Воронцов. Перезагрузка. Книга 6

Глава 1

В конце сентября стало холодать. Ночью уже, возможно, были даже заморозки, потому что утром было непонятно — роса это на траве или изморозь.

А так, в общем-то, было красиво — жёлтая с красным листва на деревьях завораживала взгляд. Берёзы стояли, словно девушки в золотых сарафанах, осины пламенели багрянцем, клёны раскинули свои ветви, усыпанные разноцветными звёздами-листьями — от бледно-жёлтых до тёмно-бордовых. Всё переливалось осенними цветами, создавая картину, достойную кисти самого искусного художника.

В утреннем воздухе ощущалась особая прозрачность, которая бывает только осенью. Каждый звук разносился далеко — крик петуха в деревне, стук топора в лесу. Небо становилось выше и глубже, приобретая тот особый, пронзительно-синий оттенок, который не спутаешь ни с чем. По этому синему полотну неспешно плыли редкие облака — белоснежные, пушистые, с золотистой каймой от солнечных лучей.

А какие закаты стояли в эти дни! Солнце, опускаясь за горизонт, окрашивало небо в такие невероятные оттенки розового, алого, оранжевого и фиолетового, что дух захватывало.

По утрам у леса клубился туман — молочно-белый, густой, как кисель. Он стелился, заползал в низины, окутывал кусты, создавая впечатление, будто ты находишься не в обычной деревне, а в каком-то зачарованном месте. А когда туман рассеивался, можно было увидеть лес — яркий, разноцветный, словно расшитый мастерицей ковёр.

Благо дожди ещё не зарядили. Пока осень входила в свои права неторопливо, давая нам возможность подготовиться к зиме, заготовить дрова, утеплить дома. Воздух пах дымом от костров — в огородах жгли опавшую листву, и этот горьковатый аромат смешивался с запахом спелых яблок, грибов и влажной земли, создавая неповторимый букет осени.

Игорь Савельевич приехал в очередной раз за партией досок. Его обоз показался на дороге, ведущей к нашей деревне, ещё издали — телеги, гружённых разным товаром, и сам купец верхом на гнедом мерине. Но главное, что привлекло внимание всей деревни, — он привёз целый зверинец свиней, как и обещал в прошлый раз.

Свиньи были отборные — крупные, упитанные. Они недовольно хрюкали и повизгивали. Деревенские ребятишки, завидев такое диво, высыпали на улицу и бежали за телегами с громкими криками и смехом.

— Ну как, Егор Андреевич, доволен? — спросил Игорь Савельевич, спешиваясь и отряхивая полы своего дорожного кафтана. — Выбирал самых лучших, упитанных. Тут и на солонину хватит, и на окорока, и на колбасы.

— Доволен, Игорь Савельевич, очень доволен, — ответил я, пожимая его крепкую руку. — Как раз вовремя привёз. Зима не за горами, а запасов много не бывает.

Мы, предварительно зная, что тот привезёт свиней, заранее сделали небольшой загон — просторный, с крепким частоколом, чтобы свиньи не разбежались. А то были случаи. Утеплять его не стали, потому что понимали, что всё пойдёт на заготовку, а не на разведение. Свиньям предстояло прожить здесь совсем недолго.

— Доски готовы? — поинтересовался купец.

— Готовы, как договаривались, — кивнул я. — Хорошие доски, сухие, без сучков. Можешь сам посмотреть, проверить.

Игорь Савельевич довольно кивнул, и загрузившись обоз отправился в обратный путь.

На следующий день мы приступили к заготовкам. Захар, принялся демонстрировать своё мастерство в разделке мяса. Он орудовал так быстро и ловко, что казалось, будто в руках у него не тяжёлый тесак, а лёгкое перо.

— Это ещё что, — хвастался Захар, ловко разделывая тушу, — я, бывало, за день по десятку голов обрабатывал. Руку набил так, что мог с закрытыми глазами работать.

Вокруг него собрались мужики, внимательно наблюдая и стараясь помогать чем только могли. Всё-таки не каждый день у нас такая масштабная заготовка.

Я же тем временем собрал баб и рассказал, как нужно правильно делать тушёнку:

— Нарезать мясо нужно кубиками, не слишком крупными, но и не мелкими, — объяснял я, показывая примерный размер. — Потом добавить лук, соль, перец, лавровый лист и чуток чеснока.

Шефство в этом процессе взяла на себя Настасья — та громким голосом командовала своими помощницами не хуже армейского капрала. Рядом с ней суетились Прасковья и Пелагея.

— Вот так, милая, — наставляла Настасья Пелагею, когда та неловко орудовала ножом, — держи руку ровнее, чтоб куски одинаковые были. А то не проварятся как следует.

— А соли сколько класть? — спрашивала Прасковья, готовя специи.

— Не жалей, — отвечал я, — мясо много соли берёт. Лучше чуть пересолить, чем недосолить. В первом случае всегда можно водой разбавить при употреблении, а вот если недосолишь, то может и испортиться.

И всё-таки русская печь творит чудеса. Никакой автоклав не сравнится с ней — мясо получалось нежное и очень вкусное, буквально таяло во рту. Томилось оно там медленно, на ровном жару, пропитываясь ароматами специй и дыма.

Когда первая партия была готова, мы устроили настоящую дегустацию. Мужики, прервавшись от работы, столпились вокруг стола, на который Настасья выставила глиняный горшок с дымящейся тушёнкой. Запах стоял такой, что слюнки текли у всех без исключения.

— Ну-ка, отведайте, — пригласил я, и мне не пришлось повторять дважды. Мужики вмиг расхватали куски хлеба, макали их в подливу и отправляли в рот, причмокивая от удовольствия.

— Вот это да! — восхищался Семён, облизывая пальцы. — Такой вкусности я отродясь не едал. Даже у моей тёщи, а она мастерица, так не получается.

— Это всё печь, — объяснял я, хотя и понимал, что дело не только в печи, но и в специях.

Мы аккуратно выкладывали всё это в банки, которые впрок изготовил Митяй. Банки получились хоть и не такие красивые, как фабричные, но крепкие и надёжные.

Сверху заливали всё слоем жира — толстым, почти в палец, чтобы никакой воздух не проник, а потом ещё плотно заматывали кожей. Так, чтобы воздух не проходил, почти как закатки получились.

— Сколько же такая банка храниться может? — спросил Прохор, с интересом разглядывая готовый продукт.

— Месяцами, — ответил я уверенно. — Если правильно сделать, то хоть до весны простоит, и ничего ей не сделается.

После все эти сокровища бережно спускали в подполы да ледник, где они могли храниться всю зиму и весну, не портясь.

Кроме тушёнки, мы сделали и другие заготовки: засолили сало, закоптили окорока, начинили колбасы. Ничто не пропало — даже потроха шли в дело: печень на паштет, из крови делали кровяную колбасу, из ушей и хвостов варили студень. Много чего пришлось объяснять, но я хорошо помнил, как в детстве все это делали в деревне у дедушки.

За этими хлопотами незаметно пролетели две недели. Работа шла с рассвета до заката, и к концу дня все валились с ног от усталости. Но на душе было легко и радостно — запасы росли на глазах, а значит, зима не страшна, даже если она будет долгой и суровой.

За это время мы несколько раз навещали в соседней деревне Петьку, который уже начал поправляться. Ричард настаивал, чтобы тот берёгся и ни в коем случае не делал резких движений:

— Мистер Пётр, — говорил англичанин, забавно коверкая русские слова, — вы должны быть очень осторожный. Если ребро плохо срастаться, может повредить лёгкое, и это будет very bad.

Когда мы приходили, Петька всякий раз оживлялся, глаза его загорались, и он начинал расспрашивать нас о деревенских новостях. Видно было, что парню до смерти надоело лежать без дела, когда вокруг кипит жизнь.

— Вот ведь как обернулось, Егор Андреевич, — вздыхал он, поглядывая в окно на осенний лес, который манил своими красками. — Самое время сейчас в лес по грибы ходить, на охоту, а я тут как колода валяюсь.

— Ничего, Петька, — подбадривал я его, — скоро на ноги встанешь. Главное — не торопись, а то ведь как бывает: поспешишь — людей насмешишь.

Бандаж снимать Ричард не стал, опасаясь, что рёбра ещё не зажили как следует, но шёлковые нити, которые их удерживали, уже вытащили. Петька только поморщился, когда Ричард осторожно вынимал их, но не издал ни звука. Парень он был крепкий, терпеливый.

В последний наш приезд Петька уже встретил нас на ногах. Он стоял у окна, опираясь на палку, и смотрел на улицу. Увидев нас, просиял, словно солнышко:

— Глядите-ка, Егор Андреевич, уже стою!

— Только недолго, — строго сказал англичанин, входя за мной в избу. — Пять минут — и снова в постель.

— Да ладно тебе, Ричард, — отмахнулся Петька. — Мне уже гораздо лучше. Да и не болит почти.

— Это хорошо, что не болит, — кивнул Ричард, — но внутри ещё всё заживать должно. Спешить нельзя.

Мы принесли Петьке гостинцев — свежей тушёнки, хлеба, моченых яблок, которые Машенька специально для него приготовила. Он обрадовался, как ребёнок:

— Спасибо вам Егор Андреевич, за заботу! От всей души спасибо!

***

Как-то вечером, после всей этой суеты, я тихонько зашёл домой. На дворе уже стемнело, звёзды высыпали на тёмно-синем небосводе, а месяц, словно подкова на счастье, висел над крышами. В доме было тихо, лишь потрескивали поленья в печи да изредка поскрипывали половицы от лёгкого ветра.

Я старался двигаться бесшумно, думал, чтобы Машеньку не разбудить — она в последнее время быстро утомлялась и рано ложилась спать. Скинул сапоги в сенях, повесил кафтан на крючок у двери и на цыпочках прошёл в горницу.

И вдруг услышал тихие всхлипы, доносящиеся из-за приоткрытой двери, а потом какой-то хруст — отчётливый и ритмичный.

«Что это?» — подумал я, замерев на месте. — «Что случилось? Неужто беда какая?»

Сердце заколотилось быстрее, в голову полезли всякие дурные мысли. Я быстрее зашёл в комнату и застал картину, которая сперва озадачила меня, а потом заставила сдерживать улыбку.

Машка сидела за столом в ночной рубашке, освещённая лишь светом лучины, и, горько рыдая, ела квашеную капусту прямо из деревянной миски. А рядом стояла глиняная плошка с мёдом, в которую она периодически макала пальцы, после чего облизывала их, продолжая всхлипывать. На её щеках блестели слёзы, а глаза были красными от плача.

— Машенька, солнышко моё, ты чего плачешь? — спросил я, подходя ближе и присаживаясь рядом на лавку.

Увидев меня, она ещё больше залилась слезами, пытаясь что-то сказать, но от этого лишь громче всхлипывая. Я взял её за руку, заметив, что пальцы у неё были липкие от мёда и пахли капустным рассолом.

— Егорушка, да где ж такое видано, чтобы капусту… да мёдом заедать? — наконец выговорила она между всхлипами, размазывая слёзы по щекам. — А мне так хочется-а-а-аааа!

И ещё больше в голос завыла она, как будто произнесённое вслух желание стало последней каплей в чаше её отчаяния:

— Именно тако-о-о-ого хочется! И ничего не могу с собой поделать! Что ж это со мной творится-то, а?

Я не выдержал и рассмеялся, обнимая её за плечи. Машка сперва насупилась, решив, что я смеюсь над ней, но потом, видя моё доброе лицо, немного успокоилась.

— Ой, дурёха ж ты моя, Машенька, — ласково сказал я, вытирая слезинку с её щеки. — Ты же ребёночка вынашиваешь. Сейчас у тебя всё в организме перестраивается. Ты сейчас и рыбу можешь мёдом заедать, и соленья с вареньем мешать — это всё нормально.

— Правда? — всхлипнула она, глядя на меня с надеждой, как ребёнок, которому пообещали сладость.

— Правда, правда, радость моя, не переживай, — заверил я её, гладя по голове. — Хочется — кушай. Только не переусердствуй, а то живот разболится.

В глазах у Машки вспыхнуло облегчение, смешанное с радостью от того, что она не сходит с ума, как ей, видимо, казалось. Она шмыгнула носом и потянулась за очередным куском капусты, но теперь уже без слёз, а с явным удовольствием.

— А то я думала… Что это со мной что-то не так, — призналась она, макая капусту в мёд. — Тётка Федосья говорила, что если странное есть хочется, то, значит, ребёночек может родиться с отметиной какой-нибудь. Вот я и испугалась, что у нас дитя с капустным листом на лбу будет!

Я снова рассмеялся, представив себе младенца с капустным листом вместо родимого пятна, и Машка тоже захихикала, осознав нелепость своего страха.

— Глупости всё это, — успокоил я её. — Бабкины сказки. У тебя животик растёт, организм меняется, вот и хочется разного. Моя матушка, помнится, рассказывала, что когда меня ждала, так и вовсе мел грызла!

— Мел?! — изумилась Машка, широко раскрыв глаза.

— Ага, — кивнул я, — Обычный мел. Говорила, что её прямо тянуло к нему, не могла удержаться. Батюшка даже у аптекаря специальный мел покупал, чтоб хоть чистый был.

Машенька зачарованно слушала, понемногу успокаиваясь. Её дыхание выравнивалось, слёзы высыхали, а в глазах появился блеск, но теперь уже не от слёз, а от интереса.

Она наконец улыбнулась, и эта улыбка, словно луч солнца, осветила всё её лицо. Она вдруг стала похожа на маленькую девочку — с этими заплаканными глазами и с прилипшей ко лбу прядкой волос.

Я нежно поцеловал её в носик.

— Ты у меня самая красивая, — сказал я, обнимая её. — И с капустой, и с мёдом, и со слезами — всё равно самая-самая.

Машенька прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо, и я почувствовал, как её тело, только что напряжённое от волнения, начало расслабляться.

— Ох, Егорушка, — прошептала она, — что бы я без тебя делала? Сидела бы тут, ревела… над капустой…

— А я бы без тебя что делал? — ответил я, гладя её по спине. — Кто бы меня ждал вечерами? Кто бы улыбался так, что сердце замирает?

Мы сидели так некоторое время, просто обнимая друг друга, слушая тишину дома и потрескивание поленьев в печи. Потом Машенька зевнула — сначала тихонько, а потом широко, не сдержавшись.

— Ложись-ка ты спать, солнышко, — сказал я, помогая ей подняться. — Поздно уже, а тебе отдыхать нужно.

— А ты? — спросила она, глядя на меня сонными глазами.

— И я лягу.

Я уложил Машеньку, укрыл одеялом и поцеловал в лоб. Она почти сразу заснула, утомлённая переживаниями и слезами. А я ещё немного посидел у стола, глядя на миску с недоеденной капустой и плошку с мёдом, и улыбался, думая о том, что скоро в нашем доме появится ещё один человечек — маленький, крикливый, но бесконечно любимый.

***

Несколько раз я был на лесопилке, проверял, как идут дела. Мужики за это время уже укрепили опоры моста так, как я говорил. Три опоры уже были защищены наклонными стенками из брёвен, обращёнными против течения — дело сдвинулось с места.

Колесо ещё не снимали, до последнего пилили брёвна, стараясь запастись досками впрок. Вокруг лесопилки громоздились штабеля свежераспиленных досок, которые теперь нужно было правильно сложить под навесами, чтобы просохли.

— Ну как, успеем всё запланированное напилить? — спросил я Прохора.

Тот почесал в затылке, что-то прикидывая в уме:

— Сказать по чести, Егор Андреевич, вряд ли. Вода сильно упала, колесо еле крутится. Ещё день-два, и встанет совсем.

Я кивнул, глядя на реку. Действительно, уровень воды заметно снизился. Там, где ещё месяц назад были глубокие места, теперь виднелись камни и коряги.

— Значит так. Даже если не успеем забить все ангары досками, ничего страшного, — сказал я. — Главное, что самое необходимое уже напилили: и на избы, что чинить надо и для Игоря Савельевича партия готова.

А всё к тому шло, что действительно не успеем. Вода сильно упала, где-то ещё полметра, и уже колесо не будет доставать до воды, и оно остановится. Лопасти, которые ещё недавно с шумом врезались в быстрое течение, теперь едва касались поверхности, и колесо вращалось всё медленнее и медленнее.

Илья, только кивал, глядя на реку:

— Это, барин, осенью всегда так. Вода падает в Быстрянке, ничего удивительного. Каждый год одно и то же. Вот по весне, как снег таять начнёт, тогда полноводье будет, тогда и поработаем на полную силу.

Он был прав, конечно. Природу не обманешь и не заставишь реку разлиться осенью, когда ей положено мелеть. Да и дожди, которые могли бы поднять уровень воды, всё не начинались — небо стояло ясное, словно промытое невидимой рукой, и лишь изредка по нему проплывали лёгкие облачка.

В итоге мы решили не пускать это дело на самотёк и, как только вода достигнет критического минимума, будем снимать колесо.

— Нужно будет его хорошенько осмотреть, — сказал я, — все повреждённые части заменить, просмолить заново, чтоб до весны сохранилось в целости.

— А где хранить будем? — спросил Митяй, до этого молчавший.

Я задумался. Колесо было большим, и просто так его не спрячешь. Нужно было место сухое, защищённое от снега и ветра.

— В ангаре, пожалуй, — решил я. — Там места хватит, и крыша не течёт.

Мы ещё немного постояли у реки, глядя, как медленно крутится колесо, словно прощаясь с тёплыми днями и готовясь к зимнему сну. Было в этом что-то печальное и в то же время умиротворяющее — словно сама природа показывала нам пример, как нужно готовиться к смене сезонов, к новому ритму жизни.

— Ну что ж, — сказал я, хлопнув в ладоши, — за работу, мужики. Скоро зима, надо успеть всё подготовить.

Глава 2

За неделю вода упала так, что колесо остановилось. Быстрянка, обычно бурная и полноводная, сейчас едва перекатывалась через камни, обнажив серые валуны и песчаные отмели, которые раньше скрывались под водой.

Мы приехали на лесопилку с лошадьми и закрепили верёвки через толстые ветки деревьев — точно так же, как и устанавливали колесо, только теперь в обратном порядке. Семён, руководил всем процессом, его зычный голос разносился по округе:

— Крепче вяжите, не спешите! Ванька, держи натяжение! Прохор, заводи верёвку через тот сук, видишь, потолще который!

Сперва нам нужно было отсоединить валы, что шли к каретке с пилами и на другой берег к вентилятору. Приходилось снимать крепления, аккуратно, чтобы не повредить. Несколько раз пальцы соскальзывали с инструментов, и воздух оглашался крепкими русскими словечками, но в целом дело двигалось споро.

— Егор Андреевич, посмотрите, как эту штуковину лучше снять? — спросил Митяй, показывая на одно из креплений, которое никак не поддавалось. — Прикипело всё, не разъединить.

Я подошёл, осмотрел проблемное место и предложил:

— Давайте смажем дёгтем и оставим на полчасика. Может, отпустит. А если нет, придётся пилить.

Так и сделали. Пока всё откисало, я послал Митяя на само колесо, чтоб тот снял лопасти, дабы не повредить их.

Действительно, через некоторое время крепление поддалось, и когда Митяй снял последнюю лопасть, мы смогли продолжить работу.

Когда оба вала были отсоединены, пришло время снимать само колесо. Это был самый сложный и опасный этап — водяное колесо было массивным, тяжёлым, и любая ошибка могла привести к травмам или поломке самого механизма.

— По моей команде тянем! — скомандовал я, и мужики напряглись, натягивая верёвки, а Митяй стал за узды править лошадьми.

Колесо медленно, со скрипом, начало приподниматься со своих опор. Лошади, почувствовав тяжесть, фыркали и переступали с ноги на ногу, но тянули исправно.

— Держим! Держим! — кричал Семён, следя за тем, чтобы колесо поднималось ровно, без перекосов.

Постепенно оно оторвалось от опор и повисло в воздухе, удерживаемое только верёвками, перекинутыми через ветви. Мы начали медленно опускать его на заранее подготовленные брёвна, которые должны были послужить салазками для транспортировки.

— Осторожно! Чуть левее подайте! — командовал я, внимательно следя за процессом. — Ещё немного… Вот так, хорошо!

Колесо опустилось на брёвна с глухим стуком. Теперь предстояло перетащить его через помост к ангару. Для этого мы сделали хорошие направляющие, чтобы колесо ровно прошло по помосту, без риска свалиться в реку или повредить мост.

— Ну что, мужики, взялись! — скомандовал Семён, и все, кто был свободен, ухватились за верёвки и канаты, привязанные к самодельным салазкам.

Колесо двинулось — медленно, но верно. Лошади тянули спереди, мужики подталкивали сзади и направляли по бокам. Оно скользило по направляющим, издавая скрипучие, протяжные звуки, словно жалуясь на своё перемещение.

Когда мы достигли помоста, всем пришлось удвоить внимание. Он, хоть и был крепким, но под тяжестью колеса и людей прогибался и поскрипывал, вызывая тревожные взгляды у некоторых мужиков.

— Не бойтесь, выдержит! — подбадривал я их. — Мы же его специально укрепляли!

И действительно, помост выдержал. Колесо благополучно переправилось на берег, и мы продолжили путь к ангару, где решили его разместить на зиму.

Когда колесо было доставлено на место, Прохор, вытирая пот со лба, слегка скептично спросил:

— Ну что, Егор Андреевич, а как вы его, сказали, консервировать будете?

Я улыбнулся, видя его недоверчивый взгляд:

— А вот ты возьмёшь дёготь и полностью покроешь по всему периметру. А после этого, когда просохнет, нужно будет накрыть холстиной. Дёготь защитит от гниения, а холстина — от пыли, грязи и влаги.

Прохор почесал затылок, но спорить не стал.

Пока мы занимались размещением колеса в ангаре, к нам подошёл Семён с озабоченным видом:

— Егор Андреевич, беда! — начал он без предисловий. — Нужно срочно что-то делать с мехами, потому что процесс выплавки стекла, и готовки фарфора остановился. Даже песок с глиной не сможем светильным газом обработать, потому что без хорошего поддува нужной температуры не получить.

Я задумался. Действительно, без водяного колеса, которое приводило в движение вентилятор, обеспечивавший поддув в печи, производственные процессы оказывались под угрозой. Нужно было срочно что-то придумать.

— Так, — сказал я решительно, — есть идея. Позовите Петьку с Ильей, и пусть загрузят в вагонетку доски потолще, перевезём их к кузне.

Пока мужики выполняли распоряжение, я нарисовал что-то похожее на раму велосипеда, а дальше более детально изобразил вал, через который бы проходили ремни, идущие к готовому механизму вентилятора. Из дубовых досок показал, как сделать педали.

Мужики собрались вокруг меня и с удивлением разглядывали рисунок:

— Егор Андреевич, а что это будет? — спросил Прохор, недоумённо разглядывая чертёж.

Я, улыбаясь, ответил:

— Это будет велосипед. Точнее, нечто похожее на него. Да, придётся поработать, но это всё же легче, чем мехами будет.

В глазах мужиков читалось сомнение, но спорить они не стали и без лишних вопросов принялись за работу.

До вечера, следуя моей схеме и постоянным подсказкам, у нас получился практически велотренажёр. Рама была сделана из толстых дубовых досок, скреплённых металлическими скобами. Педали вырезали тоже из дуба, а для оси использовали металлический стержень, который Митяй принес с флигеля. Сиденье соорудили из простой доски, немного обтесав её для удобства.

— Егор Андреевич, — сказал Илья, оглядывая нашу конструкцию, — жестковато будет сидеть-то.

— А ты возьми да на сидушку овчинку подстели, так пятой точке удобнее будет, — предложил я.

Мужики посмеялись, но кивнули:

— Да, сделаем. Это дело нехитрое.

Когда всё было собрано и ремни натянуты от педального механизма к вентилятору, настало время испытаний. Я заметил, что тут же крутился Гришка, наблюдавший как мы что-то мастерим в кузнице.

— Гришка, — позвал я его, — садись и потихоньку пробуй крутить педали.

Тот, как будто только этого и ждал, с радостью согласился, сел на наш самодельный велотренажёр и начал осторожно крутить педали. Сначала механизм скрипел и двигался с трудом, но потом, когда Гришка приноровился, дело пошло веселее.

Раз, два — и процесс пошёл! Вентилятор через систему ремней закрутился не хуже, чем от водяного колеса. Воздух мощным потоком устремился в печь, и Семён, который стоял возле неё, радостно закричал:

— Работает! Чтоб меня черти взяли, работает!

Мужики с удивлением и восхищением смотрели на крутящийся вентилятор и на Гришку, который с нарастающим энтузиазмом крутил педали.

— Так что, — сказал я, обращаясь к собравшимся, — пока крутите — будет вам поддув. Будете меняться, когда кто-то будет уставать. Пока так, а потом что-то придумаем другое.

— А что ещё можно придумать? — поинтересовался Семён.

— Может, ветряную мельницу сделать, — ответил я задумчиво, — но ветра тут не сильные, поэтому нужно будет думать, как улучшить механизм.

Гришка тем временем уже начал уставать — лицо его покраснело, а на лбу выступили капельки пота.

— Ну-ка, давай я тебя сменю, — сказал Прохор, подходя к велосипеду.

Гришка с облегчением уступил место, а Прохор, сел на сиденье и начал крутить педали с такой силой, что вентилятор завертелся ещё быстрее.

— Эй, ты полегче, — засмеялся Семён, — а то ещё сдует всё из печи!

Прохор сбавил обороты, и вентилятор начал крутиться с нужной скоростью.

Пока мы работали, как-то незаметно наступил вечер. Мы решили на сегодня закончить с работой и продолжить завтра.

— Ну что, домой пойдем? — предложил Семён.

Я ещё раз проверил, как работает механизм, убедился, что всё в порядке, и мы отправились домой. По дороге я размышлял о том, как можно усовершенствовать нашу конструкцию или придумать что-то более эффективное.

«Может, действительно стоит попробовать с ветряной мельницей, — думал я, прикидывая о величине лопастей и редукторе, чтоб компенсировать слабые ветра».

С такими мыслями я дошёл до дома, где меня ждала Машенька с ужином. Когда я рассказал ей о нашем изобретении, она сначала рассмеялась, представив, как мужики по очереди крутят педали, но потом серьёзно заметила:

— А ведь это хорошая идея, Егорушка. И не только для вентилятора. Механизм же небольшой, как ты говоришь?! Его можно и для других дел тут в деревне приспособить.

— Вот и я о том же думаю, — кивнул я, отламывая кусок хлеба. — Главное — начать, а там уж мысль сама дальше пойдёт.

Как-то вечером после бани сидел я у себя под яблоней, листья которой уже опадали, устилая землю золотистым ковром. Воздух был свежим, с лёгкой прохладой, как обычно бывает в начале осени. Я любовался закатом, и вдыхал аромат свежескошенной травы, смешанный с запахом яблок, которые ещё оставались на ветвях. Баня хорошо разморила тело, мысли текли неспешно и свободно.

Увидел, что Ричард тоже идёт из крестьянской бани — степенно, не торопясь, с полотенцем, перекинутым через плечо. Волосы его были ещё влажными, а лицо раскраснелось от пара. Он шёл, задумавшись о чём-то своём, но, заметив меня, приветливо кивнул.

Я подозвал его к себе:

— Ричард, присядь-ка на минутку. Как банька, хороша?

Англичанин улыбнулся и присел рядом на лавку.

— О, это удивительно, Егор Андреевич! — с искренним восхищением ответил он. — В Англии ничего подобного нет. Это… как вы говорите… это просто чудо! Сначала я думал, что не выдержу такой жар, но теперь понимаю, почему русские так любят баню. Каждый раз чувствую себя, как заново рождённым!

Я усмехнулся, довольный его реакцией. Не каждый иностранец мог оценить прелесть русской бани, но Ричард, видимо, проникся.

Мы разговорились о перспективах медицины, и тут мне в голову пришла идея. Я вспомнил, что часто бывает так, что человек по тем или иным причинам теряет много крови. Будь то ранение на войне, тяжёлые роды или несчастный случай на охоте — кровопотеря часто становится причиной смерти, даже если саму рану удалось обработать и зашить.

— Слушай, Ричард, — начал я, немного понизив голос, хотя вокруг никого не было, — мне тут пришла в голову одна мысль. Ну, переливание крови пока, думаю, рано затевать…

— Переливание крови? — удивлённо переспросил Ричард, приподняв брови. — Вы имеете в виду… перемещение крови от одного человека к другому?

— Именно, — кивнул я. — Хотя в принципе, смешивая кровь, можно грубо определить совместимость по резус-фактору и группам крови, но это сложно и опасно без специального оборудования и знаний.

Ричард смотрел на меня так, будто я предлагал полететь на Луну. Я поспешил перейти к более реалистичной части своей идеи.

— Но вот физраствор прокапать человеку можно было бы, — продолжил я. — Это гораздо проще и безопаснее.

— Физраствор? — переспросил Ричард, нахмурившись. — Что это такое?

Я понял, что снова использовал термин из будущего, который Ричарду был незнаком. Но отступать было поздно, и я решил объяснить.

— Это солевой раствор, похожий по составу на кровяную плазму, — начал я, стараясь подбирать простые слова. — Если человек потерял много крови, то часто проблема не столько в потере самих кровяных телец, сколько в уменьшении объёма жидкости. Организму не хватает жидкости, чтобы поддерживать нормальное кровяное давление, и сердце не может эффективно качать кровь.

Ричард удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидав такого поворота разговора:

— Как это? В кровообращение добавлять соляной раствор? — в его голосе слышалось недоверие, смешанное с любопытством. — Это же не кровь, а просто солёная вода. Как это может помочь?

Я же объяснил, что таким образом можно слегка восстановить человека, поддержать объём циркулирующей жидкости, пока организм сам не восстановит потерянную кровь.

— Более того, — добавил я, воодушевляясь, — с помощью такого метода можно снять отравление, разбавив токсины в крови и ускорив их выведение. А если придумаем, как абсорбировать салициловую кислоту, то и обезболивающее внутривенно ставить сможем.

Ричард слушал меня с всё возрастающим интересом. Его первоначальный скептицизм постепенно сменялся задумчивостью. Было видно, что он пытается осмыслить услышанное, соотнести с теми медицинскими знаниями, которыми обладал.

— Это… весьма необычная идея, Егор Андреевич, — медленно произнёс он. — Я никогда не слышал ни о чём подобном. Но как именно вы предлагаете вводить этот… физраствор в кровь? Через разрез вены?

Я понял, что пора показать ещё одну идею из будущего. Шутки ради, я громко крикнул:

— Степан!

Прошло секунд двадцать, и у ворот показался Степан собственной персоной.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, подходя ближе.

— Точно, работает, — улыбнулся я, подмигнув Ричарду. — Не знаешь, где Митяй пропадает?

— Так в бане парится, — ответил Степан, вытирая пот со лба.

— Как увидишь его, пришли-ка мне, пожалуйста, — попросил я.

Степан кивнул и убежал по своим делам. Я же попросил Машеньку, которая как раз вышла на крыльцо развешивать выстиранное бельё, вынести лист бумаги и уголёк.

— Что это вы задумали, Егорушка? — с любопытством спросила она, подавая мне требуемое. — Опять какую-то хитрость изобретаете?

— Не хитрость, а полезное дело, Машенька, — ответил я, улыбнувшись. — Для лечения людей.

Машенька покачала головой, но улыбнулась в ответ и пошла заниматься хозяйством дальше.

Я же принялся зарисовывать продолговатую колбу и поршень для неё, чтобы это всё походило на стеклянный шприц. Рисовал тщательно, стараясь передать все детали, которые помнил. Ричард наблюдал за моей работой с нескрываемым интересом, склонив голову набок.

— Вот здесь, — я указал на верхнюю часть колбы, — должно быть сужение, к которому мы прикрепим иглу. А этот поршень должен плотно прилегать к стенкам колбы, чтобы жидкость не протекала назад, когда мы будем на него давить.

На другом листе нарисовал, как должна выглядеть игла с местом крепления под шприц. Игла должна была быть тонкой, полой внутри, с острым скошенным концом для лёгкого прокола кожи и вены.

— А это что будет? — спросил Ричард, указывая на рисунок иглы.

— А эту деталь мы закажем в городе у ювелиров, — объяснил я. — Кузнец не справится, слишком тонкая работа, а ювелиры, думаю, смогут. Причём нужно будет заказать несколько штук, на случай поломки или затупления.

Ричард всё это время слегка с недоверием смотрел на то, что я рисую, но прям в штыки не воспринимал. Помнил, наверное, что фокус с эфиром очень даже удался, и это сильно пошатнуло его скептицизм относительно моих «странных» идей.

— А как мы будем физраствор делать, Егор Андреевич? — спросил он, всё ещё обдумывая увиденное.

Я же говорю:

— Так никакого секрета здесь нет. Берём чайную ложку чистой соли, растворяем в литре тёплой прокипячённой воды. Важно, чтобы вода была чистой, без примесей, и соль — хорошего качества, без грязи.

— И что, прямо вот это вот можно будет в вену человеку вводить? — в голосе Ричарда слышалось сомнение, смешанное с восхищением.

— Да, Ричард, можно, и поверь, это очень действенный способ, — уверенно ответил я. — Главное — соблюдать чистоту при приготовлении раствора и во время процедуры. Руки мыть с мылом, инструменты кипятить перед использованием, кожу в месте укола протирать спиртом или крепкой настойкой.

Ричард задумался, почёсывая подбородок.

— Знаете, Егор Андреевич, — произнёс он после минутного молчания, — это звучит почти невероятно. Но… после того, как я увидел действие эфира, я готов поверить, что и это может сработать.

Глава 3

Несколько дней я ходил задумчивый, погружённый в свои мысли настолько, что даже Машенька начала беспокоиться. Однажды вечером, после ужина, она осторожно коснулась моего плеча:

— Егорушка, что-то случилось? Ты всё ходишь, будто туча грозовая, и даже к супу сегодня почти не притронулся.

Я улыбнулся, взяв её руку в свою:

— Ничего дурного, Машенька. Просто обдумываю одну задачу… весьма непростую.

И действительно, мысли мои были заняты важным делом. Я несколько дней обдумывал, как же получить энергию, чтоб можно было и зимой заниматься заготовкой досок, и станок токарный сделать, и вентилятор чтоб в кузне работал, и можно было даже пресс соорудить для ковки металла.

Проблема состояла в том, что на зиму колесо водяное нужно снимать — лёд мог поломать всю конструкцию. А без него вся наша работа останавливалась до весны.

Вопрос был один — где взять энергию в холодное время года?

Я перебирал в уме различные варианты: ветряк построить? Но зимой часто бывает безветренно, да и механизм сложный, требует умелых рук и точных расчётов. Может, использовать лошадей? Но это значит, что им целый день ходить кругами.

И вот однажды, когда я прогуливался вдоль реки, наблюдая, как по воде плывут золотистые осенние листья, меня осенило. Я остановился так резко, что сопровождавший меня Митяй чуть не налетел на меня сзади.

— Чего встали-то, Егор Андреевич? — удивился он.

А я смотрел на быстрое течение реки и думал о том, что она продолжает нести свои воды даже когда сверху покроется льдом. Вода не останавливается! Она течёт и подо льдом, с той же силой, что и летом.

— Митяй, — сказал я, повернувшись к нему, — а что, если мы поставим колесо не на поверхности, а под водой? Под самым льдом?

Митяй почесал затылок, недоумевая:

— Как же его под лёд-то поставить? Да и не колесо нужно, а…

— А что-то вроде пропеллера, — закончил я за него, рисуя в воздухе воображаемую конструкцию. — С лопастями, как у мельницы, только поменьше и покрепче. И поставить их не вертикально, а под углом, чтобы вода, ударяясь о них, заставляла вращаться ось. Турбина! — я хлопнул его по плечу. — Идём скорее в деревню, нужно обсудить это с мужиками и начать готовиться.

Весь октябрь мы работали над нашим новым изобретением. Я собрал всех умельцев деревни — Семёна, Петьку, Захара, Илью, Митяя, Прохора, Ивана.

Мы расположились в большом амбаре, где я расстелил на столе лист бумаги и начертил примерную схему того, что задумал.

— Смотрите, — говорил я, водя углём по бумаге, — вот река, сверху лёд. А вот здесь, под льдом, мы устанавливаем турбину — это ось с лопастями, которые под действием движущейся воды будут вращаться.

— А из чего лопасти делать будем? — спросил Семён. — Железа у нас не столько, чтоб целую турбину ковать.

— Из дерева, — ответил я. — Из крепкого дуба или лиственницы. А вот ось непременно железная должна быть, тут уж придётся постараться, — я многозначительно посмотрел на Петьку.

Он кивнул, прикидывая в уме объём работы:

— Осилим. Только придумать как ось смазывать, иначе деревянные гнёзда быстро сотрутся.

Мы обсуждали детали конструкции до глубокой ночи. Илья предложил сделать лопасти не плоскими, а изогнутыми, как крыло птицы, чтобы они лучше улавливали силу потока. Семён подсказал, как можно усилить конструкцию, используя железные обручи, которые стягивали бы деревянные части.

На следующий день мы приступили к работе. Выбрали на реке место, где течение было самым быстрым, но при этом не слишком бурным — в стремнине могло сорвать всю конструкцию, а в тихой заводи не хватит силы для вращения. Помимо этого, я уточнил у Ильи в каком месте остается всегда глубоко, чтоб наша турбина оставалась под водой, даже когда река осенью мелеет.

Илья с помощниками занялся изготовлением лопастей. Он взял для этого крепкую лиственницу — дерево прочное, не гниёт в воде и хорошо поддаётся обработке. Каждую лопасть тщательно вырезали, придавая ей форму, напоминающую крыло птицы — слегка изогнутую, с одной стороны выпуклую, с другой вогнутую.

— Вот так она будет лучше ловить силу воды, — объяснял я, рассматривая готовую лопасть. — Вода будет обтекать её и создавать давление, которое заставит вращаться всю конструкцию.

Петька тем временем трудился в кузнице над осью. Это была самая ответственная часть работы — ось должна была быть прочной, идеально прямой и достаточно длинной, чтобы к ней присоединить кривошип.

— Такое дело с одного раза не сделаешь, — пыхтел Петька, вытирая пот со лба, пока его помощник крутил велосипед. — Нужно несколько прутьев сковать вместе, чтоб прочно было.

Я не отходил от кузницы, наблюдая за работой и давая советы. Раскалённое железо шипело, когда его опускали в воду, пар клубами поднимался к потолку, а мощные удары молота слышались аж в деревне.

Через три дня основные части были готовы, и мы приступили к сборке. Недалеко от берега реки соорудили специальный помост, как раз там, где будет размещена турбина. На нем устанавливали и налаживали конструкцию перед тем, как опустить под воду. При чем сделали его на высоте нашего моста, чтоб когда по весне вода поднимется — конструкция была над водой.

Восемь лопастей крепились к ступице — деревянному диску, укреплённому железными обручами. Каждая лопасть устанавливалась под тщательно выставленным углом к потоку воды, чтобы максимально использовать его силу.

— Всё как у мельничного колеса, только наоборот, — объяснял я мужикам, которые с интересом наблюдали за сборкой. — Там вода падает сверху и вращает колесо силой своей тяжести, а здесь она течёт горизонтально и вращает турбину силой своего движения.

— В любом случае нужен кривошип, — воскликнул Петька.

— Верно, — кивнул я. — Кривошипно-шатунный механизм. Он преобразует вращение в движение вверх-вниз или взад-вперёд.

С этим механизмом мы уже сталкивались с Петькой, когда делали кривошип для водяного колеса. Он сразу взялся за дело, взяв себе помощников из мужиков.

— Здесь разместим компрессор, — объяснял я, показывая на площадку. — Вал от турбины через кривошип будет подниматься и опускаться из воды и передавать движение.

Петька задумчиво почесал затылок:

— А как же лёд зимой? Не повредит механизм?

— Об этом я уже подумал, — ответил я. — Вокруг вала и всех подводных частей соорудим защитный короб из бревен — так, как вы укрепляли опоры на мосту, чтоб лед не снес по весне. Внутри оставим немного пространства. Зимой будем поддерживать там незамерзающую полынью, подавая тёплый воздух по отдельной трубке прямо из кузницы. Можно даже поставить небольшую печурку на площадке, чтобы греть вокруг механизма. Но это если будут совсем лютые морозы.

Мужики одобрительно загудели.

— А из чего трубы делать будем? — спросил один из помощников. — Чтобы воздух подавать на берега?

Я задумался на минуту:

— У нас два варианта. Первый — обожжённая глина. Сделаем трубы как керамические сосуды, только длинные, и соединим их между собой. Обмажем стыки глиной с известью для герметичности.

— Глина может треснуть от мороза, — заметил кто-то из мужиков.

— Верно. Поэтому второй вариант — кожаные трубы. Возьмём шкуры, выделаем их особым образом, чтобы были эластичными, но прочными. Сошьём в трубы, а швы пропитаем смолой или воском. Кожа выдержит и холод, и перепады давления.

— А может, и так и этак? — предложил Петька. — На ровных участках — глиняные, они прочнее, а где поворот какой — кожаные, они гибкие и мороза не будут бояться.

— Отличная мысль! — похвалил я. — Так и сделаем.

Работа закипела. Кривошип присоединили к валу турбины таким образом, чтобы он выходил над поверхностью воды и соединялся с системой рычагов на площадке. Петька разработал остроумную систему защиты подводной части от льда: мы обложили её срубом из толстых брёвен, оставив внутри просторную камеру. В эту камеру можно было подавать тёплый воздух через специально оставленное окошко, чтобы предотвратить образование льда вокруг движущихся частей.

На самой площадке я решил создать традиционную, но усовершенствованную систему мехов. Ведь именно мехи тысячелетиями служили кузнецам верой и правдой, позволяя раздувать пламя до невероятных температур.

Первым делом мы подготовили основу для мехов — прочные деревянные рамы из дуба, скреплённые металлическими заклёпками и хорошо просмоленные. Для каждого меха требовалось две створки, между которыми натягивалась кожа. Её пришлось сшивать особым способом — двойным швом с промежуточной прокладкой из пропитанного воском льняного шнура. Такое решение гарантировало полную герметичность соединения. Края кожи крепились к деревянным створкам с помощью тонких металлических планок и множества маленьких гвоздей, между которыми расстояние не превышало полусантиметра. Для дополнительной герметизации стык между кожей и деревом промазали смесью из пчелиного воска, животного жира и тонко измельчённого древесного угля.

Мы создали систему из шести больших мехов, установленных попарно. Каждая пара работала в противофазе: когда один мех наполнялся воздухом, другой выдавливал его в общий коллектор. Это обеспечивало непрерывный поток воздуха без резких пульсаций, что было важно для стабильной подачи воздуха и дальнейшего его сжатия.

Механизм приведения мехов в движение представлял собой сложную систему рычагов, шарниров и эксцентриков. Основной привод осуществлялся от кривошипа установленного на валу турбины, а далее через систему шестерён, позволявшую регулировать скорость и амплитуду движения. Для случаев, когда водяной поток ослабевал или требовалось техническое обслуживание турбины, мы предусмотрели возможность остановки и даже ручного привода — длинные рычаги с противовесами, которые мог приводить в движение человек.

Каждый мех имел клапанную систему, которая определяла направление движения воздуха. Впускные клапаны располагались в верхней створке и открывались при расширении меха, позволяя воздуху заполнить внутреннее пространство. Клапаны представляли собой кожаные лепестки, закреплённые только с одной стороны. При сжатии меха давление воздуха плотно прижимало эти лепестки к отверстиям, закрывая путь для выхода воздуха обратно. Вместо этого воздух устремлялся через выпускные отверстия в нижней створке, снабжённые аналогичными, но противоположно направленными клапанами, которые открывались только для выхода воздуха, но не позволяли ему вернуться обратно.

От каждого меха воздух поступал в промежуточный коллектор, выполненный из гладко отполированного дерева большого диаметра. Внутри коллектора мы установили систему перегородок, которые гасили пульсации потока и выравнивали давление. Из коллектора уже шла основная труба.

Особое внимание мы уделили герметичности всех соединений. Каждый стык, каждая точка крепления проверялись многократно. Для проверки герметичности мы использовали простой, но эффективный способ — намыливали поверхность вокруг соединений и наблюдали, не появляются ли пузыри при работе системы. Малейшее подозрение на утечку — и соединение перебиралось заново.

Система управления мехами позволяла точно регулировать интенсивность подачи воздуха. Мы установили заслонки с рычагами управления, которые могли изменять проходное сечение магистральной трубы от полностью открытого до практически закрытого положения. Кроме того, регулировка могла осуществляться изменением скорости движения мехов через систему передач от механизма звездочек.

Для предотвращения возгорания деревянных частей мехов вблизи горна мы применили несколько защитных мер. Последний участок воздуховода был выполнен исключительно из металла, с двойными стенками и воздушной прослойкой между ними для теплоизоляции. Кроме того, мы установили несколько водяных резервуаров, из которых постоянно капала вода на наиболее подверженные нагреву участки конструкции.

От коллектора трубы меньшего диаметра расходились на разные берега реки. Одна шла к кузнице, вторая к лесопилке. Эти трубы были изготовлены из обожжённой глины, тщательно высушенной и максимально отполированной для уменьшения сопротивления потоку воздуха. Соединения между трубами выполнялись с использованием манжет из мягкой кожи, пропитанной смолой. Такое решение позволяло компенсировать температурные расширения.

В кузнице на конце трубы установили индивидуальный регулятор потока — конические заслонки, которыми кузнец мог управлять ногой через систему педалей и тросов. Это позволяло контролировать интенсивность горения, не отрываясь от работы и не выпуская из рук инструмент или заготовку.

Для защиты от непогоды над всей системой мехов и труб мы возвели навесы из тщательно подогнанных друг к другу досок, покрытых сверху несколькими слоями просмолённой ткани. Такое укрытие надёжно защищало механизмы и кожаные детали от дождя и снега, продлевая срок их службы.

Когда система была полностью собрана, мы провели испытания, постепенно увеличивая скорость работы мехов. Зрелище было впечатляющим — огромные кожаные полотнища ритмично вздымались и опадали, словно дышало какое-то гигантское существо. Воздух с шумом устремлялся по трубам, а пламя в горне отзывалось, разгораясь до ослепительно белого цвета.

Наша система мехов стала сердцем всей кузницы — мощным, надёжным, способным работать непрерывно на протяжении многих часов. Её ритмичный гул и характерные вздохи стали неотъемлемой частью звукового ландшафта нашей мастерской.

— Позже, на каждом берегу поставим приёмные станции, — объяснял я план дальнейших действий. — Там будем сжимать воздух, который будет поступать в накопители, а оттуда уже на механизмы, которые преобразуют давление обратно в механическую энергию.

Следующие дни мы занимались наладкой системы, перепроверяли все крепления и соединения. Вроде всё было сделано хорошо. В итоге, часть того, что было запланировано — сделали. Но это действительно была лишь часть.

Если для поддува достаточно было передавать просто поток воздуха, то для лесопилки требовалась более сложная система. Поэтому мы перекрыли заслонками подачу воздуха в сторону берега где была лесопилка. Дальнейшей переработкой механизма каретки решили заняться позже.

В начале ноября ударили первые серьёзные морозы, и река начала покрываться льдом. Мы с тревогой наблюдали за тем, как ледяная корка постепенно затягивает поверхность воды, приближаясь к месту, где была установлена турбина.

— Не остановится ли она? — беспокоился Петька, глядя на замерзающую реку.

— Не должна, — ответил я, хотя и сам немного волновался. — Течение подо льдом остаётся сильным. Лишь бы где от кривошипа идет вверх не прихватило.

И действительно, даже когда река полностью покрылась льдом, маховик продолжал размеренно вращаться, передавая движение на все подключённые механизмы.

— Вот теперь мы и зимой будем с работой, — довольно говорил Семён, наблюдая, как воздух ровно раздувает горн. — Не придётся постоянно крутить велосипед или сидеть сложа руки, в ожидании весны.

А я же думал о том, что сколько же теперь можно создать различных инструментов, которые могли бы работать от сжатого воздуха.

Каждый вечер, когда я возвращался с Быстрянки домой, Машкенька уже ждала меня у калитки. Она как-то особенно чувствовала время моего прихода — будто внутренние часы её подсказывали точный момент появления моей усталой фигуры на дороге. В её глазах я всегда видел то, что помогало пережить самые тяжёлые дни — понимание, которое не требовало слов.

— Ты опять заработался, наверное и не обедал даже, — говорила она, качая головой, но в этой простой фразе не было упрёка, только забота.

— Нужно съездить в город, — сказал я как-то, разглядывая почти готовый механизм. В нём не хватало всего двух деталей, но без них вся конструкция оставалась лишь красивой, но бесполезной игрушкой. — И ещё нужно заглянуть к ювелиру. Митяй говорил что шприц у него получился — нужно объяснить как иглы делать.

Машенька кивнула, даже не спрашивая, когда я вернусь. Знала, что город заберёт меня минимум на неделю. Если бы она только знала, как окажется права.

Глава 4

Долго думал каким составом ехать в город. С одной стороны можно было съездить верхом — день туда, день там и день обратно. С другой… Если подумать о том, чтоб закупиться, то можно было бы привезти мяса — неплохая мысль. Да и вообще, много чего полезного привезти можно было бы.

Ходил я по двору, размышляя и прикидывая все возможные варианты. У калитки стоял Захар, подтягивая подпругу у своего коня, и время от времени бросал на меня вопросительные взгляды. Видно было, что ему не терпится узнать, как мы поедем и кто отправится в город.

Пока размышлял, вспомнил, что Игорь Савельевич последний раз был ещё почти месяц назад — как раз перед тем, как зарядили затяжные дожди в начале октября. С этой переделкой на лесопилке все так завертелось, что его визит прошел практически незаметно. Тот, как обычно, забрал партию досок, стекло, а нам привез муки, мёда да металла листового. Ах да, ещё же привез три корпуса для буржуек! Но ими заниматься было абсолютно некогда, оставили на потом, хотя Петька и крутился вокруг них, расспрашивая, что да как и для чего. Но я отмахнулся, мол, потом, когда время свободное появится.

— Ну что, Егор Андреевич, — отвлекая меня от мыслей, окликнул Захар, — определились уже? А то день короткий сейчас, осенний. Если выезжать, так пораньше надо бы.

Я остановился, посмотрел на небо, затянутое низкими серыми тучами, и решительно кивнул:

— Вот что, Захар. Так и быть — поедем вдвоем верхом, налегке. Так быстрее доберемся, к вечеру уже в городе будем. А Фома с Семёном да Григорием пусть на двух телегах едут следом. Они же повезут стекло, бутылки и фарфор на продажу.

— Хорошая мысль, — одобрительно кивнул Захар. — Когда отправляемся?

— Завтра на рассвете, — ответил я. — Передай мужикам, чтоб готовились. Да пусть возьмут с собой провизии на три дня минимум. Мало ли как дорога сложится.

Захар козырнул по-военному и отправился выполнять поручение, а я пошел в дом, где Машенька уже собирала мне котомку в дорогу.

— Долго тебя не будет? — спросила она, складывая в холщовый мешок чистое бельё и рубахи.

— Дня три, — ответил я, присаживаясь к столу. — Мы с Захаром верхом поедем, а Фома с ребятами на телегах следом. Им-то точно дольше придется в пути быть.

Машенька кивнула, продолжая собирать вещи:

— Я тебе хлеба свежего напеку, сала отрежу. Мёду в бутылку налью. Да яблок моченых в тряпицу заверну. Чтоб не голодный был.

На следующее утро, когда ещё только-только начало светать, мы были уже на ногах. Воздух был морозный, свежий, от дыхания поднимался пар. Наши кони переминались с ноги на ногу, пофыркивая и выпуская из ноздрей облака пара.

В город с собой я взял шприцы, которые Митяй таки сделал — выдул из стекла. Я несколько раз возвращал его поделки, подправляя то одно, то другое, пока в итоге не получилось именно то, что мне нужно было. Ну и настроил его на то, чтоб у того получались в дальнейшем одинаковые — это было самое сложное, но стандартизация должна была быть — по-другому тут никак.

Аккуратно завернув стеклянные изделия в мягкую ткань и уложив их в кожаную сумку, я перекинул её через плечо. Шприцы нужно было доставить целыми, чтобы показать ювелиру, как делать иглы.

К нам подъехали Фома с остальными мужиками — две телеги уже были загружены товаром, тщательно укрытым от дождя и снега промасленной холстиной. Семён восседал на своем гнедом, держа поводья крепкой рукой.

— Ну что, с Богом? — сказал Фома, поправляя шапку. — Едем, что ли?

— С Богом, — кивнул я.

Мы выехали из Уваровки ещё затемно. Небо постепенно светлело, и когда мы добрались до окраины, уже можно было различить дорогу. Дорога была замерзшей и твердой, как камень — недавние дожди сменились морозами, и грязь превратилась в неровные колдобины, которые теперь были твёрдыми, как гранит.

Кони осторожно ступали по этим застывшим колеям, время от времени оскальзываясь на обледенелых участках. Мы ехали не спеша, давая возможность телегам не отставать слишком сильно.

Когда мы доехали до леса, за которым скрылась наша Уваровка, я повернулся к Захару:

— Ну что, теперь можно и побыстрее. Нам бы засветло в город попасть.

Захар кивнул и подмигнул мне с лихим видом:

— Устроим скачки, Егор Андреевич?

— Не скачки, а умеренную рысь, — уточнил я строго. — Нечего лошадей зря гонять, им ещё обратный путь предстоит.

Мы пришпорили коней, оставив Фому с мужиками на двух телегах и верхового Семёна, сами же вырвались вперед, чтоб засветло оказаться в городе. Мужики приедут только завтра — телеги двигались гораздо медленнее, особенно по такой дороге.

Солнце поднималось всё выше, но его свет едва пробивался сквозь плотные облака, затянувшие всё небо от горизонта до горизонта. Воздух был прозрачным и холодным, обжигал лицо, словно невидимыми иголочками. Я поднял воротник кафтана повыше, защищая шею от пронизывающего ветра.

Дорога петляла между холмами, то уходя в лес, то выныривая на открытые поля, уже укрытые первым робким снежком. Вдали виднелись деревеньки — маленькие островки жилья среди бескрайних просторов. Из труб поднимался дым — прямыми столбами, что свидетельствовало о морозной погоде.

По мере приближения к городу дорога становилась оживлённее. Навстречу попадались торговцы, возвращающиеся с ярмарки, крестьяне с телегами, груженными овощами и зерном, дворяне верхом. Все спешили завершить свои дела до наступления темноты.

— Вот и добрались, — сказал Захар, указывая рукой вперёд.

Я кивнул, подгоняя коня. До ворот оставалось совсем немного, и мы устремились вперёд.

Въехав в город, мы направились к постоялому двору, где уже останавливались до этого. Хозяин, завидев нас издалека, приветливо махнул рукой — узнал старых постояльцев. Я же, не теряя ни минуты, соскочил с коня прямо у крыльца, даже не дождавшись полной остановки. Бросил поводья Захару и торопливо произнёс:

— Заселяй нас, а я, пока не поздно, побегу к ювелиру. Встретимся позже.

Захар лишь кивнул. В его глазах мелькнула тень любопытства, но он не стал задавать вопросов — знал, что всему своё время.

Я же, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился вглубь города. Улицы были полны народу — торговцы громко зазывали покупателей, дети носились между прохожими, а телеги, гружённые товаром, медленно двигались от торговой площади. Пробежав несколько улиц, я наконец увидел ту самую лавку, которую приметил в прошлое посещение города. Маленькая, неприметная с виду, но я знал, что за этой скромной вывеской таится именно то, что мне нужно.

Дверь скрипнула, возвещая о новом посетителе, и я вошёл внутрь. Прилавок был завален различными инструментами и заготовками. За ним сидел мужчина лет сорока пяти — худощавый, с глубокими морщинами на лбу. Он что-то усиленно делал под лучиной, склонившись так низко, что казалось, будто его нос вот-вот коснётся работы. На моё появление он никак не отреагировал, продолжая своё занятие.

— Добрый день! — громко поздоровался я, стараясь перекрыть звуки его работы.

— И вам не хворать, — ответил мужик, не поднимая головы, полностью поглощённый своим делом. — Одну минутку, — сказал он, продолжая что-то ковырять.

Я слышал небольшой скрежет металла — тонкий, почти мелодичный звук, словно ювелир извлекал из своего инструмента не просто работу, а музыку мастерства. Но это всё быстро закончилось. Мужчина, отложив все инструменты в сторону, наконец поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза, немного уставшие, но внимательные, окинули меня оценивающим взглядом.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, вытирая руки о передник, испещрённый мелкими пятнами и царапинами — свидетельствами многолетнего труда.

— Мне нужна игла, — сразу перешёл я к делу.

Ювелир слегка нахмурился и махнул рукой в сторону.

— Дак это вам не ко мне, это вон к кузнецу или к торговцам на площади, — сказал он с легким раздражением человека, чьё время потратили зря.

— Нет, — поспешил я его остановить, — мне нужна игла полая внутри, вот такой формы.

Я достал лист бумаги, свёрнутый вчетверо, и развернул его на прилавке, показывая ему зарисованную иглу. Чертёж я сделал еще дома, пытаясь воспроизвести по памяти то, что когда-то видел в другой жизни.

Ювелир взял лист, поднёс ближе к глазам, изучая каждую линию с профессиональной тщательностью. Его взгляд заметно изменился — теперь в нём появился интерес, искра любопытства мастера, столкнувшегося с необычной задачей.

— Понятно, — медленно произнёс он, поглаживая подбородок.

— Это в масштабе увеличенное раз в пять… Мне нужна именно такая, — я достал из сумки один из шприцов, который сделал Митяй и положил рядом с рисунком, — чтобы она плотно вошла на вот этот выступ.

Ювелир взял в руку шприц, повертел его, изучая конструкцию. Его брови поднимались всё выше и выше, а в глазах читалось смесь удивления и профессионального интереса.

— А из чего нужно сделать? — спросил он, всё ещё не отрывая взгляда от шприца.

— Из хорошей стали, — ответил я, — кончик должен быть острым, как шило, чтобы легко входил.

Ювелир положил шприц на прилавок и пристально посмотрел на меня. В его взгляде читалось уже не просто любопытство, а настоящее недоумение.

— А позвольте полюбопытствовать, зачем вам такая диковинка? Иглы для шитья, признаться честно, я делал, а вот такую, чтобы сквозная… — он покачал головой, — сложно, дорого вам получится.

Я на мгновение задумался, стоит ли открывать ему истинное предназначение этого инструмента. Решил сказать часть правды.

— Она должна не нитку проводить, а жидкость, — объяснил я, понизив голос, словно делясь секретом. — Эта игла может спасти не одну жизнь.

Ювелир приподнял бровь, не совсем понимая, что я задумал. Его взгляд стал ещё более внимательным, словно он пытался прочитать в моих глазах то, что я не договаривал.

— Я потом покрою её серебром, чтобы не ржавела, — тихонько добавил я, словно это должно было всё объяснить.

— Серебром? — удивился ювелир, его брови взлетели ещё выше. — Простую сталь покроете серебром? Даже не спрашиваю как вы это сделаете, но скажу, что проще сразу из серебра сделать.

Я покачал головой.

— Понимаете, серебро — металл мягкий, кончик погнётся и быстро затупится. Сталь же крепкая. А серебром покрыть сверху, только очень тонким слоем… — я помолчал немного, — есть у меня один способ, — тихо добавил я.

Эта часть была правдой — серебро обладало свойствами, которые были необходимы для моего замысла, но прочность стали была не менее важна. Ювелир же ещё раз внимательно посмотрел схему, затем снова взял шприц, покрутил его в руках, словно взвешивая сложность задачи.

— Сделаю, — наконец сказал он, и я почувствовал, как камень упал с моей души. — Завтра до обеда будет готово.

— Мне штуки три нужно, — тут же добавил я, пока он не передумал.

Мастер задумался, мысленно пересчитывая время и материалы.

— Тогда до вечера, — поправил он себя, — не раньше.

— По рукам! — я протянул ему руку, которую он после секундного колебания пожал.

Его рукопожатие было крепким — как у человека, привыкшего держать слово.

— И что, даже не спросите, сколько это будет стоить? — удивился ювелир, когда я уже собирался уходить.

Я обернулся:

— Думаю, не обманете, — подмигнул я ему, развернулся и вышел из лавки.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул. Первый шаг сделан. Если всё пойдёт по плану, то скоро у меня будет то, что может изменить многое. Я не был уверен, поймёт ли ювелир истинное предназначение этих игл, но это не имело значения. Главное, что он согласился их сделать.

***

В уютном и теплом кабинете Ивана Дмитриевича разгорались нешуточные события. Высокий долговязый мужчина в тёмном сюртуке стоял напротив хозяина кабинета и буравил того взглядом, так, что любой другой бы стушевался и искал в какой бы угол забиться. Иван Дмитриевич же открыто смотрел в глаза собеседника, но при этом было видно, что его визави имеет гораздо больший вес, чем сам Иван Дмитриевич.

Свет от лучин, золотил пылинки в воздухе и подчёркивал напряжение, висевшее между мужчинами. На столе в беспорядке лежали бумаги, чернильница с пером и фарфоровая кружка с недопитым чаем, который уже остыл и покрылся тонкой плёнкой.

— Рассказывай, — спустя недолгие гляделки сказал мужчина, нарушив тишину, словно разбивая хрупкое стекло.

— Так что рассказывать-то? — Иван Дмитриевич вздохнул, как человек, вынужденный повторять давно известную историю.

— Всё сначала, — процедил долговязый, бросив на стол тонкую папку с бумагами, — и ничего не упускай.

Иван Дмитриевич прошёлся по кабинету, словно собираясь с мыслями, пальцы его нервно крутили пуговицу.

— Староста соседней деревни от Уваровки, послал племянника в город что-то там прикупить.

— Что прикупить?

— Это неважно, — он махнул рукой, отметая незначительные детали. — На обратном пути на них напала шайка бандитов. Двоих человек убили, а племянника тоже думали, что убили, да только выжил тот и непонятно как добрался до деревни.

Долговязый скривил тонкие губы, будто услышал что-то неприятное.

— Там уже все думали, что помрёт, — продолжал Иван Дмитриевич, присаживаясь на край стола, — а староста возьми да приди к Егору Андреевичу. А тот, недолго думая, со своим англичанином — он, кстати, неплохой лекарь, я навёл справки — военный, полевой. Вот они приехали к нему, а потом Егор Андреевич сделал какую-то жидкость, которая ввела раненого, замечу, смертельно раненного, в глубокий сон, да так, что его этот англичанин смог разрезать, вытащить все осколки рёбер изнутри. Насколько я знаю, зашил лёгкое, вправил выбитый из плеча сустав, потом все зашил. И только после этого парень проснулся. Его отпаивали какими-то отварами, что он смог перенести… Вы можете себе представить, какую боль?

Долговязый посмотрел на Ивана Дмитриевича так, словно тот был насекомым под стеклом.

— Вань, ты понимаешь, что нам просто нужна эта жидкость? — в его голосе прозвучали нотки стали.

— Понимаю, — тихо ответил Иван Дмитриевич, отводя взгляд к окну.

— Тогда почему она до сих пор не у нас? — долговязый постучал пальцами по столу, и этот звук отдавался в тишине кабинета, как удары молотка.

Иван Дмитриевич сжал руки в кулаки, так что побелели костяшки пальцев.

— Информацию об этой операции мне доложили буквально позавчера. И, насколько я знаю, только сегодня вы прибыли в Тулу.

Долговязый подошёл вплотную к Ивану Дмитриевичу, нависая над ним, как грозовая туча.

— Так почему ты ещё здесь? Почему тут стою я, а не этот Егор Воронцов? — его голос упал до шёпота, но от этого стал ещё страшнее. — Тащи его сюда! В допросную, в пыточную, и чтоб мы знали этот рецепт!

Иван Дмитриевич покачал головой, медленно, словно размышляя, сколько ему осталось жить после таких слов.

— Вы знаете, он сюда не приедет, — произнёс он с неожиданным спокойствием. — Уже пробовал. Нужно ехать к нему. Слишком горд. Да и опаслив.

Долговязый расхохотался, но смех его был подобен скрежету металла по стеклу.

— Опаслив? Да что он может против воли государевой? Против Тайной канцелярии? — он понизил голос до свистящего шёпота. — Я сказал — делайте, что хотите, но нужна эта жидкость.

Последние слова прозвучали как приговор. Иван Дмитриевич побледнел, понимая, что если Егор Воронцов не захочет делиться рецептом, то он его не получит.

Пока долговязый раздражённо расхаживал по кабинету, Иван Дмитриевич подошёл к окну и выглянул из него. Солнечный свет, пробившийся в этот самый миг сквозь серые облака, на мгновение ослепил его, и он прищурился, вглядываясь в фигуры прохожих на улице. И вдруг замер, не веря своим глазам. По мощёной дороге, словно материализовавшись из его мыслей, шёл не кто иной, как сам Егор Андреевич Воронцов.

— На ловца и зверь бежит, — пробормотал Иван Дмитриевич.