспокойство и волнение, душа его стремится вслед за тобой, но разум предостерегает от опрометчивых поступков. Джой рассудителен, однако в нем возобладают чувства. Мне тяжело вас видеть, но я попрошу Лориса, чтобы он проводил его сюда. Их связывают дружеские узы, а значит встреча будет теплой, а путь коротким и приятным. Так что ты хочешь Эйфория?

- Я думаю, что Королева мьюми знает, что привело меня в Благословенные земли. А может быть ей уже ведом и ответ на мой не заданный вопрос?

Эйфория с мольбой и надеждой посмотрела на Юту, стиснув на груди руки.

- Да, ты права. Я знаю, что подвигло тебя двинуться в трудную дорогу. Ты хочешь заглянуть судьбе в глаза в попытке успокоить свое сердце. Ты думаешь, что я могу тебе помочь. Но я не знаю, где, то место, что ты ищешь. Я вижу в глубине зеркальных вод лишь снег и камни, бесконечную метель. Боюсь, что ты напрасно проделала неблизкий путь. А впрочем, можешь попытаться. Я замечаю в твоем взгляде недоверие, так убедись сама, быть может, твой взор окажется более проницательным.

Со стесненным сердцем Эйфория ступила на берег Зеркальной запруды, в безмятежной глади которой отражалось далекое небо, легкие облака, пронизанные мельчайшей серебряной пылью, что невесомо парила в водной толще, так что казалось у этой сверкающей чаши не было дна, и они стояли на краю опрокинутой в небо бездны. Юта опустилась на колени возле самой кромки воды и Эйфория сделала то же самое, сосредоточив все свои мысли на образе Реми. Это не составило для нее труда, он постоянно жил в ее душе и сейчас предстал как наяву, заставив сердце захолонуть от боли. Вот Юта затянула тихим мелодичным голосом так памятную Эйфории песню, но против ожидания вода не потемнела, а напротив стала наливаться светом, холодным, безжизненным, белым, в котором начали мелькать какие-то смутные образы. Вглядевшись Эйфи различила летящие хлопья снега, огромные обломки скал, в подножии которых громоздились сугробы. Она склонилась к самой воде, пытаясь разглядеть то, что скрывалось за снежной пеленой и вдруг увидела, как на мгновение стихла бушевавшая метель и ее взору открылся белый склон горы и крохотный домишко в окружении заснеженных кустов и поседевших от мороза сосен. Над ним парила, распростерши крылья, большая, сияющая светом птица. Затем все вновь скрыла пурга.

- Ты ее видела, Юта? – воскликнула Эйфория. – Скажи мне, что ты знаешь! Кто эта птица и почему мы видим гору, а не опушку Колдовского бора? Что это значит? И чей это дом на склоне? Мне кажется, я уже видела его, в одном из своих странных снов. И где же Реми?

Королева ответила не сразу, видения заснеженной горы уже исчезли, растворившись в зеркальной глубине запруды, на поверхности которой вновь отразилась кипень облаков и замерцали солнечные блики. Она глубоко задумалась и казалось, не слышала взволнованных вопросов девушки. Потом все же ответила:

- Ты хочешь знать, чей это дом? Это ее дом, Белой Птицы.

- Белой Птицы? – воскликнула Эйфория и в памяти вдруг ясно встала картина увиденного ей в заповедном Эрреро сна, где она шла по зеленому лугу, усыпанному цветущими горными маками, а в небе парила сияющая птица, и она вела ее к Реми. Сердце у Эйфории забилось так быстро и часто, что она не сразу смогла заговорить. Потом в волнении произнесла: Ох, Юта, но кто она? Ты что-нибудь об этом знаешь? Пожалуйста, скажи мне!

Юта, не глядя на Эйфорию, поднялась и отошла от кромки воды. Королева казалась утомленной и встревоженной, глаза ее словно наполнились темной озерной синью, она дотронулась изящными пальцами до серебряной лучистой звезды, знака мьюми, висевшей на тонкой цепочке, что гибкой змейкой обнимала ее точеную шею, искристо поблескивая крохотными голубыми алмазами. Эйфория не сводила с мьюми глаз, ожидая ответа и не в силах сдержать дрожь нетерпения и беспокойства. Наконец, Юта заговорила, обернувшись на девушку и глядя на нее взглядом, в котором читались замешательство и неудовольствие:

- Она – Неррелинга, мать Реми. Ты разве не знала? Она забрала его тело, чтобы оно не досталось воронам, чтобы они не осквернили его. А ты видела не просто гору. Это..

- Я поняла, - вскричала Эйфи, - это место, где он родился, где жил с родителями, пока их не нашли вороны. Это Одинокая гора! Его дом! Он мне рассказывал об этом.

- Да, все верно, - голос Королевы был холоден. – Теперь ты знаешь почему мы видим снег и гору. Твои вопросы разрешились.

Эйфория стремительно поднялась на ноги, лицо ее раскраснелось, в глазах зажегся огонек надежды, который был пока еще очень слаб, но с каждой минутой разгорался все сильнее. Она снова обратилась к Королеве:

- Пожалуйста, скажи, как мне найти туда дорогу? Кто может подсказать мне путь к Одинокой горе?

- Возвращайся домой, Эйфория, - сказала Юта. – Лучше тебе забыть о том, что ты видела и забыть о Реми. Его больше нет. Возвращайся домой с Джоем и живи своей жизнью. Стань ему хорошей женой и матерью своим детям. Живи в покое и довольстве, не мучаясь виной за то, в чем нет твоей вины. Я знаю, ты винишь себя за то, что случилось с Реми. Но ты была лишь удобным поводом, ускорившим неизбежное. Вороны никогда не оставили бы его, они терпеливы и коварны. И они бы нашли на чем его подловить. Он знал об этом и принял свою судьбу. Это был его выбор, ты здесь ни при чем.

- Ты все неверно понимаешь, Королева, - Эйфория подошла к Юте и пристально всмотрелась ей в лицо. – Я уже видела Белую Птицу в своих снах. И я видела там с ней его, я видела Реми. Он был живым. Пожалуйста, Юта, расскажи мне о ней. Расскажи мне о Белой Птице. Ведь ты что-то знаешь.

Королева отступила от девушки, отвернулась, чтобы не видеть ее горевшего надеждой и упрямством взгляда и медленно пошла вдоль берега прочь от Зеркальной запруды. Эйфория двинулась за нею следом, она глубоко и часто дышала, боясь поверить в невозможное, сдерживая изо всех сил свое нетерпение, ей хотелось кричать от нахлынувших в одночасье противоречивых мыслей и догадок, которые начали терзать ее сердце.

- Пожалуйста, Королева Юта, - вновь настойчиво попросила она мьюми. – Прошу тебя, расскажи мне то, что ты знаешь. Я имею на это право.

Юта наконец остановилась и сказала, все также глядя куда-то вглубь своей души:

- Я обещала Реми в минуту прощания, что сберегу то, что было ему дорого. Ты была дорога ему, Эйфория. Поэтому послушай моего совета – уходи и все забудь. На самом деле это добрый совет, хотя возможно и не кажется тебе сейчас таковым. Но поверь мне, Реми больше нет, и ты напрасно потеряешь время, а скорее всего и свою жизнь разыскивая его тело. Тебе не по силам эта опасная затея, на этом пути тебя ждут лишь боль, разочарование и гибель. Во имя своего блага возвращайся домой и найти утешение в радости и покое домашнего очага в кругу свои близких.

Лицо Эйфории вспыхнуло от гнева, не сдержавшись, она закричала полным негодования голосом:

- Во имя моего блага?! С каких пор ты, гордая Королева мьюми, вещаешь так словно твоими устами говорят вороны. Ты, что была ему другом, сейчас боишься поднять взгляд и говоришь о каком-то неведомом мне благе, тогда как он возможно еще жив и ему нужна наша помощь. Что с тобой, Юта! И неужели вы все, кто так старательно твердят о моем благе, считаете, что я сама не разберусь, что для меня на самом деле подлинное счастье. Ты можешь ничего не говорить мне, во имя своего блага. Я все равно найду его, чего бы мне это не стоило. И кто бы не стоял на моем пути, ему меня не остановить.

- А если на твоем пути встанет он сам, - насмешливо проговорила Королева. - Ты с этим справишься?

Эйфория посмотрела на Королеву долгим, пронзительным взглядом, широко распахнутых глаз, от переполнявших ее чувств на них выступили слезы радости и облегчения.

- Так значит, я права, - потрясенно сказала она, опускаясь на траву, силы внезапно оставили ее и ноги подкосились. – Он жив. Реми жив!

Мир для нее вокруг преобразился вдруг, сквозь радужную пелену слез, засиял новыми, свежими красками, из него ушла пепельная горечь и тень, что придавали самым ярким, солнечным дням в ее жизни, мрачный, гнетущий оттенок. И Эйфория впервые за время прошедшее с того страшного дня возвращения Реми к воронам для исполнения обряда, смогла вздохнуть свободно, без теснившей ей грудь тяжести. Сам воздух показался ей настолько чистым и чудесным, что у нее закружилась голова. Надежда переросла в уверенность и запылала в ее сердце ярким, обжигающим радостью и болью пламенем. Она услышала, как Юта вновь заговорила и в голосе ее отчетливо зазвучали смущение, досада и сомнение:

- Если это так, Эйфория, то, прежде чем, пусть даже в гневе, обвинять меня в предательстве и малодушии, подумай хорошенько сама. Если Реми жив, а мы не знаем наверняка, тогда почему он до сих пор не дал знать о себе. Не означает ли это, что нужно принять его выбор и поступить так, как он сам того желал нам.

- Нет, - убежденно ответила Эйфи, поднимаясь. – Это лишь значит, что он в беде, что ему нужна помощь. Если бы это было не так, он бы вернулся. Он обязательно вернулся бы.

Юта покачала головой, недовольная упрямством девушки, вздохнула и вновь дотронулась до сияющей на груди серебряной звезды, сказала с легким раздражением:

- Ты хочешь знать, кем была его мать, Неррелинга. Ну, что ж, пожалуй, я расскажу, возможно это поможет тебе успокоиться и принять свою судьбу, что отныне лежит в стороне от его дорог… Она из рода мьюми, поэтому Реми мог проходить свободно через стражей озера, не поддаваясь их чарам и черпать крепость тела и духа в силе воды, в ее источниках. Она была последней из народа Белых мьюми, альеми, что выбрали себе обителью долины гор, полюбив их снежные вершины и ледяные бурные потоки. Пути их с нашими разошлись уже очень давно. И связь слабела с каждым годом, также как и родство. Они смешали свою кровь с кровью людей, выбирая себе пары из горских племен. Сердцами их потомков постепенно овладевали пагубное очарование холода и надменная гордость высоко вознесших свои вершины горных кряжей. Альеми, утратив чистоту крови и вместе с ней чистоту помыслов, хотели, чтобы их признали властителями гор, чтобы народы всех окрестных земель пришли к ним на поклон и принесли дары. Взамен они обещали свое покровительство и милость горных сил. Но были обмануты, в своем ослеплении потеряв способность отличать добро от зла, истину от гнусной лжи, верность от предательства, а друга от врага. Люди из черного племени обольстили их, они были хитры, свирепы и не знали жалости. Они поклялись, если альеми научат их обращаться в воронов, то подчинят им всех, кто до сих пор еще противился, а таковых было немало. Речи льстецов были убедительны и сладки, они говорили, зачем такому гордому и царственному народу утруждать себя войнами и усмирением непокорных, рискуя своей жизнью и благополучием. Этим займутся они, люди черного племени, если с ними поделятся немного чародейской силой могучие властители гор. От них ведь не убудет. Но первое, что сделали вороны, получив то, что хотели, перебили доверившихся им, и сами стали властвовать на этих землях. Уцелела лишь небольшая горстка из некогда обширного народа. Они укрылись высоко в горах, в недоступных воронам местах. Теперь ты знаешь, кто такая Неррелинга.

Юта перевела устало дух, они неторопливым шагом двигались по тропинке вдоль берега Зачарованного озера, в центре которого возвышался сияющий замок, скрытый сейчас туманной пеленой, сквозь нее проблескивали его причудливые башни. Впереди показалась большая беседка из белого, горного камня, по опорам вились молодые побеги плюща, покатая круглая крыша отливала лазурной голубизной. В беседке был накрыт стол на несколько персон. Юта приглашающим жестом указала на него Эйфории, дав понять, что пришло время подкрепиться.

- Но Реми говорил, его родителей убили, - сказала Эйфи, в недоумении нахмурив брови. – Убили вороны.

- Да, это правда, - Королева первая вошла в беседку и села на украшенный богатой резьбой стул из светлого дерева. Эйфория выбрала себе место за столом напротив нее. – С течением лет, из-за смешения крови, альеми утратили многие свои дарования. Но Неррелинга была из царского рода, а это значит, что у нее сохранились способности неведомые другим. Тело ее мертво, но дух жив. А теперь, Эйфория, прошу тебя, дай мне отдохнуть от разговоров и воспоминаний. Поешь, скоро прибудут Лорис с Джоем. Вы можете немного погостить у нас, набраться сил перед обратною дорогой. И я еще раз говорю тебе, послушай моего доброго совета: прими свою судьбу, как принял ее Реми. И не пытайся изменить того, что изменить уже никто не в силах.

Глава 5 Реминнер - Одинокая гора

Сбитые о камни ноги подкашивались от усталости, глаза то и дело застилала темная пелена, мешая разглядеть тропу, горячий пот обжигал кожу. Тяжело дыша, Эйфория опустилась на большой округлый валун, спугнув с его пыльной, нагретой солнцем поверхности пеструю ящерку. Вильнув хвостом, она скользнула в траву и мгновенно скрылась в ней, словно растворилась. Эйфи слегка улыбнулась и вытерла со лба испарину, потом перевела дух и огляделась. С вершины холма, где она сидела, открывался удивительный вид: далеко внизу зеленели луга, на которых проблескивали синью озерки, белыми точками на них суетились дикие лебеди, эхо доносило до Эйфории их клики, чуть дальше россыпи озер, темнел Буреломный лес, над горизонтом неспешно двигался в сизоватой дымке караван облаков, кое-где с него опускались на землю широкие, серые полосы дождя.

Ладони девушки ощущали жар камня, разгоряченное долгим, утомительным подъемом лицо приятно обдувал свежий ветерок. Эйфи опустила взгляд и заметила у своих ног пышный кустик земляники, между листочками на тонких стебельках покачивались крупные спелые ягоды, светясь изнутри рубиново-красным. Эйфория сорвала одну, положила в рот и раскусила, ощутив на языке ароматную сладость. Она закрыла глаза и ее охватила безмятежная истома летнего полдня. Умиротворяющая тишина и покой окружили девушку, что сидела неподвижно на древнем валуне, лежавшем на этом месте с незапамятных времен.

Прошло много дней с их возвращения из Благословенных земель, где Эйфи вновь обрела надежду. Но и раньше сердце ее упрямо отказывалось верить в то, что видели глаза и твердил неумолчно голос разума, говоривший, что счастье их с Реми утрачено навсегда и ничего уже не изменить. Ей казалось, смириться с этим, значит предать его, предать то, что между ними было, предать их Страну мечты. И когда Эйфория размышляла об увиденном в Зеркальной запруде, в душе ее загорался яркий свет надежды и уверенности, что она сумеет отыскать Реми.

Путь к Одинокой горе обещал быть трудным и долгим, поэтому Эйфория решила, как следует к нему подготовиться, она не могла позволить своей телесной слабости стать препятствием к достижению заветной цели, и каждый ее день теперь был посвящен укреплению сил. Под видом одиноких прогулок верхом, она объездила все окрестные холмы, карабкалась на кручи, преодолевая страх и усталость. Забиралась с каждым разом все выше и дальше, загадав про себя, что в день, когда она покорит самый высокий, с обрывистыми уступами, каменистый холм, станет последним днем подготовки. И вот созерцая с его вершины окрестности, она испытывала в душе одновременно необыкновенный подъем и умиротворение. Дорога звала ее, и она была готова двинуться в путь. Но сначала следовало поговорить с отцом и дедушкой, и этот разговор беспокоил ее. Но не тем, что близкие могли воспрепятствовать осуществлению планов, после их с Джоем тайной поездки к мьюми, Джоэл похоже смирился, что Эйфи не удержать запретами. Заботясь о ее здоровье и душевном благополучии, он только просил, обязательно ставить его в известность, если ей внезапно вновь вздумается навестить друзей.

Эйфи боялась, что отец захочет сопроводить ее в этом путешествии. В последнее время Лэптон-старший, словно спохватившись, старался уделять дочери как можно больше внимания: за ранним завтраком он подробно расспрашивал, чем будет занят ее день, предлагал свое общество для верховых прогулок, частенько заглядывал к ней в комнату под различными, пустяковыми предлогами, настойчиво интересовался, почему Джой стал у них редко бывать. Эйфория терпеливо отвечала на все вопросы, ласково улыбалась, но в душе ее грызла досада. Сейчас, как никогда, ей хотелось освободиться от ставшей изрядно навязчивой опеки отца. Она не могла открыть ему правду о цели своего путешествия, опасаясь снова поссориться. Ведь советник по-прежнему не хотел ничего слышать о Реми, считая его главным виновником похищения, причиной всех случившихся с ними несчастий, коварным подлецом-душегубом. И никакие слова не могли убедить его в обратном.

Она не открылась даже Джою, полагая, что он, не сдержавшись, может все рассказать ее отцу. Кроме того, ей не хотелось снова вовлекать его в опасное и сомнительное предприятие, ведь Джой не спроста перестал бывать у них дома. Его дела пошли в гору, и он был занят работой в городской управе, где стал числиться помощником второго заместителя губернатора, отвечавшего за безопасность и надзорную деятельность в отношении пришлых чужаков. Но главная причина была все же не в этом. Эйфи ясно дала понять влюбленному юноше, что сердце ее по-прежнему принадлежит только одному человеку и неважно, что его больше нет с нею рядом. Она полагала, что будет нечестно, если Джой разделит с ней тяготы трудного пути без надежды на такое вознаграждение, какого она не могла ему дать. Вместе с тем, Эйфория понимала, что в этом дальнем и трудном путешествии не обойтись без провожатого. Пускаться в путь одной было очень рискованно, одинокая особа женского пола вызывала нежелательный интерес со стороны всякого рода отребья, дурных людишек, которых немало водилось по разным местам.

Но все сложилось как нельзя лучше, Лэптон-старший не имел возможности надолго оставить дела службы, а старый Айно гостил у друга, такого же увлеченного коневода. Тетя Ануш предпочитала путешествовать в пределах Города и по знакомым улицам, живя в семейном особняке почти затворницей, считая, что ветры перемен губительно сказываются на ее и без того слабом здоровье. Хорошенько поразмыслив, Эйфория решила все же предоставить отцу подобрать для нее надежного спутник для «целительной поездки по Предгорью». Его выбор пал на Урбана, крепкого деревенского парня, работавшего у них на конюшне не первый год. Отличали его недюжинная сила, практическая сметка и добродушие, лучшего провожатого и пожелать было трудно.

И вот на рассвете дня середины лета Эйфория, провожаемая многочисленными напутствиями, советами, пожеланиями и предостережениями отца и тети, начала свой путь к Одинокой горе. Почти неделю добирались они по торговому тракту до предгорных селений, ночуя в придорожных гостиницах, где Эйфория подолгу не могла уснуть, ворочаясь на неудобных кроватях, слушая частый стук своего сердца и думая о прошлом. В окна заглядывали яркие, крупные звезды, они переливались на темном небе, будто перемигивались и манили ее своим серебряным светом наружу, напоминая о волшебстве их единственной с Реми ночи живых камней. Дни путники проводили в дороге, преодолевая огромные расстояния и почти не отдыхая. Все чаще Эйфория стала замечать в глазах Урбана молчаливое недоумение, он не понимал, куда они так спешат, почему то, что должно было стать приятным, необременительным путешествием, больше походило на изнурительную погоню. Но Эйфория мало обращала на это внимания, решив до поры, до времени держать втайне истинную цель поездки, ее взор все чаще обращался к синевшему на горизонте горному хребту, в громаде которого одна вершина выделялась своим, сверкающим в лучах солнца пиком.

В каждом селении Эйфория подробно расспрашивала об Одинокой горе, иногда кто-нибудь из местных соглашался показать им дорогу, если ему было с ними по пути, разумеется, за немалое вознаграждение. И Эйфория не скупилась на расходы. Но чем ближе продвигалась она к заветной цели, с замиранием сердца размышляя о том, что найдет там, тем менее разговорчивы делались люди.

На десятый или одиннадцатый день путешествия, они остановились в небольшой деревушке, расположенной в маленькой и тесной седловине на отроге горного хребта, дальше дороги не было. Только пастушьи тропы, которые вели на сочные пастбища, раскинувшиеся по обширным склонам. Горы здесь подступали совсем близко, возвышались величественно и грозно, закрывая горизонт огромными неровными зубцами, облака, синеватой дымкой окутывали их вершины, белевшие снегом. Сразу за селением шла каменистая гряда, которую покрывала зеленой, рваной шубой еловая чащоба, сквозь ее прорехи видны были обрывистые скальные нагромождения и глубокие провалы, прорезавшие склон. И за этой грядой вырастала во весь свой исполинский рост Одинокая гора, в окружении более низких вершин, чьи снеговые макушки ослепительно блестели на пронзительной голубизне неба. Эйфория долго не могла отвести взгляда от этой, захватывающей дух, картины, заставлявшей сильно биться от волнения ее сердце и влажнеть глаза.

Приютила путников в своей бревенчатой хижине немолодая супружеская пара, женщина целыми днями занималась хозяйством, готовила на очаге простую пищу, чинила одежду, ходила за водой на быструю горную речку, что звонко журчала по камням недалеко от селения, муж пас небольшое стадо, в котором было несколько коз и один круторогий баран. По обычаю, Эйфории, как гостье, выделили для ночлега лучшее место в доме, на покрытом старой овечьей шкурой, деревянном топчане у низкого, сложенного из булыжников, очага.

В первый же вечер, она заговорила с Аристи, так звали женщину, об Одинокой горе. Но та отвечала неохотно, бормотала что-то о проклятии и белых зверях, а потом и вовсе замолчала, угрюмо насупившись и поглядывая на девушку с подозрением и беспокойством. Решив, что больше толку она добьется от ее мужа, Эйфория, заслышав блеянье коз, вышла из хижины. Старик уже загнал свое стадо в загон, недалеко от которого паслись и лошади путешественников, и сейчас беседовал о чем-то с Урбаном, неторопливо попыхивая трубкой. Он тепло и несколько церемонно поприветствовал девушку, щурясь на нее из-под густых, тронутых сединой бровей, глазами такими же голубыми и ясными как ледяные горные озера.

- Зачем такой юной госпоже нужна Одинокая гора? – старик покачал головой в ответ на вопрос Эйфории и зацокал сокрушенно языком. – Ее склоны не для прогулок. Я могу показать ей много горных вершин ничуть не менее красивых, где легко дышится, где цветущие луга, прозрачные ручьи и протяжные пастушьи песни прогонят печаль из ее глаз и сердца. Скажи, и старый Сержо оставит своих коз на попечение старухи и подарит прекрасной госпоже все сокровища гор.

Старик добродушно рассмеялся, глядя как нахмурилась Эйфория, отчего его темное, задубевшее на ветру лицо в сети глубоких морщин преобразилось и посветлело.

- Не принимай так сурово мои слова, - сказал он. – Это лишь восхищение старости сиянием молодости и красоты, когда-то и моя Аристи могла кружить мне голову почище горного воздуха. И я был совсем не плох. Но ведь тебя интересует вовсе не история нашей жизни, ты прибыла издалека, на тебе одежда, что носят жители большого города, а ваши кони – не из местных скакунов, они красивы и породисты, быстры, но не так выносливы, как наши неказистые лошадки. Прости, что утруждаю твой слух, своею пустой болтовней. Я вижу, нетерпение в твоих глазах. Но я не понимаю, что ты хочешь от меня. Отсюда нет тропы на ту вершину, что ты называешь Одинокой, а мы зовем ее по-другому.

- Но разве там, на ее склонах не живут люди? – спросила Эйфория, продолжая хмуриться. – Я слышала, что, когда-то там жила семья, которую убили люди из черного племени, но дом остался стоять и цел до сих пор. Так неужели же никто не знает, как найти его?

Теперь нахмурился старик и повернувшись к Урбану сказал:

- Пойдемте в дом, я чую запах свежих лепешек, а к ним хозяйка нам нальет и молока. У моих коз не простое молоко, оно придаст вам сил. А какой из него получается йорт – домашний сыр! Скажу не хвастаясь, нигде такого больше нет.

Когда со скромным ужином было покончено, Эйфория вновь завела разговор об Одинокой горе. Душа ее горела нетерпением, и, если бы не ночь, укрывшая все черным покрывалом и крайняя усталость, она, не медля больше ни минуты, отправилась бы в путь. Ведь, где-то там, на склоне этой величавой и непреступной твердыни таился ответ на мучивший ее вопрос, и от которого зависела теперь вся ее жизнь. Старый Сержо неодобрительно покачав головой, вновь раскурил свою трубку, набив ее душистым табаком, и приправив сухой щепоткой какой-то местной, очень ароматной травки. Потом он произнес вполголоса:

- Твоя настойчивость подсказывает мне, что интерес к этой вершине не случаен. Ты ищешь то, чего уж много лет никто не видел, да и раньше вряд ли кто из нашего селения знавал туда дорогу. Я слышал про этот дом в горах, но никогда там не был сам. Возможно, люди гор могли бы рассказать тебе побольше, но они редко бывают в здешних местах, к тому же не отличаются гостеприимством и, в отличии от старика Сержо, не болтливы. Не знаю для чего вам нужна старая пустая хижина, но на ту гору ты не попадешь. Вот уже много месяцев, с тех пор как появился там хозяин, она закрыта для людей и тех, кто пытается проникнуть на нее встречают совсем неласково.

- Ты говоришь, что кто-то называет себя хозяином этой горы, - взволновано спросила Эйфория. – Но кто он? Человек? Или другое существо?

- Не ведаю я, человек он или нет. Одно лишь знаю, что теперь эту вершину зовут между собою люди Горою Белого ворона, в таком он появляется обличье, и он не любит незваных гостей. И вот, что я скажу тебе еще, из тех, кто отважился нарушить покой горы, обратно не вернулся ни один.

…Солнце высоко поднялось на безоблачном, ясном небе, заливая светом склон Одинокой горы, где пробивались между камнями пучки остролистой травы, да небольшие купы деревьев теснились на скальных карнизах. Копыта лошади скользили на щебеночных россыпях, подъем становился все круче и круче, так что скоро Эйфория была вынуждена спешиться, отпустив усталую кобылку немного попастись и отдохнуть. Сама она тоже решила подкрепиться, достав из притороченной к седлу котомки лепешку и глиняную бутылку с родниковой водой. Рано утром, как только старик Сержо погнал своих коз на горное пастбище, а хозяйка ушла на реку, Эйфи, оседлав кобылку и, не став будить крепко спящего на старой бараньей шкуре Урбана, потихоньку тронулась в путь держа направление к Одинокой горе. Преодолев каменистую гряду, она начала восхождение, ступив на запретную территорию.

В том, что земля эта была под надзором, Эйфория убедилась почти сразу, по тому, как изменилась погода, в лицо ей уже не один час дул сильный, пронизывающий ветер, который чем выше она поднималась, тем становился все холоднее и злее. Но Эйфи, кутаясь в теплую куртку, где верхом, где таща за узду упиравшуюся кобылку, упрямо выискивала дорогу наверх среди нагромождения валунов, обходя похожие на крутые бараньи лбы, отвесные гранитные уступы и острые как пики скалы, торчавшие из земли словно стиснутые в угрожающем жесте каменные пальцы, давая себе небольшие передышки на зеленых террасах, где под яростно свистевшим ветром стлались по земле, теряя лепестки, яркие луговые цветы.

Укрывшись от непогоды за обломком большого валуна, Эйфория торопливо поела, потом подышала на застывшие от холода пальцы, и прислушалась. В завывании ветра ей почудился какой-то другой, встревоживший ее звук. Лошадь, щипавшая траву неподалеку, приподняла голову и насторожила чуткие уши, потом всхрапнула и вновь принялась выстригать вокруг себя участок аппетитной сочной зелени. Девушка устало вздохнула, она вновь и вновь воскрешала в памяти картину увиденной ей в зеркале запруды горной местности с одинокой хижиной, пытаясь отыскать там какую-нибудь яркую примету, что подсказала бы ей путь, но перед глазами вставали лишь заснеженные сосны и старый, заброшенный дом в сиянии парящей над ними белой птицы. Ей показалось, что ветер как будто бы немного стих и вместе с тем дыхание его стало более студеным. Солнце заметно померкло, склон Одинокой горы укрыла мрачная тень. На руку Эйфории опустилась крохотная снежинка, кольнув внезапным холодом, а следом, не прошло и минуты, множество белых мушек замелькали перед глазами девушки, вихрясь на ветру в причудливом танце. Эйфория выглянула из-за камня, с неба, как по волшебству затянутого снеговыми тучами, сыпала белая крупа, покрывая окрестные валуны и землю слоем ледяной крошки. Шквалистый порыв обжег лицо холодом и сбил дыхание, заставив ее сделать судорожный вдох. Погода окончательно испортилась и грозила обернуться настоящей зимней бурей, такой невероятной в это время года. Нужно было найти надежное укрытие, чтобы переждать набиравшее силу ненастье, хотя Эйфи подозревала, что ждать придется долго, но повернуть и сдаться, тогда как цель ее долгого пути была возможно где-то рядом, она уже не могла. Оставалось только двигаться вперед и дальше, цепляясь за ускользающую надежду.

Прячась за кобылку от сбивавшего с ног ветра, что толкал ее назад, сметал и сбивал с пути, не давая поднять голову, пробирал своим морозным дыханием до самого сердца, Эйфория настойчиво брела, не различая ничего перед собой дальше нескольких шагов. Все чаще и чаще она замирала, чтобы, прижавшись к теплому лошадиному боку согреть немного покрасневшие руки, замерзшие до болезненной ломоты в пальцах. Из глаз ее катились слезы, застывая на ветру ледяными каплями, в волосы набился снег, а ног она уже не чувствовала, лишь когда спотыкалась о камни, они о напоминали о себе пронзительной болью. Эйфория не знала сколько времени она пыталась пробиться сквозь метель, силы оставляли ее, а укрытие, пещера или даже щель в скале, где можно было бы переждать ненастье и развести костер, все не находилось. Снег покрывал уже всю землю плотным слоем, но местность стала более равнинной и вскоре Эйфория разглядела сквозь пелену снегопада, черневшие впереди отвесные скалы, уходящие далеко ввысь. Надеясь отыскать в их подножии убежище, она принялась настойчиво понукать лошадь, но та неожиданно уперлась и с громким ржанием попятилась назад, не поддаваясь ни на ласковые уговоры, ни на окрики охваченной отчаянием девушки. А потом и вовсе, вырвала из ее ослабевших рук уздечку и с громким, испуганным ржанием умчалась прочь.

- Да, что же это такое, - прошептала Эйфория, опускаясь в изнеможении на обледенелую землю, обхватив себя озябшими руками за плечи, она тихо заплакала. И тут до слуха девушки вновь донесся уже отчетливо тот странный, встревоживший ее звук. Она подняла голову, огляделась и вдруг заметила: снег вокруг был испещрен глубокими следами с острыми отметинами от когтей, будто от лап огромных то ли собак, то ли, с замиранием сердца, поняла Эйфория, волков. Она вскочила, и едва не упав навзничь под порывом толкавшего ее назад ветра, бросилась бежать оттуда прочь, не разбирая дороги, ничего не видя в бушующей вокруг метели. Собрав последние силы, в безысходном отчаянии она закричала: «Реми! Реми!», чувствуя, как ветер глушит ее слабый голос своим злобным хохотом и свистом, рвет его на части, забивая рот снегом, перехватывая дыхание, сбивая с ног. Подвернувшийся под ноги камень довершил дело, девушка упала и покатилась вниз по склону. Эхом гаснущего сознания, она вновь услышала близкий волчий вой. «Вот и все», - успела подумать Эйфория перед тем, как снежная рука ветра закрыла ей глаза, погрузив во тьму беспамятства…

…Тонкая корочка льда отливала бутылочной зеленью, по его блестящей поверхности мела снежная поземка, вокруг не было ни души и стояла оглушающая тишина, от которой тонко, по комариному, звенело в ушах. Лишь иногда раздавалось легкое, но от того еще более угрожающее, потрескивание покрывавшего темные воды озера ледяного панциря, по которому Эйфория шла, пытаясь совладать с дрожью, охваченного стылым холодом, тела. Она осторожно делала один шаг за другим и каждый из них мог стать последним. Непослушные, замерзшие губы что-то шептали, глаза смотрели и не видели ничего, кроме ледяного поля под ногами и хмурого неба над головой. Но вот с вышины раздался новый звук, пронзительное воронье карканье, в ту же минуту лед у нее под ногами проломился с оглушительным треском. Эйфория, громко вскрикнув, ухнула с головой в черную, обжигавшую студеным холодом воду и проснулась.

Она лежала в кровати, укрытая теплым шерстяным одеялом, а сверху еще и домотканым пледом. Снова раздался громкий треск и повернув голову, Эйфи увидела камин, в котором жарко горели толстые, сосновые ветви, смола на них пузырилась и плавилась, охваченная пламенем, трещала и вспыхивала оранжевыми искрами. В задернутое легкими шторами окно комнаты пробивался белый свет, еще не набравшего силу утра. Она поднялась и с удивлением заново родившегося человека, огляделась. Комната была небольшой, но очень уютной: на камине, от которого шло живое тепло и свет, стоял глиняный кувшин с веточками сосны, чьи длинные, пушистые иголки сияли свежей зеленью, а крупные коричневые шишки золотились в отсветах каминного огня. Возле стены, напротив кровати, виднелся платяной шкаф из светлого дерева, украшенный резьбой. Сбоку от него расположился стол, на котором Эйфи заметила аккуратную стопку книг и несколько тетрадей, маленькую вазочку из синего стекла для цветов, заполненную карандашами и кисточками, а еще старую детскую игрушку – деревянную лошадку, некогда раскрашенную яркими красками, уже изрядно потускневшими от времени. Стены, были сложены из ровных каменных кирпичей и побелены.

Эйфория поднялась на постели, опустила босые ноги на пеструю, плетеную из камыша циновку, и смутилась, обнаружив, что на ней только длинная белая рубашка. Просушенные хлопковые штаны и вязаная куртка девушки были сложены на стуле, стоявшем у изголовья кровати, а рядом - обувь.

- Где я? – эта мысль первой пришла ей в голову, когда сознание прояснилось. Эйфи подошла к окну и распахнула штору, пейзаж – покрытая травяным ковром поляна, сосновый лесок невдалеке, а за ним скалы и заснеженные вершины гор, был ей незнаком. Заслышав чьи-то шаги за дверью комнаты, Эйфория торопливо оделась и увидев, как начала открываться с тонким скрипом дверь, замерла на месте, с невольным трепетом ожидая того, кто войдет. В дверном проеме возник мужчина, размеры которого так поразили Эйфи, что она не смогла сдержать удивленного возгласа. Очень высокий и плечистый, с темной гривой длинных волос, лицом, заросшим курчавой бородой, он показался ей суровым горным духом, но светло-голубые глаза его смотрели приветливо и совсем не грозно. Напротив, увидев застывшую в испуге девушку, он рассмеялся добрым, рокочущим смехом и произнес густым, низким голосом, так шедшим его могучей фигуре:

- Как же я рад, что вы наконец очнулись. Я – Ник. Ник Раст. А вас как зовут, красавица?

- Эйфория, - растерянно пробормотала она. – Это вы меня спасли?

- Нет, не я… Он.

Мужчина указал рукой на окно. Эйфория обернулась и увидела идущего по траве поляны юношу, чьи волосы сияли снежной белизной, а в них сверкала в лучах восходящего солнца единственная серебряная прядь.

Глава 6 Белый Ворон

- Скажи мне, что ты чувствуешь?

Этот голос, он мне знаком. Но откуда? Он звучит, как эхо прошлой жизни, очень далекой, безвозвратно ушедшей. Он будит мысли, он так настойчив.

- Скажи мне, что ты чувствуешь?

- Ничего…

- Боль? Ты чувствуешь боль?

- Нет, боли нет?

Этот голос, знакомый голос. Но чей он? Я не могу вспомнить.

- Холод? Тебе холодно?

- Да, я чувствую холод. Это… приятно.

- Скажи мне, что ты помнишь?

Теперь я начинаю вспоминать: этот настойчивый голос, он пробивался через мрак, через боль, разрывавшую сердце, усмирял ее, уводил за пределы сознания, погружая в ледяное ничто. Жар, сжигавший плоть исчез, темное пламя погасло, вспыхнув в последнем судорожном порыве и осветив окружающий мрак. И я увидел далеко внизу черную крепость на скалистых уступах, лес, на опушке которого чернели неподвижные фигуры. А надо всем этим небо – огромное, холодное, ясное, оно обдавало потоком свежего ветра, пронизывало белым сияющим светом. И это было так прекрасно… А потом меня не стало.

…Реми медленно открыл глаза и сначала не увидел ничего, кроме слепящего белизной света. Но вот сквозь него проступила какая-то фигура, она словно вобрала в себя этот свет, и он смог различить склонившуюся над ним женщину в ореоле светлого сияния. Ее лицо и покрывало волос, вся она, казалось, были сотканы из этого света, он мерцал, переливался и был нестерпимо ярким. Но чем дольше Реми смотрел, тем меньше это сияние слепило его. Может глаза его постепенно привыкали к его безупречной белизне, а может сам свет делался тише и мягче, так что скоро юноша смог различить лицо женщины, оно показалось ему знакомым, красивым и печальным.

- Кто ты? – спросил он ее или, может быть, подумал, потому что не услышал своего голоса.

- Ты не помнишь меня? – сказала женщина, не размыкая губ. Казалось, она говорила глазами, в которых сквозила нежная голубизна неба, обрамленная длинными, белыми, будто заиндевевшими, ресницами.

- Я знаю тебя, так же, как и твой голос, но не могу вспомнить откуда.

Женщина мягко улыбнулась ему и прикоснулась пальцами к его губам, потом спросила:

- Что ты помнишь? Ты помнишь, кто ты?

- Я помню Черную крепость, помню там был мальчик. Они называли его изгоем, он был отверженным. Его сжигал темный огонь, его спутниками были боль и страдания. Теперь его нет… Это был я?

- Да, мой милый. Но все это в прошлом, все закончилось. Прошлое закончилось. Ты прошел обряд и возродился, теперь ты другой. Ты – Белый Ворон и ты свободен…

* * *

Над Черной крепостью нависли тяжелые снеговые тучи, они клубились вокруг, дышали ледяным холодом, прижимали к земле, угрожая разразиться бурей. Обитатели крепости с тревогой и недоумением поглядывали в неласковое небо, зябко кутаясь в теплые плащи, в это время года еще никто не ждал здесь ни серьезных холодов, ни снега. С недавних пор среди воронов начали ходить нехорошие слухи, рассказывали что-то совсем уж невероятное, будто кинжал посвящения сгорел в огне темного пламени, когда скарг вонзил клинок из кости Первоворона в сердце изгоя. Об этом шептались те, кто был в тот момент на поляне, кто принимал участие в этом обряде. Толковали еще о том, что и тело изгоя тоже после этого сразу сгорело. Будто бы вспыхнуло ослепительно и исчезло, не оставив следа. Не иначе как здесь было замешано какое-то неведомое, сильное колдовство.

После происшествия на опушке, скарг Моррис, заперся в своих покоях, и никто не смел его тревожить. Он сидел у жарко полыхавшего камина угрюмо нахохлившись, в полумраке комнаты глаза его то и дело вспыхивали красным, словно поддернутые жаром угли. А сердце с того дня сжигал страх, душа пребывала в смятении. Лишившись сна, Верховный ворон часами просиживал в своем золоченом кресле, сжимая в руке обломок костяного клинка, и листал черные книги, пытаясь в них найти ответы на мучившие его вопросы. Но ни в одной из них он не находил того, что искал, и мысли его все возвращались к тому злополучному дню, когда проклятый изгой принес в жертву свое сердце. Кто же мог знать, что обернется это коварной ловушкой, в которую он, Верховный правитель Края воронов угодил, снедаемый желанием заполучить силу выродка. Нет теперь ни изгоя, ни его силы, нет и кинжала обращения, дававшего им власть над темными дарами. Скарг не знал, как можно поправить положение и пребывал, терзаемый страхом, в мучительных раздумьях. Он чувствовал, надвигалось что-то ужасное, что-то витало в воздухе вместе с редкими белыми снежинками, что начинали временами сыпать из обложивших небо пухлых сизых облаков.

Погода портилась день ото дня, словно чья-то могучая воля сгущала тучи вокруг крепости, ни один из воронов не мог больше подняться в воздух и вылететь далеко за ее пределы, тотчас начинался сильный ветер, который гнал их обратно, рассыпая черные перья в ледяных вихрях, и грозя переломать крылья. Скарг много раз выходил на крепостную стену и пристально всматривался в клубившиеся над головой тучи, где порой чудился ему в их очертаниях силуэт огромного белого ворона, что кружил над крепостью. Тогда Моррис, бормоча проклятия, вновь скрывался в своих покоях, чтобы там безостановочно ворочать в голове тяжелые, черные мысли. И все чаще и чаще приходил ему помысл созвать Большой совет воронов крепости, дабы решить наконец, что делать с нежданной напастью. Но он все медлил, ведь это означало признать свое поражение как Верховного правителя, Верховного Отца всех воронов, Властителя этих земель и Приграничья.

Все в темной душе скарга восставало против такого исхода, но страх, что хищным червем грыз его день и ночь, подтачивал его гордость и боязнь показаться беспомощным и не всеведущим. Он ждал, что со дня на день погода изменится, вернувшись в свое привычное русло, но становилось только хуже, холоднее и мрачней. «Ох, Моргот, Моргот! Как же ты нужен мне сейчас! - частенько бормотал скарг, черной тенью сидя на своем золоченом троне. – Проклятый мальчишка, надо было прикончить его сразу, вместе с его отцом, трижды проклятым Реннером и этой белой ведьмой».

Между тем, разброд и нехорошие, вредные слухи в Крепости росли и ширились. Все чаще слышал Моррис как вспыхивали между воронами стычки и ссоры, все чаще раздавался недовольный ропот, все чаще Фрай, занявший место Моргота, но не обладавший ни его мудростью и провидением, ни его силой и преданностью, лишь злобной жестокостью превзошедший своего предшественника, все чаще этот молодой, по змеиному хитрый, вронг, доносил Верховному о тех зловредных толках, что разлагали ряды воронов, что якобы скарг утратил совсем колдовскую силу, что он не спроста прячется в покоях на самом верху черной башни, что кинжал посвящения не убил выродка-изгоя, и что черному племени возможно нужен новый Верховный властелин. Может Фрай и прибавлял что от себя, втайне упиваясь своей возросшей властью над Моррисом, но тот и сам чувствовал, что могущество его пошатнулось.

Наконец, он решился, и когда Фрай принес ему ужин, который день ото дня становился все скуднее, запасы в крепости подходили к концу, а новых не поступало, как доносили вороны-разведчики, что смогли в человеческом обличье прорваться за пределы крепости, немногие дороги ведущие к воротам были разбиты камнепадом, усеяны огромными валунами и покрыты обледенелой коркой, Моррис велел своему подручному донести до старших воронов весть о Большом совете, время которого было назначено им на рассвете следующего дня. Зная, что проведет очередную бессонную ночь, скарг хотел еще раз все хорошенько обдумать, ему уже и без тревожных донесений разведчиков стало ясно, что они разбудили какую-то грозную силу, и теперь она ополчилась на них в своем могуществе природных стихий. И возможно этой неведомой, страшной силе нужна была от них жертва, которая утолила бы ее жажду и голод, умилостивила ее и дала им возможность вновь вернуться к прежнему существованию. Но что могло удовлетворить мощь, повелевавшую стихией, скарг не знал, что могли они, вороны, предложить силе, которой повиновались ветра и облака, вода и камни. Наверное, впервые за свою долгую жизнь, Моррис ощутил обессиливающую безысходность и почувствовал свою ничтожность перед неведомым, неодолимым противником.

Настало утро и было оно таким же хмурым и темным, как и длинная череда других до него, без проблеска солнечного света, без тепла, без надежды. На пронизывающем, ледяном ветру собрались все старшие вороны на большой мощеной черным камнем площадке посреди крепости, расселись полукругом, ожидая прихода скарга, кутаясь зябко в теплые накидки. Лица их были мрачны, унылы и сильнее прежнего проступила на них жестокость их черных душ. Когда появился Моррис, они, следуя установленному правилу, встали и преклонили перед ним колени, склонив головы, но взгляды, которые они исподтишка бросали на скарга были не так почтительны, как требовалось. В гнетущем молчании Верховный поднялся на возвышение, где стояло его кресло Правителя из черного мрамора с красными, огненными прожилками, золотой венец на голове скарга, украшенный алмазами, что казалось вобрали в себя мрак безлунной ночи, чуть поблескивал в тусклом свете пасмурного утра. Едва он воссел на место, начали сыпать редкие хлопья снега, вызвав глухое недовольное перешептывание среди воронов. Они злобно косились на низкое, в обложных тучах небо, откуда тянуло стылым холодом. Моррис поднял левую руку, дав разрешение подняться и, когда утих шум, начал говорить.

- Много лет, вороны, я вел вас по дороге процветания и благоденствия, вы сытно ели, сладко пили, имели столько скра, сколько могли пожелать, столько забав и возможностей показать свою удаль, сколько хотели. Я не утруждал вас тяжкими заботами, о которых ведомо только властителю, чье сердце полно попечения о каждом, даже самом малом его соплеменнике. Я не требовал от вас ничего, кроме ответной верности и благодарной покорности, отдавая всего себя служению вам. Но пришло время, и теперь я, ваш Верховный ворон, ваш Верховный отец, обращаюсь к своим преданным соратникам. Мы должны сплотиться и мужественно пережить ниспосланное нам свыше испытание. Неужели нас испугает этот недолговечный снег и непостоянный ветер, мы сильнее их. И я говорю вам, что нашел способ обуздать эту стихию. – Скарг обманывал своих воронов, но ничего другого ему не оставалось, он не видел для себя иного выхода, чтобы удержать в руках ускользающие власть и авторитет. Он возвысил голос почти до крика. - Но мне нужна ваша выдержка, ваша стойкость и ваш совет. И мне нужна жертва, большая жертва. Кто может указать мне на нее, вороны?

Воцарилось тяжелое, недоброе молчание, только снег все усиливался, так, что черные камни площадки совета совсем побелели. Моррис обвел пристальным взглядом ряды угрюмых воронов.

- Так что вы мне скажете?.. Кто из вас назовет мне имя жертвы?

- Я назову тебе имя жертвы! – раздался тут откуда-то сверху звонкий и холодный как ледяной клинок голос. – И эта жертва ты, скарг!

Все вороны как один подняли головы и увидели на крыше крепостной башни белую фигуру, вокруг которой вихрился снег, образуя силуэт большой птицы, силуэт белого ворона.

- Кто ты? – с трудом прохрипел Моррис, схватившись за шею скрюченными как когти пальцами, его душил страх, не давая вздохнуть.

- Так ты не узнаешь меня, Моррис?

Вместе со снежным вихрем Белый ворон слетел с крыши и опустившись посреди каменной площадки обернулся высоким, статным юношей, чьи темные глаза отливали сумрачной зеленью, а в белых волосах ярко блестела единственная серебряная прядь.

Скарг приглушенно вскрикнул и приподнялся на своем кресле, взирая на стоящего перед ним в злобном изумлении.

- Ты! Уходи! Прочь, призрак! Убирайся! Тебе не испугать меня, Реми-изгой! – хрипло прокаркал Верховный ворон, но весь вид его, вытаращенные в ужасе глаза, искаженное гримасой лицо, говорили об обратном.

- На твою беду, скарг, я не призрак, - произнес Реми, холодно усмехнувшись. – И я пришел не пугать тебя. Ты слишком долго упивался своими беззакониями. Пришло время расплаты. Нет, я не стану лишать тебя жизни, не надейся. Я лишу тебя силы, ты больше не сможешь творить свои черные дела и наводить страх и ужас на окрестные земли. Я забираю у тебя способность обращения. У тебя и остальных воронов черного племени, тех, кто запятнал свою душу пролитием невинной крови. А без своей колдовской силы ты просто старик. И знаешь, мне жаль тебя, Моррис. Жаль, даже несмотря на то, что ты поднял руку на своего брата, моего отца. И лишил жизни мою мать. Со мной ты говорил на языке боли и заставил хорошо выучить этот жестокий язык. Ты проливал кровь, словно это ничего не стоящая вода. Но мне все равно жаль тебя, скарг, ибо душа твоя черна и не способна дать тебе утешения в твоих несчастьях. Но возможно, ты еще сможешь найти путь к свету, если не позволишь злобе и ненависти питать твою душу. Очисти ее от яда ненависти и обрети покой.

С громким, отчаянным криком скарг вскочил и бросился на стоящего перед ним юношу, но тот поднял руку, и Моррис упал, скованный невыносимым холодом. Корчась словно в агонии и хрипя, он попытался уползти, цепляясь ногтями за камни, но не смог даже сдвинуться с места. Все остальные вороны пораженно молчали, застыв в оцепенении. Реми обвел их холодным, строгим взглядом, от которого в лицо им повеяло стужей, а сердца словно покрылись ледяной, колючей коркой. Ни один из них не посмел встать и приблизиться к Белому Ворону, всеми владели страх и ненависть, которые Реми читал в их черных, тусклых взглядах. Он не нашел среди них Фрая, тот едва разглядев, кто предстал перед ними, спустившись с небес на крыльях ветра, заблаговременно и тайно скрылся, уже предвидя поражение скарга и не ожидая для себя ничего хорошего.

Реми снова посмотрел на не оставлявшего попытки встать Морриса и сказал:

- У тебя больше не будет ни слуг, ни рабов, скарг. И ты отныне не Верховный ворон. Впрочем, можешь называть себя так, если найдутся для такого короля подданные. Я все сказал тебе. Теперь прощай.

С этими словами он провел рукой над лежащим у его ног скаргом и силы покинули того. Он остался валяться посреди площади Большого совета кучей старой ветоши, а Реми молча двинулся дальше, между рядами воронов, которые беспрекословно расступились перед ним. Он вошел в крепость, побывал на всех ее ярусах, опустился в подвалы, открыл двери темниц и мрачных погребов, где томилось немало пленников, и вслед за ним стены древней цитадели воронов покрывались трещинами и морозным инеем, словно седели и ветшали на глазах. Всем, кого встречал на своем пути он говорил холодно и отстраненно одно и то же:

- Уходите. Вы свободны.

После крепости он отправился к рудникам и ямам, где стонали, проклиная свою судьбу и воронов, закованные в цепи рабы. Вороны, надзиравшие за невольниками, при виде Реми, попытались было напасть на него, но их постигла незавидная участь. Охваченные ледяной оторопью они застыли на месте, а копья и хлысты в их руках рассыпались сверкающей инеем крошкой. Обретшие нечаянную свободу скроги расправились с своими мучителями, довершив дело и утолив наконец жажду мести.

Обойдя все ямы Реми двинулся было дальше, взирая вокруг себя сумрачным взглядом, но тут дорогу ему заступил какой-то человек, некогда внушительного телосложения, а сейчас сильно истощенный, с горящими глазами и лицом, изборожденном шрамами.

- Постой, - взволнованно произнес он глухим, низким голосом. – Ведь, ты тот самый ворон-оборотень, с которым я бился. Ты не помнишь меня?

- Нет, - сказал Реми равнодушно. – Что тебе нужно?

- Меня зовут Ник Раст. Я был воином, а потом пленником. Мы бились с тобой на поединке, и ты победил меня тогда, - возбужденно продолжил человек. – Победил, но не убил, хотя у нас был смертельный поединок. Ты сохранил мне жизнь и не изувечил, когда легко мог это сделать. Ты проявил милосердие и благородство, поэтому я смог выжить. Я хочу поблагодарить тебя.

- Мне не нужна твоя благодарность, Ник Раст, - произнес Реми все тем же холодным, безразличным тоном. – Уходи.

Реми хотел двинуться дальше, но человек не отставал:

- Постой! Пожалуйста! Если тебе не нужна моя благодарность, тогда позволь мне служить тебе. Я твой должник.

Реми смерил его ледяным взглядом:

- Мне не нужны слуги. Мне никто не нужен. Ты кажется, жаждал свободы. Ты ее получил, теперь уходи.

Он обошел стоящего на его пути мужчину и зашагал к крепости, уже не обращая внимания как тот, с глазами полными слез и решительным выражением на посветлевшем лице, не отставая идет вслед за ним.

На подступах к крепости из-за стены, в сторону Реми, внезапно полетели, звеня на ветру черными древками, с десяток острых копий, но ни одно из них не пролетело и половины пути, сметенные снежным вихрем, они врезались в камни и преломились пополам. Раздался злобный крик и навстречу юноше, спущенные рукой Фрая с цепи, помчались черные нирлунги. Завидев старых знакомых, Реми впервые сухо, одними губами, улыбнулся. Лицо его по-прежнему хранило серьезное выражение. С глухим рычанием, теряя на бегу хлопья пены с оскаленных пастей, огромные волки неслись на бывшего пленника черной крепости, бесстрашно стоявшего на месте с высоко поднятой рукой. Вот они подскочили к нему, но вместо того, чтобы кинуться и растерзать, замерли, низко склонив громадные, страшные головы. Тогда Реми преломил на их шеях железные ошейники с заклятием подчинения, лишив его силы, потом провел ладонью по шкуре нирлунгов от кончика носа, до кончика хвоста, и шерсть волков побелела.

- Теперь вы Белые волки Черных утесов, - сказал он. – И я даю вам имена. Нарекаю вас Рори и Орши, что значит Справедливость и Возмездие.

И могучие звери опустились перед ним на передние лапы, словно присягая в верности. «Мы следуем за тобой и день, и ночь, - говорил их взгляд. – И день, и ночь. Мы ждем твоих приказаний, вожак, и день, и ночь, - стучало в их сердцах. – И день, и ночь»…

Так свершилось падение скарга Морриса, последнего Верховного ворона черного племени и неприступной прежде крепости, слава которой была такой мрачной и темной, что еще долго никто не решался приблизиться к этой колдовской цитадели.

Глава 7 Другой Реми

Эйфория во все глаза смотрела в окно не в силах вымолвить ни слова от потрясения и охватившей ее внезапно слабости. По зеленой лужайке, от соснового лесочка, шел Реми в белой, свободной рубашке и темно-серых патачи, штанах из грубой шерстяной ткани, какие носят горные пастухи.

Его и можно было принять за молодого пастуха, который вывел рано поутру на щедрое горное разнотравье овечью отару и теперь спокойно и по-хозяйски уверенно обходит свои владения. Он вел в поводу ее гнедую кобылку, ту, что, заслышав в буранном свисте ветра волчий вой, умчалась в страхе прочь, покинув свою хозяйку. Сейчас она доверчиво шла за юношей, потряхивая длинной, еще влажной после купания, гривой. Остановившись возле старых кустов жасмина, чьи ветви клонились ниц под грузом крупных белых цветов, Реми положил на землю седло, что нес в руках, снял с лошади узду и отпустил пастись. Вот он прошел мимо дома и завернул за угол, скрывшись с глаз. Эйфория услышала, как осторожно кашлянул Ник Раст, не спускавший с нее пристального и отчасти удивленного взгляда. - Ты как будто знаешь его? – сказал он, продолжая тихонько покашливать в кулак. - Что? – Эйфи совершенно забыла о его присутствии и, обернувшись, посмотрела на стоявшего перед ней мужчину невидящим взглядом, на ее бледном лице читались растерянность и волнение, сильное душевное волнение, от которого глаза ее ярко заблестели, и она не сразу овладела голосом. Ник повторил свой вопрос, и Эйфория кивнула. Почувствовав внезапную робость, она начала дрожать и, чтобы успокоиться, крепко обхватила себя руками, потом прошептала: - Реми. Это же Реми. Или нет? - Если хочешь поблагодарить его за спасение, лучше поторопись, пока он опять не улетел, – вывел ее из замешательства голос Ника. Он с большим интересом, все возраставшим любопытством и даже восхищением, рассматривал девушку, гадая, что могло связывать эту юную горожанку с Белым вороном. – Ранн редко заходит в дом и не любит посторонних. Но если вы знакомы, то, возможно, он тебя выслушает. Идем, я провожу тебя. Не бойся. - Я не боюсь, - сказала Эйфория, стараясь сдержать дрожь от охватившего ее озноба. – Как ты его назвал? - Ранн – Снежный ворон. Так его именуют горцы. Они вышли на просторное крыльцо, и перед Эйфи открылась удивительной красоты картина: совсем близко, за краем поросшего густой зеленой травой склона, высились в блеске нового дня снежные громады гор, чьи вершины терялись в невозможной синеве неба, по которому плыли пышные, как шапки взбитых сливок, облака. Реми стоял к ней спиной возле большого серого камня, на грубой, шершавой поверхности валуна были выбиты два имени. Этот камень установили на могиле его родителей местные охотники на диких коз, они же и похоронили истерзанные тела, когда вороны, забрав ребенка, убрались восвояси. Эйфория в нерешительности остановилась в нескольких шагах от юноши и произнесла неуверенно вполголоса: «Реми». Он обернулся, глаза их встретились, и Эйфория поняла, зрение не обмануло ее, это был он. Это был Реми, только с волосами, словно выбеленными снегом, где мерцала одна серебряная прядь. Не помня себя от радости, в одно мгновение охватившей все ее существо, она хотела броситься к нему, обнять, чтобы, прижавшись к его груди, вновь услышать биение его сердца, почувствовать тепло его дыхания, и выплакать, наконец, всю печаль и боль, что тяжким грузом лежали у нее на душе. Но Реми быстро отступил назад, выставив руку в решительном, предостерегающем жесте и произнес повелительно и резко: - Стой. Не подходи ко мне. Она заметила ярко сверкнувшее на пальце его правой руки кольцо, будто из морозного, искристого инея. На девушку явственно дохнуло холодом, но охваченная сильным чувством, от которого кровь быстрей побежала по жилам, она не обратила на это внимания. На щеках ее заполыхал румянец, а на глазах выступили слезы. - Реми, - произнесла она с мольбой. – Разве ты не узнаешь меня? Это же я, Эйфория. - Эйфория? – он слегка нахмурился, помолчал, продолжая пристально рассматривать ее с задумчивым выражением на лице, потом произнес с неудовольствием. – Странно. Твое имя. Почему мне кажется, что оно что-то значит? Что-то важное... Но я не могу вспомнить что. - Да, - сказала Эйфория с грустью, - когда-то оно действительно что-то значило для тебя. Он, продолжая хмуриться, вновь оглядел ее чужим, холодным взглядом. – Так что тебе нужно на моей горе, Эйфория? Ты знаешь, что сюда никому нет доступа? Почему ты не повернула назад, когда могла это сделать. Ты едва не погибла. - Но ты спас меня.

Она вновь хотела приблизиться и сделала шаг, однако Реми предостерегающе поднял руку, и Эйфи послушно остановилась. - Ты звала меня, – сказал он как-то неохотно и добавил строго. – Зачем? И откуда тебе известно мое имя? - Твое полное имя - Ремминер, что значит – Одинокая гора, и тебе дала его твоя мать, Белая Птица - Неррелинга, по имени места, где ты родился. А вороны Черной крепости звали тебя изгой. Реми нахмурился еще сильней, глаза его блеснули зеленым. - Черной крепости больше нет, остались лишь руины, в которых живет северный ветер. Своим свежим дыханием он развеет остатки темного колдовства. Нет больше воронов, что сеяли страх и ненависть. Нет чародейского бора, уничтожено заклятие, что погубило немало жизней… Но вернемся к тебе, девушка Эйфория. Кто рассказал тебе о моих именах? - Ты, Реми. Ты рассказал мне о них, когда мы были с тобой в Благословенном краю у мьюми, накануне Ночи живых камней. Реми окинул ее недоверчивым взглядом и усмехнулся: - Что ж, тогда меня следовало назвать Реми-болтун. Впрочем, все это неважно. Так что тебе нужно? - Ты, - сказала Эйфи едва сдерживая слезы, - Только ты. - Вот как? – он вновь усмехнулся своей новой усмешкой, в которой было столько же тепла и радости, сколько в пронизывающем ноябрьском ветре. – Я думаю тебе здесь не место, девушка Эйфория. Ты должна уйти. Тогда Эйфи сняла с шеи золотую цепочку с прямоугольной подвеской и протянула ее Реми. - Возьми, - сказала она. – Я сохранила ее, как ты и просил. Ты помнишь, как отдал ее мне, когда мы прощались. Ты помнишь, как прочел мне стихи, что написаны здесь? Как просил меня сохранить ее до твоего возвращения. Она твоя, Реми. Он, не торопясь, приблизился к ней, взял в руки цепочку и небрежно осмотрел ярко блестевшую на солнце подвеску, потом сказал равнодушно: - Любопытная вещица, только очень горячая. Мне она не нужна, если хочешь, оставь ее себе. И я не знаю, о чем еще ты говоришь. Он разжал пальцы и цепочка, блеснув золотой змейкой, скользнула с его ладони под ноги, в траву. А Реми снова отошел от девушки на несколько шагов. Эйфория с внезапно вспыхнувшей надеждой быстро нагнулась и подняла цепочку, ожидая почувствовать идущее от нее прежнее живое тепло, но ощутила пальцами уже привычную прохладу. Она разочаровано вздохнула. - Знаешь, - сказала она с болью и горечью, - мне почему-то кажется, что раньше, когда волосы твои были черны как смоль, ты был темным снаружи, но светлым вот здесь, - и она приложила ладонь к своему сердцу, - А сейчас, ты снаружи светлый, и волосы твои сияют белизной, но внутри тебя темно. - Это неправда, - в голосе его прозвенели сердитые нотки, темные брови гневно сдвинулись к переносице, а высокий, чистый лоб прорезала хмурая складка. Впрочем, уже через мгновение на лицо его вернулось прежнее холодное и безразличное выражение, лишь в омутной глубине глаз еще полыхали, угасая, сумрачные зеленые сполохи. Он произнес. – Добро и зло одинаково тяготят меня. Я свободен от необходимости выбирать между ними. Я служу только справедливости, а она не щадит никого. И она делает меня свободным. И на земле, и в небе я свободен. И мне все равно, что ты об этом думаешь, девушка Эйфория. Меня больше не трогают ничьи мнения. Я свободен от всего, что делает людей жалкими и слабыми: привязанность, ненависть, зависть, судьба, предначертание больше не имеют надо мной власти. Нет больше для меня ни боли, ни страха. - И ни любви, ни тепла, ни радости? – спросила Эйфория, горестно вздохнув. - Все это уже не имеет для меня значения, - решительно сказал он, посмотрел куда мимо нее и негромко присвистнул. Она обернулась, невольно вскрикнула и отшатнулась. Два огромных белых волка подошли неслышно и теперь стояли позади, низко опустив головы и оскалив грозные, внушительного размера клыки. Они пристально глядели на незваную гостью и в глубине их умных, внимательных глаз полыхало холодное, желтое пламя. Эйфория в испуге замерла, не смея пошевелиться под настороженным взглядом зверей. - Не бойся, - произнес Реми серьезно. – Они не тронут тебя, пока я им не прикажу. Волки обошли девушку и, приблизившись к Реми, словно преданные псы легли у его ног. Эйфория смотрела на него, и сердце ее терзала боль разочарования. У того, кто стоял напротив нее, была внешность Реми, кроме белоснежного цвета волос, были его жесты и походка, его глаза и голос. И в то же время, это был не Реми, будто кто-то взял и превратил его в это холодное, безразличное существо со взглядом от которого веяло стужей. - Нет, - сказала она, наконец, глотая слезы. – Ты не он. Ты не Реми. - Нет, я Реми, - возразил он рассеяно, словно думая о чем-то другом, более важном. – Но я не тот Реми, которого ты знала. - А где тот? – в ее голосе явственно послышался вызов. Он равнодушно пожал плечами и произнес: - Я не знаю. Его больше нет… Отчего ты плачешь? Он был так важен для тебя? Почему? - Потому что я люблю его, - крикнула Эйфория. Реми поморщился, а волки тихонько заурчали, но не пошевелились. - Ты странная девушка, Эйфория, - сказал он ровным, безразличным голосом, но Эйфи показалось, что в глазах его при этом что-то мелькнуло, какой-то мгновенный отблеск, мелькнул и тут же погас. – Теперь уходи, возвращайся туда, откуда ты пришла, потому что ты пришла напрасно. Ник покажет тебе дорогу в долину. Прощай, девушка Эйфория, которой нужен другой Реми. Он отвернулся от нее и ровной, легкой походкой зашагал прочь, поднимаясь вверх по склону, и волки двинулись вслед за ним, резвясь и подскакивая на ходу, словно молодые, игривые щенки. И почти тут же вокруг него начали вихриться снежинки, возникая прямо из воздуха, они окутывали Реми снежным плащом, пока из этого плаща не соткались огромные, сияющие крылья, и Эйфория увидела, как в небо стремительно взлетел большой белый ворон, оставляя за собой сверкающий след, словно тысячи морозных искр заблестели в воздухе. Пронзив серебряной молнией облака, он скрылся из глаз. А Эйфория обессиленно опустилась на траву и еще долго смотрела ему вслед. Потом взгляд ее упал на большой серый камень, в подножии которого светились, покачивая красными, словно невинно пролитая кровь, головками мелкие горные маки и вздохнула. - Ты знаешь, - раздался позади нее густой, рокочущий бас Ника Раста. – Иногда я замечаю, как он целыми ночами сидит возле этого камня. В темноте буквы немного светятся голубым, лунным светом. Я вижу, как он трогает рукой камень и надписи, потом замирает, словно спит с открытыми глазами, или о чем-то размышляет. О чем-то далеком. Если ты понимаешь, что я хочу сказать. Однажды я решился и спросил у него, кто здесь лежит. Он ответил, хотя обычно довольно неразговорчив и может ходить, не замечая тебя, или делая вид, что не замечает. Так вот, он ответил «мои родители». Тогда я снова спросил, о чем он думает, глядя на их могилу. И он сказал, что пытается воскресить в памяти их лица… Я просто хочу, чтобы ты поняла, если он не помнит лица тех, кто подарил ему жизнь, то неудивительно, что он не узнает и тебя. Эйфория молча понурила голову, она была слишком расстроена и подавлена, чтобы говорить. Тогда Ник протянул ей руку, помог подняться и мягко сказал: - Не грусти, жизнь полна разочарований, и в этом нет твоей вины. Пойдем в дом, я приготовил нам завтрак. И в отличие от Ранна - Снежного ворона, Ник Раст всегда рад гостям, особенно таким милым.

Глава 8 Ник Раст

Кухня в доме на Одинокой горе оказалась такой же светлой и уютной, как и та комната, в которой Эйфория очнулась. Девушка сидела за большим сосновым столом, поверхность которого была тщательно вычищена и отливала шелковистым блеском. Перед ней стояла кружка с молоком, на тарелке лежал свежий хлеб, порезанный крупными кусками, козий сыр, еще влажный от рассола, и местное лакомство, сваренные в патоке орехи.

- Ешь, красавица, не стесняйся. Еда здесь простая, но вкусная, - подбадривал ее Ник. Сам он с большим аппетитом уплетал пастуший пирог, от которого Эйфи отказалась. И в самом деле, сыр просто таял во рту, оставляя ощущение острой творожной свежести, от хлеба шел такой сытный дух, что невозможно было удержаться, молоко было ледяным с отчетливым сливочным привкусом. Эйфории хватило несколько глотков, чтобы почувствовать прилив сил и бодрости, утро стало немного светлее и радостней. Все-таки и, это самое главное, Реми был жив, хоть и забыл ее совершенно. Тут Эйфория не удержалась и вздохнула, на лицо набежала тень и сердце сжалось от грусти. Но она постаралась взять себя в руки и благодарно улыбнулась Нику, который из большого глиняного кувшина заботливо подливал ей в кружку молока. Она чувствовала расположение к этому большому человеку с внешностью молотобойца и удивительно добрыми глазами. Ей хотелось расспросить его подробнее про Реми, но она не знала, как начать. И если бы Эйфория была чуть меньше озабочена собственными печалями, она бы давно заметила, что ее сотрапезник также изнывает от любопытства, бросая на нее частые взгляды, но не решается спросить, понимая всю деликатность темы. Наконец, с завтраком было покончено и видя, что девушка замерла и притихла, задумавшись о чем-то, Ник звучно хлопнул себя ладонями по коленям и произнес:

- Ну, что ж, Эйфория, пойду-ка я, пожалуй, седлать твою длинногривку. Как ее кличут-то?

- Лали, - не сразу откликнулась Эйфи. Она продолжала, неподвижно замерев, сидеть на стуле, глубоко погрузившись в размышления. Потом медленно подняла взгляд и тихо спросила:

- Как думаешь, Ник, если я попрошу его. Попрошу Реми, позволить мне остаться, он разрешит?

- Ох, я даже не знаю, что тебе ответить, - Ник с сомнением покачал головой. - Смотря в каком он будет настроении. Мне иногда кажется, что он и меня-то с трудом терпит. Обычно он никого не слушает и так же непредсказуем как погода в этих горах. А еще очень не любит, когда его слова не исполняют. Так что нам обоим может крепко не поздоровиться, но если ты готова рискнуть… Только прошу, не лги ему, он этого страсть как не любит.

- Нет-нет, что ты! Я не хочу его обманывать, Ник! И в мыслях не было, но и уйти я не могу. Не может быть, чтобы от того, прежнего Реми ничего не осталось, и я лишь хочу попытаться. Быть может, он меня вспомнит. Я готова рискнуть.

- Тогда, не грусти, Эйфория, мне почему-то кажется, что тебя трудно забыть.

Он дружески улыбнулся повеселевшей девушке. Ему очень хотелось, чтобы она погостила в горной хижине, где почти никто не бывал и порой, особенно по вечерам, Нику делалось довольно тоскливо от одиночества и царящей вокруг тишины. Тогда после падения Черной крепости и избавления из рабства, он отправился вслед за своим освободителем с одной упрямой мыслью быть ему полезным, чтобы хоть как-то отблагодарить за дарованные жизнь и свободу. Но не только это заставляло его настойчиво двигаться вслед за нирлунгами, что шли по следу Белого ворона, поднимаясь все выше и выше по склону Одинокой горы. Его неудержимо тянуло к этому странному юноше, он поразил его еще при первой встрече своим бесстрашием, прямым и ясным взглядом, благородным внешним обликом, которые разительно отличали его от прочих воронов. Ник часто думал, сидя в промозглой, душной яме о молодом вороне с белой прядью в волосах, что легко победил опытного, закаленного во многих сражениях воина, но не стал покупать себе свободу ценой его жизни, ничего не стоящей жизни раба. И вновь увидев его в сиянии силы, бывший воин-наемник, проведший немало лет в походах и битвах и не обретший ни семьи, ни дома, понял, что отыскал наконец того, за кого отдал бы свою жизнь с радостью. И падая от усталости, сбивая в кровь ноги о камни, задыхаясь и почти теряя сознание, рискуя сорваться в пропасть или сгинуть в лесной чащобе, он все равно продолжал карабкаться по горным кручам, уже давно потеряв из виду белых волков, что умчались прочь вместе со своим хозяином. Пока, наконец, не набрел на эту хижину, где и нашел того, кого люди прозвали Белым вороном.

Он встретил его неласково, Ник и глазом не успел моргнуть, как ясное доселе небо потемнело и налилось свинцовой тяжестью, а воздух заледенел. Ранн стоял на крыльце своего бывшего дома и суровый взгляд его не предвещал для гостя ничего хорошего. Ник чувствовал исходящую от него силу, что толкала бывшего воина назад, не давала поднять взгляд, вызывая дрожь во всем теле.

- Если ты сбился с пути, и готов немедленно уйти, - произнес Белый ворон, - так уж и быть, я прикажу нирлунгам проводить тебя в долину. Они проследят, чтобы ты вновь не заплутал. Рори! Орши!

Он холодно усмехнулся и белые волки, что до этого спокойно сидели на траве неподалеку, услышав свои имена, с тихим рычанием встали и подошли к Нику, готовые если хозяин прикажет, тут же вцепиться чужаку в глотку. Ник с опаской покосился на хищных зверюг и поднял руки в примирительном жесте, потом собрав все свои силы и всю свою храбрость посмотрел в глубокие, темные глаза стоящего напротив него юноши и произнес:

- Я не сбился с пути, а нашел его! Я пришел служить тебе, Белый ворон! И для меня дороги назад нет.

- Тогда ты умрешь здесь, - ответил тот. – Мне не нужны слуги, я уже говорил тебе.

- Хорошо, - сказал Ник тоном глубокого смирения, опускаясь на колени, - тогда убей меня сам. Когда ты пощадил меня в смертельном поединке, моя жизнь перестала мне принадлежать, она твоя, так забери ее. Я лишь обрету наконец покой. Мой путь окончен.

Он склонил голову, ожидая от Белого ворона решения своей участи, но тот молчал, замерли и белые волки, словно безмолвные стражи, заняв свои места по сторонам от стоявшего на коленях изможденного, оборванного человека со следами перенесенных испытаний и страданий, человека, чье тело и лицо были покрыты рубцами и шрамами, а некогда могучую шею еще обхватывал рабский ошейник.

- Я был такой же как ты, - сказал наконец Белый ворон. – Я тоже носил железное кольцо на шее и был рабом воронов. Смерть испытывала мою жизнь темным пламенем. Но я прошел по острию ножа, и теперь свободен. И я вернул свободу всем пленникам Черной крепости. Тебе я тоже подарил свободу. Ты так хотел ее когда-то, что был готов убить любого, лишь бы это дало тебе шанс. Почему теперь ты так не ценишь этот дар?

И человек ответил:

- Я был воином и мое оружие служило разным господам на разных землях, людям и иным существам. Были среди них те, кого я уважал за прямоту и храбрость, так же как были и те, кто заслуживал только презрения, но хорошо платил. Меня устраивали и те, и другие. Я бедный человек и не особенно ученый, у меня нет земли, которую я мог бы возделывать, проливая пот, а не кровь, нет дома, где бы я мог укрыться от непогоды, нет близких, что ждали бы меня у зажженого очага. Моя мать была женщиной падшей и всеми презираемой, она в числе других, таких же несчастных, ублажала воинов следуя за продуктовыми обозами, что сопровождали отряды лучников и копьеносцев, и тем кормилась сама и кормила меня, пока не сгинула в одну из беспокойных огненных ночей. Отца я никогда не знал, его мне заменили кулачные бои и тяжелый труд. Я вырос, собирая вместе с другими безродными оборванцами с трупов на поле боя оружие для воинов нашего отряда, копая ямы для общих могил и таская в них тела и части тел тех, кому не повезло дожить до конца стычки. Я не хочу тебя разжалобить, - тут Ник поднял голову и посмотрел в глаза юноше, чей взгляд был холоден и строг, а губы плотно сжаты. - Но ты единственный, кто увидел во мне такого человека, чья жизнь тоже имеет ценность.

- Твоя смерть не принесла бы мне освобождения, - голос ворона прозвучал глухо и равнодушно. – Она лишь отдала бы меня во власть темного огня и безумия. Так, что тебе не стоит переоценивать мое благородство, я спасал не твою жизнь.

- Нет, Ранн. Ты был не только благороден, но и милосерден, и поэтому я смог выжить, - возразил Ник, все так же стоя на коленях. – Но если ты считаешь по-другому, так заверши сейчас наш поединок, потому что я не уйду.

Белый ворон ничего не ответил ему на это. Он молча сошел с крыльца, протянул руку, и бывший воин Ник Раст послушно склонил бритую голову ожидая казни. Он почувствовал, как его охватило морозным облаком, заставившим кровь застыть в жилах, а сердце замедлить свое биение, все тело сковал нестерпимый холод, так что дыхание в груди пресеклось.

- Ты не передумал?

Как сквозь туман услышал он насмешливый голос ворона и с трудом смог прохрипеть ему в ответ онемевшими от стужи губами: «Нет. Я не передумаю».

Ледяная рука, стиснувшая его грудь смертельной хваткой, внезапно ослабла, послышался легкий треск и на тронутую желтизной осеннего увядания траву упал расколотый на несколько частей железный ошейник, покрытый инеем.

- Можешь остаться, - сказал Белый ворон. – Только не надоедай мне и не трогай ничего в доме…

ххх

…- Вот с тех пор, - завершил рассказ Ник, - я так и живу здесь, присматриваю за хижиной, за могилами, развожу коз, сажаю на огороде всякие овощи. Вот уж никогда не думал, что буду гордиться капустой, выращенной собственными руками.

Он слегка развел в стороны руки и с каким-то удивлением посмотрел на свои мозолистые, похожие на лопаты, ладони, потом негромко рассмеялся.

– Ты не поверишь, сколько поначалу я передавил этих малюсеньких капустных деток. Они ведь такие тонкие и нежные, совсем как ты, Эйфория. Прости если сравнение не по нраву. Я ведь привык больше с мечом и ножами управляться, да хребты ломать голыми руками всякому отребью. А теперь вот корзины плести выучился, потом меняю их в местных селениях на хлеб и мясо, да что другое-прочее. Ну, так что еще тебе рассказать?

Они так и сидели за столом, хотя солнце уже высоко поднялось над верхушками гор и залило своим золотым светом комнату. Эйфория, подперев руками голову, слушала Ника молча, не перебивая, хотя множество вопросов теснились у нее в голове и среди них главный. И когда Ник умолк, спросила с трепетом ожидая ответа:

- Скажи, как ты считаешь, он, Реми, счастлив?

Ник задумался, потом проговорил смущенно:

- Сложный ты вопрос задала. Очень сложный. Нет у меня ответа на него. Был бы он обычный человек, сказал бы я, что и не жизнь это вовсе. Не может человек жить в ледяной пустыне, вовсе ни в ком не нуждаясь. Сердце не выдержит. Но так он же не простой, обычный человек. Он – Ранн, Снежный ворон. Кто может судить об его путях и судьбе. Он не злой, нет. Но крестьяне его боятся, пастухи чтут и тоже боятся… И вот, что я тебе еще скажу. Здесь в долине была одна деревушка, жили там люди бедно, земли у них не было и пастбища, где они могли пасти своих овец были скудными и каменистыми. Может довела их до отчаяния нужда, может дурные люди с пути сбили, с недавних пор их здесь немало развелось. Только стали в том селе промышлять разбоем да браконьерством, грабили путников, кого и убивали, а кого в рабство обращали. Всякое случалось, девушек похищали и продавали купцам восточных земель. Вот пришел как-то Ранн в то селение под видом странника, скрыл свои истинный облик под плащом, а на постой попросился в самую бедную лачугу. Хозяева его приняли, посадили с собой за стол, спать положили в чистой горнице. А как ночь пала, в глухой ее самый час, зазвенели ножи у постели гостя. Да только не на того напали. Отбился он от них, так что они и опомниться не успели, как предстал перед ними хозяин здешних мест. А потом и сказал, чтобы передали всем в селении, что дается им час всего, чтобы дома свои покинуть. А кто останется, пожалеет. Сказал так и скрылся в ночи. Тут крик поднялся по домам, плач, кто за вещи хватается, кто за детей. В общем, через час сошла на то село лавина с гор, и ничего от жилья не осталось. Кто успел – убежал. А кто промедлил, так и остался там навечно лежать. И не первый это случай такой. И ни мольбы здесь, ни слезы, не помогают. И чем дольше я за ним наблюдаю, тем больше замечаю, как он становится холодней и безжалостней, словно ледяной броней одевается. Так, что думай сама, стоит ли тебе судьбу испытывать.

Эйфория встала и прошлась по комнате, остановилась у распахнутого настежь окна, развела в стороны легкие шторы и стиснула на груди руки. Долго молчала, глядя на безмятежный пейзаж, величавые пики гор, череду облаков над ними. В небесном просторе, пронизанном солнечными лучами, блеснула вдруг серебристая точка и девушка впилась в нее глазами, глубоко вздохнула. Потом повернулась к Нику и сказала, покачав головой:

- Это неправильно. То, что с ним происходит – неправильно. Это не настоящая жизнь. Я не могу уйти не попытавшись.

- Ну что ж, тогда нам остается только надеяться, что он будет в добром расположении духа…

Остаток дня Эйфория помогала Нику на огороде, маленьком клочке возделанной земли недалеко от дома, где на ухоженных грядках росло с десяток капустных кочанов, торчали пышные морковные хвосты, наливались спелостью стручки фасоли и гороха. От набегов диких коз его защищал плетень, и пока девушка поливала овощи, Ник чинил в нем прорехи, оставленные прожорливыми парнокопытными. Вечер они скоротали у камина за разговорами и лакомясь калеными орехами. И хотя Ник то и дело шутил и был откровенно рад компании, Эйфи замечала, как на лице его временами проступала тень тревоги и беспокойства. Сама она тоже была не так весела и уверенна, как хотела казаться. И долго не могла уснуть, погруженная в размышления и воспоминания, от которых сжималось сердце. В открытое окно лилась ночная прохлада, ветер с гор доносил порой свежее дыхание ледников, заставляя Эйфорию зябко ежиться под одеялом. Она пыталась представить, где в этой звездной ночи сейчас Реми, чем занят, думает ли об их встрече, и не мелькают ли в его памяти образы прошлого.

Она закрыла глаза, а когда вновь их открыла, за окном разгоралась ранняя утренняя заря и слышались громкие голоса. Мгновенно пробудившись Эйфи выглянула в окно, быстро оделась и выбежала из дома. Реми и Ник стояли на зеленой лужайке и девушку вдруг поразило то, как они отличались друг от друга. На фоне могучего мужчины, с копной темных волос и длинной курчавой бородой, светлая фигура Реми казалась особенно хрупкой и беззащитной, но это было обманчивое зрелище. Весь его вид и поза говорили о силе и уверенности в своем несокрушимом могуществе, тогда как в голосе Ника слышались просительные нотки, а движения были осторожны и почтительны. Он пытался убедить в чем-то ворона, а тот лишь гневно хмурил темные брови и прожигал его пронзительным, сумрачным взглядом.

- Ты должен был еще вчера отвести ее в долину, но она до сих пор здесь. Или мои слова уже ничего не значат для Ника Раста, который поклялся служить, хотя его об и не просили. Ты решил, что мои слова, это ветер, который сейчас дует с юга, а через минуту уже гонит тучи на запад. Ник Раст решил, что теперь он здесь хозяин и может распоряжаться, кому уходить, а кому оставаться в доме, где сам он лишь гость.

- Ранн, прости. Да, я ослушался, но выслушай меня, пожалуйста, - пророкотал Ник. – Что плохого может случиться, если девушка побудет здесь еще немного. Она не будет никому в тягость, она лишь...

- Это не тебе решать, Ник Раст. Напрасно, ты не выполнил, что было тебе велено, потому что теперь я вынужден наказать тебя.

- Реми, - окликнула Эйфи юношу, подходя к ним, – не сердись, пожалуйста. Это я виновата, я упросила Ника остаться. Прошу тебя.

Но Белый ворон лишь мельком посмотрел на нее и вновь обратил свой взгляд на стоящего перед ним мужчину, чьи плечи уныло поникли. Ник опустил свою большую голову и сокрушенно развел руками.

- Я не просил тебя о преданности, - заговорил Реми и стал медленно поднимать правую руку с блистающим на нем морозным инеем кольцом. Эйфи увидела, как на кончиках пальцев у него засияли холодные голубые огоньки собираясь в искристый клубок. Повеяло стужей. - Я знаю, что людям неведомо это понятие. И ты не исключение. Можешь не волноваться, Рори и Орши сделают то, что тебе оказалось не по силам. А ты получишь то, что заслужил. И это будет справедливо.

С этими словами Реми резко опустил руку, но, прежде чем сгусток ледяного пламени, сорвавшись с кончиков его пальцев, достиг груди Ника, Эйфи быстро встала между ними, заслонив собой мужчину. Рука Реми дрогнула, лишь немного изменив направление разящего как клинок морозного огня, который вскользь задел девушку. Но сила его была так велика, что Эйфория мгновенно побелела и замертво рухнула на траву.

Глава 9 Нежданный гость

По развалинам крепости, согнувшись под тяжестью висевшей за спиной охапки хвороста, пробиралась закутанная в черные лохмотья фигура. В гнетущей тишине, царившей на руинах, слышались ее тяжелое, хриплое дыхание да посвист ледяных порывов ветра, трепавших жалкие лохмотья. Вот осторожно, с трудом сохраняя равновесие, она прошла по узкому каменному мостку, переброшенному через глубокую канаву, на дне которой еще лежали остатки снежных сугробов, оледеневшие, покрытые синей, ноздреватой коркой. Сумерки скрадывали очертания стен, что высились по сторонам мощеной черным камнем тропы, провалы в них зияли распахнутыми пастями, оттуда тянуло стужей и бесприютностью. Темная фигура обошла обломок рухнувшей башни, свернула к широкой арке с остатками дубовых ворот, что висели криво на проржавевших петлях, и приблизилась к каменному пристрою, который лепился к некогда большой хозяйственной постройке. Тут человек или кто это был, осмотрелся, из-под надвинутого на глаза капюшона плаща блеснули словно бы два красных уголька. Потом он нырнул в дверной проем, занавешенный лохматой, медвежьей шкурой, и вновь все замерло среди мрачных камней бывшей вороньей цитадели. В глубине комнаты с низким сводчатым потолком горел в очаге огонь, в котелке над ним бурлила похлебка, распространяя сытный, мясной дух. У очага хлопотала старуха, помешивая варево в котелке длинной деревянной ложкой. Заслышав шум, она обернулась, взглянула на вошедшего и, окинув острым взглядом его ношу, произнесла с неудовольствием: - И это все, что вы смогли собрать, Моррис? - Замолчи, негодная скра! - Скарг с облегчением скинул вязанку на пол. Перевел дух и прокаркал со злобным раздражением. - Еще не хватало мне выслушивать твои претензии и терпеть недовольство. Я устал и измучен. А мои ноги, мои несчастные ноги! – запричитал он скрипучим, как старая колодезная цепь голосом, снимая свой потрепанный плащ и в то же время исподлобья зорко поглядывая на женщину. - Ох, как они болят, как болят! Этот вечный холод, эта промозглая сырость, они погубят меня в конец! - Вас погубят ваше упрямство и черное сердце… - проворчала вполголоса женщина и отвернулась с досадой. Громко шаркая, Моррис прошел к очагу, протянул к огню озябшие руки со скрюченными в приступе подагры пальцами, прикрыл глаза и с шумом втянул в себя воздух, наслаждаясь ароматом свежей похлебки. Потом несколько раз звучно причмокнул и приказал, выказывая нетерпение: - Накрывай на стол, стряпуха! Да поживей! И не забудь налить мне вина. Я знаю, здесь еще осталось несколько бутылок. – Он снова принюхался, выставив далеко вперед свой крючковатый нос. – Какой дивный запах! Ох, как же я голоден!.. Давай, негодная, не мешкай.

На что женщина заметила с усталой обидой в голосе: - У меня есть имя, между прочим. Хоть вы его и не жалуете, также как и меня. А только что бы вы делали без Милред... - Хватит болтать старуха, - оборвал ее скарг, недовольно поморщившись. - Какое мне дело до твоего имени, презренная скра. Моррис уселся за крепкий дубовый стол и с мрачным удовлетворением стал наблюдать, как Милред налила в глубокую миску похлебку и поставила перед ним, достала из корзины, завернутые в чистую полотняную тряпицу, хлебные полкраюшки. Из укромного уголка в шкафу извлекла едва початую, зеленого стекла, бутылку и наполнила огромный, сверкающий хрустальными гранями, бокал темной как медвежья кровь, жидкостью. - Вот ваше вино, - сказала она, ставя бокал на стол и убирая покрытую пылью бутылку на место, а потом сердито добавила. – Если будете и дальше величать меня негодной и презренной, можете впредь не рассчитывать на мои услуги. Ни за что не останусь, хоть пропади вы пропадом. Вот уж поистине черная у вас душа, коль нет в ней хоть капли признательности за то, что я спасла и спасаю вас тут, готовлю, приношу продукты из деревни. Забыли уже как помирали здесь от голода и холода, как умоляли меня о помощи... - Ладно-ладно, старуха, - скарг недовольно скривился, - помолчи, не порть мне аппетит. Видишь, я устал и хочу есть… Он принялся за еду, шумно и жадно прихлебывая и не забывая часто прикладываться к бокалу. Насытившись, громко рыгнул и довольный откинулся на спинку грубого кресла. Вытянул под столом длинные ноги в сапогах из крепкой, черной кожи, прикрыл глаза и задумался. Потом изрек, глядя, как Милред убирает со стола: - Налей-ка мне, еще вина, старуха. - Это последняя бутылка, Моррис. Потом вам останется довольствоваться простой водой, что, впрочем, лишь пойдет нам всем на пользу. - Замолчи же, наконец, и пошевеливайся. Твоя глупая болтовня меня уже изрядно утомила. Ты не посмела бы перечить мне и докучать, будь я в прежней силе и могуществе.

Скарг сидел нахохлившись, и на его суровом, с резкими чертами, лице играли сполохи от горевшего в камине огня. Руки его то сжимались в кулаки, то снова разжимались. Он прокаркал в раздумье: - Как же мне ее не хватает моей силы… О, да, да… вот ради чего стоит жить. Огромная сила и власть, которую она дает, вот ради чего стоит убивать. Ты не знаешь, не можешь знать этого, старуха, как она возбуждает и опьяняет. Крепче любого вина ударяет в голову, возносит над всеми этими гнусными, жалкими, презренными существами. – Скарг снова сжал руки в крепкие кулаки, глаза его на краткий миг вспыхнули почти как раньше тусклым красным пламенем. - Ты – их царь, ты вершишь их судьбу, повелеваешь и наказываешь. Держишь под своей пятой, решаешь, кому жить, кому умереть. Вот оно высшее наслаждение, истинная страсть и суть всего существования. Быть на вершине, быть выше всех… А что сейчас? Кто я сейчас? Король без королевства, повелитель без подданных?... Где мое вино, скра! Милред молча поставила перед ним наполненный бокал, и скарг торопливо схватил его. Приник хищно к краю, в несколько алчных глотков осушил и, с силой стукнув им по столу, прокаркал резко: - Еще налей! - и видя, что Милред недовольно поджала губы и покачала головой, крикнул, сверкнув глазами. – Не смей перечить мне, старуха! Все также осуждающе хмурясь и покачивая головой, кухарка достала бутылку, сердито хлопнув дверцей шкафа, водрузила ее на стол, вызывающе взглянула на скарга и отошла к стоявшей на лавке большой лохани, где в мыльной воде мокла грязная посуда. Потом, повернувшись к Моррису спиной, принялась тереть старой мочалкой тарелки. - Посмотрели бы лучше, до чего довела вас ваша злоба и жестокость, - проворчала она, гремя чашками. – Вот и сбежали все от вас, во главе с этим засранцем Фраем. А вы сидите здесь да глушите вино, боясь носа высунуть. И если бы не Милред, давно бы с голодухи ноги протянули. А все потому, что в жизни вы ни одного дела доброго не сделали. А злых – не перечесть. А уж скольких людей-то погубили! Вот теперь то, что и удивляться. И по вашу душу нашлось много охотников. Только ходи и озирайся, как бы кто не прознал, где вы схоронились. Да, уж такое это проклятое место, что нет пока желающих сюда соваться. Но все это до поры до времени… А что вы сделали с бедным мальчиком! – голос кухарки зазвучал тонко и жалобно. - С моим дорогим Реми! Он даже не захотел узнать меня, свою старую Милред, что жалела его здесь всей душой. А ведь когда-то он обещал расцеловать меня от всего своего доброго, благородного сердца. А я собиралась обнять его крепко-крепко. Но он не позволил мне даже дотронуться до него, стал такой холодный, такой чужой, словно подменили его… На глазах у нее выступили слезы и несколько капель упали в грязную мыльную воду. Милред, казалось, забыла о скарге, который, выцедив все из бутылки, теперь сидел, угрюмо прислушиваясь. При звуке ненавистного имени, он вздрогнул и прохрипел, вновь скрючив пальцы в кулаки: - Да, это он. Он забрал мою силу. Презренный выродок, он забрал ее себе, чтоб ему пусто было. Жалкий, ничтожный изгой, обманул меня, низко, коварно. А еще этот негодный мерзавец Фрай ограбил и предал. Они все унесли, все до последней монеты, все драгоценности. А ведь я так старался для них, для их блага, для процветания нашего племени. Не пощадил брата ради них, ради нашего единства и могущества. Вот как они отблагодарили меня, черные, вероломные души! – голос скарга стал заплетаться, взгляд затуманился. – Но ничего, ничего… Я еще поквитаюсь с ними. Так же, как и с этим проклятым щенком… Он стал силен, к нему не подобраться. Кто только дал ему такую силу, такую власть… Глупец! Ты, ты дал ему такую силу. Он заманил тебя в ловушку, негодный. Почему, почему я не убил его вместе с его отцом, этим отступником Реннером… Скарг все бормотал и бормотал, уже не обращая внимания на Милред, что, утирая время от времени слезы, привычными движениями чистила закопченный котелок. Наконец, голова его склонилась, упершись массивным подбородком в грудь, глаза под набрякшими веками закрылись, и он захрапел. …Скарг очнулся от сонного забытья, когда огонь в очаге еле тлел, по комнате гуляли волны холодного воздуха, было темно и пусто, Милред давно ушла. Она жила по-прежнему одна в своей каморке при старой кухне, кое-как устроив после падения и дальнейшего раззорения старой крепости свой скудный быт. - А куда ж мне идти, - бормотала она порой сама себе, хлопоча по хозяйству. – Небось, заждались где-то глупую старуху, В окошки выглядывают: не видать ли где такое сокровище. Здесь жизнь прошла, здесь и останусь как видно, со злыднем этим. Ох, чую, натворит он еще бед... Скарг широко зевнул, клацнув челюстями, встрепенулся и зябко потер ладони. Потом посмотрел на бутылку, все еще торчавшую посреди стола, протянул было к ней руку, но вспомнил, что она пуста и досадливо закряхтел. Несколько подброшенных в очаг веток из кучи хвороста, что он притащил из леса накануне, вновь придали пламени яркости. Моррису хотелось растопить очаг пожарче, чтобы согреться. Лишившись своей силы, тело старого ворона быстро дряхлело, он постоянно чувствовал озноб, даже небольшой сквозняк заставлял его кутаться в теплый плащ, донимала ломота в костях. Скарг выбрал еще пару веток потолще и кинул в огонь. Тот сразу вспыхнул и загудел, выбросив сноп оранжевых искр. Словно довольный кот скарг сощурился, наслаждаясь теплом. «Однако, мерзкая старуха, права, - подумал он, - хворост следует поберечь, иначе его не хватит до утра. Но уже завтра нужно будет снова тащиться в этот проклятый лес, кляня злую судьбу, что отняла у него законную власть и ввергла в эту пучину бедствий. Почему старуха сама не сходит за хворостом, она еще вполне себе крепкая и выносливая, к тому же привыкла к тяжелому труду. Надо ее заставить, она не может вечно помыкать им. Он все-таки Верховный ворон, пусть и бывший. Недостойно ему подчиняться какой-то глупой, сварливой стряпухе… Но с другой стороны, лучше не торопиться, вдруг она тоже захочет сбежать. Да-да, ей некуда идти, кому нужны лишние рты и нахлебники, старые и никуда не годные. Такие же как и он… Но все же…»

От тягостных раздумий Морриса отвлек шум за окном, в ночной тишине вдруг отчетливо прозвучал громкий шорох, с которым из-под чьей-то ноги посыпались мелкие камни с дорожки. Скарг настороженно прислушался, замерев и вытянув шею. Там, снаружи, в непроглядной тьме кто-то ходил, осторожно кружа вокруг его убежища. Вот снова хрустнули камни под тяжелой поступью, и скарга сковало страхом. Он хотел было двинуться с места, чтобы схватить топор, что стоял у самого дверного проема, но медвежья шкура на нем тяжело колыхнулась, как от сильного порыва ветра, и скарг снова застыл. Представилось, что вот прямо за черной, лохматой шкурой стоит тот, кто пришел свести с вороном счеты, возможно давние счеты, кто-то из его бывших рабов, или этих гнусных крестьян, или горцев, этих убийц, что объявили охоту на воронов Черной крепости, стоило им только утратить свой чудесный дар воплощения. Как жаль, пронеслось в его голове, что вместо этой траченной молью шкуры, путь в комнату не преграждает крепкая дубовая дверь с мощным железным засовом. Но дверь, разбитая и сорванная с петель, еще прошлой зимой была сожжена им в камине, также как и большая часть найденной на развалинах мебели и досок. Скарг снова изо всех сил напряг слух, показалось, что шаги стали удаляться, и Моррис на негнущихся от страха ногах двинулся осторожно к топору. «Я им так просто не дамся!» - злобно прокаркал он про себя, когда скрюченные, когтистые пальцы его руки сомкнулись на черенке. Это придало ему уверенности, и старый ворон криво усмехнулся, почувствовав, как кровь быстрее побежала по жилам, а в душе начала просыпаться прежняя свирепость. Он расправил плечи и перехватил поудобнее в руке топор, обвел комнату взглядом, соображая, что ему делать дальше. Между тем всякий шум снаружи прекратился, и воцарилась звенящая тишина, лишь в комнате едва слышно потрескивали ветки, догорая в камине. Моррис хотел было облегченно перевести дух, надеясь, что причиной его тревоги стало какое-нибудь дикое животное. Тут взгляд его остановился на узком, ничем на занавешенном окне, и скарга охватило неприятное чувство, что там, во тьме, за окном кто-то стоит, сливаясь с мраком безлунной ночи. Стоит невидимый, пронзая его пристальным, недобрым взглядом. У скарга по спине потекли струйки ледяного пота. Он снова злобно ощерился, и хотя внутри него все обмирало от страха, трусом Моррис все же не был, поэтому он крепче сжал в руках топор и крикнул, обращаясь прямо к черной тени, что угадывалась за окном: - Кто бы ты ни был, войди, наконец, и попробуй сразиться со мной, грязная тварь. И тогда мы посмотрим, какого цвета твоя кровь и кишки. За окном и в самом деле что-то колыхнулось, словно бы сгусток тьмы еще чернее ночи, и уже отчетливо послышались уверенные шаги того, кто до тех пор там стоял, а теперь, тяжело ступая, двинулся ко входу. Надсадно дыша, скарг поднял над головой топор, чтобы сразу обрушить его на нежданного гостя, едва тот войдет, вняв его приглашению. Вновь колыхнулась старая медвежья шкура и вдруг, сорванная сильной рукой, тяжело рухнула на порог. Увидев того, кто возник вслед за тем в дверном проеме, скарг выпучил глаза, испустив пронзительный, безумный вопль. Топор выпал у него из ослабевших пальцев, и Моррис попятился, воздев в суеверном, защитном жесте руки и не в силах оторвать взгляд от пришельца.

Глава 10 Орлиное ущелье

- Уйди, прошу тебя! – простонал скарг, трясущимися руками пытаясь закрыться от горящего взгляда пришельца. Тот так и стоял недвижим на пороге, и у ног его чернела, сорванная с крючьев дверного проема медвежья шкура, а за спиной темнела мраком ночь. Лицо неожиданного гостя было страшно, в глубоких глазницах под нависшими угрюмой тенью бровями вспыхивали багровые сполохи пламени, серовато-желтая кожа плотно прилегала к черепу, подчеркивая все его неровности, лоб пересекал, продолжаясь по щеке до самой шеи, глубокий, безобразный шрам, несколько шрамов помельче скрывали космы длинных, сбившихся в колтуны волос. Весь его облик, высокая, костлявая фигура, закутанная в рваную пепельного цвета хламиду с пятнами странного, бурого цвета, были словно порождения ночного кошмара. Гость обнажил в ухмылке острые, почерневшие зубы с длинными, кривыми клыками, затем внезапно склонился перед Моррисом в глубоком поклоне и проскрежетал:

- Приветствую тебя, скарг! Ты будто не рад меня видеть?

Старый ворон, услышав этот голос, снова попятился, несколько раз махнул в воздухе рукой, словно пытаясь отогнать от себя что-то и сдавленно прохрипел, объятый ужасом:

- Нет, Моргот! Нет! Я еще не готов следовать за тобой в долину Вечности…

- Не готов? – гость рассмеялся жутким, хриплым смехом. - А мне вот показалось, что вполне. Да только, я и сам туда пока не собираюсь.

- Так ты не призрак, Моргот? Неужели? Но как…

- О это долгая история, мой повелитель! Да, я вполне себе живой и потому не откажусь от ужина и вина, коль угостишь ты своего верного слугу.

Моррис недоверчиво покрутил головой, осторожно приблизился к внезапно восставшему из небытия наргу, и впился в него пристальным и жадным взглядом. Потом неуверенно дотронулся до его лица, ощутив живую плоть, издал торжествующий возглас.

- Мой друг, ты жив! Пройди же в дом.

Нарг шагнул в комнату, поднял шкуру и пристроил ее на место. Потом огляделся и сокрушенно покачал головой:

- Я вижу, что в мое отсутствие здесь много, что переменилось. Настали не лучшие времена. Как так случилось, что Верховный ворон утратил свою силу.

- Ох, Моргот, это горестная история предательства и вероломного коварства. Как ты был прав, мой верный друг… Как ты был прав…

Убедившись, что старый соратник действительно пребывает в здравии, а не прибыл по его душу из долины теней, скарг радостно засуетился, достал, заботливо укрытые Милред в шкафу, остатки хлеба и мяса, те, что должны были пойти скаргу на завтрак. Пошарив под кроватью, извлек из тайника бутылку с вином, подбросил в очаг веток. И скоро оба ворона наполнив бокалы веселящей жидкостью воссели за столом, готовые как говорить, так и слушать. Скарг первым начал изливать свою печаль, перемежая речь проклятиями ненавистному щенку и тем неблагодарным крысам, что ограбили и бросили его здесь погибать. Затем пришла очередь поведать свою историю наргу. Он начал ее издалека.

- Ты помнишь, мой повелитель, тот день, когда я по твоему приказу отправился в Орлиное ущелье за водой Источника Силы. Вместо гнусного выродка, коварно избежавшего своей судьбы и подло обманувшего нас. Вероломно променявшего предназначение служить тебе, хозяину и Верховному отцу, на позорный обряд изгнания.

- Да нарг, я помню это, - проскрежетал Моррис сквозь стиснутые в злобе зубы. Вино уже ударило ему в голову и в некогда могучей груди вновь начала разгораться темная жажда мести. Он втянул со свистом воздух и прошипел. - Ненавистное отродье, я был с ним слишком добр. Я благородно пожалел его и отпустил в надежде, что он наконец одумается и внемлет зову крови. Но подлость этого щенка достигла невиданных пределов. Та гнусность, что он совершил, заставив меня обагрить священный клинок Обращения его нечестивой кровью, пусть падет проклятьем на его голову. И как посмел он после всего, что я для него сделал, сохранил его жалкую, никчемную жизнь, воспитал и вырастил, оказывая поистине отеческую заботу, как он посмел бесчинствовать в моих пределах, поднять против меня мятеж, покуситься на мою силу, авторитет и власть.

Глаза скарга запылали тусклым багровым пламенем, лицо исказилось в страшную гримасу, а рука с крючковатыми пальцами с такой яростью сжала тяжелый хрустальный бокал, что он треснул и разлетелся, расплескав остатки вина. Так что показалось, руки скарга вновь обагрила чья-то чужая кровь. Моррис швырнул остатки бокала в очаг и проскрипел:

- Но продолжай, мой друг! Мой верный соратник! О, ты не знаешь, с какой же скорбью не раз и не два я вспоминал тот злополучный день. И как жалел, что не нашлось никого среди отважных и могучих воронов крепости, кто мог отправиться в этот опасный и роковой поход вместо тебя. И в этом тоже виноват гнусный ублюдок!

Скарг не зря раззорялся и скрежетал зубами, виня Реми в гибели нарга. Долгое время вожделенной мечтой Верховного ворона был чудесный источник Орлиного ущелья, о котором в крепости ходили легенды. Говорили, тому кто пьет из него, даются особые силы и способности, острота зрения и ясность мысли, что в его ледяных водах черпают свое могущество орлы ущелья, которые славятся непобедимостью и мощью. Но подобраться к нему было непросто, немало воронов Черной крепости погибли в схватке с орлами, пытаясь добыть чудодейственный элексир силы. И вот однажды в голову скарга пришла мысль послать за водой источника Реми, в надежде, что изгою удастся прокрасться незамеченным среди скал ущелья и вернуться в крепость с раздобытым сокровищем.

…Лишь только рассвело и стены Черной крепости огласились зычными криками вернувшихся с ночной охоты воронов, Моррис велел привести к себе в покои Реми, который только что закончил заполнять колодезной водой чаны на кухне и должен был затем отправиться под надзором Фрая на каменоломню. Выслушав от дежурного ворона суровое приказание, он со стесненным сердцем, сразу же поспешил на верхние ярусы крепости, гадая про себя, какое еще несчастье готовит ему этот внезапный вызов к скаргу. В душном полумраке, что всегда царил в покоях Верховного Ворона, Реми разглядел, что скарг был не один, за его золоченым креслом возвышалась внушительная фигура Моргота, у двери стояли насупившись два вронга, которые окинули вошедшего изгоя презрительными взглядами. Их черные плащи еще не потеряли очертания мрачной черноты крыльев и слегка шевелились, завершая преображение. Реми сделал несколько шагов и остановился, склонил в поклоне голову, повинуясь тяжелому взгляду Верховного, восседавшего на кресле под эбеновой фигурой ворона с глазами из кровавых, дымчатых рубинов.

- Я позвал тебя, Реми, - заговорил скарг, - чтобы дать особое задание, особое поручение, которое ты должен почитать за честь. Не каждому из своих слуг я бы доверил столь ответственное дело, поэтому надеюсь, что ты с должным вниманием и старанием отнесешься к его исполнению.

Сердце Реми тревожно забилось в тоскливом предчувствии недоброго. Чем напыщенней и слаще были речи скарга, тем горше и тяжелее были их последствия для Реми. Вот и сейчас кривая, злобная усмешка ворона не предвещала ничего хорошего.

- Как твой хозяин и повелитель, - произнес Моррис значительно, - я приказываю тебе отправиться в Орлиное ущелье, к источнику Силы и принести мне воды из него.

Реми на мгновение поднял глаза, забыв о запрете, и посмотрел на скарга не в силах скрыть своего изумления. Но тут же вновь опустил взгляд, чтобы скрыть вспыхнувшую в нем надежду. Орлиное ущелье лежало за пределами Колдовского бора и путь туда был хоть не близкий и нелегкий, но мог вывести его к людским селениям, а оттуда и за границу Вороньего края. Но неужели скарг решил так просто отпустить его, зная, как тяготится Реми жизнью в крепости и как мечтает обрести наконец свободу. От волнения дыхание его участилось, он не мог поверить, что судьба вдруг подарила ему шанс избавиться от гнета воронов. Но тут Моррис встал с кресла и приказал подойти, после чего сделал знак наргу и тот передал ему какую-то вещь, увидев которую Реми в отчаянии, мгновенно охватившем его, невольно попятился назад. Он не мог без содрогания смотреть на то, что скарг держал в руках и что обратило все его надежды на побег в пепел.

- Это поможет тебе не сбиться с пути и найти обратную дорогу, - Моррис ощерил в усмешке острые зубы, наслаждаясь произведенным эффектом. Два стоявших у двери вронга схватили Реми, выкрутив ему руки, подтащили к скаргу и поставили перед ним на колени, удерживая своей железной хваткой юношу, что безуспешно пытался вырваться. Моррис наклонился и замкнул на шее Реми узкий железный обруч, высеченные на нем слова заклятья подчинения зеленовато светились. Ему показалось, что горло сдавила отвратительная скользкая змея, пропитанная ядом черного, злобного чародейства, она душила его, не давая сделать вдох, застилая сознание смрадным туманом. Он попытался сорвать колдовской ошейник, доставлявший ему столько мук, но тот не поддавался, усиливая свою смертельную хватку. Стоя на коленях Реми боролся с ним пока в глазах его не начало темнеть.

- Пока достаточно, - раздался довольный голос Морриса и сжимавшее горло Реми кольцо немного ослабило хватку. – Надеюсь ты понял, что снять его ты не сможешь. И никто не сможет, любой кто попытается это сделать умрет на месте, также как и ты. Теперь поклонись мне, как подобает верному и преданному слуге кланяться своему господину. До сих тебе не очень удавалась несложная наука подчинения, но эта милая штучка преподаст строптивцу несколько хороших уроков.

Кольцо налилось тяжестью, будто стало каменным жерновом на его шее, заставив Реми опустить голову к самому полу. Так он и застыл не в силах пошевелиться, пока скарг давал наставления. Реми должен был в течение четырех дней достичь Орлиного ущелья, набрать с собой в обширные мехи воды, и вернуться обратно.

- Заклятье наложенное на кольцо выведет тебя в нужное место, - скарг посмотрел на хрипящего у его ног Реми и удовлетворенно кивнул. - Найдя источник, наберешь воды. Но сам пить не смей, если решишь сделать хоть глоток, хоть полглотка, кольцо задушит тебя. Если вздумаешь отклониться от верного пути, будет тоже самое. Захочешь задержаться на привале, узнаешь силу заклятья. Имей в виду, что мало кто может выдержать его на себе больше отведенного тебе срока, поэтому не медли. Можешь встать.

Реми с трудом поднялся, кольцо на шее стало легче, но его тяжесть словно легла теперь на его сердце. Даже когда он вышел из крепости и углубился в лес, в этот утренний час еще полный света, перед глазами его так и осталась висеть серая пелена, гасившая краски дня, делая окружающий мир тусклым и безрадостным. Он шел, сбивая ноги, едва не падая от усталости до самых сумерек, проклятое кольцо не давало ему надолго остановиться, отдохнуть. Стоило ему в изнеможении опуститься на траву, чтобы перевести дух, оно начинало сжиматься на его шее, заставляя двигаться все дальше и дальше через Колдовской бор. Лишь глубоко за полночь он смог наконец рухнуть у подножия старого сухого дуба и забыться на несколько часов тяжелым сном. И в сонном забытье чувствуя тяжесть и злобную силу заклятья.

На рассвете следующего дня он вышел к скалам ущелья, возвышавшимся перед ним непреодолимой стеной, вершины их терялись высоко в мглистом, облачном тумане. Тяжело вздохнув Реми принялся карабкаться наверх, выискивая в камне малейшие зацепки, порой вжимаясь в его шершавую поверхность, чтобы не сорваться, давая себе короткие минуты передышки на узких карнизах. До него долетал шум ветра в кронах деревьев, что волновались теперь где-то далеко внизу, у подножия скал, этот же ветер, поднявшись, обдувал его разгоряченное лицо. Чем дальше забирался Реми вверх по крутым утесам, тем более резкими и студеными были его порывы. Наконец, когда солнце перевалило за полдень, он достиг небольшого плато. Здесь в укромной глубине пряталась покрытая пышной зеленью поляна, со скал с громким мелодичным журчанием стекал ручей, питая овальной формы крохотное озерце, такой чистоты и прозрачности, что казалось наполнено оно легким голубым светом.

Реми давно мучила жажда, во фляжке, что он взял с собой, осталось не больше нескольких глотков воды, их нужно было поберечь, обратная дорога до ближайшего ручья была неблизкой. Ему нестерпимо захотелось припасть к источнику, чтобы напиться и укрепить свои силы, но он знал, что не сможет сделать ни глотка. Железное кольцо вновь сжало его шею, налилось опасной тяжестью, грозя удушением. Оставив напрасные мечты, Реми двинулся к певучему водопаду, на ходу снимая заплечный мешок, сшитый из козьих шкур, чтобы заполнить его чудодейственной влагой, но шум с неба и близкий, орлиный клекот заставили его остановиться. Между ним и озером, стремительно опустилась, обдав горячим ветром, огромная, грозная птица.

Орлов таких размеров Реми еще не видел, хотя и много слышал о них в детстве от отца. Расправив могучие крылья, важно перебирая лапами с когтями, каждый из которых мог пронзить Реми насквозь, величественный хозяин ущелья двинулся на юношу, неподвижно замершего на месте. Перья на голове царя птиц воинственно вздыбились, он вновь издал громкий клич, смысл которого был совершенно ясен. Чужаку, посягнувшему на воду источника, следовало убраться, пока еще он мог это сделать. Но для Реми обратной дороги не было, он прекрасно понимал, что ошейник с заклятием не оставит ему выбора. Юноша осторожно опустился на колени и заговорил, обращаясь к орлу со всей почтительностью и смирением. Он сказал, что пришел не по своей воле и не сможет уйти обратно, не исполнив порученного ему дела. Реми говорил долго, рассказав орлу все о себе, и закончил свою речь, просьбой решить его судьбу, как Господину этих мест будет угодно.

Чем дольше Реми говорил, превозмогая жестокую хватку кольца, мутившую сознание ядом заклятия, тем более внимательным делался взгляд орла, в нем погас огонь неприязни к вторгшемуся в его владения пришельцу. Благородная птица застыла в неподвижности, сложив могучие крылья, и после того, как юноша умолк, еще долго взирала на него, пронзая своим острым, прозорливым зрением потаенные уголки его души. После чего позволила подойти к источнику и набрать воды. В знак признательности и благодарности Реми, прощаясь, предложил орлу разделить с ним немного оставшегося в дорожной котомке хлеба, и царственная птица не отказалась. Так было положено начало их дружбе.

Ни одной драгоценной капли не досталось Реми, когда он передал наполненные чудесной водой источника мехи скаргу. Он вернулся в крепость вопреки своему желанию, понуждаемый непреодолимой силой заклятия подчинения, питала которое злая, чародейская воля Верховного ворона. Моррис отблагодарил Реми вновь сослав его на каменоломню. И еще долго после того похода не проходили язвы, оставленные железным кольцом, причиняя сильную боль.

Скарг же, с восторгом и жадностью испив воды источника, испытал необыкновенный прилив сил. Ощутив его, стал прибегать к этому элексиру постоянно, восполняя угасающую мощь дряхлеющего тела. Лишь своему верному соратнику Морготу уделял он иногда немного чудесной влаги, но никогда не делился в полной мере, сохраняя для себя. Когда же вода закончилась, а изгоя больше не было под рукой, чтобы вновь отправить его в опасное и трудное путешествие, Верховный ворон стал испытывать настоящую муку, тоскуя по тому чувства всевластия, что давал источник. Долго он не решался отправить за чудесной водой нарга, понимая, что кроме него никому не справиться с порученным делом и в то же время опасаясь остаться без своей правой руки. Но жажда, все сильнее и сильнее разгоралась в его душе. Скарг не знал, что для тех, кем управляла злая воля, вода источника становилась со временем ядом, сжигавшим душу желанием обладать ею. Не избежал пагубного пристрастия и Моргот, хоть и в меньшей степени, поэтому охотно откликнулся, когда Моррис все же решился послать его в Орлиное ущелье. Он, в глубине своей черной души, надеялся сразившись с орлом, низвергнуть того с утесов ущелья и в полной мере вкусить от источника силы, став его новым хозяином, так чтобы своей мощью превзойти даже Верховного ворона. Но этим дерзким и гордым планам не суждено было исполниться.

- Ты знаешь, Повелитель, как отчаянно я бился с ненавистным врагом, стремясь исполнить твою волю, - вещал уже изрядно захмелевший Моргот, - Я наносил ему удар за ударом. Мой клюв был крепок, а когти остры и беспощадны, железными копьями пронзая трусливое отродье, свившее себе гнездо на утесах ущелья. Мои крылья были неутомимы и каждый взмах поднимал бурю, сметая жалкого орлишку в пропасть. Я смеялся над ним и его бесполезными потугами одолеть меня, могучего нарга Черной крепости…

Моргот, распалившись, бахвалился все громче и громче. Он приосанился, глаза его, глубоко запавшие в глазницы, засверкали, а речь стала невнятнее и резче. Под столом валялась уже третья опустошенная приятелями бутылка. На радостях, скарг навестил свой тайник, где в секрете от Милред, хранил немалые запасы вина и золотую корону, украшенную темными алмазами, - символ своей былой власти. Напрасно, рыскал по развалинам крепости в поисках царского венца Фрай, не зная, что давно она упрятана была скаргом в надежном, одном ему ведомом месте, чтобы после его бесславного падения ни один самозванец не мог короновать себя этой реликвией вороньего рода и объявить новым Верховным правителем. Пуще глаз берег корону Моррис, укрывая в самом дальнем и темном уголке тайника, в надежде вновь когда-нибудь водрузить ее на свою голову.

Слушая нарга старый ворон воодушевился и стал посмеиваясь потирать руки, приговаривая «Так, Моргот! Так его!» Долго расписывал свои подвиги нарг, все более могучим представал он в этих хвастливых речах, все более грозным и непобедимым. Так что за окном уже забрезжили рассветные сумерки, когда Моррис все же спросил у бывшего своего соратника, где он пропадал все это время, позволив оплакивать себя скаргу, и почему предстал пред ним в столь ужасающем виде. На что Моргот, опустив взгляд, неохотно ответил:

- Всему виной коварство врага, мой повелитель, подлый удар в спину, повергший меня ниц. И силы наши были неравны. Ведь гнусный орлишка долгое время питался от источника, тогда как я сражался не имея подкрепления.

Здесь, в голосе нарга, Моррису послышался скрытый упрек, и он нахмурился, но промолчал, решив оставить это до поры до времени без внимания. А Моргот между тем продолжил:

- Я был низвергнут на самое дно ущелья. Дух мой на время вышел вон и чуть не отправился в долину вечности, в поля славной охоты, но вовремя вернулся в израненное тело, после того как недруг, посчитав меня мертвым, убрался прочь. В глубокой и темной пещере, терзаемый болезнями, жаждой и голодом провел я это время, залечивая раны и переломы, заново возрождаясь к жизни. Долог и труден был мой обратный путь в крепость к своему повелителю. И вот я здесь, но что же вижу…

Нарг сокрушенно покачал головой. и Моррис согласно закивал ему в ответ. Когда в комнату, через узкое оконце пробрались лучи утреннего солнца, оба ворона уже вовсю храпели, так и уснув, сидя за столом и уронив на него головы. Вскоре пришла и Милред, проведать скарга. Увидев гостя, она испуганно вскрикнула и тут же крепко зажала себе рот ладонью, вытаращив глаза. Потом медленно и осторожно перевела дух, так и не решившись войти, и прошептала обреченно: «Вот чует мое сердце, быть беде!»

Глава 11 Возвращение к жизни

- Ох, беда! – воскликнул Ник Раст, стремительно опустившись на колени возле Эйфории, безжизненно распростертой на заиндевевшей траве. И запричитал горестно. – Да что же это, да как же это…

- Она жива, – отрывисто бросил Реми. Лицо Белого Ворона было бледным и по-прежнему суровым, но в глубине глаз таилось смущение. – Отнеси ее в дом и затопи камин пожарче. Когда придет в себя, напои горячим хвойным отваром… Вы, люди, так надоедливы, и всегда пытаетесь настоять на своем. Я устал от вас, не жди меня скоро…

С этими словами от повернулся и пошел прочь, а спустя несколько минут в небо взмыл и пропал серебряной точкой большой белый ворон. Между тем Ник, не теряя времени, подхватил Эйфи на руки и, бережно прижав к могучей груди, бегом бросился в дом, уложил ее на кровать, накрыв одеялом и пледом. Немного подумав, притащил свою куртку из теплой овчины и закутал в нее девушку. От волнения руки у него слегка дрожали, когда он пытался торопливо разжечь сосновые поленья в камине, и тонкие длинные спички с хрустом ломались, не выдерживая силы его крепких пальцев. Наконец, огонь занялся и жаркие оранжевые язычки весело заплясали по смолистой коре, наполняя комнату теплом и легким древесным духом. После чего Ник снова вернулся к девушке и принялся осторожно растирать ей руки, дышать на тонкие пальцы, совершенно ледяные на ощупь.

- Ну зачем же ты так, а? Зачем, девочка? – пробормотал он. На глазах его показались слезы. – Меня дурака старого пожалела. Ника Раста никчемного пожалела.

Эйфи ничего не отвечала на это, губы ее стали синеватого цвета, глаза были плотно сомкнуты. Иней, что осел на ресницах растаял и теперь они были влажны, словно от слез. А дыхание едва ощущалось, и если бы не легкое, едва уловимое биение синей жилки на шее девушки, можно было подумать, что душа ее уже отлетела в светлые обители долины вечности. Без устали подкидывал Ник в камин ароматные поленья, так что скоро в комнате стало жарко, но прошло еще очень много времени, прежде чем щеки Эйфории слегка порозовели. День уже клонился к вечеру, на потемневшем небе зажглись первые звезды, а бывший воин не отходил от постели Эйфи, с беспокойством вглядывался в сиявшее лунной белизной лицо, грел в своих больших, мозолистых ладонях ее холодные руки, и тяжело вздыхая, слушал как грохочут вдали камнепады и снежные лавины, низвергались по горным склонам. Пришла и прошла ночь, в тех же тревогах и хлопотах. Все так же у постели неподвижно лежавшей в беспамятстве девушки встретил Ник рассвет, мягкий утренний свет обозначил глубокие тени у него под глазами да резко проступившие морщины. Ни на минуту не сомкнул он глаз, карауля дыхание гостьи, поддерживая огонь в очаге, едва слышно твердя слова оберегающих стихов, те немногие строчки, что запали ему в память еще в детстве от матери.

Несколько раз выходил он на крыльцо и всматривался в светлеющее небо, где уже разливался румянец зари и гасли ночные звезды, но небо было пустым и холодным. Не видно было и белых нирлунгов, что рыскали далеко отсюда в лесной чащобе в поисках добычи. Ник снова тяжело вздыхал и возвращался в жарко натопленный дом, жалея, что все это тепло не может растопить одно заледеневшее сердце. И сколько же было у него радости, когда наконец перестали пугать его холодом нежные пальчики девушки, когда вернулся на ее щеки румянец, а дыхание стало свободным и глубоким. Но душа ее по-прежнему где-то блуждала, не находя дороги в заброшенный дом на склоне Одинокой горы. Ник распахнул окно, надеясь, что свежий ветер пробудит ее и вдохнет новые силы в неподвижное тело, но Эйфи все не приходила в себя.

Лишь на исходе третьего дня открыла она глаза, но от слабости так и не смогла встать с кровати, да и Ник ей не позволил, отпаивал целебным хвойным отваром, озабоченно приговаривал:

- А не торопись, ни к чему нам спешить. Глазки открыла, вот и добро.

Эйфория, отдав ему очередную чашку с терпким, отдающим хвойной горечью, настоем, который она едва пригубила, прошептала еще нетвердым голосом:

- Спасибо тебе, Ник… А что Реми, не приходил?

- Нет, Эйфи, не было. Как умчался в то недоброе утро, с тех пор и не появлялся. Да для него это обычное дело, - ответил Ник бодрым голосом, а про себя подумал с досадой, что Ранн мог бы и больше участия проявить, все ж таки едва не угробил девушку, хоть и случайно. Неужто, поважней дела нашлись, а может вконец рассердился. Говорят, такая метель в горах бушевала, какой и старожилы не могли припомнить. Эйфория, погрустнев, отвернулась к окну, проговорила будто про себя: «Ладно, все-таки я осталась». Потом спросила смущенно:

- Как думаешь, он вернется?

- Вернется, конечно, - заметил Ник ворчливо. – Куда денется. Здесь как никак его дом… Вот только когда, не спрашивай, не смогу сказать. Да ты не переживай, поправляйся, сил наберись, окрепни. Тут намедни волки прибегали, зайцев парочку принесли. Так я их потушил немного с травками, сейчас принесу тебе, похлебаешь бульончику и жизнь веселей покажется.

Эйфория слабо улыбнулась хлопотавшему возле нее великану, она понемногу приходила в себя. Присущие ей жизнерадостность и сознание, что она по-прежнему там, куда так стремилось ее сердце, помогли ей встать на ноги. Вскоре она начала подниматься с постели и выходить во двор. Но еще раньше, глядя в небольшое зеркальце, что принес ей Ник, чтобы она могла привести себя в порядок, Эйфи заметила в густой копне своих золотисто-медных волос, тонкую белую прядку у виска, там, где обожгло ее ледяное пламя. Она дотронулась до нее пальцами, погладила и задумчивая, легкая улыбка тронула губы девушки.

Прошла неделя, Эйфория вполне окрепла и вскоре прогулки по окрестностям, так же как и вечерние посиделки у камина с Ником Растом, стали ее любимым занятием. Ей нравилось неторопливо брести по тропинке к сосновой роще, любуясь как солнце разливает по ясному пронзительно-голубому небу свой золотой свет, как быстро бегут по склонам холмов тени от облаков, как волнуется от ветра трава. Она приносила букеты собранных ею цветов, горные фиалки и лаванда, кроваво-алые маки и лазоревые колокольчики, белые звездочки эдельвейсов, желтоглазые незабудки и ромашки. Украшала ими старый камень с высеченными на нем именами, ставила в глиняный кувшин и относила в прежнюю комнату Реми, на стол рядом с поблекшей деревянной лошадкой, а ложась в постель долго с задумчивой грустью смотрела на них.

По ее просьбе Ник, оседлав Лали, съездил в горное селение, к гостеприимному Сержо-пастуху с женой и успокоил их, сказав, что девушка жива-здорова, гостит у друзей. Урбан к тому времени, совсем обжился у стариков, помогал им по хозяйству, но все переживал и сокрушался, что не выполнил поручение, не сберег девушку. Он обследовал все близлежащие склоны, разыскивая Эйфи, но не мог найти ни одного ее следа. Ник обрадовал здоровяка хорошими новостями, и они провели немало приятных минут, беседуя друг с другом. Так текли дни в безмятежной неторопливости и спокойствии. Иногда Эйфория подолгу стояла на крыльце, вглядываясь в небо в надежде увидеть там серебристую стремительную точку, но видела только отары облаков, что перегонял с места на место беспокойный ветер.

В тот вечер они с Ником допоздна засиделись у горящего камина, разговаривая о том, о сем, пока Эйфорию не начал одолевать сон. Она украдкой зевала, слушая байки Ника о суровом походном быте и военных злоключениях.

- А этот шрам, - басовито гудел бывший воин, показывая длинную извилистую линию на предплечье, - я заработал в лихой заварушке. Наш отряд тогда прижали люди местного барона-жадюги на чьи земли мы вторглись под знаменем одного пронырливого королька… Эгей, Эйфория, да ты никак спишь уже…

- Нет-нет, Ник, я слушаю, - встрепенулась Эйфи. – Ты рассказывал, как вы поймали какого-то страшного кабана, сидя в засаде.

- Ну да, только я уж давно о другом.

- Прости, - откликнулась девушка, едва удержавшись от нового зевка. – Я что-то задумалась.

- Это ты меня прости, поздно уже, пора и нам на отдых.

- Скажи, - спросила вдруг Эйфория оживившись. – А почему здесь в доме нет книг? Раньше, я помню, Реми любил читать.

- Книг? – Ник озадачено поскреб бороду. – Как нет, есть книги, в той, большой комнате, что раньше была спальней родителей. Так-то они здесь повсюду были, но Ранн велел их туда снести. Я и сделал, как он сказал. Сам-то я в грамоте не силен, нет у меня такой привычки. Да и Ранн видимо охладел к чтению… Вот такие дела. А ты если по книжной премудрости соскучилась, зайди посмотри. Да и то сказать, не все ж тебе мои глупые побасенки слушать.

На том и порешили, утром Эйфория едва открыв глаза, радостно соскочила с кровати, распахнула навстречу утреннему солнцу окно и с удовольствием, всей грудью вдохнула душистый прохладный воздух, напоенный ароматом горных трав и свежестью ледников.

- До чего здесь хорошо! - подумала девушка, любуясь легкими, похожими на перья облаками. Она оделась и не дожидаясь пока Ник позовет ее завтракать, обычно это был стакан свежего козьего молока и несколько еще теплых лепешек с медом, поспешила в другую часть дома. С невольным трепетом открывала она дверь в бывшую спальню родителей Реми, опасаясь встретить если не призраков, то следы давнего преступления. Но в комнате, большой и сумрачной от задернутых штор из домотканной полосатой ткани, ничего такого не было. Деревянную кровать застилало старое пестрое покрывало, из тех, что вяжут в селениях горцев женщины долгими зимними вечерами, на полу лежали самодельные половички из шкур, а вдоль стен громоздились стопки книг, покрытые толстым слоем пыли. Эйфория прошла в комнату и дотронулась пальцем до потрепанного томика в темно-зеленой обложке. Посмотрела на серый пыльный след, что остался на кончике пальца, взяла книгу в руки, легонько дунула, подняв целое облако пыли, и открыла ее. Это были стихи незнакомого ей поэта. Она начала читать и увлеклась выразительными, сильными строчками, проникнутыми высокими чувствами и страстями. Присела осторожно на краешек кровати и не в силах оторваться принялась листать страницу за страницей, иногда замирая над какой-нибудь особенно созвучной с ее настроением строфой.

- Это Ник тебе разрешил? - услышала она позади себя голос от которого внутри у нее сначала все обмерло, а потом запылало с неистовым жаром. Она стремительно обернулась, в дверях стоял Реми с холодным любопытством глядя на девушку. Сначала от волнения Эйфория не могла произнести ни звука, она лишь смотрела на него во все глаза и не могла насмотреться. Наконец произнесла растерянно:

- Прости. Если мне нельзя здесь быть, я больше не войду.

Она опустила глаза и положила на место книгу, вновь подняв в воздух пыльное облачко. Реми помолчал, как показалось ей нарочно выдерживая паузу, потом пожал плечами и нехотя сказал:

- Как хочешь, мне все равно.

А когда Эйфория поблагодарила его, внезапно спросил:

- Так ты любишь читать?

- Да... А помнишь, раньше ты тоже любил?

Реми прошел в комнату, взял в руки томик, решительным резким движением стряхнул с него густую пыль, что через мгновение медленно кружа вновь начала оседать на стопки книг и пол. Он со скучающим видом пролистал несколько страниц, взгляд его при этом оставался холодным.

- В них нет смысла, - сказал он наконец и небрежно бросил томик на прежнее место. - А что находишь в них ты? Впрочем, можешь не отвечать. Мне это безразлично.

После этого окинул девушку немного насмешливым взглядом и вышел из комнаты, Эйфория торопливо двинулась вслед за ним.

- Так ты теперь живешь здесь, - спросила она, пытаясь завязать разговор и боясь, что он опять надолго исчезнет. – Ник мне сказал, это твой дом.

- Нет, - сказал Реми. Он вышел на крыльцо и пошел к ожидавшим его неподалеку нирлунгам. Потом остановился и повернувшись к девушке произнес. – Здесь для меня слишком жарко. Мой дом там, высоко в горах, у ледника. Я могу перенести тебя туда, если хочешь.

Глаза его при этом как-то странно блеснули.

- Да, - ответила Эйфи. – Хочу.

Реми внезапно рассмеялся.

- Ты смелая, даже отважная. Но тебе нельзя туда. Твое сердце может не выдержать дыхания вечного холода.

- А твое сердце, Реми, - тихо произнесла она с болью в голосе, - что стало с твоим сердцем.

- У меня его нет, - ответил он равнодушно. – Я принес его в жертву во время обряда и стал тем, кем был рожден.

- Нет, я не верю, что твое сердце мертво.

- Если хочешь, - он слегка искривил в усмешке губы, - можешь сама в этом убедиться. Послушай, не бойся.

Реми распахнул рубашку, но Эйфи не сразу решилась приложить свою руку к его обнаженной груди, боясь, что та обожжет ее холодом и будет также безжизненна как камень, что погасит для нее последнюю искру надежды. Но кожа его была лишь слегка прохладна. И Эйфи вспомнила как она впервые прикоснулась к его щеке, еще влажной после купания в реке и ощутила под своей ладонью такую же живую прохладу. Она подошла ближе и положила ему на грудь, там, где сердце, вторую руку. Сначала Эйфория ничего не почувствовала, затем уловила самыми кончиками пальцев очень тихое и редкое биение, едва заметное и замирающее.

- Твое сердце с тобой, Реми, - воскликнула она, посветлев лицом. – Но спит тяжелым и глубоким сном.

- Тебе показалось девушка Эйфория, - произнес Реми сердито и холодно. – Мне пора.

Ветер играл его волосами, а вокруг уже начали роиться снежинки, но ни одна из них не касалась Реми. Солнце светило ему в спину и казалось, что Реми стоит объятый белым пламенем. Он отошел от Эйфории, встал на край скалы, широко раскинул руки, словно хотел обнять как можно больше неба, запрокинул голову, и серебряная прядь ярко засияла в его волосах. И так раскинув руки Реми наклонился вперед, и земля властно позвала его к себе, но он не отозвался на ее зов и секунду спустя в небо взмыл огромный белый ворон, чьи перья отливали снежным серебром. Он сделал над Эйфи круг, несколько раз упруго взмахнул крыльями, устремляясь в небо, и скоро скрылся в вышине. Волки, задрав морды, смотрели ему вслед горящими глазами, а потом сорвавшись с места, помчались вверх по склону.

- Ты принес в жертву не только свое сердце, Реми-Снежный ворон, - прошептала Эйфория. - Ты забрал еще и мое.

Глава 12 Танцующие снежинки

- Нет, Ник, вот смотри внимательней, - Эйфория постаралась смягчить строгие нотки в своем голосе улыбкой и вновь склонилась над книгой. - Это мы с тобой уже проходили, здесь нужно читать все слоги, а ты пропустил половину и вместо слов у тебя получилась какая-то каша. Давай-как еще раз и смотри в оба!

- Уф, Эйфи, - здоровяк вытер со лба испарину, устало поморгал глазами и страдальчески поморщился. - Что за мучение разбирать этих козявок, эвон сколько их понапихали тут. Как только у людей терпения хватает на такое муторное дело. Я уже все глаза себе сломал и мозги в придачу. Ну до чего заковыристая наука.

Эйфория рассмеялась, она ласково похлопала Ника по руке и произнесла примирительно:

- Давай все же попробуем еще раз. Вот увидишь все у тебя получится. А потом я тебя еще и писать выучу.

- Ты уж не пугай меня так. Тоже скажешь, писать!

Они сидели за большим кухонным столом, Ник сгорбившись и опустив плечи застыл над книгой, лоб его был нахмурен, большим указательным пальцем с темным заскорузлым ногтем он тыкал в страницу детской книжки, где на картинке резвились два зайчонка, а ниже виднелись строчки стихов.

- Ну же, Ник! Вот увидишь все не так сложно, - убеждала его Эйфория. Она облокотилась о стол и подперев одной рукой подбородок, в другой держала сухую веточку, которой указала на новое предложение. – Вот попробуй прочитать это. Оно короткое и совсем легкое.

- М-ы-ы, - послушно загудел басом Ник, - и-г-ра-ра-л-ли, грр-гхым, ф ч-ех-а-ар-д-у… Фух!

- Хорошо, ты такой молодец. На этот раз ни одной буквы не пропустил.

- Так может, хватит на сегодня, Эйфи, девочка, - взмолился Ник. – Сидим уже битый час, все тело застыло. Пора бы и за дела приниматься. Вон Лали не поенная стоит. Воды надо наносить, огород полить, дрова наколоть, грядки прополоть, тесто замесить, лепешек напечь. Еще и ограду починить, опять козы прибегали, все порушили.

- Ай-ай, сколько дел! Как же со всем управиться, - сокрушенно покачала головой Эйфория, едва сдерживая смех. – Давай-ка вместе подумаем: тесто я уже замесила, спасибо научил. Как закончим, буду печь. Дрова ты вчера нарубил, вон лежат в поленнице, еще и на завтра хватит. И вода в достатке. Грядки все давно прополоты, и с утра дождем политы. А сидим мы с тобой всего ничего. Едва пару строк осилили. Ну да ладно. Еще строчку прочитаешь и можете с Лали на речку прогуляться.

Ник страдальчески закатил глаза, несколько раз тяжело вздохнул, деревянный стул протяжно заскрипел под его массивным телом. С обреченным видом здоровяк вновь уткнулся в детскую книжку, беззвучно зашевелил губами.

Наконец с учением было покончено и Ник поспешил покинуть дом, опасаясь, чтобы Эйфория не принялась мучить его еще и письмом. Она слышала за окном кухни его звучный раскатистый смех и звонкое ржание Лали, когда эти двое друзей отправились на речку. Сама Эйфи, засучив рукава, принялась за стряпню. Она раскатала круглым деревянным чурбачком тесто, поделенное на небольшие равные комочки, смазала топленым жиром сковородку и поставила ее на жаркие угли очага. А когда она раскалилась, принялась выпекать аппетитные лепешки, чтобы успеть к приходу Ника накрыть на стол.

Управившись с делами Эйфи присела отдохнуть на низенькую табуретку и глядя на закопченые дочерна камни камина глубоко задумалась. На лицо ее набежала тень, голова поникла и плечи уныло опустились. Прошло уже больше месяца с тех пор, как она осталась жить в горной хижине в надежде пробудить в душе Реми прежние чувства. Но все было напрасно. Белый ворон прилетал нечасто, держался холодно и отчужденно и это не менялось. В его короткие посещения Эйфи, стараясь не упустить ни минуты, пыталась рассказывать ему об их походе к Зачарованному озеру, об испытаниях и приключениях в пути. Реми слушал рассеянно, никак не показывая, что в его душе может что-то откликаться на эти события прошлой жизни. Иногда она ловила на себе его пристальный взгляд, в котором читался интерес. Но это был интерес стороннего наблюдателя, встретившего нечто любопытное. В нем не было ни тепла узнавания, ни отблеска прежних чувств. В такие моменты Эйфории становилось очень горько.

Ее невеселые раздумья прервало поскребывание в дверь чьих-то когтистых лап, вслед за тем раздалось громкое рычание. Вздрогнув, Эйфория очнулась, торопливо поднялась со скамейки и прихватив несколько еще теплых, душистых лепешек, открыла двери и вышла на крыльцо. Два огромных белых волка при виде девушки оскалили пасти и снова зарычали, затем негромко повизгивая заплясали на месте, перебирая мощными лапами.

- Рори, Орши, - улыбнулась зверям Эйфория и протянула каждому по лепешке. Они могли бы разорвать ее в одно мгновение и сердце девушки не раз обмирало от страха, когда она решилась подружиться с ними, полагаясь на слова Реми, что нирлунги не тронут ее, если он им не прикажет.

- Где же ваш хозяин? – негромко произнесла Эйфи, почесывая покрытые густой жесткой шерстью головы волков и чувствуя пальцами неровности старых шрамов на них. – Он ведь где-то близко, вы тоже его ждете. Не ради же моих лепешек вы примчались сюда из своей лесной глуши.

Довольные волки в одно мгновение проглотив по лепешке выжидательно уставились на нее. Но Эйфи укоризненно покачала головой:

- Ах вы обжорки!

Поняв, что больше угощения не будет, волки улеглись у крыльца и прикрыли глаза, делая вид, что задремали. Однако уже через минуту вскочили и помчались навстречу огромной белой птице, что опускалась с неба на большую пеструю от цветов поляну недалеко от дома.

Эйфория прикрыла рукой глаза, чтобы лучи солнца, слепившие ее, не мешали смотреть как белый ворон превращается в стройного высокого юношу. Каждый раз это зрелище и восхищало, и ужасало ее. Силуэт большой птицы, после того как она опустилась на землю, на миг окутало ослепительное снежное облако, а когда оно рассеялось, навстречу волкам уже шел по густой, зеленой траве Реми и ветер дерзко трепал пряди его волос. Эйфория сошла с крыльца и пошла к нему медленной, неуверенной походкой. Никогда нельзя было угадать в каком он будет настроении. Иногда Реми при виде девушки равнодушно отворачивался и уходил, чтобы переброситься парой слов с Ником и тут же улететь, вновь пропав на несколько дней. Порой он снисходил до короткой беседы с Эйфи, односложно и неохотно отвечая на ее вопросы. Но чаще делал вид, что вовсе не замечает присутствия незваной гостьи. Но при этом Эйфория ловила на себе его все тот же настороженный и холодный взгляд, которым он встретил ее появление. Вот и на этот раз Реми скользнул по ней глазами и спросил:

- Где Ник?

- Он с Лали на речке. Скоро должен прийти. Здравствуй, Реми.

Ворон кивнул и отправился дальше, не проронив больше ни слова.

- Реми, - окликнула его Эйфория. – Я испекла лепешки к чаю, останься с нами на ужин.

Но он, не оглядываясь, пересек двор и скрылся по тропинке, ведущей к реке. Нирлунги потрусили за ним, ухмыляясь во все свои зубастые пасти. Эйфории осталось только горько вздохнуть, глядя им вслед. Порой ей начинало казаться, что она напрасно теряет время, пытаясь растопить ледяное бесчувствие дорогого ей сердца. Видеть Реми таким равнодушным и безучастным, тогда как в памяти еще были свежи их взаимные признания и поцелуи, было невыносимо. На глазах у нее закипели слезы, она торопливо вытерла их рукой, не желая показать своей слабости, и побрела по дорожке в сторону склона, где, опустившись на землю у большого валуна, стала ждать возвращения Реми. Если только он не решит отправится восвояси сразу после встречи с Ником, подумала она печально.

Прислонившись к камню, Эйфория подставила лицо солнечным лучам, жар которых освежал легкий прохладный ветерок и закрыла утомленно глаза. Видимо она незаметно для самой себя задремала, потому что когда рядом с ней возникла словно из ниоткуда сотканная из белого света и серебряного, морозного блеска женщина, то ничуть не удивилась, а напротив будто ждала этого.

- Отпусти его, - попросила она женщину с лицом таким же прекрасным, как и печальным. – Пожалуйста, я прошу тебя, Нереллинга. Верни ему его сердце.

Но та лишь покачала головой и в сознании Эйфории явственно зазвучал ее голос, хотя губы женщины были неподвижны и сомкнуты, словно у ледяной статуи.

- Его сердце слишком горячо и ранимо. Оно измучено и истерзано, а в той ледяной броне ему уже ничто не угрожает.

- Это не броня, - возразила ей Эйфория. – Это тюрьма для него.

- Он свободен, а это главное.

- Но счастлив ли он при этом. Мне кажется нет.

- Мне пришлось сделать его сердце ледяным, чтобы спасти, удержать его жизнь на тонкой грани между бытием и небытием. Если растопить эту броню, к нему вернется вся та боль, что он когда-либо испытал. Он может не выдержать этого. Разве ты хочешь, чтобы он страдал?

- Я хочу, чтобы он жил, - Эйфория сложила руки в умоляющем жесте и обратила на Белую Птицу взгляд полный слез. – Я хочу, чтобы он был счастлив. По-настоящему счастлив.

- Я не могу тебе помочь, - сказала Белая Птица, и голос ее стал звучать тише, словно бы удаляясь. Вместе с этим начала таять и фигура, сотканная из света, растворяясь в воздухе. – Ты должна сама найти способ, вернуть ему полноту жизни. Если ты осмелишься, если у тебя хватит мужества и решимости… Но поторопись, потому что скоро холод навсегда завладеет его сердцем…

Голос стих и зазвучал вновь, уже изменившись и набрав силу, обернувшись таким родным и любимым голосом.

- Девушка Эйфория, которой нужен другой Реми, не спи на закате солнца. Иначе тебя посетят дурные сны.

Она открыла глаза, Реми стоял перед ней и на какой-то миг, слившись со сном, он показался ей совсем прежним, таким близким и любящим. Но этот миг прошел без следа и все вернулось обратно, холодность его взгляда и голоса. Он усмехнулся и неторопливо двинулся дальше к скале, видневшейся неподалеку, чтобы взмыть с нее в воздух уже в обличье Белого ворона. Она торопливо поднялась и пошла вслед за ним, чувствуя боль и стеснение в сердце от предчувствия близкой разлуки. Некоторое время, пока не подошли к краю скалы они шли молча. У самого обрыва Реми остановился и обернувшись посмотрел на Эйфи.

- Ты кажешься грустной. Почему? – неожиданно спросил он, внимательно, с легким недоумением рассматривая ее.

- Так и есть, - она глубоко вздохнула. – Я скучаю по тому, прежнему, настоящему Реми.

- Глупости, - Белый ворон нахмурился. Но потом произнес все тем же равнодушным ровным голосом. – Нет никакого другого Реми. Я – настоящий. Если тебе нужен другой Реми, то почему ты еще здесь? Уходи… Или оставайся. Мне все равно…

Он вдруг поднял руку и в воздухе вокруг Эйфи закружились большие сверкающие снежинки. Рой их становился все больше, они, повинуясь движениям руки Реми, поднялись в воздух образуя, непонятные, пугающие и в тоже время восхитительные, сотканные из снега огромные фигуры, которые непрерывно менялись, будто танцевали, и то напоминали белых, сияющих птиц, то хищных зверей, то ледяные вихри. Это было завораживающее зрелище, и Эйфория внезапно поняла, что он делает это, чтобы развлечь ее, позабавить. И в душе у нее вновь затеплилась надежда.

- Скажи мне, Реми, - сказала она серьезно. – Тебе на самом деле все равно, и ты ничего не помнишь из того, что было между нами раньше.

Он пожал плечами, сверкающий в лучах солнца рой снежинок опустился на траву, и она влажно заблестела, покрывшись росой.

- Нет, не помню. И на самом деле я хочу, чтобы ты ушла.

- Но почему, ответь мне.

- Мне кажется, - сказал он, слегка нахмурясь. – Ты принесешь мне несчастье. Когда я вижу тебя, я чувствую боль. Вот здесь. – Он приложил руку к груди и едва заметно поморщился, будто коснулся старой раны. – И даже когда я думаю о тебе.

- Так ты думаешь обо мне, - спросила Эфи, улыбнувшись.

- Возможно, - ответил он уклончиво, отведя взгляд. – Иногда... А может быть никогда. Все равно ты должна уйти. Я так хочу. Ведь ты уже достаточно окрепла, девушка Эйфория.

- Хорошо, - сказала она спокойно. – Но ты разрешишь мне как-нибудь навестить тебя снова в память о прежнем Реми.

Он ничего не ответил, подошел к краю скалы и через мгновение в воздух взмыл большой белый ворон.

Глава 13 Оборотное зелье

Над развалинами старой крепости, бывшей цитадели воронов вставало солнце. В утренней дымке его лучи нежно розовели на древних валунах, сверкали среди руин на тонких сухих былинках, унизанных пушинками хрупкого инея. Приветствуя новый день, в дубовой чаще захлопали крыльями птицы, хищные звери возились в своих пещерах и норах, укладываясь на покой после ночной охоты, а могучий молодой олень с ветвистыми рогами привел свое стадо на водопой к широкому ручью, что бойко журчал по камням в неглубокой лощине среди зарослей бузины и орешника. И пока резвые, тонконогие самочки утоляли жажду, настороженно поглядывал по сторонам, раздувая чуткие ноздри и поводя остроконечными ушами. Шелест ветвей заглушил осторожные шаги женщины, седой и старой, но еще проворной и крепкой, что шла по тропе, неподалеку от места оленьего водопоя, так что благородные животные никем не потревоженные, напившись мирно удалились, растворившись в весеннем лесу.

За плечами у старухи виднелся старый полотняный мешок, в котором лежали ее скромные пожитки, немного еды, да на самом дне, старательно завернутые в чистую тряпицу, пара монет, все, что Милред удалось припасти на черный день. На лице ее виднелась печать озабоченности, губы беззвучно шевелились, а руки то и дело плотнее запахивали полы старой кофты, словно тело под ней сотрясал озноб.

Накануне, увидев скарга в компании внезапно воскресшего Моргота, Милред в ужасе бросилась прочь из крепости. «И одного то скарга с трудом можно было вынести, - бормотала она про себя. – А с этим злыднем все равно что к нирлунгам в пасть кинуться. И при жизни то страшенным был, а сейчас так и вовсе демон демоном. Ох, беда!»

Ближе к ночи Милред вышла к деревне и не чуя от усталости ног, постучалась в крайний домишко с просьбой о ночлеге. Примерно в это же время два старых ворона продрали наконец глаза и постанывая принялись разминать затекшие мышцы.

- До чего же холодно, - проскрипел Моррис, оглядывая темную комнату с давно потухшим очагом. С каждым словом изо рта у него вырывались облачка пара, с трудом разогнувшись он встал со своего деревянного кресла, потер поясницу и поморщился. Потом пошарил руками по столу, со звоном опрокинул на пол пустую бутылку, и та разлетелась осколками, вслед за ней громыхая покатился бокал. – Моргот, дружище, нет ли у тебя огня. Я промерз до самой последней косточки. Надо разжечь камин, здесь еще остался хворост.

- Да, мой повелитель, - нарг несколько раз чиркнул кресалом, выбивая искру, и скоро в очаге вновь запылал огонь, осветив страшное, изборожденное шрамами, лицо. Красные отблески пламени отразились в глубоко запавших глазах, на тонких губах, зазмеилась усмешка. – Я знаю, Верховный, что согреет тебя лучше, чем горстка сухих веток.

- Да-да, - подхватил скарг, он энергично потер руки и радостно осклабился, подвигаясь поближе к разгоравшемуся огню. – Стаканчик доброго можжевелового вина, крепкого и душистого. Оно жжет, но не сжигает, разгоняет по жилам кровь, веселит сердце. Это было бы сейчас так кстати, у меня глотка уже пересохла от жажды. Моргот, посмотри-ка там, в шкафу, не завалялась ли еще бутылочка. Интересно, далеко ли до рассвета? И когда же явится эта несносная старуха? Я не только жажду, я голоден, Моргот. Так голоден, что готов сожрать мышь живьем.

Моргот подбросил в очаг еще несколько веток, потом посмотрел на скарга мрачным, пристальным взглядом.

- Ты засиделся в крепости, мой повелитель. Я вижу, что грязное отродье сокрушило не только нашу цитадель, но и твой дух. Неужели Верховный отец, забыл о том, что он – могучий ворон царского рода, которому не подобает влачить столь жалкое существование среди руин былого величия, ища утешения в вине и надеясь на милость какой-то презренной стряпухи. Моррис, которого я знал, не позволил, чтобы им помыкала кучка жалких негодяев, он скрутил бы в бараний рог каждого, кто осмелился допустить хотя бы тень неповиновения и непочтительности. И не винные пары разожгут огонь твоего сердца, мой повелитель, но благородная жажда мести, которую не утолить ни можжевеловым вином, ни ключевой водой, а только кровью врага. Разве тебе не хочется упиться кровью этого щенка, этой коварной крысы, что неизвестным колдовством лишила нас законной силы и власти. Разве не занимают помыслы о мщении твой мозг и день, и ночь, скарг?

- Ох, Моргот! Все так, мой друг! Все так! Но, что же ты мне прикажешь делать, - Моррис развел руками, лицо его исказила одновременно жалобная и злобная гримаса. – Я слаб и всеми покинут. А проклятый щенок силен и коварен, мне с ним не совладать. Ты видел его, Моргот, ты видел на что он был способен, даже не обретя еще всей своей силы. А уж сейчас-то и подавно, понадобится что-то позначительнее старого, немощного ворона или даже двух, мой друг, чтобы свершить справедливое возмездие и покарать щенка как он того заслуживает. Поэтому не береди мои незаживающие раны своими неуместными попреками. Лучше поищем утешение, откупорив бутылочку старой, доброй настойки…

И эту ночь Моррис с наргом скоротали, опустошая бутылки из тайного запаса скарга. В котомке Моргота нашлось немного вяленого мяса и полкраюшки черного ржаного хлеба. Уже изрядно захмелевшие встретили они рассвет, в жарко полыхавшем очаге догорали остатки деревянного шкафа, у порога валялся топор, а посреди столешницы торчал воткнутый в нее большой, хозяйственный нож с ярко блестевшим лезвием, в котором отражались склоненные друг к другу лица воронов. Уже не первый час они вели оживленный разговор, строя планы как покарать проклятого выродка и вернуть себе прежнюю силу и способности, споря и перебивая друг друга, отвергая одно предложение за другим, пока, утомленные, не замолчали, уныло понурясь и так и не придумав ничего толкового. Солнечные лучи, просочившись через узкое оконце в комнату заблестели в лужах разлитого вина на замызганном столе, высветлили воздух в душной, жарко натопленной комнате, где повсюду были видны следы разрухи и запустения, а за тяжелым дубовым столом сонно клевали носами две черные фигуры в потрепанных плащах.

- Аргх, - встрепенулся вдруг Моргот и громко прокаркал охриплым голосом, заставив дремавшего напротив в кресле скарга с недовольным ворчанием приподнять голову. – Мой повелитель! Что толку нам здесь рассуждать о том, о сем. Пора признать, что мы нуждаемся в совете и помощи существ чья мудрость превосходит нашу и кто способен подсказать нам способ вернуть утраченное.

- И кто же эти мудрые и могущественные существа, нарг? Уж не хочешь ли ты отправиться на поклон к нашим заклятым врагам, этим болотным ведьмам, мьюми? В своем ли ты уме, если предлагаешь подобное?

- Хррр, - ощетинился Моргот на слова скарга. Лицо его исказилось от ненависти, зубы ощерились в оскале, скрюченные пальцы с длинными, острыми когтями сжались в кулаки. – Как ты такое мог подумать, Верховный? Мне ли не знать о наших былых битвах с ними, унесших жизни многих славных воронов. Эти гнусные колдуньи, они заодно с проклятым щенком. Это они помогли ему бежать, они пригрели этого змееныша в своем болоте. С каким бы удовольствием я раздавил бы каждого из них своей пятой, разорвал бы на кусочки, выпустил бы им кишки и всю их ядовитую, мерзкую, голубую кровь. Нет, скарг, есть существа, которые их превосходят в мудрости и силе, существа, владеющие сокровенным знанием. Ты знаешь их, ты пользовался их услугами уже не раз. Вспомни, кто подарил тебе секрет заклятья подчинения или колдовской неугасимой искры, что способна причинять страшные мучения, оставляя на теле незаживающие раны.

- Не подарил, а продал. И продал дорого, - пробурчал Моргот хмуро, но в глубине его глаз начал разгораться багровый пламень. Скарг оживился и заговорил уже более уверенным и властным тоном. – Ты прав, мой верный друг. Ты как всегда прав. В Долине темных фей мы сможем найти то, что нам нужно. Гнусный выродок заплатит за все сполна, он будет ползать у меня в ногах с воплями, умоляя о пощаде, но на этот раз пощады не будет. О да, не будет. Я убью его. Убью с огромным наслаждением, но не сразу. Нет, не сразу.

Скарг выпрямился, ударил кулаком по каменной стенке очага, так что в огонь из черного жерла дымохода посыпались хлопья сажи и мгновенно были сожраны пламенем. Моррис принялся мерять шагами комнату, он словно увеличился в размерах, обретя прежнюю осанку. Нарг следил за ним, не отрывая горящего взгляда, и медленно потирал руки, кивая головой.

- Узнаю! Узнаю моего повелителя. Я знал, твой черный дух не сломить.

- Да! Но, Моргот, - скарг внезапно снова сник, понурил плечи, сгорбился и стал похож в неверном утреннем свете на потрепанную, угрюмую ворону, рыскающую в поисках падали, старую и злобную. – Как мы доберемся туда через орды презренных людишек, убийц и грабителей? Здесь в крепости пока еще безопасно, но там среди скрогов без нашей силы мы слишком слабы и уязвимы. Ты знаешь, что мерзкие фермеры вместе с горцами, этими неотесанными болванами, объявили охоту на нас, якобы за все те злодеяния, что мы сотворили с ними. Как это гнусно! Как это на них похоже, неблагодарных выродков.

Нарг усмехнулся и неторопливо двинулся к своей котомке, что сиротливо валялась под столом. Поднял, стряхнув бутылочные осколки, развязал кожаные тесемки и запустил в ее глубину руку что-то пытаясь нашарить на самом дне. С его лица не сходило выражение злобной радости, спутанные космы волос торчали вокруг головы, придавая ворону совершенно дикий вид. В эту минуту он был как ожившее воплощение ночного кошмара, порождение древней тьмы, призванное погасить всякий свет.

- Когда проклятый щенок наслал свою порчу на весь наш род, - заговорил Моргот, не вынимая руки из мешка, - Меня словно пронзила молния, которая сковала все мои члены, и я не мог двинуться. Хорошо, что эта беда застала меня в укрытии, в большой норе, как бы прорытой крупным зверем. Ведь я был еще слаб от ран и голода. Оцепенение прошло не скоро, и я уже не чаял покинуть эту нору, предполагая, что она станет для меня сырым, промозглым склепом. Но нет, я выжил, дух мой был силен и не торопился покидать истерзанное тело. Через некоторое время я услышал осторожные шаги какого-то существа, а вскоре вслед за тем увидел грязного, маленького старикашку. Он был из чародейского племени, я опознал его по амулетам, этот презренный скрог обвесился ими как ярмарочный шут. Все эти бесполезные побрякушки: ожерелья из птичьих черепов и мышиных костей, сушеные тритоны и лягушки, лазоревые перья синеголовых дроздов и прочая дребедень, которой людишки придают так много значения, всегда меня изрядно забавляли. Они понятия не имеют об истинном чародействе, пытаясь подражать нам, высшим существам, в могуществе.

Скарг согласно закивал головой и прокаркал:

- Так. Так, мой друг! Все верно говоришь. Но продолжай, я чувствую в твоем рассказе кроется нечто большее, чем желание предаться утомительным и скорбным воспоминаниям. И если он поможет нам достичь желанной цели, я постараюсь дослушать до конца и не уснуть, но все-таки присяду.

Моррис широко зевнул, громко клацнув челюстями и вновь развалился в кресле, с сожаление посмотрев на валявшуюся на столе в луже пролитого вина пустую бутылку. Моргот склонил в поклоне голову и продолжил:

- Меня колдун не видел за кустами вереска, что скрывали вход в нору, где я таился. Он словно баран выискивал пучки полуденной травы, что считается среди скрогов надежным средством от клопов-кровопийц, и рвал ее, бормоча заклинания. И тут, верховный, я заметил у него на шее склянку с оборотным зельем, видимо полученным этим пустоголовым скрогом от темных фей. Она зеленовато светилась под жалкими лохмотьями на теле колдуна. Ты знаешь, повелитель, что лишь зоркий взгляд истинного ворона способен различить это чудесное сияние. Я изловчился, и когда колдун приблизился к укрытию, не упустил свой шанс и овладел зельем, а заодно и всем имуществом недотепы. В его котомке нашлось немного ценного, но главное там была пища, хлеб и сушеная рыба, что придало мне сил. И вот теперь смотри…

Моргот вынул из котомки склянку темного стекла, откупорил ее и запрокинув голову, широко раскрыл рот, обнажив острые зубы и далеко высунув свой багрово-черный язык. Из склянки сорвалась сверкающая как серебряная ртуть капля, и нарг поймай ее на кончик языка. В тот же миг по телу его пробежала дрожь, космы черных волос встали дыбом, а глаза, дико вращаясь, чуть не вылезли из орбит. Из самой его утробы послышался глухой, надрывный вой, а тело начало трястись так сильно, что скарг, позабыв про дремоту, в испуге и волнении вскочил с места и вскинул руки в защитном жесте. Однако, все закончилось также быстро, как и началось, тряска внезапно прекратилась, и нарг, казалось, замертво рухнул на пол, впрочем, все также крепко сжимая в руке склянку с колдовским зельем. А когда он вновь поднялся на ноги, взгляду изумленного Морриса предстал благообразный старец, с седой, окладистой бородой, кротким взглядом водянистых голубых глаз, сгорбленный и сухонький. Он рассмеялся тихим дребезжащим смехом, видя изумление на лице скарга и проговорил:

- Ну как тебе мой новый облик, повелитель? Ты узнаешь меня?

Моррис приблизился к преображенному наргу и недоверчиво дотронулся до его лица, вызвав новый приступ веселья у Моргота. Потом отступил на шаг и в восхищении вскинул руки, захохотал:

- Это достойная шутка, мой друг! Ты выглядишь так безобидно и убого, что я борюсь с желанием дернуть тебя как следует за бороду, дабы удостовериться, что под этой хилой личиной мой верный соратник.

- Вся моя сила и свирепость, а также ум и преданность остались со мной, скарг. Тебе ни к чему таскать меня за волосья, чтобы убедиться в этом. Гляди!

Тут нарг схватил лежавший на полу топор, легко взмахнул им и рассек столешницу, что от удара развалилась на две части. Так странно было видеть эту мощь в столь слабом на вид теле старца.

- Вот это хорошо, - прокаркал донельзя довольный Моррис. – Очень хорошо! И как же долго ты пребудешь в этом облике?

- Сутки, мой повелитель, ровно сутки.

Моргот отбросил топор и уверенной, тяжелой походкой, что так не вязалась с его видом немощного старика, подошел к гаснущему очагу и, взяв руки тяжелую кочергу, разворошил прогоревшие доски. Огонь вспыхнул с новой силой и на мгновенье скаргу показалось, что в этом ярком свете он различил под видом благообразного старца, черный облик нарга, как будто покров обмана стал прозрачнее и зыбче. Он вгляделся пристальнее, а Моргот заметив это проскрипел:

- Да-да, мой повелитель, я знаю, что ты видишь. Когда мы примем оборотное зелье, нам нужно будет избегать яркого света, особенно солнечного. Обманная личина ненадежна при свете солнца, наиболее в его полуденные и рассветные часы. Но мало, кто так зорок, что способен распознать обман. Глаза нечестивых скрогов видят лишь то, что хотят видеть. Их будет нетрудно обмануть, к тому же нам помогут плотные плащи и посохи, спутники убогой старости. Теперь ты готов двинуться в путь, Верховный?

- Да, пожалуй, - нерешительно протянул Моррис. Его раздирали противоречивые чувства, и как не страшился он подвергать себя риску и отправляться в полный явных и тайных опасностей путь, променяв пусть жалкое, но относительно спокойное существование на неизвестно к чему ведущий поход, в конце концов жажда мести и надежда вновь обрести свое могущество и вернуть утраченные власть и способности, а еще пуще, поквитаться с негодным щенком, отомстить ему сполна за все перенесенные страдания и унижения, возобладали в черном сердце нарга.

- Да, я готов, - воскликнул он уже уверенней и громче. Моррис протянул руку за склянкой с оборотным зельем, но перед этим все-таки спросил. – Скажи, мне Моргот, как узнать в кого я обращусь?

- Здесь нет секрета, скарг. Любой, кто принимает зелье обращается в противоположный своей натуре облик, но остается того же пола и в тех же летах. Так что не бойся, бабою не станешь и молодость не вернешь.

Нарг захихикал, а Моррис нахмурился:

- Хорошо, не будем больше медлить…

Солнечный диск, едва просвечивая сквозь облачную дымку, высоко поднялся над отрогами гор, где были рассыпаны остатки Черной крепости. По тропе, среди камней, прочь от руин поспешали два старца в плотных темных плащах, из-под низко надвинутых на головы капюшонов виднелись длинные седые бороды, одна клочковатая и спутанная, другая ровная и волнистая. Одинаково блеклые, светлые глаза старцев смотрели на мир исподлобья настороженно и зорко, прощупывая окрестности недобрыми взглядами. Старческие руки неожиданно крепко и уверенно сжимали тяжелые, дубовые посохи, за спинами висели котомки, где едва слышно звякали бутылки с можжевеловым вином. Под плащами, к кожаным поясам были приторочены ножи в неприметных, потертых ножнах и плотно набитые монетами кошели. В своих потайных закромах скарг успел припрятать не только вино, но и немалую часть богатств черного племени, до которых не дотянулись жадные руки Фрая и его приспешников. Впереди лежал длинный путь в Долину темных фей, где вороны надеялись найти то, что поможет им вернуть свою прежнюю чародейскую силу и сокрушить того, кого люди теперь звали Белым Вороном.

Глава 14 Прощание и встреча в пути

Вода в ручье была такой холодной, что казалось вот-вот покроется корочкой льда. Несмотря на это Эйфория, сложив ладони ковшиком, зачерпнула полную горсть влаги и окунула в нее лицо. Она задержала дыхание и закрыла глаза, на мгновение ей показалось, что от жгучего холода у нее онемели на лице все мышцы и оно словно застыло. Между ослабевшими пальцами начали просачиваться ледяные струйки и скоро ладони опустели, тогда Эйфория плеснула водой в лицо, низко наклонившись над ручьем. Она плескала снова и снова, а когда решила, что достаточно, остановилась перевести дух.

- Довольно слез, - сказала она сама себе. – Не надо, чтобы Ник видел меня такой. Я буду держаться. Это еще не конец, нет…

Тут губы у нее задрожали, а глаза повлажнели, она судорожно вздохнула и снова окунула в ручей руки.

- Эйфи! – послышался чей-то далекий голос и эхо повторило ее имя несколько раз. Эйфория вздрогнула, потом быстро вытерла лицо платком, торопливо поднялась и, стараясь не оступиться на камнях, заспешила вниз по склону. А навстречу ей по узкой, едва заметной среди зарослей кустарника тропе, что прихотливо петляла между скал, поднимался рослый бородатый мужчина.

Увидев девушку, он остановился, облегченно выдохнул и заговорил взволновано низким, раскатистым голосом:

- Да разве ж так можно! Я тебя обыскался. Ушла! Ничего не сказала. Куда ушла? Зачем?

- Ник, прости, - Эйфория попыталась непринужденно улыбнуться, но губы не слушались, будто ледяное оцепенение еще не отпустило их. – Я просто хотела немного пройтись на прощанье по роще, и сама не заметила, как зашла так далеко, до самых перекатов на Светлом ручье. Он такой студеный. Почему интересно?

Она незаметно вздохнула, стараясь за оживлением спрятать глубокую печаль, что сжимала в тоске ее сердце.

- Его питают ледники Одинокой горы. Здесь на склонах он стремительный и бурный, несется как норовистый конь. А в непогоду, так и вовсе превращается в табун взбесившихся кобылиц. Видела бы ты это зрелище! Делается таким свирепым, что играет обломками скал как мелкими камушками. Но спускаясь в долину, исчерпав свой пыл и вобрав окрестные родники, становится сонной и тихой речкой Зельдой… Так ты все ж таки решила уйти, Эйфи?

Эйфория только молча кивнула и, чувствуя в ногах противную слабость, оперлась на крепкую руку своего спутника. Он накрыл огромной ладонью ее заледеневшие пальцы и смущенно проговорил:

- Ну, может оно и правильно. Разве здесь в глуши тебе место, такой цветочек должен цвести на радость всем, не в диком поле и в одиночестве. Да и родные, наверное, уж все глаза проглядели, переживают, весточки заждались. А тут и сама радость к ним вернется. Конечно, поезжай, Эйфория, что я могу еще сказать. А за нас ты не переживай. Как-нибудь проживем, все одно…

Ник сокрушенно махнул рукой, из груди его вырвался тяжелый вздох. Некоторое время они шли молча, погруженные в свои невеселые мысли, что тенью лежали на их лицах. Под ногами шуршали камешки, ветер колыхал траву и Эйфории казалось, что он что-то шепчет им вслед, его свежее дыхание говорило о близкой осени, о скором расставании со всем к чему успело так прикипеть сердце Эйфории. На глаза у нее вновь навернулись слезы, которые обожгли их горечью и болью. Вернуться домой, оставив всякую надежду, зная, что больше никогда не увидит любимого лица, пусть даже ставшего совсем чужим и холодным, сердце девушки разрывалось от этих мыслей. Она чувствовала, что эта небольшая, скромная хижина на склоне Одинокой горы стала для нее настоящим домом, здесь оставляла она часть своей души, сюда по-прежнему будут устремляться все ее мысли и порывы. Не хотелось ей расставаться и с Ником, она полюбила этого добродушного великана, чья грозная внешность скрывала необыкновенно доброе и чуткое сердце. Даже белые нирлунги стали для нее за это время словно частью их семьи. Ее больше не пугал их свирепый вид, огромные клыки, горящие желтым огнем глаза. Она научилась видела в них ум и отвагу, благородство и верность. Ей нравилось смотреть как эти могучие звери становились похожи на шаловливых щенков, когда затевали дружескую возню на поляне перед домом.

Вскоре остались позади нагромождение скал и сумрачная роща, лишь в отдалении еще был слышен рокочущий шум потока, ветер как будто стих и в небе неподвижно застыли облака. У самой верхушки горной гряды они собрались, накрыв ее шапкой и казалось уснули разморенные полуденным солнцем. Тропа повернула и взору путников открылась уютная долина, где зелень травы оживляли веселые, пестрые брызги цветов, у окраины соснового леска паслась гнедая кобылка. Время от времени она охаживала себя по упитанным бокам длинным хвостом, прогоняя надоедливых мух. Ярко блестели на солнце чисто вымытые стекла в окнах дома, даже издалека манившего уютом, белые каменные стены венчала высокая крыша из потемневшего от непогоды дерева.

Эйфория остановилась, эта мирная картина всегда вызывала у нее чувство тихой радости и надежды. Она любила смотреть как над высокой каменной трубой, возвышавшейся с северной стороны хижины, там, где был кухонный очаг, вьется сизоватый дымок. Это значило, что Ник уже ждет ее с прогулки, над огнем посвистывает тонко чайник, готовясь закипеть, а на столе дымятся свежие лепешки, которые особенно хороши были с молодым медом. Но сейчас она смотрела на дом, где была недолгое время гостьей, через серую пелену слез и несбывшихся ожиданий.

- Притомилась? – участливо спросил Ник.

- Нет, все в порядке. Пойдем, - девушка вздохнула, и они двинулись дальше, с каждым шагом приближаясь к неизбежному моменту расставания.

В доме Эйфория собрала в походную сумку свои скромные пожитки, обняла на прощание Ника, тому пришлось для этого нагнуться. Он тоже неловко обхватил девушку своими могучими ручищами, как-то подозрительно зашмыгал и отвернулся, чтобы спрятать внезапно покрасневшие глаза. После чего помог Эйфи взгромоздиться на кобылку, ласково потрепал ту за серебристую гриву и пробасил:

- Береги свою хозяйку. Довези ее в целости до самого дома, до самого родного порога.

Эйфория откинула голову, ветер играл прядями длинных волос девушки, и они сияли на солнце медью. Лицо ее посуровело и глаза наполнились решимостью.

- Я не вернусь домой, Ник. Я не сдамся, нет, - произнесла она твердо. – Я найду способ как ему помочь, чего бы это не стоило.

С этими словами Эйфория тронула поводья, пустив Лали рысью, и вскоре юная всадница уже скрылась из виду. Оставшись один Ник еще долго стоял неподвижно на месте, вцепившись себе в бороду рукой и задумчиво повторяя время от времени «ну и дела»…

Над пастушьей хижиной опустилась ночь, темнота пала внезапно, накрыв собой и горный перевал, и долину. Небо, усыпанное гроздьями звезд, прохладно мерцало, опоясанное туманной полосой Млечного пути. Протянувшись от края до края, она удерживала его в своих объятиях. Эйфория, закутавшись в теплую, вязанную куртку сидела у горящего очага, смотрела на яркие огоньки пламени и упорно думала о своем, не замечая укоризненных взглядов старого Серджо и его жены, грустных и виноватых Урбана. Эти трое были совсем не рады известию, что гостям вновь пора собираться в дальнюю дорогу. Пожилая бездетная пара привязалась к добродушному, работящему парню, втайне мечтая обрести в нем сына. А тому приглянулись здешняя размеренная жизнь и вольный горный воздух, да и жаль было оставлять стариков, чье радушие тронуло его сердце. К тому же девушки в предгорном селении были чудо как хороши, с гибким тонким станом, крепкими, неутомимыми ногами, с насмешливым и гордым взглядом из-под завесы темных ресниц. И Урбану нравилось думать, что когда-нибудь одна из них, разделит с ним дни и ночи, став спутницей жизни. Но теперь всем этим мечтам пришел конец, вернувшись с Одинокой горы, Эйфория горела нетерпеливым желанием вновь отправиться в путь, к своей неведомой и непонятной цели.

Печальным был этот прощальный вечер, унылым настроение обитателей хижины, и даже сон долго не хотел облегчить тяжести их дум, а вместо привычной уже беседы, слышались только тяжелые вздохи, да приглушенные сетования. На рассвете с гор опустился туман и восходящее солнце окрасило его нежно-розовым и золотистым, заблеяли в загоне козы, пробуждаясь, заворочался на своей лежанке старый пастух. А старуха была уже на ногах, месила тесто, чтобы испечь побольше сырных лепешек в дорогу путникам, да побаловать своей стряпней напоследок Урбана. Громкий стук в дверь заставил ее встревоженно окликнуть старика. Тот споро поднялся, натянул потрепанные суконные ноговицы, накинул халем, короткий жилет из бараньей шкуры и заспешил открывать. Проем низкой двери заполнила могучая фигура в которой пастух не сразу признал Ника-великана с Одинокой горы, как они его прозвали между собой.

- Успел, кажись, - пробасил он, поздоровавшись со стариком и пригнувшись протиснулся в хижину. – Что молодая госпожа, спит еще?

- Нет, я не сплю, Ник, - Эйфория приподнялась на лежанке, голос ее зазвучал встревоженно. - Что-то случилось? Что-то с Реми?

- Нет-нет, - поспешил успокоить ее Ник, - с ним все по-прежнему. Да, правду сказать, я его с прошлого раза, как он прилетал, так и не видел.

Он вдруг замолчал, а потом запинаясь смущенно продолжил, вцепившись обеими руками себе в бороду:

-Я тут о другом хочу сказать… Я тут вот что надумал…

- Ну же, Ник, говори, - подбодрила его Эйфория. – Что там у тебя на уме.

Она облегченно перевела дух и улыбнулась великану, чья могучая фигура казалась заполнила все пространство в тесной хижине.

- Да вот и скажу, для чего же я всю ночь-то сюда и бежал, ног не чуя, - пробормотал он, махнул неловко рукой и сбил свисавшую с потолка связку сушеной рыбы. Еще больше смутившись под строгим взглядом старухи, он торопливо поднял связку и принялся пристраивать ее на место.

Эйфория терпеливо ждала, пока Ник соберется с мыслями. Наконец, рыба была водворена на крюк, и бывший воин заговорил снова уже более уверенно:

- Негоже тебе в такой путь одной пускаться. Да, знаю, Урбан с тобой, он, конечно, парень бравый и смекалистый. Только дело, что ты задумала непростое и опасное. Да и дорога выйдет неблизкая. Разреши, вместо него я с тобой пойду. Мне ведь Ранн тоже не чужой человек. Я, как и ты, его другим помню, совсем другим. И я в долгу перед ним. Вот сказал, что надумал, теперь решай.

- Ох, Ник, - Эйфи легко подскочила и бросилась ему на шею. – Да что тут решать. Я так тебе рада, у меня словно камень с души свалился. Как не хотелось мне с тобой расставаться, а теперь, вижу, и не придется.

- Ну вот и славно, - растроганно проговорил Ник. – И у меня душа на место встала. Так, куда путь держать будем?

После завтрака, за которым царило не в пример вечерней трапезе, гораздо более радостное настроение, Эйфория и Ник, приторочив к седлам нехитрые пожитки и кое-какие припасы, попрощавшись с Урбаном и гостеприимной пожилой четой, отправились в дальний путь. Отчаявшись получить помощь у мьюми, терзаемая обидой за то, что Юта скрыла от нее чудесное спасение Реми, влюбленная девушка решила искать совета в Долине темных фей, у существ еще более странных, что до сих пор встречались ей на пути.

- Сама-то я с ними не знакома, - делилась она с Ником своими размышлениями, пока неторопливой рысью, на отдохнувших и отъевшихся на горных пастбищах кобылках, они двигались по оживленному в этот послеполуденный час тракту. – Но отец бывал в Долине несколько раз у феи Присциллы, когда я родилась и когда заболела мама. Он мало, что рассказывал тогда, да и я немного запомнила. Знаю лишь, что он доверял их мнению. Хотя вот Реми говорил, что темные феи коварны и, хотя обманывать не в их правилах, всей правды от них тоже не добьешься. Да что нам с того, лишь бы они дали совет или средство как вернуть его обратно, не навредив. Что скажешь, Ник?

Задремавший было Ник встрепенулся и широко зевнув в ладонь, произнес своим рокочущим басом:

- Может так, а может и иначе. У нас говорили, если тебе на пути темная фея повстречалась, и ты не откупился от нее, то жди беды. По мне так лучше не иметь с ними дел, не слышал я, чтобы от них люди добра видели. Идут к ним, конечно, нужда заставляет, да только цену они порой просят непомерную. Тревожно мне, если честно. Не боязно, чего уж там, и не такое видел, а неспокойно на душе, как я про них подумаю. Все что-то мерещиться начинает, какие-то тени мелькать перед глазами.

Эйфория только вздохнула в ответ. Дальше они двигались молча, погрузившись каждый в свои мысли, пока не достигли придорожной гостиницы, где остановились подкрепиться и перевести дух. Их усадили за крепкий дубовый стол у самого окна и пока им не принесли заказанные блюда Эйфи решила осмотрелась. Народу в забегаловке было немного, все больше торговые люди, одна семейная пара, несколько по виду наемников в потрепанных мундирах. Но ее внимание привлекли два благообразных старца, что сидели в зале в самом темном углу. Ей показалось странным, что оба старика уж очень пристально глядят в их с Ником сторону, вытянув шеи. Поймав ее взгляд, они как будто спохватившись, отвернулись и склонившись друг к другу одинаково седыми головами о чем-то оживленно зашептались. При этом глаза их как-то странно блеснули. «Наверное, - подумала Эйфория, - в них отразился красноватый огонек свечи, что стоит на столике. А может быть мне просто показалось».

Она хотела поделиться своим наблюдением с Ником, но в этот момент перед ними появились тарелки с большими порциями омлета, мясной запеканкой, пышным пирогом со сладкой начинкой, запотевший глиняный кувшин с яблочным сидром, и проголодавшиеся путники с энтузиазмом принялись за еду. При этом Эйфория проследила, чтобы Ник поел как следует, сама же ограничилась омлетом и куском сдобного, сливового пирога. После чего отдала должное напитку, освежающе терпкому. Подкрепившись, Эйфория ощутила прилив новых сил. После того как Ник расправился с последним куском пирога, они решили, больше нигде не задерживаясь, продолжить путь. До наступления темноты им предстояло достичь большого поселения на границе Долины темных фей и найти там приют.

Пока Ник вел расчеты с трактирщиком, Эйфи двинулась к выходу, краем глаза заметив, как привлекшие ее внимание старцы с необычной для их возраста прытью проворно выскочили из-за стола и резво двинулись ей наперерез, энергично постукивая посохами. Они так спешили выйти, видимо вспомнив о неотложном деле, что Эйфи, уже подходившая к двери, немного замедлила шаг, чтобы пропустить пожилых странников вперед. На что один из них произнес тихим дребезжащим голоском:

- Спасибо тебе, красотка…

И вдруг громко вскрикнув, схватился за грудь, рухнул на пол у ее ног, перегородив проход, и глухо застонал. Эйфория, охнув от неожиданности, склонилась над стариком и участливо спросила:

-Что с вами, дедушка?

В ответ тот издал еще один негромкий, полный страдания стон. Второй старик запричитал и принялся заламывать руки, стоя над своим поверженным ниц товарищем, однако, не делая видимых попыток ему помочь. Они стали привлекать внимание посетителей, впрочем, лишь тех, кто сидел неподалеку. Да и те утолив первое любопытство, вскоре продолжили есть и пить. Кому интересны два нищих старика, скорее всего из обычных уличных попрошаек, которых толпами можно встретить в этих местах. Эйфория попыталась помочь старцу подняться, а когда поняла, что это не в ее силах, беспомощно оглянулась. К ее огромному облегчению, Ник был уже рядом. Он легко поставил старика на ноги, но того, казалось, оставили последние силы. Дрожащей рукой он оперся на крепкое плечо Ника, ладонью другой цепко ухватил запястье девушки, не переставая при этом болезненно морщиться и охать.

- Вы же не оставите нас в беде, добрые люди, - проскрипел у них за спиной второй старец, который был, видимо, покрепче своего спутника. - Его нужно вывести на улицу, в тенек. Мой бедный друг, его здоровье подорвали беды и несчастья, что обрушились на него по вине нечестивых родственников.

- А что с ним случилось? – полюбопытствовала Эйфория, чтобы подавить неприятное, тревожное чувство, внезапно охватившее ее в тот момент, когда старик дотронулся до нее. Ей вдруг захотелось отшатнуться, выдернуть руку, стало почему-то трудно дышать, словно жесткие, костлявые пальцы старика сомкнулись не вокруг ее запястья, а на шее. Ей стало стыдно, что старик мог заметить ее испуг и замешательство, приняв их за высокомерную брезгливость, и Эйфи заботливо поддержала старика за острый локоть, ласково улыбнувшись.

- О, это очень, очень печальная история вероломного предательства, черной неблагодарности и коварства. Его родной племянник, презрев все благодеяния, коими осыпал его мой друг, взрастив с самых юных лет, лишил дома, разбил его сердце и заставил скитаться по свету. Да падет проклятье на голову нечестивого…

- Не можем ли мы чем-нибудь помочь вам? - участливо поинтересовалась Эйфория, борясь со все возраставшим желанием поскорее освободиться от цепкой хватки старика.

- Я вижу, что вы, госпожа, - проскрипел второй старик, - также добры, как и прекрасны и не откажете двум бедным путникам в одной маленькой просьбе…

Глава 15 В Долину темных фей

Солнце неподвижно застыло в безоблачном небе, воздух был по-осеннему свеж и прозрачен. Откуда-то потянуло дымком, и эта горьковатая нотка напомнила Эйфории о родном доме, о дедушкиной усадьбе, кострах на берегу тихой Зельды, где так хорошо было в детстве коротать вечера, запекая яблоки и поджаривая тонкие ломтики хлеба, нанизанные на прутик, слушать рассказы старого Айно и мечтать о приключениях. Она осторожно вздохнула, дом и все, что она любила, все, к чему привыкла, остались далеко, а впереди была неизвестность. Что могло ждать их в Долине темных фей, удастся ли им найти средство, чтобы вернуть прежнего Реми, того, настоящего, с кем стояли они посреди звенящего, небесного простора на тонком облаке, держась за руки, и сердце Эйфории замирало от предвкушения счастья. Она снова не смогла удержать тяжелый вздох.

Уже давно скрылась за поворотом придорожная гостиница, где они остановились перевести дух и подкрепиться, а Эйфорию все не покидала смутная тревога, что овладела ею после встречи с двумя старцами. Девушка все никак не могла отделаться от неприятного чувства, что на запястье, где его касались неожиданно крепкие пальцы старика, остался незримый, саднящий след. Это было странно, ведь, старички были такие благообразные на вид, бедные странники, все имущество которых умещалось в тощих котомках, едва стоящие на ногах, с согбенными от груза прожитых лет, спинами. Эйфория вспомнила, как она чуть не оттолкнула несчастного старца, что без сил рухнул прямо у ее ног, когда он оперся в немощи своей на ее руку. Ей снова стало стыдно, и она проговорила с запоздалым раскаянием:

- Ник, я думаю, что нам все же стоило быть понастойчивей и помочь тем старичкам в гостинице деньгами, чтобы они могли продолжить свой путь с большими удобствами, наняв повозку. Очень странно, что они отказались наотрез даже от тех немногих монет, что ты пытался им вручить.

- Не такие уж они и бедные, - проворчал ее спутник. Он вдруг оглушительно чихнул, и гнедая кобылка под ним испуганно всхрапнула, сбившись с шага. Ник похлопал ее успокаивающие по напряженно вытянутой шее и произнес все тем же ворчливым тоном. – Плащи-то на них, заметь, были хоть и не новые, а крепкие из хорошего полотна, башмаки целые, не в хлам стоптанные. Да и в целом не похожи они на нищих. Назвались странниками, но вот, что скажу, не странники они, а странные. Да кого только не встретишь на этом свете. А что денег не взяли, хоть им и от чистого сердца предлагали, так и хорошо. Я признаться так и принял их за попрошаек.

- И ошибся, - Эйфория ласково улыбнулась великану. - Признайся тебя их просьба тоже растрогала. Это было так мило с их стороны всего лишь узнать наши имена и далеко ли мы едем, чтобы пожелать нам доброго пути и благословить в дорогу.

- Вот уж нет! – воскликнул Ник с горячностью. – Я бы прекрасно обошелся и без их благословения. Старые пройдохи, вот они кто…

- Ник! Как ты можешь, - Эйфория была поражена такой открытой неприязнью своего спутника к случайным знакомым, которая, к ее неудовольствию, усилила владевшее ею беспокойство. – Впрочем, довольно об этом…

Постепенно погожий, ясный день, свежий воздух, быстрая рысь, с которой несли их к цели неутомимые скакуны, вернули ей бодрость духа. Между тем они неумолимо приближались к Долине темных фей. Местность эта была примечательна тем, что в какое бы время вы в ней не оказались, здесь всегда царил сумрак, солнечный свет едва пробивался сквозь плотную серую дымку, закрывавшую облака. Поэтому владения темных фей носило еще и название Сумрачного края или Сумрачной долины. От самой ее границы начинались земли, покрытые странной растительностью, свежая палитра зелени уступала место фиолетовым и красным тонам. Деревья были похожи на каких-то живых существ, лишь притворявшихся неподвижными. Их ветви были гладкими, толстыми и мясистыми с пятнами бурого мха, который покрывал некоторые стволы словно меховая шкура. С ветвей свисали еще более необычные плоды, как сомкнутые вокруг глазного яблока веки. Когда мимо проходили или проезжали путники, створки плодов приоткрывались, и сквозь прозрачные сферы желтого и лилового цвета внутри плодов просвечивали черные как зрачки косточки. Тогда казалось, что дерево глядит на тебя десятками глаз, замечая каждое движение.

Говорили, что эти плоды имели какую-то связь с темными феями, позволяя им наблюдать за всем, что творилось в их долине, а кроме того, приготовленные особым способом, давали возможность раздвигать завесу времени и прозревать будущее. Понятно, что находилось немало желающих попытать у фей, что готовит грядущее. Однако, стоила эта услуга баснословно дорого, поэтому и считалась привилегией людей состоятельных, которые могли позволить себе отдать нужную меру золота или драгоценных камней за пророческие предсказания. Ничего другого в качестве оплаты здешние обитательницы не принимали. Хотя предсказания эти носили порой столь запутанный и туманный характер, что едва ли могли быть полезными в той мере, в какой на них рассчитывали.

Пророчества не единственные чудеса, что привлекали в этот край множество всякого разного рода людей и существ. Здесь за умеренную плату можно было приобрести зелья и амулеты, призванные помочь в том или ином деле, а то и дельце, всякие зачарованные вещицы и предметы, заказать именное заклятье или какое другое колдовство и чародейство. Вокруг Долины темных фей, на самой ее границе, с течением лет выросло несколько поселений, основным промыслом жителей которых было содержание постоялых дворов, трактиров, да лавок с провизией, сувенирами и прочей мелочью. В каждом из этих заведений можно было найти того, кто взялся бы послужить проводником в Сумеречном краю, где без провожатого гость легко мог заплутать в множестве дорог и дорожек, тропок никуда не ведущих или ведущих туда, откуда не всякий способен вернуться.

Вот к одному из таких поселений по прозванию Большие Хмарники и держали свой путь Эйфория и Ник Раст. Был уже поздний вечер, когда усталые, запыленные и голодные они достигли ближайшего постоялого двора, но миновали его не останавливаясь.

- Знаю я эти Хмарники, - ворчал Ник, - бывал здесь когда-то, думал заговор у фей на оружие получить, чтобы не терялось, и латами попрочнее разжиться. Да монет не хватило. У меня все больше медяки по карманам звенели, нет-нет да серебришко перепадало. А им, видишь, золото подавай. Так и проболтался в этих Хмарях без толку, зато уж на какого только здесь жулья не насмотрелся. Меня-то задирать опасались, я крепкий был супротив здешнего народца, а вот хитрованы всякие подкатывали. Думали простачок-наемничек заезжий, при добыче, кошельком рад на удачу потрясти. Все побрякушки совали, вроде как обереги. Только видел я эти их обереги на тех, кого мы по оврагам да полянам после стычек собирали. Эх, да что и говорить…

Ник сплюнул и нахмурился, потемнел лицом, и взору Эйфории предстал вдруг не прежний добродушный великан с чистым как у ребенка взглядом голубых глаз, а храбрый воин, прошедший не одну битву, перенесший суровые испытания и тяготы, познавший боль и лишения. Она коснулась его руки и сказала:

- Ты славный человек, Ник. Очень славный и отважный. Но нам нужно подумать о ночлеге. Где мы остановимся? Что посоветуешь?

- Есть тут одно местечко, немного далековато, но оно того стоит. В крайние эти дворы лучше не соваться, в них один сброд собирается. Приличному человеку там небезопасно, тем более госпоже. Хоть я и не дам вас в обиду, костьми лягу, чтобы и косо никто не взглянул. А все ж таки негоже вам промеж той публики находиться. Потерпите чуток, а там уж отдохнем.

Они продолжили свой путь по темным улицам, мрак которых лишь немного разбавляли тусклые фонари у домов и трактиров, откуда неслись довольно разгульные крики, временами бойкое, нестройное пение и звон посуды. Во дворах за крепкими заборами лаяли утробным басом цепные псы. На дороге что шла по главной мощеной камнем улице блестели лужи после недавнего дождя. В воздухе запах влаги смешивался с вонью текущих по обочинам нечистот. Вскоре с темного, хмурого неба на путников стал сеять мелкий, холодный дождь, так что им пришлось накинуть капюшоны теплых плащей. Да и те быстро вымокли, а долгожданный приют все не находился. Они несколько раз свернули в извилистые боковые проулки, как следует поплутав по ним, пока не достигли небольшой площади, где в этот поздний час не видно было ни души, лишь неуловимо быстрыми тенями, шмыгали по кустам между постройками кошки.

- Кажись добрались, - сказал Ник откидывая капюшон и всматриваясь в темный прогал между двумя крепкими каменными домами на дальнем конце площади. За прогалом обнаружился еще один двухэтажный дом, приземистый и основательный. На его широкое крыльцо желтым пятном падал свет уличного фонаря, виднелась резная деревянная вывеска «Пиво и Колбасы». Окна, что выходили на фасад здания были большей части темны, лишь в некоторых из них мерцали выставленные на подоконник свечи. Ник слез с лошади, привязал поводья к высокой коновязи вдоль узкой наружной веранды, затем поднялся на крыльцо и постучал кулаком в дверь, проигнорировав висевший там медный молоток. Сначала за дверью было тихо, потом приоткрылось небольшое окошко и сонный голос спросил: «Кто вы, сколько вас и зачем беспокоите порядочных людей».

- Мы путники, нас двое, молодая госпожа и я, Ник Раст. Ищем приют на ночь. Есть свободные места?

- Места-то есть, как не быть, - невидимый в темноте собеседник звучно зевнул. – А заплатить-то у вас есть чем? Мы, знаете ли, со всякой швалью не связываемся.

В ответ Ник достал из кармана своей куртки потертый кошель и выразительно позвенел им. Видимо столь явное подтверждение платежеспособности было сочтено достаточным основанием, чтобы впустить их наконец в дом, потому что вслед за тем раздался звук отодвигаемого засова. Дверь открылась и на пороге показалась, закутанная в длинный теплый халат фигура с масляной лампой в руке. Ник помог спешиться Эйфории, легко подхватив ее с лошади, которая заняла свое место у коновязи, и утомленные долгой и трудной дорогой путешественники вошли в дом.

Встретивший их мужчина оказался хозяином постоялого двора, таким же крепким и приземистым, как и сам дом. Он проводил их в большую комнату, где разжег посильнее едва тлеющий камин и усадил гостей за один из нескольких столов, что стояли там, покрытие скатертями в мелкую красную клетку. Вскоре им подали холодный мясной пирог, сыр, запеченые перепелиные яйца, и что самое главное горячий пивной глинтвейн, остро пахнувший специями: корицей и перцем. Пока путники согревались и утоляли голод, разбуженный хозяином слуга развесил их промокшие плащи у жарко полыхавшего очага, и вышел, чтобы позаботиться о лошадях.

После сытного ужина хозяин проводил припозднившихся путников наверх, на второй этаж, где Эйфория разместилась в очень маленьком, но чистом и даже довольно уютном номере. Ник Раст занял комнату напротив. Перед тем как улечься спать, он вышел проведать лошадей и нашел, что они хорошо устроены. Слуга, молодой, расторопный парень, постарался на славу: не только отвел их в устланные свежей соломой стойла, засыпал в ясли ячменя, но и как следует вычисти лошадиные бока от пота и грязи. Уединившись, Эйфория, по совету своего спутника, крепко заперла дверь на засов, и затушив свечу легла на узкую кровать, накрывшись плотным шерстяным одеялом, утомленно вздохнула и через мгновение уже спала.

Ей снился дом, она, маленькая девочка, играла в саду с мячом. Пестрый упругий мяч звонко стучал о каменную площадку, ее окружали высокие розовые кусты, где-то над головой шумели деревья, старые яблони, и светило солнце. Внезапно кто-то позвал ее из кустов, Эйфи оставила мяч и приблизилась к зеленым зарослям, сквозь которые маячило что-то белое. Она сделала еще несколько шагов, осторожно раздвинула колючие ветви и заглянула вглубь. Там, посреди поляны, усыпанной снегом, на черном камне сидел давешний старец, лицо его было прикрыто капюшоном. «Эйфи, подойди ко мне, - раздался из-под капюшона тихий, дребезжащий голос. – У меня что-то есть для тебя. Гляди, какую птичку я поймал». В руках у него появилась котомка, старик, не поднимая головы, открыл ее и достал большого белого ворона. Перья у птицы были сломаны и смяты, перебитые крылья бессильно повисли, так же, как и голова, а из уголка плотно сомкнутых глаза, тянулась алая дорожка. Однако ворон был еще жив, по его телу пробегала едва уловимая дрожь. Сердце у Эйфории пронзила острая жалость к несчастной птице. «Дедушка, - попросила она, - отдайте мне птичку». Старик засмеялся: «Конечно, милая, ведь я поймал ее для тебя. Подойди поближе и возьми ее». Эйфи подбежала к старику, протянула руки к птице, но та вдруг расправила ставшие черными как смоль крылья, а старик откинул капюшон и лицо его было страшно. Из груди старца-оборотня вырвался злорадный вопль. Он схватил Эйфорию за руку и злобно прокаркал: «Попалась, глупая скра». Эйфи вскрикнула и проснулась.

За окном по-прежнему была ночь, слышался шум моросящего дождя, где-то далеко пролаяла собака. Эйфория хотела зажечь свечу, что стояла на прикроватном столике, но силы словно оставили ее, она лежала, вглядываясь в темноту. Неприятное впечатление, вызванное сном, постепенно таяло, глаза у девушки вновь начали закрываться, и скоро она уже крепко спала, теперь уже без всяких сновидений.

Разбудил Эйфорию осторожный стук в дверь. Утро выдалось пасмурным и сначала ей показалось, что солнце еще не взошло. В окна сочилась какая-то серая хмарь, очертания комнаты скрадывали сумерки. Эйфи приподнялась на кровати и зажгла свечу, которая наполнила помещение теплым, золотистым светом. Стук повторился, а вслед за тем она услышала, как Ник Раст зовет ее. Быстро одевшись, девушка открыла дверь и поприветствовала своего спутника.

- Как спалось молодой госпоже? – поинтересовался Ник.

- Хорошо, спасибо. Мне будто снилось что-то такое странное, но что я не помню. Однако, Ник, почему ты зовешь меня так. Я ведь не госпожа тебе, а ты не слуга. Разве мы не друзья?

- Будет лучше, если люди здесь будут думать, что я у вас в услужении. Меньше вопросов станут задавать, да языком трепать. Все ж таки поосторожничать нам не помешает.

Эйфория нахмурилась, но поразмыслив решила, что Ник прав. Им ни к чему было привлекать к себе лишнего внимания. И без того их пара вызывала немало любопытных взглядов, да многозначительных шепотков. После того, как Эйфория освежила лицо умыванием, они отправились завтракать. Обстановка в «Пиве и Колбасах» в самом деле была вполне благопристойная, хотя немного сонная и чопорная. Останавливались здесь большей частью люди солидные, при средствах, которые не жаждали общения и не охочи были до азартных развлечений и выпивки. Предпочитали всем прочим горячительным напиткам превосходное пиво, которое подавали в этом заведении, и которым оно и славилось, так же, как и острыми колбасками. Что, собственно, и отражало название постоялого двора. После того, как Эйфория с Ником отдали должное кулинарному мастерству местного повара, они отправились по городку, чтобы немного осмотреться. Дождь прекратился уже под утро, но так и не развиднелось. Небо было затянуто низкими обложными тучами, улицы города тонули в белесой туманной дымке, было зябко и неуютно.

- Здесь всегда так неприветливо? – спросила Эйфи. Она куталась в теплую накидку, но все равно не могла сдержать легкой дрожи от озноба, который вызывала у нее окружающая местность. Казалось, они попали в какой-то призрачный мир, готовый в любую минуту исчезнуть, оставив их посреди белого, туманного ничто.

- Да, - ответил Ник, - большей частью. Все-таки мы на самой границе Сумрачной долины. А темные феи не отличаются гостеприимством. Да и дела у них такие, что не терпят солнечного света… Вот, как хотите, а не нравится мне, что мы к ним за помощью на поклон идем. Не будет от того добра.

- Да, что же делать, Ник, - воскликнула Эйфория. – Кто же нам еще поможет? Может Королева Юта? Так, она одно твердит. Мол, оставь ты Реми в покое, у него своя судьба, своя дорога, тебе с ним не по пути. Только ведь, она в глаза его не глядела, когда он настоящий был, когда мы с ним по Вороньему краю шли, когда в Стране мечты очутились в ту ночь. Сколько жизни в его глазах тогда светилось, сколько любви, сколько тепла. А сейчас что! Мрак один да холод. У самой у меня душа не на месте, но мы должны попытаться, должны найти способ вернуть Реми.

- Ну, значит, так тому и быть, - подытожил Ник Раст их беседу. И дальше они шли молча, погруженный каждый в свои мысли, пока впереди не проступили сквозь туманную пелену очертания постоялого двора, их временного приюта. Сделав круг по улицам поселения, они возвращались, чтобы решить, что делать дальше…

…А в это время на склоне Одинокой горы из опустевшей хижины вышел, держа в руке исписанный легким почерком Эйфории лист бумаги, юноша в белых волосах которого сверкала на солнце единственная серебряная прядь. Он посмотрел на огромных волков, чья шерсть, казалось, была создана из снега, а в глазах полыхало суровое желтое пламя. Они сидели приподняв на загривках шерсть, готовые выполнить любой его приказ. Но он молчал, и в этом молчании они улавливали беспокойство, что владело их повелителем. Потом взор его обратился на небо, там в ослепительной синеве он что-то увидел, что-то приближалось к нему, заставив его всегда спокойное лицо дрогнуть от нахлынувших чувств…