Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Глава 1

Я стоял у дома, глядел на следы копыт в пыли и думал: вот уехал человек, а с ним ушла и последняя ниточка между мной и тем домом, где родился Егор Воронцов. Не сказать, что она была прочной — эта связь. Скорее, паутина. Тонкая, липкая, но всё же существующая.

Теперь даже её не осталось.

Мне не нужно было быть пророком, чтобы понять: батюшка не простит. Он терпел выходки сына, закрывал глаза на долги, на скандалы, на то, как он раз за разом унижал имя Воронцова. Но теперь я перешёл черту. Теперь я не просто безобразничал — я строил свою жизнь. Свою. Без его указов, без его благословений. И это для него точка.

— Егорушка… — прошептала Машка, всё ещё тревожась за меня.

Я хотел ответить ей что-то весёлое, лёгкое, чтобы разрядить напряжение. Но не смог. Пока не смог. Впервые почувствовал, что за моей спиной нет тыла. Нет защиты. Только Уваровка, эти пятнадцать дворов и люди, которые начали мне верить. Люди, которых я выбрал взамен родительского дома.

И знаете что? Это лучше, чем любая родительская опека.

Завтра мы начинаем строить мельницу. Сегодня — обсуждаем фундамент, завтра — кладём первый камень. После — уже некогда будет думать о том, как отец сидит и читает донос старосты из Липовки. Пусть читает. Пусть пеняет. А мы здесь будем делать то, что должно быть сделано. То, что возможно сделать только здесь, только сейчас.

Потому что если я остановлюсь — то потеряю не только их доверие. Я потеряю самого себя.

А я больше не собираюсь терять ничего. Ни землю, ни людей, ни будущее. Оно моё. Такое, каким я его сделаю

Тут я увидел Степана, что тащил какие-то длинные доски, согнувшись под их тяжестью. Подозвал к себе:

— Степан! Иди-ка сюда.

— Слушаю, — подошёл тот, отряхивая руки от щепок.

Подошли к сараю, и я указал на свободное место метрах в трёх от флигеля:

— Вот тут выкопай ямы и вкопай четыре столба. Вот тут, тут, тут и тут, — я показал пальцем точные места. — На полтора локтя в землю закопай, чтоб было, да притрамбуй хорошенько, камнями обложив, так чтоб столбы крепко держались и не качались.

Степан внимательно кивнул, мысленно отмечая указанные точки.

— Понял, барин. А высота какая нужна?

— Так, чтоб от земли до верха было метра два, может, чуть больше. Главное — одинаково всё, если будет неровно, подпили.

Степан не совсем понял, что значит «метры», и нахмурился. Я ему объясняю:

— Ну так, локтей четыре-пять, чтоб выше меня на локоть было примерно.

Тот понимающе кивнул — такие меры ему были ясны.

— В общем, ты вымеряй так, чтобы внутри получилось три локтя на три локтя ровно.

И показал ему шагами, отмерив нужное расстояние по земле.

— Сверху же доски возьми из той покосившейся избы или жерди крепкие, что под рукой найдёшь — это не столь важно, и накроешь как навес. К вечеру управься, будь добр.

— Сделаю, барин, — кивнул тот, почёсывая затылок и размышляя о новом задании.

— Только смотри, чтоб прочно было, чтоб не придавило потом.

— Всё понял, не беспокойтесь.

Я же, чмокнув Машку напоследок, двинулся к Быстрянке, где кипела работа. Мужики к этому времени уже притащили с десяток здоровых бревён и сложили их у самой воды. А Прохор с Митяем, засучив рукава, вовсю кололи доски топорами по деревянным клиньям. Прикинул я в уме: одно бревно расколоть на четыре-пять приличных досок выходило часа за два-три работы, не меньше.

Да причём доски были не все одинакового размера — где тоньше, где толще. Рубанком, конечно, подправлялись, но тем не менее идеальной ровности не получалось. Да ещё и не всегда прямые выходили — иногда сучок твёрдый попадётся и топор в сторону уведёт, то скол пойдёт не так, как хотелось бы.

— Эх, — думаю, — так до конца лета избы не поправим в деревне.

А хотелось же, пока лето стоит тёплое.

Тут и решение созрело: в первую очередь будет не мельница для зерна, а лесопилка настоящая. С неё уже доски пойдут ровные, как по конвейеру, одна к одной.

Смотрел я, как Пётр, пыхтя и потея, старательно строгал очередную доску рубанком, снимая стружку за стружкой. А сам думал о планах дальних.

За день работы немало сделали. Вон, водяное колесо уже почти доделано — остались совсем немного. Завтра перемычки между спицами поставим, да лопасти как следует закрепим, а потом уже начнём главную ось мастырить.

В итоге мы пыхтели у быстрянки до самого вечера, как кони на пахоте. Пот катился градом, руки саднили от работы с грубым деревом, но дело продвигалось семимильными шагами. Я с Петькой ещё раз перепроверил каркас колеса — он был готов, стоял как монумент. Примерили, как встанут лопасти, всё сходилось идеально. Я бы даже сказал, что встали они как солдаты на плацу — ровно, с одинаковыми промежутками.

Некоторые из них уже скрепили железными гвоздями и пропитанной дёгтем верёвкой, которая воняла так, что глаза слезились. Но зато держать будет намертво — вода её не возьмёт, а прочность только прибавится. Прохор же с Ильёй тем временем кололи массивные бревна на ровные доски, размечая каждое зарубками.

Стружка кудрявая летела во все стороны и уже лежала, как золотистое покрывало, накрыла то место, где мы занимались нашими делами. Воздух наполнился густым ароматом свежеспиленного дуба — запах, от которого голова кружилась, но приятно.

К закату, когда солнце устремилось к горизонту и небо уже полыхало красным, всё то, что планировали было готово — каркас колеса стоял как вкопанный, штабель досок, пахнущих благородным дубом, высился горой рядом с нашим рабочим местом.

— Ну что, орлы, — хмыкнул я, отряхивая штаны от опилок и стружки, — давайте на сегодня хватит. Руки уже еле держат инструмент.

— Илюх, как домой придём, найди мне бочку, вёдер на десять. Можно даже с дырявым дном, а даже лучше, если так будет. Только дырка одна должна быть, такая, размером с кулак. А ещё кожу выделанную притащи — кусок такой, хотя бы локтя полтора на полтора.

Илья понимающе кивнул — парень сообразительный, лишних вопросов не задаёт.

Мы потянулись к Уваровке, ноги гудели от усталости, но на душе было легко — день работы прошёл успешно. В Уваровке мне на глаза попался Степан, крутился возле своей избы.

— Степан! — подозвал его. — Сейчас Илюха бочку найдёт. Придешь ко мне во двор, выкрасишь дёгтем снаружи, чтоб чёрная была, как смоль. Справишься за вечер?

— Так сделаю, боярин, — буркнул он, почёсывая затылок. — Нехитрое дело.

Тут уже и Илюха подскочил, держа уже в руках кусок выделанной кожи. Я взял её, внимательно осмотрел на свету догорающего дня. Смотрю — куски потёртые местами, но крепкие, эластичные. Кожевник работал добросовестно, видать.

Пришёл домой, а там встречает Машка на пороге с глиняной крынкой холодного кваса. Испив залпом почти до дна — жажда мучила нещадно после трудового дня, — я попросил у неё бечёвку.

— Машенька, найди-ка мне верёвку крепкую, да иголку с ниткой.

Та тут же засуетилась, пошуршала в доме и принесла. Иголка оказалась здоровенная, не видел ещё таких — видимо, для шитья каких-то мешков предназначалась. Ну и принялся шить из кожи что-то вроде мешка, орудуя этой самой иголкой, как в школе когда-то в детстве на уроках труда. Чертыхаясь всё время, когда нитка рвалась или выскакивала с ушка от неловкого движения. Пришлось несколько раз начинать заново, пока не приспособился к ритму.

На дне будущего мешка аккуратно проколол в несколько рядов мелкие дырочки. Вставлял иглу и слегка расширял отверстия, чтобы вода могла протекать медленной и равномерной струйкой.

Когда Илья принёс обещанную бочку, я внимательно её осмотрел. Он как специально для моих целей выбирал — дырка в дне была аккурат с кулак размером, идеально подходила под мои расчёты.

Просунул туда кожаный мешок, который у меня получился, продел его в дырку снизу. Обвязал горловину крепкой бечёвкой, чтоб плотно сидело и герметично держалось, и можно было в любой момент бечёвку отвязать и завязать снова, регулируя или полностью пережимая поток воды.

Как раз подошёл Степан с ведром дёгтя и широкой кистью.

Почесав затылок, спросил:

— Барин, а зачем это надо?

— Надо, Стёпа, надо, — ответил, не вдаваясь в подробности. — Ты как будешь дёгтем красить, изнутри кожу чем-то прижми, может, какие скобы возьми, не знаю, гвозди там… Вон в сарае их видел целый ящик, но так, чтобы плотно держалось. Дёгтем хорошенько перемажь, так, чтобы он склеил намертво, чтоб вода не протекала сквозь дырку из-под кожи. Сможешь?

Тот задумался ненадолго, явно прикидывая объём работы, и ответил с привычной деревенской неторопливостью:

— Что ж не смочь-то? Дело нехитрое, — хмыкнул он и принялся за работу.

Через буквально час, пока я неспешно ужинал чёрным хлебом с солёным салом, в дверь постучался Степан. Вошёл довольный, как кот после сметаны, руки чёрные по локоть, но на лице — довольная улыбка мастера, справившегося с поставленной задачей.

— Готово, барин! — объявил он торжественно. — Бочка чёрная, как ночь осенняя, кожу намертво приклеил, дёготь воняет, конечно, но за ночь подсохнет и будет держать крепко-накрепко. Ни капли не протечёт!

— Молодец, — кивнул я с одобрением. — Утром поставишь её на ту конструкцию, что вчера за сараем делал. И водой наполни доверху. Проверим, как держит.

Тот кивнул с готовностью и лишь сказал:

— Да, сделаю, барин, сделаю, как скажете. С первыми петухами примусь.

Вернулся в избу уже с первыми робкими звёздами, когда сумерки окончательно сгустились. Машка сидела на краю деревянной скамьи и клевала носом от усталости, но меня терпеливо ждала, как верная жена прям. Услышав, что я вхожу и снимаю с себя дневную одежду, тут же подскочила, подбежала ко мне на босых ногах. Обнял её крепко, вдохнул знакомый запах её волос — травы, дыма от печи и чего-то родного, домашнего.

— Как же хорошо-то с тобой, — прошептал ей в ухо.

Раздевшись до рубашки, едва коснувшись головой мягкой пуховой подушки, провалился в глубокий сон. Снилось мне, как мы все с мужиками строим мельницу на речке, а водяное колесо, зараза, всё норовило укатиться прямиком в Быстрянку. Ловили его впятером, а оно, словно живое, из рук ускользало.

Утром, подхватив краюху чёрного хлеба с кислым квасом, позвал Фому. Он явился быстро, деловито потирая бороду и поправляя поясок на штанах. Было такое впечатление, что готов выполнить любую команду, какую ни дай.

— Фома, — начал я, откусывая хлеб, — в общем, собирайся в дорогу, в Тулу. Пойдём вон с Петькой, обсудим толком, что нужно брать и в каком количестве.

Тот как раз заходил во двор, неся в руках свежеизготовленную деревянную деталь — видать, всю ночь в мастерской провозился.

Он кивнул понимающе, и мы начали обстоятельное обсуждение списка необходимого.

— Металл нужен, — загибал я пальцы, — железо полосовое, разной ширины. Гвозди кованые, но не абы какие, а крепкие. Напильники нужны обязательно — возьми с десяток разной зернистости, от грубых до тонких.

Ещё я поднял указательный палец, подчёркивая важность следующего момента:

— Закажи в кузнице пять полотен металлических. Толщиной в… — я запнулся, понимая, что сантиметры тут не в моде, — в полпальца мизинца твоего, понял? И длиной каждое… — прикинул на глаз, — локтя в три с половиной будет достаточно. Но чтоб все одинаковые были. И еще скажи пусть сразу один конец, ай, ладно, — махнул я рукой и вернулся в дом за куском парусины, где нарисовал эскиз пилы, так, чтоб зубья было видно хорошо. А еще по концам с выемками для крепления, чтоб самим тут не мучаться — кузнецу то сподручно будет все сделать. Передал зарисовку Фоме, сказал:

— Отдашь кузнецу — ему понятнее будет, чем с твоего рассказа.

Далее подробно рассказал, какими именно должны быть эти полотна — ровными, без изъянов, с одинаковой толщиной по всей длине — чтоб хорошо все это проверил.

— Но, конечно, лучше, чтобы полотно уже было в наличии — это быстрее будет и дешевле выйдет. Но если не будет подходящего, смело заплати кузнецу, чтобы сделал быстро. За срочность доплати, не жалей денег.

Фома слушал внимательно, изредка кивая и что-то бормоча себе под нос — видать, запоминал список.

— Со Степаном сам по зерну договоришься. Рожь, овёс — всё, что нужно докупишь, так чтобы зимой не голодать и на сейчас было из чего готовить — чтоб не экономить.

Фома хлопал аж глазами, как сова на солнце.

— Барин, это ж сколько денег-то нужно!

Ничего не ответив, я зашёл в дом и достал оттуда горшок, который в своё время выкапывал Игнат в огороде. Взял оттуда один золотой да горсть серебра звонкого. И меди немного прихватил на мелкие расходы. Подошёл к Фоме, сыпанул ему монеты в ладони.

— Вот. Чтоб всё по списку взял. Перед отъездом ещё у крестьян спроси, что нужно: соль обязательно, перец. — И я перешёл на шёпот: — Машке безделушек купи обязательно — сарафан красивый, платок, чтоб был самый красивый. На всю округу. И это еще… мыло возьми. Пару кусков.

Фома ухмыльнулся понимающе, мол, барин влюблён по уши.

— А я добавил: — Знаешь ещё что, Фома? Купи картошки. Мешка три-четыре, желательно мелкую семенную, но если не будет, то хоть какую будет, потом порежем.

Фома поднял на меня взгляд недоумевающий, но кивнул.

— Да, слышал, ещё при Петре Первом её завезли заморскую. Знаю, у кого спросить, всё возьму, как велите. Только вот вопрос у меня, барин. Как я всё это на Зорьке увезу? Лошадь-то старая, а груза получается поболе воза.

— Так в чём проблема? — удивился я. — Купи ещё одну лошадь молодую. Как раз в деревне лишней не будет для хозяйства, да телегу к ней обязательно новую. И пока будешь всё собирать по городу, старую телегу отдай, чтоб колёсных дел мастер перебрал — а то скрипит на всю округу, вот-вот развалится по дороге.

Фома кивал, прикидывая в уме расходы.

— И да, — добавил я, — когда будешь назад возвращаться из города, в дружине кого-то пару человек найми в охрану надёжную, чтоб до Уваровки целым добрался. Дорога неспокойная, разбойники шалят.

— Сделаю, барин, — кивнул он, пряча монеты за пазуху. — Всё будет, как велели.

Раздав все указания и наставления, уже перед самым уходом к Быстрянке заглянул к Машке. Та возилась у печи, хлопотала с обедом, вся раскраснелась от жара, как яблоко спелое по осени.

— Солнце моё, — сказал я, обнимая её и прижимая к себе, — как освободишься, в теплице кожу убери и полей рассаду. Вон она уже всходит зелёными стрелочками. Только не заливай, а то утопим мой стартап. Потом обратно накрой.

Она кивнула, улыбнувшись:

— Управлюсь, не переживай. Всё сделаю.

А я, подмигнув игриво, прижав её к себе покрепче, поцеловал в губы сладкие, и мы с мужиками двинулись к Быстрянке.

Когда пришли на место, оставили Прохора с Митяем доски колоть.

— Заняться есть чем, работы хватает до вечера, — говорю им. — Как управитесь с досками, сплетите мне из лозы гибкой четыре квадрата вот таких.

И, отмерив шагами на песке речном, нарисовал палкой острой, какие они должны быть размером.

— Вот так вот нужно четыре полотна плотных. Чтоб без щелей было, разве что совсем мелкими. Так что, Митяй, покажешь свой талант плетельщика!

Митяй заулыбался довольно, а Прохор кивнул понимающе.

— Сделаем, барин. Ивняка тут полно растёт, ступайте.

И мы с Петькой двинулись к тому месту, где он древнюю ладью нашёл когда-то в позапрошлом году. Шли часа полтора, наверное, никуда не спеша. По лесу густому, где пахло хвоей сосновой и прелыми листьями, и птицы орали испуганно, спугнутые нами, как на шумном митинге.

Судя по времени, ещё и обеда не было, как мы добрались до места, где Петя сказал:

— Вот здесь вот! — указывая на тихую заводь, окружённую густыми зарослями камыша.

Подойдя к ней, мы принялись раздеваться. По дороге я уже представлял себе, какой будет эта вода — наверняка ледяная, как там, где мы собирались колесо ставить. Но когда я опустил руку и попробовал воду, она оказалась тёплая, хорошо прогретая солнцем, как чай, о котором я только и мечтал последние дни, всё руки не доходили придумать из чего да заварить нормально.

— Тут самое тёплое место на речке. Солнце с утра до вечера греет, а течения почти нет. — Сказал он, наблюдая за моими манипуляциями.

Ладья же, о которой говорил Пётр, действительно лежала буквально в полуметре под водой. Темнела на дне, как огромная рыба. Можно было ногой опереться прямо на киль и отдохнуть таким способом, держась на воде словно на мелководье. Жара стояла такая, что даже приятно было нырять в относительно прохладную воду у самого дна.

— Смотри какая здоровая, — пыхтел Петька, вынырнув, до этого ощупывая затопленное судно под водой. — Метров восемь, не меньше. И киль-то какой толстый!

— А сколько она тут лежит, как думаешь?

— Да кто ж знает. Может, лет триста, а может и больше.

Глава 2

Пока мы ныряли и осматривали находку, я вспомнил старый дедовский способ. Перед началом работы бросил верёвку в воду, чтобы размокла как следует. Петька недоумённо посмотрел на меня:

— Это зачем?

— Так надо, — объяснил я. — Так она крепче будет. Мокрая верёвка и держит лучше, и не рвётся так легко. — Дед учил в детстве. Он в войну сапёром был, всякие штуки знал. — Кто такой сапер и в какую войну Пётр спрашивать не стал.

Минут через десять вернулись с размокшей верёвкой — она действительно стала заметно толще и плотнее. Осторожно обмотали её вокруг киля затонувшей ладьи, а другой конец надёжно зацепили за толстую берёзу у самого берега, что потолще остальных.

— Теперь главное — петлю правильно сделать, — бормотал я, завязывая узел.

Сделали крепкую петлю, вставили в неё здоровую ветку толщиной с две руки. И, используя её как самодельный ворот, пыхтя как два паровоза, стали медленно скручивать верёвку.

— Тяжело, зараза! — кряхтел Петька, упираясь ногами в землю.

— Потерпи, сейчас пойдёт легче, — подбадривал я его.

Тяжело, конечно, работалось, но дело постепенно пошло. Верёвка натягивалась всё туже, где-то под водой что-то поскрипывало и постанывало. Спустя оборотов десять под водой что-то громко ухнуло, словно выстрел из пушки, и киль резко сорвался с илистого дна.

— Есть! — радостно выкрикнул Петька. — Поддался, сучий отрок!

Ещё минут за двадцать, работая в поте лица и периодически меняясь местами, мы подтянули ладью так, что передний конец киля уже торчал над самым берегом. Чёрный, как смоль, покрытый речным илом.

— Вот это мореный дуб! — присвистнул я, ощупывая древесину. — Петь, смотри какой плотный. Даже ножом не царапается.

— А что, хороший!

— Да это же золото! Такого дуба днём с огнём не сыщешь.

Петька, недолго думая, ухватился за пилу и принялся отпиливать кусок киля. Тяжело шло — древесина была твёрдой как камень, но в итоге метра два отличного мореного дуба у нас появилось.

— Сделаем из него шестерни — будут вечные, не сотрутся и через сто лет.

— Серьёзно настолько крепкий?

— Да ты что! Мореный дуб — это материал для царских дворцов. Из такого паркеты делали, мебель элитную. Нам на шестерни самое то будет.

Закинув тяжёлый кусок балки на плечи, двинулись назад к месту стройки. По дороге забрали мужиков, которые работали у Быстрянки. Отдали тяжесть им — пусть парни теперь тащат, а то аж спину свело. А сами пошли осматривать, что за это время те успели сделать.

Оглянулся вокруг и диву дался — те уже все припасённые бревна раскололи на ровные плахи и даже добрую часть досок успели обстрогать рубанком до гладкости. А ещё в сторонке аккуратными рядами стояли четыре сплетённых щита из гибкой лозы — все плотные, без щелей, каждый прутик к прутику подогнан.

— Молодцы, постарались, — похвалил я работников. — И руки у вас золотые, прям.

— Да уж, Митяй плетельщик тот ещё, — похвалил Прохор паренька.

— Ой, да ладно вам, — засмущался тот, но было видно, что похвала приятна.

Вернулись в Уваровку, когда солнце уже близилось к закату, но ещё не село — небо переливалось всеми оттенками золота и багрянца, а воздух пах скошенной травой и речной прохладой. Ноги за день гудели от ходьбы, но на душе легко — дело идет семимильными шагами.

Машка встречала на крыльце в праздничном сарафане с большой глиняной крынкой кваса в руках.

— Умаялся, соколик, небось? — улыбнулась она, и улыбка эта была такой тёплой, что усталость как рукой сняло.

— Кушать сперва или может водички для начала попить?

Я кивнул, указывая на крынку кваса. Напиток был холодный, с кислинкой, пах хлебом и мёдом — то что нужно после тяжелой работы. Выпил жадно, крякнул с удовольствием, как в старом советском фильме про бояр, я обратился к Митяю, который сзади плёлся с поклажей, явно тоже уставший.

— Митяй, давай тащи сюда свои плетёнки, будем монтировать наконец-то.

— Чего будем, барин? — не понял тот, почёсывая затылок.

— Плетёнки, говорю, тащи. Увидишь — поймёшь.

Закрепили в итоге плетёные щиты между столбами, что Степан вчера так старательно вкапывал, привязали крепкой бечёвкой, чтоб держались хорошо и не развалились от первого же порыва ветра. Конструкция получилась добротная, устойчивая. Машка же, глядя на меня и на то, что мы делаем, прищурилась с любопытством.

— Егора, а что это будет? — спросила она, явно заинтригованная нашими манипуляциями.

— Увидишь, солнце, — хмыкнул я загадочно. — Щас фокус покажу такой, что точно оценишь.

Пошёл в сарай за последним компонентом для своего изобретения. Помнил, что видел там стоял щёлок в глиняном кувшине — едкий, но мыльный, как раз то что нужно. Древняя химия, но работает не хуже современного мыла. Прихватил кувшин, вернулся к Машке и торжественно произнёс:

— Пошли, только полотенце возьми. А лучше два.

Зашли в импровизированную кабинку — четыре плетёных щита стояли плотно, как вкопанные, образуя замкнутое пространство, будто настоящая стена какая-то. Сверху же на жерди красовалась деревянная бочка, а из неё через толстые прутья свисал кожаный мешок как раз внутрь нашей кабинки. Всё было готово для великого эксперимента.

Начал раздеваться, подмигнул Машке с лукавой улыбкой:

— Давай, присоединяйся. Не стесняйся.

Та, не совсем понимая мою затею, но доверяя, стала медленно раздеваться. Боже, какая же она красивая была в лучах заходящего солнца, пробивающихся через узкие щели между лозой — кожа золотистая, волосы рассыпались по плечам шёлковой волной.

Я развязал бечёвку, сдерживавшую воду в кожаном мешке, и тёплая вода, прогретая за день на солнце, побежала на нас десятком струек. Температура была идеальная — как парное молоко, самое то после жаркого дня.

В итоге получился настоящий душ, как в двадцать первом веке, всё точно как и задумывал. Машка тут же пискнула от неожиданности, отпрыгнув в сторону, но сразу же расхохоталась звонко, поняв всю гениальность изобретения.

— Ой, Егорушка, да ты волшебник настоящий! — воскликнула она, подставляя ладони под дождик.

А я начал натирать её щёлоком, потом она меня — тёрли друг друга, хихикая и балуясь, как дети на речке.

Вода стекала по нашим плечам и спинам, сверкая и переливаясь сквозь мелкие щели в плетёнке, в золотистых закатных лучах солнца. Капли висели на ресницах, на кончиках волос. А я думал, глядя на счастливое лицо Машки: «Господи, вот ради таких моментов я и попал в этот далёкий 1807 год. Не за технический прогресс, не за изобретения — а за простое человеческое счастье.»

— Завтра, — сказал я, уже вытираясь грубым холщовым полотенцем, — скажи мужикам, чтоб воду снова натаскали полную бочку. Я этот душ на всю Уваровку распиарю, пусть все пользуются.

— А что такое распиарю, Егор? — спросила Машка.

— Расскажу всем, объясню, покажу. Чтоб каждый мог помыться по-человечески, а не как скотина в речке.

Солнце окончательно село за горизонт, но тепло дня ещё сохранялось в воздухе. Где-то вдали мычала корова, возвращаясь с пастбища, слышались голоса детей, которых родители все никак не могли загнать домой. Обычная деревенская жизнь, но теперь с небольшим, но важным улучшением.

Проснулись, когда петухи ещё дремали в курятниках, а восход багровел над Уваровкой, словно пожар тлел на горизонте. Машкины щёки после ночных поцелуев розовели, как яблоневый цвет по весне. Лежали мы, укрытые льняной простынёй, а я гладил её спинку, проводя пальцами по мягкой, шелковистой коже, будто по тонким струнам касался. Она изгибалась под моими ладонями, как кошка под тёплым солнцем, прижимаясь всё крепче и крепче. Её дыхание, ровное и глубокое, щекотало мне шею, отдавалось приятной истомой где-то в груди.

Я поцеловал её в плечо, потом в изгиб шеи, и Машка ответила с такой страстью, что весь мир за маленьким окошком враз исчез, растворился в утреннем тумане. Её губы, тёплые и сладкие, как летний липовый мёд, тянули меня в сладкий омут. А руки — цепкие, но удивительно нежные — скользили по моей груди, оставляя огненные следы на коже.

Мы тонули друг в друге, сплетённые, как ветви ивы у омута, то яростно и страстно, будто молнии вспыхивали между нами, то медленно и томно, ловя каждый вздох, каждый тихий шёпот, каждое движение. Её зелёные глаза сияли в полумраке избы особым светом, а я целовал её плечи, шею, ключицы, чувствуя всем телом, как её сердце бьётся в такт с моим.

Она шептала моё имя, и каждый звук отдавался где-то глубоко в груди, проникал в самую душу. Наша любовь, наши чувства были словно древний танец под полной луной. И мы тонули в объятиях друг друга, пока утреннее солнце не зажгло избу мягким золотом, не ворвалось через ставни, напоминая, что день уже начался.

Завтракали мы, когда солнце уже высоко светило над Уваровкой, заливая деревню ярким светом. Машка вчера постаралась — завтрак вышел знатный, вкуснющий: и каша пшённая с молоком парным, и яички свежие, и хлеб ещё тёплый, что в печи с вечера томился. А я, степенно жуя и запивая молоком, смотрел на неё и думал: «Спасибо тебе, судьба-злодейка, за такое счастье нежданное.»

Машка хлопотала по хозяйству, то подливая мне молоко, то подкладывая хлеба, а сама всё посматривала украдкой, улыбалась застенчиво. На щеках румянец играл, глаза блестели особенным светом — женщина любимая и любящая.

Позавтракали, вышли на улицу. Утро встретило свежестью и птичьими трелями. Я тут же во весь голос крикнул:

— Митяй! Петьку зови сюда, живо!

Митяй, услышав хозяйский окрик, как молодой заяц умчался выполнять поручение, только пятки засверкали. А я тем временем заметил Степана, который как раз убирал деревянную лестницу от летнего душа.

— Молодец, Степан, не забыл, — одобрительно кивнул я.

Пётр же явился буквально через пару минут, словно за углом дома караулил, когда его позовут. Подошёл, поклонился, приветствуя.

— Что сегодня будем делать, барин? — спросил он, потирая натруженные руки и поглядывая в сторону реки.

Я на секунду прикинул план на день, тут же ответил решительно:

— Пойдём на Быстрянку, а там весь план подробно обрисую. Только скажи Илюхе, пусть снеди на троих берёт.

Пётр лишь понимающе кивнул и пошёл собирать нашу рабочую команду по деревне. Вскоре собрались: я, Пётр, Илья, Прохор, Митяй.

Впятером двинулись к реке неспешным шагом. Утро пахло свежей травой, над полем гудели деловитые мохнатые шмели.

Быстрянка же встретила нас своим привычным серебристым блеском и говорливым журчанием. Река неслась между берегами, играя на солнце, словно живая. Подошли к тому месту, где бурлил самый шумный перекат — вода здесь пенилась и клокотала, перекатываясь через каменистое дно.

Я внимательно осмотрелся, прикинул расстояния и углы, после чего указал мужикам на пригорок, что спускался к самому берегу под крутым углом — градусов шестьдесят точно, может, и круче.

— Вот тут, мужики, и будем строить нашу лесопилку, — объявил я, разворачиваясь к команде.

— Значит так, — начал я, окидывая взглядом собравшуюся артель, — слушайте внимательно. Мы с Петькой сейчас возьмём часть досок и пойдём в Уваровку, а вы тут останетесь. Задача вам такая непростая, но справитесь, коли не станете лениться. Видите вот след от весеннего паводка? — Я ткнул палкой в песок на береге, где чётко было видно тёмную полосу, до каких пор поднялась вода весной. — Вот чуть выше его, на две-три ладони, делайте площадку. От берега и до самого водопада. На опоры будете рубить вон те деревья.

Я указал на пригорок, который по диагонали шёл к берегу, где росли сосны вперемешку с крепкими берёзами.

— Но рубите не под самый корень, а так, где-то полроста оставляете. Вот эти…

Я взял топор и на деревьях тех, что шли по пригорку к воде сделал зарубки. По виду стволы были крепкие, прямые как стрелы, годились на столбы.

— А везде здесь, вокруг, можете смело под корень валить — они не нужны, только место занимают и потом будут мешать. Когда подготовите брёвна на столбы, обложите их хорошенько камнями, между собой скрепите другими брёвнами. Скобы можно взять, верёвками перевяжите, только дёгтем хорошенько смочите, чтоб не гнили от воды.

— А сверху сделайте площадку из досок широкую, метра на три делайте. Столбы поставьте в три ряда, так чтобы средний ряд был ровно посередине. Вот его досками и обкладывайте, чтобы столбы выглядывали. Когда вал от колеса будем тянуть, он аккурат по центру пойдёт, и будет дополнительная опора для всего механизма.

— Ясно, барин, — кивнул Прохор, уже мысленно расставляя столбы по местам.

А Илья хмыкнул:

— Сделаем, Егор Андреевич, не переживайте.

— Ну вот и хорошо. Думаю, дня два-три, если не лениться, то справитесь. Петь, давай берём доски да погнали в деревню!

Мужики закивали, принимаясь за дело, а я с Петькой взял доски — по краю под каждую мышку — и двинули назад в деревню, волоча их за собой. По дороге прикидывал: площадка — это фундамент для мельницы, вал из дуба — это будет сердце всего механизма, а вот колесо — это прямо как душа. Поэтому стоило подойти ко всему со всей ответственностью.

Пыхтя под весом досок и останавливаясь периодически передохнуть, Пётр спросил:

— А мы-то что будем делать, Егор Андреевич?

— Кривошипно-шатунный механизм, Петька, — ответил я и чуть не заржал от его недоумевающего взгляда.

— А что это за зверь такой? — Он прищурился, будто я ему про космический корабль начал рассказывать.

— Ой, Петька, покажу лучше, — хмыкнул я. — На пальцах тут не объяснишь, это не про пирог Пелагеи рассказывать.

Пётр остановился, положил доски на землю, отдыхая, почесал затылок в задумчивости.

— А я вот ещё что подумал вчера, засыпая, — сказал я, — что мукомольная мельница пока подождёт, нет в ней острой нужды — жернова, звёздочки, всё это потом, когда хлеба в закромах будет, как в Туле на ярмарке. А сейчас первым делом нужна лесопилка — доски нужны как воздух. Мы вон полтора десятка досок два дня делали, а избы до осени нужно обновить, да и заборы нормальные поставить…

— Смотри, Петь, — сказал я ему, присаживаясь на поваленное дерево, — мы-то мельницу делаем, да не ту, что ты думаешь. Лесопилка будет у нас первой. Доски — оно ведь что золото нынче, а то и дороже! А если всё пойдёт так, как я задумал, то и Уваровку отстроим, да ещё и продавать станем. Города нынче строится вовсю, материал с руками-ногами оторвут!

— А этот кривой шатун? — не унимался Пётр, тыкая пальцем в чертёж.

— Кривошипно-шатунный, — поправил я его терпеливо. — Это, Петька, чтоб вращение колеса в поступательное движение превратить.

Тот на меня смотрел круглыми глазами, словно я на китайском заговорил.

— Возвратно-поступательное, понимаешь? Колесо крутится по кругу, а пила будет туда-сюда ходить, как в станке. Туда-сюда, туда-сюда, — показал я руками движение.

Он кивнул, хоть в глазах и читалось: «Барин, ты точно колдун какой-то.»

За разговорами с передышками из-за тяжести досок мы потихоньку и дошли до Уваровки. Солнце уже припекало не по-утреннему. А деревня гудела своей обычной жизнью: куры кудахтали, опять Прасковья с соседкой какие-то горшки таскали от колодца, детвора где-то визжала.

Подходя к нашему участку, я кивнул двум мужикам, которые возились возле таунхауса, что-то там прилаживали в фундаменте.

— Эй, орлы, дуйте к Быстрянке, где перекат, и притащите оттуда по две дубовые доски. Мужики там подскажут.

Те закивали и без лишних вопросов умчались.

А мы с Петькой вошли в сарай. Бросив принесённые доски возле входа, первым делом вытащили старый верстак на середину помещения. Старый, потёртый, но на вид крепкий — дубовый, видать, ещё дедовской работы.

Я прикинул: Фома везёт металл, который заказал — полтора метра длиной. Колесо же для лесопилки сделаем диаметром метра на два, самое то для наших целей. А там уже отрегулируем по ситуации.

Глава 3

— Петь, — сказал я, засучив рукава. — Ну чё, начинаем? Давай доски отмерим, распилим, складываем так, чтоб всё было по схеме. Ну, понятное дело, в масштабе.

Пётр хмыкнул, не совсем опять меня понял, но схватил верёвку, и мы взяли все четыре доски, которые принесли, и сложили их друг возле дружки щитом, чтоб плотно было без щелей. Одну пришлось пройтись рубанком, чтобы совсем плотненько легла к соседней. Остальные ещё у берега обработали практически идеально. В итоге получился щит где-то два на три метра.

— Отлично, — пробормотал я, — Сейчас разметим.

Вымерил так, чтобы квадрат получился два на два, и по диагоналям сделал разметку, точно отмерив середину геометрического центра. Дальше с этой середины, с помощью верёвки и уголька, стал размечать окружность.

— Держи тут крепко, — дал Петру один конец верёвки прижать в середине, а сам обошёл по кругу с натянутой верёвкой и начертил ровный круг диаметром ровно два метра.

Прошлись по контуру всё это дело еще раз углём, чтоб пилить было ровно по линии, и взялись за пилы.

Пётр пилил, пыхтел, потел. Когда я видел, что он уставал, подменял его, пока он отдыхает и руки разминает. Всё же дуб пилить — это не сосну. Да ещё когда стружка летела в глаза и набивалась в рот. Работа не из лёгких.

Мужики за забором пялились на наши труды и предлагали:

— Барин, давай подсобим! Дело-то общее, деревенское!

А Пётр на них шикнул, как кот на воробьёв:

— Сами с барином управимся, не лезьте! Тут точность нужна, а не сила!

Он явно гордился, что его к такому ответственному делу приставили. Да и я понимал — чем меньше рук, тем меньше ошибок. Каждому ведь не объяснить, а будет норовить по-своему делать.

— Правильно, Петь, — поддержал я его. — Нам важно, чтоб всё было выверено до миллиметра.

До обеда под палящим солнцем управились с основой. Пот лился ручьём, рубашки прилипли к спинам, но дело двигалось. Круг получился — ровный, добротный, как щит богатырский, хоть на стену вешай для украшения.

— Молодец, Петька, — похвалил я, отряхивая штаны от опилок и стружек, — теперь бы пожрать чё-нибудь путного. Силы на исходе.

А тут, как по заказу, будто нас подслушивали из избы, вышли Пелагея с Машкой и несли корзины, от которых уже издалека тянуло аппетитными запахами. Поставили их на стол под раскидистой яблоней, открыли домотканое полотенце, а там — глаза разбегались от изобилия.

Борщ в глиняном горшке ещё дымился. Хлеб чёрный, душистый, с хрустящей корочкой — такой, что только в деревенской печи получается. Сметана густая, жирная, в которой ложка стоит. Зелень какая-то — укроп, петрушка, лук зелёный пёрышками. И квас! Квас такой ароматный, что я чуть язык не проглотил от предвкушения.

Машка в цветастом платке, видя мои загоревшие от голода глаза, мягко улыбнулась. Я поймал её взгляд и тоже улыбнулся ей в ответ. Вот же ведьма зелёноглазая — знает, как мужика с толку сбить одним взмахом ресниц.

— Егор Андреевич, — сказала она певучим голосом, — покушайте как следует, умаялись небось на солнцепёке. Сил-то сколько потратили!

— Ай, спасибо, красавица, — ответил я, а сам думаю: вот же хитрая, конспираторша местного посола. Знает, как к мужику подойти.

— Питьё отменное! — сказал я, отпивая из деревянной кружки. Квас холодный, освежающий, прямо по жилам разливается. — Давай, Петька, перекусим как люди. Чутка отдохнём в тенёчке, а потом доски будем скреплять. Гвозди вон есть, верёвку дёгтем смажем для прочности и тоже всё укрепим поперечными досками. Сделаем так, чтоб крепко было, чтоб не развалилось от нагрузки.

Пётр энергично кивнул, жуя здоровенный кусок сала с хлебом.

— А потом центр сделаем — просверлим или выпилим, посмотрим, как лучше получится. Нужно так, чтоб потом в него вал встал плотно, без люфта. А уже там, на месте, окончательно закрепим.

— А может, даже квадратом лучше сделать отверстие, чтобы вал одевался ровно, без прокручивания. И штырь — поршень тоже сегодня постараемся выточить, только из мореного дуба. Там нагрузка будет ого-го какая. Обычное дерево не выдержит. Поэтому только из самого крепкого делать будем.

— Барин, всё как надо сделаем, не сомневайтесь — согласился Пётр.

Он кивнул для убедительности, доедая кусок сала и вытирая рукавом рот. В глазах у него горел азарт настоящего мастера — когда работа спорится и результат уже виден.

Машка тем временем подливала нам квас, а Пелагея в плошки борщ. Пар поднимался аппетитными облачками. Да, после такого обеда сил хватит до самого вечера.

Солнце нещадно палило, но под яблоней было прохладно. Листва шелестела от лёгкого ветерка, деревенская идиллия, да только работы ещё — непочатый край.

— Ладно, — решительно поднялся я, отставляя пустую кружку. — Спасибо за угощение, но дело не ждёт. Пока солнце высоко, надо успеть главное закончить.

Пётр тоже поднялся, потянулся, размял затёкшие плечи. Готов к продолжению работы.

В сарае, где пахло дёгтем и стружкой, мы с петькой пыхтели над морёным дубом, черным, как смоль. Твёрдый, зараза, будто камень, но для кривошипа самое то, что надо. Я прикинул, что колесо-щит то уже готово, пора заняться штырём и рычагом.

— Петь, — сказал я. — Начинаем вот с чего. В круге, давай дырку ровно посередине сделаем, под ось.

Пётр замялся.

— Барин. Так то, что вы линиями отводили — середина уже стерлась, пока пилили. А если мы… неровно сделаем то… не угадаем середину. И колесо тогда будет бить, когда на ось то оденем.

— Эх, Петька, Петька, — хмыкнул я.

Взял в сарае две рейки небольших. Два края соединил, забив в них гвоздь. Один топором заточил, сделав острым. A второй смочил в дёготь, чтоб чертить можно было.

— Что это вы делаете, барин?

— А вот сейчас и увидишь. Давай клади на землю колесо наше.

Петька было сам дёрнулся, но куда там — тяжеленное. В итоге, помог ему и уложили на землю вместе. Используя нехитрое приспособление, я сделал один полукруг так, чтоб один конец был на крае нашего щита. Потом, с другой стороны, второй полукруг. В точках пересечения провёл линию, потом перпендикулярно сделал так же.

— Циркуль то никто не отменял, — сказал я поучительно.

Так, соединив две линии, на пересечении получился ровно центр круга. Петька аж затылок зачесал.

— Ну вы и выдумщик, барин.

Отметив точку, я сказал Петьке:

— Вот здесь вот делай дырку. А я сейчас приду.

Он взял сверло, топор, кусачки и начал вгрызаться в дуб. Сверло скрипело, как телеги на ухабе, но стружка отделялась еле-еле. Я же сходил в дом и принёс чертёж, где довольно наглядно был нарисован сам штырь с набалдашником на конце.

Вымерял от центра до края такое расстояние, чтобы оставалось сантиметров двадцать, я сказал, что здесь нужно просверлить ещё одну дыру, и Пётр, уже не задавая вопросов, стал сверлить её там. Предупредил, что не очень большую, так, чтоб туда вошёл штырь. И потом его закрепим с другой стороны.

Дальше уже, когда Петька просверлил, мы взялись за обработку морёного дуба. Это было конечно, что-то с чем-то. Такое впечатление, что топором да по камню или по металлу били. Ещё б чуть-чуть и искры бы летели. В результате у нас получилось сделать точно так, как на чертеже было. Дырку пришлось немного увеличить, но Пётр с этим быстро справился и в итоге с усилием, но штырь встал в паз как влитой.

— Ну а теперь рычаг, — продолжил я. — Вот здесь, — показал я на оставшийся кусок киля. — Нужно будет сделать некую коробочку, чтоб когда её скрепим, туда набалдашник вошёл и потом держался крепко.

Сделали мы на конце запил. Потом одну часть отпилили и выбрали с горем пополам середину и там и там. В общем, сделали коробочку, так что штырь в неё входил и даже немножко места оставалось, всё это скрепили бечёвкой. Основательно крепить было ещё рано. Присмотрелись. Зазор под смазку был. Дёготь с салом туда загоним, чтоб не стиралось и не скрипело.

Пётр аж красный от натуги, все бурчал:

— Егор Андреевич, так для чего все это, как оно крутить то будет, как пилить?

— Ой, Петька, терпи, — хмыкнул я. — Сейчас покажу, не на пальцах же объяснять.

Работа с морёным дубом намаяла нас, как покос в жару, руки гудели, но в итоге все получилось так, как я и планировал.

— В общем, смотри, Петь, — достал небольшое брёвнышко сантиметров двадцать толщиной в диаметре.

Закрепили его с Петькой на верстаке так, чтоб намертво было, и одели в него круг. Верстак аж заскрипел, но держался крепко. Я взялся за рычаг, который был вставлен в набалдашник на штыре. Придержал его и говорю Петьке:

— Ну, давай, крути наше колесо.

Он на меня посмотрел и стал крутить. А я придерживал рычаг рукой. Он крутил, а рычаг пошёл туда-сюда, как маятник. Пётр замер, глаза, как блюдца, аж на лоб полезли.

— Вот смотри, — объяснил я, — колесо крутится, рычаг ходит поступательно. Тут, — ткнул я в конец, — удлиним, сделаем переходник уже к пилам, сами пилы поставим в модуль, чтоб разом ходили туда-сюда, вот и будет лесопилка. А не просто мельница.

Пётр на какое-то время завис, а потом аж вскрикнул, хлопнул себя по ляжкам.

— Да вы, Егор Андреевич, прям изобретатель, каких свет не видел. Это ж чудо какое-то.

Он кинулся к верстаку, несколько раз крутанул колесо, глядя, как рычаг двигается, и восторгался при этом, как ребёнок с новой игрушкой.

— Гляньте, гляньте, как ходит! Прям туда-сюда! Барин, это ж когда сделаем, доски то сами пилиться будут!

— То-то, Петька, — ухмыльнулся я.

Он ещё несколько раз крутанул колесо, бормоча что-то про то, что это чистое чудо. А я смотрел на него и думал: вот он, мой главный инженер, дай ему чертежи да покажи, кто чему, и сделает что угодно.

Машка поднесла нам по крынки кваса, мы испили. Я посмотрел, что солнце ещё высоко, и глянул на Петра:

— Ладно, Петь, — сказал я, отряхивая рубаху, — пошли, мужиков заберём, заодно глянем, что там у Быстрянки наворотили.

Мы двинулись к реке. Пётр же шёл всю дорогу, бормоча что-то про чудо-рычаг, а я прикидывал: ну, в общем-то, кривошип готов, вал есть, выбрали. Металл привезёт Фома. Мужики за пару дней доделают помост, останется закрепить колесо, сделать механизм подъёма. Потом только собрать всё, пилы закрепить да желоба для подачи брёвен сделать.

А на берегу Быстрянки нас ждал культурный шок. Как будто я, в 21 веке зашёл на стройку. Пригорок, на котором я, велел рубить деревья, был чист, как после бритья. Пеньки стояли ровно, как я сказал, по пояс, все ровные, как под линейку. А над водой на высоте полутора метров красовался деревянный помост, крепкий, основательный, доски лежали плотно, столбы почти под самый верх были обложены камнями. Стояли, как солдаты. Я аж присвистнул, глядя на Прохора, Илью и Митяя, что пыхтели, вытирая пот.

— Мужики, ну вы даёте, вы что за день все это сделали? — хмыкнул я. — Да вам ордена нужны каждому.

Илья, красный как свёкла, буркнул:

— Доски закончились, барин, так бы до конца все сделали.

Я присмотрелся. Да, до водопада ещё оставалось метра три, нарастить помост. Ну и то, что они сделали, просто выбивалось из понимания. В моём веке такое бы, наверное, на неделю растянулось бы.

— Молодцы мужики, ой, молодцы, — похвалил я их ещё раз. — Завтра деревья будем валить. Прям под корень не жалейте, их же и на доски поколем, чтоб помост доделать.

Мужики закивали, а я прикинул, что завтра навалим лес и из досок уже как придётся сделаем. Пусть и сырые, но помост доведут до перепада. А то, что быстро износятся — ничего страшного, потом перестелим.

В итоге двинули в Уваровку. Пётр, сияя как самовар, все трещал без умолку:

— Там такое, мужики! Там, Егор Андреевич, он такое сделал! Такая выдумка! Кривошип то ваш, барин — чудо. Мы теперь все сделаем, все, как вы на схеме нарисовали.

Я лишь хмыкал и в какой-то момент успел вставить слово, когда образовалась пауза в его тираде:

— Петь, Илюх. Вопрос к вам. Кроме Липовки, есть ещё деревни поблизости?

Они чуть ли не в один голос ответили:

— Есть, барин, в двух верстах, — и махнули в сторону, противоположную Липовки.

— И как там живут? — спросил я, щурясь от солнца.

— Да не худо, — сказал Илья, — деревня справная.

— А лошадь там с возом есть у кого? — уточнил я.

— Да как не быть то, — хмыкнул Пётр. — Деревня да без лошади — да это ж как Уваровка без пирогов, — рассмеялся он.

— Ну и отлично, — кивнул я. — Значит, завтра сходим и попросим лошадку напрокат на пару дней.

— Да кто же её просто так даст? — засомневался Илья.

— Я договорюсь, это не твоя забота, — отрезал я. — Ты главное дорогу покажи. Но только ты — все же не пойдем туда!

— Покажу, Егор Андреевич.

На том и порешили.

В уваровку вошли, когда уже вечерело. Мужики, довольные успехом, всю дорогу галдели и обсуждали завтрашний день. А я всё думал о том помосте. Хорошо вышло, крепко. Но ведь это только начало.

Подошли к моему двору, а там цирк — детишки, визжа, играли с колесом для лесопилки, крутя его на верстаке. Ох, хорошо, что закрепили с Петькой на совесть, а то ещё придавило бы кого, дубовая же.

Но я не выдержал и расхохотался.

— Глянь, Петь, уже тест-драйв устроили, надо им качели сделать да карусель. Пусть веселятся.

Мужики лишь посмотрели на меня да головой в очередной раз покивали. А на крыльце меня ждала Машка в сарафане да с крынкой кваса. Я поднялся, испил, крякнул, как барин настоящий и, не дав ей слово сказать, как бы ненароком подтолкнул её в сени, она аж растерялась.

— Егорушка, что такое?

А я обнял её, поцеловал, чувствуя, как её губы, такие тёплые и нежные, отвечают на поцелуй, вдохнул её запах и шепнул:

— Соскучился я, солнце.

В этот момент её зелёные бездонные глаза так сияли, что я в них просто тонул. И было видно, что она тоже по мне соскучилась.

Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо. От её волос пахло травами — верно, днём была на покосе. Я провёл рукой по спине, чувствуя, как колотится её сердце. Такое родное, такое близкое.

— Думала, не вернёшься к ночи, — прошептала она. — Слышала, что вы с Петькой что-то мастерите важное.

— Да уж, намаялись мы сегодня, — я легонько отстранил её, чтобы видеть лицо. — Зато дело движется. Скоро увидишь, что получится.

Машка улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

Вечером же мы с Машкой сходили в душ. Вода, прогретая под солнцем, лилась из бочки, а щёлок шипел, как змея, но мы хихикали, тёрли друг друга, будто в двадцать первом веке под гидромассажем. Капли скатывались по коже, оставляя прохладные дорожки, а запах щелока смешивался с ароматом трав и цветов. Машка подставляла лицо под струи и жмурилась от удовольствия, словно котёнок, которого гладят за ушком. Я наблюдал за ней, ловя каждое движение, каждый изгиб её тела, освещённого закатным солнцем, пробивающимся сквозь щели.

— Ты чего смотришь так? — спросила она, улыбаясь одними глазами.

— Любуюсь, — ответил я просто, проводя мыльной ладонью по её плечу.

Машка улыбнулась и плеснула в меня водой. Брызги разлетелись серебряным облаком, заставив обоих расхохотаться. Эхо нашего смеха, наверное, было слышно во всей деревне, но нам было всё равно. Здесь и сейчас были только мы и никого вокруг, словно на острове посреди бескрайнего океана времени.

Поужинали. В этот раз пироги были с грибами и луком, собранными в лесу прямо возле покосов. Корочка хрустела, а начинка таяла во рту, оставляя приятное послевкусие. Машка уплетала уже третий кусок, смешно причмокивая и облизывая пальцы. Я наблюдал за ней, думая о том, как удивительно быстро я привык к этой жизни, словно всегда был здесь, в этом месте, среди этих людей.

Глава 4

Я понимал. Здесь всё было настоящим — и еда, и люди, и чувства. Никакой фальши, никаких масок и притворства. Жизнь в её первозданной простоте и сложности одновременно.

Легли спать, но уже, как обычно, уснули только глубоко за полночь. Машка прижалась ко мне, и мы, сплетённые, как лоза, уснули под далёкий лай собак. Её дыхание щекотало мне шею, а сердце билось где-то рядом с моим, словно они разговаривали на своём, только им понятном языке. Сквозь маленькое окошко был виден кусочек неба, усыпанный звёздами — яркими и крупными. Они подмигивали нам, будто знали какую-то тайну, которую мы только начинали постигать.

Ночь окутала деревню тишиной, нарушаемой лишь стрекотом сверчков да редким уханьем совы в лесу. Время здесь текло иначе — медленнее, весомее, наполненное смыслом каждого мгновения. Я лежал, вслушиваясь в эти звуки, ощущая тепло Машкиного тела рядом, и думал о странностях судьбы, забросившей меня сюда, в прошлое, которое вдруг стало настоящим.

Утро встретило росой и пением жаворонка над полем. Я, жуя хлеб, увидел Степана, что возится, доливая воду в бочку, окликнул его:

— Степан, ты скажи мне, что там с покосами? Что там с лесом? Дрова на зиму когда готовить будете?

Степан подошёл, здороваясь и кланяясь.

— Так, боярин, вчера мужики косили, — ответил он, потирая бороду, — ещё, наверное, седьмицу будем косить, а потом да, в лес пойдём дрова рубить.

— Отлично, — кивнул я, отламывая ещё кусок хлеба и макая его в мёд. — Вы там не ленитесь только, для себя же стараетесь. Ты уж давай, бери в свои руки это дело. Сколько ещё земли, сколько дров… Так, чтоб с запасом всего хватило на всю деревню. А то уж больно цифры, что ты назвал мне, маленькими показались.

Степан переминался с ноги на ногу, теребил край рубахи. В глазах читалась смесь уважения и настороженности — он ещё не до конца привык к новому барину, не понимал, чего от меня ожидать.

— Так отчего же они маленькими не будут, коли староста ни сеять не давал, ни земли под пахоту не выделял, — ответил Степан, сетуя на Игната.

Я посмотрел на него внимательнее. Крепкий мужик, лет сорока, с обветренным лицом и руками, покрытыми мозолями. В глазах — природный ум и смекалка, но придавленные годами подчинения и страха. Такие люди могут горы свернуть, если им дать волю и показать цель.

— В общем, ты меня услышал, Степан?

— Услышал, барин. Всё сделаю, всё. Вот, как скажете, так и сделаю.

— Вот и сделай. А потом отчитаешься. Я с тебя буду спрашивать. Понял меня?

Степан поклонился, чуть ли не до земли:

— Спасибо, боярин, за такое доверие великое.

Он ушёл, а я остался сидеть, наблюдая, как деревня просыпается. Женщины выгоняли скотину на пастбище, дети с криками носились между избами, старики грелись на солнышке. Жизнь здесь текла своим чередом, по законам, установленным ещё нашими далёкими предками. Я чувствовал странное родство с этими людьми, с их заботами и радостями, словно всегда был частью этого мира.

Повернулся к Машке, что крутилась у печи, говорю:

— Солнце, ты в теплице полить там не забудь.

— Обязательно, Егорушка, — тихо сказала она и улыбнулась. — Я вчера днём, когда заглядывала, то видела, что листочки какие-то вяленькие были, может, глянешь?

— Ну, пошли, покажешь, — сказал я, слегка нахмурившись.

Вышли во двор, где утренний воздух еще хранил прохладу ночи. Земля под ногами была влажной от росы, и трава блестела, словно усыпанная мелкими алмазами. Машка шла впереди, придерживая подол длинного сарафана, чтоб не намочить. Её коса покачивалась в такт шагам, отражая солнечные лучи.

Подошли к теплице, сняли кожу. А там росточки уже сантиметров четыре-пять, зелёные такие, прям из земли торчат, пробились, значит, уже, но листья и правда слегка поникшие. Я присел на корточки, осторожно прикоснулся к одному из листочков. Он был теплый и слегка липкий, как бывает, когда растению не хватает воздуха. Пальцами прощупал землю — влажная, но не сырая, значит, с поливом всё в порядке.

— Видишь, Егорушка? — Машка тоже наклонилась, так близко, что я почувствовал запах её волос — травяной и сладкий. — Вроде и поливаю как надо, а всё равно чахнут.

— Значит, так, — начал я. — Скажешь кому-нибудь из мужиков, чтоб навоз убрали, он их уже душит. На улице и так жарко. Вот сейчас кожу снимаем и днём, оставляй открытую, пускай дышит, а за пару часов до заката обратно натягивай. — Ясно?

— Ясно, ясно, Егорушка, что ж не ясного то, — кивнула Машка, поправляя платок, из-под которого выбилась непослушная прядь волос.

Я провел рукой над росточками, словно благословляя их на рост, и тихо, так, чтобы Машка не слышала, прошептал:

— Ну, растите, родимые. Не подведите.

А сам хмыкнул, прикидывая: картошку, которую Фома должен принести, её нужно будет сразу же сажать. Так, глядишь, скоро и пюреху с котлетами кушать будем. От одной мысли о таком привычном, но таком недоступном сейчас блюде желудок предательски заурчал. Машка услышала и улыбнулась:

— Что, проголодался уже? Ведь только завтракали.

— Да нет, — отмахнулся я, выпрямляясь и отряхивая руки от земли. — Просто думаю о будущем урожае.

Я обнял её за плечи, и мы немного постояли так, глядя на посадки.

Позвал Степана, который ещё не успел уйти:

— Степан, организуй, чтоб землю подготовили, вскопали. Где-то две-три десятых части от десятины. Пока хватит.

— Это под что будет, Егор Андреевич?

— Ты землю приготовь, а там дальше я всё расскажу. Только не прям всё бросай и готовь. Это к приезду Фомы должно быть готово.

— Хорошо, Егор Андреевич, всё будет сделано, — Степан поклонился и пошел к воротам, но потом обернулся. — А Фома-то когда будет?

— Дней через пять, думаю, должен вернуться, если в дороге не задержится.

Степан кивнул и скрылся за воротами. Я проводил его взглядом, думая о том, сколько всего еще нужно сделать и как мало времени у нас осталось до осени.

Я взял снеди — Машка с Пелагеей наготовили пироги с грибами, квас. Зашёл в избу и взял ещё пару медяков из горшка.

Крикнул Петьку, и мы в итоге впятером — я, Пётр, Илья, Прохор да Митяй — двинули к Быстрянке.

Река встретила нас, как обычно, весёлым журчанием. Солнечные блики играли на воде, словно россыпь серебряных монет, брошенных щедрой рукой. Прохладный утренний ветерок шевелил листву прибрежных ивняков, создавая причудливую игру теней на поверхности воды. Я на мгновение залюбовался этой картиной — такой простой и в то же время бесконечно прекрасной.

У помоста оставили Прохора с Ильёй да Митяя. Да они уже и сами, как пчелы, схватились за топоры и принялись работать, рубя деревья под корень, как я велел. Удары топоров эхом разносились по округе, сливаясь с птичьим гомоном и шелестом листвы. Кора летела щепками, а стволы с тяжелым гулом падали на землю, вздымая прошлогоднюю листву.

Илья же стал досками заниматься из брёвен, которые вчера нарубили.

— Барин, — окликнул меня Прохор, утирая пот с лица рукавом льняной рубахи, — мы с Митяем ещё камней натаскаем и продолжим устанавливать столбы.

Я кивнул.

— Добро, — ответил я, оглядывая фронт работ. — А сколько ещё брёвен нужно?

— Да с десяток ещё срубим, — вмешался Илья, не отрываясь от своего занятия. — К вечеру управимся.

В общем, указывать мне ничего не пришлось, сами все знали, что делать.

— Орлы! — бросил я с искренним восхищением.

Они смущённо улыбнулись, явно довольные похвалой. Всё, что им было нужно — немного доверия и уважения.

— В общем, фронт работы ясен, — подытожил я, — а мы с Петькой двинули в деревню соседнюю за лошадью.

Шли где-то часа полтора по небольшой тропинке. В лесу пахло хвоей, свежей смолой и влажным мхом — запахи, которые я почти забыл в своём бетонно-стеклянном мире XXI века. Здесь, в этой глуши, всё было настоящим — от каждой иголочки на ветке сосны до муравья, деловито ползущего по стволу с какой-то добычей вдвое больше него самого.

Солнце тем временем подымалось все выше, и уже стало хорошенько так припекать, благо что шли по лесу, где спасал тенёк. Сквозь кроны деревьев пробивались яркие солнечные лучи, создавая на тропинке причудливый узор из света и тени.

Дошли до деревни, та была действительно справной, с избами, покрытыми свежей соломой. Заборы были все ровные, ни одного покосившегося не увидел. Деревня выглядела гораздо богаче Уваровки. Люди здесь явно жили лучше.

— Эвона как живут, — протянул Петька, озираясь по сторонам с нескрываемым восхищением. — Прям как господа какие!

— Не господа, а просто хозяева крепкие, — поправил я его. — И мы так заживём, вот увидишь. А то и лучше.

Тут смотрим — со двора мужик выгоняет корову. Он, увидев нас, прищурился, оценивающе разглядывая незнакомцев. А я заметил, что из соседнего двора женщина какая-то тоже корову выводит.

— Утро доброе, — сказал я мужику, — позови-ка мне старосту.

— А че ж не позвать-то, коли спрашивают, — хмыкнул он, искоса зыркнув и махнув рукой, мол, идёмте.

Мужик шёл впереди, изредка оборачиваясь и бросая на меня любопытные взгляды. Одет он был просто — рубаха из домотканого полотна, подпоясанная веревкой, штаны, заправленные в стоптанные лапти, а на голове — видавшая виды шапка из овчины, хоть день и обещал быть жарким.

— Далеко ли идти? — спросил я.

— Да вот, считай, пришли уже, — ответил мужик, махнув рукой в сторону ближайшей избы, — староста наш тут живёт, Иван Филиппыч.

Он открыл калитку и гаркнул во двор:

— Иван! Тут к тебе важный кто-то пришёл, да спрашивает тебя!

Двор был ухоженный, видно, что хозяин — человек рачительный. Ровные грядки тянулись вдоль забора, в углу — аккуратная поленница, крытая берестой от дождя, рядом — сарай, из которого доносилось хрюканье свиньи и кудахтанье кур. На верёвке, натянутой между избой и яблоней, сушились какие-то травы, распространяя пряный аромат.

На крыльцо вышел мужик подтянутый, видно, что работяга, руки вон мозолистые, которые кричали, что топор да соха с рук не выпускается. Он окинул нас взглядом. Глаза у него были светлые, а в русой бороде уже проглядывала седина, хотя на вид ему было не больше сорока.

— Чем обязан? — спросил он. Видно было, что его оторвали от какой-то работы.

Я, скрестив руки, представился:

— Егор Андреевич Воронцов.

Иван слегка запоздало поклонился, пробормотав:

— Простите, барин, не узнал…

— Да будет тебе, — махнул я. — На мне ж не написано. Да не жмись ты, не от батюшки я, а по делу.

Староста выпрямился, но во взгляде всё равно читалась настороженность. Ещё бы — не каждый день бояре захаживают в деревню просто так, обычно с них только подати требуют да работу. А тут вдруг сам явился, да ещё и с утра пораньше.

— Лошадь с телегой хотел бы взять на пару дней, — продолжил я. — Нашу-то вон в город отправили, а мне брёвна возить надо.

Иван слегка замялся, почесал бороду:

— Дак, конечно же, барин, берите… Только это… не загоняйте, пожалуйста, Ярку.

— Да не боись, — улыбнулся я. — Брёвна повозим, гонять не будем, отдыхать давать будем. Всё путём будет. Не переживай.

Староста заметно расслабился, даже плечи распрямились, словно камень с них свалился. Видно было, что лошадь для него — ценность немалая, и отдать её чужому человеку, пусть даже и боярину — решение непростое.

— Тогда, ваше сиятельство, телегу покрепче надо, — кивнул он.

И тут вдруг спохватился:

— Егор Андреевич, может, позавтракаете?

— Не, Иван, спасибо, дел невпроворот, — отказался я.

— Ну, пойдёмте тогда.

А сам повернулся к мужику, что привёл нас, и крикнул:

— Фрола позови!

Тот же умчался, словно заяц подстреленный.

Мы обогнули избу, с другой стороны — там было подворье. Как на картинке два воза стояли — один поменьше, а второй точно, видать, для перевозки чего-то крупного и тяжёлого. Колеса на нём были такие, что выдержат не один десяток брёвен, Пётр аж хэкнул.

— Ох, барин, добрый воз.

И тут ввалился на подворье Фрол — детина метра два ростом, а в плечах как три меня. Шёл он вразвалку, уверенно и мощно. Руки узловатые и сильные, такими можно и подкову согнуть, и бревно в одиночку поднять.

Иван же махнул:

— Яру запряги, в воз вот этот вот, — он ткнул пальцем в больший из двух.– Барину дашь.

— Сделаю, буркнул Фрол, уходя за сбруей. Голос у него был под стать внешности — глубокий, рокочущий, будто из-под земли доносился.

Фрол скрылся в сарае, откуда послышался звон упряжи и негромкая, но забористая ругань — видать, что-то не сразу нашлось. Через пару минут он появился снова, держа в руках сбрую, которая для обычного человека показалась бы тяжёлой, а в его ручищах выглядела игрушечной.

— Благодарю, Иван, — сказал я честно, — не ожидал, что так просто будет договориться.

— Так, а чё ж то не помочь барину, коли нужда, — хмыкнул он. — Андрею Петровичу поклон.

— Да как-нибудь в другой раз, — ухмыльнулся я.

И сказал:

— Да видишь, Иван, не все старосты такие справные, как ты, что за деревней следят и на контакт идут, так что благодарствую.

Иван приосанился, явно довольный похвалой. Он был из тех мужиков, что понимают цену хорошему слову от барина.

— Стараемся, барин, как можем, — ответил он, поглаживая бороду. — Оно ведь как? Деревня — она что семья. Как ты к ней, так и народ к тебе. Без этого никак.

Фрол тем временем вывел из стойла Яру — кобылу гнедой масти, с белой звёздочкой на лбу. Животное ступало важно, с достоинством, словно понимало свою ценность.

— Хорошая лошадь, — с гордостью сказал Иван. — Сильная, как бык, но послушная, как ягнёнок. С ней хоть куда.

Я развернулся к Петьке, сунул ему медяк и шёпотом сказал:

— Как Яру отдавать будешь, отдашь старосте Ивану, скажешь — барин передал, благодарит.

Петька кивнул, зажимая монету в кулаке, словно боялся, что она исчезнет. Его глаза блестели от восторга — ещё бы, мало того, что не каждый день барин доверяет такие поручения, так еще и случай то какой — боярин казалось бы за обыденное дело медяком чествует.

— Готово, барин, — сказал Фрол, протягивая вожжи.

Двинули к Быстрянке, по пути заехали в дубраву и набрали брёвен дубовых. Яра оказалась кобыла крепкая — тянула, как танк, даже не фыркала. Лес встретил нас прохладой и тишиной, нарушаемой лишь стуком дятла где-то в вышине да шелестом листвы.

По пути догрузили ещё берёзы с сосной. Телега поскрипывала, но не так безжалостно, как та, что мне досталась в наследство с Зорькой. Лес постепенно редел, уступая место полям. Вдалеке уже виднелась речка.

— Знатная будет мельница, барин, — сказал Пётр, вытирая пот с лица. — Такой ни в одной деревне окрест нет.

— Будет, — согласился я. — Главное, чтобы все работали дружно. Один в поле не воин.

— Это верно, — кивнул Пётр.

Когда подошли к Быстрянке, там кипела стройка. Мужики рубили деревья, было видно, что уже некоторые на доски распустили. Топоры взлетали и опускались чуть ли не в едином ритме, словно участвуя в каком-то древнем танце.

— Эй, люди добрые! — крикнул я, подъезжая ближе. — Принимайте подмогу!

Мужики обернулись, вытирая пот с лиц. Кто-то помахал рукой, кто-то просто кивнул. Все они были заняты делом.

— Митяй, говорю, давай, бросай. Чем ты там занимаешься? Иди, будем воз разгружать.

Митяй, кряхтя, выпрямился, потирая поясницу.

— Иду, боярин, — отозвался он, направляясь к возу.

В итоге разгрузили воз, отправили Прохора с Ильёй за новой партией брёвен, сами же сели перекусить тем, что Машка с Пелагеей утром сунули.

Жуя, я прикидывал, что помост, в общем-то, почти готов. Осталось метра два с половиной догнать. Колесо с шипом тоже готово, пора уже начинать жёлоб делать. В голове уже крутились расчёты — угол наклона, ширина, расстояние между направляющими. Всё должно быть идеально, иначе механизм не заработает как следует.

— О чём задумался, боярин? — спросил Петька, заметив мой отсутствующий взгляд.

— Да вот, прикидываю, как желоб лучше сделать. Чтобы брёвна скользили плавно, без задержек.

Перекусив, мы принялись за работу. Солнце медленно ползло по небу, а мы рубили, пилили, таскали брёвна. Руки гудели от усталости, но останавливаться не хотелось — каждое движение приближало нас к цели.

До вечера мужики сделали ещё две ходки брёвен, навезли в основном дубовых, так как мы и говорили, а мы же рубили деревья, расчищая место под будущий сарай-ангар для лесопилки. Работа спорилась, каждый знал своё дело.

Как говорится, лучший отдых — это смена деятельности, поэтому периодически собирали камни и складывали: часть у воды, а часть прям на помост, чтоб потом укреплять столбы. Камни были разные — от небольших голышей до увесистых валунов, которые приходилось катить вдвоём или втроём. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, но мы продолжали работать.

Митяю нравилось это дело — бросать прям с помоста камни так, чтобы они падали друг возле друга, опираясь на столб и подпирая его. Он приноровился делать это с особым шиком, словно играл в какую-то замысловатую игру. Мужики даже спорили — попадёт Митяй камнем в этот раз точно в нужное место или нет.

Вечером, уставшие, но довольные, мы возвращались в деревню. Солнце уже садилось за лес.

— Завтра закончим помост, — сказал я, больше себе, чем остальным. — А потом займёмся желобом.

— А колесо когда ставить будем? — спросил Петька, шагавший рядом.

— Скоро, Петь, скоро. Всему своё время.

Глава 5

На следующий день продолжили. Мужики по очереди таскали брёвна, а мы то с Петькой то с Ильёй из досок доделывали помост. Работа шла быстрее, чем я ожидал — руки уже привыкли к инструментам, тело к нагрузке. Мозоли, поначалу саднившие при каждом движении, теперь загрубели и уже не обращал на них внимание.

К полудню помост был готов — крепкий, широкий, способный выдержать и колесо, и механизм, и брёвна. Я прошелся по нему, проверяя каждый стык, каждое соединение. Всё было сделано на совесть.

— Ну что, барин, — спросил Митяй, вытирая пот со лба, — дальше что делать будем?

— Дальше, Митяй, самое интересное начинается. Желоб делать будем.

Перекусив, начали делать желоба для подачи брёвен на распил. Работа требовала точности — желоб должен был иметь правильный наклон, быть достаточно широким для брёвен, но не настолько, чтобы они болтались внутри. Я объяснял, показывал, а мужики слушали внимательно, стараясь понять, что же я задумал.

Петька всё не мог понять, как это всё будет работать, зачем делать спуск такой из желобов по холму вниз, прямо к помосту.

В итоге сделали два яруса, причём так, чтобы внизу всё сходилось на расстоянии сантиметров семьдесят друг от друга. Я прикинул, что толще вряд ли будут брёвна, если что, потом подправим. Желоб вышел на славу — ровный, с плавным спуском.

Потом же мы с Петькой взяли бревно, поднялись наверх, установили его чётко на жёлоб и отпустили. Бревно достаточно плавно спустилось вниз и упало прямо на берег у помоста. Мужики, наблюдавшие за нашим экспериментом, одобрительно загудели.

— Это что же получается, — сказал Петька, глядя на скатившееся бревно с таким видом, будто увидел чудо.

— А получается, Петь, — ответил я, довольный результатом, — что внизу мы поставим механизм, который мы сделали в Уваровке, будет дёргать пилы, бревна под своим весом будут опускаться на эти пилы, а сзади будут выходить готовые доски.

— Барин, это что ж вы снова такое придумали, что бревна сами пилиться будут, что ли?

Я улыбнулся, видя изумление на лицах мужиков. Для них это было почти волшебством, хотя на самом деле — простой инженерной мыслью, до которой человечество додумалось много веков назад. Но здесь и сейчас я был для них чем-то вроде волшебника, приоткрывающего завесу будущего.

— Будут, Петька, будут, ещё как будут, только успевай подавать сверху.

— Чудеса какие-то да и только, — хмыкнул Петька, почёсывая затылок и щурясь на солнце.

— И они прямо сами пойдут, бревна-то? Под своим весом? — переспросил он недоверчиво.

— Под своим весом, и попрут прямо на пилы, — кивнул я, представляя, как это будет работать. — Главное — уклон правильный сделать и направляющие хорошо закрепить. Бревно по ним скатится, как по маслу, прямо к пилам подойдёт, а там уж и распилятся под своим весом.

Петька покачал головой, всё ещё не до конца веря, но уже загораясь этой идеей. Мне нравился его энтузиазм, его желание учиться новому.

На следующий день мы уже грузили в Уваровке колесо с кривошипом на телегу. Тяжёлое было, но справились. Мужики, что помогали в деревне грузить кряхтели, потели, но в итоге затащили эту махину на телегу. Я руководил процессом, указывая, куда и как поворачивать, где подстраховать.

В итоге перевезли колесо в Быстрянку, поставили прямо у помоста. Я смотрел на то, что получилось, и так и эдак крутил головой, прищуривался, представляя, как всё будет работать. Если фантазию включить, то уже практически вырисовывалась картина: вода, бьющая в лопасти, вращающееся колесо, пилы, режущие брёвна на доски… Красота!

Оставалось только дособирать колесо с лопастями, да пилы дождаться, которые с Фомой приедут. И уже можно будет приходить к финальной стадии.

Отправил Петьку в деревню вернуть Яру с возом.

— Ты про медяк-то не забудь Ивану отдать, — шепнул ему на прощание. — Скажи, барин благодарность выражает.

Пётр кивнул, хитро подмигнул и умчался, подгоняя лошадь. А я сел на помост у реки, свесив ноги прямо над водой, глядя, как солнце движется к закату и отражается зайчиками на воде. Течение было быстрым, вода журчала, обходя камни и коряги, образуя маленькие водовороты и буруны.

Мужики ещё стучали топорами, Прохор таскал камни. Он клал их один на другой, примеряясь, чтобы легли плотно, без зазоров. Работа шла споро, с песнями да прибаутками.

А Митяй в стороне плёл корзину из ивовых прутьев, его пальцы двигались быстро и ловко, словно сами знали, что делать.

— Чтоб с пустыми руками не возвращаться, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Всё в деревне пригодится.

— Молодец, Митяй, молодец, — похвалил я, и он расплылся в улыбке.

Солнце уже касалось верхушек деревьев на западе. Воздух наполнился вечерней прохладой и запахами трав.

— На сегодня хватит, мужики, — скомандовал я, поднимаясь. — Завтра с рассветом продолжим.

Работники начали собираться домой, укладывая инструменты, отряхивая одежду от опилок и пыли. Усталые, но довольные — день прошёл не зря, дело двигалось к завершению.

Я шёл в деревню неспешным шагом, любуясь закатом и вдыхая свежий вечерний воздух. Все никак не мог к нему привыкнуть. В голове крутились мысли о мельнице, о том, что ещё нужно сделать, какие могут возникнуть проблемы и как их решить. Но была в этих размышлениях какая-то приятная усталость, удовлетворение от хорошо проделанной работы.

Вернулись в избу, где пахло свежим хлебом. Машка в сарафане, с крынкой кваса встретила меня и улыбнулась, аж на душе приятно стало. Свет от лучины падал на её лицо, подчёркивая такие родные черты и блеск в глазах. Волосы, заплетённые в косу, лежали на плече, перевитые красной лентой.

— Умаялся, Егорушка? — спросила она, подавая мне квас.

Я жадно выпил холодный напиток, чувствуя, как он освежает пересохшее горло. Капли стекали по подбородку, и Машка, смеясь, вытерла их краем передника.

— Умаялся, — признался я, обнимая её и шепнув на ухо: — Не то слово. Но вот тебя обнял, увидел, и как сто бабок пошептало.

Она только захихикала:

— Ох, и выдумщик же ты, барин. Скажешь такое…

Но в глазах её плясали весёлые чертики, и я знал, что ей приятны мои слова. Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо, и мы стояли так некоторое время, наслаждаясь моментом близости и тишины.

***

Следующие дни в Уваровке закрутились, как колесо лесопилки в моих чертежах — быстро, шумно, с треском и скрипом. Мы кололи бревна на доски с таким остервенением, будто от этого зависела наша жизнь. Руки, стертые в мозоли, спина ныла, но мы не останавливались. Звенели топоры, пели пилы. А после доски причёсывали рубанками, так что стружка золотистыми волнами уже была по щиколотку. Пахло смолой и свежим деревом. На месте нашей стройки помост рос не по дням, а по часам, как надежда на то, что все будет хорошо. Сначала заложили основу — крепкую, надежную, как сама земля. Каждое бревно примеряли, словно драгоценность. Я всё высчитывал, прикидывал — тут подрезать, здесь доложить. А Петька смотрел на меня, разинув рот, будто я не плотник, а волшебник какой.

— Егор Андреевич, а вы точно уверены, что всё так и должно быть? — спрашивал он, почёсывая затылок.

— Точнее не бывает, — отвечал я, хотя сам порой сомневался.

К концу третьего дня мы доделали желобы и площадку — широкую, как и планировали. На помосте, по центру, через каждый метр, были расположили опоры под вал — массивные и крепкие. Обложили все это камнями так что, казалось, даже весенний ледоход не сдвинет.

Сделали опоры под будущее колесо уже прямо возле самого водопада — там, где вода с оглушительным грохотом падала вниз, разбиваясь на тысячи брызг. Солнечные лучи играли в этих брызгах, создавая радугу. Я смотрел на это великолепие и думал: «Вот она, сила природы. И скоро она будет работать на нас».

Опоры тоже максимально обложили камнями, скрепили их брёвнами потоньше. В итоге гвозди стремительно заканчивались. Уже каждый гвоздь был на счету, забивали аккуратно, с оглядкой — не дай Бог, погнется! Выпрямляли, берегли.

В общем, все было готово к тому, чтобы само колесо уже ставить на воду. Но нам нужен был еще один элемент — самый важный.

Мы ещё раз сходили с Петькой к той заводи, где была затонувшая ладья. Там, где кусок киля, чёрный, как смоль, торчал из воды. Вытащили его с помощью той же верёвки — ещё немного на берег оттащили, отпилили еще метра полтора. Морёный дуб — твёрдый, как камень, но нам именно такой и нужен был.

В сарае же вытесали из него планку. Насколько смогли, сделали это полукругом, неким полумесяцем, где с наружной стороны сделали по всей длине зубцы, как звёздочки. Работа была адская — руки гудели, пот заливал глаза. Петька даже пару раз топор бросал:

— Не могу больше, Егор Андреевич! Это ж не дерево, а железо какое-то!

— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбадривал я его, хотя сам готов был взвыть.

Но мы справились. Закрепили эту планку на берегу, на самом колесе. А на опоры же сделали небольшую звёздочку, сантиметров двадцать в диаметре. И там её закрепили так, чтобы потом она входила в пазы зубьев на самой планке, как ключ в замок.

К звёздочке же приладили кривую рукоять — вот и получился некий механизм: крутишь его, а колесо ползёт вверх или вниз, регулируя нужную высоту погружения в воду. Я аж загордился проделанной работой — просто, надежно, а главное — работать будет.

Придумали штопоры для рукояти, штырь, который бы фиксировал на нужном уровне, как некий стопор.

— Вот, Петька, — говорил я ему, указывая на наше творение, — это и есть лебёдка.

Показываю ему, как крутится ручка, объясняю:

— Колесо, оно же у нас тяжеленное, а подниматься будет как пёрышко.

Пётр аж вытаращился:

— Егор Андреевич, да как же так? Мы же впятером это колесо еле ворочаем, а ручкой что будет? Раз — и готово?

— Лебёдка, Петь, и не такое поднять может, — с гордостью ответил я, поглаживая свое детище. — Если вести себя хорошо будешь, я тебе ещё потом покажу, что такое домкрат!

Он ещё более удивлённо на меня посмотрел, словно я был не человек, а какое-то диковинное существо из сказки.

— В двадцать первом… — начал я и осекся, чуть не проговорившись. — Тьфу ты! В общем, не в каждом городе такое сыщешь.

Слово «лебёдка» ему никак не приживалось, мямлил что-то вроде «лебядки», «лелёдки», но я упорно твердил, что это именно «лебёдка» — чётко, с ударением на «ё».

Пётр даже несколько раз сам крутил ручку и сиял, как самовар на Пасху. Глаза его горели, и он всё приговаривал:

— Чудо будет, барин, чистой воды чудо!

А я смотрел на наше творение и думал: «Да, Петька, чудо. Только ты даже не представляешь, какое…»

Умаялись за эти дни, конечно, как черти. Спина ныла, руки дрожали, ноги гудели. Вечером падали на лавки и сидели, молча глядя в огонь, не в силах даже разговаривать. Но утром снова брались за работу — с рассвета до заката.

Помня, что отдых — это смена вида деятельности, мы начали параллельно делать ангар так, чтоб лесопилка оказалась внутри. Потели до рубах мокрых, но дело двигалось. Разметили площадку, выложили уже в три ряда брёвен из свежесваленных деревьев, которые пахли смолой и лесной свежестью. Я ходил вокруг, прищуривался, примерялся — всё ли правильно делаем.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Илья, — может, тут ещё подпорку поставить? Для надёжности?

Я посмотрел на указанное им место и кивнул:

— Ставь. Лишняя опора не помешает.

Размер, конечно, ангара получился приличный — шагов тридцать в длину и почти двадцать в ширину. Но я думал, много не мало будет, где доскам будущим сохнуть. Зимой снег заметёт всё кругом, а у нас — сухо.

Доски же для стен понемногу копились. Степан с Прохором и Ильёй кололи — только щепки летели во все стороны.

— Хороша будет лесопилка, барин, — говорил Прохор, вытирая пот со лба. — Такой в округе ни у кого нет.

— И не будет, — добавлял Илья с гордостью.

Я только кивал, довольный их работой и своими расчётами. Всё шло по плану, даже лучше. Скоро запустим уже, если темп не сбавим.

Каждый вечер я возвращался в избу к себе, где Машка ждала меня с ужином и тёплым взглядом. И каждый раз тонул в её взгляде, как в каком-то омуте — глубоком, затягивающем. Её глаза, зелёные, как молодая трава весной, смотрели прямо в душу.

— Устал, Егорушка? — только и спрашивала тихонько, когда я садился за стол.

— Есть немного, — отвечал я, хотя руки гудели, а спина ныла так, будто на ней пахали.

После ужина она подсаживалась ко мне ближе, клала голову на плечо, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова в печи и поют сверчки за окном. А потом… потом наступала ночь, и мы забывали про усталость и заботы, растворяясь друг в друге.

И вот сегодня, лёжа в её объятиях, я засыпал, чувствуя, как её дыхание щекотало шею, а сердце ещё колотилось после страстной ночи. Машка что-то шептала мне на ухо — нежное, ласковое, — а я улыбался, проваливаясь в сон. Её волосы, рассыпанные по подушке, пахли травами и дымом — запах, от которого у меня кружилась голова ещё с первого дня.

Как вдруг двор взорвался криком Митяя.

— Барин! Барин! На Быстрянке что-то нехорошее творится! — кричал тот во дворе так, что соседские собаки залились лаем.

Я вскочил, ещё не до конца понимая, что происходит, впрыгнул в штаны, чуть не порвал их и выскочил на крыльцо. Босой, как дурак, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Сердце колотилось где-то в горле.

Машка же, накинув платок на голые плечи, выбежала следом, испуганно вглядываясь в ночную темноту.

А на горизонте, где мы строили лесопилку, полыхало зарево. А в лунной ночи было видно, что столб дыма вился, как змея, чёрный на фоне звёздного неба.

Сердце ухнуло где-то в пятки.

— Чёрт! — выругался я. — Это ж наша работа там горит!

Машка вцепилась в мою руку, шепча что-то про дурной знак и порчу. А я стоял, не в силах оторвать взгляд от этого страшного зрелища.

Во двор влетел запыхавшийся Пётр. Глаза, как блюдца.

— Егор Андреевич, там пожар, походу! Там же… там же… всё там! — выпалил он, задыхаясь.