Воронцов. Перезагрузка. Книга 5

Глава 1

— Лялька, у нас будет скоро Егорушка, наследник твой.

Я аж дар речи потерял. Сердце забилось часто-часто, в голове промелькнула тысяча мыслей сразу. Наследник? Ребёнок? Эти простые слова вдруг обрели какое-то новое, глубинное значение, словно до этого момента я не до конца понимал, что они означают.

Время словно замерло, растянулось, как тягучий мёд. Звуки потонули в странной гулкой тишине, и даже потрескивание углей в печи отдалилось, стало приглушённым, будто доносилось откуда-то из другого мира. Я чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как немеют кончики пальцев, как перехватывает дыхание.

А потом накатила волна — тёплая, мощная, захлестнувшая с головой. Радость — такая яркая и чистая, что на миг ослепила. Я — отец! У меня будет сын или дочь! Моя кровь, моя плоть, моё продолжение в этом мире. Человек, который понесёт частичку меня дальше сквозь время.

Эта мысль отозвалась внутри чем-то древним, первобытным — инстинктом продолжения рода, желанием оставить след, не исчезнуть бесследно. И одновременно с этим пришло осознание огромной ответственности — ведь теперь я буду отвечать не только за себя, но и за новую жизнь, которая только-только начала формироваться.

Странно, но в тот момент я особенно остро ощутил связь с родителями — своими, оставшимися где-то там, в будущем, которое для меня стало недостижимым прошлым. Я вспомнил, как отец учил меня кататься на велосипеде, как мама прикладывала холодный компресс к разбитой коленке. Сколько терпения, любви, заботы они вложили в меня! И теперь мой черёд — передать эту любовь дальше, своему ребёнку.

В груди разлилось тепло, которое постепенно заполняло всё тело, достигая самых кончиков пальцев. Казалось, я физически ощущаю, как что-то меняется внутри, словно включился какой-то новый механизм, о существовании которого я раньше не подозревал. Это было странное, но удивительно приятное чувство — словно я наконец-то нашёл недостающую часть себя.

Глаза защипало от непрошеных слёз. Я моргнул, пытаясь сдержать их, но они всё равно навернулись — светлые слёзы радости, которых не нужно стыдиться. В конце концов, я был далеко не первым мужчиной, которого известие о будущем отцовстве довело до слёз.

Я смотрел на Машку — на её лицо, освещённое отблесками огня, на её глаза, в которых читалось ожидание, надежда, волнение. Она была невероятно красивой, какой-то особенной, светящейся изнутри. Мать моего ребёнка… Эти слова звучали в сознании как величайшая драгоценность, как самый важный титул, который только может носить женщина.

Обняв Машку, я прижал её к себе так крепко, что она тихонько охнула. Уткнулся лицом в её волосы, поцеловал в макушку, в висок, в щёку — не страстно, а нежно, с каким-то благоговением.

— Ты у меня чудо, — прошептал я, с трудом справляясь с дрожащим от волнения голосом. — Наследник — это здорово.

Она улыбнулась — так светло и радостно, что вся изба словно наполнилась солнечным светом, хотя за окном давно стояла ночь.

— Бабка Марфа говорит, сын будет, — сказала Машка, положив руку на свой ещё плоский живот. — Сердце у меня стучит по-особому, да и снится мне всё больше рыба — к сыну примета.

Я улыбнулся — в моём времени были УЗИ и анализы, позволяющие узнать пол ребёнка задолго до рождения. Но здесь, в девятнадцатом веке люди полагались на приметы, сны, народные поверья. И кто знает, может, в них и правда была своя мудрость, недоступная современной науке?

Заметив в руке Машки бокал с наливкой, я осторожно взял его и отставил в сторону.

— А вот этого, солнышко моё, теперь тебе уже нельзя, — сказал мягко, но твёрдо.

Машка, надув губки, с недоумением посмотрела на меня:

— А почему наливку нельзя? — спросила она с лёгкой обидой в голосе. — Она же вкусная. Я всего чуток…

В её голосе звучало искреннее недоумение. Конечно, откуда ей было знать о вреде алкоголя для плода? В этом времени женщины пили вино и до, и во время беременности, не видя в этом ничего дурного. Да и мужчины тоже не особо задумывались о таких вещах.

Я не стал читать лекцию о вреде алкоголя для беременных и для будущего ребёнка, но вкратце объяснил:

— Понимаешь, Машенька, ребенок сейчас растёт в твоём животике, питается тем же, что и ты, — начал я, подбирая простые и понятные слова. — Когда ты пьёшь наливку, она попадает и к нему. А ему это вредно — может вырасти слабеньким или больным.

Я взял её за руку, погладил по ладони:

— Представь, что ты даёшь наливку маленькому ребёночку. Разве стала бы ты такое делать?

Машка задумалась, и я увидел, как в её глазах появляется понимание. Она отрицательно покачала головой:

— Нет, конечно, — сказала она. — Дитя малое, куда ему вино? Вредно.

— Вот и для нашего ребенка это сейчас вредно, — мягко продолжил я. — Подождать нужно, пока не родится и не подрастёт. А пока лучше пить молоко, квас некрепкий, отвары ягодные — это и вкусно, и полезно.

Машка кивнула, принимая мои слова. Её рука непроизвольно коснулась живота — защитный жест, инстинктивный, материнский.

— А что ещё нельзя? — спросила она с беспокойством. — Чтобы дитя здоровым родилось?

Я задумался. С одной стороны, хотелось оградить её от всех возможных рисков, с другой — не хотелось пугать и перегружать информацией.

— Табак вреден, — сказал я. — Хотя ты и так не куришь. И пряности острые лучше поменьше. А так — ешь всё, что душа желает, только в меру.

Я было задумался о том, чтобы пересмотреть или составить правильный рацион питания для Машки. Да потом одёрнул себя — тут и так всё настолько свежее и натуральное, что ничего выдумывать не нужно. Овощи с грядки, мясо животных, выросших на вольном выпасе, молоко парное, мёд без разных добавлений, хлеб из муки грубого помола — о таком питании в моём времени можно было только мечтать. Никаких консервантов, красителей, усилителей вкуса, пестицидов, антибиотиков. Экологически чистые продукты в самом прямом смысле этого слова.

Единственное, что сказал:

— Чтобы берегла себя, нигде не переохлаждалась, чтоб босыми ногами на пол не вставала, да тяжести не поднимала.

Машка слушала внимательно, кивая каждому слову. Было видно, что она принимает мои наставления близко к сердцу.

Я задумался, прикидывая сроки. Если сейчас конец августа, и она только узнала о беременности… Значит, сейчас примерно второй месяц. Следовательно, роды придутся на конец апреля-май следующего года.

В это время уже тепло будет, но куда-то везти на поздних сроках — не самая лучшая затея, а вот приехать раньше — распутица будет. Нужно будет обдумать этот момент, чтобы всё сделать по уму.

Машка смотрела на меня выжидающе.

— Думаю когда первенец родится, — сказал я. — Весной, получается, когда уже тепло будет, цветы зацветут.

Она просияла:

— Ой, хорошо-то как! Весной рожать — самое то. И тепло уже, и зелень свежая, и молоко у коров жирное после первой травы.

Я улыбнулся её практичности. Конечно, она думает о том, что будет легче выхаживать новорождённого в тёплое время года, когда не нужно кутаться от холода, когда можно проветривать избу и выносить ребёнка на свежий воздух.

— А где рожать будем? — продолжала Машка. — Здесь, в деревне?

Этот вопрос был сложнее. Я всё ещё не мог решить, как лучше поступить. С одной стороны, в деревне всё привычно и знакомо, здесь у Машки есть поддержка других женщин. С другой — в городе больше возможностей получить медицинскую помощь, если что-то пойдёт не так.

— Бабка Марфа у Петькиной жены роды хорошо приняла, — сказал я вслух, размышляя, но с учётом всего я к этому относился скептически.

Конечно, у неё был опыт, но вот знаний о гигиене, о возможных осложнениях явно не хватало.

— Она опытная, — согласилась Машка. — И заговоры знает, и руки у неё лёгкие. Все бабы хвалят.

Я вздохнул. Как объяснить ей, что заговоры мало помогут, если начнётся кровотечение или если ребёнок пойдёт не так? Как рассказать о бактериях, о стерильности инструментов, о важности медицинского наблюдения?

— Марфа, конечно, знает своё дело, — осторожно начал я. — Но всё же хочется, чтобы всё прошло наилучшим образом. Может, в город поедем перед родами? Там всё-таки надежнее.

Машка задумалась, покусывая губу.

— А дорога? — спросила она с беспокойством. — Весной-то распутица, дороги развезёт…

Она была права. Весенняя распутица — настоящее стихийное бедствие. Дороги превращаются в грязевые реки, через которые не проехать ни на телеге, ни на санях. И это могло стать серьёзной проблемой.

— Если поедем, то раньше надо, — согласился я. — В конце зимы, пока дороги ещё крепкие.

Машка посмотрела на меня с сомнением:

— А как же хозяйство? На кого всё оставим?

Этот вопрос я ещё не обдумывал. Действительно, хозяйство у нас немалое да и дела на лесопилке тоже требуют внимания, особенно после зимы.

— Справимся, — уверенно сказал я, хотя сам ещё не знал, как именно. — Петька поможет с лесопилкой, Анфиса по хозяйству. Не навсегда же уедем — вернёмся, как окрепнете с малышом.

Машка кивнула, принимая мои слова. Доверие в её глазах тронуло меня до глубины души. Она верила, что я всё устрою наилучшим образом, что позабочусь о ней и о нашем ребёнке. И я поклялся себе, что оправдаю это доверие, чего бы мне это ни стоило.

Мы сидели у огня, обнявшись, и молчали, каждый думая о своём, но в то же время — об одном и том же: о маленькой жизни, которая теперь связывала нас крепче любых уз. О жизни, которая изменит всё, перевернёт наш мир, наполнит его новым смыслом.

За окном мелькнула падающая звезда, прочертив яркий след на тёмном небе. Говорят, если увидишь такую звезду, нужно загадать желание. Но в тот момент я понял, что все мои желания уже сбылись — они были здесь, в этой тихой избе, освещённой отблесками огня из печи, в этой женщине, прижимавшейся ко мне, в нашем будущем ребёнке, который уже рос под её сердцем.

И, может быть, именно для этого судьба и забросила меня сюда, в далёкий девятнадцатый век — чтобы я нашёл настоящее счастье, которое не смог бы обрести в своём времени?

Я поцеловал Машку в макушку и прошептал:

— Спасибо тебе. За всё спасибо.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза и улыбнулась такой светлой, такой чистой улыбкой, что сердце сжалось от нежности.

— И тебе спасибо, Егорушка, — прошептала она. — За то, что ты есть.

В печи догорали угли, бросая последние отблески света на стены. За окном уже стояла глубокая ночь. Но в моей душе разгорался новый, яркий огонь — огонь отцовства, который, я знал, будет греть и освещать мой путь до конца дней.

Глава 2

На следующий день, поздно к вечеру, приехали Фома с Захаром. Я как раз вернулся с лесопилки, когда услышал стук копыт и скрип колёс. Выйдя на дорогу, увидел знакомую телегу, запряжённую Ночкой.

Они прибыли без обоза, сами. Как только телега остановилась во дворе, я подошёл поприветствовать их.

— Доброго вечера, Егор Андреевич! — громко поздоровался Захар. — Прибыли, как и обещали.

Фома, спустился следом за Захаром с телеги, отряхивая дорожную пыль с кафтана.

— А где обоз? — спросил я, вглядываясь в сторону леса, куда уходила дорога.

— У тех были какие-то накладки, — ответил Захар, махнув рукой в сторону города. — Игорь Савельевич просил передать, что приедут где-то через пол седьмицы, как порешает свои дела.

Я кивнул, понимая, что задержки в делах — обычное дело. Но тут заметил, что приехали они не одни. С ними прибыло ещё двое мужиков примерно возраста Захара — крепкие, жилистые, с обветренными лицами людей, привыкших к походной жизни. Оба были одеты просто, но добротно, с той особой аккуратностью, которая выдаёт бывших военных.

Заметив мой взгляд, незнакомцы степенно поклонились, сняв шапки.

— Здравия желаем, барин, — произнёс один из них, чуть выступив вперёд. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать команды.

— Семён Ильич Краснов, бывший стрелецкий десятник, — представился он.

— Григорий Матвеевич Соколов, также из стрельцов, — добавил второй.

Захар, приосанившись, объяснил:

— Это мои служивые друзья, Егор Андреевич, с которыми я служил у князя и тоже вышли в отставку. Ещё крепкие и бодры, не сомневайтесь.

Он положил руку на плечо Семёна, с явной гордостью глядя на своих товарищей.

— Когда я им сказал, что служу у боярина Воронцова, и вкратце описал, как тут обстоят дела, они изъявили желание тоже пойти к вам на службу. С окладом как у Никифора и Пахома.

Я задумчиво потёр подбородок.

— Ну а если вы, Егор Андреевич, посчитаете, что много, то готовы и за меньшее, — произнёс Семён без тени разочарования в голосе. — В городе нас ничего не держит, семьями не обзавелись. А просто сидеть на пенсию и пропивать её в кабаках желания нет.

— Плюс ко всему, — добавил Захар, — рукастые они оба, руки из правильного места растут. С деревом управляются, как баба с тестом.

Фома, стоявший рядом, усмехнулся в бороду:

— Это правда, Егор Андреевич. По дороге колесо ослабло, так они его быстрее меня перебрали. Да так ладно, что даже я бы лучше не смог.

Я обвёл взглядом всю компанию. Люди, имеющие воинский опыт, да ещё и с навыками работы по дереву, могли бы стать ценным пополнением для Уваровки. К тому же, учитывая недавние события и всё растущее богатство деревни, лишняя защита не помешает.

Я кивнул и сказал:

— Пусть тогда пока в ангаре себе топчан сколотят, потому что размещать их негде. А сами пускай ставят домик небольшой, да на два входа или на один, как казарму, уж пусть как хотят, решают сами. Пусть считают, что добро на постройку я дал.

Лица новоприбывших просветлели. Они снова поклонились, на этот раз с явным облегчением и благодарностью.

— Спасибо, барин, не пожалеете, — произнёс Семён, а Григорий добавил:

— Послужим верой и правдой.

Захар удовлетворённо кивнул и сказал:

— В курс дела введу, где и у кого брать какой материал и инструмент.

Он кивнул мужикам в сторону ангара:

— В углу лежит инструмент, рядом доски. Осмотритесь там да сделайте себе топчаны, пока мы будем заниматься делами.

Семён и Григорий, поклонившись ещё раз, направились к указанному месту.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Захар подвёл меня к телеге, на которой в одной стороне были сложены мешки с мукой да пару листов железа, а в другой, аккуратно перемотанные в тряпицы, лежали, выглядывая уголками, мушкеты.

Захар, видя, как мои глаза заблестели, с гордостью начал показывать и рассказывать:

— Вот, Егор Андреевич, как и обещал. Помучились, конечно, да и денег пришлось отвалить немало, но дело того стоило.

Тут же подошёл улыбаясь, довольный Фома.

— По итогу привезли шесть армейских мушкетов, — с нескрываемой гордостью доложил Захар, бережно разворачивая тряпицу и демонстрируя тяжёлое, но изящное по-своему оружие.

— Что, вот так просто купили? — удивился я, зная о строгих ограничениях на продажу военного оружия.

Захар хитро прищурился и начал свой рассказ:

— Эх, Егор Андреевич, кабы всё так просто было! — воскликнул он, покачивая головой. — Пришлось добывать по старым знакомым, по теневым каналам, так сказать.

Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и продолжил тише:

— Сначала к Фёдору Кузьмичу пошли, он в арсенале служит. Думали, может, подскажет что. А он нам — ни в какую! «Не положено, — говорит, — и под суд пойду, и вас с собой потяну». Ну, пришлось искать обходные пути.

Захар потёр руки, явно наслаждаясь моментом:

— Вспомнил я тогда про Митрича, что в полку у нас провиантом заведовал. Он-то со всеми связи имел. Нашли его в трактире «Три гуся», где он теперь вышибалой работает. Выпили с ним, потолковали о старых временах. А потом, значит, к делу перешли.

Глаза Захара загорелись азартом:

— Митрич нас свёл, со старым оружейником, что на задворках кузницу держит. Тот сначала тоже крутил носом — мол, не занимаюсь таким, боюсь поймают. Но мы ему объяснили, для кого берём, да монетку серебряную показали — сразу сговорчивее стал.

Захар развёл руками, словно фокусник, закончивший трюк:

— А там уж, как по маслу пошло! Оказалось, у этого оружейника на складе лежит партия мушкетов, списанных из полка якобы как негодные. А на деле — просто почистить, смазать, кое-где подправить, и служат не хуже новых. Вот и сторговались мы с ним, по сходной цене, хоть и не дёшево вышло.

Я с интересом осматривал мушкеты. Они были добротные, хоть и не новые — видно, что побывали в деле, но ухоженные, с резными ложами из тёмного дерева.

— А ещё шесть охотничьих мушкетов, — продолжил Захар, указывая на другой свёрток, — которые уже оформили через Фому.

Фома выступил вперёд, поглаживая бороду:

— С этими проще было, Егор Андреевич, — начал он свой рассказ. — Охотничье оружие не запрещено, хоть и дорого стоит. Пошёл я к Силантию Петровичу, у него лавка оружейная на Кузнецком ряду.

Фома улыбнулся, вспоминая:

— Захожу, значит, к нему, а он как раз спор ведёт с каким-то боярским сынком. Тот всё требует мушкет с серебряной насечкой, да чтоб непременно курковый механизм был новейший, французский. А Силантий ему толкует, что такого нет, и под заказ делать — полгода ждать.

Фома хмыкнул:

— Ну, сынок тот шуметь начал, ногами топать. Я стою в сторонке, жду, когда уйдёт. А он всё не унимается, кричит: «Да ты знаешь, кто мой батюшка?» А Силантий ему спокойно так: «Знаю, сударь, только мушкету твоё родство без надобности, он и так стрелять будет. Но позже».

Я рассмеялся, представив себе эту сцену. Фома, довольный произведённым эффектом, продолжил:

— Ну, убрался наконец тот сынок, гремя саблей на весь ряд. А Силантий ко мне повернулся, весь красный от злости: «Чего тебе?» — спрашивает. Я и говорю: «Мушкеты охотничьи нужны, штук шесть, для охотников из соседних деревень, которые заказывали. На перепродажу беру».

Фома хитро подмигнул:

— Он сразу подобрел. «А, — говорит, — это дело другое. Не то что эти молокососы, которым лишь бы хвастаться друг перед дружкой». Повёл меня в заднюю комнату, показал товар. Мушкеты — загляденье! Не новые, конечно, но крепкие, надёжные. Я и взял шесть штук, как вы велели. Сказал, что если хорошо пойдут, ещё приду.

— А он не спрашивал, зачем нам столько? — поинтересовался я.

Фома усмехнулся:

— Спрашивал, конечно. Я ему наплёл, что у нас в округе медведь объявился, житья нет — скотину дерёт, людей пугает. Мужики, мол, скинулись, чтоб облаву устроить, да оружия не хватает. Он и поверил. Даже скидку небольшую сделал — «на доброе дело», говорит. А если что — у вас и шкура есть уже выделанная.

Я одобрительно кивнул. Хорошая легенда, которая не вызовет подозрений.

Захар тем временем развернул ещё одну тряпицу, в которой были аккуратно сложены пять пистолей.

— Вот это добыча особая, — сказал он с гордостью. — Удалось раздобыть и выкупить благодаря моим друзьям, — он кивнул в сторону ангара, где Семён и Григорий уже начали работу. — Они со старым оружейным мастером знакомы, тот им должен был. Вот и рассчитался товаром.

Я взял в руки один из пистолей — тяжёлый, с длинным стволом и изящной рукоятью, украшенной медными накладками. Хорошая работа.

— Денег правда ушло немало, — признался Захар.

— Знаешь, для защиты Уваровки не жалко. — Кивнул я, довольный приобретением.

— Ещё вот, — Захар указал на два бочонка, плотно закрытых и обмотанных промасленной тканью. — Порох привезли, два бочонка. И несколько килограмм пуль.

Тут проходил Пётр, которого я кликнул, и, зачерпнув рукой с десяток пуль, показал их ему:

— Глянь-ка, Петруха, сможешь такие отлить?

Пётр взял одну пулю, внимательно осмотрел, даже на зуб попробовал, и уверенно кивнул:

— Сделаем такие без проблем, Егор Андреевич. Форму только нужную надо выточить. А потом хоть сотню в день лить можно.

— Ну вот и отлично, — одобрил я. — Займись, как время будет.

Вновь обратившись к мушкетам, я осмотрел их с разных сторон, проверил механизмы, прицелился, примерив приклад к плечу. Оружие было тяжёлое, но сбалансированное, приятно ложилось в руки.

— Чуть позже, как картошку выкопаем, нужно будет из каждого произвести отстрел, хотя бы по нескольку выстрелов, — сказал я задумчиво. — Чтобы понимать кучность боя. Да и проверить, всё ли исправно.

Захар кивнул с серьёзным видом:

— Организуем, Егор Андреевич. Я и сам хотел предложить. Можно мишени поставить, всё как полагается.

Он помолчал, а потом добавил, понизив голос:

— И людей надо будет обучить. Мушкет — не коса, сам в руки не просится. Нужна выучка, чтоб пользы больше было, чем вреда.

Я согласно кивнул:

— Ты прав. Организуй обучение. Сами пристреляем, со служивыми твоими да потом и мужиков может подтянем, кого присмотришь к этому делу.

— Сделаем, — заверил Захар. — Семён с Григорием в стрелецком полку служили, они в этом деле понимают. Помогут с обучением.

К нам подошёл Илья, привлечённый необычным зрелищем. Его глаза загорелись при виде оружия:

— Вот это да! — выдохнул он. — Настоящие мушкеты, как у стрельцов царских!

Я усмехнулся, глядя на его восторженное лицо:

— Теперь у нас будет чем защититься, если что. Да и на охоту можно будет ходить.

Илья с уважением посмотрел на Захара, потом на меня:

— Это вы хорошо придумали, Егор Андреевич! Теперь никакая беда не страшна.

Я дал знак Захару и Фоме:

— Давайте отнесём всё в мой дом, там и спрячем до поры. А вечером обсудим подробнее, как будем организовывать охрану и обучение.

Втроём мы быстро перенесли оружие и боеприпасы в дом, аккуратно сложив всё в сундук. Закрыв крышку на замок, ключ от которого я спрятал на печи. Теперь Уваровка стала чуть безопаснее, а значит, и будущее наше — чуть надёжнее.

Через пару дней, когда уже вывели общую баню под крышу, ко мне подошёл Степан с вопросом. Поклонился легонько, как всегда делал, подходя ко мне.

— Егор Андреевич, — начал он, поправляя кушак, — дозвольте спросить. Когда мужиков отправить к вам в дом, чтобы его утеплить и обшить?

Я оглядел свой дом, хоть и тёплый, но всё равно продувало в некоторых местах, когда ветер сильный. Да и дополнительная обшивка не помешает— неизвестно какая ещё зима нас ждёт.

— А после того, как картошку выкопаем, — ответил я, прикидывая сроки в голове.

Степан кивнул, понимающе сощурил глаза, глядя на небо:

— Если погода позволит, то завтра начнём копать. Тучи вон заходят с запада, как бы дождя не было.

— Ну и хорошо, — ответил я, тоже посмотрев на небо.

Действительно, на горизонте собирались тучи, но пока они были далеко. Должны успеть до дождя. А если и пойдёт, так ненадолго.

На следующее утро, едва рассвело, Степан уже собирал народ на картофельное поле. Я тоже вышел, хотел проконтролировать работу — всё-таки это было для них в новинку, не хотелось, чтобы испортили урожай. Роса ещё не сошла с травы, и она блестела в первых лучах солнца, словно усыпанная драгоценными камнями. Утренний воздух был свеж и чист, дышалось легко.

В итоге на поле выгнал с десяток мужиков, баб, да ребятишек. Работа шла споро, с песнями да прибаутками. Мужики орудовали лопатами, вскрывая каждый куст, а бабы с ребятней собирали клубни в корзины, потом ссыпали в мешки. Я показал, как правильно выкапывать, чтобы не повредить клубни — если порезать, они плохо хранятся.

— Смотри, Федор, — говорил я, — не спеши. Отступи немного от куста, вот так, и поддень снизу. Тогда все клубни целыми будут.

Федор кивал, стараясь повторить мои движения.

К вечеру второго дня всё было выкопано. Урожай вышел отменный — с каждого куста по пять-шесть крупных картофелин, да ещё мелочь — на рассаду на следующий год. Всю эту благодать просушили на солнце, разложив на рогожах во дворах, а потом спустили в погреб. Зимой будет чем кормиться. А главное — семенной фонд на следующий год обеспечен.

— Богато уродилось, Егор Андреевич, — сказал Степан, с уважением глядя на горы клубней. — Как вы и говорили. Теперь уж точно с голоду не помрём.

— И не только не помрём, но и заживём лучше, — ответил я, довольный результатом. — Это ведь только начало. На следующий год ещё больше посадим.

После того, как с картошкой управились, мужики взялись за мой дом. Пока свозили материал ко мне во двор, чтоб заняться обшивкой дома, я наблюдал за работой, давая указания. Хотелось, чтобы всё было сделано по уму, на совесть.

— Доски кладите внахлёст, — объяснял я Степану, который руководил работами, — так ветер не будет задувать в щели. И крепите плотнее, чтоб не скрипело при ветре.

А ближе к обеду приехал обоз. Три телеги, гружённые товаром, и верховой впереди — Игорь Савельевич.

— Здравствуйте, Егор Андреевич! — крикнул он издалека, спешиваясь с коня. — Принимайте гостей!

— Здорово, Игорь Савельевич! — ответил я, выходя навстречу. — Милости просим!

Купец выглядел довольным — дела, видимо, шли хорошо.

Дав команду мужикам, те быстро и организованно разгрузили всё, что привёз купец — в основном, товары, которые мы заказывали: соль, ткани, железные листы, пряности. А взамен погрузили ему очередную партию досок.

Игорь Савельевич внимательно осмотрел чуть ли не каждую доску, проверил качество, потом удовлетворённо кивнул:

— Добро, как всегда у тебя. Порядок в делах.

Он рассчитался сразу же. А потом, заметив Фому, который наблюдал за происходящим, подозвал его.

— А вот и Фома Степанович! — воскликнул купец. — Как раз хотел и с тобой рассчитаться.

Игорь Савельевич достал отдельный кошель и рассчитался за бутылки, демонстративно показывая мне, что дела ведёт с моим купцом. Считал деньги медленно, с удовольствием, словно каждая бумажка была ему особенно дорога.

Я лишь кивнул тому, мол, так и нужно. Пусть ведёт дела напрямую — так всем удобнее.

Принесли Игорю Савельевичу очередной ящик со стеклом — всё аккуратно уложено в солому, чтобы не разбилось в дороге. Он снова придирчиво осмотрел товар, проверил ящик, потом дал отмашку своим людям грузить на телегу.

И, как всегда, не оставаясь даже на обед (хоть я и предлагал разделить трапезу), Игорь Савельевич собрался в обратный путь. Он ценил время.

— До следующего раза, Егор Андреевич! — крикнул он, садясь на коня. — Через седмицу-полторы снова буду.

— Счастливого пути! — ответил я, провожая взглядом обоз, который уже тронулся в путь, поднимая пыль на дороге.

Фома же подошёл ко мне, довольный, сияющий, как начищенный самовар. У него всегда был такой вид, когда дела шли хорошо, — глаза блестят, борода распушена, сам словно вырос на пару вершков.

— Егор Андреевич, — начал он, едва сдерживая радость, — бутылки все проданы! Игорь Савельевич смог договориться о продаже их по двадцать три рубля за штуку!

Я присвистнул от удивления. Это была хорошая цена, выше, чем мы рассчитывали. Значит, товар ценится, спрос растёт.

— В итоге произвёл с ним расчёт, и нам каждая бутылка получилась на рубль дороже, выгоднее, — продолжал Фома, потирая руки от удовольствия.

Я мысленно прикинул прибыль — получалось весьма неплохо. Наше маленькое стекольное производство начинало приносить серьёзный доход. А ведь начиналось всё с простой идеи — наладить производство бутылок для местных вин и наливок. Теперь же наши изделия уходили в саму столицу.

— Ну что ж, хорошо, — сказал я, хлопнув Фому по плечу. — Копейка рубль бережёт. Продолжай в том же духе.

Глава 3

Через пару дней после того, как выкопали картошку и закончили со сбором зерновых, бабы стали складывать пшеницу в стога, чтобы потом обмолотить. Работа кипела по всей деревне — кто-то таскал снопы, кто-то вязал их, кто-то складывал в телеги и увозил на гумно. Погода стояла ясная, сухая, самая подходящая для завершения полевых работ.

Я же, освободившись от неотложных крестьянских дел, решил наконец заняться тем, что давно планировал — попробовать всё-таки сделать фарфор. Эта мысль не давала мне покоя с тех пор, как мы наладили производство стекла. Бутылки, конечно, хорошо, но фарфор… Фарфор — это совсем другое дело. Белый, тонкий, звенящий, он мог бы стать чуть ли не основным источником дохода.

Утро выдалось туманное, прохладное, но к полудню туман рассеялся, и солнце пригрело по-летнему. Я неторопливо шагал по тропинке, ведущей к лесопилке, размышляя о предстоящем деле. В голове крутились пропорции, температурные режимы — всё то, что мне удалось вспомнить из своих знаний о производстве фарфора.

Лесопилка встретила меня привычным гулом работающих механизмов и запахом свежераспиленной древесины. У ангара встретил Прохора.

— Доброго дня, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, увидев издалека. — Как ваши дела?

— И тебе доброго, Прохор, — ответил я, подходя ближе. — Дело у меня к тебе есть особое.

Прохор тут же отложил то, чем занимался и весь обратился в слух.

— Слушаю внимательно, — сказал он, и в глазах его загорелся интерес.

— Помнишь, я тебе рассказывал о фарфоре? Посуде белой, как снег, тонкой, как лист, и прочной, как камень?

Прохор кивнул, в глазах его вспыхнула искра узнавания:

— Помню, конечно. Вы ещё говорили, что такую посуду царям да боярам подают, а в заморских странах она на вес золота ценится.

— Именно, — подтвердил я. — Так вот, решил я попробовать сделать такую посуду здесь, у нас. В общем то почти всё у нас для этого есть. Осталась лишь малость.

Глаза Прохора расширились от удивления:

— Да неужто возможно такое? — выдохнул он.

— Возможно, — кивнул я. — Но для этого нужен особый материал — полевой шпат. И вот я пришел к тебе, чтобы ты организовал ребятню для того, чтобы пособирать на речке этот самый полевой шпат.

Прохор почесал затылок:

— А как он выглядит-то, этот шпат? Чтоб знать, что искать.

— Покажу, — ответил я. — Собирай ребят, и пойдем к реке. Там на месте всё объясню.

Прохор не стал медлить. Быстро кликнул ребятню, подзывая их к себе. Те обычно помогали на лесопилке с мелкими поручениями. К моему удивлению, желающих оказалось даже больше, чем нужно — ребятня всегда была падка на новые приключения.

Когда Прохор собрал порядка десяти подростков — мальчишек и девчонок от девяти до двенадцати лет, все румяные, веснушчатые, с любопытными глазами, — мы все отправились гурьбой вдоль берега. День был в самом разгаре, солнце припекало, но возле реки было прохладно и свежо. Вода журчала по камням, изредка всплескивала рыба, в прибрежных кустах щебетали птицы.

Я шёл впереди, внимательно осматривая берег. Ребятня следовала за мной, переговариваясь и пересмеиваясь. Прохор замыкал шествие, поддерживая порядок.

— Смотрите внимательно, — объяснял я на ходу. — Нам нужны места, где берег усыпан больше гранитными камнями, а также проступает песок. В таких местах найти полевой шпат гораздо вероятнее.

— А зачем нам этот шпат? — спросил рыжий веснушчатый мальчишка, Ванька, кажется.

— Для фарфора, — ответил я. — Это особая глина, из которой делают самую лучшую посуду.

— А почему он на реке? — не унимался любопытный Ванька.

— Потому что река его вымывает из скал и приносит сюда, — терпеливо объяснил я. — Вода — она всё точит и несёт с собой.

Ребятня слушала с открытыми ртами, впитывая каждое слово. Для них это было не просто заданием — это было настоящим приключением, походом за сокровищами.

Буквально на первом же подходящем месте, где река делала плавный изгиб, а берег был усыпан мелкими гранитными обломками, я остановился. Присел на корточки, зачерпнул горсть песка с мелкими камешками и начал внимательно перебирать между пальцев.

Ребятня обступила меня плотным кольцом, заглядывая через плечо. Даже Прохор, обычно ворчливый, не смог скрыть любопытства.

— Вот! — воскликнул я, выудив из песка несколько округлых, слегка прозрачных зёрен. — Нашёл!

Я протянул ладонь, показывая всем свою находку. На загорелой коже лежали несколько зёрнышек размером чуть больше рисового зерна, белые с легким розоватым оттенком.

— Вот это и есть полевой шпат, — сказал я, показывая эти зёрнышки Прохору и ребятне. — И такого нужно много. Очень много.

Прохор взял одно зёрнышко, повертел в пальцах, разглядывая на свет:

— А где же мы его много такого найдём? — спросил он с некоторым сомнением. — Крохи ведь совсем.

Я тут же при нём чиркнул рукой ещё раз по песку с гранитной крошкой, перебирая между пальцами. На ладони оказалось штук пять точно таких же зёрнышек.

— Вот, — ответил я, показывая новую находку. — Ищите такие же места, где вдоль берега будет не речная галька, а именно вот такой вот гранитный камень. Ну и желательно, чтобы песок тоже проступал. Это верный признак того, что здесь может быть полевой шпат.

Ребятня загорелась. Тут же рассыпались вдоль берега, каждый выбрал себе участок и принялся за поиски. Кто-то копошился в песке, кто-то промывал его в воде, кто-то просто перебирал камешки.

— А как узнать, что это точно он? — спросил худенький мальчик, имени которого я не знал.

— Смотри, — я взял одно зёрнышко полевого шпата и потёр его о рукав. — Видишь, как блестит? И на ощупь гладкий, словно стеклянный. И ещё — если посмотришь на свет, то увидишь, что он чуть прозрачный.

Мальчик кивнул, явно запоминая всё, что я говорил.

— А ещё, — добавил я, — если его потереть о другой камень, он не крошится, а царапает его. Это потому, что он очень твёрдый.

Мы двигались вдоль берега, останавливаясь в местах, которые казались перспективными. Я объяснял, показывал, помогал отличать полевой шпат от обычных камешков. Ребята быстро учились, и вскоре уже сами находили нужные зёрна без моей помощи.

К полудню жара усилилась, и мы сделали привал в тени прибрежных ив. Расстелили на траве холстину, высыпали на неё всё, что успели собрать. Получилась внушительная горка белых и розоватых зёрен — на мой взгляд, граммов триста, не меньше.

— Неплохо для начала, — одобрил я. — Но нам нужно больше. Гораздо больше.

— А сколько всего надо? — спросил Прохор, прикидывая объём работы.

— С полпуда хотя бы для начала, — ответил я, мысленно рассчитывая необходимые пропорции для фарфоровой массы. — Тогда мы сможем сделать первую партию посуды.

Прохор присвистнул:

— Немало… Но справимся, раз надо. Верно, ребятки?

Ребятня дружно закивала, явно воодушевлённая первыми успехами.

После короткого отдыха мы продолжили поиски. Теперь, когда все знали, что именно искать и где, дело пошло веселее. К тому же, мы двигались вверх по течению, где берег становился всё более каменистым, и полевого шпата попадалось больше.

Я заметил, что у каждого из ребят выработался свой метод поиска. Кто-то предпочитал промывать песок в воде, наподобие старателей, вымывающих золото. Кто-то методично перебирал прибрежный песок, просеивая его через пальцы. Кто-то выбирал места, где волны намывали тёмные полосы на песке — там шпата попадалось больше.

Прохор тоже не стоял в стороне — он помогал ребятам, подбадривал их, организовывал работу. Под его руководством они разделились на пары, каждая из которых отвечала за свой участок берега.

К середине дня у нас набралось уже больше килограмма полевого шпата. Мы остановились на обед — хлеб, сало, лук, запивая всё водой из реки. Еда на свежем воздухе, после физической работы, казалась особенно вкусной.

— А правда, что из этого камешка можно сделать посуду? — спросила маленькая девочка, Дуняша.

— Не только из него, — ответил я. — Нужна ещё глина особая, и кварц, и несколько других составляющих. Но полевой шпат — очень важный компонент.

— А как вы его в посуду превратите? — не унималась любопытная Дуняша.

Я задумался, как объяснить сложный процесс производства фарфора на языке, понятном ребёнку девятнадцатого века.

— Это похоже на волшебство, — начал я. — Сначала мы измельчим все камни и глину в тончайший порошок, смешаем их в правильных пропорциях, добавим воды и вымесим, как тесто. Потом из этого теста слепим посуду — чашки, тарелки, кувшины. Дадим им высохнуть, а потом положим в печь, очень-очень горячую. И в этой печи наша глина превратится в фарфор — белый, прочный, звенящий, как стекло.

Глаза Дуняши расширились от восхищения:

— Это и вправду волшебство!

Я улыбнулся:

— Нет, это наука. Знание того, как устроен мир, и умение использовать эти знания.

— А откуда вы всё это знаете, Егор Андреевич? — спросил Прохор, и в его голосе звучало искреннее уважение.

Этот вопрос всегда был для меня сложным. Как объяснить им, что я из будущего, из мира, где всё это — азбучные истины?

— Много книг читал, — ответил я уклончиво. — И много ездил, многое видел. И вы дети, если к дяде Фоме будете ходить на уроки — тоже много полезного узнаете.

Прохор кивнул, принимая этот ответ. Для него, как и для большинства людей этого времени, книжное знание было чем-то почти сверхъестественным, доступным лишь избранным.

После обеда ребята продолжили поиски с новыми силами. Они, уже наловчились в этом деле и работали всё быстрее и эффективнее.

Вскоре они собрали добрых килограмм пять этих зёрнышек — гораздо больше, чем я ожидал за первый день.

— Молодцы! — похвалил я, оглядывая уставшие, но довольные лица. — Отличная работа!

Тем временем, пока ребятня собирала полевой шпат, мы подготовили всё остальное.

Мужикам сказал тем временем дробить собранный материал, просеивать. С Семёном мы смешали смесь в нужных пропорциях, а именно: взяли белой глины чуть больше половины, уже без металла, после обработки светильным газом; полевого шпата — чуть меньше трети; кварца чуть меньше четверти — использовали наш песок после обработки светильным газом.

Процесс обработки был не из лёгких, но мужики справлялись на удивление хорошо. Глину мы предварительно вымочили в больших деревянных чанах, чтобы избавиться от примесей. Затем слили воду и дали ей немного подсохнуть до состояния густой массы. После этого через холщовые мешки отфильтровали оставшиеся примеси.

А на следующий день, когда просушили и слегка обожгли полевой шпат, добавили чуть меньше трети к общему объёму. Утро началось рано — с первыми петухами мы уже были на ногах.

Полевой шпат после обжига приобрёл лёгкий розоватый оттенок и стал более хрупким — растолочь его в порошок не составило большого труда. Мужики работали с энтузиазмом — всем было интересно, что же получится в итоге. Женщины, которые шли в лес за грибами да ягодами, с любопытством заглядывали в мастерскую, а потом шушукались между собой, гадая, что за чудо мастерит барин.

Пока Семён делал стекло и разливал его по формам, мы стали делать формовку. Из мягкой полученной массы лепили изделия вручную. Масса была приятной на ощупь — пластичной, гладкой, без комочков. Она легко принимала форму, которую мы ей придавали.

— Прохор, смотри, как надо, — показывал я. — Берёшь вот такой кусок, разминаешь в руках, чтобы не было пузырьков воздуха, и начинаешь формировать дно чашки. Стенки делаешь тонкими, но не слишком — иначе треснет при обжиге.

Прохор аж, высунув от усердия кончик языка, старательно повторял мои движения. Получалось у него неплохо.

Я сказал, что на будущее лучше всё это делать на гончарном круге, а потом, чтоб получались одинаковые комплекты, будем использовать формы, как для бутылок, только попроще — можно из дерева сделать опресовку и уже потом ставить на обжиг.

С обеда до позднего вечера, пока Семён не разлил стекло, наши изделия сушили с краю печи — чтоб избежать сильного жара, но и чтоб подсохли быстрее. Воздух в мастерской был наполнен запахами глины, дыма и свежего дерева. За окнами день клонился к вечеру, в небе появились первые звёзды, но никто не спешил домой — всем хотелось увидеть результат нашей работы.

Мы поставили получившиеся слегка корявые блюдца и чашечки в печь для первого обжига. Обжигали при температуре около девятисот градусов. Определить такую температуру в условиях девятнадцатого века было непросто, но я нашёл способ. Заранее приготовил несколько металлических пластинок из разных сплавов с известными мне температурами плавления. Когда начинала плавиться одна пластинка, но ещё держалась другая, я знал, что температура находится в нужном диапазоне.

— Видите, — показывал я мужикам, — эта полоска из свинца уже растаяла, а вот эта, из меди с оловом, ещё держится. Значит, жар примерно такой, как нам нужно.

Мужики с уважением кивали, хотя вряд ли до конца понимали всю суть процесса. Но это и не требовалось — главное, чтобы они запомнили последовательность действий и могли повторить их самостоятельно.

Печь гудела, пожирая дрова, которые подбрасывали непрерывно. Жар был такой, что приходилось отходить на несколько шагов, чтобы перевести дух.

Объяснил, что после такого обжига фарфор станет пористым и матовым — «бисквитом». Ночь прошла в ожидании. Мужики по очереди дежурили у печи, поддерживая огонь. К утру жар стал спадать, и мы позволили печи остыть естественным образом, чтобы изделия не потрескались от резкой смены температуры.

На следующий день занялись глазурированием. Бисквит покрывали глазурью, которую мы приготовили из смеси полевого шпата, кварца и известняка. Смешали с остальными компонентами — полевой шпат чуть меньше половины, кварц — треть и известняк — четверть. Добавили немного воды, чтобы получилась жидкая кашица, в которую можно было окунать наши изделия.

— Глядите, как надо, — показывал я. — Берёшь чашку и окунаешь в глазурь целиком, потом вынимаешь и даёшь лишнему стечь.

Мужики внимательно следили за каждым моим движением, а потом приступили к делу сами. Конечно, не всё получалось с первого раза — кто-то слишком густо наносил глазурь, кто-то, наоборот, слишком жидко. Но постепенно дело наладилось, и к полудню все наши изделия были покрыты ровным слоем глазури, который при высыхании становился белёсым и глянцевым.

Обжигали повторно при 1300–1400 градусов — тогда частицы спекались, и фарфор становился твердым, прозрачным и звонким. Для достижения такой высокой температуры пришлось запускать вентилятор и жечь уголь.

Температуру на этот раз определяли по цвету пламени — я знал, что при достижении этой температуры пламя приобретает ярко-белый цвет с голубоватым оттенком. Такая же температура нужна для плавки стекла.

— Ну-ка, Семён, перекинь скорость вентилятору, — командовал я, внимательно следя за печью. — Видишь, как пламя меняет цвет? Вот когда станет совсем белым, как молоко, тогда будет самый жар.

Семён, весь в поту, но с горящими от азарта глазами, перекинул ремни на вентиляторе на меньший, чтоб усилить обдув. Жар был такой, что даже в нескольких шагах от печи становилось трудно дышать.

Я сказал, чтоб мужики поддерживали огонь до самого утра, а потом дали печи медленно остыть. Это был самый критический момент — если охладить изделия слишком быстро, они могли потрескаться от термического шока.

Получившиеся изделия, когда на следующий день достали из печи, вызвали всеобщий восторг. Блюдца и чашки, хоть и не идеально ровные, но приобрели тот самый характерный фарфоровый блеск. Белоснежные, с лёгким голубоватым оттенком, они звенели, если по ним постукивали пальцем.

— Гляди-ка, Прохор, как у тебя чашка-то вышла! — восхищался Семён. — Краше, чем у боярина на столе!

Прохор смущённо улыбался, но было видно, что он горд своей работой. Да и как не гордиться — сделать своими руками то, что раньше казалось недоступной роскошью!

А когда я сказал, что перед глазурированием ещё можно и расписать, и тогда рисунок останется под блестящим покрытием — мужики аж ахнули, мол, да такое в городе с руками заберут на ярмарке.

— А чем рисовать-то, Егор Андреевич? — спросил любопытный Фёдор. — Краски ж обычные не подойдут, сгорят при таком жаре.

— Верно мыслишь, Фёдор, — одобрил я. — Нужны особые краски, которые выдержат жар печи. Их делают из металлов — кобальт даёт синий цвет, медь — зелёный, железо — красный. Смешиваешь порошок металла с глазурью, рисуешь кисточкой по бисквиту, а потом уже покрываешь сверху прозрачной глазурью и обжигаешь.

Мужики бережно разбирали чашки и блюдца, рассматривая их на свет, постукивая по ним, чтобы услышать характерный звон. На лицах читалось неподдельное восхищение и гордость за проделанную работу.

— А ведь и впрямь выходит, что мы теперь не хуже китайцев фарфор делаем, — задумчиво произнёс Фома, который тоже пришел посмотреть на результат. — Вот боярин у нас какой, а?!

Ну что, братцы, — сказал я, оглядывая довольные лица мужиков, когда мы пришли в деревню, — по такому случаю можно и отметить. — Анфиса, собери-ка на стол, да позови всех, кто работал с нами. Будем наш первый фарфор обмывать!

И уже через час мы сидели за большим столом во дворе и пили чай из новых фарфоровых чашек.

Глава 4

На следующий день выдалась ясная погода. Солнце, приятно грело, обещая теплый день. Я стоял на крыльце, попивая травяной отвар и наблюдая, как просыпается деревня.

Крикнув Петьку с Ильёй, которые возились с телегой неподалеку, я жестом пригласил их подойти. Они приблизились, с любопытством глядя на меня — видно было, что ждут какого-то нового поручения или идеи.

— Есть у меня одна задумка, — начал я, отставляя кружку. Нужны будут ваши умелые руки.

Мужики переглянулись, явно заинтригованные.

— Всё, что скажете, Егор Андреевич, — отозвался Петька, поправляя рубаху. — Какая работа требуется?

— Хочу вам показать, как делать одинаковые чашки, — объяснил я. — Чтоб все как одна были, ровные, красивые.

Это их заинтересовало. Петька даже подался вперед:

— А как это, Егор Андреевич? С формой какой, что ли?

— Именно, — кивнул я. — С формой. Пойдемте в сарай, там и покажу. — Для начала, — начал я, доставая заготовленные материалы, — нам понадобится липа. Самый мягкий материал для резьбы.

Мы взяли липовый брусок, и я показал, что нужно делать. Петька быстро подхватил идею. Вооружившись ножами и стамесками, мы принялись вырезать из липы деревянную чашечку, стараясь сделать её идеально ровной, с тонкими стенками.

Работали быстро и дружно. Петька грубо обтесал форму, Илья аккуратно выбрал внутреннюю часть, я же следил за тем, чтобы стенки получались ровными и одинаковой толщины по всей окружности. Стружка летела во все стороны, запах свежего дерева наполнил сарай.

— Вот так, осторожнее, — направлял я движения Ильи, когда тот слишком усердно взялся за внутреннюю часть. — Не спеши, дерево никуда не убежит.

Где-то за пару часов кропотливой работы у нас получилась вполне себе хорошая деревянная чашечка. Не слишком большая, но достаточная для чая или сбитня. Петька с гордостью вертел её в руках, разглядывая результат нашего труда.

— Добро, — сказал я, — теперь переходим к следующему этапу.

Далее взяли глину, предварительно размоченную и хорошенько вымешанную, чтобы не было комков. Я показал, как нужно облепить этой глиной нашу деревянную чашечку, сделав некий комок, в котором была та самая чашечка.

Я сделал форму более квадратной для удобства последующего разделения на части. Мужики с интересом наблюдали за моими действиями, явно не понимая, к чему всё идёт.

Когда глина чуть подсохла, но ещё была слегка вязкой, я достал подготовленную заранее проволоку. Ещё накануне с помощью зубила сделал на ней засечки, чтоб получилась своего рода проволочная пила. Петька с Ильёй с любопытством разглядывали этот инструмент, никогда прежде не видя ничего подобного.

— Смотрите внимательно, — сказал я, беря глиняную форму. — Сейчас я аккуратно распилю её на две половинки.

Мужики затаили дыхание, когда я начал осторожно разрезать форму проволокой. Она легко входила в подсохшую, но ещё мягкую глину, разделяя комок ровно посередине. Через несколько минут у меня в руках было две половинки глиняной формы с отпечатком чашки внутри каждой.

— Вот и наша форма, — объявил я с некоторой гордостью. — Теперь нужно её хорошенько просушить и обжечь.

Мы пошли на лесопилку и поставили обе половинки получившейся формы в печь, чтоб те высохли и затвердели. Жар печи быстро превратил мягкую глину в твёрдую форму для будущих чашек.

Через пару часов форма была готова — крепкая, с чётким отпечатком чашки внутри. Петька с Ильёй рассматривали её с нескрываемым восхищением, начиная понимать мой замысел.

— Теперь можно делать чашки, — объяснил я. — Много одинаковых чашек.

В это время мужики, следуя моим указаниям, уже мешали новую порцию глины. Я показал им, как добавить немного песка, чтобы после обжига чашки получились более прочными, не трескались от перепадов температуры.

— Вот так, — демонстрировал я, вымешивая глину до однородной консистенции. — Чтобы ни комочка не осталось.

Когда бисквит был готов, я взял немного, скатал его в шар и положил на одну половинку формы. Сверху накрыл второй половинкой и сильно прижал. Излишки выдавились по краям.

— Вот так и делаем, — пояснил я, снимая верхнюю половинку формы. — Внутри остаётся идеальный отпечаток чашки.

Осторожно извлёк получившуюся сырую чашку из формы. Она была точной копией нашей деревянной модели, только из глины. Края были неровными, но их легко можно было обрезать ножом.

— Теперь ваша очередь, — сказал я, передавая форму Илье.

Он быстро освоил процесс. Набив руку, мы обнаружили, что используя форму, нам буквально за пару часов удалось сделать порядка двадцати абсолютно одинаковых чашечек. Да, без ручек, но зато идеально повторяющих друг друга.

— Вот это да! — восхищённо выдохнул Петька, разглядывая ровные ряды заготовок. — И правда, все как одна!

— А для ручек можно отдельную форму сделать, — заметил я. — Или вылепить вручную и прикрепить, пока глина сырая. Но это уже в другой раз.

Мы поставили чашки обжигаться, а сами занялись приготовлением глазури.

Когда чашки подсохли, мы покрыли их слоем глазури и поставили на обжиг на ночь. Печь гудела, пожирая дрова, температура внутри поднималась всё выше. Я показал Семёну, как регулировать тягу, чтобы поддерживать нужный жар.

— Не передержи, — предупредил я. — Иначе глазурь потечёт и всё испортит.

На следующий день, к обеду, Семён сам лично принёс получившиеся чашечки. Они были великолепны, с учётом того, что делались по сути на коленке: ровные, с гладкими стенками, покрытые блестящей глазурью, которая местами приобрела красивый голубоватый оттенок из-за примесей в золе.

— Батюшки-светы! — выдохнул Петька, вертя в руках одну из чашек. — Вот это красота! И правда, все одинаковые, будто одна к одной!

Илья молчал, но по его лицу было видно, что он впечатлён не меньше. Взяв чашку, он удивленно рассматривал её на просвет.

— Тонкая какая, — заметил он с уважением. — И крепкая притом. А глазурь-то как ровно легла!

Я с удовлетворением наблюдал за их реакцией. Ещё одно знание из будущего успешно перенесено в прошлое. Пусть это всего лишь способ делать одинаковую посуду, но такие мелочи постепенно меняли жизнь в деревне, делали её чуточку легче, удобнее.

— А ведь так можно и другую посуду делать, — задумчиво произнёс Петька. — И миски, и кувшины… Только форму другую вырезать.

— Именно, — кивнул я. — И не только посуду. Кирпичи можно так делать, изразцы для печей, игрушки детские…

Мысль о детских игрушках напомнила мне о Машке и нашем будущем ребёнке. Нужно будет сделать погремушки, свистульки, фигурки животных. Что-нибудь яркое, красочное, безопасное для малыша.

Мы расставили чашки на столе, любуясь результатом нашего труда. В лучах солнца, проникавших через окно, глазурь играла и переливалась, создавая впечатление, что чашки сделаны из какого-то драгоценного материала, а не из простой глины.

— Ну что ж, — сказал я, беря одну из чашек и наполняя её квасом, — давайте испробуем наше творение.

Мы чокнулись чашками — зазвенела настоящая керамическая посуда — тонкая, звонкая, радующая глаз.

— За успех нашего дела! — провозгласил я.

— За успех! — эхом отозвались мужики.

Дома, расхаживая у печи туда-сюда, я решил, что нужно поехать в город попробовать продать фарфор.

Машка сидела за столом, перебирала гречу, изредка поглядывая на меня.

— Егорушка, что ты всё мечешься? — спросила она с улыбкой. — Места себе не находишь.

— Да вот думаю, как лучше в город съездить, — ответил я, присаживаясь рядом. — И кого с собой взять.

Машка отложила миску с крупой, вытерла руки о передник.

— А чего думать-то? Отца моего бери, он в торговых делах смыслит. Да охрану какую-никакую — с такой-то ценностью одному ехать не следует.

Я кивнул — мысли были верные.

— Обязательно взять с собой Фому, ну и в охрану Захара да Григория, — рассуждал я вслух. — Остальных оставим в деревне на охране.

Машка довольно кивнула, соглашаясь с моим решением.

— Да и Иван уже на поправку пошел, уже ходил по деревне, поддерживал морально, так сказать, — размышлял я. — Ивана и Никифора оставлю за старших по охране, за деревней присматривать — Степана с Ильей, ну а Петьку с Семёном — за лесопилкой.

— А когда выезжать думаешь? — спросила Машка, возвращаясь к перебиранию крупы.

— Завтра на рассвете, — ответил я. — Надо бы до темноты до города добраться.

Я осторожно достал завёрнутые в ткань фарфоровые чашки. Настоящее сокровище для этого времени.

Но основной же целью поездки в город было — узнать о выездных лекарях или хороших, зарекомендованных повитухах. Чтоб понимать на будущее, как поступить с родами Машки. Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как узнал о её беременности. Всё-таки риски в это время были огромными — без антибиотиков, без правильной медицинской помощи родовая горячка уносила жизни многих женщин. А я не мог и не хотел рисковать здоровьем и жизнью Машки.

— Хочу ещё про лекарей разузнать, — сказал я, аккуратно заворачивая чашки обратно в ткань. — Мне Захар говорил, что в городе есть один знающий, учился где-то в заграницах.

Машка подняла на меня глаза, полные надежды и доверия:

— Правда? А он сможет… ну, когда время придёт…

— Об этом и хочу разузнать, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Не беспокойся, всё будет хорошо.

Утром, едва первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, мы уже были готовы к отъезду. Собрались быстро, переложили чашки соломой так, чтоб не дай бог не побились, и ускакали верхом. Телегу брать не стали, чтоб быстрее обернуться туда-сюда. А если что в городе нужно будет прикупить, то с Игорем Савельевичем доставим — он как раз скоро должен был ехать в нашу сторону за досками и стеклом.

Дорога до города была неблизкой, но мы выбрали хороший день для путешествия. Погода стояла ясная, сухая — самое то для верховой езды. Лошади шли бодро, словно чувствуя важность нашей миссии. Фома всю дорогу был молчалив и сосредоточен — видно было, что он обдумывает предстоящую сделку, прикидывает, какую цену просить за фарфор.

— О чём задумался, Фома? — спросил я, когда мы остановились у ручья напоить лошадей.

— Да вот думаю, Егор Андреевич, как бы нам получше чашки эти продать, — ответил он, почёсывая затылок. — Товар-то невиданный в наших краях. Как бы не продешевить, да и не запросить такую цену, что никто не купит.

Я улыбнулся, ценя его деловую хватку:

— Не беспокойся, придумаем что-нибудь. У меня есть идея, как привлечь внимание к нашему товару.

В итоге до города доехали к вечеру. На городской площади народу было уже немного — шла неспешная вечерняя торговля, зазывали покупателей торговцы, прохаживались между рядами горожане и приезжие крестьяне.

Переночевав в таверне, на утро я попросил Захара помочь в поисках лекаря либо хорошей повитухи. Тот сказал, что сделает всё возможное. Захар был не только отличным охранником, но и имел множество связей в городе — он знал, к кому обратиться, где спросить.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул он серьёзно. — К обеду уже буду знать, кто чего стоит из здешних лекарей.

Мы же с Фомой пошли на ярмарку, которая разворачивалась на главной площади. Торговые ряды пестрели товарами — тут тебе и ткани всех цветов и фактур, и изделия из кожи, и всевозможная утварь, и продукты. Воздух был наполнен запахами пряностей, свежего хлеба, копчёностей.

И буквально на входе мы столкнулись с Игорем Савельевичем. Тот обрадовался нам, увидев издалека, помахал рукой:

— Егор Андреевич! Фома! — воскликнул он, протискиваясь сквозь толпу. — Каким судьбами в наших краях?

Мы обменялись рукопожатиями.

— Что привело вас на ярмарку? Неужто что-то продавать будете? — спросил Игорь Савельевич.

Я же сказал, что будем аукцион устраивать. Глаза купца загорелись интересом:

— Аукцион, говорите? А что продавать-то будете? — он наклонился ближе, понизив голос, словно мы обсуждали государственную тайну.

— Фарфор китайский, — ответил я так же тихо. — Чашки невиданной красоты и качества.

Игорь Савельевич присвистнул:

— Вот это да! Откуда ж у вас такое сокровище?

— Долгая история, — отмахнулся я. — Лучше помоги нам с организацией. Нужно, чтоб зазывал пару десятков насобирал, и я потом расскажу, что им кричать в разных местах ярмарки.

Купец задумался ненадолго, потом кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Дайте мне час времени, соберу тебе самых горластых парней. А где встретимся?

— У корчмы Степана Никитича, — ответил я. — Там и аукцион проведём, если он согласится.

Игорь Савельевич расплылся в улыбке:

— Об этом не беспокойтесь, я с ним всё улажу. Он мне должен кое-что.

Через час, как и договаривались, у корчмы собралась целая толпа желающих подзаработать — от безусых юнцов до крепких мужиков. Все они с любопытством поглядывали на нас, пытаясь угадать, что за работу им предстоит выполнить.

Я показал собравшимся мужикам да подросткам одну чашечку. Глаза у всех округлились при виде фарфора — многие такого и не видывали никогда.

— Вот что будете кричать, — начал я, поднимая чашку так, чтобы всем было видно. — «Фарфоровая посуда с царского стола! Редкость невиданная! Кто владеет такой чашкой — тот знатнее боярина!»

Зазывалы внимательно слушали, некоторые даже повторяли за мной, чтобы лучше запомнить.

— Или вот так, — продолжил я: — «Лучшие чашки от китайских мастеров! Прозрачные как воздух, прочные как камень! Такие и у князя не у каждого есть!»

Парни переглядывались, явно впечатлённые товаром и возможным заработком.

— А ещё можно так, — добавил я: — «Кто хочет стать первым в городе? Кто хочет, чтобы гости ахнули от зависти? Приходи на аукцион фарфоровых чудес! Только сегодня! Только для избранных!»

Зазывалы одобрительно загудели — лозунги им явно понравились.

— И вот ещё что, — сказал я, понизив голос, словно делясь секретом. — «Говорят, из таких чашек пьют эликсир молодости и здоровья! Только тот, кто пьёт из фарфора, доживает до ста лет!»

Это вызвало уже откровенный смех и одобрительные возгласы. Я раздал каждому по медной монете авансом, пообещав ещё по две после аукциона, если всё пройдёт успешно. После этого послал их выполнять свою миссию — разойтись по ярмарке и криками привлекать народ к вечернему аукциону.

Фома же с Игорем Савельевичем пошли утрясать вопрос по поводу его проведения. Я сказал, что его нужно будет сделать прямо-таки пафосно — для этого чтоб сняли корчму, сдвинули лавки и обставили всё максимально по-деловому.

— Пусть поставят длинный стол, покрытый хорошей тканью, — инструктировал я Фому. — И чтобы свечей побольше было — фарфор в их свете особенно красиво смотрится. И ещё — надо организовать что-то вроде подиума, чтобы всем было видно товар.

Фома внимательно слушал, кивая на каждое слово. Я видел, что он уже представляет, как всё будет выглядеть, и в его глазах горел азарт — предвкушение успешной сделки.

— А ещё, — добавил я, — пусть Игорь Савельевич пустит слух, что товар предназначался для самого градоначальника, но тот не смог выкупить его из-за срочной нужды в деньгах для государевой казны. Это придаст дополнительный вес нашему фарфору.

Фома хитро улыбнулся:

— Хорошая задумка, Егор Андреевич. Так и сделаем.

Пока они занимались подготовкой аукциона, я решил пройтись по городу, разведать обстановку.

Вернувшись к корчме, я обнаружил, что подготовка идёт полным ходом. Внутри уже сдвинули столы, расставили лавки полукругом, как в амфитеатре, и устанавливали высокий стол, который должен был служить подиумом для демонстрации товара. Игорь Савельевич руководил процессом, указывая, где и что поставить.

— А, Егор Андреевич! — воскликнул он, заметив меня. — Всё идёт как по маслу! Народ уже интересуется, спрашивают, что за диковинки будут продаваться. Твои зазывалы своё дело знают — весь город гудит!

Я удовлетворённо кивнул:

— Отлично! А что с оплатой за корчму? Сколько просит хозяин?

— Договорились за пять рублей, — ответил купец. — Я думаю, это справедливо.

— Согласен, — кивнул я. — А теперь давай проверим, как будут выглядеть чашки при свечах.

Мы зажгли несколько свечей и поставили одну из чашек на стол. Эффект превзошёл все ожидания — в мерцающем свете фарфор казался почти волшебным, полупрозрачным, с нежным голубоватым отливом, который словно оживал, двигаясь в игре света и тени.

— Красота! — выдохнул Игорь Савельевич. — За такое и впрямь не жалко хорошую цену отдать.

В этот момент в корчму стали подтягиваться первые любопытствующие — видимо, зазывалы уже начали свою работу. Игорь Савельевич потёр руки:

— Ну, Егор Андреевич, начинается самое интересное! Готов поспорить, твой фарфор уйдёт за цену, о которой мы и мечтать не могли!

Глава 5

Я улыбнулся, наблюдая, как наполняется корчма. Дело шло к успеху, и это радовало. Но ещё больше радовала мысль о том, что, возможно, я нашёл способ обеспечить Машке безопасные роды. А это было важнее любых денег, которые мог принести аукцион.

Тем временем пришел Захар и сказал, что нашел лекаря. День выдался хлопотный, но дело с лекарем было важнее всего.

— Где он? — спросил я, накидывая кафтан.

— Недалеко отсюда, в Никольском переулке дом держит, — ответил Захар, поправляя шапку. — Говорят, лучший в городе. К нему даже из соседних уездов приезжают.

Мы вышли на улицу. Ветер гнал по мостовой сухие листья, закручивая их в маленькие вихри. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шубы и кафтаны.

Никольский переулок оказался узким, но чистым. Дома здесь стояли добротные, каменные, с резными наличниками. Видно было, что живут тут люди зажиточные. Дом лекаря выделялся синей дверью и вывеской с изображением чаши, обвитой змеей.

Нас встретил сам хозяин — высокий седоватый мужчина с внимательным взглядом. Одет просто, но опрятно, в руках какая-то книга с закладкой. По виду — человек образованный.

— Чем могу служить, господа? — спросил он, пропуская нас в дом.

Кабинет лекаря был просторным и светлым. На полках стояли склянки с разноцветными жидкостями, пучки сушеных трав, какие-то инструменты. На стене — анатомические рисунки, привезенные, видимо, из-за границы. В углу — небольшой стол с книгами на латыни.

Я переговорил с ним, объяснил ситуацию. Рассказал о Машке, о беременности, о том, что хотелось бы, чтобы роды принимал именно он, а не деревенская повитуха.

Лекарь слушал внимательно, иногда задавая вопросы: сколько лет жене, первая ли беременность, как чувствует себя. Потом задумался, поглаживая бороду.

— Принять вашу супругу здесь я, конечно, смогу, — сказал он наконец. — У меня есть и помещение для рожениц, и все необходимое. Но вот сам выехать к вам в Уваровку, да еще и в конце весны, никак не получится. У меня тут практика большая, пациенты каждый день. Да и дорога дальняя, распутица весной…

Я понимающе кивнул. Что ж, этого и следовало ожидать. Городской лекарь — не деревенская повитуха, которую можно позвать в любое время дня и ночи.

— А нет ли у вас ученика или помощника, которого можно было бы пригласить? — спросил я с надеждой.

Лекарь покачал головой:

— Был один, да в Петербург уехал, при дворе служит теперь. А новый еще не обучен как следует, доверить ему роды не могу.

Я поблагодарил его за честность и спросил о плате за услуги. Сумма оказалась немалой, но разумной.

Мы договорились, что я дам знать заранее, если решим приехать в город к сроку родов. Лекарь записал мое имя в большую книгу, что-то пометил рядом.

Выйдя от него, я еще поискал других, но, как говорили местные, этот был лучшим. В итоге ничего по сути толкового не решил. Вариант тогда остается в конце зимы приезжать сюда в город вместе с Машкой. Ладно, нужно будет все обдумать.

Мы с Захаром вернулись на постоялый двор, где нас ждал Фома. Я попросил его узнать, по чем дома в городе, либо же снять дом на два-три месяца, а то и на больше, сколько будет стоить.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул Фома. — Есть у меня тут знакомый, что избами торгует. Потолкую с ним.

Вечером же состоялся аукцион. Я волновался, не скрою. Хоть и уверен был в своем товаре, но как примут его городские жители — вопрос открытый. Одно дело деревенские, которые на все мои новшества смотрели с восторгом, другое — искушенная городская публика.

К назначенному часу стали собираться гости. Зазывалы постарались на славу — нагнали почти всех купцов и лиц заинтересованных. Были и бояре, и горожане зажиточные, и даже кто-то от главы города, да от коменданта оружейного завода. Публика разношерстная, но в основном состоятельная.

Я приоделся по случаю — новый кафтан тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью, белая рубаха тонкого полотна, сапоги начищены до блеска. Захар и Фома тоже выглядели достойно — я им справил новую одежду специально для таких случаев.

Помимо всего прочего, я за сегодня несколько раз замечал того самого щуплого мужика, с которым сталкивался ранее, подозревая его в слежке за собой. Но тот на контакт не шел — наблюдал со стороны и даже когда я решительным шагом направился к нему — растворился в толпе. Странно это все, но сейчас не до него было.

Зал гудел как улей. Купцы собирались группками, обсуждая что-то, бросая в мою сторону любопытные взгляды. Дамы в богатых платьях и кокошниках перешептывались, прикрываясь веерами. Важный боярин с окладистой бородой рассматривал выставленный товар через лорнет, презрительно поджав губы.

А товар и впрямь был необычным для этих мест. Таких в этом городе еще не видывали.

Я думал продать все двадцать чашек одним комплектом, но, посовещавшись с распорядителем аукциона, решил делить на пять комплектов по четыре штуки в каждом. Так и интерес больше, и цена, глядишь, выше поднимется.

Наконец, распорядитель — мужчина с зычным голосом и пышными усами — поднялся на небольшое возвышение и ударил в гонг.

— Господа почтенные! Дамы благородные! — воскликнул он, обводя зал широким жестом. — Сегодня на нашем аукционе представлен товар редкостный, диковинный! Фарфор тончайший, из самого Китая привезенный! Ручная работа мастера! Такого вы не найдете ни в одной лавке, ни у одного купца!

Толпа загудела, люди подались вперед, стараясь лучше разглядеть выставленные на обозрение чашки.

— Начинаем с первого комплекта! — объявил распорядитель, указывая на четыре чашки. — Цена начальная — десять рублей! Кто больше?

— Одиннадцать! — выкрикнул купец в красном кафтане.

— Двенадцать! — перебил его другой, пузатый, с золотой цепью на шее.

— Пятнадцать! — неожиданно прозвучал женский голос. Это была супруга главы города, дама с претензией на столичные манеры.

— Семнадцать! — не сдавался первый купец.

— Двадцать! — отрезал боярин с лорнетом, и в зале на мгновение воцарилась тишина.

Двадцать рублей за четыре чашки — сумма немалая. Можно было купить корову, а то и двух.

Но тишина длилась недолго.

— Двадцать два! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Двадцать пять! — парировал пузатый купец.

— Тридцать! — снова вступила в торги супруга главы города.

Я стоял, с трудом сдерживая улыбку. План работал лучше, чем я ожидал. Еще в Уваровке я понял, что людям свойственно желать того, что есть у других, особенно если это что-то необычное, редкое. А здесь, в городе, эта черта проявлялась еще ярче.

Торги продолжались, цена росла как на дрожжах. Первый комплект перевалил за сорок рублей, когда случился забавный эпизод. Пузатый купец, распаленный азартом, случайно толкнул локтем своего соседа, тот покачнулся и наступил на ногу даме в роскошном платье. Дама взвизгнула, её кавалер сделал выпад в сторону купца, но тот, не обращая внимания, продолжал повышать ставки.

— Сорок пять! Сорок пять рублей даю!

— Пятьдесят! — отрезал боярин с лорнетом, и на этот раз ставку уже никто не перебил.

Первый комплект ушел за пятьдесят рублей. Распорядитель ударил в гонг, объявляя о завершении торгов по первому лоту. Боярин с довольным видом направился к столу, где оформлялись покупки.

— А теперь, господа, второй комплект! — провозгласил распорядитель, указывая на чашки. — Начальная цена — пятнадцать рублей!

Торги по второму комплекту начались еще жарче. Теперь в бой вступили те, кто присматривался во время первых торгов, но не решался участвовать. Цена быстро перевалила за тридцать рублей.

— Тридцать пять!

— Сорок!

— Сорок два с полтиной!

В какой-то момент представитель коменданта оружейного завода и купец в зеленом кафтане так увлеклись соперничеством, что чуть не схватились за грудки. Только представители полиции, которые в обязательном порядке тут присутствовали, сдержали от рукоприкладства.

— Господа, господа! — увещевал их распорядитель. — Мы же на благородном собрании! Извольте вести себя достойно!

Но страсти только разгорались. Во время торгов по третьему комплекту — в зале стало так жарко и душно, что дамы начали обмахиваться веерами, а мужчины расстегивать кафтаны. Купец в зеленом, проигравший предыдущие торги, теперь был настроен решительно и не жалел денег.

— Сорок пять!

— Сорок семь!

— Пятьдесят! — выкрикнул он, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули стоявшие на нем свечи.

Никто не решился перебить эту ставку, и третий комплект достался ему.

Четвертый комплект — вызвал настоящий ажиотаж среди дам. Супруга главы города, проигравшая предыдущие торги, теперь была полна решимости.

— Тридцать! — заявила она с места, не дожидаясь даже объявления начальной цены.

— Тридцать пять! — тут же отозвалась жена богатого мельника, славившаяся своим гардеробом и коллекцией украшений.

— Сорок! — парировала супруга главы.

Их мужья стояли рядом с бесстрастными лицами, лишь изредка обмениваясь понимающими взглядами. Видимо, такие сцены были им не в новинку.

Женское соперничество оказалось не менее жарким, чем мужское. Ставки росли, дамы метали друг в друга испепеляющие взгляды, а зал наблюдал за этим поединком с нескрываемым интересом.

— Сорок восемь!

— Пятьдесят!

— Пятьдесят два!

Жена мельника, уже открывшая рот для новой ставки, вдруг почувствовала на своем локте твердую руку мужа. Тот едва заметно покачал головой. Дама поджала губы, но смирилась.

— Пятьдесят два рубля — раз! Пятьдесят два рубля — два! Пятьдесят два рубля — три! — распорядитель ударил в гонг. — Продано супруге его превосходительства!

Последний, пятый комплект, достался московскому гостю — представительному мужчине в дорогом платье иноземного покроя. Он не торговался, просто назвал сумму — пятьдесят рублей — и никто не рискнул соперничать с ним.

Аукцион завершился под восторженные аплодисменты публики. Это было не просто торговое мероприятие, а настоящее представление, о котором, я не сомневался, будут говорить в городе еще долго.

По итогу каждый набор из четырех чашек ушел по пятьдесят рублей. Сумма выходила солидной, с учетом того, что средняя пенсия десятника в год была около двухсот рублей, а тут за два дня работы получилась такая сумма, превышающая ее. Двести пятьдесят рублей за все комплекты — на эти деньги можно было купить небольшой дом в городе или несколько породистых лошадей.

Когда зал опустел, ко мне подошел распорядитель, протягивая мешочек с деньгами.

— Извольте получить, господин Егор Андреевич, — сказал он с поклоном. — За вычетом нашей комиссии, как договаривались.

Я взял мешочек, проверил содержимое. Все было правильно.

— Благодарю за организацию, — ответил я. — Прекрасно проведено.

Распорядитель расплылся в довольной улыбке.

— Такого аукциона у нас давно не было, — признался он. — Народ доволен, говорят, не просто торги, а целое представление. Будут еще интересные товары — милости просим!

Я заверил его, что обязательно воспользуюсь его услугами в будущем, и мы распрощались.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул свежий вечерний воздух. На душе было легко. План удался даже лучше, чем я ожидал.

Где-то вдалеке часы на ратуше пробили десять. Город постепенно засыпал, лишь в тавернах еще горел свет и слышались голоса. Я направился к постоялому двору, размышляя о сегодняшнем дне и строя планы на завтрашний.

Успех аукциона показал, что я на верном пути. Понимание психологии людей, знание маркетинговых ходов из моего времени давали мне преимущество здесь, в девятнадцатом веке. И я собирался использовать это преимущество с максимальной выгодой — не только для себя, но и для всех жителей Уваровки, ставших мне почти семьей.

А настоящая семья… Настоящая семья ждала меня там, в деревне. Машка с нашим будущим ребенком. И я сделаю всё, чтобы обеспечить им лучшую жизнь, какую только можно в этом времени.

С этими мыслями я вошел в здание постоялого двора, кивнул сонному смотрителю и поднялся в свою комнату.

На следующее утро, позавтракав в таверне, мы попросили собрать с собой еды на обед и отправились в дорогу назад. Солнце только-только начинало пригревать, обещая погожий день. Лошади, отдохнувшие за ночь, бодро шли по дороге, изредка всхрапывая и мотая головами.

Я ехал впереди, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной. За мной следовал Захар, а чуть поодаль — Фома с Григорием. Мы особо не разговаривали, каждый думал о своём. Я размышлял о делах в Уваровке, о том, как продвигается строительство, о Машке и нашем будущем ребёнке. Мысли текли неспешно, как облака по небу.

Дорога петляла между холмами, то спускаясь в низины, где стелился утренний туман, то поднимаясь на взгорки, с которых открывались живописные виды на окрестности. Леса уже начинали менять свой цвет — кое-где проглядывала осенняя желтизна, напоминая о скором приходе холодов.

Где-то через часа полтора-два пути, когда мы остановились размяться, я вдруг услышал далёкий крик, который не столько привлёк внимание, а больше то, что вряд ли такое вообще можно было тут услышать.

— Help, please, help me!

У меня аж глаза на лоб полезли от услышанного. Английская речь здесь, в глуши русских лесов девятнадцатого века? Я замер, прислушиваясь, не померещилось ли мне. Но крик повторился, теперь ещё отчаяннее.

— Погнали туда, — сказал я Захару, и мы, запрыгнув в сёдла, тут же сорвались в галоп.

Фома с Григорием последовали нашему примеру и уже тоже скакали за нами, не задавая лишних вопросов. Лошади неслись во весь опор, копыта гулко стучали по земле, поднимая клубы пыли. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицу, но мы не сбавляли темпа.

Буквально через метров триста я стал свидетелем очень интересной картины. Через толстую ветку была переброшена верёвка, на конце которой за ноги был привязан мужик, который голосил на английском языке о помощи. Вокруг него же собрались человек семь явно бандитской наружности и глумились над бедолагой, явно наслаждаясь процессом. Один из них тыкал несчастного палкой, другой угрожающе размахивал ножом, третий просто стоял и хохотал, запрокинув голову.

Я моментально оценил ситуацию. Разбойники были настолько увлечены своим занятием, что пропустили наше приближение. Это давало нам преимущество внезапности.

— Захар, слева заходи! — крикнул я, направляя своего коня прямо в гущу событий.

Влетев в толпу, мы сбили лошадьми пару человек, которые с воплями покатились по земле. Далее я спрыгнул с коня и вихрем накинулся на лихих людей.

Одного я сбил с ног подсечкой, второму заломил руку за спину, когда тот попытался ударить меня ножом. Развернувшись, я отправил в нокаут третьего мощным ударом в челюсть.

Захар же орудовал саблей с седла. Не убивая, но нанося болезненные удары плашмя — по спинам, по плечам. Разбойники не ожидали такого отпора и в панике разбегались кто куда.

Раскидали всех буквально в считанные секунды — Фома с Гришей даже не успели подъехать, а всё уже было закончено. Разбойники, те, что могли двигаться, скрылись в лесу, бросив своих раненых товарищей.

— Please, help me, — повторил висящий вниз головой мужик, его лицо от долгого пребывания в таком положении стало багрово-красным.

— Придержи, — сказал я Захару, сам же перерубил верёвку своим ножом.

Захар поймал мужика и аккуратно усадил под деревом. Незнакомец тяжело дышал, растирая затёкшие ноги и щиколотки, на которых остались глубокие следы от верёвки.

— Говоришь по-русски? — спросил я его.

Тот отрицательно покачал головой.

— Sorry, just English, — произнёс он, глядя на меня с надеждой и недоверием одновременно.

— Where are you from? — спросил я, с трудом вспоминая школьный английский.

Тот удивлённо посмотрел на меня и защебетал на английском так быстро, что я едва мог разобрать отдельные слова. Из его речи я понял, что он из Англии, был военнопленным у французов, но удалось бежать. Прикинул, что через линию фронта пройти не сможет — вот и отправился на восток.

Я несколько раз просил его «be slowly», тот кивал, но в процессе рассказа снова ускорялся, активно жестикулируя и указывая то на запад, то на восток. Его одежда была изношена и местами порвана, на лице виднелась щетина в несколько дней, но держался он с достоинством, которое выдавало в нём человека не простого происхождения.

В итоге после побега, как я понял, он хотел в столицу попасть, но тут на него напали эти «господа». Он не мог понять, что от него требуют, и всё обернулось так, как мы застали.

Захар, Фома и Григорий с недоумением наблюдали за нашим разговором, явно не понимая ни слова.

Я с горем пополам, вспоминая школьные уроки и лекции института по английскому, объяснил ему, что это никакие не господа, а натуральные бандиты, и что ему крайне повезло, что мы проезжали рядом. А ещё, что меня очень удивило, как он смог добраться пешком почти аж до Тулы.

— Tula? Is this Tula? — переспросил англичанин, широко раскрыв глаза.

— Near Tula, — подтвердил я, указывая рукой в сторону города. — Few miles.

Он покачал головой, словно сам не верил, что зашёл так далеко. Потом попытался встать, но ноги ещё плохо его слушались.

— My name is Richard Bramley, — представился он, протягивая мне руку. — I am very grateful for your help.

— Егор Воронцов, — ответил я, пожимая его руку. — Можно просто Егор.

Пока мы разговаривали, Фома достал из сумки флягу с водой и протянул англичанину. Тот с благодарностью принял её и жадно выпил почти половину.

Тут я услышал конский топот, приближающийся со стороны дороги. Насторожившись, мы все обернулись в ту сторону. Захар достал пистоль, взвёл курок. Я же приготовился к возможной новой стычке, положив руку на рукоять своего ножа.

Но на поляну выскочил одинокий всадник, довольно прилично одетый. На нём был добротный кафтан тёмно-синего цвета, высокие сапоги из хорошей кожи, на поясе висела сабля в богато украшенных ножнах. Конь под ним был статный, явно не из дешёвых — чистокровный скакун с лоснящейся гнедой шерстью.

Всадник окинул взглядом поляну, заметил поверженных разбойников, англичанина, сидящего под деревом, и нас, стоящих с оружием наготове. На его лице не отразилось ни удивления, ни страха.

Остановившись возле нас метрах в десяти, он спешился одним плавным движением и обратился к нам:

— Мне нужен боярин Егор Андреевич Воронцов.

В его голосе слышалась уверенность человека, привыкшего отдавать приказы. Он стоял прямо, расправив плечи, глядя на нас с лёгким высокомерием.

— Ну, допустим, это я, — ответил я, делая шаг вперёд и внимательно изучая его.

Лицо было мне незнакомо — правильные черты, тонкие губы, глаза светлые, но какие-то холодные, оценивающие. Возраст определить было трудно — может, тридцать, может, сорок лет.

— Вам велено передать послание, — сказал он и протянул мне конверт.

Конверт был из плотной бумаги, запечатанный сургучом, на котором виднелся какой-то герб или символ, который я не смог разобрать.

Я взял конверт, ощущая его тяжесть — внутри явно было что-то кроме бумаги. Гонец отступил на несколько шагов и замер, всем своим видом показывая, что не собирается уходить.

— Это всё? — спросил я, взвешивая конверт в руке.

— Нет, велено дождаться ответа и доставить его заказчику, — ответил гонец, глядя мне прямо в глаза.

— А кто заказчик? — поинтересовался я, пытаясь понять, от кого может быть это странное послание.

— Это вам ничего не скажет, простите, но не велено разглашать, — ответил гонец с лёгким поклоном, но в его голосе не было извинения, только формальная вежливость.

Я внимательно осмотрел конверт со всех сторон, но кроме печати на нём не было никаких опознавательных знаков — ни имени отправителя, ни адреса получателя.

С некоторой настороженностью я вскрыл конверт, разломив сургучную печать. Внутри обнаружился графитовый карандаш — предмет, крайне редкий в этом времени, — и записка, написанная на плотном листе бумаги каллиграфическим почерком.

В ней было написано: «Подчеркни своё».

И дальше с каждой строки всего пять слов:

«Ленин

Сталин

Брежнев

Горбачёв

Ельцин».