Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 1

Зеленоватое пламя в камине погасло, оставив после себя лишь едкий, химический запах горелого пластика — запах, которому не место в девятнадцатом веке. Этот запах щекотал ноздри, вызывая фантомные воспоминания о горящих свалках Подмосковья и плавящейся изоляции на перегруженных серверах.

Я стоял неподвижно, глядя на почерневший пепел, в который превратилось послание моего врага. Страх, сковавший меня в первые минуты, улетучился. Его место заняла холодная, звенящая пустота. Такое чувство бывает у хирурга, когда во время плановой операции открывается массивное кровотечение: эмоции отключаются, мир сужается до операционного поля, а мозг начинает работать с пугающей скоростью и четкостью.

«Идиот», — написал он.

И самое страшное было не в оскорблении. Самое страшное было в том, что он был прав.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти справочники по материаловедению, которые когда-то листал в прошлой жизни. Льняное масло. Окисление. Полимеризация. Мой «резиноид» был хорош как временное решение, как заплатка. Но он действительно был хрупким. При минус тридцати — а русские зимы суровы — затвердевшая масса просто потрескается от температурного сжатия провода. В микротрещины попадёт влага, замерзнет, расширится, и изоляция осыплется, как старая штукатурка.

Вся линия, все эти шестьдесят вёрст триумфа, зимой превратятся в бесполезную гирлянду на гнилых столбах.

Я обернулся. Иван Дмитриевич всё ещё стоял у двери, застегивая плащ. Он внимательно наблюдал за мной, и в его прищуренных глазах я читал настороженность. Он ожидал увидеть панику, растерянность, может быть, отчаяние. Но он видел нечто иное, и это иное заставляло опытного интригана Тайной канцелярии нервничать.

— Вы сказали про серу и гуттаперчу, Егор Андреевич, — тихо напомнил он, нарушая тишину. — Это… контрмеры?

— Это работа над ошибками, Иван Дмитриевич, — жестко ответил я, подходя к столу и рывком выдвигая ящик с картами. — Наш невидимый друг указал мне на слабое место в броне. И за это я ему даже благодарен. Он думает, что напугал меня. Думает, что я забьюсь в щель и буду ждать его хода.

Я развернул на столе карту губернии. Палец с силой уперся в точку, обозначающую Тулу, и провел линию на север.

— Но он ошибся в оценке противника.

— Что мы будем делать? — Иван Дмитриевич подошел ближе. Его тон изменился. Теперь он говорил не с подопечным изобретателем, а с командиром перед боем.

— Мы меняем стратегию. Полностью, — я поднял на него взгляд. — До этого мы играли в песочнице. Строили куличики, радовались, что они не рассыпаются. Теперь начинается война.

— Линия до Москвы? — уточнил он.

— Да. Но не так, как планировали. Никаких «постепенных этапов». Никаких зимних каникул для строителей. Мы должны быть в Москве до первых серьезных морозов.

Иван Дмитриевич скептически покачал головой:

— Это невозможно, Егор Андреевич. Осень на носу. Дожди размоют дороги. Людей не хватит.

— Людей вы найдете, — отрезал я, и в моем голосе прозвучали металлические нотки, которых я сам от себя не ожидал. — Поднимите гарнизоны. Привлеките каторжан. Мне плевать. Но мне нужны тысячи рук. Прямо сейчас.

Я схватил перо, макнул его в чернильницу и начал быстро набрасывать список на чистом листе.

— Первое: гуттаперча. Это застывший сок деревьев, растут в Малайе, на островах. В Европе она уже известна как диковинка, из неё делают трости, посуду. У английских купцов в Петербурге она должна быть. Скупите всё. Любые партии, по любой цене. Золотом, векселями, угрозами — неважно. Мне нужно много. Очень много.

— Гуттаперча… — Иван Дмитриевич пробовал слово на вкус. — Запишу. А сера?

— Сера есть на уральских заводах, у Строганова. Напишите ему от моего имени, пусть шлёт обозы немедленно. Срочно. Мне нужно «вулканизировать» изоляцию. Сделать её эластичной, как кожа, и прочной, как камень. Только так мы переживем зиму.

Я швырнул перо на стол. Чернильная клякса расплылась по бумаге, как черная кровь.

— Он думает, что я буду защищаться, Иван Дмитриевич. Что я буду перекладывать изоляцию на уже построенном участке и топтаться на месте. Но мы пойдем вперед. Мы потянем линию на новой изоляции сразу к Москве. А старый участок… старый участок мы переделаем по ходу дела, не останавливая движения.

Иван Дмитриевич смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Вы изменились, Егор Андреевич. За последние десять минут.

— Я просто снял розовые очки, — мрачно усмехнулся я. — Знаете, Иван Дмитриевич, я ведь до последнего надеялся, что мои знания здесь — это дар. Что я смогу просто улучшать жизнь, лечить людей, строить машины. Но этот «Инженер»… он прав в одном. Это шахматная доска. И если ты не бьешь фигуру противника, он бьет твою.

Я подошел к нему вплотную.

— Усильте охрану на линии. Максимально. Каждый столб, каждая верста провода должны быть под присмотром. Введите военное положение в зоне строительства. Любой, кто подойдет к линии без пропуска — шпион или диверсант.

— Это жестко, — заметил глава Тайной канцелярии, но в его глазах я видел одобрение.

— Это необходимо. Наш враг — не Наполеон. Наполеон — это танк, прущий напролом. А «Инженер» — это снайпер. Он знает химию, знает физику, знает историю. Он будет бить по технологиям. Он попытается дискредитировать нас перед Императрицей, устроив аварию в самый нужный момент. Мы не дадим ему этого шанса.

Иван Дмитриевич кивнул, надевая шляпу.

— Я отправлю курьеров в Петербург и на Урал сегодня же ночью. Казаки будут подняты по тревоге. Но, Егор Андреевич… — он задержался на пороге, его рука замерла на дверной ручке. — Вы уверены, что справитесь? Знать, что где-то там есть кто-то равный вам… или даже превосходящий… это тяжелая ноша.

Я посмотрел на пустой камин.

— Он назвал меня «идиотом», Иван Дмитриевич. В моем мире за такие слова принято отвечать. Он хочет встретиться в Москве? Я приду туда. Но я приду не как проситель и не как жертва. Я приду туда по своим проводам, со своей связью и со своей правдой.

— Доброй ночи, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич чуть поклонился, чего раньше никогда не делал, и вышел в дождливую ночь.

Я остался один. Адреналин бурлил в крови, прогоняя сон. Спать было нельзя. Нужно было пересчитать формулы, составить новые чертежи для студентов, способных работать с гуттаперчей, продумать логистику.

Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.

«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.

Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».

Работа началась.

Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет — от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.

Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.

Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.

— Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…

— Разбуди Захара, — приказал я, не оборачиваясь. — Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.

Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:

— Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время — третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?

— Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи — вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.

Она исчезла, бормоча что-то про «окаянные дела» и «нечистую силу», что не даёт покоя добрым людям.

Я вернулся к столу. Смёл в сторону чертежи консервного цеха — сейчас это казалось таким мелким, таким незначительным. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Я взял карандаш.

«Гуттаперча».

Странное, смешное слово. Сок деревьев рода Palaquium. В моём времени из неё делали мячи для гольфа и изоляцию для подводных кабелей, пока не придумали полиэтилен. Здесь, в девятнадцатом веке, это пока экзотика. Сувениры, трости, какие-то поделки. Но она есть. Она точно есть в Европе, а значит, есть и в портовых складах Петербурга.

Дверь распахнулась через сорок минут. Первым влетел Зайцев — мокрый, с растрёпанными волосами, в наспех накинутом сюртуке. За ним, более степенно, но с явной тревогой на лице, вошёл Николай Фёдоров.

— Егор Андреевич? — Николай шагнул к свету лампы. — Захар сказал… Что стряслось? Авария на линии? Пожар?

— Садитесь, — я кивнул на стулья у стола. Голос мой звучал сухо и жёстко, как треск сухого дерева. — Аварии пока нет. Но если мы будем спать, она случится. И такая, что похоронит нас всех.

Они переглянулись. Александр сел на край стула, нервно комкая в руках мокрую шляпу. Матрёна, беззвучно ступая, внесла поднос с дымящимся чаем и тут же исчезла, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.

— Мы меняем планы, господа, — начал я без предисловий. — Полностью.

— В каком смысле? — осторожно спросил Николай, принимая чашку. — Мы ведь утвердили график. Завершаем участок до Помахово, консервируем стройку на зиму, занимаемся подготовкой материалов, а весной…

— К чёрту весну, — оборвал я его. — Никакой консервации. Никаких зимних каникул. Мы идём на Москву. Прямо сейчас.

В кабинете повисла тишина, перекрываемая только шумом дождя за окном.

— Егор Андреевич, — голос Николая дрогнул, но он попытался сохранить рассудительность учёного. — Вы шутите? На дворе август, скоро сентябрь. Дороги развезёт так, что телега не проедет. А потом ударят морозы. Строить в таких условиях… это безумие. Люди не выдержат, техника встанет.

— Люди выдержат, если им хорошо заплатить и обеспечить горячей едой, — отрезал я. — А техника… технику мы заставим работать. Слушайте меня внимательно. У нас нет времени до весны. Ситуация изменилась. Появились обстоятельства… стратегического характера. Линия должна быть в Москве до первых серьёзных снегопадов.

Зайцев подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском — смесью страха и азарта:

— Это сто сорок вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и оврагам. Даже если мы бросим все силы…

— Мы бросим больше, чем все силы, — я подошёл к карте, висевшей на стене, и ударил по ней ладонью. — Но главная проблема не в грязи и не в расстоянии. Главная проблема — в проводе.

Я обернулся к ним, опираясь спиной о карту.

— Наши последние изыскания… — я сделал паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать истинный источник, — показали критическую уязвимость текущей изоляции. Тот состав из льняного масла и малахитовой крошки, которым мы так гордились… он не выдержит русской зимы.

Николай нахмурился, его лоб прорезала глубокая складка:

— Почему? Мы же тестировали образцы. В ледниках со льдом…

— Минус пять или минус десять — это не тест, Николай, — жёстко сказал я. — При минус двадцати пяти структура полимеризованного масла начнёт меняться. Оно станет хрупким, как стекло. Малейшая вибрация от ветра, натяжение провода — и изоляция пойдёт микротрещинами. В них попадёт влага. Потом она замёрзнет, расширится и разорвёт покрытие. К январю у нас будет сто сорок вёрст голого провода, коротящего на каждом мокром столбе.

Николай снял пенсне, начал протирать его снова, хотя оно и так было сухим. Я видел, как в его голове крутятся формулы и свойства материалов. Он был умным человеком. Ему не нужно было объяснять дважды.

— Кристаллизация… — пробормотал он. — Да. При глубокой заморозке наша изоляция действительно может терять эластичность. Боже мой, Егор Андреевич… Если это так, то вся работа насмарку?

— Не вся, — я вернулся к столу. — Мы успеем переиграть. Но нам нужен новый состав. Радикально новый.

Я взял лист, на котором написал одно слово, и развернул его к ним.

— Гуттаперча.

— Это… смола? — неуверенно спросил Александр. — Из неё ещё трости делают гнутые?

— Это сок тропических деревьев. Похож на каучук, но твёрже и устойчивее к воде. Это лучший диэлектрик, который нам доступен. Но сама по себе она тоже затвердеет на холоде. — Я обвёл взглядом своих соратников. — Поэтому мы добавим в неё серу. И нагреем.

— Серу? — удивился Николай. — Но зачем?

— Чтобы изменить молекулярную структуру, — я импровизировал на ходу, вспоминая школьный курс химии. — Сера свяжет цепочки вещества, сделает его не просто твёрдым, а упругим. Эластичным. Оно не будет трескаться на морозе и не потечёт на жаре. Этот процесс… назовём его «сшивкой».

Я видел, что Николай хочет поспорить, задать вопросы, потребовать теоретического обоснования. Но он видел и моё лицо. Он понял: спорить бесполезно.

— Где мы возьмём столько гуттаперчи? — спросил он вместо спора. — Это же заморский товар.

— Иван Дмитриевич уже пишет депеши в Петербург и Ригу. Скупят всё, что есть на складах. Хоть трости переплавляйте, мне всё равно. Сера придёт с уральских заводов Строганова. Ваша задача, Николай — подготовить лабораторию. Как только привезут сырьё, мы должны немедленно начать опыты с пропорциями и температурой. У нас будет, может быть, неделя, чтобы найти идеальный рецепт.

— А я? — спросил Александр. — Что делать мне?

— А на тебе, Саша, самое грязное и самое важное, — я подошёл к нему. — Карта.

Я развернул перед ними подробную карту губернии, которую принёс Иван Дмитриевич ещё в прошлый раз.

— Мы строили линию до Помахово почти вслепую. Шли вдоль тракта, ставили столбы, где удобнее. Больше так нельзя. — Я провёл пальцем от Помахово на север. — Там начинаются леса, овраги, реки. Местность сложная. Но страшны не овраги. Страшны люди.

— Разбойники? — уточнил Зайцев. — Но казаки…

— Не разбойники, — я понизил голос. — Диверсанты. У нас есть враги, Саша. Враги умные, технически грамотные и очень злые. Они знают, что телеграф — это наше преимущество. И они попытаются его уничтожить. Не украсть провод ради меди, а именно уничтожить. Свалить столбы в болото, перерезать линию в труднодоступном месте, устроить пожар.

Александр побледнел.

— Поэтому, — продолжил я, — мне нужна не просто карта строительства. Мне нужна карта боевых действий. Ты берёшь лучших студентов, берёшь охрану от Ивана Дмитриевича — он выделит егерей, не просто казаков — и проходишь весь маршрут до самой Москвы.

Я начал тыкать карандашом в карту, оставляя жирные точки:

— Ты должен найти каждое уязвимое место. Где лес подходит слишком близко к просеке? Вырубить на пятьдесят саженей. Где болото, в котором можно спрятаться? Обойти или поставить посты. Где мосты? Под мостами — круглосуточная охрана. Ты должен думать не как строитель, а как преступник. Где бы ты ударил, чтобы остановить нас?

— Понял, — кивнул Александр, и в его голосе появилась твёрдость. Юношеский восторг исчез, сменившись взрослой решимостью. — Я составлю план защиты. Каждый верстовой столб будет под присмотром.

— И ещё, — я посмотрел на Николая. — Ретрансляторы. Нам понадобится не один, а три или четыре до Москвы. Их нужно не просто построить. Их нужно превратить в крепости. Каменные фундаменты, железные двери, решётки на окнах. Гарнизон на каждой станции. Аппаратуру — дублировать. Если сломается один комплект, второй должен включаться мгновенно.

Николай снял пенсне и устало потёр переносицу:

— Это огромные деньги, Егор Андреевич. Камень, железо, гарнизоны… Смета вырастет втрое.

— Плевать на смету, — тихо сказал я. — Казна заплатит. А если не хватит казны — я вложу свои. Всё, что есть. Доход с завода, от консервов, всё.

Я снова прошёлся по кабинету.

— Мы вступаем в гонку, друзья мои. И приз в этой гонке — не деньги и не ордена. Приз — это будущее России. Если мы опоздаем, если позволим погоде или врагам остановить нас… мы проиграем войну, которая ещё даже не началась.

Я остановился перед ними.

— Завтра на рассвете начинаем. Николай — ты готовишь цех для работы с новым составом. Ищи экструдеры, прессы, всё, что может давить густую массу на провод. Александр — ты собираешь экспедицию. Карты, геодезические инструменты, оружие. Хоть спите в сёдлах, но то, что я сказал — сделайте.

— Есть, — коротко ответил Зайцев, вставая.

Николай тоже поднялся. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вы что-то знаете, Егор Андреевич, — сказал он не вопросительно, а утвердительно. — Что-то такое, о чём не говорите. Эта «гуттаперча», эта уверенность в диверсиях…

— Знаю, Коля, — я положил руку ему на плечо. — Я знаю, что мы не одни в этом мире умные. И что наши конкуренты не дремлют. Этого достаточно?

— Достаточно, — вздохнул он. — Если вы говорите, что надо — значит, надо. Мы сделаем.

Они ушли. Я слышал, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь, как зацокали копыта по мокрой брусчатке.

Я остался один в тишине кабинета. Дождь всё так же барабанил в стекло, выбивая свой бесконечный ритм. Но теперь этот ритм не казался мне похоронным маршем. Это была дробь барабанов перед атакой.

Я подошёл к столу, взял перо и придвинул к себе чистый лист. Нужно было набросать чертёж установки для нанесения горячей гуттаперчи на провод. «Инженер» советовал использовать температуру 140 градусов. Что ж, спасибо за совет, ублюдок. Я им воспользуюсь.

Но я добавлю кое-что от себя. Я придумаю, как армировать эту изоляцию. Как сделать так, чтобы твой хвалёный «Проект Перелом» сломал об неё зубы.

Работа предстояла адская.

Глава 2

Следующие три дня слились для меня в одну сплошную, лихорадочную гонку со временем. Сон стал роскошью, еда — топливом, которое я закидывал в себя на ходу, не чувствуя вкуса. Мой кабинет превратился в штаб, а лаборатория Ричарда — в поле битвы, где мы сражались не с болезнями, а с самой природой материи.

Ричард, к его чести, воспринял мою новую одержимость с тем спокойным английским стоицизмом, который меня всегда в нём восхищал. Когда я ворвался к нему в лазарет с безумными глазами и потребовал всё, что он знает о тропических растениях, он лишь аккуратно отложил скальпель, которым чистил инструменты, и спросил: «Опять спасаем империю, Егор Андреевич?»

— Хуже, Ричард. Мы спасаем будущее, — ответил я.

Теперь мы сидели в его лаборатории, окружённые колбами, ретортами и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза. На столе перед нами лежали бумаги с чертежами, заметками и несколько моих набросков.

— Гуттаперча… — Ричард задумчиво вертел в руках кусок засохшей смолы, который нам чудом удалось найти у одного тульского антиквара. Это была старая, потрескавшаяся трость, которую мы безжалостно распилили. — Palaquium gutta. Семейство Сапотовые. Растёт на Малайском архипелаге. Местные жители используют сок для рукояток ножей и… кажется, для ловли птиц, как клей.

— Да, — кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. — При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный изолятор, Ричард. Вода ей нипочём.

— Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, — заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. — Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

— Она рассыплется, как стекло, — закончил я за него. — Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

— Сера? — Ричард поднял бровь. — Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

— Это химия, друг мой. Химия полимеров, — я поставил банку на стол. — Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

— Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, — проницательно заметил он.

— Видел, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. — Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

— Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара — это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

— Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, — успокоил я его. — В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

— А пока курьеры скачут, — Ричард взял ступку и пестик, — мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

— Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

— Знаете, Егор Андреевич, — усмехнулся он, — в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.

— Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, — серьёзно ответил я. — Приступаем.

***

Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.

— Опыт номер двенадцать, — констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. — Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.

— Снижаем до ста тридцати, — скомандовал я, делая пометку в журнале. — И меньше серы. Попробуем три процента.

Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.

К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.

— Мы ищем баланс, — бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. — Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.

Ричард устало потёр глаза:

— Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…

— Ещё один опыт, — упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. — Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.

Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.

Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.

Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.

Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил — он вернул форму.

— Ричард, — тихо позвал я. — Смотри.

Он подошёл, взял пластинку, согнул её пополам. Материал выдержал. Он поцарапал его ногтем — следа почти не осталось.

— Похоже на очень плотную кожу, — заметил он. — Или на подошву английского ботинка.

— А теперь главное, — я взял молоток и зубило, отколол кусочек льда от глыбы, которую нам приносили для охлаждения змеевиков, и бросил образец в миску со льдом, посыпав сверху солью, чтобы понизить температуру ещё сильнее.

Мы ждали десять минут. Десять минут тишины, нарушаемой только тиканьем часов на стене.

Потом я достал образец. Он был ледяным, покрытым инеем.

— Ну же, — прошептал Ричард.

Я резко согнул пластинку.

Она не хрустнула. Она согнулась. Чуть туже, чем тёплая, но она не сломалась. Ни единой трещины.

— Эврика, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч сваливается гора. — Мы нашли это. Вулканизация.

Ричард смотрел на кусочек тёмной материи с благоговением.

— Мы изменили природу вещества. Мы заставили тропический сок работать в русской зиме.

— Мы только начали, Ричард, — я вытер пот со лба. — Теперь нам нужно масштабировать это. Нам нужны котлы, прессы, экструдеры. Нам нужно покрыть этим составом сто сорок вёрст провода. И сделать это быстро.

— Что такое экструдеры, Егор Андреевич, — снова с недоумением спросил Ричард.

— Это такая машина, автоматизированная, которая будет делать нам оболочку на медный провод.

В дверь постучали. Это был Захар.

— Барин, — он заглянул в лабораторию, морщась от запаха. — Там курьер от Ивана Дмитриевича. Срочный пакет.

Я вышел в коридор, срывая сургучную печать на ходу. В письме было всего несколько строк:

«Склады в Петербурге пусты. Гуттаперчи нет. Кто-то выкупил всё три дня назад. Весь запас Ост-Индской компании ушёл неизвестному покупателю. Следы ведут в Москву».

Я скомкал письмо. Интересно, как так быстро ему удалось передать информацию? Голубиная почта? Ладно, не важно — это его секреты.

Значит, «Инженер». Он знал. Он просчитал этот ход. Он скупил гуттаперчу, чтобы оставить меня без изоляции. «Используй гуттаперчу, идиот», — написал он мне, а сам перекрыл кран. Издевался.

Я вернулся в лабораторию. Лицо моё, видимо, было страшным, потому что Ричард отступил на шаг.

— Что случилось?

— У нас проблема, Ричард, — сказал я ледяным тоном. — Сырья нет. Наш конкурент скупил всё.

— И что теперь? — растерянно спросил врач. — Всё зря? Формула бесполезна?

Я посмотрел на удачный образец, лежащий на столе.

— Нет. Не зря. Если нет гуттаперчи… мы найдём замену. Природа щедра, Ричард. В России тоже есть растения, которые дают млечный сок. Одуванчик? Нет, мало. Бересклет? Возможно.

— Мы найдём наш русский каучук, Ричард. Или я синтезирую его из дёгтя и сажи, клянусь Богом. Но мы не остановимся.

В этот момент я понял, что война технологий перешла в новую фазу. Фазу ресурсного голода. И я был готов грызть землю зубами, но найти решение.

***

Письмо от Ивана Дмитриевича, в котором сообщалось, что склады Ост-Индской компании пусты, лежало на столе как приговор. Если «Инженер» перекрыл мне кислород в столицах, я должен был научиться дышать жабрами.

Я вызвал Ивана Дмитриевича снова. На этот раз встреча проходила не в кабинете, а в более приватной обстановке — в малой гостиной, подальше от лишних ушей прислуги. Глава местной Тайной канцелярии выглядел мрачнее тучи. Он не привык проигрывать, а пустые склады в Петербурге были для него личным оскорблением.

— Мы опоздали, Егор Андреевич, — констатировал он сухо, не притрагиваясь к чаю. — Мои люди перевернули портовые документы. Партия гуттаперчи была выкуплена через подставных лиц. След теряется где-то на московском тракте. Ваш… конкурент знает своё дело.

— Он знает логистику, — поправил я, нервно расхаживая по комнате. — Он знал, где искать. Но он не может скупить всё. Это физически невозможно.

Иван Дмитриевич поднял бровь:

— Выкуплена вся коммерческая партия.

— Коммерческая — да. Но есть ещё розница. Есть частные запасы. Есть, в конце концов, наука и медицина.

Я остановился напротив него, упёршись руками в спинку кресла.

— Иван Дмитриевич, мне плевать на большие партии. Мне нужен каждый фунт, каждая унция этой проклятой смолы, которую вы сможете найти в Российской Империи. Поднимите свою сеть. Всех агентов, всех осведомителей.

— Где искать? — он достал блокнот. — Если склады пусты…

— В аптеках, — жёстко сказал я. — Гуттаперчу используют для изготовления хирургических шин, иногда как средство от кожных болезней. Трясите лекарей. Трясите профессоров химии в университетах — у них в лабораториях должны быть образцы.

Иван Дмитриевич быстро писал, перо скрипело по бумаге.

— Далее, — продолжил я, чувствуя, как мозг работает на предельных оборотах. — Антиквары и лавки колониальных товаров. Трости, рукоятки хлыстов, дорогие шкатулки, даже некоторые виды посуды. Скупайте всё, что сделано из «малайской смолы». Мне всё равно, сколько это стоит. Ломайте, плавьте, везите сюда.

— Это будет капля в море, — заметил он скептически. — По крохам собирать тонны?

— С миру по нитке — голому рубаха, — огрызнулся я. — А нам нужна не рубаха, а изоляция. Если мы соберём хотя бы на первые десять вёрст критических участков — это уже победа. Остальное… остальное будем искать за границей. Шлите курьеров в Кёнигсберг, в Гамбург. В обход Петербурга. Пусть везут контрабандой, если надо. Но гуттаперча должна быть здесь.

Иван Дмитриевич захлопнул блокнот и спрятал его в карман.

— Задача ясна. Это будет… необычно. Мои агенты привыкли искать заговорщиков, а не старые трости и диковинные шкатулки. Но, учитывая ставки…

— Ставки — это жизнь, Иван Дмитриевич. Если линия встанет зимой, «Инженер» выиграет. А если выиграет он — выиграет Наполеон. Вы это понимаете?

— Предельно, — он встал, поправляя мундир. — Я раздам инструкции немедленно. Каждый аптекарь от Варшавы до Казани будет опрошен. Если у кого-то завалялся кусок этой дряни, мы его достанем.

***

Едва за Иваном Дмитриевичем закрылась дверь, я велел седлать лошадей. Путь лежал на завод, в царство Савелия Кузьмича.

Если гуттаперча была первой половиной уравнения вулканизации, то второй была сера. И здесь я не мог полагаться на случайные аптечные запасы. Мне нужна была чистая, элементарная сера, и много.

На заводе царил привычный грохот. Пневматические молоты, моё детище, ухали, сотрясая землю, но я прошёл мимо механического цеха прямиком в дальний угол двора, к старым кузням.

Савелий Кузьмич был там. Он осматривал партию новых осей для телег, вытирая руки промасленной ветошью. Увидев меня, он степенно поклонился, но в глазах мелькнула настороженность. Мои визиты в последнее время означали только одно: новые проблемы или новые безумные задачи.

— Здравия желаю, Егор Андреевич, — прогудел он в бороду. — Что, опять паровая машина захандрила? Или новые чертежи привезли?

— Хуже, Савелий Кузьмич, — я подошёл ближе, стараясь перекричать шум завода. — Мне нужна сера.

Кузнец удивлённо моргнул:

— Сера? Горючая которая? Так её у нас навалом, барин. Вон, в бочках стоит, для чернения используем, да и пороховые иногда спрашивают.

— Нет, — я покачал головой. — Та, что в бочках — грязная. Там земли половина, да примесей всяких. Мне нужна чистая. Жёлтая, как яичный желток, и чтобы без единой соринки.

Савелий почесал затылок, оставив на лбу чёрную полосу сажи:

— Чистая… Это ж как у аптекарей? Так где ж я вам её столько возьму? Мы ж железо куём, а не зелья варим.

— Значит, будем варить, — отрезал я. — Савелий, это вопрос государственной важности. Мне нужно организовать очистку. Прямо здесь, на заводе.

— Очистку? — он посмотрел на меня как на умалишённого. — Егор Андреевич, сера — она ж дьявольский дух имеет. Ежели её плавить начать, тут дышать нечем будет. Рабочие разбегутся.

— Не разбегутся, если фильтрацию выхлопов правильно организовать — из угольных фильтров, выводы вывести трубами далеко за завод, — жёстко сказал я. — Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты взял ту серу, что есть — комковую, грязную, природную, какую привезут с Урала — и перегнал её.

Я присел на корточки и прутиком начертил на земляном полу схему.

— Вот смотри. Берём чугунный котёл. Большой. Закладываем туда сырьё. Герметично закрываем крышкой. От крышки ведём трубу — керамическую или чугунную, но лучше керамику, чтобы не разъело. Трубу эту — в камеру охлаждения. В другой сосуд, можно кирпичный, но обмазанный глиной изнутри.

Савелий наклонился, разглядывая мой рисунок. Кузнечная смекалка уже заработала, вытесняя удивление.

— Как самогонный аппарат, что ли? — хмыкнул он.

— Да! — я ткнул пальцем в землю. — Принцип тот же. Греем котёл. Сера плавится, потом кипит. Пары поднимаются, идут по трубе. Грязь, камни, земля — всё остаётся в котле. А в холодном сосуде пары оседают чистым жёлтым порошком. Сублимация.

— Субли… тьфу ты, язык сломаешь, — проворчал Савелий. — А греть чем? Огнём открытым нельзя, вспыхнет — ползавода на воздух взлетит.

— Умница, — похвалил я. — Огнём нельзя. Сделаешь печь с закрытой топкой, чтобы пламя котла не касалось, только жар шёл. И все стыки глиной промазать так, чтобы ни щелочки. Если воздух попадёт внутрь горячего котла — бахнет.

Савелий выпрямился, вытирая руки. Лицо его стало серьёзным.

— Опасно это, Егор Андреевич. «Адская кухня» получится.

— Знаю. Поэтому и прошу тебя. Больше никому не доверю. Выдели место на отшибе, у реки, подальше от основных цехов. Сколоти навес. Возьми самых толковых мужиков, кто не пьёт и с головой дружит. Я дам чертежи печи сегодня к вечеру.

Кузнец вздохнул тяжело, всей грудью, словно мехи раздул.

— Ну, коли надо… Сделаем. Гончара позову, трубы ладить. Котлы у нас есть старые, переделаем. Но вонять будет, барин… На всю округу.

— Пусть воняет, фильтры поставь, не забудь, — зло сказал я, глядя на дымящие трубы завода. — Главное, чтобы к зиме у меня были бочки с чистой серой. Иначе нам всем эта зима последней покажется.

***

Следующие дни превратились в лихорадочную гонку.

Иван Дмитриевич сдержал слово. Его сеть заработала с эффективностью хорошо смазанного механизма. Каждое утро к моему дому подъезжали курьеры с небольшими свёртками.

Улов был пёстрым и жалким, но он был.

Из Тульской губернской аптеки привезли три фунта старых гуттаперчевых пластин. Из Москвы доставили конфискованную у какого-то контрабандиста партию малайских статуэток — уродливых божков, вырезанных из тёмной, твёрдой смолы. Какой-то помещик, желая выслужиться перед Тайной канцелярией, прислал свою коллекцию тростей — две из них оказались гуттаперчевыми.

Мы с Ричардом и Николаем Фёдоровым принимали всё. Ломали, пилили, сортировали. Лаборатория превратилась в склад старьёвщика.

А на берегу реки, за заводской оградой, Савелий Кузьмич строил свой «адский самогонный аппарат».

Я приезжал туда каждый день. Видел, как растут кирпичные стены печи, как гончары, ругаясь, подгоняют керамические трубы, обмазывая стыки жирной глиной. Савелий гонял рабочих нещадно, проверяя каждый шов. Он понимал: малейшая искра, малейшая утечка паров серы — и всё превратится в огненный факел.

Сырьё — грязные жёлто-серые глыбы самородной серы — уже везли с уральских складов Строганова, где она лежала никому не нужная веками.

Время утекало сквозь пальцы. «Инженер» где-то в Москве наверняка пил шампанское, уверенный, что его диверсия с закупкой удалась. Он думал, что оставил меня без материалов.

«Идиот», — вспомнил я его письмо.

Ну что ж. Посмотрим. Я собирал свой «резиноид» по крупицам, из мусора и грязи, из аптечных остатков и древних камней. Это было не изящное производство двадцать первого века. Это была грубая, грязная, опасная работа века девятнадцатого.

Но именно так здесь ковалась победа.

Глава 3

Дождь за окном сменился мокрым снегом — первым в этом году, ранним и злым. Белые хлопья таяли, едва коснувшись грязной брусчатки заводского двора, но для меня это был не просто каприз погоды. Это был таймер. Тикающий, неумолимый механизм, отсчитывающий время до катастрофы.

Я сидел в лаборатории, вертя в руках кусок медной проволоки, той самой, которую мы уже начали покрывать нашим эрзац-составом из гуттаперчи и серы. Чёрная, блестящая, пахнущая палёной резиной жила выглядела надёжно. Химия сработала. Мы победили холод, победили хрупкость изоляции.

Но победили ли мы физику?

Я с силой потянул проволоку за концы. Медь — металл благородный, но мягкий. Податливый. Под пальцами я почувствовал, как жила едва заметно, но всё же поддалась, удлинилась.

— Пластическая деформация, — пробормотал я себе под нос, и холод, не имеющий отношения к погоде, пополз по спине.

В голове всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс: обледенение проводов. Ледяная муфта. Я представил наши пролёты между столбами. Пятьдесят, иногда семьдесят метров. Медный провод, даже в изоляции, весит немало. А когда на него налипнет мокрый снег? Если ударит ледяной дождь, превратив тонкую нить в толстый ледяной трос? Вес увеличится в десятки раз.

Медь не выдержит. Она просто растянется под собственной тяжестью и тяжестью льда, изоляция лопнет от натяжения, а потом — обрыв. Или, что ещё хуже, провод провиснет до земли, где его порвут лоси, кабаны или просто зацепит проезжающая телега.

«Инженер» смеялся над моей изоляцией. Но он ничего не сказал про механическую прочность. Почему? Ждал, когда я споткнусь сам? Или считал это очевидным для «идиота»?

Я отшвырнул кусок провода и резко встал.

— Захар! — гаркнул я в коридор. — Зови Николая и Александра. Снова.

— Да они ж только прилегли, Егор Андреевич, — донёсся из-за двери жалобный голос верного помощника. — Александр Петрович прямо на тюках с пенькой уснул в сарае…

— Буди! — рявкнул я. — И тащи сюда моток самой крепкой бечёвки, что найдёшь. И пеньковый канат. Живо!

***

Когда они вошли, на них было больно смотреть. Николай Фёдоров осунулся, под глазами залегли тёмные круги, пенсне держалось на носу только чудом. Александр Зайцев выглядел ещё хуже: сюртук в пятнах сажи и серы, руки дрожат, в глазах — немая мольба о пощаде. Они выкладывались на двести процентов, перестраивая производство под вулканизацию, и считали, что худшее позади.

Мне предстояло стать тем, кто скажет им, что ад только начинается.

— Мы не можем вешать провод так, как планировали, — сказал я вместо приветствия, бросая на стол моток пенькового каната.

Зайцев моргнул, словно не понимая русского языка. Николай снял пенсне и начал медленно протирать его полой сюртука, выигрывая время.

— Егор Андреевич, — начал он осторожно, как говорят с буйнопомешанным. — Мы запустили экструдеры. Савелий Кузьмич наладил подачу серы. Первые вёрсты нового провода уже мотаются на катушки. Мы готовы тянуть.

— Если мы натянем эту медь на столбы, — я ткнул пальцем в чёрный провод, — первый же ледяной дождь оборвёт её к чертям собачьим. Медь мягкая. Она не выдержит веса льда и ветра на длинных пролётах.

— Но мы же натягивали! — вспыхнул Зайцев, и в его голосе прорезалась истерика. — До Помахово висит! И ничего!

— До Помахово было лето, Саша! — я ударил ладонью по столу. — И пролёты мы там делали короче. А сейчас мы идём через леса, через овраги, где столбы будут стоять редко. Зимой на проводе нарастёт пуд льда. Медь растянется, истончится и лопнет. Мы построим линию, которая умрёт в феврале.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, ватная.

— И что вы предлагаете? — тихо спросил Николай. — Заменить медь на железо? Но сопротивление… Сигнал затухнет через пять вёрст.

— Нет. Медь остаётся для тока. Но нам нужен хребет. Скелет, который возьмёт на себя нагрузку.

Я взял со стола толстый пеньковый канат, просмолённый, грубый, пахнущий дёгтем. Рядом положил тонкий медный провод в нашей новой чёрной изоляции.

— Мы пустим их парой, — я начал прикладывать провод к канату. — Канат натягиваем между столбами как струну. Он держит вес. Он держит ветер. А медный провод… мы подвязываем к нему снизу. Свободно, без натяжения.

Я схватил кусок шпагата и быстро примотал провод к канату в двух местах.

— Вот так. Канат — несущий элемент. Провод — только передатчик сигнала. Если дерево упадёт на линию — канат выдержит или спружинит. Если лёд налипнет — он налипнет на толстую пеньку. Медь останется целой.

Александр смотрел на мою конструкцию с ужасом.

— Егор Андреевич… — прошептал он. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Это значит… — голос студента сорвался на крик. — Это значит двойную работу! Нам нужно не просто тянуть провод. Нам нужно тянуть канат! Нам нужно вязать их каждые полметра! Это тысячи узлов на версту! Это… это замедлит нас втрое!

— Не втрое, — возразил я холодно. — Но замедлит.

— Люди и так валятся с ног! — Александр вскочил со стула. — Бригады на пределе! Они спят по четыре часа! Если я скажу им, что теперь надо тащить ещё и бухты с канатами, что надо висеть на столбах и вязать узлы… они взбунтуются! Мужики просто бросят всё и уйдут!

Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.

— А ещё, — добавил я, добивая их, — это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками — секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.

— Мы не успеем до зимы, — глухо сказал Николай. — С такой технологией — не успеем.

— Значит, найдём больше людей, — отрезал я. — Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.

Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.

— Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран — и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.

Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.

— Люди проклянут нас, — буркнул он.

— Пусть проклинают. Лишь бы работали.

— А что делать с участком до Помахово? — вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. — Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.

— Придётся возвращаться, — выдавил я. — Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.

— Они взвоют, — констатировал Николай. — Переделывать сделанное — хуже нет работы.

— Взвоют, — согласился я. — Значит, я поеду к ним сам. И объясню.

***

На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.

Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.

— Значит так, братцы, — начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. — Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.

По рядам прошел ропот. Кто-то сплюнул.

— Это что ж, барин, — подал голос Степан, старший бригады, — сызнова всё? Снимать, да по новой крутить? Мы ж его тянули, жилы рвали…

— Снимать не надо, — я подошёл к телеге, взял конец каната. — Надо укрепить. Вот этот трос натянуть поверху, от столба к столбу. А провод наш к нему подвязать. Крепко.

— Да ты смеёшься, Егор Андреевич! — выкрикнул молодой парень — Ванька, из задних рядов. — Это ж на каждый столб лезть! А их тыщи! Мы ж думали — всё, готово дело, на Москву пойдём, а тут… назад ворочаться? Как раки?

Ропот усилился, перерастая в гул. Я видел в их глазах не просто лень, а тупую, тяжёлую обиду человека, чей труд обесценили. Они гордились этой линией. Они хвастались в кабаках, что «молнию для царицы тянут». А теперь выходило, что сделали они дрянь.

— А платить как будешь? — хмуро спросил Степан. — За переделку-то? Или за так, за «спасибо баринское»?

— Платить буду вдвойне, — громко сказал я. Гул стих. — За каждую версту с тросом — двойной оклад. И водки по чарке в день, для сугреву. Но делать надо быстро. Не сделаем до снегов — всё рухнет. И тогда не то что денег, тогда и головы не сносить. Ни мне, ни вам. Дело государево.

Степан подошёл к телеге, потрогал канат, понюхал пальцы, испачканные дёгтем.

— Тяжёлый, зараза, — проворчал он. — И липкий. Весь кафтан изгадишь.

— Зато вечный, — сказал я. — Степан, ты же дом строил? Крышу крыл?

— Ну.

— Если стропила гнилые поставить, а дранку хорошую — долго крыша простоит?

— Рухнет, — неохотно согласился мужик.

— Вот и тут так. Медь — это дранка. А канат — стропила. Без него наша стройка — труха.

Степан обернулся к бригаде, почесал бороду.

— Ну, коли двойной оклад… И водка… — он махнул рукой. — Айда, мужики! Чего встали? Разгружай возы!

Они пошли к телегам, но без прежнего азарта. Тяжело, молча, со злостью. Я слышал их разговоры.

— Барин совсем с глузду съехал…

— То одно ему, то другое…

— Учёные, мать их, семь пятниц на неделе…

— Верёвки вязать… Мы что, пауки?

Я стоял и смотрел, как они разматывают чёрные, змеящиеся кольца каната. Мне было стыдно. Стыдно перед этими мужиками, которые платили своим потом за мою непредусмотрительность. За то, что я, «попаданец» с знаниями XXI века, забыл простую механику.

Но другого пути не было.

***

Начались дни, которые потом, много лет спустя, я буду вспоминать с содроганием. Это была не стройка. Это была битва. Битва с физикой, с погодой, с человеческой усталостью.

Мы превратились в армию муравьев, ползущих вдоль бесконечной черной нити. Технология, которую я навязал, была простой до примитивности и тяжелой до зубовного скрежета.

Сначала на столбы затягивали тяжелый, пропитанный вонючим варевом канат. Он был жестким, непослушным, норовил выскользнуть из замерзших рук, хлестнуть по лицу. Его натягивали струбцинами, крепили к изоляторам мощными скобами, которые кузнецы Савелия Кузьмича ковали день и ночь.

Затем начиналось самое муторное. Монтажники, вися на столбах, подтягивали снизу наш драгоценный медный провод в гуттаперчевой броне и приматывали его к канату просмоленным шпагатом.

Узел. Затянуть. Обрезать концы. Полметра в сторону. Узел. Затянуть.

Тысячи узлов. Десятки тысяч.

Я ездил вдоль линии каждый день, от рассвета до заката. Моя лошадь месила грязь, превращающуюся в ледяную кашу. Я видел лица рабочих — серые от холода, испачканные сажей и дёгтем. Я слышал их ругань — многоэтажную, с душой, в которой доставалось и погоде, и пеньке, и «немцу-изобретателю», и моей матушке.

Но работа шла. Медленно, мучительно, метр за метром, но шла.

На десятой версте от Тулы я остановился возле бригады, которой командовал тот самый молодой Ванька, что возмущался громче всех. Он висел на вершине столба, обхватив его ногами, и вязал очередной узел. Ветер трепал полы его армяка, швырял в лицо мокрый снег.

Я спешился и подошел к столбу.

— Ну как, Иван? — крикнул я снизу. — Держит?

Ванька сплюнул вниз, едва не попав мне на сапог, и зло оскалился:

— А куда ж он денется, барин? Трос этот чертов слона выдержит, не то что провод ваш. Только пальцы не гнутся ни хрена.

Он дернул шпагат зубами, затягивая узел, и добавил уже тише, но так, чтобы я слышал:

— Зато теперь, даже ежели дерево упадет, так оно на тросе повиснет, а жила целая останется. Крепко выходит. На века. Всё как вы говорили будет.

Я улыбнулся, пряча лицо в воротник. Они поняли. Через боль, через мат, через усталость — они поняли суть. Инженерная правда дошла до них через кончики пальцев.

— Молодец, Иван! — крикнул я. — Заканчивай пролет и грейся. Вино хлебное как раз привезли.

Он лишь махнул рукой, не прерывая работы.

***

К концу второй недели этого каторжного труда я встретился с Павлом Соболевым на стыке участков. Он руководил стыковкой двух «усиленных» линий.

Мы стояли под готовым пролетом. Над головой, провисая тяжелой, уверенной дугой, висела наша конструкция. Теперь это была не тонкая паутинка, готовая порваться от чиха. Это был толстый, черный кабель, похожий на корабельный такелаж. Ветер гудел в нем низко, басовито, угрожающе, но конструкция даже не шелохнулась.

Павел похлопал рукой по столбу, словно проверяя его на прочность.

— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он задумчиво, глядя вверх. — Когда вы приказали это делать, я думал — самодурство. Думал, вы просто перестраховщик.

— А теперь? — спросил я, чувствуя, как ноют промерзшие колени.

— А вчера ночью на пятнадцатом участке береза рухнула. Старая, гнилая. Прямо поперек линии.

Я напрягся:

— И что? Обрыв?

Павел покачал головой, и в уголках его губ появилась тень гордой улыбки.

— Канат выдержал. Береза на нем сыграла и отпрыгнула как от струны. Лишь два столба немного покосились, но устояли. А провод… провод даже не натянулся. Сигнал, говорят даже без помех потом шел. Мы дерево спилили, трос потом и подтягивать не пришлось. Если бы там была голая медь…

— …мы бы имели разрыв в нескольких местах и потеряли бы сутки на ремонт, — закончил я за него.

— Да, — просто сказал он. — Вы были правы. Это того стоило. Мужики ворчат, конечно, руки в кровь стирают, но… они видят, что делают вещь. Настоящую.

Я посмотрел на уходящую вдаль линию столбов, теряющуюся в серой пелене дождя со снегом. Это было уродливо. Грубо. Грязно. Никакого изящества высоких технологий. Дёготь, пенька, узлы.

Но это работало. И это будет работать, когда ударят морозы, когда придет «Инженер» со своими диверсиями, когда Наполеон двинет свои полки.

— Это только начало, Паша, — сказал я, хлопая его по плечу. — Передавай бригадам: кто закончит норму раньше срока — двойная порция горячего и премия сразу на руки. Нам нужно ускоряться. Зима не будет ждать, пока мы научимся вязать морские узлы.

— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул он. — Теперь сделаем.

Я сел в седло. Впереди были еще десятки верст, еще сотни проблем, еще тысячи узлов. Но самое главное мы сделали — мы перестали надеяться на «авось» и начали строить на совесть. Великие проекты, как я в очередной раз убедился, строятся не на озарениях гениев, а на горбу упрямых мужиков, вяжущих узлы под ледяным дождем.

Глава 4

Домой я возвращался глубокой ночью, когда Тула уже спала тревожным сном, укрытая мокрым снегом. Ноги гудели, спина, казалось, превратилась в одну сплошную деревяшку, а в голове всё ещё звучал скрип натягиваемых тросов и ругань монтажников.

В прихожей было тихо и тепло. Пахло сдобой и сушеными травами — тот самый запах дома, который я почти забыл за последние недели безумной гонки. Я стащил грязные, промокшие сапоги, стараясь не шуметь, но половица предательски скрипнула.

— Егор? — тихий голос с лестницы заставил меня вздрогнуть.

Маша стояла на верхней ступеньке, кутаясь в пуховую шаль. Свеча в её руке дрожала, отбрасывая длинные тени на стены. Она выглядела уставшей, но в глазах не было упрека — только бесконечное терпение и та мудрость, которой обладают женщины, ждущие мужей.

— Привет, родная, — прошептал я, поднимаясь к ней. — Опять я поздно. — Устало улыбнулся я, обнимая её.

Она молча прижалась ко мне. От её волос пахло лавандой и молоком. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, растворяясь в этом тепле.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка сегодня целый день к двери бегал. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке. Я действительно стал призраком в собственном доме. Приходил, когда они уже спали, уходил, когда ещё не проснулись.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Зайди. Только тихо, он только угомонился. Зубы режутся, капризничает.

В детской горел ночник под колпаком из матового стекла — одно из первых моих изделий. В кроватке сопел мой сын. Александр Егорович Воронцов. Ему было уже почти полтора года. Крепкий, сбитый бутуз, раскинувшийся во сне «звездочкой».

Я осторожно поправил одеяло. Рядом с подушкой, вцепившись в него маленькой пухлой ручонкой, лежал… штангенциркуль. Старый, деревянный, с закругленными краями, который я когда-то принёс с завода и неосмотрительно оставил на столе.

— Он с ним не расстается, — прошептала Машка, вошедшая вслед за мной. — Весь в отца, — улыбнулась она.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и теплой. Сашка завозился, чмокнул губами и вдруг, не открывая глаз, пробормотал что-то похожее на «дай».

— Дам, сынок, — беззвучно ответил я. — Я дам тебе такой мир, в котором тебе не нужно будет воевать за каждый шаг прогресса. Мир, где телеграф будет обыденностью, а не чудом. Только дай мне время.

Я стоял над кроваткой, наверное, полчаса, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку. Ради него стоило грызть землю, вязать узлы на морозе и воевать с невидимым «Инженером».

***

Следующие два дня я, наплевав на графики и истерики Николая Фёдорова, провёл дома. Мне нужна была эта пауза. Нужно было вспомнить, ради чего всё это делается.

Утром, когда я спустился к завтраку, Сашка уже был на кухне. Он сидел на полу, окружённый деревянными кубиками — моя личная разработка, идеально отшлифованные. Увидев меня, он замер, неуверенно глядя снизу вверх.

— Папа, — протянул он, и в этом слове была и радость узнавания, и робость от долгой разлуки.

— Иди сюда, разбойник, — я присел на корточки, раскрывая руки.

Он посмотрел на маму, словно спрашивая разрешения, и она подтолкнула его:

— Иди, Сашенька.

Сашка топнул ко мне, неуверенно, на полусогнутых ножках, как ходят все дети в этом возрасте. Я подхватил его, поднял, и он засмеялся — звонко, радостно.

— Папа! — закричал он уже уверенно, хлопая меня ладошками по щекам. — Папа! Дай!

— Что дать? — засмеялся я, удерживая его упитанное тельце.

— Дай! — он показал на стол, где лежал тот самый штангенциркуль. Маша положила его туда специально.

— Ах ты инженер, — пробормотал я, беря инструмент и протягивая сыну. — На, изучай.

Сашка схватил штангенциркуль обеими ручонками и начал сосредоточенно открывать и закрывать губки, наблюдая, как они движутся. Его личико было серьёзным, сосредоточенным. Он не баловался, не бросал игрушку. Он… изучал.

Маша обняла меня со спины, положив подбородок мне на плечо.

— Видишь? — прошептала она. — Я же говорила. Я дала ему деревянную ложку, красивую погремушку, которую бабушка твоя привезла. Он всё бросил. Из всего, его только он заинтересовал. Крутил, мерил, прикладывал к игрушкам.

— Вижу, — я поцеловал её в висок. — Вырастет будет инженером.

— Есть в кого, — рассмеялась она.

Я провёл с ними весь завтрак. Сашка сидел у меня на коленях, мусолил штангенциркуль и периодически тыкал им в кашу, пытаясь измерить глубину тарелки. Маша рассказывала о домашних делах, о том, что бабушка прислала письмо, что Матрёна жалуется на крыс в погребе, что Дашка просит купить новую прялку.

Обычные, земные вещи. И я слушал, кивал, отвечал, стараясь не думать о линии, о канатах, о диверсантах.

Мы строили башни из кубиков, и я с удивлением обнаружил, что сын уже пытается складывать их не просто в высоту, а с перевязкой швов, как настоящий строитель. Когда одна башня обрушилась, он не расплакался, как обычные дети, а сосредоточенно начал строить заново, меняя порядок кубиков.

— Весь в папу, — повторила Маша, сидя рядом с вышиванием. — Упорный.

В эти моменты я был абсолютно счастлив.

***

Осень в этом году была странной, словно взбесившейся. То мокрый снег, то заморозки, а потом вдруг, в конце октября, подул тёплый, влажный ветер с юга. Температура скакнула вверх, снег превратился в грязную кашу, а воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, как перед бурей.

И буря пришла.

Я проснулся среди ночи от грохота, от которого задрожали стёкла в оконных рамах. Комнату озарила ослепительная бело-синяя вспышка, выхватив из темноты испуганное лицо Маши.

— Господи, Егор, что это? — прошептала она, прижимая руки к груди. — Зимой? Гроза?

— Аномалия, — буркнул я, вскакивая с постели и подходя к окну.

За стеклом творилось светопреставление. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, разрывали ветвистые молнии. Они били в землю с яростью, несвойственной даже летним грозам. Гром не умолкал ни на секунду, сливаясь в сплошную канонаду. Дождь хлестал в стекло с такой силой, словно хотел пробить его насквозь.

— Не к добру это, — пробормотала Маша, крестясь. — Ой, не к добру. Старики говорят, зимняя гроза — к большой беде или к войне.

— Спи, — я задёрнул штору, хотя у самого на душе скребли кошки. — Это просто атмосферный фронт. Тёплый воздух столкнулся с холодным. Физика, Маша, просто физика.

Но физика в эту ночь была настроена против меня. Я стоял у окна и думал о линии. О наших столбах, торчащих на открытых полях. О проводе, протянутом между ними. Молния ищет самую высокую точку. Что если…

— Господи, — прошептал я. — Нет. Только не это.

— Что? — Маша испуганно посмотрела на меня. — Егор, что случилось?

— Линия, — я схватил плащ. — Если молния ударит в столб…

— Ты хочешь поехать прямо сейчас?! — она испуганно посмотрела на меня. — Ты с ума сошёл? Там… там же опасно!

— Машенька, там мои люди! Там бригады ночуют в шалашах вдоль трассы!

— Егор, пожалуйста. Дождись, пока закончится.

Я посмотрел в окно. Гроза бесновалась. Действительно, ехать сейчас было бы самоубийством. Молнии били одна за другой, превращая ночь в кошмарный калейдоскоп света и тьмы.

Я стиснул зубы и кивнул:

— Хорошо. Подожду. Но как только стихнет — я поеду.

Гроза продолжалась два часа. Два часа, в течение которых я ходил по кабинету, как зверь в клетке. Маша сидела в гостиной с Сашкой, который то плакал, то засыпал от усталости, зажав в кулачке свой штангенциркуль — единственное, что его утешало.

Когда наконец грохот стих и дождь превратился в мерную морось, я не стал дожидаться рассвета. Велел седлать лошадь и мы с Захаром выехали в ночь.

***

До линии мы добрались к утру. Ехали напрямик, через поля, месили грязь, в которой лошадь вязла местами чуть ли не по колено. Небо посветлело, но оставалось серым, затянутым пеленой облаков. В воздухе стоял запах озона, смешанный с чем-то едким, обожжённым.

Первые участки были целы. Столбы стояли, провод висел. Я проверял каждый пролёт, но всё было в порядке. Наш усиленный канат держал, узлы не развязались. Мужики из ближайшей бригады высыпали из шалашей, бледные и невыспавшиеся.

— Барин! — окликнул меня старший. — Вы чего так рано? Беда какая?

— Пока не знаю, — ответил я, не останавливая лошадь. — Линия работает?

— А мы ночью и не проверяли, — признался он. — Такое творилось! Молнии так полыхали, что в глазах рябило. Думали, конец света пришёл.

Потом я увидел дым.

Тонкая серая струйка поднималась над линией горизонта, там, где проходил участок через открытое поле. Сердце сжалось в комок. Я пришпорил лошадь.

Когда мы подъехали, Павел Соболев уже был там с ремонтной бригадой. Он выглядел так, словно только что вернулся с поля боя. Мокрый насквозь плащ, забрызганные грязью по самые бедра сапоги, а лицо — серое, с запавшими глазами. Мужики стояли вокруг столба, и молчание их было красноречивее любых слов.

Я спешился и подошёл.

Столб был обуглен. Чёрный, дымящийся, словно гигантская спичка, которую кто-то зажёг и забыл потушить. От верхушки вниз по дереву шла глубокая трещина, из которой ещё сочился смолистый дым. Изоляторы расплавились, превратившись в уродливые стеклянные сосульки, похожие на слезы.

А провод…

Провода просто не было. На протяжении трёх метров медь испарилась, оставив только оплавленные культи с обеих сторон. Изоляция обуглилась, от гуттаперчи остались чёрные хлопья, похожие на пепел. Они ещё тлели, источая едкий химический запах.

Наш хвалёный несущий канат выдержал. Он провис, почернел, местами обгорел, но не порвался. Хоть это.

— Молния, — констатировал Павел, подходя ко мне. Голос его звучал глухо, будто из бочки. — Прямо в столб попала. Мужики говорят, шарахнуло так, что в соседней деревне иконы со стен попадали. А здесь… было так ярко, что они проснулись. Столб загорелся полностью. Еле успели затушить.

Я подошёл ближе, поднял с земли кусок оплавленной меди. Он был холодным и мертвым в моей ладони, но ещё сохранял след чудовищной температуры — поверхность была пузырчатой, словно закипевшая.

— Мы идиоты, Паша, — тихо сказал я. — Просто самонадеянные идиоты.

— Почему? — удивился он. — Стихия же. Кто мог знать?

— Я мог знать! — рявкнул я так, что ворона, сидевшая на соседнем целом столбе, с карканьем взмыла в небо. — Я должен был знать! Мы построили гигантскую антенну длиной в сто сорок верст! Мы подняли металл на высоту и протянули его через всю губернию. Мы сами пригласили молнию в гости!

Я пнул обугленный столб, и от него посыпалась чёрная труха.

— Мы защитили линию ото льда. Защитили от ветра. Защитили от людей. Но мы забыли про электричество. Небесное электричество.

— И что теперь? — Павел смотрел на меня с растерянностью. — Каждый раз, как гроза, будем чинить?

— Если бы только чинить, — я потер переносицу, чувствуя, как начинает раскалываться голова. — Паша, ты понимаешь, что этот разряд пошел по проводу? В обе стороны.

Глаза Соболева расширились.

— Аппаратура…

— Она самая. На станции в Помахово, скорее всего, выгорели катушки приемника. А если там дежурил телеграфист в наушниках… — я не стал договаривать. Картинка была слишком страшной. — Срочно отправь гонца в Помахово и в Тулу, в наш центр. Пусть проверят людей и технику.

— Слушаюсь, — Павел махнул рукой одному из всадников, который немедленно помчался прочь.

Я обошёл столб, разглядывая повреждения. Удар был чудовищной силы. Электричество, которое я так старательно пытался приручить и заставить служить людям, показало свою истинную мощь. Мощь стихии, равнодушной к нашим планам.

— Сколько участков выгорело? — спросил я, уже зная ответ.

— Только этот пролёт, — Павел показал в обе стороны от разрушенного столба. — От соседних столбов до места удара изоляция целая. Молния ушла в землю.

Он подвёл меня к основанию столба. Земля вокруг была обгорелой, превратилась в чёрную корку, похожую на застывшую лаву. В радиусе двух аршин трава обуглилась, а влажная почва растрескалась, образовав узор, похожий на паутину.

— Здесь температура была выше, чем в кузнечном горне, — пробормотал я, присаживаясь на корточки и трогая пальцем чёрную корку. Она легко крошилась. — Несколько тысяч градусов. За долю секунды.

Я молчал, глядя на этот чёрный памятник моей глупости. Как же я забыл? Как мог забыть про молнии? В XXI веке каждая линия электропередачи, каждая антенна имели громоотводы, заземления, разрядники. Это была азбука, основы основ. А я, чёртов «попаданец» с высшим образованием, построил километры провода, торчащего в небо, и не подумал о защите.

«Идиот», — снова услышал я голос «Инженера» из того письма, сожжённого в камине.

Да. Идиот. Полный, законченный идиот.

— Здесь — менять столб, менять провод, — сказал я, поднимаясь. — Но это полмеры.

— А что делать-то, Егор Андреевич? — спросил подошедший бригадир ремонтников, хмурый мужик с топором за поясом. — Против божьего гнева не попрешь.

— Попрешь, — зло усмехнулся я. — Еще как попрешь. Бенджамин Франклин попер, и мы попрем.

Я вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша. Руки дрожали от холода и злости на самого себя, но я начал рисовать.

— Громоотводы, — сказал я, чертя схему. — Нам нужны громоотводы. На каждом десятом столбе. Нет, на каждом пятом, если местность открытая.

— Это как? — Павел заглянул в блокнот.

— Железный штырь на верхушке столба. Выше провода на аршин, — я быстро набрасывал чертёж, вспоминая конструкцию из учебников. — Острый, как игла. От него — толстая проволока вниз, в землю. Глубоко в землю, на два аршина минимум, чтобы контакт был хороший, до влажного слоя. Молния ленивая, Паша. Она ищет путь наименьшего сопротивления. Мы дадим ей этот путь — в землю, мимо нашего провода.

— Это ж сколько железа надо… — присвистнул бригадир.

— Меньше, чем стоит новый телеграфный аппарат или жизнь телеграфиста, — отрезал я. — И еще. Разрядники.

— Чего? — не понял Павел.

— Искровые промежутки, — я вырвал листок и начал рисовать на следующей странице. — Два куска металла с маленьким зазором — вот так, видишь? Один к линии, другой к земле. Расстояние между ними — две линии. Обычный сигнал через воздух не пройдет, слишком слабый. А молния — прошьет зазор искрой и уйдет в землю. Предохранитель. Мы должны поставить их на входе в каждую станцию. Иначе мы сожжем всё к чертям при первой же летней грозе.

Я вырвал оба листка из блокнота и сунул их Павлу.

— В Тулу. На завод. К Савелию Кузьмичу. Пусть бросает всё и кует штыри. Тысячи штырей. И проволоку железную, толстую, катанку. А ещё — латунные пластины для разрядников, отполированные до блеска.

— Опять аврал? — с тоской спросил Соболев. — Мужики только выдохнули после канатов…

— Это не аврал, Паша. Это эволюция, — я посмотрел на обугленный столб. — Природа учит нас, бьет по носу, как щенков. Больно бьет. Но если мы не усвоим урок сейчас, следующая молния может убить не столб, а всё дело. Или человека.

Я развернулся к бригаде:

— Мужики! Слушайте меня! Работа меняется. Останавливаем стройку.

По толпе прошёл недовольный гул.

— Что, опять? — выкрикнул кто-то. — То канаты, теперь это…

— Да, опять! — перекричал я. — Потому что иначе всё, что мы построили, сгорит дотла! Вы видели, что молния делает с проводом? Хотите, чтобы это повторялось каждую грозу?

Гул стих. Мужики переглядывались.

— Строим времянку здесь. Прямо сейчас. Мне нужен навес, печь, наковальня. И кузнец. Где ближайший кузнец?

— В деревне Слободке, — подал голос один из рабочих. — Верстах в трёх.

— Скачи за ним. Говори — двойная плата, но нужен сейчас. И пусть везёт железо. Полосовое, толщиной в палец. Много.

Мужик кивнул и побежал к лошадям.

Павел стоял рядом, и я видел в его глазах смятение.

— Егор Андреевич, — тихо сказал он. — Это же… это недели работы. Снабдить каждый столб такой штукой. У нас их сотни.

— Тысячи будет, когда дойдём до Москвы, — ответил я. — Но мы сделаем это. По-другому нельзя.

Я посмотрел на испуганные лица рабочих. Они устали. Они хотели закончить эту стройку и вернуться домой. Но я не мог им этого дать. Пока нет.

— Павел, отправь гонцов по всем бригадам, — скомандовал я. — Пусть прекращают тянуть новые пролёты. Все силы — на установку громоотводов. Начинаем от Тулы и идём по уже готовым участкам. Каждый пятый столб на открытой местности, каждый десятый — в лесу.

— Это замедлит нас, — мрачно констатировал он.

— Замедлит, — кивнул я. — Но мы доберёмся до Москвы с рабочей линией, а не с обугленными руинами.

***

Следующие дни превратились в новый виток адской гонки. Только теперь мы не бежали вперёд, а снова возвращались назад, латая дыры в собственной недальновидности.

Савелий Кузьмич принял новость с обречённым вздохом человека, который уже привык к моим безумным идеям.

— Штыри, значит, — пробормотал он, разглядывая чертежи в своей кузнице. — Острые, как иглы. Барин, да это ж надо ковать каждый вручную, калибровать, точить…

— Знаю, — я положил руку ему на плечо. — Савелий Кузьмич, я понимаю, что прошу невозможного. Но без этого линия долго не проживет. Первая весенняя гроза — и всё сгорит.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом снял шапку, почесал голову.

— Ладно. Поднимем все кузницы в округе. У меня племянник в Петелино кузнец, ещё двоюродный брат в соседней деревне. Пусть тоже куют. Только чертежи дайте точные, чтоб не наворотили.

— Дам, — пообещал я. — И ещё — катанка нужна. Толстая, для заземления. Бухтами.

— Есть у нас. С уральских складов везли. Возьмёшь.

— И еще, — вдруг вспомнил я, чуть не хлопнув себя по лбу. — Сделай вот такие крюки с шипами и к ним чтоб крепления под ногу, как подошва были. — Я снова достал блокнот и быстро зарисовал Савелию Кузьмичу схему.

— А это что будет, Егор Андреевич? — Спросил он недоуменно.

— А это — чтоб мужикам легче было по столбам лазить. Сделай тридцать пар для начала. Под левую ногу и под правую, чтоб были.

— Сделаю, Егор Андреевич, — уже не споря, ответил кузнец.

За неделю часть завода превратилась в гигантский муравейник. Кузницы гремели круглосуточно, выковывая остроконечные штыри. Токарный цех точил их до идеального состояния. Слесаря гнули катанку, нарезали её на куски по три аршина.

А я ездил вдоль линии, наблюдая, как бригады копают у оснований столбов глубокие ямы, забивают в них заземляющие стержни, подсоединяют к ним толстую катанку, которая потом поднималась к верхушке столба, где крепился остроконечный штырь. Но кошки мужики оценили — говорили, что если б раньше такие приспособления у них были — все делалось бы гораздо быстрее. Хотя, по началу боялись. Пришлось самому залезать на столб, показывая на сколько это удобнее, чем просто карабкаться наверх с помощью веревки, перекинутой через столб.

Работа была тяжёлой и опасной. Приходилось лезть на высоту, крепить массивные конструкции, бурить отверстия в твёрдой древесине. Мужики ругались, но делали.

Первый громоотвод мы установили на том самом месте, где ударила молния. Новый столб, новый провод, а над ним — сверкающий на солнце железный штырь, торчащий в небо, как вызов стихии.

— Ну что, Егор Андреевич, — спросил Павел, когда мы закончили. — Поможет?

— Узнаем при следующей грозе, — ответил я, глядя на нашу конструкцию. — Но теория говорит, что должно.

***

К концу ноября мы оснастили громоотводами все критические участки линии. Больше тысячи штырей торчали в серое небо, связанные невидимой сетью с землёй. Это была наша броня против небесного огня.

Разрядники тоже были установлены на всех станциях. Николай Фёдоров лично контролировал их монтаж, выверяя зазоры с точностью аптекаря.

— Две линии, — бормотал он, склонившись над измерительным инструментом. — Не больше, не меньше. Если больше — не сработает, если меньше — будет ложное срабатывание.

Когда всё было закончено, я собрал всех ключевых людей — Павла Соболева, Николая Фёдорова, Александра Зайцева, Савелия Кузьмича — на совещание в своём кабинете.

— Господа, — сказал я, обводя их взглядом. — Мы потеряли месяц. Но мы сделали то, что должны были сделать с самого начала. Теперь наша линия защищена не только от человека и погоды, но и от стихии.

— А если не поможет? — осторожно спросил Александр. — Если молния всё равно пробьёт?

— Тогда, — я усмехнулся, — мы придумаем что-то ещё.