Воронцов. Перезагрузка. Книга 3

Глава 1

Дым над лесом поднимался густым черным столбом, словно гигантская рука тьмы тянулась к небу. Сердце ухнуло в пятки — это не просто костер… Такой дым бывает лишь когда горит что-то большое, что-то… рукотворное. Холодная дрожь прошла по спине, когда понимание ударило под дых — торговцы! Люди, с которыми только что мы смеялись и торговались, делились новостями. Черный столб не оставлял сомнений — беда!

Мужики среагировали мгновенно, без лишних слов. Все быстро запрыгнули в телеги. Митяй же подвёл мне Ночку с заброшенным на спину потником и уже надевал ей уздечку.

— Скорее! — крикнул я.

Захар же со служивыми действовали как единый механизм. Ни лишнего слова, ни суеты. Они побежали к ангару. Пока трое поправляли упряжь — один заскочил внутрь и буквально через пару мгновений уже выскочил с бердышами на ходу раздавая оружие. Поверх рубах уже натягивали доспешники — легкие кожаные жилеты с нашитыми металлическими пластинами. Не полные латы, но от случайного удара спасут.

Лошади словно чувствовали тревогу хозяев — нервно перебирали ногами, готовые сорваться с места. Захар запрыгнул на своего Вихря — серого в яблоках жеребца, который под ним казался продолжением его самого. Служивые не отставали — каждый уже сидел верхом, сжимая поводья до побелевших костяшек.

— Держитесь рядом! — бросил мне Захар, и мы рванули вперед.

Копыта застучали по земле, поднимая клубы пыли. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу. Ночка неслась под мной, словно черная молния. Видать тот Егор, тело которого я занял неплохо умел держаться в седле. Сердце колотилось где-то в горле, руки сжимали поводья и древко топора, которое Митяй всунул мне в последний момент.

Телега с мужиками уже успела вырваться вперед, но наши лошади были быстрее. Почти у леса мы их нагнали. Влетели в зеленый полумрак деревьев почти одновременно. Узкая лесная дорога стелилась под копытами, ветви хлестали по лицу, приходилось пригибаться, чтобы не снесло с седла. Запах гари становился все сильнее, щипал ноздри, забивался в горло.

Проскакав с километр, мы выехали на небольшую поляну и застыли, ошеломленные открывшейся картиной.

Одна телега с досками полыхала, словно погребальный костер. Языки пламени жадно лизали сухое дерево, треск стоял такой, что заглушал стоны. А стонали люди — торговцы, связанные, как животные на убой, лежали на земле. Кровь из разбитых лиц стекала на траву. Вокруг них стояли люди с оружием — полтора десятка, в потрепанных кожаных доспехах, с мечами и кинжалами, с лицами, искаженными жестокостью и алчностью.

Один из них обернулся на шум копыт, и его глаза расширились от неожиданности.

— Облава! — заорал он, хватаясь за меч.

Захар что-то крикнул, и его люди перестроились мгновенно. Как единый организм они атаковали с разных сторон, взяв их в полукруг. Это был страшный и прекрасный танец смерти — всадники на полном скаку врезались в толпу бандитов. Сталь сверкнула в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Крики, ругань, звон клинков заполнили поляну.

Я же замешкался — верховой бой был мне не по плечу. Соскочил с Ночки, сжимая топор, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота. Двое бандитов, увидев меня, обрадовались легкой добыче. Они двинулись в мою сторону, ухмыляясь, поигрывая клинками.

— Гляди-ка, щенок с топориком! — прохрипел один, высокий и тощий, с редкими зубами и шрамом через всю щеку.

— Сейчас мы тебя научим лес рубить! — поддержал второй, приземистый и широкоплечий, с маленькими глазками-буравчиками.

Они зашли с двух сторон, думая зажать меня. Но годы тренировок айкидо сделали своё дело — тело действовало само, разум отключился, уступив место инстинктам вбитым в подкорку занудным сенсеем.

Высокий атаковал первым, резким выпадом меча сверху вниз. Я ушел с линии атаки одним плавным движением, словно вода обтекает камень. Его инерция сыграла против него — я перехватил его руку, используя силу его же удара, и направил в нужную мне сторону. Он пролетел над моим плечом, издав удивленный возглас, и грохнулся на землю с такой силой, что выбил весь воздух из легких.

Второй не ожидал такого поворота, но быстро опомнился. Он бросился вперед, выставив кинжал. Я перехватил его запястье, крутанулся и, используя его собственный вес и движение, швырнул его через бедро. Он перевернулся в воздухе и приземлился на спину рядом с товарищем.

Тем временем Захар со служивыми творили чудеса. Верхом они разметали бандитов, как ветер опавшие листья. Потом спешились и зажали их с разных сторон. Каждый из служивых Захара стоил трех обычных бойцов — их бердыши двигались с такой скоростью, что глаз едва успевал следить. Они сражались бок о бок, прикрывая друг друга, отражая удары и нанося свои, точные и беспощадные.

Одного из бандитов Захар прижал к дереву, заставив выронить оружие. Другой пытался сбежать, но молниеносный удар древком бердыша в затылок уложил его рядом с товарищем. Служивые не отставали — каждый сражался с двумя-тремя противниками одновременно, но даже не запыхались.

Высокий бандит попытался подняться, но я встретил его коленом в челюсть. Приземистый оказался умнее — поднял руки, показывая, что сдается.

Через пару минут на поляну влетела телега с нашими мужиками. Они соскочили, сжимая вилы и топоры, готовые к бою. Но по большому счету всё уже было закончено. Бандиты лежали на земле — часть убитыми, остальные кто без сознания, кто стонал от боли, кто просто понял, что сопротивление бессмысленно.

Захар вытер клинок о траву и осмотрел поляну. Его лицо было спокойным, только желваки на скулах ходили от напряжения.

— Всех связать, — скомандовал он. — Торговцев освободить. Раненым помочь. Этих, — он кивнул на бандитов, — к столбу. Разберемся, кто такие и откуда взялись.

Я опустил топор, чувствуя, как выходит адреналин и накатывает дрожь от схлынувшего напряжения. Только сейчас заметил, что рубаха пропиталась потом, а на руке красуется длинная царапина — видимо, задел-таки кто-то из бандитов, а я в горячке и не почувствовал.

Митяй подбежал ко мне, отрывая на ходу кусок рубахи:

— Перевязать надо, Егор Андреевич, — сказал он.

Я только кивнул, переводя дыхание.

Пока развязывали торговцев, мы с Захаром отошли в сторону, где служивые уже собрали бандитов, усадив их спиной к большому дубу. Руки связаны за спиной, ноги стянуты веревками — убежать невозможно. Они сидели, понурив головы, только изредка бросая на нас злобные взгляды исподлобья.

Захар не стал медлить с допросом. Его методы допроса… скажем так, в столичных участках такие приемы не одобрили бы. Он выдернул из ряда самого молодого — парня лет двадцати с бегающими глазами и тонкими руками, больше похожего на подмастерье, чем на матерого бандита.

— Говори, — Захар схватил его за волосы, запрокидывая голову назад, и приставил к горлу узкий охотничий нож. — Кто послал? Зачем? И не думай врать — я вижу ложь по глазам.

Я невольно отступил на шаг. В Захаре проступило что-то древнее, звериное — хищник, загнавший добычу в угол. Парень захрипел, глаза расширились от ужаса.

— Я… я не знаю! Меня Хромой нанял, он старший! — он дернул головой в сторону крепкого мужика с заплывшим от удара глазом.

Захар отшвырнул парня и двинулся к Хромому. Тот, в отличие от молодого, смотрел с вызовом, но в глубине глаз всё же таился страх.

— Ну? — Захар присел перед ним на корточки. — Твоя очередь.

Хромой сплюнул на землю, демонстративно отвернулся. Захар вздохнул, словно учитель перед нерадивым учеником, и резким движением вогнал нож в землю между ног бандита, в миллиметре от самого чувствительного места. Хромой дернулся так, что едва не свалился на бок.

— В следующий раз, — тихо произнес Захар, — я не промахнусь. И поверь, жить ты будешь долго. Очень долго. Без самого дорогого, что у тебя есть.

У меня аж волосы дыбом встали. Не привык я к таким методам — в моем мире конфликты решались через суды, адвокатов, в крайнем случае — через бюрократические препоны. Но здесь, за двести лет до моего времени, действовали другие законы. Я сглотнул, отводя взгляд, но не вмешивался. Что-то подсказывало — Захар не станет выполнять угрозу. Ему просто нужны ответы, и побыстрее.

Расчет оказался верным. Хромой заговорил, сначала неохотно, потом — все быстрее, словно прорвало плотину.

— Нас наняли… из города… артельщики… — слова вылетали рваными фразами. — Сказали, эти торгаши слишком много досок везут. Цены сбивают. Наша задача была — припугнуть, чтоб неповадно было. А если не поймут, то… — он замялся.

— То устранить, — закончил за него Захар, выдергивая нож из земли. — Продолжай.

— Да, — Хромой опустил взгляд. — Сказали, что эти торгаши стали откуда-то много привозить досок. А их артель так много и быстро делать не могут. Видно, что ваши доски пиленные, а у тех — колотые, но пиленные качеством лучше, вот у них и не покупают, а эти возят много и часто…

— И кто конкретно вас нанял? — вмешался я. — Имя, приметы?

Хромой поднял на меня взгляд, в котором мелькнул страх. Видно было, что он явно боялся сдавать своих заказчиков. Захар же демонстративно крутанул нож в руке.

— Кривой Савва, — выплюнул он. — Главный в Осиновской артели. Лично деньги давал, половину вперед, половину — после дела.

Я переглянулся с Захаром и лишь пожал плечами. Он же сказал:

— Кривого Савву я не знаю, но название артели слышал — одна из крупнейших в округе, поставляли доски и бревна для строительства на десятки верст вокруг. И вот, значит, какое ухищрение выдумали.

— А с купцами что делать собирались? — спросил Захар, убирая нож в ножны. — После того, как припугнете или… устраните?

— Товар забрать, следы замести, — пожал плечами Хромой. — Чтоб думали — лихие люди напали, обычное дело на дорогах.

Захар выпрямился, его лицо стало жестким, как высеченное из камня.

— Что с ними делать будем? — спросил я тихо.

— По закону, — отрезал Захар. — В острог отправим, пусть власти разбираются.

Тем временем торговцы уже были освобождены. Мужики помогали им подняться, кто-то перевязывал раны, кто-то подал чистую тряпицу, чтобы стереть кровь и грязь с лица. К нам подошел Игорь Савельич. Правая бровь рассечена, под глазом наливался синяк, но держался он прямо, с достоинством.

— Благодарю за помощь, Егор Андреевич, — низкий голос был хриплым от пережитого, но твердым. — Если бы не вы… — он покачал головой, не договорив, но и так было ясно.

— Сам виноват, — я не стал церемониться. — Что не взял с собой охрану. Поскупился? Жизнь дороже денег выходит, а?

Купец нахмурился, но возразить не мог — правда была на моей стороне.

— В следующий раз, — продолжил я, немного смягчив тон, — нанимай охрану. Хотя бы человек пять.

Он медленно кивнул, признавая справедливость моих слов.

— А за сгоревший воз я тебе дам скидку, — добавил я. Но только возьми людей с оружием. Дороги нынче неспокойные.

Купец смотрел на меня с удивлением, явно не ожидая такой щедрости после выговора.

— Благодарю, господин, — он слегка поклонился. — Не ожидал такой заботы.

— Не господин я, — поморщился я. — И забота тут простая — вы мне нужны живыми и чтоб за товаром исправно приезжали, да и мне привозили что заказывать буду, чтоб моего человека не гонять за зря. Мертвые купцы плохо торгуют, сам понимаешь.

Он усмехнулся, морщась от боли. Мужики тем временем осмотрели всех торговцев. К счастью, тяжело раненых не было — в основном синяки да ссадины. Бандиты застали их врасплох, когда те остановились на короткий привал, скрутили быстро, они даже толком сопротивляться не успели.

— Спасибо за спасенные жизни, — торговец протянул мне руку. — Не знаю, как вы узнали, что на нас напали…

— Дым увидели, — я пожал его крепкую ладонь. — Предлагаю вернуться в поселение, заночевать. Отдохнете, придете в себя.

Купец отмахнулся:

— Нет, пойдем дальше. Время — деньги, сами знаете. Да и… — он бросил косой взгляд на бандитов, — кто знает, может, у них еще дружки в лесу бродят. Лучше отсюда побыстрее убраться.

— Как знаешь, — не стал спорить я. — Только будь осторожнее. И держите оружие при себе, не прячьте в телеги.

— Понял, — кивнул он. — Больше такой ошибки не допущу.

Мужики помогли торговцам собрать разбросанные вещи, пока Захар со служивыми занимались бандитами. Тех связали попарно, привязали к телегам — им предстоял пеший путь до города, где их передадут властям.

Об этом я не принимая возражений сообщил Игорю Савельичу:

— Этих с собой заберешь. Мне не с руки с ними возиться. Сдашь в полицию. А то, чего за них выплатят — накупишь зерна, гвоздей, масла, соли, можно пару мешков даже и привезешь. Договорились?

— Сделаю, Егор Андреевич.

Купцы уже собрались, готовые продолжить путь. Их лица были угрюмыми, но решительными. Теперь у каждого на поясе висел нож или топорик — то немногое оружие, что было с собой.

Игорь Савельич подошел ко мне напоследок:

— Мы не забудем, что вы сделали для нас. Долг чести — великий долг.

— Просто будьте осторожнее, — снова повтори я. — И в следующий раз привозите больше товара. Только с охраной.

Он усмехнулся, кивнул и направился к своим. Вскоре их маленький караван скрылся за поворотом лесной дороги.

— Ну что, — Захар подвел ко мне коня, — возвращаемся?

— Да, домой, — решил я. — Нужно все хорошо обдумать. Да и людей предупредить, что возможны… осложнения.

Захар кивнул, соглашаясь с моей логикой. Мы собрались быстро. Последний раз оглядев поляну, где еще дымились остатки сгоревшего воза, я вскочил на Ночку. Странное чувство завершенного, но не законченного дела не покидало меня. Это была лишь первая стычка в войне, о существовании которой я даже не подозревал. И что-то подсказывало — далеко не последняя.

Мы развернули лошадей и двинулись в обратный путь. Ощущая теплую шею Ночки под ладонью, слыша мерный стук копыт по лесной дороге, я чувствовал странное удовлетворение. Сегодня мы спасли жизни невинных людей. И этого, пожалуй, достаточно для одного дня.

Я чувствовал каждую мышцу своего тела. Рука, перевязанная куском рубахи Митяя, ныла. Царапина оказалась глубже, чем показалось сначала. Митяй, ехавший рядом, косился на меня с плохо скрываемым уважением.

— Егор Андреевич, — окликнул он меня, — а научите меня этим вашим штукам? Как вы их через себя кидали, а?

Я усмехнулся:

— Это долгая наука, Митяй. Годы уходят.

— А я не тороплюсь, — улыбнулся он в ответ.

Еще издали мы увидели, что все деревенские высыпали на дорогу, ждали нашего возвращения. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг в золотисто-красные тона, и в этом свете фигуры сельчан, толпившихся у околицы, казались вылепленными из теплой глины.

Первой я увидел конечно же Машку. Она стояла чуть впереди остальных, в простом синем сарафане, руки сцеплены перед собой так крепко, что побелели костяшки. Волосы выбились из-под платка, обрамляя лицо прядями. Глаза — широко распахнутые, полные такого неприкрытого беспокойства, что у меня что-то дрогнуло внутри.

Когда наши взгляды встретились, я увидел, как она подалась вперед всем телом, словно хотела броситься навстречу. Но тут же осадила себя, замерла, только грудь высоко вздымалась от частого дыхания. Глаза ее метнулись к моей перевязанной руке, и я увидел, как вспыхнула в них тревога.

Мне вдруг так захотелось соскочить с лошади, подхватить ее на руки, прижать к себе, чтобы успокоить эту бурю эмоций, плескавшуюся в ее взгляде. Но нельзя. Мы оба знали, что нельзя. Я — барин, она — крестьянка. Между нами целая пропасть, заполненная условностями, традициями, ожиданиями. И все же… все же в такие моменты эта пропасть казалась такой незначительной.

— Слава Богу, вернулись! — выдохнула Прасковья, крестясь широким жестом. — Целы все?

Захар спешился первым, коротко кивнул:

— Целы. Бандитов побили. Торговцев освободили.

И как будто эти слова сломали плотину — деревенские женщины бросились к своим мужьям. Беременная жена Петра, едва переваливаясь с ноги на ногу, подбежала к мужу, вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Он гладил ее по спине, что-то шептал на ухо, успокаивая.

Жена Ильи, только молча прижалась лбом к его плечу, а он положил ладонь на ее затылок — жест, полный такой глубокой нежности, что смотреть было неловко.

Прохор и Семен, тоже оказались в кольце объятий своих домочадцев — жены, дети, все лепетали, спрашивали, трогали, словно не веря, что живы вернулись.

Я медленно слез с Ночки, погладил ее по шее:

— Молодчина, — шепнул я ей на ухо. — Заслужила отдых.

Повернулся к деревенским, кивнул:

— Все хорошо.

А сам пошел к своему дому. Слышал, как позади меня Машка семенит, стараясь не отстать, но и не приблизиться слишком явно. Чувствовал ее взгляд на своей спине — обжигающий, полный невысказанного.

Поднялся на крыльцо, толкнул тяжелую дверь в сени. Машка юркнула следом, словно маленькая белка. Дверь закрылась, отрезав нас от внешнего мира, погрузив в полумрак и прохладу сеней.

И тут она не выдержала. Разрыдалась, бросилась ко мне, обвила руками шею, прижалась всем телом — теплая, живая.

— Егорушка, — голос дрожал, срывался, — живой! Я как узнала, что бандиты в лесу, чуть с ума не сошла! А у тебя рука! Дай посмотрю, что там, дай!

Она уже тянулась к повязке, и я не стал сопротивляться. Ее пальцы, маленькие, но сильные, ловко развязали узел, осторожно сняли ткань, присохшую к ране. Я поморщился, когда она задела края пореза.

— Ой, Егорушка, — ахнула она, увидев рану. — Кто ж тебя так? Сейчас, сейчас…

Она метнулась в угол, где у меня стоял сундук с травами и снадобьями, достала какие-то корешки, баночку с мазью.

— Сядь, — скомандовала она, и я послушно опустился на лавку.

Машка наклонилась над раной, внимательно осматривая ее. Ее дыхание касалось моей кожи, вызывая мурашки. Прядь волос выбитая из-под платка, щекотала мне плечо.

— Не глубокая, но длинная, — пробормотала она. — Зашивать не надо, но промыть нужно хорошенько. И мазью смазать. И повязку чистую. А то загноится. А коль загноится, так и рука может… — Она осеклась, не договорив страшное.

Я накрыл ее руку своей:

— Машенька, я в порядке. Правда.

Она подняла на меня глаза, полные слез:

— Я так испугалась, Егорушка. Так испугалась. Говорят, их много было, бандитов-то. Говорят, ты как лев дрался… А вдруг бы…

— Но не случилось же, — мягко перебил я. — Все хорошо.

Она шмыгнула носом, решительно утерла глаза тыльной стороной ладони:

— Сейчас обработаю. Потерпи немного, жечь будет.

Она промыла рану отваром каких-то трав — действительно, жгло так, что зубы сводило. Потом нанесла мазь — прохладную, пахнущую хвоей и еще чем-то терпким. Каждое ее движение было полно такой заботы, такой нежности, что у меня перехватывало дыхание. Когда она накладывала чистую повязку, я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы эта процедура заканчивалась.

— Вот, — сказала она, закрепив конец повязки. — Теперь порядок. Только не мочи пару дней. И повязку менять надо каждый день.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах было столько всего — тревога, облегчение, нежность и что-то еще, чему я боялся дать название.

— Спасибо, Маш, — тихо сказал я.

Она кивнула, опустила глаза:

— Тебе поесть принести? Ты ж с утра небось не ел?

В этот момент в дверь постучали, и голос Митяя прозвучал приглушенно:

— Барин, там народ интересуется, что дальше делать.

Я вздохнул, поднялся с лавки:

— Пойдем, посмотрим, что там.

Машка отступила, давая мне пройти, но перед тем как я открыл дверь, вдруг схватила меня за здоровую руку:

— Егорушка, — прошептала она, — обещай быть осторожнее. Обещай.

Я сжал ее пальцы:

— Обещаю. — Сам же наклонился и крепко поцеловал.

Когда мы вышли на улицу, народ еще толпился недалеко от моего двора. Я подошел ближе и услышал, как мужики, окруженные женщинами и детьми, взахлеб рассказывали о произошедшем. И с каждым пересказом история обрастала все новыми подробностями.

— …А барин-то наш, — говорил Петр, размахивая руками, — как налетел на них! Они и опомниться не успели! Пятерых сразу уложил!

— Какие пятерых, — перебил его Илья, — семерых! Я своими глазами видел! Они на него с мечами, а он их голыми руками раскидывал, как щенков!

— Да что ты понимаешь, — вступил Прохор, — это его как он там сказал — боевое искусство, из-за моря привезенное. Он их не просто раскидывал, он их об землю так бил, что они потом встать не могли. Захар со служивыми только рты разинули, им всего по парочке и досталось!

— А один бандит, здоровый такой, на две головы выше Егора Андреича, — подхватил Семен, — так тот с ножом кинулся. А барин как развернется, как схватит его, да как перекинет через себя! Тот кувырком полетел, башкой об дерево — хрясь! И готов!

Я не выдержал, рассмеялся. Все обернулись на меня, и я увидел, как раскраснелись лица рассказчиков, пойманных на приукрашивании.

— А что сегодня победители без ужина будут? — громко спросил я, решив сменить тему.

Женщины всплеснули руками:

— Как же так! — воскликнула Прасковья. — Сейчас мы все организуем!

И началась суета. Бабы метнулись по домам — кто за горшками с едой, кто за квасом. Мужики принялись сдвигать столы, расставлять лавки под старой яблоней во дворе. Дети носились туда-сюда, путаясь под ногами, но их никто не прогонял — такой день, всем радость.

Машка тоже не осталась в стороне — побежала в погреб, вынесла оттуда соленья, мочёные яблоки, квашеную капусту. Я наблюдал за ней — за тем, как ловко она управляется, как переговаривается с другими женщинами, как смеется, запрокидывая голову. Теперь, когда опасность миновала, она словно расцвела, засияла изнутри.

Солнце уже почти село, и небо стало темнеть. Под яблоней зажгли факелы и лампы, свет которых создавал уютный круг тепла. Столы ломились от еды — простой, деревенской, но такой вкусной, что слюнки текли. Квас пенился в кружках, медовуха благоухала пряностями.

Я сел во главе стола, и все разместились вокруг — мужики, их жены, дети. Захар со своими служивыми держались чуть в стороне — видать, профессиональная привычка. Но и им нашлось место за столом.

Кто-то затянул песню — протяжную, раздольную. Другие подхватили. Голоса сплетались, поднимались к звездному небу. Я смотрел на эти лица, освещенные теплым светом, открытые, простые, и чувствовал, как что-то внутри меня оттаивает, размягчается.

Вот она, Россия. Не в столицах, не в княжеских палатах — здесь, под яблоней, за общим столом, под общей песней. Здесь, где беда сплачивает, а радость делится на всех.

Машка сидела неподалеку, и наши глаза то и дело встречались через стол. В ее взгляде плясали отблески факелов, а на губах играла легкая улыбка.

— За барина нашего! — вдруг громко произнес Петр, поднимая кружку с квасом. — За Егора Андреича! За барина! — подхватили остальные.

Я смущенно качнул головой:

— За всех нас, — ответил я, поднимая свою кружку. — За то, что вместе мы — сила, с которой не справиться никакому врагу.

Глава 2

В какой-то момент вечера, я задумался, глядя на опустевшую тарелку перед собой, — тут же должна быть распространена репа?

Мой голос в полутьме прозвучал громче, чем я ожидал. Видать, я это сказал вслух. Головы повернулись в мою сторону, и я продолжил, уже увереннее:

— Из неё же делают много разных блюд, причём… — я порылся в памяти, вспоминая скучные уроки истории, где сонный учитель монотонно рассказывал о пищевых привычках наших предков, — вкусно же?

Степан, сидевший у края стола, вытер рукавом бороду, на которой блестели капли кваса, и усмехнулся.

— Вкусно-то вкусно, барин, — кивнул он, — да только не разгуляешься нынче.

— А сколько посадили репы? — я задал свой вопрос, не обращаясь конкретно ни к кому.

Степан вздохнул, и в этом вздохе слышалась вековая крестьянская печаль.

— В этом году немного, — он покачал головой, и свет от лучины скользнул по его лицу. — Клятый староста зажал семена. Говорил, всему свой черед, а семян на всех не хватает. — Степан сплюнул в сторону, показывая свое отношение к старосте. — Поэтому в лучшем случае хватит до Рождества. А там… — он развел руками, словно показывая пустоту, которая ждала нас после праздников.

Я задумался, машинально постукивая пальцами по деревянной столешнице. Звук получался глухой, как будто я отстукивал ритм какой-то старинной песни, которую никто уже не помнил.

— А что если… — начал я, и глаза присутствующих снова обратились ко мне. — Что если сейчас посадить репу? В достаточном количестве? А собрать перед первыми заморозками…

Фома, сидевший справа от меня, хмыкнул, но ничего не сказал. Его широкое лицо, обрамленное густой бородой, выражало скептицизм, но не откровенное неверие.

— Наоборот, хранить будет легче, — закончил я свою мысль, чувствуя, как в голове складывается план.

Я повернулся к Фоме. В его глубоко посаженных глазах отражался огонь от факела, делая взгляд пронзительным.

— Надо бы в город съездить, — сказал я ему, — обязательно купишь семена. Сколько сможешь найти.

Фома кивнул, не говоря ни слова.

Я обратился к Степану:

— И неплохо бы посадить ещё редиски. — Мысли лились потоком, — Теплицу видел, как я делал? Пара недель — и будем кушать свежую.

— Сделаем, барин, — уважительно кивнул он.

Ужин подходил к концу. Миски опустели, кувшины с квасом опорожнились. Люди начали зевать, прикрывая рты ладонями. Кто-то уже поднялся, чтобы идти спать, благодарно кивнув хозяину дома.

Я оглядел стол, и внезапная мысль кольнула меня:

— А знаете, чего не хватает? — спросил я, и головы снова повернулись ко мне. — Наливочки. Или вина.

Прохор, сидевший в дальнем углу, закашлялся от неожиданности. Его фигура затряслась в приступе смеха или кашля — трудно было различить.

— Вина, говорите? — прохрипел он, когда снова смог говорить. — Это по праздникам разве что у боярина на столе бывает.

Я кивнул, вспоминая, что из всех уроков истории, вино было упомянуто как достаточно дорогой напиток, доступный лишь знати или в особые дни.

— Но наливку-то можно сделать, — заметил я. — Ягоды есть?

— Ягоды-то есть, — медленно проговорил Степан, поглаживая бороду. — В лесу много чего растет, Бог не обидел.

— Вот и славно, — я хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пустые миски. — Завтра и обсудим.

Люди стали расходиться. Я тоже поднялся и направился в дом.

Засыпая, я несколько раз прокручивал мысли о репе, редиске и наливке.

Но Машка не дала погрузиться в сон так легко. Она тихо проскользнула ко мне под одеяло.

— Не спишь, Егорушка? — шепнула она, и в её голосе слышалась улыбка.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. Лунный свет, проникавший через ставни, выхватывал из мрака лишь часть её лица — изгиб скулы, мягкую линию губ, блеск глаз.

— Теперь уже нет, — ответил я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— А о чем думаешь? — спросила она, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал тепло её дыхания.

— О репе, — честно ответил я, и она тихо рассмеялась — звук, похожий на перезвон маленьких серебряных колокольчиков.

— О репе, значит, — в её голосе слышалось притворное разочарование. — А я-то думала…

Она не закончила фразу, но её рука легла на мою грудь — теплая, мягкая и такая приятная.

Я хотел что-то ответить, но она приложила палец к моим губам.

— Не говори ничего, — шепнула она.

Машка дала уснуть только глубоко заполночь, когда звезды уже начали бледнеть на предрассветном небе. Я провалился в сон, как в глубокий колодец, с улыбкой на губах. И даже во сне чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, ощущал мягкость её волос на своем плече.

Проснулся утром с первыми лучами солнца. Комната медленно наполнялась золотистым светом, проникающим сквозь неплотно закрытые ставни. Машкино тепло грело бок, её рука обвивала мою шею. Аккуратно, стараясь не потревожить её сон, выскользнул из-под одеяла.

Но не тут-то было. Едва мои ноги коснулись прохладного деревянного пола, как Машка подскочила, словно и не спала вовсе, а только притворялась.

— Егорушка! Уже проснулся? — её голос звенел утренней свежестью, а в глазах плясали весёлые искорки. — Сейчас, миленький, сейчас я завтрак приготовлю.

Она засуетилась по избе, как маленький вихрь — тут подмела, там протёрла, загремела горшками и плошками. Длинная рубаха до пят не мешала ей ловко двигаться. Русая коса, ещё не расплетённая после ночи, раскачивалась в такт движениям, словно маятник.

— Да не хлопочи ты так, — попытался я её остановить, но куда там.

— Как же не хлопотать? — отмахнулась она, уже расставляя на столе нехитрую снедь.

Я только головой покачал, наблюдая за этим домашним танцем.

Завтрак был простым, но сытным — холодное молоко, пирог с лесными ягодами, собранными вчера детворой, мёд в деревянной плошке. Ел жадно, с аппетитом, чувствуя, как с каждым глотком в теле прибавляется сил. Машка сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и смотрела на меня с такой нежностью, что становилось неловко.

— Что? — спросил я, вытирая рукавом молочные усы.

— Ничего, — улыбнулась она. — Глядеть на тебя люблю.

Покончив с завтраком, вышел на крыльцо. Утро обдало свежестью, запахом травы и влажной земли. Солнце уже поднялось над лесом, но ещё не успело растопить росу, и она сверкала на каждой травинке, словно россыпь мелких бриллиантов. Где-то мычала корова, скрипело колесо телеги, слышались голоса людей, начинающих свой трудовой день.

Набрав полную грудь воздуха, я крикнул, глядя в никуда:

— Степан!

Эхо разнесло имя по деревне. И не успело оно затихнуть, как из-за угла амбара вынырнула коренастая фигура. Степан шёл быстрым шагом, на ходу вытирая руки о штаны. Его появление, словно по щелчку пальцев, абсолютно меня не удивило — за время, проведённое здесь, я привык к его удивительной способности материализоваться ровно там, где нужно, и ровно тогда, когда требуется.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, остановившись у крыльца. На его обветренном лице читалась готовность выполнить любое поручение.

— А скажи-ка мне, Степан, где у вас тут растёт вишня? — спросил я, глядя на него сверху вниз.

Степан задумчиво почесал затылок, сдвинув шапку на лоб. Его лицо приняло сосредоточенное выражение, словно решал сложную задачу.

— В нескольких верстах растёт, в лесу, — наконец ответил он. — Дикая вишня, сладкая как мёд.

— Это хорошо, — кивнул я. — А когда там поспеет?

— Мы когда на прошлой неделе траву косили, она ещё зелёной была, — Степан прищурился, словно видел перед собой те вишнёвые деревья. — Я думаю, ещё пару недель, и будет в самый раз. Сочная станет, аж лопаться будет.

— Как раз отлично, — я спустился с крыльца, похлопал его по плечу. — Организуешь ребятню да баб, пусть насобирают и чтоб много. Вёдер десять-пятнадцать, не меньше, а там будет видно.

Степан кивнул с серьёзным видом, принимая задание. Я же, не давая ему времени задуматься над моими планами, продолжил:

— А сейчас, Степан, возьми мешок зерна и давай сделаем солод. Как раз за это время будет готов.

Он моментально развернулся и пошёл к ангару, где хранились запасы и инструменты. Через пару минут вернулся, легко неся на плече мешок зерна, который весил не меньше трех пудов.

— Куда нести прикажете? — спросил он, даже не запыхавшись.

В его глазах читался интерес — он догадывался, что я затеваю что-то новое, необычное для их деревни. И эта мысль ему явно нравилась. Вокруг нас уже собрались любопытные.

— Всё, мужики! — объявил я, хлопая в ладоши, чтобы перекрыть гомон голосов. — Гулять — хорошо, но пора и делом заняться. Будем солод готовить!

Лица присутствующих вытянулись, как у школьников, которым вместо обещанной прогулки объявили контрольную по алгебре.

— Чего замолчали? — я обвел взглядом собравшихся. — Пиво сами себе варить будем или как? Или, может, хотите за каждую кружку по десять монет платить?

Этот аргумент сработал как волшебство. Мужики зашевелились, заулыбались. А вот бабы, подозрительно переглянулись.

— Ну-ка, ну-ка, — подала голос Настасья. — А бабьего участия, значит, не требуется?

Я улыбнулся самой хитрой улыбкой, на которую был способен.

— Как же не требуется? Очень даже требуется! — я выдержал паузу. — Только учтите, кто солод делать научится, тот потом и сам дома сможет. А там, глядишь, и пиво варить начнет…

Настасья сощурилась, явно просчитывая выгоду. Домашнее пиво — это не только экономия, но и власть над мужем, который за кружечку-другую и крышу перекроет, и забор починит.

— А показывайте свою науку, — решительно заявила она, закатывая рукава.

За ней потянулись и другие женщины. Мужики тоже не отставали — солод для пива был вещью серьезной, почти сакральной.

— И так, берём зерно, — объявил я.

— Первым делом его нужно промыть. И не как-нибудь, а тщательно! Кто не промоет — получит пиво с привкусом пыли и мышиного помета!

Бабы охнули, а мужики заухмылялись.

Мы вытащили большие деревянные корыта, и я высыпал в каждое по пол меры зерна. Настасья уже командовала бабами, которые таскали ведра с чистой колодезной водой.

— Так, — я закатал рукава и погрузил руки в первое корыто, — смотрите и запоминайте. Зерно нужно промыть два-три раза. Вот так, аккуратно перемешиваем…

Руки погрузились в прохладную воду, пальцы ощутили твердые зернышки. Я начал методично перемешивать, показывая всем процесс.

— Видите, какая вода мутная стала? В ней пыль, шелуха, может даже жучки какие-нибудь. Всё это нам ни к чему.

Желающих помочь оказалось больше, чем нужно. Каждому хотелось попробовать, и скоро вокруг корыт столпилась целая очередь. Бабы оттеснили мужиков и взяли дело в свои руки.

— Не так, Дарья! — наставляла Настасья молодуху. — Ты не бельё полощешь! Нежнее надо, нежнее!

Дарья, покраснев до корней волос, стала аккуратнее перебирать зерно в воде.

Когда первая промывка закончилась, мы слили мутную воду и залили чистую. Процесс повторили еще дважды, пока вода не стала почти прозрачной.

— Теперь, — объявил я, когда последняя порция грязной воды была слита, — начинается самое интересное. Замачивание!

Я снова наполнил корыта чистой водой, на этот раз с запасом, чтобы уровень был сантиметров на пять выше зерна.

— Вода должна быть не холодной и не горячей, — объяснял я, пока бабы рассматривали плавающие зёрна. — Летней температуры, чтобы зерно проснулось, но не сварилось.

— Как мужик после бани, — хохотнул кто-то.

— Именно! — я подхватил шутку. — Не разморенный до беспамятства, а бодрый и готовый к правильным подвигам!

Бабы захихикали, прикрывая рты ладонями.

— И сколько так держать? — деловито поинтересовался Степан, который тихо подошел и теперь внимательно наблюдал за процессом.

— Восемь-двенадцать часов, — ответил я. — Потом воду сливаем, зерно снова промываем и заливаем свежей водой еще на столько же.

— Почему дважды? — нахмурился Степан.

Потому что зерно — как упрямая девка, — вмешалась Настасья, прежде чем я успел ответить. — С первого раза не разговоришь, нужно время.

Все засмеялись, а я уважительно кивнул Настасье:

— Истинно так! Зерно должно напитаться водой, размягчиться, проснуться от спячки. Один раз замочишь — только-только просыпаться начнет. А второй раз — уже подготовится к росту.

— А если дольше держать? — поинтересовалась Дарья.

— Закиснет, — я покачал головой. — Всему своё время. Как там Захар говорит? Поспешишь — людей насмешишь, а промедлишь — врага потешишь.

— Это точно, — кивнул Степан. — А дальше что?

— А дальше, — я выдержал интригующую паузу, — самая важная часть. Проращивание!

Я подошел к сараю, и поманил к себе Степана.

— Берешь доски и делаешь штук пять широких деревянных подносов с низкими бортиками. Чтоб до завтра сделал.

— Справлюсь барин.

— Так вот, после второго замачивания воду сливаем, и зерно выкладываем на те самые подносы, которые сделает Степан — я провел рукой по гладкой поверхности доски. — Слоем в палец-два толщиной, не больше. Если навалить горой — задохнется, заплесневеет.

— Как в тесноте на печи, — понимающе кивнула одна из женщин. — Дышать нечем, когда много народу.

— Именно! — я обрадовался точному сравнению. — Зерну нужно дышать. И еще ему нужна влага. Поэтому сверху накрываем влажной тканью.

Я демонстративно взял приготовленный кусок чистой ткани, намочил его в ведре и слегка отжал.

— Вот так, чтобы капель не было, но влажная. И ставим в теплое место.

— А как часто поливать? — деловито уточнила Настасья, явно прикидывая, как организовать работу.

— Каждые шесть-восемь часов ткань смачиваем заново, а зерно аккуратно перемешиваем, — я показал движение руками. — Не как тесто месить, а нежно, бережно. Перевернуть, чтобы нижние зерна наверх попали, верхние — вниз.

— А сколько дней так держать? — спросил Степан.

— Три-пять дней, — ответил я. — Всё зависит от температуры и самого зерна. Главное — следить за ростками.

— А как понять, что готово? — спросила Дарья, которая, кажется, всерьез заинтересовалась процессом.

Я улыбнулся:

— Когда росточки будут длиной примерно с ноготь мизинца, вот такие, — я показал пальцами расстояние около трех миллиметров. — Не больше! Если перерастут — солод будет горьким.

— А если недорастут? — не унималась любопытная Дарья.

— Тогда сладость не проявится, — я подмигнул девушке. — Как с человеком — недоспит, злой ходит, переспит — вялый. Всему своя мера нужна.

Настасья хмыкнула, оценив сравнение:

— А потом что? На солнце сушить?

— Можно и на солнце, если погода хорошая, — кивнул я. — Но лучше в печи. Только не в горячей! Температура должна быть такая, чтобы руку можно было держать и не обжечься.

— Это после того, как хлеб испекли, — понимающе кивнула пожилая женщина. — Когда жар спал.

— Верно! Градусов сорок-пятьдесят, не больше. Раскладываем пророщенную пшеницу тонким слоем и сушим часов шесть-восемь. Печь приоткрытой оставляем, чтобы влага выходила.

Степан внимательно слушал запоминая и изредка кивая сам себе.

— А как понять, что высох правильно? — задал он практичный вопрос.

— Правильно высушенное зерно хрустит на зубах, но не твердое, как камень, — объяснил я. — И запах… — я зажмурился, пытаясь подобрать слова. — Запах особенный. Сладковатый, хлебный, с ноткой… свежести, что ли.

— Как хлебная корка, только нежнее, — неожиданно вставила Дарья и тут же смутилась от всеобщего внимания.

А Настасья окинула её оценивающим взглядом, словно впервые увидела.

— Так, — я хлопнул в ладоши, возвращая внимание к делу. — Замачиваем зерно прямо сейчас. Через двенадцать часов, значит…

— К закату, — быстро подсчитал Степан.

— Верно, к закату промываем и заливаем снова. А утром, часов в восемь, уже выкладываем на проращивание.

— Я последнюю смену возьму, — вызвалась Настасья. — Всё равно встаю рано, хозяйство.

— А я ночью могу, — неожиданно сказал Степан. — Мне часто не спится.

Я благодарно кивнул:

— Отлично! Значит, так и порешим. Настасья с бабами первую смену берут, Степан — ночную, а утром я подключусь.

Пока мы говорили, работа уже кипела. Бабы, как заведенные, промывали и замачивали зерно, попутно обсуждая, кто и когда будет приходить проверять.

— А теперь можно и отдохнуть немного, — объявил я, когда последнее корыто было наполнено. — Следующие хлопоты через двенадцать часов.

— Отдыхать — это дело хорошее, — хмыкнул Степан. — Но, может, для начала по кружечке… ну, чтобы процесс лучше запомнился?

Я рассмеялся:

— Хитрый ты, Степан! Но правильно говоришь. По кружечке кваса — для закрепления науки — самое то будет!

Мужики радостно потянулись к бочонку с квасом. Что-то подсказывало мне, что солод у нас получится. Обязательно получится…

Степан подошел ко мне:

— Я всё запомнил, что вы говорили. И что хотел спросить… Если росточки достигли нужной длины, как дальше сушить, а то меня Марфа отвлекла?!

— А вот об этом, — я понизил голос до заговорщического шепота, — поговорим позже. Это уже целая наука — сушка солода. От неё зависит, какой вкус у пива будет.

Глаза Степана загорелись интересом:

— А разный бывает?

— Еще какой разный! — я кивнул. — От светлого и легкого до темного и крепкого. Но об этом — после того, как первую партию солода сделаем.

Настасья, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору, решительно вмешалась:

— Ну уж нет, барин! Раз начали учить — договаривайте до конца. А то мужики всё самое интересное себе оставят!

Все дружно рассмеялись на такое заявление.

Я же развел руками, признавая поражение:

— Хорошо, хорошо! Вот как первую смену отстоим — расскажу и про сушку, и даже про то, как определить готовность солода по запаху и вкусу.

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно кивнула Настасья и, повернувшись к другим женщинам, громко объявила: — Слыхали? Всем быть тут к закату! Барин дальше учить будет.

Я посмотрел на замоченное зерно и почувствовал странное удовлетворение. Может, в другом мире я был бы офисным планктоном, сидящим перед компьютером. А здесь я учу людей делать солод и варить пиво, и в этом есть что-то… правильное. Что-то настоящее.

Степан протянул мне кружку с квасом:

— За будущий урожай солода!

— За урожай! — поднял я кружку. — И за тех, кто его вырастит!

Мой взгляд невольно скользнул в сторону Машки, которая мелькнула в окне, явно поглядывая за мной.

Глава 3

Проснулся я от какого-то шуршания. Сквозь дрёму слышались тихие шаги, позвякивание посуды и шелест ткани. Приоткрыв один глаз, увидел, как Машка суетится у стола, расставляя миски и кружки, а потом то и дело подбегает к окну, выглядывает и тихонько хихикает.

— Радость моя, — позвал я хриплым со сна голосом, — что ты там выглядываешь? Кошка с собакой подрались?

Машка обернулась, увидела, что я не сплю, и расплылась в улыбке.

— Да смотрю, что у зерна твоего там устроили, — она снова метнулась к окну. — Чуть ли не до драки дело доходит — кто будет промывать да новую воду заливать.

Она открыла ставни шире, давая мне возможность тоже посмотреть.

— Настасья локтями всех расталкивает, — с весельем в голосе рассказывала Машка. — А Дашка гляди-ка, руки по локоть в воде, и такая серьёзная, словно не зерно промывает, а младенца купает.

Я потянулся и сел на кровати, с интересом глядя в окно. Действительно, у корыт с зерном собралась целая толпа. Бабы в цветастых платках суетились вокруг, что-то громко обсуждая, а мужики стояли чуть поодаль, давая советы, которые никто не слушал.

— Лишь бы не покалечили друг друга, — я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. — А так — пусть развлекаются.

— Ага, — хихикнула Машка. — Как дети с новой игрушкой. Вот точно, Егорушка, солод-то какой выйдет — самый лучший будет! Ведь каждое зёрнышко под присмотром, как боярское дитя!

Я рассмеялся:

— Это точно. Глядишь, скоро солод из нашей деревни на ярмарке с руками отрывать будут. А там, может, и пиво начнём варить на продажу. Будем первыми пивоварами!

— Ох, и размечтался ты с утра пораньше, — Машка покачала головой, но в глазах плясали весёлые искорки. — Иди-ка лучше умойся, а потом завтракать будем.

Я поднялся с кровати и уже направился к рукомойнику, как Машка вдруг охнула и преградила мне путь.

— Стой-ка, куда собрался? — она упёрла руки в бока. — Вчера весь день был занят, к себе не подпускал, а рану-то перевязать надо!

Я машинально потрогал рану, где была повязка. Вчера в горячке дел совсем забыл про неё.

— Да ладно, само заживёт, — попытался я отмахнуться, но Машка уже решительно подталкивала меня к лавке.

— Садись, не спорь, — в её голосе появились командные нотки. — Давай посмотрю.

Я послушно сел и протянул руку. Повязка местами пожелтела от сукровицы и присохла к ране.

— Экий ты неугомонный, — ворчала Машка, готовя всё необходимое. — Вот надо было тебе вчера с утра до ночи носиться. Теперь гляди, что получилось.

Она поставила на стол миску с тёплой водой, достала из сундука чистую тряпицу и какой-то горшочек с мазью. Осторожно прикоснулась к повязке и поцокала языком.

— Присохло крепко, — вздохнула она. — Придётся отпаривать.

Смочив тряпицу в тёплой воде, Машка начала аккуратно прикладывать её к повязке, постепенно размягчая засохшую кровь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её сосредоточенным лицом. Брови сдвинуты, губы поджаты, а в глазах такая забота, что сердце щемило.

— Больно? — тихо спросила она, заметив мой взгляд.

— Нет, — честно ответил я. — С тобой — никогда не больно.

Она слегка покраснела, но продолжила своё дело. Когда повязка достаточно размокла, Машка осторожно, миллиметр за миллиметром, начала её снимать. Я невольно напрягся, ожидая боли, но её руки двигались так бережно, что я почти ничего не почувствовал.

Сняв старую повязку, она внимательно осмотрела рану.

— Затягивается хорошо, — с облегчением сказала Машка. — Но ещё не закрылась полностью.

Она обмыла рану тёплой водой, аккуратно промокнула чистой тряпицей, а потом открыла горшочек с мазью. По избе разнёсся резкий травяной запах.

— Что там у тебя? — поморщился я. — Пахнет, как медведь после зимней спячки.

— Зато помогает, — Машка зачерпнула пальцами зеленоватую массу. — Знахарка научила делать. Тут и подорожник, и зверобой, и медвежье ухо, и ещё кое-что… — она таинственно улыбнулась.

— Надеюсь, это не то, о чём я думаю, — шутливо нахмурился я.

— А ты о чём думаешь? — невинно хлопнула она ресницами, накладывая мазь на рану.

— О медвежьем помёте, конечно же, — я сделал серьёзное лицо. — Слышал, знахарки его в свои снадобья добавляют для крепости.

Машка фыркнула и легонько шлёпнула меня по здоровой руке:

— Ну и придумаешь же! Нет там никакого помёта.

Она закончила с мазью и начала накладывать свежую повязку из чистого льняного полотна.

— А вот если будешь дальше шутить, — продолжила она, туго затягивая концы повязки, — в следующий раз и вправду что-нибудь такое добавлю. Для крепости характера.

Я рассмеялся и, когда она закончила с перевязкой, поймал её руку и поцеловал пальцы:

— Спасибо, знахарка моя.

Машка зарделась, но руку не отняла.

— Вот, теперь и завтракать можно, — сказала она, помогая мне надеть чистую рубаху.

Завтрак был сытным — яичница с салом, свежий хлеб, творог со сметаной и мёдом. Я ел с аппетитом, поглядывая в окно на суету у корыт с зерном.

— Слушай, — вдруг сказала Машка, задумчиво помешивая ложкой в кружке с травяным настоем, — а правда, что из этого солода потом можно будет такое пиво сварить, что даже в городе за него хорошие деньги дадут?

— Правда, — кивнул я. — Если всё сделать как надо, то наше пиво будет лучшим в округе.

Закончив с завтраком, я надел сапоги, накинул на плечи лёгкий кафтан и вышел на крыльцо. Утро выдалось ясное, солнечное. Деревня гудела как улей — везде кипела работа, слышался смех, переговоры, стук топоров.

Я окинул взглядом толпу у корыт с зерном и громко позвал:

— Петр! Петька, ты где?

Пока ждал, подошёл ближе к корытам. Увидев меня, бабы заулыбались, а мужики, стоявшие поодаль с важным видом, подтянулись ближе.

— Ну что, как наши дела? — спросил я, разглядывая промытое зерно.

Настасья, выпрямившись и вытирая мокрые руки о передник, начала рапортовать:

— Всё по вашей науке делаем, Егор Андреевич! Промыли трижды, воду сменили вовремя. Зерно хорошее, отборное — ни одного пустого не нашли!

— А я ночью проверял, — вставил Митяй, не желая оставаться в стороне. — Два раза заходил, смотрел, всё ли в порядке.

— И я тоже смотрел! — подхватил кто-то из мужиков.

— И мы воробьёв прогоняли! — звонко крикнула Дарья, и тут же смутилась от своей смелости.

— Воробьёв? — я поднял бровь.

— Ага, — закивала Настасья. — Утром налетели, прохвосты. Сидят на заборе, поглядывают на зерно, будто разбойники на купеческий обоз. А как только отвернёшься — шасть вниз и давай клевать!

— Я их метлой! — гордо заявила бойкая девчонка лет двенадцати, размахивая старой метёлкой. — А они не боятся, нахалы! Один прямо на метлу сел и смотрит, как будто это не я его гоню, а он меня!

Все засмеялись, а девчонка, довольная произведённым эффектом, продолжила:

— Тогда я такой крик подняла, что они всей стаей как рванули к лесу — только пёрышки в воздухе закружились!

— Вот это защитница! — я подмигнул девчонке. — С такой охраной наше зерно в безопасности.

Народ начал наперебой рассказывать ещё какие-то подробности, но, к счастью, в этот момент подошёл Петр, спасая меня от потока приятной, но ненужной сейчас информации.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, вытирая руки о тряпку. Судя по опилкам в волосах и на одежде, он уже с утра занимался своим новым домом.

— Звал, — кивнул я. — Пойдём, покажешь, что там у тебя получилось.

Утро выдалось на редкость свежим и бодрящим. Мы с Петром погрузили пилы и новые крепления для каретки на телегу. Петр щёлкнул вожжами, и Зорька неторопливо двинулась в сторону лесопилки.

— Вы думаете, Егор Андреевич, правда сработает? — Петр покосился на меня, в его голосе слышалось волнение.

— Должно, — я кивнул, прикидывая в уме все тонкости задуманного. — Теория теорией, но пока не попробуем — не узнаем.

Петр довольно хмыкнул и поправил шапку:

— Ежели сработает, то купцы к нам в очередь становиться будут!

— Не спеши, — осадил я его. — Сначала сделаем, потом мечтать будем.

Дорога до Быстрянки не заняла много времени. Речка, как и всегда, неслась с весёлым журчанием, крутя огромное деревянное колесо лесопилки. Мощный поток воды бил по лопастям, создавая равномерное движение, которое через систему валов передавалось на пилы.

— Эк, разыгралась сегодня! — восхитился Петр, глядя на бурлящую воду.

— Дождь ночью прошёл в верховьях, вот и разгулялась, — раздался голос Семёна, который уже поджидал нас у лесопилки. — А я вас уже заждался. Что привезли-то?

— Новую жизнь привезли, — загадочно ответил я, спрыгивая с телеги.

Семён подошёл ближе, с интересом разглядывая наш груз.

— Чегой-то я не пойму, — почесал он затылок. — Пилы как пилы. Что в них особого?

— Не в пилах дело, — я начал выгружать крепления, — а в том, как мы их поставим. Давай сначала колесо остановим.

Втроём мы подошли к лебедке, закрепленной на опоре у колеса — простому, но эффективному механизму, позволявшему приподнимать колесо над водой. Натужно скрипнув, деревянные балки пришли в движение, и колесо медленно поднялось, прекращая своё вращение.

— Ну, теперь за работу, — я засучил рукава.

Семён сразу же включился в процесс, хотя явно не понимал, что мы затеяли.

— А зачем мы старые крепления снимаем? — спросил он, помогая Петру отсоединять крепления с каретки.

Петр выпрямился и с важным видом, как профессор перед студентами, начал объяснять:

— Понимаешь, Семён, когда мы ставим пилы на одинаковом расстоянии друг от друга, мы получаем доски одинаковой толщины.

— Ну, это я и так знаю, — буркнул Семён. — Не дурак.

— Так вот, — продолжал Петр, совершенно не смутившись, — если мы уменьшим расстояние между пилами, то получим доски тоньше. А если доски тоньше…

— То их из одного бревна выйдет больше! — догадался Семён, и его глаза загорелись пониманием. — Вот ты куда клонишь!

— Именно! — подтвердил я, затягивая новое крепление. — С каждого бревна не четыре доски, а семь.

— Ого! — Семён присвистнул. — Почти вдвое больше! А выдержат ли тонкие доски? Не поломаются?

— Вот сейчас и проверим, — я подмигнул ему. — Для крыши и внутренней отделки такие доски в самый раз. Даже лучше — легче будут.

Работа кипела. Мы снимали старые пилы, устанавливали новые крепления, регулировали расстояние между лезвиями. Петр то и дело сверялся с чертежами, которые мы набросали вчера.

— А этот брусок куда? — Семён вертел в руках деревянную деталь.

— Это распорка, — терпеливо объяснял Петр. — Она держит пилы на одинаковом расстоянии. Видишь, на ней зарубки? По ним выставляем.

— А-а-а, — протянул Семён, разглядывая зарубки. — Умно придумано. Это Егор Андреевич надоумил?

— Моя идея, его исполнение, — я кивнул в сторону Петра. — Вместе думали.

Петр приосанился, довольный похвалой.

— А если ещё больше пил поставить? — вдруг спросил Семён. — Ещё тоньше доски будут?

Я покачал головой:

— Всему есть предел. Слишком тонкие доски просто расколются при пилении. Да и пилам нужно пространство для работы — опилки должны куда-то деваться.

За разговорами час пролетел незаметно. Наконец, брусок был закреплен, последняя пила установлена.

— Ну что, запускаем? — я оглядел нашу работу.

— Давайте! — Петр потёр руки в предвкушении.

Мы опустили колесо обратно в воду. Постепенно набирая обороты, оно начало вращаться, передавая движение всей системе. Механизм заскрипел, застонал, приспосабливаясь к новой конфигурации, но вскоре заработал ровно и уверенно.

— Вроде идёт, — сказал Семён, прислушиваясь к звуку работающего механизма.

— Давайте бревно загоним и проверим, — предложил я.

Втроём мы закинули на желоб первое бревно и запустили подачу. Пилы вгрызлись в древесину, и воздух наполнился запахом свежих опилок.

— Смотрите, как идёт! — воскликнул Петр, не в силах скрыть волнение.

Я внимательно следил за процессом, готовый в любой момент остановить механизм, если что-то пойдёт не так. Переживал, что доски могут колоться из-за того, что они будут пилиться тоньше — всё-таки толщина пил была приличная. Но бревно медленно, но верно продвигалось вперёд, превращаясь в аккуратные доски. А мы закинули еще одно, чтоб оно подпирало первое бревно.

— Получилось! — радостно завопил Семён, когда первая партия досок вышла с другого конца пилорамы.

Я подошёл, внимательно осмотрел результат. Доски вышли ровные, гладкие, без сколов и трещин.

— А ну-ка, ещё одно бревно, — скомандовал я, желая убедиться, что успех не случаен.

Мы распилили ещё два бревна, и результат был таким же отличным — ни одна доска не сломалась, всё шло как по маслу, только теперь с каждого бревна выходило не четыре, а семь досок.

— Ну, Егор Андреевич, вы голова! — воскликнул Семён. — С такими досками мы теперь весь уезд застроим!

— Не только уезд, — хитро прищурился Петр. — Думаю, и в соседние можно будет возить.

Оставив мужиков настраивать производство, я решил проверить, как идут дела на другом берегу. Перешёл по мосту, на котором уже сделали поручни для удобства — простые, но крепкие перила из горбылей.

А там меня ждала картина маслом — самана наделали столько, что можно было не то что кузню поставить, но и ещё и сделать какие-то дополнительные постройки. Кирпичи из глины, соломы и навоза сохли ровными рядами, занимая почти весь берег.

— Эй, мужики! — крикнул я крестьянам, которые продолжали месить глину. — Стойте! Хватит уже!

Они остановились, недоумённо глядя на меня.

— Чего такое, барин? — спросил один из них, вытирая пот со лба. — Плохо делаем?

— Наоборот, слишком хорошо, — усмехнулся я. — Столько намесили, что на три кузницы хватит. Давайте-ка лучше строить начнём.

Я позвал Семёна:

— Семён, глянь, сколько материала! Пора кладку начинать.

— И то верно, — кивнул он, оценивая фронт работ. — А как класть-то будем?

Я присел на корточки, палкой начертил на земле примерный план:

— Смотри, делаем так. Сначала основание — камни кладём на глиняный раствор, чтобы от земли влагу не тянуло. Потом кирпичи в два ряда, для прочности. Вот тут окно широкое, чтобы свет был. Здесь — дверной проём. А вот тут…

Семён внимательно следил за моими движениями, изредка кивая или задавая уточняющие вопросы.

— Понял, Егор Андреевич, — наконец сказал он. — Сделаем в лучшем виде.

— Отлично, — я поднялся, отряхивая колени. — Тогда начинайте. Я потом проверю.

Семён тут же кликнул пару мужиков, и они собрались вокруг моего чертежа. Он что-то объяснял им, показывая руками размеры и формы. Мужики кивали, о чем-то переспрашивая.

Я уже собирался уходить, когда Семён вдруг повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, чуть не забыл! — он хлопнул себя по лбу. — Мы эту… потáшь-то наделали за два дня. Два горшка полных!

— Потáшь? — я замер на месте, не веря своим ушам. Вот это была хорошая новость!

— Ага, — кивнул Семён. — Как вы учили — золу вымачивали, процеживали, выпаривали. Получилось, кажись, хорошо.

— Молодцы! — я не скрывал радости. — Настоящие молодцы! А глины не додумались насушить красной?

— Всё сделали, барин, — Семён расплылся в улыбке. — И даже покрошили её мелко-мелко, прям в пыль. Ребятня целый день толкли, аж руки посбивали.

Это было даже больше, чем я ожидал. С потáшем и красной глиной мы сможем…

— Ну что ж, — я улыбнулся, глядя на удивлённые лица мужиков, — тогда нужно добывать металл.

Работа закипела быстро. Я развёл под ретортой сильный огонь. Внутри начался процесс — вода, оставшаяся в поташе, превращалась в пар, который, проходя через раскалённый уголь, преобразовывался в смесь газов, богатую водородом и угарным газом. Именно эта смесь и была нам нужна для восстановления металла из глины.

К отверстию в крышке я приладил глиняную трубку и направил её в другой сосуд, наполненный глиной, которую ребята перетёрли в порошок. Семён смотрел на всё происходящее с нескрываемым изумлением.

— Сейчас газ пойдёт через глину, — пояснил я ему. — И начнётся самое главное.

— Это как в прошлый раз? — спросил Семён.

— Да, металл из глины делать будем, — ответил я, не отрывая взгляда от нашей конструкции. — Газ заберёт кислород из неё, и уже потом можно будет собирать металл.

Гришка удивленно хлопал глазами не представляя как такое может быть. Но я был уверен в успехе — химические реакции подчиняются строгим законам, и результат будет именно таким, как я рассчитывал. Тем более, у нас уже один раз так получилось.

Процесс шёл медленно. Из трубки появился сизый дымок, который начал проходить через слой глины. Я внимательно следил за тем, чтобы огонь под ретортой не угасал.

Во второй половине дня закончили возиться с светильным газом и оставили глину остывать, а сами сели перекусить.

Ну а после пришли пробовать собирать металл. Я каждому раздал по магнетиту, чтоб каждый из них прочувствовал каково это собирать металл из глины.

— Смотри-ка, дело пошло! — воскликнул Семён, когда металл начал прилипать к камню.

Солнце клонилось к закату, а мы всё работали. Руки были в глине, лица почернели от копоти, но никто не жаловался. Все на столько были увлечены процессом, что не заметили как наступил вечер.

Петр заметил:

— А глина-то белая остаётся. Глядите, как мука!

— Это каолин, — объяснил я, разглядывая белоснежный остаток. — Ценная вещь, между прочим. Отложим в сторону — пригодится для внутренней обмазки кузнечной печи. А потом, глядишь, и фарфор освоим.

— Фарфор? — изумился Гришка.

— Именно, — кивнул я. — Но это потом. Сейчас главное — металл.

Когда стемнело, мы наконец остановились. Я собрал все наши металлические трофеи и взвесил в руке.

— Килограмма два, — объявил я с гордостью. — Для первого раза неплохо.

Мужики с уважением смотрели на металлические крошки, которые мы складывали в небольшое корыто.

Белую глину мы аккуратно собрали в мешки из холстины. Её набралось около двадцати килограммов — примерно то, что я и ожидал при выходе металла в десятую часть от исходного сырья.

Мы сидели у костра, уставшие, но довольные. Два килограмма металла лежали рядом — первый шаг к большим переменам.

— С этим металлом мы ещё такого наделаем, — я смотрел на огонь, представляя будущие возможности. — И это только начало, мужики.

Глава 4

За следующие пару дней мужики достроили оба дома и заканчивали укладывать солому на крышу. С первыми лучами солнца начался долгожданный переезд Фомы с Пелагеей и Петра с семейством.

— Ну, с Богом! — перекрестился Фома, берясь за сундук с пожитками с одной стороны, а с другой подхватил Митяй.

Пелагея семенила рядом, прижимая к груди узелок с иконами.

— Ты смотри, не урони! — причитала она. — Там же бабкино приданое!

— Двадцать лет не ронял и сейчас не уроню, — буркнул Фома, но на всякий случай перехватил сундук поудобнее.

Петрово семейство двигалось следом — сам хозяин тащил лавку, старший сын волок мешки с одеждой, а жена Дарья руководила процессом, держа на руках младшего.

— Налево заноси, налево! — командовала она мужу, когда тот приблизился к новому дому. — Да не так! Ты что, окривел за ночь?

— Да попробуй с этой лавкой развернуться, — сопел Пётр, маневрируя в дверном проёме. — Она ж, зараза, не гнётся!

Я наблюдал за этой суетой с улыбкой, изредка помогая с особо тяжёлыми вещами. Настроение у всех было приподнятое, несмотря на хлопоты.

Забавный случай вышел с петухом и курами, которых Дарья решила перенести в новый курятник. Она поручила это дело своему среднему сыну, Ваньке.

— Только смотри, держи крепче, — наставляла она. — Особенно петуха!

Ванька, мальчишка лет семи, кивал с серьёзным видом. Но стоило ему взять в руки крупного рыжего петуха, как тот поднял такой переполох, что все куры разлетелись кто куда.

— Держи их! Лови! — кричала Дарья, показывая рукой на ошалевших птиц.

Мужики посмеялись, продолжая работу, а ребятня кинулась на помощь. Картина была та ещё — они с весёлыми криками гонялись за курами, которые с кудахтаньем носились между домами.

— Васька, заходи слева! — командовал Гиршка, подкрадываясь к пеструшке, примостившейся на заборе. — Сейчас я её…

В этот момент петух, улучив момент, взлетел прямо ему на голову.

— Ах ты ж, чтоб тебя! — Гришка отчаянно замахал руками, пытаясь согнать разъярённую птицу.

Все грохнули со смеху, даже Дарья, забыв про строгость, прыснула в кулак.

— Вот тебе и новоселье с почётным караулом, — хохотал Илья, помогая Гришке избавиться от воинственного петуха.

В конце концов, всех кур переловили и водворили на новое место. Петух, словно смирившись с переездом, важно прошествовал в курятник сам, будто так и задумал с самого начала.

К полудню основные хлопоты были позади. Пелагея расстелила в новой горнице домотканую скатерть и выставила угощение — хлеб, солёные огурцы и квас.

— Заходите, люди добрые, отведайте хлеба-соли в новом доме! — приглашала она, раскрасневшаяся от волнения.

Мужики не заставили себя упрашивать. Расселись на новых лавках, с одобрением поглядывая на ровные стены и добротную печь.

— А что, хорошо получилось, — Петр провёл ладонью по гладкому дереву. — Не дом, а загляденье.

— Ещё бы, — кивнул Фома с гордостью. — В таком и помирать не страшно.

— Типун тебе на язык! — всплеснула руками Пелагея. — В новом доме о смерти не говорят!

— Это я к слову, — смутился Фома. — Значит, долго жить будем.

Новосёлы были довольны, дома и впрямь вышли добротные — просторные, светлые, с хорошими печами.

После обеда я отозвал в сторону Захара и остальных служивых.

— Насчёт таунхауса, — начал я. — Решил его переделать.

— Это как? — нахмурился Захар.

— Каждую комнату разделим ещё на две, чтобы у каждого служивого была своя. Для порядка и удобства.

Захар почесал в затылке, обдумывая предложение.

— А что, дело говорите. Так-то сподручнее будет. Каждому своё место, да и приятнее, чем в ангаре. Мы то люди служивые, конечно, привыкли к неудобствам, но там то да — лучше будет.

Мужики со служивыми буквально сразу же пошли работать. Степан с Прохором пилили доски для перегородок, Илья с Петром устанавливали их, а служивые помогали с крепежом и подносили материалы.

— Не криво ли ставим? — сомневался Илья, примеряя очередную доску.

— В самый раз, — заверил его Петька, прищурившись на перегородку. — Ровнее некуда.

До вечера с работой управились. Последним делом перетащили топчаны из ангара.

— Тесновато будет, — заметил один из служивых, примеряясь к своей новой каморке.

— Зато своё, — отозвался другой. — Не то что в остроге, где на одних нарах по десять душ.

Когда последний топчан был установлен, Захар окинул взглядом проделанную работу и вдруг предложил:

— А что если сюда со временем новые топчаны сделать? Добротные, с ящиками под ними для пожитков?

— Это зачем? — спросил я, хотя уже догадывался о его мысли.

— А затем, что эти потом обратно унести, и в случае чего на окраине деревни можно будет стражу нести посменно. Одни дежурят, другие отдыхают. И переночевать будет на чем.

Я одобрительно кивнул. Захар мыслил правильно — деревня росла, и вопросы безопасности становились всё важнее.

— Хорошая мысль. Сам предложил — сам и решай с новыми топчанами.

Солнце уже садилось, когда мы закончили с переделкой таунхауса. Уставшие, но довольные, мы стояли перед рядом маленьких, но опрятных комнатушек.

— Ну вот, теперь у каждого свой угол, — сказал я. — Обживайтесь.

— Благодарствуем, — поклонились служивые.

Я посмотрел на новые дома, на довольные лица людей и подумал, что день прошёл не зря. Деревня становилась настоящим поселением, а люди — общиной. И в этом была своя сила, которую нам ещё предстояло оценить в полной мере.

— Завтра продолжим, — сказал я, глядя на заходящее солнце. — Дел ещё много.

На следующий день пошли к лесопилке. Взяли с собой Ночку с телегой. Утро выдалось свежим, с лёгким туманом, стелющимся над рекой. Ночка бодро перебирала копытами, словно чувствуя важность предстоящей работы.

— Эх, хороший день для работы, — потянулся Прохор, поглядывая на небо. — Дождя не будет.

— Это точно, — кивнул я. — Сегодня нужно успеть многое.

У лесопилки уже суетились мужики, готовя пилы и проверяя оборудование.

— Егор Андреевич! — окликнул меня Семён. — Какие брёвна первыми пускать?

— Давай сначала те, что потолще, — указал я на штабель у реки. — Из них выйдут хорошие доски для пола и стен.

Работа закипела быстро. Визг пил смешивался с гулкими ударами топоров и окриками мужиков. Митяй деловито поправляя упряжь, готовясь к первому рейсу с досками.

— Ты, Митяй, как нагрузишь, сразу вези в ангар, — наказал я. — И укладывайте аккуратно, крест-накрест, чтоб проветривались.

— Знамо дело, — кивнул Митяй, поправляя шапку. — Не впервой.

К полудню уже распилили пятнадцать брёвен. Доски ложились ровными штабелями, а горбыли откладывали отдельно — для стропил и других нужд. Ночка без устали возила телегу туда-сюда, лишь изредка останавливаясь на водопой.

— Гляди-ка, — кивнул Прохор в сторону реки, — кузню-то уже под крышу подводят.

Я обернулся. И правда, на другом берегу виднелся остов будущей кузни. Мужики суетились на стенах, укладывая верхние венцы. Даже отсюда было видно, как они начали устанавливать стропила из горбылей.

— Пора и нам к печи приступать, — решил я. — Петр, Семён, пойдёмте со мной.

Мы отправились к месту, где заранее приготовили материалы для печи. Глина, камни, песок — всё было сложено аккуратными кучами.

— С чего начнём, Егор Андреевич? — спросил Семён, закатывая рукава.

— Сначала основание, — я начертил на земле прямоугольник. — Здесь выложим из камня, на глиняном растворе. Фундамент должен быть крепким, печь — штука тяжёлая.

Мы принялись за работу. Петр оказался мастером по камню — умело подбирал куски, чтобы они плотно прилегали друг к другу. Семён замешивал глину, добавляя песок в нужной пропорции.

— А эту белую глину куда? — спросил он, указывая на мешки с каолином, что мы позавчера добыли.

— Это для внутренней обмазки, — объяснил я. — Она выдерживает высокие температуры, не трескается. Обычная глина при сильном жаре потрескается и осыплется, а эта — выдержит.

Вскоре фундамент был готов. После короткого перерыва на хлеб с салом и квас мы продолжили работу.

— Теперь кладём первый ряд кирпичей, — показал я. — Здесь будет поддувало, а здесь — дверца для загрузки угля.

Петр аккуратно укладывал кирпичи, проверяя ровность кладки самодельным уровнем. Семён подносил материалы и размешивал раствор. Я следил за общим ходом работы, время от времени поправляя и направляя.

— Стенки должны быть толстыми, — объяснял я. — Чтобы тепло держали.

Когда основная кладка была готова, пришло время для самого важного — внутренней обмазки из белой глины.

— Смотрите, — я зачерпнул горсть белого каолина, — это не просто глина. В ней уже нет металла, мы его вчера извлекли. Зато осталось то, что выдерживает страшный жар.

Я развёл каолин водой до сметанообразного состояния, добавил немного песка для прочности и начал обмазывать внутренние стенки печи.

— Слой должен быть ровным, без пропусков, — показывал я мужикам. — Особенно в том месте, где будет самый сильный огонь.

— А печь-то не простая выходит, — заметил Петр, помогая с обмазкой.

— Не простая, — согласился я. — В ней мы сможем нагревать металл до такой температуры, что он станет мягким, как воск. Тогда его можно будет ковать, придавать любую форму.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили основную часть работы. Печь выглядела внушительно — широкое основание, крепкие стены, аккуратное поддувало.

— Завтра закончим верхнюю часть и дымоход, — сказал я, отряхивая руки от глины. — А сегодня пусть подсохнет то, что сделали.

Мы вернулись к лесопилке. Мужики как раз заканчивали работу. За день они распилили тридцать брёвен, получив больше двухсот досок разного размера.

— Митяй, — окликнул я парня, — последнюю партию погрузил?

— Погрузил, Егор Андреевич, — кивнул Митяй, вытирая пот со лба. — Весь день возил туда-сюда. Ночка умаялась, но справилась.

Я подошёл к лошади, погладил её по морде:

— Молодец, Ночка.

Вагонетка, что наладили между берегами, оказалась настоящим спасением. По ней переправляли груз, инструменты и мелкие материалы.

— Удобная штука, — в очередной раз сказал Прохор, глядя, как следующая партия досок уезжает на другой берег. — Сколько времени экономит!

Я кивнул, довольный своим изобретением. А затем обратил внимание на яму неподалёку, куда мужики сбрасывали опилки и щепу.

— Для золы готовите? — спросил я у проходившего мимо Ильи.

— Ага, — кивнул он. — И берёзовые чурбаки для угля уже заготовили. Хороший уголь получается.

Я обвёл взглядом лесопилку. Работа кипела. Мужики трудились слаженно, понимая друг друга с полуслова. За рекой росла кузня, в ней подсыхала печь, вокруг громоздились штабеля свежих досок.

— Всё у нас получиться, — проговорил я, больше для себя, чем для кого-то.

Вечером пришел домой, а Машки нету. Обвел глазами избу — пусто. Тихо как-то сразу стало, неуютно. Понимал, что помогает родителям обустраиваться, но всё равно кольнуло внутри что-то. Привык уже, что встречает меня, суетится у печи, рассказывает, как день прошёл.

Разулся, присел на лавку. Прислушался — вроде шаги на крыльце. Дверь скрипнула, и она появилась на пороге — румяная, с выбившимися из-под платка прядями. Улыбается.

— Егорушка! А я думала, ты ещё не вернулся.

Подошла, обняла, я прижал её крепко и стало так тепло и уютно.

— Заждался? — шепнула, поднимая ко мне лицо.

— Есть маленько, — усмехнулся я, целуя её в висок. — Как там переезд родителей? Довольны?

Машка отстранилась, глаза сияют:

— Еще как, Егорушка! Спасибо тебе большое. Мы и не рассчитывали на такое, уезжая с Липовки. Батюшка всё ходит, головой качает — не верит, что теперь у него такие хоромы. А матушка уже печь освоила, говорит, что лучше прежней.

— Да будет тебе, солнце, — погладил её по голове. — Твои родители заслужили добрую избу.

Машка принялась хлопотать у стола, выставляя миски с едой. Я смотрел на её ловкие движения и думал о делах насущных.

— Слушай, — начал я, присаживаясь к столу, — решил отправить Фому в город.

— Что-то случилось? — Машка замерла с ковшом в руке.

— Нет, просто нужно кое-что прикупить: семена репы, пилы, чтоб был запас. Зима не за горами, работы прибавится.

— Это верно, — кивнула Машка, ставя передо мной миску с похлёбкой. — А что ещё?

— Да и по мелочи, чтоб докупил еще зерна, мёда да побольше. С мёдом зиму веселее коротать, да и от хворей помогает.

Машка присела напротив, подперев щёку рукой:

— А хорошо бы ещё и свинью какую раздобыть. Сала бы натопили, окороков навялили…

Я даже ложку отложил от удивления:

— Ты мои мысли читаешь что ли? Я как раз хотел предложить, чтоб купил свинью на убой. Ледник то в деревне был, а готовое мясо не довез бы по жаре. А купит — уже тут заколем, зато мясо будет в деревне.

— И хозяйки обрадуются, — подхватила Машка.

— Да и шашлычка, честно говоря, хочется, — признался я, причмокнув. — С лучком, да с перчиком…

Машка рассмеялась:

— Вот ведь! О деле говорим, а у тебя всё о желудке думы.

На следующее утро во дворе было шумно. Фома проверял упряжь, Захар укладывал в телеги доски, молодой служивый — Никифор — суетился рядом, стараясь помогать старшим.

— Ты гляди, доски не попорти, — наставлял я, обходя телеги. — Сложи так, чтоб в дороге не растрясло.

— Не переживайте, Егор Андреевич, — отозвался Захар, ловко укладывая очередную доску. — Довезём в целости.

В итоге загрузили две телеги досками, Захар поедет с молодым служивым вместе с Фомой. Я отвёл Захара в сторонку, понизив голос:

— Если кого вспомнишь, чтоб надежный был — привези ко мне на службу человека. Деревня растёт, руки нужны.

Захар почесал в затылке:

— Есть один кум у меня в городе… Руки золотые, да с барином не поладил. Может, к нам захочет?

— Вот и потолкуй с ним, — кивнул я. — Только чтоб непьющий был, работящий. И чтоб без долгов перед старым барином. А не, то выкупить нужно будет.

А потом добавил уже обоим — и Фоме и Захару, подозвав их ближе:

— Поищите, может какую семью толковую найдете, чтоб без закупа была да к нам сманите. Если найдете такую, то скажите, чтоб через пару недель были готовы. Мы как раз новое жилье кому из наших сделаем, а их в старую избу заселим.

Фома степенно кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Только вот купцам как доски сдавать? По чём брать с них?

— По рублю, не меньше, — ответил я твёрдо. — Дешевле ни полушки не уступай. Доски добрые, сухие — своей цены стоят.

— А когда сказать, чтоб за новой партией ехали? — уточнил Фома.

— А приезжать им дня на три позже, — махнул я рукой. — А то не успеем сделать, раз ты уже два воза везешь. Пусть не торопятся.

Машка вынесла узелок с едой, сунула Фоме:

— Вот, возьмите в дорогу. Хлеб свежий, да сало осталось немного.

— Спасибо, доченька, — сказал Фома, принимая гостинец.

Он взобрался на переднюю телегу, взял вожжи:

— Ну, с Богом!

Телеги тронулись, заскрипели колёса по утоптанной земле. Я стоял, приложив руку козырьком ко лбу, провожая взглядом обоз. Машка прижалась к моему плечу.

— Думаешь, найдут кого? — спросила тихо.

— Найдут, — уверенно ответил я. — Народу много, а хорошей жизни всем хочется. А у нас и работа есть, и кров, и харчи. Придут люди, вот увидишь.

На следующий день ушли на лесопилку продолжать работы. Думал, что доделаем печь, но к обеду планы были нарушены. Мы как раз укладывали последний ряд, когда прибежал запыхавшийся Васька — старший сын Петьки. Мальчонка был бледен, рубаха выбилась из штанов, а на коленке виднелась свежая ссадина — видать, падал по дороге.

— Батя, батя! — закричал он ещё издалека, едва переводя дух. — Там матушка рожает!

Петька замер с кирпичом в руках, словно громом поражённый. Потом медленно опустил его на землю и утёр пот со лба, оставив глиняный след.

— Началось, значит, — выдохнул он и вдруг засуетился. — Рановато ведь, дня через три только ждали… Натаскалась при переезде, может?!

— Дитя само решает, когда ему на свет явиться, — усмехнулся Прохор. — Беги скорей!

Мы побросали инструменты и сорвались с места. Петька бежал впереди всех, длинные ноги несли его через поле как на крыльях. Васька едва поспевал за нами. Я на ходу расспрашивал мальчонку:

— Давно началось-то?

— С утра ещё, — пропыхтел Васька. — Матушка сперва не сказала никому, всё по хозяйству хлопотала. А потом как согнулась над корытом, да как закричит! Я за бабкой Марфой побежал, а она уже знала, словно чуяла.

Когда мы добежали до деревни, возле Петькиного дома уже собралась целая толпа. Бабы сновали туда-сюда, как муравьи у потревоженного муравейника. Одни несли чистые холсты, другие тазы с водой, третьи пучки каких-то трав. Из раскрытых окон доносились стоны роженицы и уверенный голос бабки Марфы.

— Куда прёшь, охламон? — преградила нам путь дородная Аграфена, махая на Петьку мокрым полотенцем. — Нечего мужикам тут делать!

— Так жена ж моя! — взмолился Петька, пытаясь заглянуть в окно.

— Вот именно, что твоя! — отрезала Аграфена. — Твоё дело было девять месяцев назад, теперь наше! Иди во двор и жди, как положено!

Степан с Ильёй оттащили упирающегося Петьку к завалинке соседнего дома. Я с любопытством наблюдал за происходящим. Никогда раньше не видел такой чёткой организации без всякого плана. Каждая женщина, казалось, точно знала, что делать.

Молодая Дарья пробежала мимо с охапкой чистых тряпиц.

— Хворост подкинь в печь! — крикнула ей вслед Аграфена, выливая воду из таза. — Вода остывает!

— Уже растопила! — отозвалась Дарья, исчезая за дверью.

Одна женщина, сидела на крыльце, перебирая какие-то сухие травы и что-то шепча себе под нос — не то молитву, не то заговор.

— Полынь да крапиву отставь, — командовала она молодухам, — давай чистотел да ромашку. И воды ещё вскипяти.

Каково же было моё удивление, что главной повитухой в деревне оказалась бабка Марфа. Из дома доносился её громкий, властный голос:

— Дыши глубже, Дарьюшка! Вот так, вдох-выдох! Не тужься пока, рано ещё! Держи ей плечи, Аграфена, да полотенце смочи холодной водой — лоб протирать!

Она так командовала бабским отрядом, да так уверенно и ловко, что не оставалось и тени сомнения, что та знала, что делает. Несмотря на свой возраст, двигалась быстро и решительно.

С наступлением сумерек во дворе зажгли лучины. Петька сидел на бревне, обхватив голову руками, и тихонько раскачивался из стороны в сторону. Мы с мужиками расположились рядом, изредка похлопывая его по плечу и подбадривая, как могли.

— Ничего, Пётр, — говорил Прохор, — бабы дело знают. У меня вон пятеро, и ничего, все живы-здоровы.

— Дарья крепкая, — поддакивал Степан. — Справится.

А из дома то и дело доносились крики роженицы. С каждым часом они становились всё громче и протяжнее. Женщины продолжали сновать туда-сюда. Теперь они двигались быстрее, обмениваясь короткими фразами:

— Воды ещё! Горячей!

— Чистую простынь давай!

Роды затянулись. Петька весь извёлся. К полуночи он уже не мог сидеть на месте и ходил кругами вокруг дома, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

— Долго что-то, — бормотал он. — Неужто неладно что?

— Всё хорошо будет, — успокаивал его Илья.

Я вглядывался в тёмное небо, усыпанное звёздами, и думал о странной силе, объединяющей этих женщин. Без лишних слов, без писаных инструкций они создали вокруг роженицы настоящий островок безопасности, делая всё необходимое с поразительной слаженностью.

К утру крики стали совсем частыми. Мы все вздрагивали от каждого. Петька окончательно потерял покой и теперь просто стоял у крыльца, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели.

— Дыши, Дарьюшка! Дыши! — доносился голос бабки Марфы. — Вижу головку! Ещё немного! Ну-ка, девки, держите крепче! Тужься! Тужься сильнее!

Роженица промучилась всю ночь — схватки затянулись до утра, но наконец всё закончилось. Первые лучи восходящего солнца коснулись крыши, когда из дома раздался пронзительный детский крик. Петька вздрогнул всем телом и подался вперёд. Мы все замерли.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась бабка Марфа. Лицо её, усталое и осунувшееся, озарилось широкой улыбкой. В руках она держала маленький свёрток, из которого доносилось сердитое попискивание.

— Ну, Пётр Семёныч, — торжественно произнесла она, — принимай наследника!

Она осторожно вынесла свёрток, в который был завёрнут новорождённый, и показала его отцу. Петька шагнул вперёд, протягивая руки. Они заметно дрожали.

— Крепкий казак вырастет, — сказала бабка Марфа, передавая ему ребёнка. — Ишь как орёт — лёгкие здоровые!

Петька взял сына, а это был мальчик, в свои ручищи — ребёнок казался крошечным — и столько было счастья в его глазах, что у меня защемило сердце. Он осторожно отогнул край пелёнки, разглядывая маленькое морщинистое личико, и вдруг улыбнулся так широко, как я ещё никогда не видел.

— Жив-здоров? — спросил он хриплым от волнения голосом. — А Дарьюшка как?

— Всё хорошо, — кивнула бабка Марфа. — Умаялась, конечно, но теперь отдыхает. Крепкая баба твоя, Пётр. С такой не пропадёшь.

Петька стоял, боясь пошевелиться, всё так же держа на руках сына. Потом поднял голову к светлеющему небу и сказал:

— Егором назову! В честь вас, Егор Андреевич!

Я замер, не зная, что ответить. Такой чести я не ожидал. Мужики заулыбались, а бабка Марфа одобрительно кивнула:

— Хорошее имя. Крепкое. Такому и жизнь будет крепкая.