Воронцов. Перезагрузка

Глава 1

Алексей впечатал кулак в стол. Стакан подпрыгнул, вода выплеснулась на распечатки, и отчёты, ради которых он три недели ложился под утро, начали расползаться прямо у него на глазах.

— Игорь Семёнович, вы хоть примерно понимаете, сколько я в это вложил? Цифры настоящие! Прибыль будет, я всё пересчитал раз двадцать!

Генеральный директор «МосИнвест» от смартфона не оторвался. По экрану ползла лента мемов какого-то развлекательного канала. Игорь Семёнович досмотрел ролик до конца, хмыкнул и только после этого поднял на Алексея скучающие глаза.

— Алексей Владимирович, — процедил он, — вы у нас три года. А ведёте себя так, будто что-то из себя представляете. — Телефон лёг экраном вниз, и это, видимо, следовало считать великой милостью. — Ваша презентация — бумажка. Совет директоров похоронит её за десять минут.

— Да вы в расчёты даже не заглянули! — Алексей ткнул пальцем в мокрые листы. — Их проверял ваш зам по финансам. Их подтвердили независимые эксперты, трое!

Игорь Семёнович демонстративно отвернулся к панорамному окну и заговорил куда-то в стекло:

— Вы не понимаете, Романов. Проект уже согласован с «вышестоящими инстанциями», — он изобразил в воздухе кавычки; маникюр у него был аккуратнее, чем у секретарши. — И реализовывать его будет «АртСтрой». Весьма перспективная фирма, должен я вам сказать. Принадлежит, между прочим, племяннику нашего глубокоуважаемого вице-губернатора.

Вот теперь дошло. Полгода работы уезжали в мусорную корзину: переговоры с поставщиками, разрешения, которые он выбивал со скрипом, пересчитанная десять раз смета, две командировки за свой счёт. Проект отдавали очередному блатному, чья контора по традиции разворует бюджет, провалит сроки, а потом получит ещё миллионов сорок на «доработку». Пьеса шла по накатанной, менялись разве что декорации.

— Значит, так, — сказал Алексей.

Внутри поднималось знакомое злое тепло. Из-за него трудовая книжка Алексея напоминала список покупок, который жена сунула мужу в карман: длинный и весь в зачёркнутых пунктах.

— Предлагаю поговорить начистоту.

Игорь Семёнович закатил глаза и вздохнул на весь кабинет:

— Слушаю вас внимательно, но быстро. У меня через десять минут встреча с людьми, которые действительно важны.

— Какой процент отката вы получаете с этой сделки?

Алексей сказал это почти шёпотом. В кабинете стало так тихо, что на сороковом этаже «Москва-Сити» пробился гул машин далеко внизу.

— Что вы себе позволяете? — выговорил генеральный по слогам.

— То, что надо было сказать года полтора назад. — Алексею вдруг стало легко, будто с плеч сняли рюкзак с кирпичами. — Вы обыкновенный взяточник. Контора по уши в откатах, проекты уходят тем, кто умеет делиться, а делать их пусть кто-нибудь другой умеет. И меня от этого дерьма тошнит, если вам интересно.

Игорь Семёнович поднялся и упёрся костяшками в стол.

— Вы уволены. Немедленно. Пропуск оставите на стойке охраны. И считайте, что вам несказанно повезло, если я не подам заявление за клевету.

Алексей нарочито медленно взял портфель, дошёл до двери и на пороге обернулся:

— Не трудитесь, заявление скину по электронке. И да, Игорь Семёнович… идите на хер. Искренне ваш, Алексей Романов.

***

В вагоне было не протолкнуться. Алексей висел на поручне, адреналин гулял по венам и утихать не собирался. Квартира с видом на парк, куда они с Машкой собирались переезжать в октябре, отменялась. Кредит за машину — нет. Господи, о чём он только думал.

«Станция Баррикадная. Будьте осторожны при выходе из вагона».

Вагон дёрнуло так, что толпу швырнуло вперёд единой массой. Пальцы соскользнули с поручня, и Алексей на полном ходу встретился головой с металлической стойкой.

В глазах полыхнуло белым. Потом пришла темнота и низкий гул откуда-то издалека, будто к нему приближалось что-то очень большое.

Последняя мысль оказалась такая: «Маша меня убьёт, если я опоздаю на ужин знакомства с её родителями…»

***

— Господин Егор! Господин Егор, просыпайтесь, Христом Богом молю, батюшка с матушкой уже все глаза проглядели!

Веки разлеплялись с трудом. Меня тряс за плечо кто-то невысокий и круглый — женщина в длинном тёмном платье и платке, повязанном не по-нашему. Мозг выдал первую версию: косплей, ролевой фестиваль.

— Чего тебе? — просипел я и осёкся.

Голос был не мой.

Я сел. Кровать тоже была не моя: громоздкая, с резными спинками и балдахином, какие я до сих пор видел только в кино. Комната оказалась чужая насквозь. Высокий потолок, обитые тканью стены. Дубовый шкаф занимал места примерно как половина моей московской кухни. В углу перед тёмной иконой горела лампада, и тени по стенам ходили туда-сюда.

— Что за хрень? — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

— Ох, опять браниться изволите с утра пораньше, — женщина всплеснула руками и торопливо перекрестилась. — А ведь Прасковья Никитична сказывала, вы с колыбели ангелочком были…

Я уставился на свои руки. Они тоже оказались чужими: узкие, с длинными пальцами, без мозолей от штанги и без сбитых после спаррингов костяшек, зато со старым шрамом у безымянного. Часов Garmin на запястье не было, а я с ними практически сросся.

— Я… где я? Кто ты?

Между лопаток стало мокро. Спина, к слову, тоже чувствовалась иначе — уже в плечах, но жилистее.

— Господи, да никак вы опять не в себе? — Женщина заглянула мне в глаза и понизила голос. — Это я, Агафья, нянька ваша, Агафья Петровна. Вы в родительском доме… пока что. Сами знаете, батюшка гневается страшно. Мне велено вас одеть да к столу проводить.

Она полезла в шкаф и стала выкладывать на сундук рубаху из тонкого полотна, брюки, чулки и какую-то удлинённую жилетку непонятного назначения.

— Постой. — К горлу подкатило, я сглотнул. — Какой сейчас год?

Агафья моргнула.

— Лето тысяча восемьсот седьмое от Рождества Христова, как и вчера было. Ох, неужто вы так сильно головушку зашибли, когда с квартальным сцепились? Николай сказывал, вы на ногах еле держались, когда домой заявились…

Ещё вчера я, Алексей Романов, менеджер среднего звена в крупной IT-компании, послал начальство к чёрту и поехал домой в метро. Хорошо, видать, приложился головой.

Жёсткое бельё щекотало кожу, от стен несло деревом и свечным воском. Солнце лезло в окно с частым переплётом и раскладывало на полу светлые клетки.

— Агафья. — Я постарался, чтобы голос не дрожал. — А я… кто?

— Ну вы и впрямь умом тронулись. — Женщина покачала головой. — Вы — Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Петровича и Марии Фёдоровны. Двадцати лет от роду, не женаты, хотя давно пора бы.

Она сунула мне одежду, словно беспомощному ребёнку.

— Одевайтесь скорее, не то батюшка ещё пуще разгневается. И так беда: по дому слух ходит, будто вас нынче из семьи выгонят за вчерашнее буйство. Помилуй нас всех Господи!

Для сна было слишком подробно, а на розыгрыш никто не стал бы тратить таких денег — одну эту лампаду в углу на реквизит не выпросишь. Выходило, что я сижу в чужом теле и чужом веке, и положение у меня довольно поганое.

— Мне нужно одеться? — Я оглядел вещи. Инопланетный артефакт был бы понятнее. — А… как это надевается?

Агафья округлила глаза до размера чайных блюдец:

— Да вы точно не в себе! Ну-ка, давайте помогу, как в детстве, когда вы ещё от горшка два вершка были.

Дальше был цирк. Агафья, причитая и крестясь, натягивала на взрослого мужика рубаху и застёгивала ему штаны, а я стоял столбом. Разобраться самому в этих завязках и крючках, придуманных нарочно, чтобы испытывать человеческое терпение, у меня не было ни единого шанса.

Волосы оказались гораздо длиннее, чем я носил всю жизнь. Я кое-как пригладил их ладонью и пошёл за Агафьей по длинному коридору. Со стен на меня смотрели хмурые предки.

— Нянюшка, — прошептал я, — а что вчера случилось? За что меня хотят выгнать?

Агафья оглянулась и зашептала, едва шевеля губами:

— Ох, грехи наши тяжкие… Вы ж вчера опять в трактире пировали, в карты проигрались вчистую — говорят, чуть не тыщу рублей спустили! А потом квартального надзирателя поколотили, когда тот вас усовестить пытался. Насилу откупились, чтоб под арест не взяли. Батюшка вне себя от гнева!

Замечательно. Получается, что тело, в которое меня занесло неведомой силой, принадлежало редкостному дебилу с талантом находить неприятности.

Мы спустились по широкой лестнице в зал, где за длинным столом уже сидели трое. Бородатый мужчина во главе стола глядел на меня в упор и, кажется, не моргал вовсе; борода у него была окладистая, седеющая, подстриженная кем-то умелым. Справа сидела женщина средних лет в строгом тёмном платье, с высокой причёской, затянутой в сетку, будто на приём к императору собралась. Напротив пристроилась сухощавая старуха, щурилась недобро и водила крючковатым носом. Ведьма из детской книжки, только без ступы.

Повернулись они ко мне разом, и у меня появилось стойкое ощущение, что приговор давно написан, а мне сейчас дадут последнее слово.

— Явился, голубчик. — Бородатый говорил ровно, только пальцы на скатерти сжимались и разжимались. — Изволь сесть, нам предстоит серьёзный разговор. Весьма серьёзный.

Я сел на край стула. Объяснять этим людям, что внутри их сына сидит посторонний, было бы чистым самоубийством: меня сочтут сумасшедшим или, того хуже, бесноватым. Костры, положим, уже не жгли, но смирительные рубашки наверняка водились, а к ним прилагался какой-нибудь монастырский подвал.

Больше всего меня ужасала мысль, что всё это реальность. Что моё сознание каким-то невероятным образом перенеслось на два столетия назад, в тело молодого дворянина-дебошира. Читал я иногда на самиздате про такое, посмеиваясь над фантазией авторов. Вот и досмеялся.

— Егор Андреевич. — Отец (а это, несомненно, был отец Егора) тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Терпению моему пришёл конец. Вчерашний твой поступок переполнил чашу. Почти тысяча рублей карточного долга за последние три года, попойки, драки, распутство, срам, о котором мне доносят чужие люди. Ты позоришь наш род, и я не могу более этого терпеть.

— Мы столько лет молились о твоём исправлении, — подхватила женщина (очевидно, мать), прижимая к глазам кружевной платочек. — Нанимали лучших учителей, возили за границу…

— И всё впустую. — Отец ударил ладонью по столу. — Посему я принял решение: ты более не являешься сыном своего рода. Фамилии тебя пока не лишаю. До первой весточки позорной. Но надела и всякого содержания считай, что и не было. Бумаги уже готовы.

Я сидел оглушённый. Меня, то есть Егора, только что официально лишили наследства и выгнали из семьи. В двадцать первом веке это тянуло бы на громкую семейную ссору и пару вспыльчивых постов в соцсетях, но в тысяча восемьсот седьмом…

— Что… что теперь будет? — прохрипел я, и собственная гортань меня не слушалась.

— Теперь? — Отец поджал губы. — Теперь ты волен идти на все четыре стороны. Ты уже не ребёнок, чтобы я за тобой надзирал. Хочешь — иди в услужение, хочешь — в монастырь. Мне всё едино.

Я не знал, что сказать. Ситуация была настолько чудовищно нелепой, что слова застряли в горле рыбьей костью.

Тут заговорила старуха, и голос у неё скрипел, как несмазанная дверь:

— Андрей, мальчишка — дурак и повеса, кто ж спорит. Но всё ж тебе не чужой. Я так мыслю — пусть едет в Уваровку. Я ему ту деревню отписала, что мне от дядюшки Прохора досталась. Там и имение имеется. Пущай сидит, хлеб растит. Может, на свежем-то воздухе да за сохой ходючи, за ум возьмётся.

— Маменька. — Отец развернулся к старухе всем корпусом. — Вы опять его балуете. После всего, что он натворил!

— Не перечь. — Старуха стукнула по столу костлявой рукой, приборы зазвенели. — Моё имение — моя воля. Отписала, значит отписала. Деревня, конечно, дрянь, всего-то дворов пятнадцать, да и те едва концы с концами сводят. Изба того хуже: полвека никто не жил, крысы да тля хозяйничают. Но крыша над головой будет, на большой дороге не околеет.

Она нашла меня взглядом:

— Слышал, оболтус? Будешь в Уваровке сидеть, пока не образумишься. Хоть каторжный труд тебя уму-разуму научит, коли университеты не смогли!

Я медленно поднялся. В голове крутилось одно: кажется, меня повысили. Хлопнул дверью в крупной компании — и через сутки сделался землевладельцем. Пятнадцать дворов и полный подпол крыс.

Смеяться тут было нельзя, и я не стал.

— Благодарю вас… бабушка. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Изумление на трёх лицах вышло такое, что я и сам слегка растерялся. Крик, слёзы, битая посуда, мольбы о прощении — вот чего от меня ждали. Вежливое спасибо в программу не входило.

— Экипаж будет готов через час. — Отец встал, давая понять что разговор окончен. — Прощай, Егор. Дальнейшая твоя судьба в твоих руках.

«Да уж, — подумал я по дороге к двери. — В моих руках, которые, кстати, даже не мои».

Что меня ждёт в Уваровке, я представлял себе слабо. Гнилая изба да пятнадцать нищих дворов. Зато там не было Игоря Семёновича с его мемами, и это я готов был засчитать за стартовый капитал.

А голова у меня, между прочим, осталась своя. Двести лет форы над каждым в этом доме — если я, конечно, вспомню из школьной программы хоть что-нибудь полезнее теоремы Пифагора.

Глава 2

Агафья металась между сундуком и баулами. В сундук аккуратно складывались шёлковые рубахи, кафтаны, штаны, жилеты и прочее имущество беспечного юного дворянина, чьё тело я теперь незаконно оккупировал.

— Сюртук берёте, господин Егор? Почитай три года как из Парижа привезли, а надевали только раз, на именины графини Протасовой. — Агафья бережно разложила на коленях тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами и разгладила его ладонью. — Такая вещь, а пылится!

У окна возился мужик лет сорока, коренастый и бородатый, с руками в застарелых мозолях. Николай. Дворовый, его приставили помочь опальному барину переехать в почётную ссылку.

— А книги? — Я шарил глазами по комнате, выискивая хоть что-нибудь полезное. — У меня должны быть книги.

Николай хмыкнул. Агафья всплеснула руками:

— Какие книги, Егорушка? Вы ж их все в трактире позакладывали да в карты проиграли! Только и осталось что Евангелие от матушки да тетрадка с французскими стихами. Весь ваш, с позволения сказать, университет!

Я прикусил губу. Прежний владелец тела играл, дебоширил и вдобавок оказался редкостным идиотом. Отличное наследство. На случай зомби-апокалипсиса я как раз всю жизнь мечтал иметь под рукой французские стихи.

Одежда и Евангелие меня в деревне не спасут. Я ещё раз обвёл глазами комнату.

— Николай, а инструмент какой-нибудь взять можно? Топор, пилу, гвозди, верёвку?

Говорить я старался как барин, у которого всё под контролем. Получилось, судя по лицу Николая, не очень.

Мужик вздохнул и почесал бороду:

— Не велено, господин. Батюшка сказал — только одёжку. А инструмент — это хозяйское добро. — Он глянул на меня и отвёл глаза. — Да и зачем вам? Вы ж молотка в руках не держали отродясь.

— А оружие? Пистолет или хоть охотничий нож?

— Господь с вами! — Агафья часто-часто закрестилась. — После того как вы в прошлом году чуть целую улицу не перестреляли? Батюшка все ваши пистолеты под замок упрятал, а палаш на чердак забросил. Слава богу, что руки у вас кривые, а то б полгорода уже на погосте лежало!

Прекрасно. Меня отправляют в глухомань без инструментов и оружия. Только модный гардероб, Евангелие и тетрадь с французскими стихами.

— Агафья Петровна, — я решил зайти с другой стороны, — а помощник мне полагается? Дядька какой-нибудь? Холоп?

Нянечка аж ахнула, округлив глаза:

— Какой холоп ещё?! Что ты такое говоришь, Егорушка? Срамота какая! Дядька был у тебя, как положено, Федотом звали, да не выдюжил — ушёл. Сказывал, даже каторга спокойнее, чем с тобой день провести. — Она понизила голос до шёпота. — Месяц потом ещё заикался, как вспоминал ваши похождения.

И тут меня вдруг осенило. Что-то категорически не сходилось в этой картине. Холопы, бояре… 1807-й год. Из ещё не вытесненной пивом школьной программы я помнил, что Пётр Первый ликвидировал Боярскую думу, заменив её Сенатом, и холопство отменил. Екатерина II модернизировала государственную систему Табелью о рангах.

Бояр не было. Откуда же тогда «сын боярина»?

Я осторожно присел на краешек сундука, лихорадочно перебирая в голове всё, что помнил из школьного курса истории, которого, как назло, оказалось преступно мало.

— Агафья Петровна. — Я постучал себя пальцем по виску. — А кто сейчас правит-то? Со вчерашнего память отшибло напрочь.

Нянька укоризненно поджала губы, но отвечать не отказалась.

— Государыня-матушка наша, Екатерина Алексеевна Вторая. — Она продолжала укладывать вещи. — Беспокоится только народ: который год хворает. Говорят, совсем плоха стала. Наследник-то, Павел Петрович, уж извёлся весь, ждёт своего часа. Иные болтают — не по-христиански так о матушке-государыне думать!

У меня пересохло во рту.

— Екатерина Вторая? Великая? Сейчас правит?

— А кто ж ещё? Ты ж в Смоленском институте учился, почти первый курс кончил, а там небось по истории не одну розгу получил. Уж должен знать, кто на престоле-то сидит. Или опять всё пропускал, по постоялым дворам шлялся?

Екатерина Великая на престоле в тысяча восемьсот седьмом. Она умерла в девяносто шестом, после неё был Павел, потом Павла убили в Михайловском замке, и трон занял Александр Первый. Я это у доски отвечал, мне за это четвёрку поставили.

Одиннадцать лет разницы. На оговорку это не тянуло: Агафья назвала имя-отчество, помянула наследника и его нетерпение, а про хворь государыни рассказывала с подробностями, какие на пустом месте не берутся.

Выходило либо что всю мою историю кто-то выдумал, либо что меня закинуло в прошлое, которого в моих учебниках отродясь не было. Куда-то, где на одном из перекрёстков всё поехало иначе.

И тут же посыпалось дальше. Если Екатерина жива, Павла никто не убивал. Если Павла не убивали, то и Александр на престол не садился, а без Александра вся возня с Наполеоном шла как-то по-другому, если шла вообще. Аустерлиц, Тильзит, двенадцатый год с пожаром Москвы, декабристы на Сенатской — всё это я знал обрывками, а теперь и обрывки годились разве что на растопку. Я сидел на сундуке и перебирал в уме школьные карты, понимая, что опереться мне здесь не на что вообще.

В дверь стукнули так, что я подскочил. На пороге стоял мажордом.

— Время истекло. Экипаж подан. Извольте отбыть.

Осознать масштаб открытия мне не дали, меня уже выпихивали из дома. Агафья, причитая и крестясь, волокла баул, Николай взвалил на плечи сундук, я семенил между ними и повторял про себя одно: я в чужой истории.

Во дворе выяснилось, что «экипаж» — слишком громкое слово. Перед крыльцом стояла обычная деревенская телега, запряжённая одной очень усталой лошадью. Ливрейные лакеи в комплект не входили.

— Это… экипаж? — Я оглянулся на Агафью. — А где кучер?

Нянька шикнула:

— Радуйся, что с лошадью будешь. Зорька — спокойная лошадка, не то что ты. Управишься. Не впервой тебе, чай, не барышня кисейная.

Ну хоть так. Из всего населения этого мира на моей стороне пока была одна Зорька, да и та по недоразумению. Зато не пешком.

Возница, впрочем, нашёлся. К телеге подошёл мужичок в косоворотке и лаптях, привязал повод второй лошади и полез на своё место.

— Велено вас доставить, барин. — Почтения в голосе не было ни на копейку. Он взял кнут и устроился возле люшни. — Забирайтесь, Егор Андреевич, не гоже батюшку злить, а то ж и пешком можете пойти. Мне-то что? Сказали — правлю, нет — другим делом займусь.

Я неуклюже влез на телегу. Вещи были увязаны, прощаться со мной никто не собирался. В собственном доме я числился персоной нон грата, и дом этот, между прочим, был боярский, а на престоле сидела Екатерина, в 1807 году.

Агафья всхлипнула и перекрестила меня:

— Господь с тобой, Егорушка. Не пропади там. Пиши хоть иногда… Если грамоту не забудешь в своей глуши!

Телега тронулась, колёса заскрипели по гравию. Я оглянулся на огромный дом, который достался бы мне в наследство, не будь «я» таким кретином.

Амортизация в этом веке заключалась в пучке соломы, брошенном на дно телеги, так что кочки я пересчитал позвоночником все до единой. Пахло лошадиным потом. Скрипели колёса, звенели мухи, солнце пекло сквозь тонкую ткань сюртука, надетого поверх рубахи. Где-то наверху надрывался жаворонок, и я поймал себя на том, что не могу вспомнить, когда в прошлой жизни слышал жаворонка вживую. Возница посвистывал и пощёлкивал кнутом, на живой груз внимания не обращая.

Мир был настоящий до последней мухи. Ни один сон не выдаёт такой мелкой моторики: заусенец на борту телеги, налипшая на сапог глина, вытертая до блеска рукоять кнута, оса, минут пять деловито гулявшая по узлу с моими шёлковыми рубахами. Только история в этом настоящем мире шла другая. В какой момент она свернула, я понятия не имел, и что теперь делать с грудой обесценившихся знаний, тоже.

Забавно выходило. Все эти книжки про попаданцев, которые я читал в метро между двумя совещаниями, держались на одном допущении: герой знает, что будет дальше. Он помнит даты, помнит, кто кого разобьёт и в каком году, и торгует этим знанием, как инсайдом. У меня инсайд был, и он оказался фальшивым.

Оставалась ещё версия про кому и бред после аварии в метро. Легче от неё почему-то не становилось.

— Далеко до Уваровки? — спросил я.

— День пути, барин. — Возница не обернулся. — К вечеру доберёмся, коли Бог даст. Да, дорога нынче не ахти, мосток размыло после дождей. Придётся кругаля дать, через Верхние выселки.

Я поёрзал, устраиваясь на досках поудобнее. Впереди был целый день тряски, а дальше целая жизнь в чужом теле и чужом веке.

Поля и леса тянулись по обе стороны дороги без конца и края, и до меня наконец дошла простая вещь: обратно я не поеду. Дорога у меня теперь одна — в Уваровку, где ждут гнилая изба и пятнадцать нищих дворов.

Менеджер Алексей Романов остался в том вагоне на Баррикадной. Дальше жить предстояло Егору Воронцову, опальному сыну боярина, в мире, где Екатерина Великая пережила девяносто шестой год.

Телега подпрыгивала на ухабах, и на каждом ухабе моя многострадальная пятая точка заново ощущала всю несправедливость мироздания. На очередном толчке я едва не взлетел и вцепился в борт.

— А скажи-ка, любезный, есть ли по дороге какой постоялый двор?

Возница головы не повернул:

— Не.

Ну просто Цицерон.

— А разбойники в здешних лесах водятся?

— Бывает. — Он сплюнул на дорогу.

— Хорошая сегодня погода.

— Бывает и хуже.

Я почти сдался, а потом сообразил, с чего надо было начинать.

— А как тебя звать-величать? Негоже ехать с человеком и не знать его имени.

— Митрохой кличут, — выдавил он неохотно, будто у него выпытывали военную тайну.

— А давно у батюшки моего служишь?

— С покрова третий год пошёл.

Ого, целых шесть слов подряд. Прогресс.

— Скажи, Митроха, а кто у нас сейчас на престоле сидит?

— Ась? — Он обернулся и вытаращил на меня глаза. — Вы что ж, барин, из ума выжили? Кто ж на престоле-то, как не матушка наша Екатерина, упаси Господи. Сорок-то годков почитай правит уже.

Сорок лет. Кое-что, хотя и негусто.

— А вот говорят, будто в Америке бунт случился, это правда? — спросил я, чтобы прощупать, как тут обстоят дела с американской независимостью.

— Нешто, — Митроха снова отвернулся, явно теряя интерес к беседе. — Не наше крестьянское дело. Бояр спрашивайте, они грамотные.

С каждой попыткой начать разговор крестьянин замыкался всё сильнее. То ли он в принципе не любил болтовню, то ли конкретно ко мне — вернее, к Егору — испытывал какую-то неприязнь.

— Митроха, я тебе дорогу где-то перешёл, что ли? — решил я взять быка за рога.

— Чего? — он даже поперхнулся от неожиданности.

— Не разговариваешь почти, отворачиваешься. Я тебе чем не угодил?

— Так это… — крестьянин помялся, а потом внезапно выпалил: — Вы ж, барин, в прошлый раз, как в наших краях были, Сидоровой дочкой на сеновале кувыркались. А потом Кузьму-конюха до полусмерти плёткой отходили, когда он вам про то слово молвил. Я его потом две версты на себе волок, до самой деревни.

Твою мать. Ну, спасибо тебе, Егор Андреевич! Не мог оставить мне тело с более приличной репутацией?

— Послушай, я… — я замялся, не зная, что сказать. Не объяснять же крестьянину про параллельные миры, перемещение сознания и прочую мистику. — Я изменился. Это больше не повторится.

Митроха покосился на меня, и по лицу его было понятно, что он не верит ни единому слову:

— Да уж, на меня не кидаетесь, и то хорошо, — и снова отвернулся.

Разговор явно не клеился. Я решил помолчать и насладиться пейзажем, если такое вообще возможно, когда тебя подбрасывает на каждой кочке. Поля сменялись перелесками, иногда встречались деревушки — маленькие, в десяток дворов. Крестьяне при виде нашей телеги низко кланялись, и я кивал в ответ, чувствуя себя при этом самозванцем.

Через какое-то время дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, оставляя лишь узкую полосу голубого неба. Стало прохладнее и темнее. Даже Митроха как будто напрягся, поглядывая по сторонам.

Проехав с полкилометра по лесной дороге, мы упёрлись в поваленное дерево, перегородившее путь. Я быстро осмотрел ствол — не трухлявый, не подгнивший. Срезы ровные. Срублено, не само упало.

«Ну отлично — классика. Сейчас нас будут грабить», — мысленно выругался я.

И не успел я открыть рот, чтобы предупредить Митроху, как из-за ближайших кустов выскочили четверо здоровенных мужиков. У троих в руках были увесистые дубины, у четвёртого — вилы. Рожи небритые, в глазах — смесь жадности и тупой решимости. Краем глаза я заметил шевеление в кустах напротив — там прятался ещё один, поменьше ростом.

— Ну чё, господа хорошие, приехали, — осклабился самый мордатый, видимо, главарь. — Чаво везём по нашей землице?

Глава 3

Митроха, вместо того чтобы прикинуться ветошью, вдруг расправил плечи:

— Да это ж земля боярская! Боярина Воронцова! — и, гордо кивнув на меня, добавил: — И между прочим, как раз вот боярский сын сзади!

«Ой, дурааак. Кто ж тебя за язык-то тянет, олух?!» — я чуть не застонал вслух.

Душегубы переглянулись и заметно оживились.

— Дык это лучшее, чё могло случиться! — радостно оскалился щербатый разбойник. — Значить, и в сундуке не сено, да и в бауле чавой-то ценное найдётся.

— Слышь, барин, — подал голос третий, с перебитым носом, — ты не серчай. Мы тебя не тронем. Так, пощупаем малость, чё везёшь. Подать, значица, соберём за проезд.

— По нашей-то земельке, — добавил четвёртый с вилами, гнусно хихикнув.

Пока трое разбойников пытались изобразить из себя таможенников, один медленно обходил телегу с явным намерением зайти со спины. Я заметил манёвр, но виду не подал. Решил потянуть время.

— Послушайте, мужики, — сказал я спокойно, — я сын боярина. Если сейчас разойдёмся миром, сделаю вид, что ничего не было. Одумайтесь.

Разбойники заулыбались, переглядываясь.

— Слыхал, Хромой? — обратился один к главарю. — Барчук сказывает, чтоб мы адумались. А чаво думать-то? И так всё ясно! — и довольно загоготал.

— Дык это!.. мы ж то не со зла, — подхватил другой, криво улыбаясь. — Мы ж только малость поглядим, чаво у тебя. Может, сам и отдашь чаво? По доброй воле?

Из кустов напротив раздался тонкий голос:

— Дядя Хромой, а может, правда не надо? Вон там на дороге стража была…

Я повернул голову и увидел молодого парнишку, едва ли старше шестнадцати. Худой, с испуганными глазами — он явно не вписывался в компанию матёрых разбойников.

— Заткнись, Митька! — рявкнул главарь.

Понимая что ситуация накаляется, я спрыгнул с телеги и в этот момент тот, что зашёл мне за спину, замахнулся дубиной, целясь по голове.

Я, тот который Алексей, ещё в институте получил первый кю по айкидо — почти первый дан, между прочим — и сейчас интуитивно попытался применить один из базовых приёмов: уйти с линии атаки и, используя инерцию противника, швырнуть его на остальных.

Почти всё получилось, если бы не два казуса.

Во-первых, тело-то было не моё — ни гибкости, ни плавности движений. Хотя сила, надо признать, имелась.

Во-вторых, мужик оказался крепкий, стоял как вкопанный. Выходит, в удар особо не вкладывался — просто хотел слегка «тюкнуть по темечку».

Но всё же, дёрнув его за руку с дубинкой, я вывел нападавшего из равновесия и провёл стандартный котэ-гаэси — захватил запястье державшее дубинку и, выворачивая его, бросил его через разворот кисти. Тот завалился с диким воплем.

Те трое явно не ожидали, что их приятель вместо успешного нападения вдруг полетит на них. Чем я и воспользовался. Пока они соображали, что происходит, я подбил колено ближайшему из них — тому, что с вилами. Он тоже с воем повалился на землю, выронив своё оружие. От второго я ловко отскочил в сторону когда он замахнулся дубиной, а третий, с гнилыми зубами, бросился поднимать первого упавшего.

Я кружился вокруг них как волчок, стараясь держать всех в поле зрения. Габариты мужиков, конечно, впечатляли — каждый на полторы головы выше меня и раза в два шире в плечах. Но двигались они с грацией беременных коров, каждый замах дубиной телеграфировали заранее, будто давая мне время подготовиться. Против такого даже неповоротливое тело Егора оказалось в выигрыше.

— Держи его, леший! — орал главарь, пытаясь ухватить меня за сюртук.

— Руку! Руку сломал, ирод! — взвыл его подельник, когда я перехватил его запястье и резко вывернул.

Через минуту трое из четверых выбыли из строя: у двоих скорее вссего переломаны кисти рук, у третьего выбито колено. Они катались по земле, воя от боли и поминая всех святых вперемешку с грязными ругательствами.

Митроха, видя, что шансы неожиданно переместились на нашу сторону, проявил завидную сообразительность. Выхватив откуда-то из-под сена небольшой топор, он подкрался сзади к Хромому и коротко, без замаха, тюкнул его обухом по затылку. Главарь рухнул, как подкошенный.

— Надобно связать душегубов да боярину сообщить, — сказал Митроха деловито, будто каждый день разбирался с разбойными шайками.

В этот момент из кустов вышел давешний парнишка — без оружия, с расставленными в стороны руками.

— Не губите, батюшка, — дрожащим голосом попросил он. — Я не хотел с ними идти. Они меня силой заставляли…

Я повернулся к Митрохе:

— Бери коня, скачи к боярину. Одна нога тут, другая там. Только свяжи их хорошенько сначала. А я тут подожду, с предводителем душегубов пообщаюсь.

— Кто предводитель-то? — не понял крестьянин, озадаченно глядя на бесчувственного Хромого.

— Так вот же он, — сказал я, кивнув на парня.

Тот побледнел так, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

— Я? Нет! Нет, батюшка, это неправда! Это Хромой, он главный! Я просто… я…

— Ты-то откуда здесь взялся? — перебил я его, внезапно осознав, что этот разговор может оказаться куда информативнее всех моих расспросов Митрохи. — Говори, если жизнь дорога.

Парень сглотнул, явно соображая, стоит ли врать или лучше сказать правду. В глазах у него плескался страх человека, которого занесло не в то место и не в то время, — я сам испытывал нечто подобное, когда очнулся в теле Егора.

— Я… я из Высоких Прудов, — наконец выдавил он. — Сирота я. У тётки жил, да только она померла по зиме. Работы нету, есть нечего… На большак вышел, думал, в город подамся. А тут они, — кивок на разбойников, — прибились. Говорят, кормить будут, денег дадут, только помогай нам малость… А как понял, чем промышляют, уйти хотел. Так Хромой сказал — только через его труп. Убьёт, говорит, ежели сбегу.

Я слушал и думал, что таких историй в любом веке по три на версту. Особой жалости во мне не шевельнулось, а вот арифметика была понятная: жрать нечего, зовут — идёшь.

— Ладно. — Митроха тем временем споро вязал разбойников. — Подходи, не трону. Пока. Лучше расскажи, что у тебя в твоих Высоких Прудах стряслось, раз ты оттуда ушёл.

— Так, а чего там? Тётка как померла, так староста и сказал: либо иду как мужик работать на деревню, либо чтоб выметался, ему мол дармоедов не надо. Я и пошёл. Да только… не поспевал за ними. Сначала те молчали, а потом дядька Дима взял да сказал, что меньше всех работаю. А я старался, из шкуры лез.

— И что дальше?

— А дальше староста сказал, что дом-то вовсе и не тёткин, а жила она в нём, пока податок уплачивала. А я, выходит, и не могу его уплачивать. А я просился к старосте работать. Я и читать умею и считать.

— Грамоте обучен?

— Да не. Просто умею.

— А что в мире делается, знаешь? А то давно я из дома не выбирался, новостей не знаю.

Митька затоптался на месте и принялся мять в руках потрёпанную шапку.

— И… с чего начинать-то?

— Для начала представься. По-людски, тут тебе не разбойная шайка.

— Митька я. — Он смотрел куда-то мне в плечо. — Митькой и кличут.

— Дмитрий, стало быть?

Парень замотал головой:

— Не-е, боярин, Дмитрием меня не кличут. Митька, так всегда звали. Батюшка до крещения не дожил, а матушка… — он запнулся, — словом, Митька я.

— Ну, Митька так Митька. Рассказывай, что знаешь. Что в деревнях творится?

— Так что рассказывать-то? — Он пожал плечами, и глаза у него разом зажглись. — Беда у нас, боярин, неурожаи большие, третий год кряду. Подать большу́ю платим, тягло тяжкое. Староста в Высоких Прудах уж который месяц волком воет — жаловался намедни, что ничего не останется на засев на следующий год. А не засеешь — и вовсе с голоду помрём. А сам приворовывает.

Я оценивающе посмотрел на парня. Информации с такого болтуна можно получить немало — умеет же судьба подкидывать нужных людей в нужный момент!

— Слушай, Мить, а ты Уваровку такую знаешь? Деревушку.

— Дак конечно, знаю, — он даже фыркнул, словно я спросил его, знает ли он, что солнце на востоке встаёт. — То ещё захолустье! Староста ихний, как к нам ходит за солью аль дёгтем, всё жалуется.

— На что жалуется?

— Да уйти всё хочет. Говорит, деревня заглохла совсем. Боярин-то прежний, что Уваровкой владел, помер давно, а новый носу не кажет. Избы гниют, скотина дохнет. Как зима — так думают, переживут аль нет.

— Не твоё это дело, Митька. Ты лучше скажи — у дружков твоих средство передвижения имелось?

— Чего?

— Лошадь, говорю, есть где припрятана у приятелей твоих?

— Да, на поляне, рядом тут.

— Ну вот и славно. Значит, так, Митроха: скакать никуда не надо. Возьмёшь ихнюю лошадь, заберёшь гавриков и топай себе обратно к батюшке моему. А меня Митька проведёт, раз он дорогу знает.

Митроха сходил на поляну и вернулся быстро, но вздыхал всю дорогу:

— Лошадка-то одна, а груз немалый.

Мы с Митькой подошли помочь. Сначала взялись за тех, кто не мог идти сам, взвалили их поперёк спины, и Митроха связал им руки с ногами под конским брюхом, чтоб не попадали. Двоих со сломанными кистями он привязал к седлу верёвкой из телеги. Перекрестился зачем-то и тронулся в обратный путь.

Я вернулся к Митьке, и парня прорвало. Разбойников, по его словам, на дорогах развелось немерено.

— Народу деваться некуда, боярин. — Он размахивал руками, рисуя в воздухе не пойми что. — Кто с земли бежит, кто из острогов вырывается, кто от рекрутчины хоронится, а кому и просто жрать нечего. Вон, намедни к нам в деревню заявились ночью какие-то, всю скотину перерезали. А до этого на Покров целый обоз с купеческим товаром под Озерками перехватили, всех до единого положили. Такая страсть была — люди вёрст на десять вокруг из домов выходить боялись!

— А мы-то до Уваровки доедем?

Митька отмахнулся и погнал дальше:

— Вот недавно в Волчьем яру трактирщика-немца всей семьёй вырезали. Даже девчонку малую не пожалели… — Он зажмурился и перекрестился. — Говорят, беглые каторжники балуют. А по зиме возле Сухого моста разграбили целый санный поезд, что из столицы с товаром шёл. Десять человек охраны положили, а товару на три тыщи рублей увели! Купец, сказывают, умом тронулся с горя.

Дорога нравилась мне всё меньше.

— А на южных границах война вечная, — не унимался Митька. — Басурмане шалят, людей уводят. Мой двоюродный брат, Фёдор, в третьем годе под Ростовом в кабалу татарскую попал. Насилу выкупили, двести рублей всем миром собирали!

— А в городах?

— Строго стало. — Митька оглянулся на пустую дорогу. — Просто так уже не подойдёшь, особливо к казённым зданиям. Если на рожу не вышел, могут документы спросить на проверку. А не дай Бог, найдут чего запретное — секут нещадно. Вон, Кузьму-сапожника из соседнего села забрали в часть за то, что пьяный песни непотребные орал. Неделю в каталажке продержали, да ещё двадцать плетей всыпали.

Всё это было любопытно, но меня интересовало другое.

— А про государыню нашу Екатерину Алексеевну что слышно? Правда, что болеет?

— Истинная правда, боярин! Ноги у неё отниматься стали. — Митька сделал страшные глаза и придвинулся ближе. — Но… последние полтора десятка лет у неё новый лекарь появился. Мудрёный такой, сказывают, не нашенский. И лечит не как все прочие — ни пиявок, ни кровопусканий, а какими-то зельями да притирками заморскими. Поговаривают, что он то ли чернокнижник, то ли масон какой…

— Масон? Что ты такое несёшь? — удивился я.

— Дак не я это, боярин! Люди сказывают, — заторопился Митька. — Болтают, что с тех пор, как этот лекарь матушку-царицу взял в оборот, стала она после хворей быстрее оправляться.

— Что ещё знаешь? Что в мире творится?

— Дык это… В Польше волнения были, — Митька почесал затылок. — Бунтовали поляки-то. Говорят, что к нам собирались идти, но казаки наши их шибко потрепали — три тыщи одних убитых! Так, сказывают, по тракту кровь текла, пока дожди не пошли видно было. А Суворов-то наш, Александр Васильич, так разъярился, что велел всех пленных пороть, а предводителей на колы сажать. То давно уже было, но с тех пор поляки тихие стали, как мыши.

— А что с престолонаследником? С Павлом Петровичем?

— Он сейчас у Екатерины Великой первый помощник. — Митька приосанился. — Она хворает крепко, часть власти в его руки и перешла. Он войском занимается, казной ведает. И что сказать — жёсткий он, Павел-то Петрович! Многих бояр, что при матушке-царице в фаворе были, разогнал. А кой-кого и под суд отдал за казнокрадство. Готовится, говорят, воевать с французами.

— С французами-то за что?

— А Бог его знает, боярин! Я ж тёмный человек, почти не грамотный. Только болтают, что у них там революция случилась — царя своего сбросили. А теперь и до нас добраться хотят, чтоб и наши бояре того… без голов остались.

Я молчал и складывал в уме. В моей истории Павел просидел на троне четыре года с небольшим, а потом его задушили офицерским шарфом в собственной спальне. Здесь он до седых волос ходит в наследниках, разгоняет казнокрадов и готовит армию к войне. Такого Павла я не знал совсем.

— Вы, стало быть, в Уваровку направляетесь? — окликнул меня Митька. — Дорогу-то я знаю, провожу, тут можете быть уверены.

Я кивнул, осматривая поваленное дерево. Ситуация с разбойниками могла закончиться куда хуже, но теперь у меня появился неожиданный проводник. И, похоже, источник бесценной информации об этом чудном мире, в который меня занесла судьба.

— Ладно, Митька, рули к Уваровке, поговорить и в дороге можно. А там, глядишь, и до Уваровки моей доберёмся.

Митя со знанием дела обошел телегу, поправил завязки на упряжке лошади. Оглядевшись, я указал на брошенные вилы и дубинки душегубов. Митька кивнул и принялся укладывать их в телегу — в хозяйстве пригодятся. Уложив так, чтоб не мешали в дороге, и мы тронулись в путь.

Глава 4

— А откуда ж ты всё это знаешь, скажи мне на милость? Для крепостного, да ещё такого молодого, больно ты познавательно говоришь. Буковки складываешь, про стражу рассуждаешь…

Митька шмыгнул носом. Убедился, что бить его прямо сейчас никто не собирается, и заговорил:

— Так батюшка Николай из Спасского научил. — Смотрел он при этом исподлобья: видно, ждал, что меня переклинит на него за одну только грамотность. — Он в соседнюю деревню каждую осень приезжает и на неделю-другую остаётся. В избе у старосты садится, книги разные с крестами на обложке достаёт.

Парень оживился.

— А мы, пацаны, с гороховой лепёшкой к нему и слетались, как комары на огонь. Ну, он даже не священник был, а так, дичок, как он говорил, но буквы знал.

— Дьячок, — поправил я.

Гороховая лепёшка в обмен на азбуку. Судя по тому, как Митька об этом рассказывал, цена была немаленькая.

— Ага, дьячок, — закивал он. — Говорил: «Читайте, свет в голове зажжётся». А мы смеялись — какой такой свет, если он у Фомы-то не зажёгся? Он и читать умел, и считал в уме, а в сенях всегда об угол бился в темноте.

Я отвернулся, чтобы парень не видел, как меня разбирает.

— Но батюшка упрямый был, — Митька осмелел. — Заставлял нас по складам бубнить. И цифры на дощечках углём писал, нас учил. Один раз даже газету привёз, «Санкт-Петербургские ведомости» называлась. Ветхая, правда. А там про войну с турками было написано, про бунты где-то на Урале.

Я чуть не подскочил на телеге. Газета. Печатный текст этого мира, пусть и пересказанный по памяти шестнадцатилетним пацаном. Всё, что я собрал за день, добыто из чужих ртов — сперва нянькиных, потом Митькиных, — и проверить это было нечем. Газета врёт иначе. В датах и фамилиях она врёт куда реже деревенской молвы.

— И что там писали про бунты?

Митька наморщил лоб.

— Ну, что царские войска разбили басурманов на Яике… то есть на Урале, значит. И атамана ихнего казнили — Петру… Пучов… не упомню фамилию.

«Пугачёв», — чуть не подсказал я, но прикусил язык. Фамилия ложилась, и Яик ложился, и то, что бунт в итоге задавили, тоже. Первая точка, в которой обе мои истории сошлись.

Радоваться было рано. Пугачёвщина у меня в учебнике приходилась на середину семидесятых, и Екатерина тогда сидела на престоле в обеих версиях. Значит, разошлись мы с этим миром позже — где-то между тем бунтом и тем годом, когда моя государыня умерла, а здешняя выжила. Тридцать лет коридора, в котором надо будет найти развилку. Кому надо, я пока не понимал, но в голове это отложилось само.

— Мы когда газету читали, я и спросил: «А правда, батюшка, что царица — немка?» — Митька сглотнул. — Он аж побледнел и зашипел: «Молчи, дурак!» А после, спустя время, втихаря объяснил: Екатерина Алексеевна — мать земли русской, а прочее брехня бунтовщиков да подстрекателей.

Парень болтал охотно, и меня это устраивало. На фоне лесных душегубов он смотрелся почти профессором.

— Продолжай. Что ещё дьячок рассказывал?

— Вот от него я и про французов узнал, и про поляков. Говорил, там у них народ королей на плаху тащит, а у нас тихо. А ещё я любил в щель в заборе подслушивать, когда сборщик подати приезжал от боярина да со старостой и мужиками разговаривал. Про подати, про рекрутов, про цены на соль, про то, что в мире творится. Вот в голове оно и складывалось.

— Молодец. Образованный. Дальше-то куда намылился?

Он смущённо потупился и говорит:

— Ну, если вы меня наказывать не будете… То и сам не знаю. Вот сейчас до Уваровки вас провожу. А там, может, в монастырь подамся.

Я посмотрел на тощего парня в драной рубахе. Читать умеет, считает, подслушивает у забора и запоминает услышанное на годы вперёд. В разваленной избе посреди чужого века такой пригодится мне куда больше, чем монастырю.

— Ты это с монастырём брось. Побудешь пока при мне. Мне толковые люди нужны.

Митька просиял так, что я слегка устыдился.

— Ой, спасибо, боярин, за доброту вашу!

— Да что уж. И какой я боярин… мелкопоместный помещик, вот и весь сказ.

Пятнадцать дворов Уваровки, доставшиеся мне вчера утром, на звание не тянули совсем.

— Да хоть горшком назови, только в печь не ставь, — выпалил Митька и сам смутился от своей дерзости.

Я рассмеялся — первый раз за весь этот безумный день. Парнишка был прав: титулы и звания сейчас значили меньше всего. Главное — выжить в этом странном мире, и желательно не превратиться в такого же никчёмного прожигателя жизни, каким, судя по всему, был настоящий Егор.

Телега с каждой кочкой всё сильнее пинала меня в пятую точку, будто мстя за всех начальников, которым я когда-либо дерзил. Народная мудрость не врёт: русские дороги — это отдельный круг ада, особенно в начале XIX века. То, что в моём времени гордо называлось «грунтовка», здесь считалось шикарной магистралью.

Несмотря на все прелести дорожного дискомфорта, я находил время, чтобы разглядывать всё вокруг. Всё-таки девственная природа разительно отличалась от той, с которой меня перебросило сюда из XXI века. Никаких линий электропередач, разрезающих горизонт, никаких пластиковых бутылок в кустах, никакого запаха выхлопных газов. Воздух был настолько чистым, что с непривычки кружилась голова — словно я забрался на высокогорье.

Леса стояли сплошной стеной, тёмные и непроходимые, подступая вплотную к дороге. Временами между деревьями мелькали тени — возможно, лесные жители, которым не было никакого дела до ещё одного человека, проезжающего мимо их владений.

— Глянь-ка, барин, — внезапно подал голос Митяй, указывая куда-то в сторону. — Ишь, лосиха с лосёнком. Редкость по нынешним временам.

И действительно, метрах в ста от дороги, на небольшой поляне, величественно и невозмутимо щипала траву лосиха, а рядом с ней топтался тощеногий лосёнок, неуклюже тыкаясь мордой в бок матери.

— А что, много лосей повыбили? — спросил я, наблюдая за животными.

— Дык это… Зверья-то много извели. Охоты барские, да голодные годы, вот мужики сами и промышляют… — Митяй неопределённо махнул рукой. — Раньше, сказывают, столько было всего, что за день пяток лосей можно было добыть. А теперь по неделе в лесу сидишь — хорошо, если след какой увидишь.

Ближе к вечеру мы стали подъезжать к Уваровке, о чём мне с нескрываемым облегчением сообщил Митяй.

Первое, что поразило меня при виде деревни — это тишина. Тихо, как на кладбище, только ветер шелестит в высокой траве, да где-то вдалеке лает собака.

— Ну что ж, скажу, впечатления специфические, — пробормотал я себе под нос, оценивая свои будущие владения.

Правильно бабка сказала — захудалая деревенька. Подъезжая, я насчитал семнадцать домов, три из которых были покосившимися и, можно сказать, на ладан дышали. Один вообще стоял с провалившейся крышей, зияя пустыми глазницами окон.

Увидев один, самый крепкий дом, с высоким тесовым забором и резными наличниками на окнах, я указал на него Мите, чтобы правил туда. Издалека он производил внушительное впечатление — добротный, крепкий, явно принадлежащий не последнему человеку в деревне.

— Не так уж и плох, — с надеждой подумал я, что самый приличный дом в деревне и есть мое имение.

Подъезжая к дому по центральной, так сказать, улице (на самом деле — просто широкой полосе утоптанной земли между рядами изб), я заметил, что с некоторых дворов стали выходить люди и поглядывать на нас. Женщины в длинных сарафанах и платках, прикрывая рот рукой, что-то шептали друг другу. Мужики, опёршись на заборы, провожали нас настороженными взглядами. Мальчишка лет десяти, лохматый и соломенно-белый, помчался впереди телеги, видимо, оповещая деревню о прибытии важного гостя.

Подъезжая к дому, я до последнего надеялся, что именно он и есть бабкиным, но каково же было моё разочарование, когда дверь раскрылась и на порог вышел довольно крепкий мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Он был одет лучше большинства крестьян — в чистую рубаху и штаны, заправленные в начищенные сапоги, не лапти.

Он неторопливо спустился со ступеней и остановился у забора. Мы тоже остановились. Я спрыгнул с телеги, в очередной раз разминаясь и пытаясь вернуть чувствительность отбитой пятой точке.

— Кто такие? — достаточно сурово спросил мужик, осмотрев меня с головы до ног.

— А ты кем будешь? — нагло ответил я, чувствуя, что нужно сразу показать характер. В моём положении проявить слабость — значит, подписать себе приговор.

— Я староста Уваровки, Игнат Силыч, — гордо выпрямился мужик. — А вы представьтесь, будьте уж так добры.

Я представился, стараясь соответствовать образу дворянина:

— Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Степановича.

Староста с явным отсутствием уважения слегка поклонился:

— О-о, боярин пожаловали… — и тут же, будто защищаясь, добавил: — Так подати-то недавно мы платили. Приезжал уже от боярина человек.

Я пристально посмотрел на него и со всей серьёзностью сказал:

— А я не за податью. Прибыл я к себе на землю, что мне бабка отписала. Покажи-ка мне, где тут имение моей бабушки.

Староста хмыкнув, чуть не рассмеялся в голос. Что-то в его глазах мелькнуло — то ли злорадство, то ли хитрость, — но он быстро справился с собой и указал на дом, расположенный в двух дворах от его. Как раз между нами был один из покосившихся, но «бабкин» выглядел не намного лучше. Ну хоть не тот, который один из трёх совсем разваливающихся.

— Вот, извольте видеть, — с деланной вежливостью произнёс староста, — имение вашей бабушки… богатое, щедрое, как и сама Аграфена Никитична,.

Я мысленно выругался. Дом представлял собой жалкое зрелище — кривой забор, скособоченная крыша, заросший бурьяном двор. Даже отсюда было видно, что дверь висит на одной петле, а окна затянуты бычьим пузырём вместо стекла. И то не все.

Глядя на моё вытянувшееся лицо, староста сменил тон на елейный:

— Боярин, так, может, у меня заночуете? Утро вечера мудрёнее, а там что-то придумаем. Может, найдём кого избёнку поправить, почистить маленько…

Я снова посмотрел на старосту — вот что-то он сразу мне не понравился. Какой-то хитрый взгляд, глазки бегают, а в голосе фальшивые нотки участия. Нет уж, с такими типами лучше дело не иметь.

— Нет, — отрезал я, — у меня есть своя изба, там я и буду ночевать. — Развернулся и пошёл к Мите.

Потом притормозил и через плечо крикнул:

— Свечи нам сообрази, да снеди пусть принесут.

И сам указал Митяю править к дому, на который указал староста. Было видно, что крестьяне, которые повыходили на улицу, все слышали наш разговор, что шушукаются друг с другом, указывая пальцами то на меня, то на покосившуюся избу. Ну, хоть какая-то им веселуха в их однообразных буднях.

Чем ближе мы подъезжали к моему новому дому, тем сильнее становилось моё уныние. Избу окружал покосившийся плетень — кое-где он вообще лежал на земле, сгнив от времени и непогоды. Двор зарос такой высокой травой, что казалось, будто здесь паслось стадо динозавров, а потом внезапно исчезло, оставив после себя нетронутые природные заросли.

Сама изба была… Как бы это помягче выразиться. Если сравнивать её со средневековым замком, то она тянула разве что на собачью конуру при этом замке. Две кривые ступеньки вели к покосившейся двери, висящей на единственной петле. Крыша, крытая соломой, во многих местах прохудилась, и сквозь дыры было видно небо.

Подходя к дому, я с каждым шагом убеждался в том, что я совершенно не готов к такой жизни. Я, собственно, не имел ни малейшего представления, как его отремонтировать. А то, что требуется капитальный ремонт — это и ежу понятно.

«Ну хоть петля есть, и то хорошо», — мрачно пошутил я про себя, пытаясь сохранить хоть какой-то оптимизм, глядя на дверь.

Митяю я велел загнать лошадь с телегой во двор, а сам сунулся обойти дом кругом и быстро эту затею бросил. Трава стояла выше пояса. В таких зарослях мог сидеть кто угодно, от безобидного ежа до стаи голодных волков.

Я остановился и оглядел своё новое жилище. В Москве у меня оставалась квартира с горячей водой и микроволновкой, а тут изба, куда лет десять не заходил ни один человек.

— Ну что, Митяй? — Я обернулся к вознице. — Пошли смотреть, где нам ночевать. Надеюсь, крыша хоть первую ночь продержится.

Митяй впервые за день посмотрел на меня с сочувствием:

— Эх, барин… Видать, крепко вы батюшке насолили, раз он вас в такую дыру сослал. Мужички в деревнях работящие, помогут избу подправить. За денежку-то любой возьмётся!

«За какую денежку», — мысленно простонал я. В кармане у меня лежала пара монет, которые сунула на дорожку Агафья, и я даже не знал, много это или мало.

Вслух я сказал совсем другое:

— Обживёмся. Не в таких передрягах бывали.

И пошёл к двери, висящей на одной петле.

Глава 5

Дверь на единственной петле взвыла на весь двор. Одна петля, а звуку на десяток.

Я вошёл первым, Митяй несмело переступил порог следом. Сквозь щели в заколоченных ставнях били косые полосы света, и в них медленно ворочались тысячи пылинок, поднятых нашими шагами и сквозняком от распахнутой двери. Броуновское движение в чистом виде, за неимением школьного микроскопа.

— Вот, стало быть, и дом, — сказал я.

Митяй топтался у входа и дальше не шёл, пока не позовут.

Я потянул носом и сразу об этом пожалел. Затхлость, сырость, кислятина из дальнего угла и поверх всего сладковатая нота, которую я предпочёл не опознавать. Полвека без людей пахнут именно так.

Пыль лежала на всём толстым серым войлоком, с потолка свисала паутина, по углам темнел мышиный помёт, половицы отзывались на каждый шаг. Но стены стояли ровно, и это было главное. Крыша прохудилась, зато была.

Первым делом я пошёл к печи. Без неё зимой в этом доме можно даже не начинать: стены и крыша только держат тепло, а делает его печь. Она занимала четверть комнаты — беленая когда-то, теперь серая, с осыпавшейся по углам глиной. Я откинул заслонку и сунул руку в устье. Внутри было сухо. Постучал костяшкой по боку — звук пошёл плотный, без гулкой пустоты внутри кладки.

Растапливать не стал. Если в трубе птичье гнездо или обвалился кирпич, дым пойдёт в комнату, а я даже не знал, где тут вьюшка и как она выглядит. Отложил до утра, когда будет светло и будет кого спросить.

Окна добили меня отдельно. Стекла не было ни в одном: рамы затянуты бычьим пузырём, кое-где лопнувшим, кое-где задубевшим до состояния фанеры. Свет он пропускал мутный и желтоватый, как через крепкий чай. Из-за этого в комнате держался вечный сумрак даже сейчас, когда солнце било прямо в стену.

Я потрогал пузырь пальцем. Он хрустнул и осыпался чешуйкой.

Стекло. Первый пункт длинного списка, которого пока не существовало.

Я прошёлся по большой комнате, провёл пальцем по комоду. Палец ушёл в пыль до половины ногтя.

— Давно же тут никто не жил. Видать, бабуля не частым гостем сюда была.

Ставню я расшатывал минуты две. Она поддалась с протяжным воем, и комнату залило вечерним светом, открыв мне всё великолепие наследства.

Пыль на обеденном столе лежала, как скатерть. Я сдул с угла и увидел тёмное плотное дерево, из которого и в двадцать первом веке сделали бы неплохой стол. Стулья вокруг разбрелись неровным полукругом, у половины поломаны спинки. Их отодвинули в спешке и так и оставили на полвека.

Буфет у стены потрескался дверцами. Одна створка была просто приставлена, без петель, и держалась на честном слове; я снял её двумя пальцами и нашёл внутри две миски и глиняный кувшин без ручки.

С простенка на меня уставились потускневшие портреты. Предки моего нового тела: бородатые мужчины, женщины в глухих платьях с высокими воротниками. Смотрели неодобрительно, все до единого. Ну извините, господа. Я тут тоже не по своей воле.

Гобелены по углам выцвели почти до состояния половых тряпок. На одном ещё различалась сцена охоты, на другом библейский сюжет, не то Давид с Голиафом, не то что-то ещё. Я наступил на половицу возле окна, она прогнулась и хрустнула, и дальше я двигался уже вдоль стены.

— Могло быть и хуже, — сказал я. — Хоть не всё растащили.

Наследство: развалюха и репутация буйного кровопийцы. Зато ночевать не на улице.

Самое дурацкое, что настроение у меня при этом лезло вверх. Дом был запущен, но целый, а с целым домом можно работать. Правда, на курсах выживания нас не учили реставрировать помещичьи усадьбы девятнадцатого века. Зато я твёрдо помнил, что грязь — это болезни, а кипячёная вода лучше сырой. Для начала сойдёт.

— Митяй. — Парень всё ещё стоял у порога и разглядывал портреты. — Найди, чем убираться. Ветошь, вёдра.

Он заморгал.

— Барин сам убираться будет?

— А ты думал, я сяду в пыли и подожду, пока оно само? Впрягайся. И воды натаскай, много воды.

Митяй прошвырнулся по углам и сеням, заглядывая в каждый закуток. Минут через пять его голова возникла в дверном проёме, а глаза горели.

— Нашёл, барин! Вот, глядите!

Он держал деревянное корыто, потемневшее от времени, с трещиной сбоку. За его спиной в сенях стояли деревянные вёдра, вложенные одно в другое.

— Отлично.

Я засучил рукава дорогой рубахи. Тонкое полотно для такого дела не годилось, но других рук у меня не было, как и другой рубахи. Эти пальцы двадцать лет знали клавиатуру и стекло смартфона. Сегодня им предстояло отмывать полувековую грязь.

— Значится так. Пол вымыть, пыль везде протереть, паутину сбить со всех углов. Тряпки поищи. Нет тряпок — бери старые простыни, полотенца, что найдётся.

Митяй почесал затылок.

— Дак в сенях ветошь старая, в сундуке за дверью! Много всякого тряпья. А воду из колодца носить придётся, он во дворе недалече, я видел.

Он принёс воды, я взял тряпку и пошёл по мебели.

Первое ведро ушло на комод и почернело за минуту. Второе — на буфет. К третьему я приноровился: сперва снять верхний войлок сухой тряпкой, а мочить уже потом, иначе пыль превращается в грязь и размазывается по дереву ровным серым слоем.

Митяй возил тряпкой по половицам и косился на меня.

— Чего? — не выдержал я.

Он снова уткнулся в пол. Потом всё-таки не утерпел:

— Да у нас в Высоких Прудах баре раз в году приезжали. Постоят у околицы, поглядят и обратно. А чтоб самому, с тряпкой…

— В моих краях так принято, — сказал я.

Врал я при этом наполовину.

Через полчаса мышцы заныли так, что я удивился. Тело Егора было крепким, но чёрной работы не знало никогда: руки уставали быстро, спина ныла. Ничего, поправимо. Пара недель такой жизни, и мускулы вспомнят, для чего они вообще.

— Так, берём матрасы, тащим во двор. Потом ты снова за водой, а я домою мебель.

— Слушаюсь, барин.

Удивление из его голоса никуда не делось. Барин с тряпкой был для него примерно как слон со скрипкой.

Матрасы оказались почти неподъёмными: сено внутри слежалось в войлок и набрало сырости. Мы кряхтели, пятились, цеплялись за косяк и в конце концов выволокли оба во двор. От первого встряхивания поднялось облако трухи, и мы отскочили в разные стороны, кашляя.

— Эх, боярин, да тут со времён вашего дедушки сено не меняли, — сказал Митяй, вытирая слезящиеся глаза.

Пустые чехлы перекочевали на плетень сушиться. Холщовые мешки в прорехах и пятнах, но целые.

— Свежего сена надо набрать.

Митяй пошёл к колодцу, а я двинулся смотреть владения. Двор зарос бурьяном по пояс, но под травой ещё угадывались садовые дорожки, остатки клумб, пара лавок под раскидистым деревом и каменная приступка у стены дома. Полвека назад тут кто-то сажал цветы и сидел по вечерам в тени, и я даже примерно представлял себе эту женщину, которой никогда не видел.

За домом стоял флигель с пристройкой, и тропинка к нему заросла напрочь.

Дверь я отодвинул с усилием. Внутри оказалось бывшее жильё прислуги: деревянная кровать под потёртым одеялом, стол, два стула, сундук у стены. Грязь и запустение те же, что и в доме, только окно поменьше и потолок ниже.

— Митяй! — крикнул я во двор. — Будет тебе жильё, если не побрезгуешь.

— Дак я и в сенях лягу! — донеслось от колодца.

— В сенях не ляжешь. Мне работник нужен выспавшийся.

А вот пристройка меня озадачила.

Дверь тоже пошла не сразу, петли ссохлись. Я сделал пару шагов и подождал, пока глаза привыкнут. Свет пробивался только сквозь щели в стенах, тонкими белыми линиями.

Сарай был полон инструмента.

Лопаты, грабли, мотыги, серпы и косы висели на стенах не свалены кучей, а развешаны, каждая вещь на своём гвозде. У верстака в углу лежало плотницкое: топоры от маленького колуна до здоровенного лесорубного, пилы с разным зубом, молотки, долота, рубанки. Дальше меня ждали клещи, молоты и небольшая наковальня на дубовом пне. Металл взялся рыжим налётом, но это была поверхностная ржа, такая сходит за вечер с песком и маслом.

Я взял молоток, примерился. Увесистый, и в руке сидит правильно.

На полке дальше лежало бондарное — набойки, скобели, циркуль для разметки клёпок. Вилы нескольких видов, у каждых явно своё назначение. Цеп для обмолота, мотки верёвки разной толщины. Конская сбруя потрескалась, местами кожа осыпалась совсем.

В дальнем углу что-то было накрыто парусиной. Я стянул ткань и нашёл сундук с незапертым замком. Внутри лежали вещи потоньше: ножницы для стрижки скота, иглы для шитья кожи, шила, формы для свечей и несколько хирургических инструментов в промасленной тряпице — надо думать, для скотины, а не для людей.

— Вот это я удачно зашёл.

Я потрогал пальцем лезвие косы. Тусклое, но порезаться можно.

Двенадцать лет я считал чужие деньги и научился с одного взгляда прикидывать, сколько стоит то, на что смотрю. Так вот, этот сарай стоил дороже дома. У дома дырявая крыша и гнилой пол, дом придётся чинить, дом — это расход. А сарай работает прямо сейчас: тут можно рубить сруб, ковать гвозди, бить бочки, тачать сбрую. Я ехал в избу с огородом, а получил в собственность целый цех. И, судя по семнадцати дворам за плетнём, цех в деревне один.

Я попробовал прикинуть в деньгах и понял, что не могу: у меня не было ни одной опорной цифры. Митька болтал про тыщу рублей карточного долга и про двести рублей выкупа за брата, из чего следовало только, что двести рублей для деревни — сумма, которую собирают всем миром. Наковальня, десяток топоров и полный набор плотницкого явно стоили не меньше. Всё это лежало полвека за дверью, которая открывается пинком.

Что и подводило к вопросу, который мне сильно не нравился.

— Странно, что мужики ничего не растащили, — сказал я вслух.

Инструмент в деревне — самое дорогое, что бывает. Дом стоял пустым, замок на сундуке не заперт, дверь в сарай висит на соплях. И никто не взял ни одного топора. Боялись барского гнева? Барина тут не видели пятьдесят лет, и староста, по словам Митьки, давно перестал его ждать. Значит, боялись чего-то другого. Или чью-то память здесь уважают крепче, чем я готов поверить.

Надо будет спросить. Только не Митяя — он в Уваровке чужой.

Митяй заглянул в сарай через моё плечо и присвистнул.

— Ох ты ж… Барин, да тут добра-то!

— Много?

— Дак у нас в Прудах на всю деревню одна пила была, у Прохора. И ту в очередь брали, с осени записывались. — Он смотрел на стену с топорами и почти не моргал. — А тут их… раз, два… пять.

— Шесть.

— Шесть, — уважительно согласился Митяй. — Богато.

Одна пила на всю деревню — и полный верстак за дверью, к которой полвека никто не подходил.

Я отобрал, что понадобится сразу: молоток, пилу, клещи для гвоздей и жестянку с самими гвоздями, найденную на верстаке. И вышел на улицу, щурясь.

У ворот меня ждала девочка лет десяти. Сарафан на ней был старенький, но чистый, две тугие косички перевязаны выцветшими ленточками. Увидев меня, она присела в реверансе — примерно так, как это делают взрослые, если взрослых учить один раз и издалека.

— Здравствуйте, барин. — Голос у неё был тонкий. — Меня Аксиньей кличут. Батенька послал вам поесть принести.

Она протянула корзину под чистым полотенцем, вышитым по краю нехитрым узором. Из-под ткани тянуло свежим хлебом, и желудок у меня взвыл: я вспомнил, что не ел целый день. Завтрак в отчем доме был больше поркой, чем трапезой.

В корзине лежал круглый каравай, ещё тёплый, с хрустящей коркой, горшок молока, соты в потёках мёда, варёные яйца в берестяной плошке и крынка солёных огурцов. Надо будет предупредить Митяя, чтоб огурцы молоком не запивал.

— Спасибо, Аксинья. — Корзина оказалась увесистой. — Передай отцу мою благодарность.

— Да, боярин, передам.

Она присела ещё раз, но уходить не спешила и смотрела на меня во все глаза. Похоже, «спасибо» от барина она слышала впервые в жизни.

— Аксинья, а давно ты здесь живёшь?

— Всю жизнь, — серьёзно ответила девочка. — Десять годков уж. А вы к нам надолго? — И переступила с ноги на ногу.

— Сам ещё не знаю. Поживу пока. Может, и останусь насовсем, если понравится.

Она помолчала, собираясь с духом, и выпалила:

— А правда, что вы квартального побили?

Вот это скорость. Полдня в деревне.

— Правда, — сказал я. — Только это был не я.

Аксинья обдумала ответ, приняла его целиком и перешла к следующему:

— А жить вы теперь в той избе будете?

— В той.

— Она страшная.

— Знаю.

— И что же теперь будет?

Тревога в этом вопросе была совершенно взрослая. Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней вровень.

— Будет лучше, чем было, — сказал я. — Обещаю.

Она выслушала молча, не кивая и не улыбаясь, и я понял, что сказанное записали. Пятнадцать дворов ещё вчера были для меня строчкой в разговоре за отцовским столом, а сейчас одна пятнадцатая этих дворов стояла передо мной с корзиной и ждала ответа.

Потом Аксинья развернулась и побежала по улице.

— Аксинья! — окликнул я вдогонку. — А где сена свежего взять? Матрасы набить надо, спать не на чем.

— Так за амбаром стог у батюшки! — крикнула она через плечо. — Там много.

От колодца шёл Митяй с полным ведром.

— Сходи, пока светло, к стогу за сеном.

Он поставил ведро и утёр лоб.

— Сделаю, барин.

Сено он притащил в две ходки, и мы набили чехлы под завязку. Оно кололось сквозь холст и пахло летним лугом. Я поймал себя на желании лечь прямо тут, во дворе, и уснуть.

К позднему вечеру большая комната стала похожа на жильё: вытертая пыль, вымытый пол, закреплённые ставни и отмытый до тёмного дерева стол. В окна лился последний оранжевый свет. Матрасы лежали на кроватях, и от них тянуло лугом.

Ужинали мы на крыльце, потому что стол в комнате ещё сох. Митяй сперва садиться не хотел, потом устроился на нижней ступеньке, взял хлеб и принялся за него молча и очень быстро. Мне сделалось неловко за двенадцать лет бизнес-ланчей.

— Ты давно ел? — спросил я.

— Позавчерась.

Больше вопросов я не задавал. Отдал ему половину яиц и весь горшок молока, а огурцы забрал себе — во избежание.

— Барин, а завтра что делать будем? — спросил он, дожёвывая.

— Печь смотреть. Крышу смотреть. Потом со старостой говорить.

— А он вам ничего не скажет.

Я повернулся к нему.

— Почему?

Митяй пожал плечами и принялся очень внимательно разглядывать корку в руке.

— Дак… он и своим-то не говорит.

Сено под спиной ощущалось каждой травинкой, и это оказалось на удивление приятно. Корку хлеба с мёдом я оставил на десерт, и она была вкуснее всего, что я ел в московских ресторанах. Может, от голода. А может, оттого, что хлеб испекли сегодня утром в трёх дворах отсюда, и в нём была мука, вода, соль и чьи-то руки.

Дом потрескивал стенами. Я лежал в темноте и думал, что впервые за много лет никому ничего не должен к утру. В прошлой жизни я был винтиком: дедлайны, отчёты, совещания, на которых мой голос ничего не решал, и годовая премия, которую урезали приказом сверху за две недели до выплаты. Здесь у меня дырявая крыша, пятнадцать дворов и сарай с инструментом. Зато решаю тут я.

За окном стрекотали сверчки, где-то далеко брехала собака. Городской человек от такой тишины обычно не может уснуть. Я уснул через минуту.

Последнее, что успел подумать: утром — к старосте. Игнат Силыч знает про Уваровку всё. Сколько дворов тянут тягло, кто кому должен, куда уходит зерно, отчего деревня за полвека не прибавила ни одной избы. Половину этого он мне не скажет, а вторую половину соврёт. Значит, спрашивать надо так, чтобы он не понял, о чём я спрашиваю на самом деле.

Двенадцать лет переговоров с подрядчиками для чего-то же были.

Глава 6

Разбудил меня звук со двора: длинный шорох, потом короткий свист, и опять шорох. Через равные промежутки, как метроном.

Я полежал, разглядывая потолок. Между брёвнами торчали пучки сухой травы, и в первую секунду мозг подсунул мне московскую спальню — по инерции, как подсовывает знакомый маршрут, когда идёшь и думаешь о своём. Московской спальни не было уже сутки. Вчерашний день мне не приснился.

Дом вокруг тихо потрескивал, подстраиваясь под утреннюю прохладу после ночной сырости. У каждой доски оказался свой звук, и я поймал себя на том, что уже различаю два или три.

Пахло сухим деревом и скошенной травой. Я вдохнул поглубже, и голову слегка повело: воздух тут был другой, без той нижней химической ноты, которую в городе перестаёшь замечать на второй неделе жизни.

«Вжих. Вжих. Вжих» — доносилось со двора.

Я сел, и тело подробно доложило мне, чем занималось вчера. Поднимался долго, с кряхтением, которого сам от себя не ожидал. Половицы под ногами скрипели с намёком.

Ставня, как и вчера, пошла не сразу — разбухшие деревянные петли держали её мёртво. Я подналёг плечом, створка отскочила, и я увидел то, от чего настроение у меня резко пошло вверх.

Митяй косил двор.

Рукава засучены до локтей, коса идёт ровно, бурьян ложится правильными валками. Работал он с этой штукой явно не первый год: движение выходило одно, слитное, без замаха и рывка. Лицо блестело от пота, но дышал он спокойно.

Половину двора парень уже выкосил, и теперь стал виден настоящий размер участка. Вчера тут были джунгли. Сегодня из джунглей проступал двор.

— Молодец, Митяй! — крикнул я в окно.

Он остановил косу на полувзмахе, воткнул её в землю и снял картуз.

— Доброе утро, барин! Как почивать изволили? Не жёстко ли на новом месте?

— Почивал. — Я потёр поясницу и покрутил шеей. — А ты, смотрю, времени не теряешь. С петухами встал?

— Так непорядок это, чтоб у барина двор бурьяном зарос. — Митяй оперся на косовище. — Люди что скажут? А я тут и водицы наносил, пока вы спали. Умыться вам приготовил.

Я вышел во двор, Митяй подхватил ведро и полил мне на руки. Вода была ледяная, до ломоты в пальцах. Сон снесло начисто, а голова заработала с той ясностью, которую в прошлой жизни мне давала только вторая чашка кофе.

— Ох, хорошо! — Я растёр лицо и шею. — Давай перекусим. Что там у нас осталось?

Митяй поставил косу к стене и вытер руки о рубаху.

— А много ли там осталось, барин? Вчера же почти всё съели.

Он был прав. В доме нас ждали корка хлеба и немного молока на дне глиняного горшка.

Вопрос пропитания переходил в разряд срочных. Но прежде чем его решать, следовало понять, где я нахожусь и по каким правилам тут живут. Московские правила игры здесь не работали ни в одной своей части.

Мы вышли на улицу.

Деревня не спала давно. Мычали недоенные коровы, кудахтали куры, разогнанные пробежавшей кошкой. Между домами носились дети, гоняя друг друга палками вместо сабель, и визг стоял на всю Уваровку.

Ближе к околице собирались мужики, человек шесть, с косами на плечах. Переговаривались вполголоса и косились в мою сторону. Когда я подошёл, разговоры кончились, все дружно поклонились — и остались стоять, глядя исподлобья, вроде как в ожидании неприятностей.

— Доброе утро, люди добрые!

Голос я держал ровно, без барского нажима.

— Предлагаю всем собраться да познакомиться как следует. Отговорки не принимаются. Обсудить надо много чего, да и просто узнать, как дела в деревне.

Мужики переглянулись. Так тут никто с ними не разговаривал, это было видно по лицам. Один, постарше, с проседью в бороде, открыл было рот и снова его закрыл. Другой топтался на месте, не зная, куда девать руки.

Молчание вышло долгим.

Со двора напротив показался Игнат Силыч.

— А, стоите, лодыри! — Голос у старосты прокатился по всей улице. — Сено само себя не накосит! Зимой скотину чем кормить будете? Корой?

Мужики подобрались разом, как перед начальством. Кто-то опустил глаза, кто-то принялся разглядывать землю у себя под ногами.

— Так барин велят собраться, — неуверенно сказал кто-то из-за чужих спин.

— Ну да, ну да. — Староста прищурился. — Боярину-то виднее, как мы зимой скотину кормить будем.

Отвечать я не стал. Одна фраза — и уже понятно, кто в деревне решает, а кто должен слушаться и кланяться. Игнат Силыч только что показал мне, кто здесь до сих пор был хозяином.

— Значит так. — Я обвёл мужиков взглядом. — Идём ко мне. И прихватите штук восемь поленьев, обязательно одинаковых, да струганых досок штуки четыре.

Сказал и пошёл к себе, не оборачиваясь. За спиной зашуршали переговоры, но оглядываться было нельзя.

Пока они собирали, я заглянул в пристройку. На верстаке лежали металлические прутья — короткие, ровные, кто-то нарезал их про запас и не успел пустить в дело. Не гвозди, но краешек загнуть, и сойдёт. Молоток прихватил тоже. Железо тут стоило дорого, только жалеть его я сейчас не собирался.

Когда я вышел, мужики уже топтались во дворе: кто с поленьями, кто с досками. Лавки они собрали быстро и слаженно, без единого лишнего движения. Тощий мужик с вытянутым лицом хмыкнул:

— Не экономит боярин железо. На лавки решил потратить.

Лавки мне были нужны не для удобства. Человек, которого поставили перед барином, стоит навытяжку и ждёт, когда его отпустят. Человек, которого посадили, начинает разговаривать. Восемь поленьев и четыре доски — недорогая цена за такую разницу.

Остальные на него зашикали, мол, не твоего ума это дело. Он боярин, ему виднее. Но я заметил, как многие покосились на куски железных прутьев — действительно, расточительство по их меркам.

Мы расселись все прямо на улице, под окном, под той створкой, которую я с трудом открыл утром. Поглядел на неё опасаясь, что упадёт кому-то из мужиков на голову, но — будем надеяться, что обойдётся. Митяй пристроился чуть поодаль, все-таки тут взрослые мужики собрались.

— Ну что ж, давайте знакомиться, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно.

Я представился:

— Егор Андреевич Воронцов — боярин. Получил Уваровку в наследство от бабушки, теперь вот жить буду здесь, с вами. А теперь расскажите мне, как Уваровка живёт, какие проблемы есть первоочередные?

Первым заговорил тот, что кашлянул в кулак, за ним другой, крутивший в руках шапку. Отвечали пока по одному слову, косясь друг на друга, но с каждой минутой смелее.

Хозяйство у деревни оказалось бедное. Пара коров на всю деревню, две козы, куры по дворам, и только у одного Степана — свинья.

— У Степана вон свинья недавно опоросилась, — сказал один из мужиков и кивнул на приземистого крестьянина с рыжеватой бородой. — Водили её аж в соседнее село к хряку. Два дня туда-обратно шли. К вечеру, уже как домой возвращались, представляете, волки увязались — до самой Уваровки по пятам шли. Ну и натерпелись тогда.

Лошадь в деревне была одна, и та у старосты — старая кобыла, которая еле переставляла ноги.

— А с инструментом беда у нас, — подал голос бородатый мужик постарше. — Косы старые, тупые, сено заготавливать тяжко. Да и серпов маловато. Жать придётся — половина поля так и останется стоять, наверное.

— Сколько кос на деревню?

Мужики переглянулись, начали загибать пальцы.

— Четыре, — сказал наконец бородатый. — Пятая у Гаврилы есть, да пятка отошла, косит через раз.

— А серпов сколько?

Пересчитали снова.

— Семь. Восемь, если Аксиньин считать, а он у неё детский.

Всего четыре косы. Пока говорили «маловато» и «беда», я представлял себе что-то расплывчатое. Цифра «четыре» расплывчатой не была.

Проблемы были серьёзные, но ни одна из них не выглядела нерешаемой.

— Вон, — сказал я, — помогите Митяю бурьян докосить во дворе, да берите мою косу. — Я кивнул на инструмент, которым работал парень. — В три косы-то всё сподручнее да быстрее будет.

Бородатый мужик аж привстал и поклонился:

— Благодарствуем, барин!

Остальные закивали, и в глазах у них проступило что-то похожее на одобрение.

— К вечеру определитесь, чтоб кто-нибудь ко мне пришёл, буду ждать у себя. Дом мне подлатать нужно. А то сквозняки гуляют — ещё простыну.

Мужики переглянулись и покивали: надо так надо. Негоже, чтоб боярин лихоманкой маялся.

Разговор пошёл на убыль, но тут один почесал затылок и сказал с тревогой:

— Ещё ж заморозки в этом году были поздние. Рассада огурцов померзла, да и редиска. Так что не будет ни солений, ни редиски. Плохо это, барин. Совсем плохо.

Я начал считать. На родительской даче редиска поспевала недели за три, а рассаду огурцов высаживали в грунт недели через две-три после всходов. Сейчас начало лета. Времени в обрез, но оно есть — если не спустить его на раздумья.

— Семена остались?

— Ну, есть маленько, — ответил тот же мужик, невысокий крестьянин с хитрыми глазками, и снова почесал затылок.

Мужики смотрели на меня и явно не понимали, чего я замолчал. Объяснять им прямо сейчас, что померзшая рассада ещё не приговор, я не стал. Сперва надо проверить, работает ли затея вообще. Пообещать людям еду и не дать — худшее, что можно сделать в первую неделю на новом месте.

Прикинув в уме варианты, я озвучил, что мне нужно:

— В общем так, вы идёте на сенокос, как и планировали, а тут мне оставьте самого рукастого.

Мужики переглянулись, кивнули и дружно указали на одного из них — крепкого, сбитого, лет тридцати, с мозолистыми руками работяги.

— Вот Илюха справный! — хором сказали они.

— Ну и отлично. Илья, ты значит, со мной останешься, будем ситуацию спасать, — я хлопнул парня по плечу, и тот гордо выпрямился. — Еще скажите, есть у кого в деревне пузырь бычий? Или может, из лося или из какого другого животного? Ну, на край шкура тонкая?

Те загомонили между собой, что-то переговаривались, чесали бороды, но оказалось, что пузыря ни у кого нет. Впрочем, шкуры имелись — и это уже было что-то.

— Принесите, сколько есть. И с десяток досок тоже чтоб принесли, — распорядился я.

Один из них тут же побежал, я так понял, за шкурами. А вот с досками вышла заминка — оказалось, что материал был в дефиците. Каждая доска на счету, каждое бревно заранее распределено под определённые нужды.

Староста всё это время бурчал что-то про работу, которую я ему срываю своими затеями. Я его осадил:

— Силыч, когда я тебя спрошу, тогда и скажешь. А пока помолчи, не влезай, когда барин говорит.

Я аж сам себе понравился, чего уж там.

Он потупился, но чисто для вида: в глазах ничего похожего на согласие не читалось.

Когда все разошлись по своим делам, мы с Илюхой взялись за работу. Знания у меня имелись, и происходили они с ютуб-канала, где бородатый мужик строил парник из подручного хлама. Ролик назывался «Как соорудить примитивную теплицу за копейки», и посмотрел я его в своё время только потому, что родители затевали что-то похожее на даче.

За забором усадьбы мы выбрали кусок земли с южной стороны, чтоб солнце брало будущую грядку полный день.

— Слушай, Илья.

Объяснять я решил каждый шаг, хотя по лицу парня было видно, что смысл этих премудростей от него ускользает.

— Что нужно сделать. Первое — вскопать землю, подготовить для будущей посадки. Потом, роем две длинные канавки, куда будем ставить каркас из досок, а сверху натягиваем шкуры. Получится как баня, только низенькая — как раз для растений.

Илюха почесал затылок, и кивнул доверчиво. Взял лопату и принялся копать первый ряд, работая размеренно и без рывков. Я же взял вторую лопату и начал копать второй ряд за ним.

Это его крайне удивило — видимо, не ожидал, что барин будет пачкать руки. Но тут подошёл Митяй, который уже закончил с помощью мужиков бороться с бурьяном и отдал косу. Увидев замешательство Ильи, он, усмехнувшись, пояснил ему:

— Боярин-то наш не чурается работы. Так что не удивляйся, Илья — он не из тех господ, что только приказывать умеют.

— Барин, а шкуры-то зачем? — Илья наконец не выдержал. — Дождь и так пройдёт.

— Не от дождя. От холода. Под шкурой земля будет теплее, чем снаружи, градуса на три-четыре. Растению этого хватит.

— Дак откуда ж тепло возьмётся, ежели шкура сама холодная?

— От солнца. Оно днём землю греет, а ночью тепло уходит вверх. Шкура его придержит.

Илья подумал, посмотрел на небо, потом под ноги и сказал:

— Хитро.

По лицу было видно, что не поверил он ни единому слову. Копать, впрочем, стал заметно быстрее.

Пока копали, завёл разговор:

— А что у вас в округе есть-то? — спросил я Илью.

Тот посмотрел на меня удивившись еще больше. Даже переспросил:

— Простите, Боярин, что значит, что есть?

— Ну, реки там, озёра, болота, лес вот этот, — махнул я рукой в сторону темнеющей стены деревьев, поясняя, что именно я имею в виду.

Тут-то он и сообразил, что гость я тут не частый, а про Уваровку с окрестностями не знаю вовсе.

— А-а-ааа! — Илья оживился и воткнул лопату в землю. — Река тут рядом, Быстрянка называется. Треть версты всего будет. Вон за теми деревьями. — Он махнул рукой. — Места там знатные: где глубоко, где мелко. Перекаты есть. А в одном месте перепад такой — страсть! Вода прям бурлит.

— Перепад, говоришь?

Я вытер лоб рукавом. Перепад — это напор. А напор — это работа, которую делает не человек.

— Весной там рёв стоит! — Илья замахал руками, изображая поток. — Мы, бывало, коров там пасли, так спать невозможно было.

Он помолчал и добавил уже другим голосом:

— А ещё есть место, где река по весне знатно разливается. Потом вода уходит, а болотина остаётся, до самых морозов не просыхает. Вон в позапрошлом году корова старосты туда забрела, так и засосало животину… Два дня мужики баграми искали — всё без толку.

Болото я тоже отметил про себя. Болото — это торф, а торф горит.

— А лес?

— Ооо, лес у нас дремучий! — Илья качнул головой почти с почтением. — Вёрст на тридцать тянется, не меньше. Зверья там всякого… правда, сейчас поменьше стало. Грибов, ягод полно, только… — Он понизил голос и оглянулся. — Ходить страшновато. Был случай: мужик один пошёл по осени за клюквой, да и сгинул. Нашли потом лапти да шапку порванную…

Я посмотрел туда, куда он показывал, — на тёмную полосу деревьев за полем.

Складывалось интересное. Тридцать вёрст леса — это дерево, дрова, уголь и дёготь, причём в количествах, которые я даже прикинуть не мог. Река в трети версты с приличным перепадом — это мельница, а мельничное колесо крутит не только жернова. Болото — торф, а если очень повезёт, то и болотная руда, из которой в здешних краях железо и брали последнюю тысячу лет.

Я стоял с лопатой посреди будущего парника и впервые за двое суток думал не о том, как дожить до зимы.

Только сначала надо всё это увидеть своими глазами.

Глава 7

Вскопав достаточно земли, я объяснил ему, что нужно делать дальше. Пока супруга Ильи аккуратно сажала семена огурцов и редиски, разравнивая землю мозолистыми руками, мы с ним отправились к развалившейся избе, которая уже служила как неиссякаемый источник стройматериалов.

Набрали там пусть не самых крепких, но на вид вполне целых и, что немаловажно, широких досок. Некоторые пришлось выдирать с немалым усилием — глина стала каменной и держала доски крепко. Справившись, принесли их к вскопанной земле, установили по периметру, создавая подобие большого ящика без дна.

Вспомнив, что нам необходим будет перегной, я окликнул Митяя, который неподалёку орудовал лопатой, разбивая особо упрямые комья земли.

— Митяй! — крикнул я, не отрываясь от работы. — Оставь пока это дело! — Парень тут же воткнул лопату в землю и подбежал, вытирая грязные руки о штаны. — Слушаю, барин!

—Пойди к коровнику Ильи, — я кивнул на Илью и тот, пожимая плечами, указал рукой в сторону своего дома. — Нужно набрать четыре корыта перегноя и принести сюда, к вскопанной земле. Только смотри — бери самый чёрный, самый перепревший. Тот, что сверху лежит, ещё свежий, нам не подойдёт.

Митяй кивнул, но по глазам было видно другое: барин сказал — значит, надо делать, а зачем именно, дело десятое. Он умчался выполнять поручение, на полпути вдруг вернулся за лопатой и снова потрусил к дому Ильи.

Мы тем временем с Ильёй сколотили четыре поперечины и разгородили участок на четыре части — получилась грядка, расчерченная на квадраты. В каждый квадрат я поставил корыто с перегноем.

— Зачем это всё? — Илья вытер пот рукавом рубахи и оглядел наше сооружение с явным сомнением.

— Смотри. — Я показал на корыто. — Днём перегной нагреется, начнёт преть и отдавать тепло земле. Огурцы это тепло любят.

Илья покивал так старательно, что стало сразу ясно: ничего он не понял. Но работал добросовестно, вопросов больше не задавал.

В итоге в каждой части нашей теплички стояло по небольшому корыту с перегноем, источающему специфический запах.

Кожей мы затянули каркас сверху — получилось что-то вроде плёнки: не прозрачной, но свет пропускала. Илья натягивал её и хмурился от усердия, я следил, чтобы не было складок и провисаний. Дело у него спорилось: руки у парня одинаково ловко ходили что с косой, что с кожаным полотнищем.

За забором тем временем собралась публика. Взрослые молча наблюдали и качали головами — кино им показывали, не иначе. Кто-то из мужиков даже прервал свои дела, чтобы постоять минуту-другую у плетня и понаблюдать за странным барином. Старики хмурились, пытаясь понять, зачем боярину сдалась эта возня с кожей и досками. Молодёжь просто глазела и перешёптывалась. Один парнишка ткнул пальцем в сторону теплички, что-то сказал соседу, тот в ответ пожал плечами: ни он, ни спрашивавший тоже ничего не понимали. Уваровка ещё не видела, чтобы барин копался в земле наравне с крестьянином, и это, судя по всему, было интереснее любых сплетен на неделю вперёд.

Митяй крутился рядом весь день, подхватывая работу раньше, чем я успевал попросить. Доску подержать — уже стоит рядом. Молоток нужен — уже протягивает. Парень схватывал на лету даже то, что я объяснить толком не успевал.

Жена Ильи, посадив семена, успела сбегать домой и вернулась с обедом: простая похлёбка, хлеб, кружка молока — тёплого, будто только из-под коровы. Проголодался я знатно и за похлёбку сел раньше, чем вспомнил поблагодарить хозяйку. В похлёбке плавали кусочки картошки и капусты, а хлеб был такой душистый, что аж голова кружилась от аромата. Молоко густое, жирное, настоящее — не то пойло, что продавали в московских магазинах.

— Спасибо, хозяюшка, — сказал я женщине, и она, застенчиво улыбнувшись, поклонилась и поспешила обратно к дому.

После обеда, посмотрев на результат нашей работы, я подумал о том, сколько всего можно сделать, имея знания из будущего. Главное — найти правильный подход к людям и убедить их, заставить поверить в то, что перемены к лучшему возможны и их можно сделать своими руками, причём довольно просто. Люди здесь привыкли к тому, что жизнь идёт своим чередом, год за годом, без особых изменений. А тут вдруг появляется возможность что-то улучшить, сделать по-новому.

— Ну что, Илья, доволен работой? — спросил я, отряхивая руки.

— Доволен, барин, — ответил он, но в голосе слышались сомнения. — Только вот огурцы-то… они в такой штуке расти будут?

— Увидишь, — улыбнулся я. — Совсем скоро увидишь.

Да, оглядываясь на пусть и примитивную, но тепличку, я понимал, что упахался, конечно, знатно. Да ещё и тело Егора весьма капризничало — всё-таки чувствовалось, лопату в руках ни разу он не держал, а спина ныла так, словно её молотом отбили. Руки горели от непривычной работы и плечи тянуло нещадно.

А ещё же скоро мужики должны были прийти — что-то по дому нужно было сделать. Те же ставни, вон, да двери — вот-вот упадут с петель, если их не подправить. Крыша тоже требовала внимания — кое-где соломы не хватало, и в дождь небось текло изрядно.

Поразмыслив над тем, что когда придут мужики, им понадобится какой-то материал для того, чтобы подлатать имение, которое мне досталось от бабули, я потащил Митяя опять всё к тому же покосившемуся дому и ткнул пальцем в пристройку, чьи стены дышали на ладан.

Свет пробивался сквозь щели в досках косыми полосами, и в них висела паутина — не единичная нить, а целые полотна, натканные годами, пока в пристройке никто не бывал. Дерево местами почернело от сырости, местами выбелилось почти до цвета кости. Крышу перекосило и просело настолько, что верить в её надёжность прямо сейчас я бы не стал.

— Митяй, осторожно. Не дай Бог, обвалится, — сказал я, чувствуя, как под ногами гуляет пол. — Отковыривай доски, да гляди, чтоб не придавило.

Он полез внутрь с опаской. На третьем шаге доска под сапогом хрустнула и провалилась, но парень удержался на ногах и махнул мне рукой:

— Всё в порядке, барин! Всё нормально!

Я оставил его отдирать доски одну за другой и отошёл к яблоне — сел спиной к стволу, привалившись к шершавой коре. Тень была жидкая и от жары почти не спасала. В кроне возились воробьи, а из открытой двери пристройки доносился стук: Митяй ругался себе под нос всякий раз, когда очередной гвоздь не поддавался.

Мысли утекли в другую сторону. Река. Болото. Заводь. Захотелось ухи — с дымком, с горбушкой хлеба вместо ложки, как в детстве на даче, когда отец возился со спиннингом на пруду. Поймать рыбу голыми руками я не умел. Удочки у меня, разумеется, тоже не было. В прежней жизни я заказал бы снасти на маркетплейсе, и утром курьер привёз бы всё под дверь — от крючков до садка. Здесь курьеров не водилось, как и садков, и самих крючков тоже.

Лес начинался метрах в трёхстах от дома, тёмной полосой на краю поля. Я зашёл в дом, взял со стола тупой нож — других не нашлось — и двинулся туда. Топор брать не стал: последний раз держал его в руках разве что в компьютерной игре, где рубил виртуальных врагов, а не дрова.

В подлеске пахло прелой листвой, ветки цеплялись за рукав. Лещина стояла густо, молодые побеги переплетались так, что приходилось раздвигать их локтем. Под ногами хрустели прошлогодние жёлуди, а где-то в глубине зарослей потрескивал валежник — то ли птица, то ли зверь помельче. При моём появлении птицы замолчали, но быстро освоились и снова защебетали.

Выбрал ветку без сучков, толщиной с палец, и начал срезать. Нож был тупой, и лещина не поддавалась — пришлось пилить взад-вперёд, налегая всем весом. Но в итоге прут отвалился.

Я успел срезать третий, когда услышал топот. Обернулся — Митяй бежал ко мне, красный и запыхавшийся:

— Куда же вы пошли-то?!

Дышал он тяжело — видно, вообразил по дороге что-то нехорошее: то ли зверя, то ли лихих людей. Пока бежал, наверное, накрутил себя так, что готов был застать меня уже без головы.

— Чё, Митяй, за дружков своих переживаешь? — Я усмехнулся, обрезая веточки с лещины. — Или боишься, сбегут из-под стражи, чтобы удочку мне испортить?

Он поковырял землю носком сапога, поднял облачко пыли, потом вскинул взгляд:

— Барин, я же сказал: не вернусь к прошлой жизни.

— Прямо как я, — хмыкнул я.

— Служить вам буду, если не прогоните, — добавил он тише, но твёрдо.

— Ладно тебе, пойдём уже.

Митяй взял у меня из рук срезанную лещину, подхватил и остальные прутья.

И мы пошли обратно — он впереди, я следом, обдумывая, как же всё-таки из этих веток соорудить что-то, хотя бы отдалённо напоминающее удочку. В детстве вроде получалось, но то было давно, как в другой жизни, как бы иронично это не звучало.

Всё хорошо, но… Всю дорогу до усадьбы я думал, чем бы заменить леску — её же здесь ещё не придумали. Современные рыболовные снасти остались в далёком будущем, а рыбу-то ловить хочется уже сейчас. Вот и решил послать Митяя к лошадке, чтобы конский волос навыдёргивал.

Я объяснил ему задачу. Тот удивлённо вскинул брови:

— Конский волос, говорите?

— Да, да, конский, — я махнул рукой в сторону стойла. — Из хвоста, понимаешь. Крепкий он, как раз для плетенки подойдёт.

Митяй, подойдя к лошади и съёжился под её взглядом. Зорька недовольно мотала головой, шлёпая ушами и размахивая хвостом, отгоняла назойливых мух. Явно чувствовала недоброе.

— Она же лягнуть может… — пробормотал Митяй, остановившись в шаге от животного. — Так смирная же, как говорили — я подтолкнул его к крупу лошади. — Давай, давай, нам леска нужна!

— Кто нам нужен? — не понял Митяй.

— Ай, не обращай внимания! Волос конский нам нужен. Да побольше, чтобы его сплести можно было, чтоб не порвался он в самый ответственный момент.

Митяй кивнул и с выражением лица смертника аккуратно потянул пару волосков из хвоста. При этом его физиономия была похожа на лицо сапёра, обезвреживающего бомбу.

Зорька взвилась на дыбы и обиженно заржала. Митяй отпрыгнул в сторону, зажав добычу в кулаке.

— Видите? — потряс он волосками. — Говорил же, что лягнуть может!

— Не лягнула же. — Я разглядывал трофеи. — Митяй, тут волосин три, не больше. Придержи у основания, чтобы ей не было больно, и тяни аккуратно.

Он кивнул, погладил лошадь по шее, приговаривая что-то успокаивающее, и снова взялся за хвост — на этот раз осторожнее. Зорька пофыркала, переступила пару раз с ноги на ногу и притихла: видимо, смирилась с тем, что сегодня её будут щипать.

Через десять минут в моей ладони лежала приличная горсть конского волоса — тёмного, жёсткого и, к моему удивлению, прочного на разрыв. Оставалось самое сложное: сплести из этого добра что-то похожее на леску.

Первая попытка развалилась почти сразу. Пальцы путались, косичка расползалась стоило чуть отпустить нажим, а если тянуть сильнее — волос лопался. Начинал заново трижды, на четвёртый раз хотелось бросить это дело совсем: в двадцать первом веке плетению из конского волоса нигде не учат, зато четыре года подряд читали корпоративные финансы, от которых сейчас не было ни малейшего толку.

— Барин. — Митяй мялся рядом уже минуты две. — Может, я попробую?

Руку протянул не сразу — видно, прикидывал, не сочту ли я это дерзостью.

— Да ради Бога.

Я отдал ему своё убожество без всякого сожаления. Митяй взял волос, и пальцы у него пошли совсем иначе — быстро, ровно, без единого сбоя. Переплетал, закручивал, вязал узлы, и уже через пару минут было видно: тут дело не в везении, а в руках, которые эту работу знают с детства.

Плетёнка вышла минут за десять — прочная, ровная, метра на два с половиной, если не на все три. Я разглядывал её и думал о том, сколько ещё простых вещей я умею объяснить, но не умею сделать.

— В детстве лапти плёл, — объяснил Митяй, слегка смутившись.

Мне оставалось только завидовать. В моей прошлой жизни это умение годилось бы разве что для музейной таблички: «Плетение вручную, конец восемнадцатого — начало девятнадцатого века». А тут им владел шестнадцатилетний парень, которого при мне ещё вчера отчитывали за нерасторопность.

Пришла ещё одна мысль, и я пошёл в дом перебирать то, что мне дали в сундук и в баул из родительского дома. На глаза попалась шёлковая рубаха из алого шёлка, расшитая золотыми петушками. «Машка бы оценила», — усмехнулся я мелькнувшей мысли, и принялся рвать шов под мышкой. Нитки же сопротивлялись, как юристы при увольнении. Откуда эти мысли у меня? Память упорно подбрасывала обрывки прежней жизни, словно насмехаясь над моим нынешним положением.

— Эх, матушка, пусть и не моя — бормотал я, осторожно распуская узорчатый рукав, — твои предки в моём времени в гробу переворачиваются.

Митяй, зашедший в дом за какой-то мелочью, остановился как вкопанный и наблюдал за этим вандализмом, крестясь чуть ли не каждые три секунды. Глаза его округлились так, будто он видел, как я жгу иконы.

— Барин, да что же вы… — начал было он, но махнул рукой.

— Всё я правильно делаю, Митяй. Из этого добра выйдет куда больше толку.

Зато из распоротого подола получились нити длиной в три моих роста. Шёлк оказался на удивление прочным — видно, в те времена умели делать вещи на века. И что скорее всего — это был самый настоящий импорт — китайский. У меня довольно хорошо получилось сплести плетёнку косичкой, причём очень даже быстро — не то что с конского волоса, который постоянно норовил расползтись. Митяй даже подошёл ближе и попробовал получившуюся плетёнку на прочность. Потянул, покрутил в руках, кивнул сам себе и отдал мне обратно.

— Крепко, — одобрительно хмыкнул он. — Не порвётся.

— Так, теперь крючки, — объявил я, и мы направились в сарай.

Долго рылись на столе и по углам среди всякого хлама. Паутина лезла в лицо, пыль щекотала в носу, но поиски увенчались успехом — на глаза попался железный прут в одном из ящиков. Прям сыромятина! Поставив на стол наковальню и этим же прутом нарисовав на земле будущий эскиз крючка, я взял молоток и стал выгибать конец прута.

Получилось истончить и изогнуть его так, в общем-то, как мне было нужно, хотя результат выглядел весьма сомнительно. Одна заготовка напоминала вопросительный знак, а вторая — серп луны. Руки, привыкшие к клавиатуре и компьютерной мыши, явно не предназначались для кузнечного дела. Хотя, в детстве, в деревне, я даже помогал местному кузнецу, который давал мне мелкие поручения.

Митяй снова в своём репертуаре скромно проронил:

— Позвольте, барин, я поправлю немного, — снова предложил он, глядя то на мой корявый эскиз, то на то, что я держал в руках.

Я с облегчением протянул Митяю молоток, и тот довольно сноровисто стал постукивать им по тому убожеству, что получилось у меня. Под его умелыми руками кривые железяки начали приобретать правильную форму. В итоге четыре крючка вышли хоть куда — каждый как аккуратный полумесяц с бородком, ровный и почти острый.

— Закалить надо, — вспомнил я уроки труда из далёкого детства. — Огонёк бы развести.

Тут же, в сарае, Митяй нашёл всё для этого необходимое — кресало и кремень.

Костёр развели недалеко от колодца, на всякий случай. Подождав пока он разгорелся, и угли разогрелись до ровных, ярко-красных, горячих углей без сильного открытого пламени. Положили заготовки наших крючков в самую сердцевину пламени, придерживая их клещами, которые тоже взяли из сарая.

Когда заготовки перешли с вишнёвого свечения на оранжевое, я перекинул их клещами в лохань. Вода зашипела и пошла паром. Первый же крючок хрустнул и развалился надвое.

— Да вы же его перекалили! — Митяй схватился за голову. — Как стекло хрупкий стал!

— Всё-то ты знаешь, — сказал я без всякой обиды: возразить было нечего.

Со второй попытки крючки вышли кривоватые, но целые. Металл держал форму и не гнулся, когда я нажимал на него пальцем, — уже неплохо для первой в жизни закалки.

Костёр догорал, а мы с Митяем сидели рядом и разглядывали четыре готовых крючка, довольные собой едва ли не больше, чем сама эта мелочь заслуживала. Из-за угла дома вышла Аксинья с вёдрами на коромысле, увидела наши раскрасневшиеся лица и остановилась.

— Белены объелись, что ли?

Мы переглянулись и рассмеялись. Со стороны действительно, наверное, выглядело именно так. Аксинья покачала головой и пошла дальше к колодцу, но я заметил, как у неё дрогнули губы.

— Так, Митяй, у тебя сейчас будет очень важное задание, — сказал я, откладывая удочку в сторону.

— Какое, барин?

Глава 8

Митяй вскинул голову так резко, что чуть шапку свою не потерял. Видно было, что скажи ему сейчас гору свернуть и он свернёт даже не переспросив.

— Так, слушай меня Митяй, сходи сейчас к курятнику и найди там пару-тройку самых больших перьев.

Он даже не переспросил зачем они мне, а просто кивнул и умчался. Этим он мне, кстати, и нравился, потому что не тратил время на лишние вопросы. Побежал так, что только пятки мелькнули между грядками, потом бурьян, кочки и всё, нет парня, скрылся за сараем.

А я пока разложил на траве наши самодельные рыболовные снасти и стал их разглядывать. Своеобразно конечно, чего уж говорить. Хотя нет, если честно местами даже уродливо. Удилища из орешника я долго сушил у печи, строгал под руку. Всё равно кривые вышли, каждая на свой лад. Ну и ладно, сойдёт. Лишь бы в решающий момент выдержали, а там уж как-нибудь разберёмся.

Митяй вернулся довольный, держа перья в кулаке. Они конечно были крупные и слегка потрёпанные, но сойдут.

— Вот, нашёл самые что ни на есть лучшие! — И он с гордостью сунул мне добычу под нос.

Пух я аккуратно срезал ножом, а стержни привязал к плетёнке, вот тебе и поплавки получились. Пальцы, кстати, слушались уже гораздо лучше вчерашнего. Привыкаю, видимо я, к этому телу потихоньку.

Ну вот и финальный аккорд квеста «собери удочку из подручного хлама», как я его про себя окрестил. Получилось довольно неплохо, даже, не побоюсь этого слова, вполне себе симпатично.

Тут Митяй вспыхнул, как маков цвет, и признался:

— Я это… перья-то у старосты на курятнике…

— На живую выдрал, что ли? — я аж поперхнулся.

— Да нет, нашёл! — он аж руками замахал. — Но без спроса, оно да…

— Ой, да ладно, — махнул я рукой, — не убудет с Игната Силыча от пары перьев.

Снасти получились, ну… скажем так, на любителя. Не то арт-объект, не то музейный экспонат. Мы убрали их в сарай и всё, сели ждать мужиков, которые обещали ещё с утра прийти дом чинить, а солнце уже вон где.

Время шло, а мужиков всё не было. Митяй поглядывал на дорогу раз, другой, третий, аж надоело за ним наблюдать. Я же тем временем прикидывал план: надо было разбить работу на куски и расставить её по срокам. Старая манера с прошлой жизни всё планировать, всё-таки никуда не делась. Крыша, стены, ставни, дверь это был основной список, а тяжёлые пункты я мысленно отдал самым рукастым.

Мужики явились только к вечеру, когда солнце уже клонилось к лесу и небо наливалось медью и золотом. Пятеро всего, не все, зато с топорами да пилами, как я и просил. Шли не торопясь, переговаривались вполголоса и поглядывали на дом. Прикидывали фронт работ наверное, или может просто глазели, кто их разберёт.

Староста, Игнат Силыч, держался позади всех, он скрестил руки на груди и ждал, судя по виду, когда моя затея треснет по швам. Взгляд его скользнул по теплице. Я поймал едва заметную усмешку: барская причуда, мол, само рассосётся. Я конечно же понимал его скепсис, чего уж там.

— Ну что, боярин, — остановился он посреди двора, оглядывая строение. — Куда силы прикажете приложить? Двери чинить? Крышу латать?

— И двери и крышу тоже, — показал я на прорехи в соломе, сквозь которые чернело старое дерево. — Стены сперва осмотрите — вон у угла брёвна подгнили. Потом ставни. И дверь поправьте, а то скрипит, спасу просто нет.

Мужики закивали и разобрали дела между собой, почти не переговариваясь. Самый ловкий из них полез на крышу, цепляясь за стропила. Двое взялись обстукивать стены, искали трухлявые места: звук то звонкий, то глухой и по нему сразу было понятно, где дерево держит, а где уже давно сгнило насквозь. Игнат остался внизу, он смотрел и прикидывал, что делать с покосившейся дверью да ставнями, которые держались на честном слове.

— Егор Андреевич! — окликнул меня с крыши рыжий мужик, и как он только умудрился так быстро наверх забраться. — Тут у вас стропила шатаются, чисто пьяный на масленицу! Зимой под снегом того и гляди рухнет!

— Меняй, — бросил я не задумываясь. — Нужное бери из сарая, а вон в той куче доски, выбирай те, что покрепче.

Он замер и переглянулся с остальными: видно, барское добро у них считалось чем-то вроде табу, без спроса трогать нельзя. Но после моих настойчивых кивков всё же спустился за досками, теми что Митяй натаскал с покосившегося дома и тихонько бормотал себе под нос:

— Ишь, барин-то наш щедрый какой… может, с перепоя?

Я это пропустил мимо ушей. Пусть думают что хотят, лишь бы дело спорилось.

Работа закипела по-настоящему: стук топоров, визг пилы и негромкие голоса заполнили весь двор. Митяй не отходил от мужиков, то инструмент им подаст, то плечо подставит. Один раз рыжий беззлобно согнал его из-под стропил, парень отскочил, но через минуту снова стоял рядом, задрав голову кверху.

К ночи дом преобразился не полностью конечно, но уже было заметно.

Ставни стали плотно прикрываться, их смазали жиром, чтобы петли не скрипели и действительно защищали от ветра. Щели плотно законопатили мхом, который Митяй натаскал из леса. Запах струганной древесины смешался с дымком из печи, которую растопил Митяй, сказав, что сырость нужно выгнать из дома.

Крыша больше уже не напоминала решето, новые доски легли ровненько, соломенная кровля была подправлена, а местами заменена и укреплена. При чем мужики, не спрашивая старосту, брали солому именно из его стога, из которого мы не так давно наполняли с Митяем матрасы. Дверь тоже поправили и она не грозила упасть в любой момент.

Ветер, гулявший по чердаку под обновлённой крышей, звучал теперь мягче, почти как уютное дыхание дома, даже сквозняки присмирели. Я почему-то думал о теплице и о тех семенах, которые мы посадили. Наверное, через неделю должны будут взойти уже первые ростки.

На Уваровку опустились сумерки, сизые и тихие, как вылинявший платок, где-то у околицы залаяла собака и тут же стихла.

Тени от изб вытянулись до самого леса, тёмными полосами легли к зарослям ольхи и берёзы.

Воздух вдруг погустел и вечерняя прохлада смешалась с дымком из печных труб. К нашему двору подошли несколько жён тех мужиков, что работали у меня в избе, и не с пустыми руками, они несли горшки, укутанные в домотканые полотенца, плетёные корзины с краешками каравая, торчащими наружу.

Запах ударил в нос раньше, чем я разглядел содержимое горшков: тушёная репа с луком и незнакомыми травами, тёплый ржаной хлеб с хрустящей корочкой, печёная свёкла, от сладковатого пара которой слюнки потекли сами собой, и ещё что-то мясное не то солонина, не то сало, томлённое в печи до золотистой корочки.

— Барин, мы тут ужин принесли. Милости просим к столу! — застенчиво улыбнулась дородная женщина и слегка зарделась.

Она торопливо расставляла глиняные миски на грубом столе, который мужики сколотили из остатков досок, и добавила, не поднимая глаз:

— Харчи-то конечно простые, не барские, но от души.

К тому времени мужики закончили работу и толпились вокруг, переминаясь с ноги на ногу, видно, ждали приглашения. Все устали, да оно и видно было по плечам и по тому, как они через силу двигались. Но глаза у мужиков светились. Не пойми с чего, просто рады были, что стол накрыт наконец как положено.

Я было потянулся к ближайшему пеньку присесть, но мужики дружно заропотали:

— Куда же вы, Егор Андреевич? Главу стола покидать негоже!

Усадили меня почти силком на берёзовый пенёк, обмотанный рушником, на котором были вышиты красные петухи, зелёные листья, чья-то видимо ручная работа. Жёстко само собой, но сама эта церемония, простая, даже дурацкая почти, а всё равно тронула.

Ужин разлили по глиняным мискам и деревянным чашкам со стёртыми краями, видавшие виды. Похлёбка вышла густая, жирная, мясо с салом там плавало вместе с морковкой кружочками. Хлеб рядом чёрный, ржаной, ещё даже пар от него шёл.

Первый глоток обжёг язык и через секунду по жилам пошло такое тепло, что коньяк бы позавидовал. Похлёбка получилась гораздо сытнее, чем казалась на вид, наваристая, дух мясной, травы лесные какие-то. Хлеб с виду был грубый, но запах было ни с чем не спутать, ржаной, особый.

Корка аппетитно похрустывала, а мякиш был влажный внутри и прилипал к нёбу. Я макал хлеб прямо в миску, как делали остальные, потому что ножей да вилок тут отродясь не водилось.

Все ели молча, изредка переглядываясь, только ложки деревянные постукивали о края глиняных мисок. Где-то вдалеке слышно было как мычала корова и ухал филин в лесу. Вроде бы ничего особенного, обычный такой деревенский вечер, а мне вот таких звуков как раз и не хватало все эти годы в городе.

— Спасибо, — сказал я, когда последняя ложка скрипнула по дну миски. — Без вас бы…

— Да что вы, боярин! — перебил рыжий Степан, теребя бороду смущённо. — Мы же от души… — И замолчал.

Остальные тоже покивали и заулыбались молча и тепло так, без лишних слов совсем.

Женщины унесли посуду. На столе остался только глиняный кувшин с мёдом точнее, с медовухой, как выяснилось, которая оказалась крепче, чем я думал: пригубил и горло тут же свело спазмом, зато в голове у меня сразу приятно зашумело. Настоящая, крепкая, с липовым каким-то привкусом и ягодами.

Илья сидел справа и, глядя на моё перекошенное лицо, хихикнул.

— С пятилетней выдержкой, барин! — подмигнул он лукаво. — Наша баба Нюра пчёл ещё при вашей бабке держала. Секреты-то они по наследству идут, вместе с землёй да хозяйством.

Медовуха и правда оказалась отменной. Глоток за глотком и усталость куда-то девалась, плечи, что гудели с самого обеда, отпускало понемногу. Разговоры постепенно стихали: кто зевал, кто на небо тёмное поглядывал. Степан вот ещё успел байку нам рассказать про медведя, который у них на пасеке в позапрошлом году три колоды ободрал, а баба Нюра его головнёй гоняла, пока мужики на заборе сидели и советы кричали.

Посидели ещё немного, а потом мужики поклонились и начали расходиться по домам, к женам да к детям.

Я вернулся в избу и сел у печи, в которой уже потухали угли, негромко потрескивая.

Ночь навалилась быстро. Деревню накрыло темнотой, огоньки лучин в соседних избах постепенно гасли один за другим. А в открытые ставни я видел, как зажглась звезда первая такая же одинокая, как и я сам, честно говоря, в этом чужом времени.

Машка, наверное, на кухне сейчас. Возится с чайником, с сенсором этим глючным на плите ругается. От одной этой мысли грудь у меня сдавило, а в горле встал здоровенный ком, размером с куриное яйцо.

Представил её у плиты в студии нашей тесной, где я кофе тем утром так и не допил. Гадает, наверное, до сих пор, куда я делся. Друзьям звонит, может, в полицию уже сходила. А я сижу тут, у чужой печки. Тело чужое, век другой и обратно никак. Мысли скакали, покоя не было.

Спал я плохо, тревожно не помню даже, как до кровати добрался.

Разбудил меня тычок в бок, настойчивый такой. Я открыл глаза. Митяй стоит над кроватью, плошка в руках дымится, а пахнет оттуда кашей, молоком и мёдом.

— Доброе утро, боярин! Пойдёмте завтракать, пока тёплое, — бодро сказал он.

Я потянулся, размял затёкшие мышцы, оделся и подошёл к окну. Солнце не встало ещё, но небо на востоке розовым уже наливалось. Глянул на стол, а там стояла плетёная корзина, туго набитая свёртками. Сквозь грубую холстину проступали лук с морковью, зелень какая-то пучком, то ли укроп, то ли петрушка, сразу и не разобрать было.

Яйца лежали сверху тёплые ещё, только из-под курицы, видать. Из-под полотенца выглядывал румяный пирог, а пахло от него сдобой такой дурманящей.

— Кто? — спросил я, кивнув на корзину.

— Да кто ж знает, — Митяй пожал плечами. — Слышал только утром, как калитка скрипнула, вышел, а она уже перед сенями стоит. Добрые люди, видать, постарались.

Я вышел на крыльцо и огляделся. Трава во дворе примята: от калитки к сеням идёт узкая тёмная дорожка, и обратно такая же, только чуть в сторонке. Кто-то приходил сюда и явно торопился убраться, пока не рассвело.

Завтрак у нас с Митяем вышел целый пир, не меньше. Теплая каша с молоком в глиняном горшке. Лепёшка грубая, но такая хрустящая. А пирог с капустой и с яйцом во рту таял просто.

Я ел и чувствовал, как расползается по телу благодарность, теплее утреннего солнца. Когда я в последний раз так едой наслаждался даже и не вспомню. В Москве завтрак, в лучшем случае это кофе на бегу и бутерброд в метро.

— Митяй, после завтрака пойдём червей накопаем, — сказал я, доедая последний кусок пирога. — На рыбалку же собираемся! Как раз на утренней зорьке клёв должен быть отменный.

Мы доели, оделись и вышли из дома. Митяй прихватил лопату и направился к перепрелой навозной куче у соседского двора. Куча встретила нас резким аммиачным запахом.

Я поморщился и зажал нос рукой. Митяй «аромата», кажется, вообще не заметил. Он с самого краю кучи сноровисто вонзил лопату и подковырнул верхний слой.

— Ооо, да тут их! — в голосе его звенел неподдельный восторг: под пластом земли копошился целый клубок червей.

Сорвав неподалёку широкий лист лопуха, я подсунул его Митяю:

— Давай, собирай. Только побольше, рыба любит сытно покушать, — хохотнул я.

Он выбирал самых крупных, тёмно-красных, и складывал их на лопух вместе с комками земли, чтоб не пересохли. А тонкие, бледные и оборванные лопатой пополам отправлялись обратно в кучу.

Мы прихватили наши самодельные удочки и пошли в ту сторону, куда указывал Илья. Дорога к реке петляла меж берёз, и с каждым шагом я всё больше поражался тому, что открывалось перед глазами.

Лес встретил нас тишиной, нарушал её только птичий щебет да шелест листвы под ветерком. Стройные белоствольные берёзы поднимались по обе стороны тропы, и их кроны сходились высоко над головой. Между берёзами то тут, то там стояли сосны-великаны: их макушки терялись в небесной синеве, а стволы под медно-рыжей корой пахли смолой. Кора местами шелушилась крупными чешуйками, и под ними виднелось светлое дерево.

Красота вокруг стояла нешуточная. Ничего общего с теми жалкими остатками лесов, что я помнил по двадцать первому веку: чахлые посадки вдоль автострад, где каждое дерево боролось за выживание среди выхлопных газов и желания дорожников его спилить. Тут природа была нетронутая, живая по-настоящему.

Под ногами пружинил толстый ковёр из прошлогодней листвы и хвои. Воздух был такой чистый хоть бери и пей его, как родниковую воду. Чуть дальше он густел с каждым шагом и наполнялся новыми запахами: пахло мокрым камнем и болотной тиной.

Между стволами мелькали белки, поднимали переполох своей возней. Где-то вдалеке стучал дятел, выбивал дробь по сухому дереву, и куковала кукушка. Вспомнился анекдот, где Кощей Бессмертный, прогуливаясь по лесу, изгалялся над кукушками спрашивая, сколько ему осталось жить.

Изредка попадались звериные тропы. Может, медвежьи даже, а может, волчьи или лосиные. На одной такой тропе, в сыром пятне у корней, отпечаталось раздвоенное копыто размером с мою ладонь, и я, честно сказать, порадовался, что хозяин отпечатка ушёл отсюда задолго до нас. Следы жизни были повсюду, только жизни дикой и свободной.

— Вот по всей видимости и Быстрянка, — Митяй остановился на обрыве.

Внизу была река, которая выписывала серебристые петли, разбиваясь о валуны. Издалека вода звенела так, как будто кто-то без конца разбивал хрусталь. Поток несся стремительно, играя бликами на восходящем солнце, то исчезая в тени прибрежных ив, то вырываясь на открытые плёсы, где становился почти прозрачным.

Мы стали обходить обрыв по тропинке, которая шла вниз, петляя между замшелых валунов. И спустя метров триста мы уткнулись в разлив, о котором и говорил Илья. Болото встретило нас тихим бульканьем, будто какой-то старик-водяной кряхтел в своей берлоге, переворачиваясь с боку на бок.

Подойдя к самой границе твёрдой земли и зыбкой трясины, я выломал из сухостоя крепкую палку и воткнул её в почву. Земля с хлюпающим вздохом проглотила сухостой почти на всю длину, а это добрых таких полтора метра. Тут же на поверхность выползли большие пузыри, лопающиеся с неприличными звуками.

— Боярин! — Митяй прыгнул ко мне и ухватив за руку потянул на себя. — Это ж трясина, боярин! Отойдите, а то засосёт!

Глава 9

Торф оказался ровно там, где я и предполагал. Палка воткнулась в чёрную жижу, я с трудом вытащил её и разглядел налипший ком.

— Вот он, торф, — показал я находку Митяю. — Видишь, как тянется? Пласт сантиметров сорок, не меньше. Осенью будем копать.

В ноздри ударил кисловатый дух перегноя и сероводорода.

— Да на кой он... — сказал Митяй и тут же осёкся под моим взглядом. — То есть я хотел сказать: зачем? Лес же есть, дрова из него не переводятся.

— Лес нам ещё для многого чего пригодится, а торф топит куда лучше дров, особенно прессованный, — я вытер руки о траву. — И жар от него ровный, горит долго, и дыма почти нет.

Болото мы с Митяем обошли по едва заметной тропке, она петляла между кочками и ольховыми зарослями. И услышали реку раньше, чем увидели: Быстрянка металась среди валунов, взбивая пену о берега.

Впереди открылся перекат, с которого вода срывалась с высоты полутораметрового уступа, поднимая радужную взвесь из брызг, и грохот стоял такой, что говорить приходилось на повышенных тонах. Я застыл, разглядывая маленький водопад: течение обтекало валуны, закручиваясь в воронки и взбивая пенные барашки, а солнечные лучи ловили брызги, превращая их в мелкую сверкающую пыль. Простоял так, наверное, с минуту, а то и больше, пока не опомнился.

— Здесь! — крикнул я, перекрывая шум воды, и указал на сужающееся русло. — Вот где мы колесо поставим. Тут напор такой, что любую мельницу раскрутит.

Митяй вытаращился на водопад так, будто я предложил запрячь в телегу русалок. Пальцы стиснули удилище, костяшки побелели, видимо прикидывал, куда бурлящий поток унесёт нашу будущую постройку.

Я обошёл площадку, запоминая расположение камней и прикидыва в уме, как здесь встанет колесо. Берега оказались каменистые, крепкие, само собой просились под фундамент. Я решил вернуться сюда ещё раз, когда будет время всё обдумать спокойно.

Заводь нашлась ниже по течению, метрах в ста, это был тихий закуток с белыми кувшинками у берега, куда основное течение уже не доставало. Вода тут стояла почти неподвижно, лишь изредка покачивая стебли осоки, а дальше, у поваленных коряг, отсвечивала мутным блеском, будто застывшее стекло.

— Была бы река горная, цены б ей не было, форель бы водилась, — пробормотал я, насаживая толстого червя на крючок.

Митяй нахмурился и покосился на меня. Несколько секунд терпел, потом всё-таки спросил:

— А форель эта большая?

— Всякая бывает. Хорошая тебе обе руки займёт.

Он кивнул, будто именно это и собирался узнать с самого начала, после чего сосредоточился на своём червяке.

Мой крючок блестел на солнце и доверия не внушал. Я прижал жало ногтем, и металл слегка подался. Крупная рыба такое изделие разогнёт без труда. Другого крючка у меня всё равно не было, поэтому я проверил узел и расправил плетёнку на траве.

После заброса поплавок шлёпнулся возле кувшинок. Я отвёл удилище в сторону и выбрал слабину. Потом сел поудобнее. У наших крючков всё оставалось спокойно.

Через пару минут красный кончик качнулся и лёг набок. Я подождал, пока он скроется, и подсек. Над заводью мелькнул полосатый окунь. На леске он завертелся и едва не сорвался у самой травы.

— Первый пошёл! — крикнул я, подхватив рыбину ладонью.

Митяй завистливо косился на мой улов. Собственный то поплавок у него так и стоял столбиком, не шелохнувшись. Парень ёрзал на месте, то и дело поправлял удилище, менял позицию то присядет, то снова встанет.

— Да чё они не клюют-то! — не выдержал он наконец и рванул снасть на себя, всем корпусом.

Крючок вынырнул пустой, ни намёка на червя, будто его тут и не бывало вовсе.

— Вот же… Сожрали, а я и не заметил, — проворчал он, разглядывая голое жало.

— Ты так резко не дёргай, — я как раз снял с крючка очередную плотвицу, та билась в кулаке, норовя выскользнуть обратно в воду. — Смотри, как только поплавок у тебя начал тонуть, только тогда и подсекай, не раньше. Вот так, гляди.

И вытащил третью подряд, будто нарочно ему для наглядности.

Митяй насадил нового червяка на этот раз аккуратнее, не спеша и снова закинул снасть. Минуты не прошло, поплавок дёрнулся и ушёл под воду решительно, без всяких сомнений.

— Есть! — восторженно заорал он и потянул удочку на себя со всей силы.

Удилище выгнулось дугой и затрещало так, что я невольно поморщился. Митяй вскочил и обеими руками вцепился в рукоять. Я велел ему отойти от коряг, иначе добыча запутает леску. Парень послушался, хотя пятка сразу увязла в мокрой глине.

— Там сом, что ли, засел? Держи, Митяй! Тяни давай! — подначивал я его сбоку.

Леска резала воду то вправо, то влево. Митяй упёрся пятками в берег и снова потянул удилище на себя. Треск стал громче.

— Сломаешь ведь. Дай рыбе походить!

— Так уйдёт же, барин!

Я взялся за леску возле его руки и помог вывести добычу на отмель. Вода вскипела, над ней показалась широкая золотистая спина. Лещ оказался с добрый поднос.

— Мать честная! — сказали мы разом, когда рыбина шлёпнулась на траву.

Лещ ударил хвостом по камням. Медная чешуя вспыхивала на солнце, и жабры судорожно ходили. Я прижал рыбину палкой возле головы и вытащил крючок. Пришлось повозиться: жало засело глубоко, к тому же гнулось под пальцами.

— Да он с поросёнка размером! — Митяй присел перед уловом. — Таких и правда ловят?

— Теперь сам видишь.

До этого дня подобных лещей я встречал лишь на картинках в книжках про рыбалку.

За следующие сорок минут рыбы набралось столько, что в руках всё было не унести. Митяй нарезал ивовых прутьев, затем прямо на берегу сплёл корзину. Хлипкое кособокое дно он усилил двумя прутьями потолще. После проверки начал укладывать рыбу. Корзина выдержала. Продел палку, взвалил ношу на плечо и чуть не согнулся под тяжестью.

— Ух, барин! — пропыхтел он, стараясь не завалиться набок. — Да тут на всю деревню хватит!

Помогать я не полез, видел, что справится, хоть и с трудом. Лицо у парня раскраснелось, но глаза сияли гордостью.

Ещё раз глянули на заводь, где расходились последние круги от рыбьей возни, и Митяй спросил:

— Егор Андреевич, засушим улов? Или лучше ушицу сварим?

— И то и другое сделаем. Пошли давай домой, разберёмся на месте. А то кто увидит, придётся делиться, — усмехнулся я.

До Уваровки мы шли довольные собой: Митяй, нагруженный уловом не хуже волжского бурлака, а я налегке, с удочками. Ещё обед не наступил, а у нас в корзине уже лоснились окуни вперемешку с плоскими, будто блюдце, карасями, да сверху навалился здоровенный лещ, поблёскивая чешуёй, точно мелочь в кошельке у богача.

Я шёл предвкушая уже уху с дымком, свежий хлеб, которым удобно макать в наваристый бульон, и мой рот сам собой наполнился слюной от одной мысли. Но всё же поразмыслив здраво, я решил не возиться самому: костёр разжигать, посуду под уху искать это была та ещё морока, полдня убьёшь. В конце концов, я всё-таки барин и могу себе позволить чужими руками похлебать.

И у меня мелькнула мысль отдать часть улова Илье, пусть его жена сварит. У неё и сноровка, и умение, сварит так, что пальчики оближешь, и мне не придётся торчать над костром, глотая дым.

— Митяй! — окликнул я парня, тащившего корзину и на ходу вытиравшего пот со лба свободной рукой.

— Чего изволите, барин?

— Отбери пять крупных рыбин и отнеси Илье. Пусть его жена сварит нам уху. Скажешь, барин ухи захотел.

Митяй покосился на леща и уже протянул к нему руку.

— Этого оставь. Возьми пару окуней и карасей покрупнее.

— А соли у них попросить?

— Да, попроси щепотку соли и немного перца. Верну вдвойне, когда раздобуду свои.

Последние слова я произнёс тише. Соль здесь берегли почти как железо. За одно обещание её могли и не дать. Другой платы у меня сейчас не было.

Митяй присел возле корзины. Он долго сравнивал окуней, прикладывая их бок о бок, затем выбрал двух самых пузатых. С карасями управился быстрее.

— Пять штук, как велели. Леща не тронул.

— Беги уже, пока не протухли.

Он завернул рыбу в холстину и умчался к Илье. Собаки проводили его до плетня.

Я выложил остаток улова на траву. Для жарки требовалась большая сковорода, которой в доме не нашлось. Уха спасала лишь часть рыбы. Я перевернул леща и прикинул толщину мяса. После этого решил заняться копчением: рыба дольше пролежит, заодно появится повод испытать руки на новом деле.

Когда мне было лет двенадцать, мы с отцом соорудили дачную коптильню из дырявого ведра. Отец вырезал круг из старой сетки и поручил мне заготовить ольховую щепу. После пересушенной первой партии время для второй засекали по часам.

В Уваровке металлического ведра поблизости не водилось. Проволочная сетка тоже отсутствовала. В сарае лежали доски, бруски, дверные петли и скобы неясного назначения. Я набросал прутиком на земле короб с местом для поддона. Грубая схема выглядела вполне выполнимой.

Улов я отнёс в сени и разложил на холстине. Другим куском ткани я прикрыл рыбу от мух. После этого отправился к покосившейся избе за материалом.

Доски и правда нашлись, не всё ещё растащили местные умельцы. Кривоватые правда, с занозами, готовыми впиться в палец при первом же неосторожном движении, но четыре штуки я всё-таки выбрал ровнее прочих. Прихватил ещё пару коротких брусков, торчавших из стены наподобие рёбер, выдернул их со скрипом, глина вцепилась в них намертво.

Я нёс всю добычу под мышкой во двор, время от времени кряхтя от неудобного груза. По дороге столкнулся взглядом со старостой Игнатом Силычем, тот посмотрел на меня так, будто я церковную утварь тащил, не иначе. Ничего, пусть смотрит. Со временем привыкнет, а нет так хоть перестанет так демонстративно возмущаться.

Сложив доски у сарая я зашёл внутрь и пробежался взглядом по полкам. Инструмент, слава богу, имелся, а вот с гвоздями беда, каждый был на счету, каждый бережётся как золотой. Придётся потом их аккуратно выдёргивать обратно и пускать в дело заново, иначе мужики, узнай они про такое расточительство, меня же живьём и съедят. Тут каждую железяку берегут пуще глаза.

Я выбрал увесистую пилу с крупными старыми зубьями и отмерил доски. Первый пропил ушёл вкось. Пришлось перевернуть заготовку и провести новую черту углём. Пилить я начал с другого края. Полотно застревало в сырой древесине, а рукоять натирала ладонь возле большого пальца.

Через час у сарая лежали четыре заготовки нужной длины. Одну я всё же отпилил короче и закрыл недостающие два пальца накладкой.

Короб без дна собирал прямо на земле. Сначала я наживил гвозди и поднял стенки. Потом свёл углы. Доски легли неровно, и между ними остались щели шириной с ноготь. Гвозди тоже гнулись. Два пришлось вытащить клещами и выправить на камне, прежде чем они вошли как следует.

Я размял глину с соломой и промазал стыки изнутри. Отец таким способом заделывал нашу дачную коптильню. Там хватало тонкого слоя, здесь пришлось положить побольше. Лишнюю глину я снял щепкой и оставил короб подсыхать возле стены.

Для крышки взял две доски и скрепил их поперечным обрезком. При примерке обнаружился мешавший край. Я обтесал его топором и крышка села плотно. Лёгкий перекос работе коптильни не мешал.

Внутри приладил небольшие распорки под будущую решётку, на которую рыбу будем выкладывать. Ивовых прутьев у реки полным-полно, дело только за тем, чтобы нарезать да сплести. Готовый короб опустил нижней частью в лохань с водой, пусть отсыреет как следует и не займётся ненароком от углей. Пожара во дворе мне только и не хватало для полного счастья.

Отступив на шаг я придирчиво оглядел своё творение. Выглядело, всё это конечно, странновато, но работать должно. Осталось только дождаться, пока древесина как следует пропитается влагой, нарезать щепы для дыма и всё, можно пробовать. Копчёную рыбу, такую, какую в Москве ни за какие деньги не купишь, и я уже почти чувствовал её вкус на языке.

— Митяй! — окликнул я парня, когда тот вернулся с мешочком соли и щепоткой перца в маленькой деревянной коробочке. Дышал он часто и рвано видно было что бежал что было духу, торопясь поскорее управиться с поручением. — Дуй-ка в подлесок, нарежь свежих прутьев. Ты ж хвастался, что корзины плести умеешь, вот и сделаешь плоский поддон, вроде сетки, чтобы рыба на нём лежала, а дым сквозь неё свободно проходил.

Митяй, ещё даже не отдышавшись, вытаращил глаза:

— Поддон для рыбы? Это как, барин?

— Это вроде корзины, только плоской, — показал я руками размер, кивнув на короб. — Чтобы влезал внутрь и лёг на распорки. Главное дырочки, чтобы дым пропускать. Я сперва хотел рыбу подвесить, да передумал: горячая она размягчится, как варёная, оборвётся и в угли упадёт.

Он почесал в затылке, прикидывая конструкцию в уме, спорить не стал и умчался в лес.

А я тем временем занялся рыбой потрошил, промывал каждую тушку в колодезной воде. Вода такая холодная, что пальцы занемели так, будто иголками кололо. Я смешал соль с перцем, и следом добавил укропа с грядки за домом по крайней мере, очень надеялся, что это укроп: с виду похож на магазинный, хоть я и не большой знаток в таких тонкостях. Может, местная разновидность какая. Натёр хорошенько рыбу смесью и ещё не закончив с последней тушкой, а от первых уже потянуло таким духом, что слюнки потекли.

Каждую завернул в лист лопуха, укрыл чистой тряпицей и оставил в тени под навесом мариноваться. Соль должна была дойти до мяса, поэтому торопиться с углями смысла не было.

Митяй вернулся с охапкой лозы. Толстые прутья пружинили и били его по рукавам. Он сбросил ношу возле крыльца и сразу принялся за сортировку.

— Эти на край пойдут, — пояснил он, откладывая четыре толстых прута. — Остальными середину заберу.

Работа у него шла споро. Через несколько минут на земле лежало квадратное полотно. При первой примерке оно застряло между стенками короба, поэтому Митяй распустил край и убрал один ряд.

— Ну ты и мастер, — сказал я, когда поддон наконец лёг на распорки.

— Я ж говорил, с дедом корзины плёл. Тут всё то же самое, только дна глубокого нет.

По краям он вплёл прутья потолще. Небольшой прогиб под ладонью будущей работе не мешал. Я проверил зазоры и вернул поддон Митяю, чтобы тот срезал торчащие концы.

Пока он заканчивал, я объяснил устройство коптильни. Дровам следовало прогореть до углей. Поверх них пойдёт сырая щепа, которая заполнит короб дымом. Митяй выслушал и уточнил, сколько нужно поленьев.

— Начнём с охапки. Если жару окажется мало, добавим.

Мы подошли к поленнице и выбрали сухие берёзовые чурки. Для розжига Митяй набрал бересты в щепу. Я прихватил ведро на случай пожара.

У колодца остался вытоптанный круг после обжига крючков. Мы очистили его от сухой травы и поставили рядом ведро. Я сложил чурки колодцем. Митяй подсунул внутрь бересту.

Первая полоска бересты свернулась и погасла. Мы взяли новую, от неё занялась тонкая щепа и вскоре затрещала берёза. Жар отогнал нас на пару шагов.

— Короб сюда ставить? — спросил Митяй.

— Рано. Сначала дождёмся углей.

Он присел на корточки и принялся подталкивать к середине вывалившиеся головешки.

Когда поленья прогорели, мы разгребли угли ровным слоем. Отдельные языки пламени ещё появлялись между головешками, поэтому пришлось подождать. Тем временем я принёс из сарая сырую щепу, оставшуюся после постройки теплицы.

Первую горсть я высыпал в середину. Щепа зашипела, и над углями поднялся белый дым. Я добавил ещё немного по краям и накрыл всё коробом.

— Барин, зачем сырую-то бросили? — Митяй присел возле коптильни. — Она же не загорится.

— Ей полагается тлеть. Жар от углей нагреет рыбу. Щепа заполнит короб дымом.

Я разложил тушки на плетёном поддоне, оставляя зазоры для дыма. Лещ занял почти половину места, поэтому хвост пришлось подвернуть к стенке. Поддон лёг на распорки. Крышка закрылась без усилия.

Из щелей выбились тонкие струйки. Я залепил самый широкий просвет остатком глины. Дым сразу пошёл через верхнюю щель.

— И долго ждать? — спросил Митяй.

— С полчаса для начала. Потом откроем и посмотрим.

Он втянул носом дым и сел у колодца. Через минуту начал расспрашивать, почему рыба от дыма не горчит. Я объяснил про ольху и сырость щепы. Митяй остался рядом сторожить огонь.

К моим затеям он понемногу привыкал. Мне это было на руку: впереди нас ждала работа с мельницей, да и других дел накопилось достаточно.

Глава 10

Я аккуратно уложил поддон из лозы на распорки. Разместил рыбу так, чтобы каждая тушка дышала свободно и не прикасалась друг к другу — иначе прокоптится неравномерно, где-то подгорит, где-то останется сырой. После этого плотно накрыл всё крышкой, проверяя, чтобы не было щелей.

Дальше примерил коробку аккурат так, чтобы она накрывала угли, но не касалась их напрямую. Пришлось палкой сместить угли, чтоб те не касались корпуса коробки и добавил еще сырой щепы. Установил коптильню. Низ коробки к тому времени довольно неплохо раскис в лоханке, поэтому я не боялся, что она может загореться и начать тлеть.

Всё же через щели начал потихоньку сочиться дым — сначала тонкими струйками, едва заметными, а затем всё увереннее. Я обмазал глиной. Спустя минут пятнадцать запах был такой волшебный, что слюнки сами собой потекли, а желудок начал петь целые арии из какой-то итальянской оперы. Я чувствовал, как аппетит просыпается с невероятной силой.

Понимая, что придется только ждать, от нечего делать, я нарисовал на земле круг и уточнил у Митяя где взошло солнце, сделал отметку. Потом расспросил его о закате и провёл по земле дугу. Летний день здесь тянулся часов девять, поэтому я разделил дугу на девять частей. В центр круга воткнул прямую палку. Её тень легла между первой и второй чертой.

— Барин, что это вы делаете? — Митяй обошёл круг, стараясь не наступить на разметку.

— Время засекаю. Рыбе хватит сорока минут, если угли дадут хороший жар. Одна часть дуги — примерно час.

— А ежели солнце за тучу уйдёт?

— Будем надеяться, что управимся раньше.

Митяй хмыкнул и вернулся к коптильне. Я сел на пенёк и положил рядом палку для углей. За дымом следил через верхнюю щель, откуда выходила ровная струйка. Снизу короб понемногу подсыхал, и я дважды плеснул на доски водой из лохани.

Помощник ждать не умел. Он ходил вокруг короба и приседал возле углей. После очередной проверки пальцы легли на край крышки.

— Даже не думай! — остановил я его. — Откроешь сейчас, выпустишь дым. Потом придётся заново нагревать короб.

— Я одним глазком, Егор Андреевич. Проверю, цела ли рыба.

— Через крышку ты её всё равно не увидишь. Сиди и следи за углями.

Митяй убрал руку. Минуты через две он подвинул головешку палкой, потом принялся считать отметки на земле. От коптильни уже тянуло горячей рыбой и ольхой.

Запах первым привёл мальчишку с соседнего двора. Тот остановился у забора и постоял немного. Потом он убежал. Вскоре на дороге появились двое мужиков. Возле ворот они замедлили шаг и перебросились парой слов. После этого они свернули к нам. За ними пришли остальные работники.

Игнат Силыч держался позади. Он осмотрел мокрый короб и принюхался. После этого он покачал головой.

— Барин у нас недели не прожил, уже двор дымом заволок. На ярмарке и то скромнее коптят.

Мужики усмехнулись и остались во дворе. Они придвинулись к коптильне и стали разглядывать плетёный поддон через щель под крышкой.

— Как же так? — подхватил Илья, разглядывая коптильню с видом учёного, изучающего диковинный механизм. — У нас-то рыбу коптят по осени, да и то яму выкапываем, холодным дымом. На зиму заготавливаем, а вы прям вот так — на углях!

— Да что ты понимаешь, Илья, — то холодное копчение, а это горячее, — пояснил я, стараясь не разглагольствовать и не вдаваться в лекцию о свойствах дыма. — Так гораздо быстрее, и вкус совсем другой. Да и сразу есть можно. Скоро снимем пробу!

Мужики переглянулись, но видно было, что любопытство брало верх над осторожностью. Они всё плотнее окружали коптильню, кто-то даже присаживался на корточки, разглядывая конструкцию снизу.

Окинув взглядом мужиков, я колко намекнул, что если дом не доделаете — рыбы не попробуете.

Те восприняли буквально. Несколько из них метнулись в сторону своих домов, видать за инструментом. А кто посмышлённей и зная, что инструмент есть в сарае, спросили можно ли воспользоваться. И работа закипела.

Когда прошёл где-то час, я убрал коробку из-под углей, которые уже почти все перегорели, оставив лишь тлеющие красные точки, и торжественно открыл крышку. Пар ударил мне в лицо. Мужики бросили работу и подошли ближе. Я попросил их не толкаться возле углей.

Кожа на рыбе стала золотистой. На боках выступил жир, а края плавников потемнели. Я подцепил окуня щепкой и переложил на доску. Горячая кожица прилипала к пальцам, поэтому разломить тушку удалось лишь со второй попытки.

Внутри показалось белое мясо. Оно легко отошло от хребта и пахло ольховым дымом. После пробы соль оказалась в меру. Я показал Митяю большой палец.

— Готово. Режь хлеб, если остался.

Хлеба нашлось меньше половины каравая. Митяй нарезал его широкими ломтями, а я разделил окуня между работниками. Первый кусок достался Ваське. Он подержал его на ладони и подул. Потом Васька осторожно откусил.

— Ну как? — спросил Кузьма.

Васька прожевал и потянулся за вторым куском.

— Рыба мягкая и дымом пахнет.

— Так ты нам оставь, пробовальщик, — Кузьма оттеснил его локтем и взял свою долю.

Илья отделил мясо от рёбер ногтем. Кость вышла чистой, отчего он присвистнул.

— У нашей вяленой половина мяса к хребту присыхает. Здесь всё само снялось.

— Горячей её есть можно? — спросил Федька. За вчерашний день я слышал от него всего пару слов.

— Для этого и готовили. Когда рыба остынет, мясо станет плотнее.

Федька отправил кусок в рот и долго жевал. Потом он вытер пальцы о край собственной рубахи.

— Хорошая рыба. И даже неделю ждать не надо.

Кузьма согласился с ним и попросил щепотку соли сверху. Я отказал: соли осталось мало, да и вкус уже был в самый раз. После этого Степан сам полез к поддону. Пришлось стукнуть его по пальцам щепкой.

— Дайте остальным попробовать. Вечером доедим всё, когда с избой закончите.

Игнат Силыч стоял возле сарая и делал вид, что проба его не касается. Он всё же взял кусок, когда Илья протянул ему половину. Староста понюхал мясо и откусил с края. Потом он снова отошёл в сторону.

— Соли маловато, — сообщил он.

— Кузьма говорит, что хватает.

— Кузьма и сырую проглотит, коли даром.

Мужики засмеялись. Сам Кузьма спорить не стал и принялся очищать от кожи оставшийся хвост.

Когда первый окунь закончился, работники окружили коптильню. Федька проверил пальцем мокрую стенку короба. Степан заглянул снизу и спросил, почему доски не загорелись. Митяй показал лохань, затем похвастался плетёным поддоном.

— Я его по размеру делал. Видите, на распорках лежит.

— Лоза от жара не сгорит? — спросил Илья.

— От одного раза выдержит, — ответил я. — Для постоянной коптильни понадобится железная решётка.

При слове «железная» Игнат Силыч поморщился. В Уваровке любая железка была на счету. Я уже мысленно тратил следующую. Пока же хватало дерева.

После теплицы и коптильни мужики видели пользу моих затей и спорили уже меньше. Возле Быстрянки оставалось подходящее место для мельницы. До неё предстояло закончить дела во дворе.

Я посмотрел на крышу избы. У конька торчала незакреплённая доска, возле окна ещё лежала снятая рама. До вечера предстояло управиться с обеими работами.

— Пробу сняли, и теперь возвращайтесь к избе. Остальную рыбу получите за столом. Илья, ты говорил про пиво. Тащи бочонок, будет чем ужин запить.

— Пива у меня немного осталось, Егор Андреевич.

— Нам хватит. Бери сколько есть.

Илья ушёл к своему дому. Остальные разобрали инструмент. Двое полезли на крышу, а Федька со Степаном занялись рамой. Кузьма подбирал выпавшие гвозди и выправлял их на плоском камне.

Через некоторое время один из плотников позвал меня к углу избы. Он показал два нижних венца. Дерево под мхом крошилось от нажатия.

— Эти брёвна зиму выдержат? — спросил я.

— Поставим подпорки, и брёвна простоят. Осенью угол разбирать придётся. Иначе морозом щели разнесёт.

Игнат Силыч услышал разговор и подошёл. Он ковырнул трухлявое место ножом, после чего вытер лезвие пучком травы.

— Лес для избы поздней осенью рубят, барин. В стволе соку меньше. Зимой брёвна выморозятся, весной можно класть.

— Весенние брёвна совсем не годятся?

— Они сойдут на сарай. Для жилой избы лучше подождать.

Я кивнул и посмотрел на пилу возле стены. Ручная работа отнимала слишком много времени. Если дело дойдёт до мельничного колеса, рядом пригодится привод для распиловки. Эту мысль стоило обдумать отдельно.

— Осенью заготовим, куда без этого? А пока нужно хоть как-то до ума довести, а то сквозняки гуляют — одеял не напасёшься.

К вечеру изба выглядела уже гораздо приличнее. Крыша скорее всего не потечёт при первом же дожде. Да и ставни с дверями не грозили упасть на голову в самый неподходящий момент. Даже окна удалось подправить — вставили новые рамы взамен прогнивших.

К закату мужики сложили инструмент у сарая. Я вынес во двор стол и позвал всех ужинать. Митяй принёс два деревянных блюда. На одном лежали окуни, второе заняли плотва и лещ.

Илья прикатил бочонок литров на двадцать и выбил пробку. Кружка под струёй быстро наполнилась пенным пивом.

— Наливай остальным, хозяин пивоварни, — сказал я.

Работники остались возле стола. Кузьма снял шапку и мял её в руках. Федька поглядывал на свободную лавку.

— Садитесь уже. За работу я вас позвал, за неё и угощаю.

Мужики расселись. Илья передал мне первую кружку, затем наполнил свою. Я поднял пиво над столом.

— За обновлённую избу. Пусть зимой в ней будет сухо и тепло.

Мужики стукнулись своими кружками. Пиво выплеснулось им на пальцы.

— Если зимой замёрзнете, Егор Андреевич, мы второй раз придём. За отдельную рыбу.

— Сначала посмотрю, как эта работа зиму выдержит.

Мужики засмеялись и подняли кружки. Я разломил окуня и положил половины на край блюда. Дневная проба уже убедила работников что это очень вкусно, поэтому вскоре все потянулись к еде. Окуней разбирали руками. Для плотвы брали нож. Митяй следил за лещом и каждый раз отодвигал блюдо от Степана.

— Чего прячешь? — возмутился тот.

— Всем поровну положено. Ты два куска съел.

— Один был маленький.

— Маленький тоже считается.

Я разломил леща вдоль хребта и раздал половины по кругу. Сочность сохранилась даже у подсохших краёв возле хвоста. Для первой коптильни результат вышел достойный.

Игнат Силыч взял кусок и тщательно выбрал кости. После первого укуса он молча потянулся за вторым.

— Соль теперь устраивает? — спросил я.

— Можно ещё самую малость, — буркнул староста. — Рыба хорошая. Тут спорить не стану.

Кузьма услышал и толкнул соседа локтем.

— Ты днём говорил, что соли хватает. Чья правда вышла?

— Ешь давай, пока Степан всё не прибрал.

Илья разлил пиво. Оно оказалось густым и кисловатым. Сверху держалась крепкая пена. После копчёной рыбы горечь почти пропадала, поэтому кружка опустела быстро. Я попросил налить ещё половину.

— Вот это жизнь! — Илья провёл ладонью по усам. — Избу доделали, рыбу горячую едим. Моё пиво тоже к месту пришлось.

— Пиво знатное, — признал я. — Осенью хмеля побольше запасёшь, повторим.

— Запасу, если зерна хватит.

Вскоре Степан вернул разговор от урожая к коптильне. Он доел свой кусок и постучал пальцем по столу.

— Объясните всё же, Егор Андреевич, откуда такая рыба берётся. У нас после копчения она сухая выходит. Здесь сок остался.

Илья поддержал его:

— Вроде дым такой же. Щепа ольховая у всех есть.

— Разница в жаре и времени. Вы держите рыбу в холодном дыму несколько дней. Сегодня угли стояли прямо под коробом, поэтому хватило часа.

Я взял щепку и начертил на столе прямоугольник. Угли занимали нижнюю часть рисунка. Линия поддона проходила выше. Мужики отодвинули кружки, освобождая место.

— Сначала дрова прогорают. На угли сыплете сырую ольху, чтобы пошёл дым. Рыбу кладёте выше и закрываете крышкой. Между тушками оставляете зазоры.

— А короб обязательно мочить? — спросил Федька.

— Деревянный короб мочить обязательно. Железному вода не понадобится.

— Где ж столько железа то взять, — проворчал Игнат Силыч.

— Пока будем обходиться досками. Один короб несколько раз выдержит, если просушить после дела.

Митяй вскочил из-за стола и указал на вытоптанный круг возле колодца.

— А ещё боярин часы сделал! Воткнул палку и по тени время смотрел.

— Солнечные часы, — поправил я. — Сегодня разметка вышла примерная. Завтра её можно проверить по полуденной тени.

Степан сходил к кругу после заката и долго разбирал черты в темноте. Он вернулся к столу и почесал затылок.

— Удобная штука. На покосе бы знать, когда обед.

— Для покоса сделаем отдельную отметку. Сейчас речь о рыбе.

Я продолжил объяснение. Мелким окуням хватало сорока минут. Лещу требовался почти час, поскольку мясо у него толще. Когда жар усиливался, угли следовало раздвинуть по краям. Пара сухих щепок помогала разжечь остывающие угли.

— Крышку часто открывать нельзя, — добавил Митяй. — Барин запретил мне заглядывать.

— Барин правильно сделал, — поддержал его Кузьма. — Ты бы до вечера одним глазком смотрел.

Митяй насупился и отвернулся. Остальные ещё расспрашивали о соли и разделке. Я отвечал коротко. После работы руки гудели, и от пива клонило ко сну.

Степан решил собрать собственную коптильню на следующий день и договорился с Ильёй об обрезках досок. Федька попросил Митяя показать плетение поддона.

— Покажу, — важно согласился тот. — Только лозу сами режьте.

Я слушал их и думал о железе. Прочный короб пригодился бы для копчения, а из листового металла можно было согнуть небольшую печь. Такая печка быстрее прогреет избу и потребует меньше дров. Сначала предстояло узнать, что хранится в деревенских сараях. Возможно, у кого-то валялись старые полосы или прохудившийся котёл.

Застолье закончилось поздно. Мужики разошлись по домам, унося головы и хвосты для собачьей похлёбки. Митяй собрал кружки, после чего накрыл оставшуюся рыбу холстиной. Я проверил угли возле колодца и залил их водой.

Утром холодная вода из колодца быстро прогнала остатки сна. Я успел умыться и вытереть лицо, когда за плетнём застучали сапоги. Илья вошёл во двор без обычной улыбки. Он остановился возле крыльца и поклонился. Потом несколько раз смял пальцами край рубахи.

— Барин, доброго утра. Я что хотел вас спросить…

— Да давай уже говори, чего пришёл-то с утра пораньше? — перебил я его, вытирая лицо грубым полотенцем.

— У меня это… в соседней деревне, в Липовке, брат живёт — Пётр с семьёй. — Илья явно мучился, подбирая слова. — А староста там… жаднюга, каких свет не видывал! Всех зажимает. Оброк дерёт, как с живого кожу. Пётр хочет уйти вместе с семьёй, да некуда. Боится старосту — боярину, батюшке вашему, донесёт. Да какие-то долги на него приплетёт, тот его точно на каторгу за это зашлёт.

Илья говорил торопливо, будто боялся, что я передумаю его слушать. Руки его даже тряслись, и я понял — дело серьёзное. Не просто так крестьянин решается обратиться к барину с такой просьбой.

Я хмыкнул, прикидывая в уме. Каторга, конечно, не курорт, но и Уваровка далеко не Сочи. Зато тут я барин, а значит, могу вертеть делами как хочу. А с батенькой как-нибудь разберусь — да и, собственно, разбираться не придется — все-таки я в ссылке. По крайней мере, пока не пришлёт своего человека проверять, никто про Егора Воронцова и не вспомнит. До такой проверки стоило разобраться с Петром. Если у него числился долг, староста наверняка покажет бумагу или приведёт свидетелей. Простого разговора могло оказаться мало.

— Далеко до Липовки? — спросил я.

— Вёрст семь, Егор Андреевич. Через лес быстрее будет.

— Тогда запрягай. Съездим и послушаем, что скажет ваш староста.

Илья вскинул голову.

— Возьмёте Петра сюда?

— Сначала разберёмся с долгами. Если Петра отпустят, он поживёт у тебя. Потом мы соберём ему избу.

Он закивал и побежал к конюшне. Илья остановился у плетня и вернулся на несколько шагов. Потом Илья спросил:

— Лошадку вашу брать?

— Пешком семь вёрст я не пойду. Бери и готовь телегу.

Илья снова поклонился и едва не задел лбом воротный столб. Через мгновение он исчез за сараем.

Шум разбудил Митяя. Парень вышел на крыльцо, застёгивая рубаху, и щурился от солнца.

— Барин, куда едем?

— Мы с Ильёй съездим в Липовку. Ты останешься здесь за старшего.

Сон с Митяя слетел сразу.

— Я останусь за старшего по двору?

— Следи за домом. Коптильню убери под навес, если дождь соберётся. Мужики придут за инструментом, запиши, кто что взял. Перед обедом проверь ворота.

Он повторил поручения себе под нос и посмотрел на сарай.

— Я сделаю, Егор Андреевич. Всё запомню.

Я пошёл в дом, переобулся, забрал со стола нож и завернул в тряпицу остаток хлеба. Небольшой запас денег я всё же взял: разговор о долге без них редко заканчивается быстро.

Митяй тем временем перетаскивал коптильню под навес. Он поставил рядом лохань и осмотрел крышку. Похоже, роль старшего пришлась ему по душе. Парень всё же поглядывал к конюшне. Поездка интересовала его сильнее хозяйства. Но проситься с нами он так и не решился.

Илья вывел лошадь и начал запрягать. Он проверил ремни и подтянул подпругу. Потом попросил меня подержать оглоблю. Илья торопился, и пряжка дважды выскользнула из пальцев.

— Мы успеем, — сказал я. — Липовка за утро никуда не денется.

— Пётр ждёт. Хотелось бы выехать пораньше.

Я придержал оглоблю, пока Илья справлялся с пряжкой.

Печной дым поднимался над крышами. Роса ещё держалась на траве, и петух у соседнего двора продолжал перекликаться с другим концом деревни. Я забрался в телегу и положил сумку под ноги. Митяй остался у ворот с серьёзным лицом.

Поездка в соседнюю деревню могла закончиться обычной ссорой со старостой. Могли найтись долговые бумаги либо запрет батюшки. Всё равно следовало попробовать. Уваровка получит ещё одну семью, и Пётр сможет уйти от поборов. Для первого дела этого было достаточно.

Глава 11

Через час телега уже прыгала по ухабам. После каждой ямы меня подбрасывало на доске, а сзади сердито лязгало ведро. Колёса скрипели на всю округу. Если эта развалюха и дотянет обратно до Уваровки, подумал я, то её видимо придётся собирать по дороге.

— Илья, когда вернемся, глянь потом, что там у неё болтается, — попросил я. — Чё она так жалуется-то на жизнь?

Он натянул правую вожжу, пустил лошадь в обход очередной выбоины и прислушался к скрипу.

— Сделаем, барин. Колесо, поди, разболталось. Оси тоже смазки просят.

По обе стороны тянулись узкие полосы ржи и овса. Дальше поля упирались в березняк, за ним темнели ели. Дорога прошла вдоль опушки и вывела нас к липовским огородам.

Ехать оказалось близко, вёрст пять от силы. Липовка с въезда выглядела достаточно справной, побогаче Уваровки будет. Избы здесь стояли из толстых брёвен, свежие тесовые крыши попадались через двор. У колодца соорудили резной навес, завитки на досках кто-то даже подкрасил. Окна затягивали бычьим пузырём; кое-где он был новым, светлым.

До настоящего достатка деревне было далеко. Просто здешние заборы стояли ровнее, а куры не шарили по пустым дворам в поисках случайного зерна. После Уваровки разница сразу лезла в глаза.

Мужики провожали нас молча. Один придержал вилы и долго смотрел вслед, другой отвернулся к поленнице, едва телега поравнялась с его воротами. Радости на лицах не было. Похоже, Илья про здешнего старосту не преувеличивал.

За нами увязались босые дети в заплатанных рубахах. Они толкались и старались не отстать от лошади. Женщины выглядывали из дворов, переговаривались вполголоса. Между избами мычала корова, у колодца поскрипывал журавль.

Пётр, брат Ильи, ждал нас у ворот. Сходство с Ильёй угадывалось сразу: такие же широкие плечи и крупный нос. Только держался он как то сутуло, под глазами легли тёмные круги. Зато хозяйство видно было, не запускал. В стене сарая виднелись свежие доски, грядки за домом шли ровными рядами.

Илья спрыгнул с телеги и стиснул брата.

— Ну что, Петруха, как живём-поживаем?

— Да живём, — отозвался Пётр.

Ответ вышел хмурым, однако Илью он обнял крепко и пару раз хлопнул по спине. Видно было, что рад ему.

— Давай не кисни. Мы вон с Егором Андреевичем приехали, с боярином нашим. Он поможет.

Я едва не повернулся к Илье. Обещание он конечно выдал смелое, впрочем, сюда мы приехали именно за этим. Я поздоровался и начал спрашивать что да как. Слово за слово и Пётр разговорился. Он пригласил нас в избу.

В избе у них было тесно. Жена Петра, заметно беременная, поставила на стол кувшин с квасом и отошла к детям. Два белоголовых мальчишки и младшая девочка играли в углу деревянными чурками.

Пётр налил квас, подвинул нам кружки. За первым глотком разговор пошёл легче.

— Староста наш, Кузьма Егорыч, оброк поднял, — сказал он и покосился на дверь. — С чего поднял, сам не говорит. В прошлом году у меня часть полос отрезал, отдал своему куму. Теперь дрова общим скопом заготавливать запретил. Плати ему отдельно за людей и за подводу. У меня трое малых, жена на сносях. Где столько взять?

Он стиснул ладони на коленях. На правом большом пальце кожа была рассечена, в трещину въелась земля.

— Жаловаться пробовал?

— Кому? — Пётр усмехнулся одним углом рта. — Барин наш сюда раз в год заглянет, да и то к Кузьме. А уйдёшь без дозволения, староста первым донесёт. Потом назад приведут и добавят, чтоб другим неповадно было.

Илья подался вперёд, однако я успел заговорить раньше:

— Слушай, Пётр, давай собирай семью и перебирайся ко мне в Уваровку. У брата поживёте, пока новую избу поставите. Землю найдём. Со здешним старостой поговорю сам.

Пётр застыл с кружкой у рта. Квас перелился через край и накапал на стол.

— В Уваровку? — Он сощурился. — Она ж совсем захудалая… Простите, барин.

— Правду сказал, чего уж. Это она сейчас захудалая. Я собираюсь хозяйство поднимать, и люди мне нужны. Ты работать умеешь, это по двору видно. Будет дело и будет земля. Согласен?

Пётр поднялся из-за стола и посмотрел на жену. Решать при мне они стеснялись. Илья отвёл брата к окну и заговорил шёпотом. Пётр качал головой, а Илья загибал пальцы и показывал в сторону дороги. Видно было, что Илья уговаривает, а Пётр сомневается.

Жена Петра в разговор не вмешивалась. Лишь когда муж повернулся к ней, она коротко кивнула. Старший мальчик перестал возиться с чурками и потянул сестру ближе к лавке.

Пока братья совещались, я осматривал двор, прикидывая как бы всё это в Уваровку перетащить. За один раз всё хозяйство не увезти, поэтому стоило дать Петру пару дней на сборы и прислать помощь.

Через некоторое время Пётр сел обратно. Теперь он говорил без прежней осторожности:

— Решено, едем, барин. Всей семьёй. Только старосте скажите. А то он злопамятный, испортить может что-нибудь перед отъездом.

— Сейчас и скажу.

Пётр проводил нас до старостинской избы у колодца. Хозяин возился возле нового крыльца. Пузо перетягивала верёвка, кафтан на боках расходился складками. Увидев нас, Кузьма Егорович пригладил редкие волосы и поспешил навстречу.

— Ваше благородие, какими судьбами…

— Пётр с семьёй переезжает в Уваровку, — с ходу сообщил я, не давая ему и рта раскрыть. — Сегодня начинает собираться, через два дня уедет. Удерживать его не пытайся.

Староста открыл было рот и уставился на меня. Потом перевёл взгляд на Петра.

— Да как же… Он ведь записан у нас. Оброк опять же, земля…

— Если у тебя есть какие-то возражения, изложишь своему барину. А я уж с ним как-нибудь разберусь. До отъезда Петра не трогай и имущество его не трогай. Понятно?

Кузьма ещё пытался подобрать слова. Губы шевелились, но на спор он так и не решился.

— Т-так точно, барин. Как прикажете.

Я кивнул Петру и зашагал к телеге. Этот разговор напомнил мне стычку с уверенным в себе начальником отдела из моей прошлой жизни. Только здесь вместо служебной записки могли пустить в ход плеть.

Уже у дороги меня догнал худощавый мужчина лет сорока пяти. Одет он был по-крестьянски. Шапку снял с аккуратным поклоном, слова произносил чисто и не мялся.

— Фома Иванович, купец. Позвольте обратиться, барин.

Слово «купец» меня заинтересовало. Я кивнул, мы отошли к забору и сели на старую лавку в тени. Фома положил шапку на колени, разгладил край большим пальцем.

Он стал рассказывать, что торговал раньше пряностями. В Новгороде покупал корицу с перцем, брал гвоздику у приезжих негоциантов. Товар вёз в Петербург, где его покупали богатые дома и трактиры. Лавка стояла на Гостином дворе, при ней служил приказчик.

Говоря о торговле, Фома распрямился. Свой прежний товар он помнил до мелочей, вплоть до дорожных потерь и сезонного спроса.

— Шло у меня бойко, — продолжил он. — Пока двое крупных торговцев не позвали в артель. Предлагали вступить в их артель за половину дохода мол, объединимся, и всем будет лучше. Я само собой отказался, какой купец добровольно отдаст половину прибыли?

Его банально задушили. Начали брать точно такой же товар и продавать его гораздо дешевле. Порой даже в убыток, лишь бы его вытеснить. У них карманы глубже были, могли себе позволить торговать в минус месяцами.

Фома замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видел перед собой свою разрушенную лавку.

— В итоге протянул я так с полгода, — продолжил он тише. — Продавал остатки, закладывал что можно, жена украшения свои последние отнесла к ростовщику. Да и разорился в итоге я окончательно. Пришлось продать лавку за бесценок — они же и скупили, голубчики.

— Как же ты в Липовку попал? — поинтересовался я.

— Так, батюшку вашего знал ещё с молодых лет, — пояснил Фома. — Случалось, бывало, дела вести. Вот и попросился к нему, сказал — мол, человек я рабочий, землю пахать умею, скотину держать. Он и посоветовал, что можно в Липовке пристроиться. В итоге осел на земле, хоть и не по нраву мне это дело поначалу было.

Фома умолк и положил шапку рядом. К крестьянской работе он за несколько лет приспособился: это подтверждали сбитые ногти и мозолистые ладони и на судьбу он не жаловался.

Мне же достался подарок, о котором утром я и подумать не мог. Опытный торговец сидел рядом и считал себя бесполезным. А Уваровке как раз требовался человек, способный продать то, что мы произведём. Рыба и мёд это первое, что мне пришло в голову. Если пойдёт пиво, появится ещё один товар. Покупателей нужно искать, договариваться о цене, учитывать расходы и планировать доставку. Я пока мог только строить догадки, а Фома занимался этим годами.

— Переезжай ко мне, — предложил я. — Хочу наладить торговлю в Уваровке. Мне нужен человек с опытом. Возьмёшься?

Фома резко повернулся. Шапка соскользнула с лавки, он поймал её у самой земли.

— Вы хотите поручить мне торговлю, барин?

— Будешь заниматься торговлей. Сначала товар будет простой. Дальше посмотрим. Сумеешь всё устроить?

Он встал и сжал шапку обеими руками. На лице, ещё недавно усталом, появилась улыбка.

— Сумею. Дайте только возможность, я уж постараюсь. Пойдёмте к дому, жене скажу. Дочьке тоже. Они ведь со мной поедут?

— Конечно, поедут.

Фома уже шагал к улице и жестом звал меня следом. Я отправился за ним. Судя по походке, купец мысленно добрался до Уваровки раньше нас.

***

Митяй проводил телегу до поворота и остался у дороги. Барин назначил его старшим по хозяйству, значит вечером придётся отвечать за всё сделанное.

Он вернулся на двор и осмотрел усадьбу. Вчера всё это казалось старым и чужим. Сегодня первым бросился в глаза накренившийся сарай, затем разломанный забор. В избе тоже ещё работы хватало. А если собрать людей сейчас, до приезда барина успеем поправить хотя бы главное.

Можно было позвать Игната Силыча. Староста знал, кто в деревне умеет плотничать и у кого найдётся свободное время. Но я вспомнил, как барин смотрел на Игната, и передумал. Вдруг староста начнёт распоряжаться и всё испортит? Степан подходил лучше. Он умел работать и с людьми ладил.

Я пробежал между дворами, свернул за гумно и нашёл Степана у сарая. Тот косу точил размеренными движениями, напевая какую-то песенку про девицу и берёзу. Голос у Степана был негромкий, но приятный — сразу видно, что человек в хорошем расположении духа.

— Степан! — окликнул я его. — Барин-то уехал с Ильёй.

Он оторвался от косы, посмотрел на меня с любопытством и выпалил:

— Ну вот и хорошо, отдохни тогда, малой. Заслужил небось.

— Да нет же, Степан! — замахал я руками. — Нужно дом в порядок привести. Илья же с ним уехал, а мне барин сказал на хозяйстве остаться. Так что давай помоги, соберём народ. Дело-то каждому найдётся — дом-то ещё совсем в плохом состоянии. Сделаем так, чтоб к вечеру всё сияло, как медный пятак!

Степан отложил брусок, которым точил косу, и внимательно посмотрел на меня, словно пытался понять, не шучу ли я.

— Вон барин же для нас старается, — продолжал я горячо убеждать его. — И тепличку вон сделал, и коптильню. Что он дальше придумает — только ему известно. И главное, Степан, заметь, — добавил я, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — до сих пор даже никому ни разу плети не дал, не облаял никого. Странный какой-то, правда? Но, по-моему, хороший.

— И то верно, — Степан положил брусок на чурбак. — Дед рассказывал про прежнего боярина. Тот за всякую мелочь хватался за плеть. Однажды дворового выпорол, потому что конь у крыльца копытом землю разрыл. Ещё Игнат Силыч при нём ходил тише мыши. А нынешний сам коптильню ладит и с нами одним квасом не брезгует.

Степан провёл пальцем по лезвию, проверил заточку и убрал косу под навес. Потом снова посмотрел на меня.

— Ладно, Митяй, помогу. Только ты сам распорядись, что делать. Тебя оставили, тебе и отвечать.

— Распоряжусь, — пообещал я, хотя пока понятия не имел, как.

— Ступай на барский двор. Я людей позову и скоро буду.

Он пошёл звать людей, а я побежал обратно. На дворе я увидел дыру в ограде и решил начать с неё.

Через полчаса стали подходить люди. Степан привёл Фёдора и Прокопа. Фёдор принёс топор, Прокоп явился с мотком верёвки.

Следом подошли женщины. Аксинью, маленькую дочку старосты, я уже знал. Пелагея жила на краю деревни. Пожилая тётка Марфа сразу потребовала горячей воды. Настя с Дуняшей прибежали последними, постоянно хихикали и поглядывали на меня.

Прокоп с порога поинтересовался, дадут ли работникам поесть. Марфа велела ему сперва заслужить обед. Старик проворчал что-то насчёт жадного начальства, хотя всё равно первым пошёл осматривать двор.

Мужиков пришло трое, женщин пять. Народу собралось достаточно.

— Ну, хозяин, — сказал Степан, — показывай, за что хвататься.

— Какой я тебе хозяин? Барин велел за хозяйством присмотреть. Вот и хочу, чтобы вместе решили.

Прокоп хмыкнул, женщины заулыбались. Я хотя бы не выставил себя полным дурнем.

Степан обошёл сарай, навалился плечом на угловой столб. Стена тихо хрустнула и качнулась.

— С него начнём, — решил он. — Ветер усилится, крыша съедет во двор. Фёдор, тащи жердь, подопрём. Потом доски поглядим.

Они подперли угол длинным бревном и полезли осматривать обшивку. Нижние доски размокли и крошились под пальцами. Несколько верхних лопнули возле гвоздей, но основные балки сохранились. Степан постучал обухом по каждой и объявил, что до темноты сарай выправят.

Прокоп тем временем дёргал колья у забора. Половина шаталась, две жерди лежали в траве.

— Тут плести заново надо, — сказал он. — Лоза в подлеске есть. Кто со мной?

Я вызвался сразу. Этому делу меня дед учил, и среди взрослых я хотя бы не буду путаться под ногами. Мы взяли ножи, моток верёвки и пошли к краю деревни.

За последними огородами начинался подлесок. Прокоп отыскал кусты и показал годные побеги. Молодая лоза легко гнулась, старая ломалась у колена. Я резал прутья, старик собирал их в связки.

— Попробуй вот этот, — велел Прокоп.

Я свернул прут кольцом. Древесина выдержала.

— Такие и режь. Сухие не тащи.

Две связки мы принесли на плечах. Степан с Фёдором уже сняли гнилые доски и вынесли из сарая старый хлам.

Прокоп вбил новые колья, я стал пропускать между ними лозу. Первый ряд вышел кривым. Старик молча выдернул два прута, показал, где я слишком затянул. Со второй попытки дело пошло лучше. Мы работали навстречу друг другу и вскоре закрыли дыру возле ворот.

— Дед тебя хорошо учил, — одобрил Прокоп и тут же велел выбросить прут с трещиной.

На следующем ряду он уже почти не вмешивался. Только покряхтывал рядом и изредка прижимал ногой нижний прут. Когда я торопился, плетение начинало ползти вверх. Тогда старик стучал пальцем по нужному месту, и приходилось переделывать два звена.

В доме Фёдор успел заняться мебелью, пока Степан подгонял новые доски к сараю. Стол шатался из-за короткой ножки. Фёдор перевернул его, снял старую накладку и выстругал другую. Лавку он стянул деревянными шипами; скрип остался, зато садиться на неё теперь можно было без опаски.

— На первое время сойдёт, — решил он. — Зимой новую сделаю, если барин леса даст.

Я проверил стол ладонью. Раньше кружка на нём ехала к краю сама, теперь доски держались ровно. Фёдор довольно постучал по новой накладке обухом топора.

С печью обнаружилась беда похуже. Прокоп заглянул в топку и вытащил горсть золы. Сажа висела в трубе клочьями, возле заслонки расползлась трещина. Старик, видя что у меня неплохо получается, оставил доделывать забор мне, а сам раздобыл длинную метлу и полез наверх. Когда из трубы посыпалась чёрная пыль, из избы выбежала Аксинья.

— Прокоп! Мы полы уже начали мыть! Ты бы хоть предупредил!

— Печь сама себя не вычистит, — отозвался он с крыши. — Застели устье мешком.

Тётка Марфа вынесла старый холст, прикрыла им пол возле печи. Женщины продолжили уборку в дальней половине. Аксинья скребла доски щёткой, часто меняла воду. Настя с Дуняшей вытаскивали из сундука одежду и проверяли, что ещё можно спасти. Пелагея с Марфой принялись за стирку.

Закончив участок ограды у ворот, я пошёл к остальным. Степан требовал доску, Фёдор искал подходящий клин. Под конец я уже бежал на любой крик и только на месте выяснял, что понадобилось.

Глину принесли от оврага. Прокоп размял её в корыте и заполнил трещины возле заслонки. После просушки он собирался проверить тягу.

— Зимой за такую печь спасибо скажете, — буркнул старик. — А сейчас всем одна сажа мерещится.

Женщины вынесли мусор, отмыли пол и лавки. В лохани вода сделалась почти чёрной.

— Господи, да как же тут жили-то?

— Так тут почти два десятка лет никто и не жил, — напомнил Прокоп из сеней.

Среди барских рубах нашлись и целые, только пожелтевшие от хранения. Старые простыни были серыми, на двух зияли дыры. Пелагея решила поставить заплаты, а Марфа принесла из дома чистые рушники с красной вышивкой.

— Потом вернёте, коли не понадобятся, — сказала Марфа. — А то в пустом доме и двух чистых рушников не нашлось.

Настя прыснула, Дуняша толкнула её локтем. Я сделал вид, что занят дверной петлёй.

К полудню от сарая перестал доноситься хруст. Стена выпрямилась, новые доски светлыми пятнами выделялись среди старых. Степан прошёл вдоль неё, подёргал каждую заплату и остался доволен. Фёдор взялся за дверь: нижний край цеплял землю, петля держалась на одном гвозде.

За второй партией лозы мы взяли тележку. По дороге Прокоп рассказал, что прежний забор плёл ещё мой дед.

После обеда поднялся ветер. Бельё на готовой части ограды быстро сохло, простыни хлопали возле ворот.

К вечеру порядок уже был виден. Сарай перестал крениться, дыра в заборе исчезла. Прокоп уверял, что труба свободна.

Прокоп развёл в печи маленький огонь. Дым потянулся в трубу, в избе было чисто.

— Вот теперь можете полы домывать.

— А мы их уже второй раз домыли, — ответила Аксинья.

Последнюю доску прибили перед закатом. Инструмент собрали под навесом, высохшие рубахи внесли в дом.

Двор к этому часу заметно переменился. Сарай стоял прямо, забор от ворот до угла получился крепким. В избе отремонтировали стол и лавку, печь была прочищена. С утра я рассчитывал управиться лишь с половиной этих дел.

Женщины уселись перед домом. Они обсуждали барскую коптильню и смеялись над Прокопом, который едва не застрял плечами в печном устье. Старик делал вид, что занят верёвкой. Я сел на ступеньку и вытянул гудевшие ноги.

Ещё я хотел попросить у крестьян пару кур для хозяйства. Но теперь сообразил, что кормить-то их нечем. Зерна в кладовой почти не осталось, да и ухаживать пока некому. Решил дождаться барина и спросить у него.

За околицей послышался знакомый скрип. Я поднялся. Следом замолчали женщины, Степан положил топор на колоду.

На дороге показалась телега. Рядом с барином и Ильёй сидел незнакомый худой мужчина, за телегой шли ещё люди.

— Барин вернулся, — сказала Пелагея, заслоняя глаза от низкого солнца. — И липовских привёз.

Я ещё раз оглянулся на двор и побежал навстречу.

***

Фома жил в небольшом доме за двумя огородами от старосты. Крыльцо держалось крепко, двор был подметён, под стеной лежали связанные в пучки дрова. Купец и здесь следил за порядком, хотя хозяйство ему не нравилось.

У калитки он позвал жену. Пелагея вышла из сеней, поправляя платок. Крепкая женщина настороженно посмотрела на меня, затем на мужа.

— Собирайся, жена, — объявил Фома. — В Уваровку едем. Егор Андреевич мне торговое дело поручить хочет.

Она переспросила, точно ли речь идёт о торговле. Фома закивал и торопливо рассказал про будущий переезд.

Пелагея перекрестилась и позвала нас в дом. Сразу достала самовар, велела мужу принести щепок. Пока Фома суетился у печи, она расспрашивала меня о жилье в Уваровке и о сроках переезда. Я честно признался, что готового дома пока нет. На первое время разместим у соседей, затем поставим избу.

Её это известие не напугало. Пелагея уточнила, поместится ли в телеге домашний скарб. Я заверил, что при необходимости пришлю вторую подводу.

— Нам хоромы и не требуются, — ответила она. — Крыша бы была, остальное наживём.

Из горницы донёсся шорох. Дверь отворилась, на пороге появилась девушка.

Я замер как громом ударенный, время будто остановилось.

— Машка, — сказал я. А про себя уже добавил: моя Машка.