Воронцов. Перезагрузка. Книга 4

Глава 1

На утро мы с Машкой отправились в тульскую церковь — величественный Успенский собор, что высился над городом, словно белокаменный страж православия. Идя по мощёным улочкам, я невольно любовался, как солнечные лучи играют на золочёных куполах, и пытался унять внутреннюю дрожь. Сегодня решалась наша судьба, и я не мог избавиться от предчувствия, что всё пойдёт не так гладко, как хотелось бы.

Машка семенила рядом, нарядная, в новом платке, купленном вчера на ярмарке. Лицо её раскраснелось то ли от волнения, то ли от быстрой ходьбы, а глаза блестели надеждой. Она то и дело поправляла складки на платье и бросала на меня смущённые взгляды.

— Всё будет хорошо, Егорушка? — спросила она шёпотом, когда мы подошли к ступеням собора.

— Конечно, солнце, — уверенно кивнул я, хотя сам чувствовал, как внутри всё сжимается от тревоги. — Документы в порядке, препятствий быть не должно.

Фома, сопровождавший нас, выглядел не менее взволнованным, чем мы. Он всё время оглядывался по сторонам, словно ожидая подвоха, и нервно теребил в руках свою шапку.

Внутри собор поразил нас своим величием и прохладой после уличной жары. Высокие своды, расписанные библейскими сюжетами, уходили ввысь, теряясь в полумраке. Золотые оклады икон мерцали в свете множества свечей, а воздух был напоён ароматом ладана. Машка благоговейно перекрестилась, глядя на иконостас с таким трепетом, словно ожидала, что святые лики вот-вот заговорят с ней.

Священник — отец Василий, как представился он — оказался сухощавым мужчиной средних лет с внимательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой. Выслушав нашу просьбу о венчании, он кивнул и жестом пригласил нас в небольшую боковую комнатку, служившую, видимо, для подобных встреч.

— Документы при вас? — спросил священник, садясь за потёртый дубовый стол и доставая из ящика толстую книгу в кожаном переплёте.

— При нас, батюшка, — я достал из внутреннего кармана кафтана сложенные вчетверо бумаги. — Вот мои дворянские свидетельства, а вот…

Я замялся, но Фома тут же подал свёрток:

— А вот бумаги моей дочери — купеческого сословия она, крещёная, православная.

Отец Василий неспешно развернул документы и принялся изучать их. Время тянулось мучительно медленно. Машка стояла, опустив глаза, я же, напротив, не мог найти себе места и переминался с ноги на ногу, украдкой бросая взгляды на священника.

— Что ж, — наконец произнёс отец Василий, — по документам препятствий не вижу. Оба православные, возраст подходящий.

Я почувствовал, как с плеч свалился тяжкий груз. Машка робко улыбнулась, а Фома облегчённо выдохнул.

— Однако, — продолжил священник, и от этого «однако» моё сердце ушло в пятки, — для венчания требуется согласие родителей. От невесты, как я понимаю, имеется?

Фома поспешно кивнул:

— Имеется, батюшка, как не иметься. Вот, письменно изложил.

Он протянул ещё один лист бумаги, на котором неровным, но старательным почерком было выведено его благословение.

— А от родителя жениха? — священник перевёл взгляд на меня.

Я замешкался, не зная, что ответить.

— Мой отец… — начал я, но договорить не успел.

— Мой сын не получит моего благословения на этот брак! — раздался вдруг громкий голос от дверей.

Мы все обернулись. В проёме стоял мой отец — Андрей Петрович, прямой как струна, с гневно раздувающимися ноздрями и глазами, метающими молнии. Как он узнал? Кто ему сказал? Эти вопросы мелькнули в моей голове, но ответов на них не было.

— Батюшка! — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от гнева и страха. — Вы как здесь?

— Вовремя, как видишь, — отец шагнул в комнату, кивнув священнику. — Отец Василий, прошу прощения за вторжение, но я должен был вмешаться. Этот брак не может состояться без моего благословения.

Священник смотрел то на меня, то на отца, явно не желая оказаться между двух огней.

— Действительно, — осторожно начал он, — по церковным правилам требуется согласие обоих родителей, а в случае с дворянским родом — особенно главы семейства…

— Вот! — торжествующе воскликнул отец. — Слышишь, Егор? Без моего благословения — ни шагу!

Машка побледнела и отступила к стене, словно желая стать невидимой. Фома нервно сглотнул, переводя взгляд с меня на отца и обратно.

— Батюшка, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало от ярости, — я совершеннолетний. Имею право сам решать свою судьбу.

— Право? — отец усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что меня передёрнуло. — Ты о правах заговорил? А об обязанностях перед родом своим не забыл? Перед матерью своей? Перед предками, что фамилию нашу веками в чести держали?

— При чём тут это? — я почувствовал, как краска заливает лицо. — Я люблю Машу и хочу на ней жениться! Что в этом постыдного?

— Купеческая дочка! — отец почти выплюнул эти слова. — Без роду, без племени! Без приданого, достойного нашей фамилии!

— Бабка отписала мне деревню, — я повысил голос, уже не заботясь о том, что мы в церкви. — Она моя! И я волен распоряжаться своей жизнью, как считаю нужным!

— Не смей повышать на меня голос! — прогремел отец. Он стукнул кулаком по столу, заставив священника вздрогнуть. — Пока я жив, я глава рода! И если ты так решил, что ж, иди в купцы! Позорь фамилию! Но без моего благословения этого брака не будет!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, как два быка перед схваткой. Воздух между нами, казалось, потрескивал от напряжения.

— Господа, господа, — вмешался отец Василий, примирительно поднимая руки, — давайте не будем осквернять дом Божий ссорами. Поймите, я не могу провести обряд, когда есть такие разногласия. Церковный закон ясен.

— Что же нам делать, батюшка? — тихо спросила Машка, и её голос, дрожащий и полный слёз, словно отрезвил всех нас.

— В таких случаях, — священник вздохнул, — можно обратиться в губернское правление за особым разрешением. Но это… это займёт время. Месяцы, возможно.

— Месяцы! — я едва не застонал от отчаяния.

— Не будет никакого разрешения, — отрезал отец. — Я подам протест, и его примут к сведению.

С этими словами он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась пыль.

Мы остались в тягостном молчании. Отец Василий смотрел на нас с сочувствием, но твёрдо покачал головой:

— Простите, но без согласия обоих родителей я не могу начать оглашение. Таков закон церковный.

Я был в ярости. Кровь стучала в висках, руки сами собой сжимались в кулаки. Хотелось догнать отца, схватить за плечи, встряхнуть, заставить понять. Но вместо этого я лишь кивнул священнику:

— Понимаю, батюшка. Благодарю за время.

Выйдя из собора, мы молча побрели к постоялому двору. Машка шла, опустив голову, Фома семенил рядом, а я чувствовал, как внутри всё кипит от гнева и бессилия.

— Егор Андреич, — Фома наконец нарушил молчание, когда мы свернули в переулок, где нас никто не мог услышать, — я должен сказать… Если брак не состоится, то и наша семья разорится — вы же нас вытащили из нищеты.

Машка подняла на меня заплаканные глаза:

— Неужто не судьба нам, Егорушка?

— Судьба, — твёрдо сказал я, обнимая её за плечи. — Непременно судьба. Просто придётся немного подождать.

Вернувшись на постоялый двор, я проводил Машеньку в нашу комнату. С ней остался Фома — утешать, как мог. Я же вышел. Мне нужно было подумать, как всё решить.

Бродя по улицам Тулы, я лихорадочно перебирал варианты. Бежать? Нет, глупо. Я не беглый крепостной, чтобы скрываться по лесам. Ждать месяцами разрешения от губернского правления? Слишком долго, да и отец наверняка будет чинить препятствия.

Мысль была всё же договориться с отцом. В чём он видел проблему помимо неравного брака? Раз упомянул, что там приданное в пять тысяч рублей должно быть — может, в деньгах всё дело? Так может, ему эти пять тысяч дать, и он отстанет?

Я невольно усмехнулся — пытаться купить благословение отца, как товар на ярмарке. Но разве не все в этом мире имеет свою цену? Даже отцовская гордость?

В общем-то, если со стеклом всё получится, то к зиме у меня будут эти деньги. Машка стоит того, чтобы подождать.

Решение постепенно вырисовывалось в моей голове. Я найду отца, поговорю с ним — не как строптивый сын, а как деловой человек. Предложу сделку. В конце концов, мы оба дворяне, а дворянское слово крепче любых расписок.

С этими мыслями я повернул обратно к постоялому двору. Нужно было узнать, где остановился отец, и нанести ему визит. Время не ждёт, а у меня слишком много поставлено на карту, чтобы отступить сейчас.

Машка не должна страдать из-за родовой спеси. И я найду способ убедить в этом отца, даже если придётся заплатить эти проклятые пять тысяч рублей. В конце концов, что такое деньги по сравнению с любовью и честным словом?

С этой твёрдой решимостью я шел по мостовой, уже зная, что скажу Машке и как буду действовать дальше.

Я так задумался, что не заметил приближающихся шагов.

— Егор Андреевич? Не может быть! Неужели это вы?

Я вздрогнул и обернулся на знакомый голос. Передо мной стояла Надежда Андреевна…

Глава 2

Её каштановые волосы были собраны в тугой узел на затылке, а в руках она держала небольшой ридикюль.

— Надежда Андреевна? — я не скрывал изумления. — Вы? Здесь? В Туле?

Она улыбнулась, и ямочки на её щеках стали глубже:

— Как видите. Проездом по делам. А вы? Рада вас видеть в здравии. После нашей последней встречи я часто думала о вас.

— Я… тоже рад вас видеть, — искренне ответил я, отмечая про себя, как тесен мир. — Вы всё так же… служите?

Надежда Андреевна понимающе кивнула и огляделась по сторонам:

— Не будем об этом на улице. Здесь есть приличное место, где можно поговорить без лишних ушей?

Я подумал мгновение и кивнул:

— Есть одна таверна неподалёку. Там в это время дня обычно безлюдно.

— Ведите, — она взяла меня под руку так естественно, словно мы были хорошими знакомыми или давними друзьями.

Мы шли по улицам Тулы, и я ловил на себе взгляды прохожих — ещё бы, такая статная, красивая дама под руку с простым деревенским барином. Надежда Андреевна расспрашивала меня о жизни, о делах, но всё это были пустые фразы — настоящий разговор ждал нас впереди.

Таверна «Серебряный гусь» и впрямь оказалась пуста — лишь хозяин дремал за стойкой да какой-то старик допивал пиво в дальнем углу. Мы зашли внутрь и сели за дальний угловой столик, скрытый от посторонних глаз массивной деревянной перегородкой.

— Что будете пить? — спросил я Надежду Андреевну, когда к нам подошёл полусонный трактирщик.

— Чай, если есть, — ответила она. — А лучше — квасу.

Я заказал квас для неё и пиво для себя. Когда трактирщик удалился, Надежда Андреевна подалась вперёд и заговорила негромко, но решительно:

— Егор Андреевич, вы спасли меня от тех разбойников, когда я выполняла важное государственное дело. Если б не вы — сейчас бы многое было по-другому. Я ваша должница, а долг платежом красен.

Я покачал головой:

— Полно вам, Надежда Андреевна. Любой бы поступил так же на моём месте.

— Не скромничайте, — она накрыла мою руку своей. — Не всякий бросится на четверых вооружённых мужчин, еще и с голыми руками. — Её глаза внимательно изучали моё лицо. — Вижу, что что-то вас тревожит. Рассказывайте, Егор Андреевич. Быть может, теперь моя очередь помочь вам?

И тут меня прорвало. Я рассказал ей всё о нас с Машкой, о том, как мы полюбили друг друга, о сложностях с венчанием из-за моего формального статуса и положения, о том, что священник требует согласия отца, а отец категорически против того, чтобы я женился на дочери купца.

Надежда Андреевна слушала внимательно, не перебивая. Лишь когда я закончил свой сбивчивый рассказ, она задумчиво постучала пальцами по столу:

— Значит, вам нужно либо официальное разрешение на брак, либо документ, подтверждающий ваше право распоряжаться своей судьбой без отцовского благословения?

— Да, что-то в этом роде, — кивнул я. — Но на это уйдут месяцы, если не годы. А Машка… Она же любит меня, Надежда Андреевна. Мне нужно решить эту проблему как можно скорее.

Она задумалась, постукивая пальцем по губам:

— Я могу ускорить дело через губернатора. У меня есть некоторые… связи. Или, быть может, придумаем что-то другое. — Она решительно допила свой квас и поставила кружку на стол. — Дождитесь меня, не предпринимайте сами ничего. Вечером я вас найду. Где вы остановились?

— На постоялом дворе купца Синицына, — ответил я. — Но, Надежда Андреевна, я не могу просить вас о такой услуге. Это может быть опасно для вашей…

— Для моей репутации? — она усмехнулась. — Не беспокойтесь об этом. Я давно живу не по правилам света. А что до опасности… — её глаза блеснули азартом, — чем опаснее дело, тем интереснее его выполнять. Вы спасли мне жизнь, Егор Андреевич. Позвольте же мне спасти ваше счастье.

С этими словами она поднялась, поправила шляпку и, слегка коснувшись моего плеча, направилась к выходу из таверны.

— До вечера, Егор Андреевич, — бросила она через плечо. — И не теряйте надежды.

Я смотрел ей вслед, не в силах поверить своему везению. Неужели сама судьба послала мне встречу с Надеждой Андреевной — ординарцем Кутузова, агентом императорской канцелярии, женщиной, имеющей связи в Сенате? Это казалось невероятным, но в то же время давало проблеск надежды в моём, казалось бы, безвыходном положении.

Расплатившись с трактирщиком, я вышел на улицу. Голова моя шла кругом от мыслей и планов. Нужно было вернуться на постоялый двор, рассказать Машке о неожиданной встрече, успокоить её. Надежда Андреевна поможет нам, я был в этом уверен. Теперь всё будет хорошо.

Но когда я свернул на улицу, где находился наш постоялый двор, то увидел нечто, заставившее меня застыть на месте. У входа стояла знакомая карета с родовым гербом, а рядом с ней — высокая фигура в дорожном костюме.

Отец.

Сердце моё ухнуло куда-то вниз. Как он нашёл меня? Кто рассказал ему, где я остановился? И что теперь будет?

Я хотел было повернуть назад, но было поздно — отец заметил меня. Его лицо, и без того суровое, потемнело от гнева. Он быстрым шагом направился ко мне, и я невольно выпрямился, готовясь к неизбежной буре.

— Егор! — его голос, как всегда, звучал властно и холодно. — Наконец-то я тебя нашёл. Ты ведёшь себя как сопливый юнец, а не как наследник древнего рода!

— Здравствуйте, батюшка, — я постарался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Чему обязан такой… неожиданной встрече?

— Не паясничай! — отрезал он. — Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Ты опозорил фамилию своей связью с этой… крестьянкой. Но этому пришёл конец!

Вокруг нас начали собираться зеваки, привлечённые громким голосом отца и дорогой каретой. Я заметил в окне второго этажа постоялого двора испуганное лицо Машки, которая тут же отпрянула, увидев, что я смотрю в её сторону.

— Давайте обсудим это в более приватной обстановке, — предложил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Нечего обсуждать! — отец повысил голос ещё больше, явно намереваясь устроить публичную сцену. — Ты женишься на той, кого я выберу, или лишу фамилии окончательно! Завтра же мы выезжаем в Орел, где тебя ждёт твоя невеста — Елизавета Петровна Нарышкина. Всё уже решено!

Я заметил, как Фома, стоявший у дверей постоялого двора, побледнел и поспешил скрыться внутри. Видимо, пошёл предупредить остальных. Положение становилось всё более напряжённым.

— Батюшка, я уже не мальчик, чтобы вы решали мою судьбу, — я постарался говорить твёрдо, но уважительно. — У меня есть своя жизнь, свои планы…

— Планы? — отец презрительно усмехнулся. — Какие могут быть планы у того, кто прячется в глухой деревне и спит с крестьянками? Ты позоришь наш род!

Я почувствовал, как закипает гнев, но взял себя в руки — сцены на улице только усугубили бы ситуацию.

— Я не поеду в Орел, — твёрдо сказал я. — И не женюсь на Нарышкиной. У меня есть невеста, и я люблю её.

Лицо отца побагровело:

— Невеста? Эта девка, которая сейчас прячется на втором этаже? — он указал на окно, где минуту назад мелькнуло лицо Машки. — Да я скорее увижу тебя в гробу, чем женатым на простолюдинке без роду, без племени!

— Не смейте так говорить о ней! — я сжал кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего.

— А то что? — отец шагнул ко мне, угрожающе нависая своей крупной фигурой. — Что ты сделаешь, щенок? Ударишь родного отца? Давай, добавь к своему позору ещё и этот грех!

Мы стояли друг напротив друга, как два петуха перед боем. Вокруг нас собралась уже приличная толпа зевак, с интересом наблюдавших за семейной драмой. Кто-то сочувствовал мне, кто-то — отцу, но большинству просто нравилось представление.

В этот момент дверь постоялого двора распахнулась, и на пороге появился Захар. Его массивная фигура заполнила дверной проём.

— Всё в порядке, Егор Андреич? — спросил он, пристально глядя на моего отца.

— Всё хорошо, Захар, — я поднял руку, останавливая его. — Возвращайся к своим делам.

— Так вот кто твои новые друзья? — презрительно бросил отец. — Мужичьё? До чего ты докатился, Егор!

Я видел, как напряглись плечи Захара, как сузились его глаза, но он сдержался.

— Захар, — сказал я спокойно, — передай Марии, что всё будет хорошо. Пусть не волнуется.

Захар кивнул и, бросив ещё один недобрый взгляд на моего отца, скрылся в дверях постоялого двора.

Мне всё же удалось прекратить это шоу, устроенное отцом, сославшись на важные дела. Батюшка продолжал что-то бубнить о перспективных невестах из купеческих семейств, но я, демонстративно обойдя отца, вошел в двери таверны. Выходка отца была столь внезапной и настойчивой, что я даже растерялся поначалу. Весь этот парад невест, организованный за моей спиной! Словно я — скот на ярмарке, которого нужно выгоднее продать.

В коридоре меня перехватил Захар, глаза его блестели от любопытства.

— Ну что, Егор Андреич, сватать вас решили? — спросил он вполголоса, проверив, что поблизости никого нет.

— Типун тебе на язык, — буркнул я. — Сам женюсь, когда решу и на ком захочу.

Захар только хмыкнул, поглаживая свою бороду.

— А батюшка ваш, видать, иного мнения придерживается.

— Батюшка много чего придерживается, — я махнул рукой. — Ладно, где Машка? Мне нужно с ней поговорить.

— В комнате она, — ответил Захар. — Прячется от барина-старшего, чтоб глаза не мозолить.

— Умница, — кивнул я.

Пока я поднимался, пытался обдумать сложившуюся ситуацию.

Машка сидела в комнате тихая, встревоженная, с опущенными глазами.

— Что же теперь будет, Егорушка? — спросила она шёпотом.

— Нормально всё будет, — сказал я, запирая дверь на ключ. — Садись, разговор есть.

Машка присела на краешек стула, сложив руки на коленях. В свете, пробивающимся сквозь полузакрытые ставни, её лицо казалось особенно бледным и трогательным.

— Ты знаешь, что батюшка мой меня женить надумал? — спросил я прямо.

Она кивнула, не поднимая глаз:

— Наслышана уже. Бабы в людской только об этом и судачат. Говорят, боярыню богатую сватать будут.

— И что думаешь по этому поводу? — я внимательно наблюдал за её реакцией.

Машка пожала плечами, всё так же не глядя на меня:

— А что мне думать, Егор Андреич? Вы — барин, вам и решать. А я… что ж, вернусь в деревню, к родным.

В её голосе слышалась такая покорность судьбе, что сердце моё сжалось.

— А если я не хочу на другой жениться? — спросил я тихо. — Если у меня другие планы?

Тут она наконец подняла на меня глаза — в них блеснула надежда, тут же сменившаяся недоверием.

— Какие такие планы?

— На тебе жениться, — ответил я просто.

Машка ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Да ты что, Егорушка! Разве ж можно? Батюшка-то твой против.

— А вот это мы исправим, — улыбнулся я. — Есть у меня задумка одна. Но нужна помощь.

И я рассказал ей о своём плане. Машка слушала, широко раскрыв глаза, то бледнея, то краснея.

— Неужто правда можно? — прошептала она, когда я закончил. — Чтоб я да в дворянки вышла?

— Не в потомственные, конечно, — я взял её за руку. — Но личное дворянство или хотя бы статус почётной гражданки вполне реально получить. А там уж никто не посмеет сказать, что ты мне не пара.

Вечером этого дня, как и было уговорено, к нам пожаловала Надежда Андреевна. Она приехала без лишней помпы, в скромной карете, но от внимания дворни это всё равно не укрылось. Тут же поползли шепотки — мол, сама губернаторша пожаловала!

Отец, решивший видимо, не выпускать меня из виду и остановится на этом же постоялом дворе, при виде Надежды Андреевны, встал и рассыпаясь в комплиментах, спросил:

— Какими судьбами в наших краях, Надежда Андреевна? — запел соловьем он. — Может, чаю с дороги? Или чего покрепче?

— Благодарю, Андрей Петрович, — она величественно кивнула. — Но я по делу. Государственному, можно сказать.

Отец насторожился — в его глазах мелькнуло беспокойство:

— Государственному? Что-то случилось?

— О, ничего страшного, — улыбнулась Надежда Андреевна. — Просто нужно кое-какие формальности уладить. Касательно вашего сына и той девушки, что его спасла.

Отец нахмурился, бросив на меня быстрый взгляд:

— Какие ещё формальности?

Надежда Андреевна достала из ридикюля сложенный лист бумаги с печатями.

— Видите ли, Андрей Петрович, учитывая обстоятельства спасения меня при выполнении государственного дела, я подаю прошение в губернское правление. От имени «государева дела», — она сделала выразительную паузу. — Думаю, вы понимаете, о чём я.

Отец побледнел:

— Не совсем, признаться.

— Ваш сын, Егор Андреевич, оказался весьма полезен государству, — продолжила Надежда Андреевна, многозначительно взглянув на меня. — И те, кто ему помогал, тоже заслуживают признания. В частности, семья Фомы и эта девушка… как её?

— Мария, — подсказал я. — Марья Фоминична.

— Да, Мария, — кивнула Надежда Андреевна. — Так вот, я ходатайствую о присвоении ей статуса почётной гражданки. За помощь в государственном деле, — она улыбнулась. — Или даже личной дворянки, если Сенат сочтёт заслуги достаточными.

Отец открыл рот, закрыл, снова открыл — точь-в-точь как рыба, выброшенная на берег.

— Но… зачем? — выдавил он наконец.

— Затем, батюшка, — вмешался я, — что я намерен на ней жениться. И статус почётной гражданки или личной дворянки снимет сословный барьер между нами.

Тут отец опять взорвался. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись:

— Что?! Ты в своём уме, мальчишка? Жениться на крестьянке?! Да я скорее…

— Андрей Петрович, — холодно прервала его Надежда Андреевна, — я бы на вашем месте выбирала выражения. Речь идёт о государственном деле, и решение будет принято вне зависимости от вашего согласия. Прошение уже подано, и, учитывая мой статус и обстоятельства, оно будет удовлетворено.

Отец осёкся, но было видно, что внутри него всё кипит от ярости.

— Это безумие, — процедил он. — Мой сын, дворянин, и какая-то…

— Женщина, спасшая мне жизнь, — закончила за него Надежда Андреевна. — И скоро — почётная гражданка или даже дворянка. Так что никакого мезальянса не будет, успокойтесь.

Отец метнул на меня взгляд, полный такой ярости, что я невольно отступил на шаг.

— Ты… ты погубишь нас всех своим упрямством! — выпалил он. — Я сам в долгах как в шелках! Твоя женитьба на богатой невесте спасла бы нас от разорения! А ты… ты со своими крестьянками!

Вот оно что. Теперь всё встало на свои места — и внезапная настойчивость отца, и парад невест, и его ярость. Дело было не в сословных предрассудках, а в деньгах. Как всегда.

Я только хмыкнул, покачав головой:

— Ты мог просто сказать об этом, батюшка. И мы бы всё решили. Но устраивать за моей спиной смотрины, как на ярмарке…

— Долги можно решить и другими способами, — неожиданно вмешалась Надежда Андреевна. — Кстати, Егор Андреевич, до меня дошли слухи, что вы занимаетесь каким-то новым делом? Что-то связанное с досками и стеклом?

Я удивлённо взглянул на неё. Откуда ей знать о моих экспериментах?

— Да, есть такое, — осторожно подтвердил я. — Пытаюсь наладить производство.

— Любопытно, — она задумчиво кивнула. — Мы вернемся к этому разговору. Позже. Есть у меня к вам важное дело. Государственное.

— Вы можете на меня рассчитывать, Надежда Андреевна, — она улыбнулась, затем повернулась к отцу: — Так что, Андрей Петрович, думаю, нам не о чем больше спорить. Оглашение в церкви начнётся в ближайшее воскресенье. Три недели подряд, как положено.

Отец только беспомощно развёл руками. Спорить с губернаторшей у него не хватило духу.

Первое оглашение в церкви вызвало настоящий переполох среди прихожан. Когда священник объявил о предстоящем бракосочетании между «дворянином Егором Андреевичем» и «Марией, дочерью Фомы», по храму пронёсся удивлённый шёпот. Люди переглядывались, перешёптывались, кто-то даже ахнул вслух.

— Мезальянс, — шептала пожилая помещица, обмахиваясь веером. — Какой скандал!

— Говорят, она его от смерти спасла, — отвечала ей соседка. — Потому и женится из благодарности.

— А я слышала, губернаторша за неё хлопочет, — добавляла третья. — Почётную гражданку ей выхлопотала или даже дворянство.

Машка стояла рядом со мной, опустив глаза, но я видел, как горят её щёки от смущения. Я взял её за руку, сжал ободряюще, и она благодарно улыбнулась, не поднимая взгляда.

После службы, Надежда Андреевна подошла к нам, величественно кивнув в ответ на приветствия.

— Всё идёт своим чередом, — сказала она негромко. — Ваш отец, кажется, смирился с неизбежным. Удачи тебе, Егор Андреевич, — добавила она громче, для посторонних ушей. — И не забудь про свои идеи насчёт производства. Губернское правление заинтересовано в развитии промышленности.

— Благодарствую за помощь, Надежда Андреевна, — поклонился я. — Я ваш должник.

— А вот тут уж нет, — она покачала головой, и в глазах её мелькнула тёплая искра. — Мы квиты. Ты спас меня, я помогаю тебе. Всё по справедливости.

Она кивнула нам на прощание и направилась к своей карете, оставив нас с Машкой стоять посреди церковного двора под любопытными взглядами прихожан.

— Слышала? — шепнул я Машке. — Теперь всё будет хорошо. Никто не посмеет сказать, что ты мне не пара.

— Страшно мне, Егорушка, — призналась она, крепче сжимая мою руку. — Как я буду барыней-то? Не умею я так жить.

— Научишься, — улыбнулся я. — Я тоже многому учусь. Вместе справимся.

И мы пошли к выходу со двора, не обращая внимания на шепотки за спиной. Впереди было ещё два оглашения, потом венчание, и целая жизнь — наша общая жизнь, которую мы построим по своим правилам.

А отец… что ж, отец переживёт. Особенно когда поймёт, что моё «баловство» с производством может принести куда больше денег, чем удачная женитьба. И, возможно, однажды он даже признает, что был неправ.

Глава 3

После обеда я решил наведаться к кузнецу — проверить, как продвигается работа над формами. День выдался жаркий, и по улицам Тулы идти было душно. Солнце палило немилосердно, заставляя прохожих жаться к тени домов. Я вытер пот со лба и ускорил шаг — хотелось поскорее завершить дела и вернуться на постоялый двор, чтобы не оставлять Машку надолго одну.

Кузница встретила меня привычным жаром и грохотом. Мастер Савелий Кузьмич, увидев меня на пороге, отложил молот и вытер руки о кожаный фартук.

— А, барин пожаловал! — прогудел он, улыбаясь в густую бороду. — Вовремя, как раз закончил ваш заказ.

— Уже? — удивился я, не ожидав такой расторопности. — Ты ведь говорил, что больше времени понадобится.

— Так ведь интересная работа попалась, — кузнец подмигнул мне. — Не мог оторваться. День и ночь работал, помощников своих загонял. Зато глядите, что вышло!

Он прошёл вглубь кузницы и вернулся с двумя металлическими формами, точь-в-точь повторяющими ту деревянную модель, что я ему давал. Даже на первый взгляд было видно, что работа выполнена мастерски — каждая деталь тщательно сделана, стыки идеально подогнаны, поверхность отполирована до блеска.

— Ну-ка, — я взял одну из форм, внимательно осматривая её со всех сторон. — Дай проверю, как всё сходится.

Форма состояла из двух половин, которые должны были плотно смыкаться, образуя полость для стеклянной бутылки. Я соединил части — они сошлись идеально, без малейшего зазора.

— Добрая работа, — похвалил я, не скрывая удовлетворения. — Как и было заказано.

Кузнец приосанился, довольный похвалой:

— А то! Мы тут в Туле кое-что умеем. Скоро блох подковывать научимся.

Я чуть ли не в голос рассмеялся, вспоминая повесть Николая Лескова «Левша», которую тот напишет только через лет семьдесят. Сам же сказал:

— И механизм смыкания работает без заедания, — я попробовал несколько раз открыть и закрыть форму. — Гладко ходит.

— Так ведь сказано было — для стекла, — кивнул кузнец. — Тут точность нужна особая. Чуть что не так — вся бутылка насмарку пойдёт.

Он с любопытством посмотрел на меня:

— А для какой такой надобности бутылки эти? Особенные, видать?

— Особенные, — подтвердил я уклончиво. — Для одного… хм… целебного состава. От хворей разных.

— А-а-а, — протянул кузнец, хотя по глазам видно было — не поверил ни на грош. Впрочем, выпытывать не стал. — Ну, коли так, то и форма должна быть особая. Я, почитай, каждую грань напильником дорабатывал, чтоб гладко было.

— Сколько с меня? — я достал кошель, готовясь расплатиться.

— Как уговаривались, — кузнец почесал бороду. — Двадцать пять рублей за обе штуки.

Я отсчитал деньги и протянул их мастеру. Тот, пересчитав, спрятал их за пазуху и с некоторым сожалением посмотрел на свою работу:

— Жалко даже с ними расставаться. Душу вложил, можно сказать.

— Зато теперь у тебя опыт есть, — подбодрил я его. — Я эти опробую и если все получается так, как я задумал, то еще несколько штук сделаешь.

Кузнец просиял:

— Буду ждать, барин! Такие заказы не часто выпадают. В основном всё по мелочи, что в ходу. А тут, считай, искусство настоящее.

Он бережно завернул формы в чистую холстину и отдал их служке, которому наказал отнести ко мне на постоялый двор.

— Береги их, — напутствовал он меня. — Если ухаживать правильно, сто лет прослужат.

— Спасибо за работу, мастер, — я пожал его огромную, мозолистую руку. — Дело своё ты знаешь крепко.

Попрощавшись с кузнецом, я отправился обратно к себе, предвкушая, как покажу Машке наше приобретение.

На постоялом дворе меня встретил взволнованный Захар:

— Егор Андреич! Хорошо, что вы вернулись. Там… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу, — там к вам гости прибыли. Важные.

— Какие ещё гости? — нахмурился я, смотря на мешок с формами. — Я никого не жду.

— Из губернской канцелярии, — понизив голос, сообщил Захар. — Карета с гербом. И казак при них.

Сердце моё ёкнуло. Неужели что-то узнали? Но о чём? Я ведь ничего противозаконного не делал.

— Где они? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— В общей зале ждут, — ответил Захар. — Хозяин постоялого двора их в лучшие кресла усадил, чаем потчует. Важные птицы, видать.

— А Машка где?

— Тоже там, — Захар улыбнулся. — Барыней себя держит, не хуже настоящих дворянок. Вы бы видели, как она с ними разговаривает — любо-дорого посмотреть.

Я ободряюще хлопнул Захара по плечу:

— Неси формы наверх, в комнату. Да поаккуратнее, не повреди.

— Сделаю, барин, — кивнул Захар и поспешил наверх, а я, поправив кафтан и пригладив волосы, направился в общую залу.

К вечеру таверна уже наполнилась народом — в основном приезжие купцы да мелкие чиновники. Гомон стоял изрядный, но в дальнем углу, за лучшим столом, действительно восседали двое: благообразный господин средних лет в мундире губернской канцелярии и молодой казак с шашкой на боку. Рядом с ними, разрумянившаяся от волнения и важности момента, сидела Машка, прямая как струна, с высоко поднятой головой.

Завидев меня, чиновник поднялся:

— Господин Воронцов?

— Он самый, — я слегка поклонился, чувствуя, как все взгляды в зале обратились на нас.

— Позвольте представиться, — чиновник расправил усы. — Коллежский асессор Сергей Петрович Тимофеев, служащий канцелярии губернатора. Прибыл к вам с особым поручением.

Он жестом подозвал казака, и тот протянул ему кожаную папку с бумагами. Чиновник извлёк из неё конверт, запечатанный внушительной сургучной печатью с гербом губернии.

— По высочайшему соизволению и милости Её Императорского Величества, — торжественно провозгласил Тимофеев, и в зале мгновенно стало тихо, — за ревностные труды на благо Отечества, Марии Фоминичне даровано звание личной дворянки, с привилегиями, оными положенными. А также разрешается вступление в брак с Егором Андреевичем Воронцовым без ущерба его дворянскому достоинству.

Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть. Машенька же, сидевшая за столом, зарделась как маков цвет и опустила глаза, но было видно, что она готова прыгать от радости.

Чиновник с церемонным поклоном протянул мне конверт:

— Извольте принять.

Я взял конверт, который показался мне неожиданно тяжёлым, и осторожно сломал печать. Внутри лежали два документа, оба на гербовой бумаге с водяными знаками. Первый — Указ о пожаловании личного дворянства Марии Фоминичне, с подписью самого губернатора и большой гербовой печатью. Второй — Разрешение на брак, где чёрным по белому было написано, что я, потомственный дворянин Егор Андреевич Воронцов, могу сочетаться законным браком с личной дворянкой Марией Фоминичной без ущерба для своего положения в обществе.

— Благодарствую, — только и смог я вымолвить, глядя на чиновника.

— Рады служить, — уже менее официально ответил тот, видя моё замешательство. Потом, наклонившись ко мне, добавил тише: — Её Сиятельство княгиня Надежда Андреевна прислала особое ходатайство. Губернатор не мог отказать.

«Ай да Надежда Андреевна!» — мелькнуло у меня в голове. Вот уж поистине всемогущая покровительница. Знать, не забыла обещания своего, помогает как может.

— Разрешите откланяться, — чиновник слегка поклонился. — Поздравляю вас обоих с высочайшей милостью. Это большая честь.

— Подождите, — я слегка растерялся. — Может быть, вы отужинаете с нами? В знак благодарности за добрые вести.

Тимофеев покачал головой:

— Благодарю покорно, но вынужден отказаться. Нам ещё предстоит обратный путь в губернский город, а дорога не близкая.

Он ещё раз поклонился, казак козырнул, и они направились к выходу. Я проводил их до дверей, всё ещё не вполне осознавая произошедшее.

Когда чиновник и его сопровождающий удалились, я вернулся к столу, где сидела Машка, белая как полотно, но с глазами, сияющими от счастья.

— Егорушка, — прошептала она, глядя на меня с таким восторгом, что у меня защемило сердце. — Неужто правда? Я теперь… дворянка?

— Правда, Машенька, — я сел рядом и взял её за руку. — Вот документы. Всё по закону, с печатями и подписями.

Она осторожно, словно боясь повредить, коснулась бумаг:

— И замуж за тебя можно? По-настоящему? Перед Богом и людьми?

— Можно, — я сжал её руку. — Теперь всё можно.

В этот момент к нам подошёл хозяин постоялого двора, сияющий так, словно это ему только что пожаловали дворянство:

— Поздравляю, ваши благородия! Такая честь! Позвольте в честь столь радостного события поднести вам лучшего вина!

Я кивнул, всё ещё не в силах осмыслить произошедшее. Вокруг нас уже собрались наши — Захар, Фома, Пахом, Никифор, Митяй — все с одинаково ошарашенными, но счастливыми лицами.

— Ну, барыня, — Захар неловко поклонился Машке, явно не зная, как теперь себя с ней вести, — поздравляю вас…

Машка, до сих пор державшаяся с достоинством, вдруг всхлипнула и бросилась ко мне на шею:

— Егорушка! Я ведь и помыслить не могла! Господи, какое счастье!

Я обнял её, чувствуя, как она дрожит всем телом, и вдруг осознал, что сам улыбаюсь как дурак. Внезапно все наши тревоги, все сложности, казавшиеся непреодолимыми, отступили перед этой нежданной милостью судьбы.

Хозяин принёс бутылку вина и стаканы, а вслед за ним служанки потащили блюда с угощениями — видно, решил расстараться для новоиспечённой дворянки и её жениха.

— За вас, барыня, — Захар поднял стакан. — За ваше благородие!

— И за Надежду Андреевну, — добавил я, встречаясь глазами с Машкой. — Нашу благодетельницу.

Мы выпили, и я поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя таким счастливым. Все трудности, все опасения — всё это вдруг показалось мелким и несущественным перед лицом этой нежданной удачи.

Утром ко мне пришел Игорь Савельевич купец, с которым мы сговорились на поставку досок. Он сидел за столом на постоялом дворе, степенно поглаживая бороду и поблескивая глазами из-под кустистых бровей.

— Доброго утречка, Егор Андреич, — встал и поклонился он, когда я спустился, — не помешал ли?

— Нисколько, — ответил я, жестом приглашая его войти. — Мы уже давно на ногах. Что-то случилось?

— Да нет, всё идёт как уговаривались, — сказал Игорь Савельевич. — Хотел сообщить, что скоро выезжаем в Уваровку за досками. Обоз готов, люди тоже. Вот-вот тронемся.

Я задумчиво потёр подбородок. Эта новость пришлась как нельзя кстати — можно было решить сразу несколько дел, не откладывая их в долгий ящик.

— А нельзя ли задержаться на полчаса? — спросил я, быстро соображая, как лучше организовать всё задуманное. — Мне нужно кое-что отправить в Уваровку.

— Отчего ж нельзя? — пожал плечами купец. — Можно и подождать малость. Дело-то не срочное.

— Вот и славно, — кивнул я и, подойдя к двери, крикнул в коридор: — Эй, кто там есть? Сбегайте-ка за Фомой, скажите, чтоб сию минуту ко мне шёл!

Снизу донёсся голос служки:

— Сей момент, барин!

Пока мы ждали Фому, я предложил Игорю Савельевичу присесть, но тот отказался, сказав, что не привык рассиживаться по утрам — ноги, мол, затекают потом. Мы перекинулись несколькими фразами о погоде, о дороге до Уваровки, о видах на урожай.

Наконец, по ступенькам послышались шаги, и появился запыхавшийся Фома — видно, бежал со всех ног.

— Звали, Егор Андреич? — он поклонился сначала мне, потом Игорю Савельевичу.

— Звал, — кивнул я. — Дело есть срочное. Слушай внимательно: обоз идёт за досками в Уваровку, — я кивнул на купца. — Собирайся, бери с собой Пахома и Никифора. И езжайте вместе с обозом прямо сейчас.

Фома слушал меня, округлив глаза, но не перебивал.

— Но прежде, чем отправиться, — продолжал я, — быстро закупи зерна, муки, мёда. Бочонков десять пива, да пару мешков картошки, и езжайте в Уваровку. Там проследи за погрузкой досок — чтоб всё честь по чести, без обмана.

— Будет сделано, барин, — закивал Фома. — А что-нибудь ещё?

— Да, — я понизил голос, словно делился секретом, хоть и знал, что Игорь Савельевич всё равно услышит. — У Семёна заберёшь четыре стекла. Остальные скажи, пускай Пётр делает оконные рамы так, как я ему говорил. Привезёшь стекло сюда. Очень аккуратно, чтоб не треснуло по дороге.

Фома слушал, часто кивая, словно боялся пропустить хоть слово. Я же продолжал сыпать указаниями:

— Отдашь Петьке с Семёном формы для бутылок. Я сейчас инструкцию напишу — пусть попробуют сделать. Накажи, что если с первой получится — пусть смело делают и дальше.

— А как же Пелагея? — вдруг спросил Фома, и я понял, что он беспокоится о своей жене — матушке нашей Машки.

— Жену свою, матушку Маши, на обратной дороге прихвати, — улыбнулся я. — Давай туда и обратно, через две недели свадьба. Не опаздывай!

Лицо Фомы просветлело, он широко улыбнулся:

— Будет исполнено, барин! Всё в точности сделаю!

— Ну, тогда ступай, собирайся, — я похлопал его по плечу. — Времени мало.

Фома поклонился ещё раз и выскочил за дверь. Я услышал, как он торопливо сбегает по лестнице, и его голос, окликающий Пахома.

Обернувшись к Игорю Савельевичу, я сказал:

— Прошу вас, уважаемый, чтоб по прибытию в Уваровку дали Фоме пол дня на сборы. Ему нужно будет всё обойти, указания мои передать.

Купец кивнул и, неожиданно улыбнувшись в бороду, предложил:

— А знаете что, Егор Андреич, давайте-ка сразу и рассчитаемся тут? Чего деньги с собой возить, время нынче неспокойное, разбойники на дорогах. А так — и вам спокойнее, и мне.

Я даже обрадовался этому предложению — было как нельзя кстати. Деньги сейчас не помешают, да и правда, зачем рисковать?

— Согласен, — кивнул я. — Разумное предложение.

Игорь Савельевич достал из-за пазухи кожаный мешочек, развязал его и начал отсчитывать деньги — неторопливо, аккуратно, слюнявя пальцы и проговаривая вслух:

— Вот сотенная… ещё сотенная… ещё… вот полсотни… ещё полсотни… двадцать пять… и ещё двадцать пять… и мелочью: вот десять, ещё десять, и пятёрка… Итого — четыреста семьдесят пять рублей, как и договаривались.

Я пересчитал деньги — всё сходилось. Мы пожали друг другу руки и остались оба довольны. Игорь Савельевич откланялся, сказав, что будет ждать Фому у ворот постоялого двора через полчаса.

Как только за купцом закрылась дверь, я поспешил к столу. Времени было мало, а написать надо было много. Я и кликнул управляющего — плотного мужичка с красным лицом и бегающими глазками.

— Любезный, — обратился я к нему, — нет ли у тебя пергамента с пером? Нужно срочно письмо написать.

— Как не быть, барин, — закивал управляющий. — Пройдёмте со мной.

Он провёл меня в маленькую комнатку возле стойки, где у него была обустроена нечто вроде конторы: стол, несколько стульев, полки с какими-то бумагами и книгами. На столе лежали чистые листы пергамента, стояла чернильница и несколько перьев.

— Вот, располагайтесь, барин, — управляющий сделал приглашающий жест. — Пишите на здоровье.

Я сел за стол и принялся быстро писать, стараясь максимально подробно описать, как выливать бутылки из стекла. Чертил схемы, рисовал формы, указывал температуру, время, подходящие ингредиенты. Даже несколько зарисовок с пошаговой инструкцией сделал, чтобы нагляднее было. Написав последнюю строчку, я подул на чернила, чтобы быстрее высохли, сложил пергамент вчетверо и спросил у управляющего:

— А конверт найдётся?

Тот протянул мне конверт из пергамента и я, вложив в него инструкцию, запечатал его сургучом.

Вернувшись в общий зал, я застал там Фому, который уже успел обернуться с закупками и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Всё, барин, закупили, — отрапортовал он. — Готовы в путь.

— Быстро же ты, — удивился я.

— Так ведь время дорого, — пожал плечами Фома. — К тому же Пахом мне помогал — я его на базар отправил, а сам к пивовару сходил.

— Ну и хорошо, — кивнул я, протягивая ему конверт. — Вот, Петьке отдашь. Там всё подробно расписано, как действовать.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Машка — румяная, с блестящими глазами, в новом платке.

— Доброе утро! — воскликнула она, но тут же замерла, увидев сборы. — Что случилось?

— Да вот, батеньку твоего с обозом в Уваровку отправляю, — пояснил я, подмигнув ей. — Матушка твоя же захочет на свадьбе погулять.

Машка округлила глаза и приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать — может, спросить, почему её не берут с собой, или попросить передать что-то матушке. Но я опередил её:

— Нам с тобой оба воскресенья на оглашении нужно быть, — сказал я строго. — Да и в городе погуляешь — хотела же. Ярмарка, помнишь? Да и к портнихе сходить надо, платье свадебное заказать.

При упоминании о платье Машкино лицо мгновенно преобразилось — глаза загорелись, а губы расплылись в широкой улыбке:

— Егорушка, я прям как в сказке какой-то! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Не верится даже!

Фома смотрел на дочь с нежностью, но я видел, что ему не терпится отправиться в путь.

— Ну, я пойду, барин, — наконец сказал он. — Игорь Савельевич, поди, заждался уже.

— Иди, — кивнул я. — И помни: туда и обратно. Чтоб к свадьбе вернулся с матушкой Машиной.

— Будет исполнено, — Фома поклонился и, обняв напоследок дочь, вышел из залы.

Мы с Машкой подошли к окну и смотрели, как во дворе постоялого двора собирается обоз: телеги с товаром, верховые, возницы, слуги. Фома о чём-то говорил с Игорем Савельевичем, тот кивал и указывал на одну из телег. Наконец, всё было готово, прозвучала команда, и обоз тронулся, выезжая за ворота постоялого двора.

— Ну вот, — сказал я, обнимая Машу за плечи, — теперь твои родители точно будут на нашей свадьбе.

— Спасибо тебе, Егорушка, — она прижалась к моему плечу. — Я так рада, что матушка приедет. Она ведь ещё и приданое моё привезёт — там и полотенца, и рушники, что я сама вышивала…

— Да на что нам приданое? — усмехнулся я. — Мы и так не бедствуем.

— Всё равно, — упрямо мотнула головой Машка. — Так положено. Чтоб всё как у людей было.

Я не стал спорить — пусть будет, как она хочет. Для Машки важны эти традиции, обычаи, обряды. Да и мне, если честно, приятно было ощущать себя частью этого древнего уклада жизни, где всё идёт своим чередом, как заведено было испокон веков.

— Ну что, — сказал я, отходя от окна, — раз уж мы остались вдвоём, может, на ярмарку сходим? Ты ведь вчера не всё ещё рассмотрела.

Машка тут же оживилась:

— Правда? А можно к тем рядам пойти, где ткани продают? Я вчера приметила одну, голубую с цветочками — как раз на платье хорошо бы пошло.

— Можно, — кивнул я. — И к портнихе зайдём, закажем тебе платье свадебное. А потом, может, и к оружейникам заглянем — Тула ведь своими оружейными мастерами славится.

— Как скажешь, Егорушка, — Машка уже суетилась, доставая из сундучка платок. — Я готова!

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице и направились к выходу. День обещал быть интересным и насыщенным. А впереди ждала свадьба, новая жизнь и множество забот и радостей, которые эта жизнь с собой принесёт.

Покидая постоялый двор, я ещё раз оглянулся в сторону, куда уехал обоз. Пыль на дороге уже улеглась, но я знал — сейчас решается многое. Если Петька с Семёном сумеют по моим чертежам наладить производство бутылок, то дело наше пойдёт в гору. А там, глядишь, и стекольную мастерскую расширим, и рабочих наймём, и торговлю наладим… Но это всё потом. А сейчас — ярмарка, Машкина радость и предвкушение большого праздника.

Глава 4

К оружейникам попасть сегодня не удалось. И завтра тоже. Как и послезавтра. Все дело в платье. Я не мог и подумать, что выбор ткани займет целый день. Потом примерки, снятие размеров, потом подгонка… Я было думал свинтить под предлогом что у меня дела, но видя, что Машке важно, чтоб я был рядом — я терпеливо находился с ней. Присутствовал, кивал, улыбался.

Честное слово, эта какая-то пытка, только пытка тканями. Сначала нас окружили горы шёлка, атласа и бархата всех мыслимых и немыслимых оттенков. Машка порхала между рулонами, словно бабочка в цветущем саду, а я лишь послушно следовал, пытаясь понять разницу между «бледно-лазурным» и «небесно-голубым». Лица мастериц светились энтузиазмом, они щебетали о фасонах, вытачках и какой-то кринолине, а я медленно погружался в пучину модного безумия.

— Как тебе этот оттенок? — спрашивала Машка, прикладывая к себе очередной кусок ткани.

— Восхитительно, — отвечал я, хотя предыдущие пятнадцать оттенков тоже назвал восхитительными.

— А этот? Кажется, он лучше подчеркивает мой цвет глаз?

— Несомненно, — кивал я с видом знатока, мысленно составляя план побега через заднюю дверь.

Когда мы перешли к выбору кружев, я познал истинную глубину отчаяния. Оказывается, существует не менее сотни видов этих дьявольских украшений, и каждое имеет свое название, происхождение и особенности. Брабантское, валансьенское, алансонское… Они сливались в моей голове в неразборчивый шелестящий хор, пока я героически сохранял на лице выражение живейшего интереса.

Пик испытания наступил при снятии мерок. Машку окружили три портнихи, вооружившиеся лентами и булавками, словно хирурги перед сложной операцией. Я сидел в углу, изображая восторженного зрителя, пока они обсуждали тонкости талии и размах юбки с серьёзностью генералов, планирующих наступление.

Нет, мне было приятно быть с ней, но выбирать ткань, все эти примерки. увольте… Я бы предпочел пройти через строй казаков, чем ещё раз услышать дискуссию о преимуществах шнуровки перед пуговицами. Но Машкино счастливое лицо стоило этих мучений. Я смотрел, как она крутится перед зеркалом, как светятся её глаза, и мое сердце предательски таяло, несмотря на весь этот модный кошмар.

Зато потом, когда портные взялись за выполнение заказа, мы наконец-то пошли к мастерам, которые делали оружие. Поначалу мне было все жуть как интересно. Мастерская оружейников встретила нас блеском металла и запахом масла, кожи и пороха — ароматом настоящего мужского дела! Стены были увешаны всевозможными образцами стрелкового оружия начала века. Тут даже красовались элегантные дуэльные пистолеты работы Лепажа с инкрустированными серебром рукоятями и тончайшей гравировкой на стволах — точь-в-точь как те, которыми будет стреляться буквально через несколько десятков лет Пушкин, которые скорее всего были привезены прямо с Франции. Рядом висели массивные кавалерийские карабины с потёртыми от службы прикладами.

Мастер, седой как лунь старик с цепким взглядом и руками, покрытыми мозолями от многолетней работы с металлом, с гордостью демонстрировал нам охотничьи ружья с двумя стволами, расположенными один над другим. Он объяснял преимущества кремниевых замков перед устаревшими фитильными, показывал как работает ударно-кремниевый механизм, где кремень, зажатый в губках курка, ударяет о стальное огниво, высекая искры, воспламеняющие порох на полке.

— А вот это, сударь, новейшая разработка, — с особой гордостью сказал он, снимая со стены изящный пистолет с необычным механизмом. — Капсюльный замок! Никаких кремней, никакой осечки в сырую погоду. Медная капсюля с гремучей ртутью насаживается на брандтрубку, курок бьёт — и выстрел следует мгновенно!

Я с благоговением взял оружие, почувствовав приятную тяжесть в руке. Но вскоре энтузиазм начал угасать. При всём богатстве выбора, все же создавалось впечатление, что я нахожусь в Тульском государственном музее оружия. При чем музей — тут ключевое. Нельзя было ничего по-настоящему испытать, пощупать механизмы в действии, разобрать и собрать, почувствовать отдачу при выстреле. Мастера больше говорили, чем показывали, а когда я попытался прицелиться из особенно понравившегося мне пистолета, на меня посмотрели так, словно я собирался осквернить икону.

Я не раз замечал, что Машке было так же не интересно как и мне при выборе тканей, но она стойко показывала заинтересованность, слушая получасовую лекцию о разнице между испанскими и английскими стволами, хотя её взгляд блуждал по комнате, цепляясь за что угодно, лишь бы не смотреть на очередной образец оружия. Когда оружейник начал рассказывать об особенностях закалки стали для клинков, я заметил, как она тайком подавила зевок и тут же виновато улыбнулась, поймав мой взгляд. Её глаза говорили: «Я терплю это ради тебя, как ты терпел кружева ради меня». В этот момент мне захотелось поцеловать её прямо посреди мастерской, наплевав на чопорных мастеров и все их раритетные пистолеты.

Мы продержались в этом музее ещё около часа. Я уже начал подозревать, что нас водят кругами, рассказывая об одном и том же оружии разными словами, когда Машка тонко намекнула, что нам пора возвращаться. Её «нам нужно успеть до темноты» прозвучало как божественное избавление, хотя до заката оставалось не менее трёх часов.

Выходя из «музея», я снова остро почувствовал на себе взгляд. Это было странное ощущение — будто кто-то прижигает кожу между лопатками раскалённым прутом. Я замедлил шаг, что вызвало недоуменный взгляд Машки, и резко обернулся, скользя глазами по улице. В тени переулка напротив мастерской стоял мужик. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке и низко надвинутой шляпе, скрывающей лицо. Но даже издалека я разглядел тяжёлый подбородок и шрам, пересекающий левую щёку — точь-в-точь как в описаниях Фомы и Захара.

Наши взгляды встретились, и по спине пробежал холодок. В его глазах не было ни удивления, ни смущения от того, что его заметили. Был только холодный, оценивающий интерес хищника, примеряющегося к добыче. Он не отвернулся и не скрылся, а лишь слегка наклонил голову, словно отдавая мне какое-то мрачное почтение, а затем медленно отступил в глубину переулка, не сводя с меня глаз, пока тень не поглотила его фигуру.

— Что такое? — Машка дёрнула меня за рукав, заметив, что я застыл на месте.

— Ничего, — ответил я, беря её под руку и ускоряя шаг. — Просто показалось.

Но я знал, что не показалось. И судя по тому, как напряглась Машка, когда я положил руку на её талию, она чувствовала мою тревогу. Мы шли к извозчику в напряжённом молчании, и мысли о платьях и пистолетах улетучились, уступив место одной простой и тревожной мысли: за нами следят. И неизвестно, чем закончится эта слежка.

Через пару дней я опять заглянул к кузнецу. Тот предложил сделать еще мне или пилы или формы для бутылок. Пилы я заказал. А вот на счет форм — попросил повременить, мол те нужно опробовать.

А на следующее утро мы пошли в собор.

Раннее утро встретило нас прозрачной свежестью и звоном колоколов, плывущим над городом. Успенский собор вырастал из тумана величественной громадой, купола его ловили первые лучи солнца и вспыхивали золотом, словно сам Господь благословлял этот день. Машка шла рядом, непривычно серьезная, в новом платье цвета слоновой кости. Её волосы, обычно своевольные и непокорные, сегодня были уложены в строгую прическу под кружевным платком. Мне же пришлось облачиться в кафтан темно-синего сукна с серебряным шитьем по вороту и рукавам, который жал в плечах и заставлял держать спину неестественно прямо.

Перед входом в собор толпились люди всех сословий — от богато одетых купцов до скромных ремесленников в праздничных рубахах. Нас встречали любопытными взглядами, перешептываниями, а иные даже кланялись, признавая статус. Машка в ответ кивала с достоинством природной боярыни, хотя я-то знал, как непривычно ей это внимание.

Внутри собор поражал простором и величием. Высокие своды, расписанные библейскими сценами, уходили, казалось, в само небо. Солнечный свет, проникая через узкие окна, падал косыми лучами, в которых плавали золотистые пылинки и тонкие струйки ладана. Иконостас сиял позолотой и драгоценными камнями, лики святых глядели строго и проникновенно, будто читая наши души.

Мы встали недалеко от алтаря, среди других именитых горожан. Богослужение началось с тихого пения хора, постепенно нарастающего и заполняющего все пространство собора. Голоса певчих, чистые и звонкие, то взмывали под купол, то опускались до трепетного шепота, рассказывая о страданиях и славе Господней. Машенька слушала, прикрыв глаза, её лицо смягчилось, и я вдруг увидел в ней будущую жену — женщину, с которой предстоит разделить всю жизнь.

Служба текла своим чередом — величественная и неторопливая, как река времени. Священник в расшитых золотом ризах читал молитвы нараспев, кадильный дым поднимался к сводам собора серебристыми облаками, свечи горели ровным пламенем, отражаясь в позолоте окладов и драгоценных камнях богослужебной утвари. Паства стояла, благоговейно внимая словам, и даже дети притихли, зачарованные торжественностью момента.

Когда пришло время причастия, мы вместе с другими подошли к чаше. Священник, с глазами, полными внутреннего света, поднял потир — золотую чашу с вином и хлебом. Машка опустилась на колени первой, я за ней. Получив благословение и причастившись, я ощутил странное умиротворение, словно все сомнения и тревоги последних недель отступили перед чем-то большим и вечным.

После причастия началась проповедь. Батюшка говорил о любви и верности, о том, что брак — это не только союз двух тел, но и двух душ перед лицом Господа. Его слова, простые и мудрые, касались самого сердца, и я ловил себя на мысли, что слушаю его с непривычным вниманием. Машка стояла рядом, её рука в моей, и сквозь тонкую кожу перчатки я чувствовал тепло её ладони.

В конце службы, когда прихожане уже готовились расходиться, батюшка поднял руку, призывая к вниманию, и звучным голосом произнес:

— Братья и сестры! Имею радость огласить о намерении вступить в законный брак боярина Егора Андреевича с боярыней Марией Фоминичной. Кто знает о препятствиях к сему союзу, пусть объявит ныне или молчит вовеки.

Машка вздрогнула и подняла голову, явно не сразу осознав, что речь идет о ней. Боярыня Мария Фоминична — это звучало так чуждо и в то же время так… правильно. В её глазах мелькнуло удивление, потом смущение, и наконец, она выпрямилась, приняв на себя новую роль с тем достоинством, которое, казалось, было у неё в крови.

Собор наполнился шепотками, перешептываниями, но никто не выступил вперед с возражениями. Я уловил несколько фраз: «Боярыня-то в милости у губернатора», «Егор Андреевич издалека прибыл, говорят, с царевым поручением». Но все это были лишь отголоски мирской суеты, не нарушающие святости момента.

Батюшка благословил нас, коснувшись наших склоненных голов, и объявил, что венчание состоится через неделю, после положенных оглашений. Мы поклонились и медленно пошли к выходу, провожаемые взглядами всего прихода. Маша шла с высоко поднятой головой, каждым движением являя благородство, о котором сама не подозревала. В этот момент она и вправду была боярыней — не по происхождению, а по сути своей натуры.

У выхода из собора нас обступили люди — кто-то с поздравлениями, кто-то с любопытством, но все с уважением. Машка принимала добрые слова с улыбкой, благодарила каждого, и я видел, как менялось её лицо — от настороженности к светлой радости. Она словно расцветала под лучами этого нового признания, становясь еще прекраснее.

Уходя из церкви, пробираясь через толпу прихожан, я чуть ли не лоб в лоб столкнулся с тем самым моим соглядатаем. Он стоял у колонны, прислонившись к ней плечом с небрежностью человека, привыкшего чувствовать себя хозяином положения. Сегодня на нем был добротный сюртук темно-зеленого цвета, шляпа с узкими полями и перчатки из тонкой кожи. Шрам на щеке, о котором говорили Фома и Захар, при дневном свете казался еще заметнее — бледная полоса рассекала лицо от уха до подбородка.

Наши взгляды встретились, и на этот раз я не стал отворачиваться или делать вид, что не заметил. Напротив, я подошел прямо к нему, оставив Машку беседовать с какой-то пожилой дамой.

— У вас какой-то вопрос ко мне, любезнейший? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Он не смутился и не отступил. Напротив, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение, словно я прошел какое-то испытание, обратившись к нему напрямую.

— Нет, простите, что помешал вам, пока нету, — ответил он с легким поклоном. Голос у него был глубокий, с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать приказы. — Всего лишь присутствовал на службе, как и вы, боярин.

В его тоне не было ни насмешки, ни угрозы, но я почувствовал, что за этой вежливостью скрывается нечто большее. Он знал, кто я, и, следил за мной не первый день. Зачем? По чьему приказу? Этот человек не был похож на обычного соглядатая или наемного убийцу — в нем чувствовалась сила и уверенность человека, привыкшего действовать самостоятельно.

Мы смотрели друг на друга еще несколько мгновений, потом он снова слегка поклонился и, обойдя меня, растворился в толпе прихожан. Я проводил его взглядом, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Этот человек был опасен, в этом не было сомнений. Но чем именно? И кто он такой?

Машка подошла ко мне и взяла под руку, возвращая к реальности.

— Кто это был? — спросила она, глядя в ту сторону, куда ушел незнакомец.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но, думаю, скоро узнаю.

Мы вышли на паперть, залитую ярким утренним солнцем. Вокруг шумел город, спешили по своим делам люди, где-то вдалеке снова зазвонили колокола. Обычный день, почти такой же, как вчера. Но что-то изменилось — и дело было не только в официальном оглашении наших намерений. Я чувствовал, что вступаю в игру, правил которой пока не знаю. И странный человек со шрамом был лишь первым предвестником грядущих перемен.

На следующий день, проходя по ярмарке с Машей, я заметил суету у лавок с текстилем. Торговцы зазывали покупателей, размахивая яркими отрезами ткани, словно флагами. Машка то и дело останавливалась, разглядывая безделушки и ленты, а я терпеливо ждал, наслаждаясь её детской радостью от этой пёстрой круговерти.

— Гляди, какие сережки! — воскликнула она, замерев у лотка ювелира.

Я уже собирался предложить ей купить приглянувшуюся вещицу, как заметил знакомую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу. Один из тех мужиков, которые присутствовали при продаже досок, когда Игорь Савельич хотел у нас всё скупить, но те вмешались в торг. Широкоплечий, с окладистой бородой и прищуренным хитрым взглядом, он целенаправленно двигался в нашу сторону, расталкивая зевак локтями.

— Егор Андреевич, — обратился он ко мне, слегка запыхавшись, — разрешите словечко.

Машка вопросительно взглянула на меня, но я кивнул ей, мол, подожди минутку, и отошел с мужиком в сторону от оживленного прохода.

— Я бы хотел всё же вам предложить более выгодное предложение, нежели Игорь Савельич, — начал он без предисловий, понизив голос и оглянувшись по сторонам, словно боясь, что нас подслушают. — Я готов скупать у вас все доски при условии, что с Игорем Савельичем вы прекратите все дальнейшие торги.

Я задумался, сделал вид, что меня это заинтересовало, даже почесал подбородок для пущей убедительности. Краем глаза я заметил, как Машка, делая вид, что рассматривает товары у ближайшего лотка, внимательно наблюдает за нами.

— А цена? — спросил я, выигрывая время. — Сколько готовы предложить?

— На пятак больше за штуку, чем Игорь Савельич, — быстро ответил мужик, и я заметил, как дёрнулся его левый глаз. Врал, наверняка врал и собирался обмануть, едва заключим сделку.

Я медленно покачал головой, делая серьезное лицо.

— Вы знаете, так дела не делаются, — сказал я наконец, твердо глядя ему в глаза. — Игорь Савельич уважаемый купец, и, раз я с ним веду дела, то перекуп решать вам нужно с ним, а не со мной.

Мужик явно не ожидал отказа. Его лицо на мгновение исказила гримаса досады, но он быстро совладал с собой и натянул на физиономию деланную улыбку.

— Принципиальный вы человек, Егор Андреевич, — протянул он, слегка задумавшись, а потом кивнул. — С вами приятно иметь дело.

И, еще раз кивнув, ушел, протискиваясь сквозь толпу и бормоча что-то себе под нос. Я смотрел ему вслед, размышляя, не наживаю ли я себе нового врага.

— Что он хотел? — спросила Машка, подходя ко мне и беря под руку.

— Перекупить наши доски, — ответил я, возвращаясь мыслями к ярмарке и её звонкому многоголосью. — Но я отказал.

— Правильно, — она сжала мою руку. — У меня от него мурашки по коже. Что-то в нём… нечистое.

Мы продолжили прогулку по ярмарке, покупая мелочи для будущего хозяйства и лакомства для себя. Машка торговалась с купцами так задорно и умело, что даже прожжённые торгаши качали головами с уважением, уступая ей. А я любовался ею, такой живой и настоящей среди этой сутолоки, и думал, что скоро она станет моей женой.

А через несколько дней в таверну вошёл радостный Фома с женой. Мы как раз с Машкой спускались вниз, планируя пойти забрать готовое платье. Я заметил их первым и тронул Машку за локоть.

— Глянь-ка, кто пожаловал, — шепнул я ей.

— Маменька! — крикнула Машка и кинулась ей на шею, обнимая с такой силой, что бедная Пелагея чуть не выронила узелок, который держала в руках.

Я же степенно подошел к Фоме, протягивая руку.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал я, пожимая его руку.

— И мы не чаяли так скоро свидеться, — усмехнулся Фома, пожимая мою руку. — Да вот, дела быстрее сладились, чем думали.

Я кивнул Пелагее, которая наконец высвободилась из объятий дочери.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— И вам здравия, Егор Андреевич, — ответила Пелагея.

Кивнув управляющему постоялого двора, я попросил выделить нам отдельные столики, и мы сели позавтракать. Фома рассказывал о делах в деревне, а Пелагея поминутно ахала, глядя на городские наряды посетителей таверны. Машка светилась счастьем, сидя между родителями, а я украдкой любовался ею, думая, что она сейчас похожа на девчонку, а не на без пяти минут замужнюю женщину.

После обеда мы с Машенькой отправились забирать платье. Портниха, маленькая сухонькая старушка с проницательными глазами, заставила Машку примерить наряд, хотя та смущалась и говорила, что можно и без примерки. Когда же она вышла из-за ширмы в своём подвенечном платье, у меня перехватило дыхание. Белый шёлк струился по её фигуре, подчёркивая каждый изгиб, а кружева на рукавах и вороте добавляли образу воздушности. Она была прекрасна.

— Ну как? — спросила Машка, робко крутнувшись перед нами.

— Как ангел с небес, — честно ответил я, не в силах отвести взгляд.

Старушка-портниха довольно кивала, поправляя складки и приговаривая, что такой красивой невесты в их городе отродясь не видывали.

Покинув мастерскую, Машка аккуратно сложила платье и всю дорогу, прижав к груди, несла его, словно величайшую драгоценность. Я предлагал понести, но она только головой мотала, не доверяя своё сокровище даже мне.

Время летело незаметно. И вот настал день третьего оглашения в храме. Я было шепнул Фоме, чтоб тот договорился с управляющим о столах, но тот лишь кивнул, мол все уже сделано.

С утра Машка была сама не своя — то пела, то вдруг затихала, глядя в окно, то принималась перебирать вещи без всякой нужды. Я понимал её волнение — всё-таки это ответственный шаг в жизни.

На начало службы в храме были я с Машей, Фома с Пелагеей, Захар со своими служивыми. Народу собралось больше обычного — многие пришли поглазеть на чужое счастье. Машка сжимала мою руку, нервно оглядываясь по сторонам.

И как кульминация, к началу оглашения, мы увидели, как в храм вошёл мой отец с матушкой. Да ещё и бабушка была с ними, опираясь на резную трость и гордо поглядывая по сторонам, словно это она здесь главная.

Я застыл на месте, не веря своим глазам. Машка почувствовала, как напряглась моя рука, и вопросительно взглянула на меня.

— Что случилось? — прошептала она.

— Мои родители, — выдохнул я, кивая в сторону вошедших.

Машка проследила за моим взглядом и побледнела.

Отец заметил меня почти сразу. Его взгляд скользнул по храму, задержался на моём лице, а потом перешёл на Машку. Он долго смотрел на неё, словно оценивая, а потом зыркнул на меня так, что мне показалось, сегодня ничего хорошего уже больше не будет. В его глазах читалось столько всего — и гнев, и удивление, и что-то ещё, чего я не мог разобрать.

Матушка просто кивнула мне, сдержанно улыбнувшись, а бабушка расцвела в улыбке, увидев меня.

— Кто это? — прошептал Фома, наклонившись к моему уху и кивая на мою мать.

— Моя матушка, — так же тихо ответил я. — Они приехали без предупреждения.

Фома присвистнул, но тут же осёкся, вспомнив, что мы в храме.

— Будет весело, — буркнул он, отступая назад к Пелагее, которая уже заметила людей, вошедших в храм и с любопытством их разглядывала.

Служба началась, но я едва мог сосредоточиться на словах священника. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Что делать? Как представить Машку родителям? Что скажет отец? Что они вообще здесь делают?

Машка, словно чувствуя мою тревогу, крепче сжала мою руку и прошептала:

— Всё будет хорошо. Мы справимся.

И я поверил ей, глядя в эти чистые, уверенные глаза. Что бы ни случилось, мы справимся вместе.