Воронцов. Перезагрузка. Книга 10

Глава 1

Пробуждение было отвратительным. Не тем мягким выходом из сна, когда сознание лениво возвращается в тело, а рывком — словно меня выдернули со дна колодца прямо на яркий свет. Только света не было.

Боль пришла первой — тупая, пульсирующая, разливающаяся от затылка по всему черепу волнами, синхронными с ударами сердца. Каждый удар отдавался в висках, в глазницах, словно кто-то методично вбивал гвозди в мозг. Казалось, там, под черепом, поселился маленький кузнец, который без устали дубасил молотом по наковальне.

Я попытался застонать, но звук застрял где-то в горле, превратившись в невнятное мычание. Кляп. Грубая ткань, пропитанная чем-то едким и горьким — старой пылью и грязью — намертво стягивала челюсти, впиваясь в уголки рта.

Попробовал пошевелиться — тело не слушалось. Руки скручены за спиной так туго, что пальцы онемели, покалывая тысячей иголок. Ноги тоже связаны. Веревка впивалась в лодыжки, грубая, колючая. Пеньковая, судя по ощущениям. Дешевая и прочная.

Открыл глаза. Тьма. Абсолютная, плотная, давящая на глазные яблоки. Ни проблеска, ни намека на свет. Паника царапнула когтями по нервам — меня ослепили? Нет. Секунду спустя до сознания дошло: мешок на голове. Плотный, душный мешок из грубой мешковины, пахнущий овсом и конским потом. Что-то тяжелое лежит сверху, накрыв с головой.

Воздух был спертым, душным, горячим от моего собственного дыхания, пропитанным запахами: затхлость старого дерева, конский навоз, сырость, металлический привкус собственной крови. Я кое-как сглотнул, чувствуя, как вкус меди во рту усилился.

Под спиной что-то твердое, неровное, покачивающееся. Дерево. Доски. А еще — ритмичная тряска, скрип, звук колес на неровной дороге. Стук копыт, шуршание колес по грунту. Телега. Меня везут.

Холод. Проникающий, сырой холод, который полз от земли, просачивался сквозь одежду, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Я лежал на боку, скрючившись, как эмбрион, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Бесполезно. Дрожь шла изнутри, мелкая, изматывающая.

Мысли были вязкими, медленными, словно тонули в патоке. Что произошло? Память услужливо подкинула последние кадры: переулок, темнота, шаги за спиной, которые я услышал слишком поздно. Удар. Вспышка. Второй удар… Темнота. Профессионалы. Действовали четко, быстро, без лишних слов. Меня оглушили, связали и увезли так эффективно, что я даже не успел толком оказать сопротивление.

«Идиот, — зло подумал я про себя. — Самоуверенный кретин. Захотелось прогуляться? Проветрить голову? Захар был прав. Я идиот».

Гнев вспыхнул, острый и горячий, прожигая туман в голове. На себя. На тех, кто это сделал. Но гнев не помогал. Нужна была ясность.

Я постарался успокоиться, заставил себя дышать медленнее, глубже, несмотря на кляп. Паника — враг. Паника съедает разум, превращает человека в животное. Мне нужна голова. Ясная, холодная голова.

Судя по тряске, мы ехали не по мостовой. Брусчатку я бы узнал по характерному дробному стуку. Здесь же колеса мягко перекатывались, иногда подпрыгивая на ухабах. Грунтовка. Значит, мы уже за городом.

Как долго я был без сознания? Час? Два? Больше? Если меня похитили вечером, а везут до утра… значит, уже могли увезти на десятки верст от Тулы.

Кто? Зачем?

Варианты начали всплывать, выстраиваясь в ряд.

Конкуренты. Те, кто проиграл из-за моих новшеств. Купцы, которых мы обошли по качеству и цене. Мастера, чьи изделия перестали покупать. Но похищение? Это не их методы. Они скорее заказали бы убийство — быстро, грязно, где-нибудь в той же темноте. Зачем возиться с пленением?

Политические противники. Кто-то из дворян, недовольных возвышением выскочки-Воронцова? Но у меня не было серьезных врагов при дворе.

Иностранные агенты. Вот это уже серьезнее. Мои изобретения — пьезоэлектрические замки, пневматические приводы, эфирный наркоз, лампы — все это давало России технологическое преимущество. Французы? Англичане? Они могли захотеть либо убрать меня, либо… выведать секреты. Но для этого я должен быть жив. Пока жив.

Тайная канцелярия. Ледяная мысль. Иван Дмитриевич знал обо мне слишком много. Но нет. Если бы ему понадобилось взять меня под контроль, он бы сделал это иначе — через рычаги давления, через семью, через Машу. Не через уличное похищение.

Тогда кто?

Итак. Факты.

Факт первый: меня похитили профессионалы. Значит, за этим стоит организация с ресурсами и планом.

Факт второй: я еще жив. Значит, либо везут туда, где собираются убить тихо, либо я нужен живым. Для допроса, для выведывания секретов, для шантажа.

Факт третий: я связан, но не покалечен. Пальцы онемели, но двигаются. Ноги тоже. Кости целы. Меня берегут. Или просто не успели покалечить.

Факт четвертый: время работает против меня. Чем дальше от Тулы, тем сложнее будет спасение, если оно вообще придет.

Тревога за семью впилась в сердце когтями. Маша. Она сейчас дома, с Сашкой. Спит? Или уже заметила, что меня нет? Захар хватился? Поднял тревогу?

Нет. Захар — старый солдат, параноик по призванию. Если я не вернулся к полуночи, он уже бегает по городу, поднимает охрану, стучится к градоначальнику. Значит, спасательная операция может начаться через несколько часов. Если вообще поймут, что меня похитили, а не убили. Если найдут следы. Если…

Слишком много «если».

Я не мог полагаться на спасение. Нужно было думать о самоспасении.

Нужно было оценить свое положение точнее. Я попытался пошевелиться, насколько позволяли путы. Руки за спиной, запястья туго стянуты. Узел… где-то на пояснице. Попробовал сжать кулаки, разжать. Пальцы плохо слушались, но двигались. Онемение от передавленных сосудов, но не критичное. Еще не критичное.

Веревка на ногах… попробовал согнуть колени. Получилось, но едва. Щиколотки стянуты намертво, несколько оборотов, узел где-то сбоку. Пеньковая веревка, толстая, в палец толщиной. Развязать голыми руками, да еще связанными — нереально. Перетереть? О что? О доски телеги? Потребуются часы. Часы, которых может не быть.

Я лежал неподвижно, слушая. Звуки были приглушенными, но различимыми.

Скрип колес. Ровный, монотонный. Дорога не слишком разбитая, значит, не проселок. Тракт? Вероятно.

Топот копыт. Две лошади, судя по ритму. Лошади шли ровно, без спешки. Не галоп, даже не рысь. Шаг. Значит, никуда не торопятся. Или берегут животных для долгого пути.

Голоса. Тихие, невнятные. Мужские. Двое? Трое? Говорили редко, отрывисто.

Сквозь ткань мешка и шум в ушах пробился приглушенный разговор.

— …тише гони, растрясешь груз, — голос был низким, хриплым. Русский, но с каким-то странным выговором.

— Да куда тише, Степаныч? — ответил второй, помоложе. — До рассвета надо к заставе успеть. А ну как разъезд?

— Не каркай. Разъезды все в городе, барина ищут. Шум там знатный поднялся.

Сердце екнуло. Ищут. Значит, Захар хватился. Значит, Иван Дмитриевич уже поднял на уши всю полицию. Это хорошо. Но это и плохо. Если похитители поймут, что кольцо сжимается, они могут избавиться от «груза». То есть от меня.

Двое на козлах — это точно. Есть ли кто-то внутри со мной? Я прислушался. Рядом никого не было слышно. Ни дыхания, ни шороха одежды. Похоже, я один в телеге.

Я попытался пошевелиться, насколько позволяли путы, елозя по доскам телеги. Деревянный пол скрипнул подо мной.

— Тшш! — шикнул тот, который Степаныч. — Шевелится.

Повозка замедлила ход, но не остановилась.

— Очухался, голубчик, — донеслось с козел. — Эй, барин! Лежи смирно, целее будешь. Нам велено доставить тебя в целости, но ежели буянить начнешь — приложим еще разок. Голова-то, чай, не казенная.

Угроза прозвучала буднично, без злобы. Просто констатация факта. Им заплатили за доставку, а не за комфорт пассажира.

Я замер. Буянить бессмысленно. Связанным, в мешке, против двоих — шансов ноль. Мое оружие сейчас — мозг.

— А что, Степаныч, — вдруг спросил молодой, видимо, желая скоротать время разговором. — Правда говорят, что этот барин колдун?

Я замер. Прислушался.

— Брешут, — сплюнул старший. — Какой он колдун? Обычный дворянчик, токмо шибко умный. Механик.

— Да ну, механик… — протянул молодой. — Сказывали, он свет без огня сделал. Теперь в Туле ночью светло как днём. И людей он с того света вытаскивает, мертвую воду льет.

— Мертвую воду? — хмыкнул Степаныч. — Эфир это. Снадобье такое заморское. Мне заказчик сказывал. Никакого колдовства. Наука.

Заказчик. Кто заказчик?

— А дорого за него отвалили? — не унимался молодой.

— Тебе какая печаль? Свою долю получишь, на кабак хватит, и бабе на платок останется. Не лезь куда тебя не звали, Сенька. Тут игра большая идет. Не нашего ума дело.

Большая игра.

Я начал методично ощупывать веревки на запястьях, работая пальцами, стараясь нащупать узел. Пенька. Шершавая, жесткая. Узел не поддавался — слишком низко, на пояснице, а руки скованы слишком туго.

Я поерзал спиной по борту телеги, пытаясь найти что-то — гвоздь, сучок, заноза. Хоть что-то острое. Пальцы натыкались на шероховатости, щепы. Вот! Что-то твердое, металлическое. Шляпка гвоздя?

Я навалился спиной на борт, стараясь прижать веревку к этому выступу. Это была шляпка кованого гвоздя, торчащая из доски миллиметра на три. Мало. Катастрофически мало. Но это было лучше, чем ничего.

Я начал тереть. Медленно, аккуратно, стараясь не шуметь.

Вжик. Вжик. Вжик.

Звук тонул в скрипе колес и в такт копыт.

Руки затекли немилосердно. Плечи горели огнем. Каждое движение отдавалось болью в затылке. Но я продолжал. Это было единственное действие, которое не давало скатиться в отчаяние. Я тянул, крутил, выворачивал запястье, стискивая зубы, чтобы не застонать от боли. Миллиметр. Еще миллиметр. Веревка чуть-чуть, совсем чуть-чуть ослабла.

Холод становился невыносимым. Дрожь усилилась, мышцы сводило судорогой. Я понял — если не согреюсь, переохлаждение прикончит меня раньше, чем похитители успеют что-то сделать.

Попытался свернуться теснее, прижать колени к груди.

Телега остановилась.

Сердце ухнуло в пятки. Я замер, напрягая слух.

Голоса. Ближе. Четче.

— …долго еще? — хриплый бас.

— До рассвета доедем. Там решим. — Второй голос, более молодой, но жесткий.

— А если буянить будет?

— Не будет. Сенька его так приложил, что до завтра головой будет маяться.

Смех. Короткий, неприятный.

— А если все-таки?

— Тогда еще раз приложим. Живым довезти надо, но не обязательно в сознании.

Шаги. Тяжелые, грубые. Приближались к телеге. Накрытие сдернули.

Ночной воздух ударил в лицо, свежий, холодный. Сквозь мешковину я почувствовал, как изменился свет — не яркий, просто лунный, но после полной темноты даже это ощущалось.

Силуэты. Двое. Склонились надо мной.

— Гляди-ка, а он уже в себя пришел, — хрипло усмехнулся первый. Тот, что с басом. — Живучий, зараза.

Второй наклонился ближе. Я почувствовал запах табака, водки, грязи.

— Слышь, барчук, — сказал он негромко, почти дружелюбно. — Не дергайся. Не кричи. Не будет тебе больно. Привезем куда надо — там разберутся. А будешь буянить — Сенька еще разок стукнет. Он любит.

Я попытался что-то сказать сквозь кляп, но получилось только невнятное мычание.

— Во-во, молчи, — кивнул второй. — Так лучше. Спокойнее всем.

Они снова накрыли меня мешковиной. Тьма вернулась, давящая, душная. Телега тронулась.

Я лежал, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. «До рассвета», — сказали они. «Там решат». Значит, есть точка назначения. Место, где меня ждут. Место, где примут решение — что со мной делать.

Нужно было выбираться. Сейчас. Пока не доехали. Потому что там, в «точке назначения», шансы упадут до нуля.

Я снова начал работать запястьями, медленно, методично, терпя боль. Веревка врезалась, кожа саднила, кровь делала хватку скользкой. Но это была единственная надежда — если кровь смажет путы, может, удастся вытянуть руку.

Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Я тянул, крутил, выворачивал запястье. Миллиметр. Еще миллиметр. Веревка чуть-чуть, совсем чуть-чуть ослабла. Или мне так казалось?

Нет. Не казалось. Правая рука, меньше по объему, сдвинулась. На сантиметр. Еще на полсантиметра.

Надежда вспыхнула, слабая, но живая. Я продолжал. Дышал через нос, глубоко, ровно, борясь с болью и страхом. Тянул. Крутил. Вытягивал пальцы, делая ладонь уже.

Веревка соскользнула. Рывок — и правая рука свободна.

Облегчение было таким сильным, что пару секунд я просто лежал, не в силах пошевелиться. Потом быстро, торопливо начал развязывать левую руку. Пальцы не слушались, онемевшие, неловкие, но я нащупал узел, начал дергать, тянуть.

Узел поддался. Левая рука свободна.

Ноги. Я потянулся к щиколоткам, нашел узел. Проклятая пенька, завязанная намертво. Пальцы дрожали — от холода, от напряжения, от страха, что сейчас телега снова остановится, и они обнаружат, что я развязался.

Узел не поддавался. Я рвал его ногтями, скребя кожу в кровь. Ничего. Проклятье!

Тогда я попробовал по-другому. Подтянул ноги к груди, насколько мог, и начал стягивать веревку, через пятки. Туго. Больно. Кожа сдиралась. Но веревка двигалась.

Одна нога. Вторая. Свободен.

Я лежал, тяжело дыша через нос — кляп все еще был на месте. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Но я был свободен. Связанность кончилась.

Развязал кляп. Челюсти ныли, язык распух. Я осторожно размял рот, стараясь не стонать.

Теперь — что делать?

Накрытие надо мной было плотным, тяжелым. Мешковина? Я осторожно, медленно, чтобы не создать шума, начал приподнимать край. Холодный воздух проник внутрь, свежий, живительный. Я выглянул.

Ночь. Дорога. Телега медленно катилась по тракту, окруженному лесом с обеих сторон. Луна выглянула из-за облаков, освещая путь бледным серебристым светом.

На козлах сидели двое. Спины широкие, шапки, тулупы. Один держал вожжи, второй дремал, покачиваясь в такт движению.

За телегой никого. Впереди — только дорога, лес, ночь.

Я мог спрыгнуть. Прямо сейчас. Скатиться с телеги, броситься в лес, бежать. Но куда? Я не знал, где нахожусь. Насколько далеко от Тулы. В какую сторону бежать.

Нужен был план. Не импульсивное бегство, а расчет.

Внезапно повозка качнулась.

— Тпру! — заорал Степаныч. — Стой, окаянная!

Я едва успел снова прикрыть глаза, изображая бессознательное состояние.

— Что там? — испуганно взвизгнул Сенька.

— Дерево поперек. Ветром, что ли, свалило?

— Каким ветром? Тихо же…

Дерево поперек дороги в лесу — это классика. Засада? Но кто?

— А ну, Сенька, слезай, глянь, — скомандовал старший. — Да пистоль возьми, дурья башка.

Послышался звук спрыгивающего тела. Хруст веток под ногами.

— Ну, что там? — нетерпеливо крикнул Степаныч.

— Да здоровенная осина, Степаныч! — донеслось издалека. — Вдвоем не оттащим. Объезжать надо.

— Куда объезжать? Тут болотина по краям! Топор бери, рубить будем.

— Топор в кузове, под лавкой!

Шаги приблизились к повозке. Заскрипел задний борт.

У меня был один шанс. Один-единственный.

Я сжался в комок, подтянув колени к самой груди. Адреналин выплеснулся в кровь, на секунду заглушив боль в голове.

Полог откинулся. Внутрь пахнуло свежим лесным воздухом.

— Где тут топор-то… — пробормотал Сенька, шаря рукой в темноте.

Я не видел его, но чувствовал. Чувствовал движение воздуха, слышал дыхание.

Я ударил.

Ударил обеими ногами, вложив в этот толчок всю ярость, весь страх, всю силу, что у меня оставалась. Ударил наугад, на звук голоса.

Удар пришелся во что-то мягкое.

— Ух! — выдохнул Сенька.

Послышался грохот падающего тела, треск веток и сдавленный стон.

— Сенька?! — заорал с козел Степаныч. — Ты чего там, уснул?!

Я извивался в телеге, пытаясь выбраться из-под лавки, которая оказалась настолько широкой, что вылезти из-под нее быстро никак не получалось. Да еще и онемевшее тело давало о себе знать. Я бился плечами, руками, ногами о деревянные стенки.

— Ах ты ж, сука! — раздался голос Сеньки снаружи. Злой, сиплый. Видимо, я выбил ему дыхание. — Лягается, гад!

— Дай ему по хребту! — рявкнул Степаныч, спрыгивая с козел. Повозка качнулась.

Я понял, что все идет прахом. Двое злых мужиков. Мой бунт грозил быть коротким.

Степаныч заглянул внутрь.

— Ну, барин, — прорычал он. — Сам напросился.

Сильный удар кулаком в живот выбил из меня воздух. Я согнулся, хватая ртом воздух. Второй удар пришелся по ребрам.

— Хватит, Степаныч, помнешь товар! — вмешался отдышавшийся Сенька. — Свяжи его крепче, к лавке примотай!

Они навалились на меня вдвоем. Грубые руки дергали, вязали, затягивали узлы. Теперь я был прикручен к скамье так, что не мог пошевелить даже мизинцем.

— Топор нашел? — спросил Степаныч, тяжело дыша.

— Нашел.

— Руби давай. И так время потеряли.

Застучал топор. Мерные удары по дереву.

Я лежал, глотая злые слезы бессилия и боли. Ребра ныли, живот скручивало спазмом. Но голова прояснилась.

Они боятся. Они спешат. Они нервничают.

Но главное — я жив. Пока жив.

Стук топора прекратился.

— Готово! — крикнул Сенька. — Навались, оттащим верхушку!

Повозка снова тронулась. Мы ехали дальше, в неизвестность.

Небо на востоке начало сереть. Рассвет приближался.

Телега снова сбавила ход.

— Вон, огонек. Доехали.

— Слава богу.

Телега свернула с тракта, покатилась по еще более ухабистой дороге. Лес сгустился вокруг, ветви скребли по телеге.

Через несколько минут телега остановилась.

Шаги. Голоса — больше двух. Четыре? Пять?

— Привезли?

— Как заказывали. Целехонький.

— Живой?

— Живой. Правда, буянить пытался. Пришлось усмирить.

— Лишнего не наделали?

— Да пару синяков, не больше. Заказчик велел в целости.

— Хорошо. Выгружайте.

Глава 2

Меня вытащили из телеги грубо, как мешок с зерном. Руки схватили за плечи и потащили, не церемонясь. Я не сопротивлялся — экономил силы, пытался собрать информацию.

Сквозь мешковину на голове различал только смутные тени и проблески света. Рассвет уже занимался, серый и холодный. Слышал голоса — минимум четверо, может, пятеро. Говорили негромко, отрывисто. Русский язык, но без характерной тульской певучести. Откуда-то издалека.

Меня волокли, не давая ногам коснуться земли. Сапоги скребли по чему-то деревянному — порог, ступеньки, снова порог. Запах изменился. Ушла сырость и навозная вонь, пахнуло пылью, старым деревом и… воском? Да, точно, запах горящих свечей.

Меня швырнули на стул. Грубо, так, что позвоночник хрустнул, отозвавшись новой вспышкой боли в затылке. Чьи-то руки тут же примотали меня к спинке — быстро, не давая ни малейшего шанса дернуться. Судя по ощущениям — к спинке стула.

— Сидеть смирно, — процедил кто-то рядом. — Дернешься — башку проломим.

Я кивнул, насколько позволял мешок на голове. Сердце колотилось, но мозг работал холодно. Оценивал. Считал. Искал зацепки.

Шаги удалились. Дверь скрипнула, закрылась. Тишина. Потом — снова шаги. Другие. Легче. Увереннее.

— Снимай, — коротко бросил голос из темноты.

Мешок сдернули с головы рывком.

Свет ударил в глаза, слепящий после долгой темноты. Я зажмурился, заморгал, пытаясь привыкнуть. После многочасовой тьмы даже тусклый свет нескольких свечей резанул по глазам, как лезвие. Слезы выступили мгновенно.

Помещение было небольшим. Стены бревенчатые, закопченные. Потолок низкий, с балками. В углу — печь, едва теплящаяся. Окна плотно занавешены тяжелой тканью — ни лучика снаружи. Посреди комнаты — массивный, грубо сколоченный стол.

А за столом, в тени, едва освещенный желтым светом свечей, сидел человек.

Лица я не видел. Фигура была скрыта полумраком, но силуэт угадывался — среднего роста, сухощавый. Одет неброско, но добротно. Темный кафтан, без украшений. В руках он вертел какой-то предмет. Кажется, гусиное перо.

Рядом с дверью стояли двое. Те самые, что везли меня. Степаныч и Сенька. Сенька угрюмо сопел, держась за живот, Степаныч выглядел испуганным и старался не смотреть в сторону мужика за столом.

Мы молчали. Он меня разглядывал, я — его. Точнее, пытался разглядеть.

— Оставьте нас, — произнес человек за столом.

Голос был спокойным, размеренным, негромким. Пугающе спокойным. Но в нем чувствовалась власть. Не крик, не угроза — просто уверенность человека, привыкшего, что ему подчиняются. И язык — с едва уловимым оттенком. Не акцент даже, а скорее излишняя правильность произношения, какая бывает у иностранцев, выучивших язык по книгам, а не в живой беседе. Твердые согласные звучали чуть мягче, чем нужно. Даже эти два слова выдавали в нём иностранца.

— Но, ваше… господин, — замялся Степаныч. — Он буйный. Лягается.

— Я сказал — вон.

Тон не изменился ни на йоту, но Степаныч вздрогнул, как от удара хлыстом.

— Слушаюсь.

Они вышли, плотно прикрыв за собой дверь. Щелкнул засов.

Мы остались одни. Я и Тень.

Человек за столом чуть подался вперед. Свет качнулся, выхватив на мгновение острый подбородок и тонкие, сжатые губы.

— Егор Андреевич Воронцов, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Молодой дворянин, изгнанный отцом в глушь, но сумевший за год превратить эту глушь в промышленный центр. Изобретатель. Спаситель градоначальника.

Он сделал паузу, слегка наклоняя голову.

— И, как говорят, человек, который умеет делать свет без огня.

Я молчал, глядя в сторону тени. Горло пересохло, язык казался чужим и распухшим. Голова все еще гудела, но страх отступал, уступая место холодному расчету. Это не бандиты. Бандиты требуют деньги срочно. Бандиты бьют, чтобы запугать. Этот человек изучает меня.

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом, где находитесь и зачем здесь, — продолжил он. — Позвольте внести ясность. Вы в безопасном месте. Пока что. Что касается «зачем» — у меня к вам есть вопросы.

— У меня тоже, — хрипло выдавил я. — Кто вы? Чего хотите?

— Кто я — это не имеет значения, — спокойно отозвался он, отмахнувшись. — Назовите меня… заинтересованным лицом. Для вас я — человек, который держит в руках вашу жизнь. И жизнь вашей семьи, кстати. Что касается желаний — я хочу всего лишь беседы. Честной, откровенной беседы.

Упоминание семьи ударило под дых. Маша. Сашка.

— Беседы? — я усмехнулся, чувствуя, как запекшаяся кровь на губе трескается. — Обычно для бесед не похищают людей среди ночи.

— Обычно люди не делают того, что делаете вы, Егор Андреевич, — парировал он, и в голосе появилась нотка… интереса? Любопытства? — Обычные дворяне не превращают захудалую деревню в процветающее хозяйство за несколько месяцев. Обычные помещики не создают изобретения, которые меняют целые отрасли промышленности. Обычные люди не вытаскивают с того света умирающих, не изобретают оружие, которого не знала история.

Он подался вперед, и свет коптилки скользнул по его лицу. Я увидел на секунду — острые черты, темные глаза, седеющие виски. Лет пятидесяти, не больше. Лицо умное, жесткое.

— Вы, Егор Андреевич, не обычный человек. И это вызывает вопросы. Множество вопросов.

Холодок пробежал по спине. Это были не бандиты. Не конкуренты. Это было что-то другое. Что-то серьезное.

— Какие вопросы? — осторожно спросил я, стараясь выиграть время, собраться с мыслями.

— Во-первых, — он выпрямился, снова скрывшись в тени, начал медленно ходить по комнате, оставаясь в полумраке. — Откуда вы родом? И я имею в виду не «Москва» или «имение Воронцовых». Я имею в виду — откуда вы на самом деле. Откуда они у вас, эти знания?

Он встал и начал медленно ходить вдоль стола. Шаги мерные, неторопливые.

— Я навел справки. Во младенчестве вы учились дома, как и все дворянские недоросли. Французский, танцы, немного истории. Позже университет. Заграница. Но там вас выперли за разгул и гулянки. И вдруг — бах! Пневматика. Химия. Медицина, которая ставит на ноги безнадежных. Ничего не забыл? Ах, да — чудеса. По другому это не назвать. Разве что — колдовство. Но к вашему счастью, я в него не верю.

Сердце екнуло. Что он знает? Что подозревает?

— Не понимаю вопроса, — попытался я увильнуть.

— Понимаете, — твердо отрезал он, останавливаясь прямо передо мной. — Прекрасно понимаете. Позвольте сформулировать иначе. Как человек, проживший двадцать с небольшим лет в праздности и разгуле, внезапно обретает знания, которых нет даже у лучших европейских инженеров? Как он знает о химии то, чего не знают профессора Сорбонны? (*мы прекрасно знаем, что с 1791 до 1808 Сорбонна была закрыта, но т. к. это альтернативная история — такой факт имел место быть). Как он применяет медицинские методы, о которых лондонские хирурги только мечтают?

Он сделал паузу, давая словам осесть, остановился сбоку от меня, чуть позади, так что я не мог видеть его лица, не поворачивая головы.

— Либо вы — гений, равного которому не видел мир со времен Леонардо. Либо… ваши знания имеют иной источник. Необъяснимый источник.

Я молчал. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Что говорить? Что скрывать? Насколько он информирован?

— Я изучал, — медленно произнес я. — Книги. Трактаты. Беседы с учеными.

— Какие книги, Егор Андреевич? — голос стал чуть насмешливым, он остановился прямо передо мной, но я все равно не мог разглядеть его глаз. — Назовите хотя бы одну. Трактат по пьезоэлектричеству? Учебник по применению эфирного наркоза? Чертежи пневматических двигателей?

Он наклонился вперед, и я снова увидел блеск его глаз в полумраке.

— Таких книг не существует. Но вы действуете так, словно они у вас перед глазами. Словно вы читаете их прямо сейчас, применяя знания, которых быть не может.

Молчание повисло тяжелое, давящее. Я чувствовал, как по спине течет пот, несмотря на холод.

— Я не волшебник, — сказал я наконец. — И не провидец. Просто наблюдательный человек. Экспериментатор.

— Наблюдательный, — эхом повторил он, вернувшись к столу. — Экспериментатор. Который вдруг, после пьяной драки и ссылки в деревню, превращается в технического гения. Удобное совпадение, не правда ли?

Он сел обратно, достал из кармана небольшую записную книжку, полистал.

— Знаете, Егор Андреевич, я много лет занимаюсь… назовем это сбором информации. Изучаю людей. Их мотивы. Их возможности. И я научился распознавать аномалии. Вы — аномалия. Слишком яркая, чтобы ее игнорировать.

Он остановился сбоку от меня, чуть позади, так что я не мог видеть его лица, не поворачивая головы.

— Позвольте я изложу факты, которые мне известны. Факт первый: до весны 1807 года Егор Воронцов — разгульный дворянчик, промотавший состояние и здоровье на кутежах и дуэлях. Ни малейших признаков гениальности.

Он перевернул страницу.

— Факт второй: весна 1807-го. Очередная пьяная драка. Ссылка в деревню Уваровка. И вдруг — преображение. За несколько месяцев он превращает нищую деревню в образцовое хозяйство. Строит теплицы, мельницы, внедряет новые культуры.

Еще страница.

— Факт третий: лето-осень 1807-го. Первые технические новшества. Стеклоделие. Производство древесного угля и поташа. Улучшенные методы обработки металла. Спасение английского врача, которому он демонстрирует методы, неизвестные даже в Лондоне.

Он поднял глаза от книжки.

— Факт четвертый: зима 1807–1808. Механические лампы. Пьезоэлектрические замки. Эфирный наркоз. Операции, которые считались невозможными. И всё это — с легкостью, словно он десятилетиями изучал эти области.

Закрыл блокнот.

— Либо произошло чудо. Либо… Егор Воронцов 1807 года — это не тот же человек, что Егор Воронцов 1806-го. Личность изменилась. Знания появились. Словно кто-то… заменил одного человека другим. Или в него вселился дьявол.

Мороз по коже. Он слишком близко. Слишком, черт возьми, близко к правде.

— Вы говорите ерунду, — попытался я отбиться. — Люди меняются. Я просто… остепенился. Взялся за ум.

— Взялись за ум, — повторил он, вернувшись к столу и взяв со столешницы какой-то предмет. — И вдруг обнаружил в себе знания, которых не имел. Интересное преобразование.

Металлический блеск. Я прищурился. Это был замок от моего штуцера. Пьезоэлектрический модуль.

— А это? — он поднял замок так, чтобы свет свечи отразился в кристалле, наклонился, заглядывая мне в лицо. — Тоже Герон? Или Архимед баловался кристаллами, высекающими молнии?

Сердце пропустило удар. Откуда у него замок? Это новейшая разработка, секретная. Доступ только у мастеров и военных. Значит, у него длинные руки. Очень длинные.

Я увидел его глаза — темные, пронзительные, умные.

— Егор Андреевич, я не ваш враг. Возможно, даже наоборот. Но мне нужна правда. Хотя бы часть правды. Откуда знания? Как вы делаете то, что делаете?

Я молчал, стискивая зубы.

— Это… случайность, — быстро сказал я. — Ювелир. Один тульский ювелир заметил, что некоторые камни при ударе дают искру. Мы просто… попробовали использовать это вместо кремня. Кремень крошится, дает осечки. А этот камень — нет.

— Имя ювелира? — резко спросил он.

— Григорий Семенович, — назвал я реальное имя, зная, что старик ничего не скажет, кроме правды: что он шлифовал камни по моему заказу. — Он старый мастер. Он не знает физики, он просто знает камни.

Незнакомец снова сел. Постучал пальцами по столу, выпрямился.

— Вы очень гладко стелите, Воронцов. Слишком гладко. Случайности, адаптации, старые книги… Вы хотите, чтобы я поверил, что один недоучившийся дворянин в глухой деревне совершил за год больше открытий, чем вся Академия наук за полвека?

— Хорошо, — вздохнул он. — Попробуем иначе. Ваши изобретения. Лампы без огня. Оружие, стреляющее в любую погоду. Наркоз, позволяющий резать живую плоть без боли. Откуда эти идеи?

— Из головы, — буркнул я. — Я думаю. Размышляю. Комбинирую известные принципы.

— Комбинируете, — он усмехнулся. — Какой скромный ответ. А скажите, Егор Андреевич, сколько еще таких «комбинаций» у вас в запасе? Что вы планируете создать дальше? Летающие машины? Самодвижущиеся экипажи? Оружие, способное уничтожить целую армию одним выстрелом?

Последняя фраза прозвучала почти мечтательно, но с холодком.

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал я, стараясь держать голос ровным.

— К тому, Егор Андреевич, что ваши знания — это сила. Огромная сила. Сила, способная изменить баланс в Европе. И тот, кто обладает этой силой… обладает будущим.

Он встал, достал из кармана небольшую записную книжку, полистал, потом посмотрел мне в глаза.

— Я представляю интересы определенных… кругов. Кругов, которые высоко ценят прогресс. Которые готовы щедро платить за знания. И я хочу понять — каков источник ваших знаний? Можно ли его… воспроизвести? Передать другим?

Я молчал, пытаясь понять, кто передо мной. Французский шпион? Английский? Или кто-то еще?

— Вы не ответили на мои вопросы, — заметил он спокойно.

— Потому что они безумны, — огрызнулся я. — Вы хотите, чтобы я признался в колдовстве? В том, что я продал душу дьяволу за чертежи?

— Не дьяволу, — мягко возразил он. — Но… откуда вы черпаете знания?

Я похолодел. Он подозревает. Очень близко.

— Что вы имеете в виду? — медленно спросил я.

— Я изучал философию, Егор Андреевич. Читал о неких силах… О возможностях… как бы правильно сказать… заглянуть во времени. Что если человек все же мог бы увидеть то, что будет?

Он говорил это совершенно серьезно, без тени насмешки.

— Это… фантазия, — прохрипел я. — Невозможно.

— Невозможно? — он склонил голову. — Год назад вы бы сказали, что невозможен свет без огня. Что невозможна операция без боли. Что невозможно оружие, стреляющее от удара молоточка по камню. А теперь всё это существует. Благодаря вам.

Пауза.

— Так что же еще «невозможно», Егор Андреевич?

Я сглотнул. Горло пересохло. Нужно было что-то сказать. Что-то, что отведет его от правды, но не вызовет подозрений.

— Даже если бы такое было возможно, — осторожно начал я, — даже если бы человек мог знать будущее… зачем ему рассказывать об этом? Зачем подвергать себя опасности?

— Вопрос на вопрос, — заметил он. — Типичная тактика уклонения. Но я ценю вашу осторожность. Она говорит о том, что вам есть что скрывать.

Он закрыл книжку, посмотрел на меня.

— Вы молчите, — констатировал он. — Разумно. Слова — серебро, молчание — золото. Но сейчас мне нужно ваше серебро, Егор Андреевич. Это не озарения. Это знание. Системное, глубокое знание. И я хочу понять — откуда оно?

Молчать было нельзя. Он ждет ответ. Что сказать, чтобы удовлетворить его любопытство, но не выдать всей правды?

— Я… читал много, — медленно начал я. — Трактаты по натуральной философии. Алхимические тексты. Работы древних греков, арабских ученых. Я комбинировал идеи. Экспериментировал.

— Какие конкретно тексты? — мгновенно спросил он. — Назовите авторов.

Я замялся. Не мог же я сказать «учебник физики за девятый класс» или «Википедия».

— Разные, — уклончиво ответил я. — Не помню всех названий.

— Не помните, — он усмехнулся. — Как удобно. А скажите, Егор Андреевич, вы знаете, что такое электричество?

— Да.

— Что такое магнетизм?

— Да.

— Атомы? Молекулы? Химические элементы?

Я кивнул, понимая, куда он клонит.

— Интересно, — он откинулся на спинку стула. — Потому что эти концепции еще не полностью сформулированы в современной науке. Теория атомов Дальтона только недавно опубликована. Электричество исследуется, но понимание его природы весьма туманно. А вы говорите о них так, словно это азбучные истины.

Проклятье. Я слишком много сказал.

— Я изучал передовые работы, — попытался я выкрутиться.

— Какие именно?

Молчание. Я понял — он загнал меня в угол. Каждый ответ ведет к новым вопросам, каждая уклончивость выдает ложь.

Идея начала формироваться. Медленно, но верно. Дать ему крошки. Намеки. Теории, которые звучат правдоподобно, но не содержат критичной информации. Предстать менее значимым, чем я есть. Не гением, а просто удачливым экспериментатором. Человеком, который случайно нашел несколько работающих решений, но не обладает системным знанием.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Спрашивайте. Но с условием. Вы не тронете мою семью.

— Разумное условие, — кивнул он. — Согласен. Если вы будете честны, ваша семья в безопасности.

Он слегка задумался.

— Итак. Источник ваших знаний. Откуда?

— Из… разных мест, — медленно начал я, тщательно подбирая слова. — Я действительно читал много. Трактаты, книги, заметки. Но не только это. Я… видел вещи. Во сне. Озарения. Образы.

— Видели? — он наклонился вперед. — Объясните.

— Иногда, когда я засыпаю, я вижу… картины. Механизмы. Как если бы кто-то показывал мне чертежи. Я просыпаюсь и пытаюсь воспроизвести то, что видел.

Ложь, наполовину правда. В какой-то степени так и было — я вспоминал знания из прошлой жизни, из другого мира.

— Сны, — повторил он задумчиво. — Интересно. И эти сны… они приходят регулярно?

— Нет. Иногда. Без системы.

— А вы можете вызывать их? Контролировать?

— Нет. Они приходят сами.

Он помолчал, обдумывая.

— И что вы видели в этих снах?

— Разное. Механизмы. Химические процессы. Медицинские процедуры. Не всегда понятно, не всегда полностью. Я беру то, что вижу, и пытаюсь адаптировать к реальности.

— Адаптировать, — он кивнул. — Значит, вы сами не понимаете полностью, как всё работает?

— Не всегда, — признал я. — Я знаю, что делать. Но не всегда знаю, почему это работает.

Это была правда. Я помнил технологии из будущего, но не всегда понимал физику и химию на уровне, достаточном для полного объяснения.

— Интересно, — он встал, начал ходить по комнате. — Значит, вы — не гений. Вы утверждаете, что вы — медиум. Проводник знаний, источник которых вам самому неизвестен.

— Можно и так сказать, — согласился я.

Он остановился, посмотрел на меня.

— А если эти сны прекратятся? Что тогда?

— Тогда я останусь с тем, что уже знаю. Ничего нового не будет.

— Значит, вы — ограниченный ресурс, — констатировал он. — Интересно.

Он вернулся за стол, сел.

— Хорошо. Допустим, я верю в ваши сны. Следующий вопрос: можете ли вы поделиться тем, что видели? Записать? Передать?

— Могу попытаться, — осторожно ответил я. — Но не всегда получается. Многое размыто, неполно.

— Попытаетесь, — твердо сказал он. — Вот что мы сделаем. Вы опишете мне всё, что помните из ваших «снов». Все механизмы, все процессы. В обмен я гарантирую вашу безопасность и безопасность вашей семьи.

— А если я откажусь?

— Тогда мои методы станут менее джентльменскими, — холодно ответил он. — Тогда мне придется применить методы, которые мне не нравятся. Но которые я использую, если необходимо.

Угроза повисла в воздухе, тяжелая, осязаемая.

— Пытки? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не сразу, — спокойно ответил он. — Сначала — давление. У вас есть семья, Егор Андреевич. Жена. Маленький сын. Вы их любите, я полагаю?

Ярость вспыхнула, горячая и слепая.

— Тронете их — убью, — прорычал я, дергая руками. Веревки впились в запястья, но я не чувствовал боли.

— Тише, тише, — он поднял руку успокаивающе. — Никто не говорит о насилии. Просто… напоминание. Что у вас есть слабости. Точки давления. И если вы не готовы сотрудничать добровольно, мы найдем способы убедить вас.

Я тяжело дышал, глядя на него с ненавистью.

— Но, — продолжил он, — я предпочитаю цивилизованные методы. Разумный разговор. Взаимовыгодное сотрудничество. Поэтому давайте попробуем еще раз.

Я молчал, взвешивая. Дать ему часть информации? Или упорствовать?

Решение пришло быстро. Дать часть. Безопасную часть. То, что уже широко известно или скоро станет известно. Удовлетворить его аппетит, но не выдать критичного.

— Хорошо, — согласился я. — Я опишу. Но мне нужны бумага, перо, чернила.

— Будет, — кивнул он. — Но сначала расскажите устно. Что вы видели из медицины?

Я начал рассказывать. Осторожно, дозированно. О принципах антисептики — мытье рук, чистые инструменты. О наркозе — общий принцип, без точных формул. О хирургических техниках — базовые вещи, которые Ричард и так уже знал или мог вывести сам.

Он слушал внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Я отвечал, стараясь быть полезным, но не слишком.

Потом он перешел к технике. Спросил о пневматических двигателях. Я объяснил принцип — сжатый воздух, поршень, шатун. Базовая механика, известная еще с античности.

О пьезоэлектрическом эффекте. Я сказал, что некоторые кристаллы генерируют заряд при сжатии. Кварц — один из них. Не объяснял глубже — молекулярную структуру, поляризацию. Просто факт.

Он записывал, кивал.

Час шел за часом. Я говорил, он слушал. Усталость навалилась тяжелым грузом, но я держался.

Наконец он отложил перо.

— Достаточно на сегодня, — сказал он. — Вы были… относительно откровенны. Я ценю это.

— Отпустите меня?

— Еще нет, — покачал он головой. — Мне нужно проверить то, что вы сказали. Убедиться, что это не ложь. Если всё подтвердится — возможно, мы сможем договориться.

Он встал, направился к двери, подошел к ней, постучал.

— Уведите его. В сарай. И не кормить пока. Голод, как вы сами заметили, прочищает мозги.

Дверь распахнулась. Степаныч и Сенька вошли, подхватили меня под руки.

— Постойте, — сказал незнакомец.

Они замерли.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и… старой бумагой.

— Подумайте вот о чем, Егор Андреевич. Если вы не будете сотрудничать со мной, мне придется искать другие рычаги. Ваша жена… она ведь молода? И ребенок совсем кроха? Будет жаль, если они пострадают из-за вашего упрямства.

Я дернулся, пытаясь вырваться, ударить его головой, плюнуть в лицо. Но руки держали крепко.

— Уведите, — равнодушно бросил он.

Меня выволокли из комнаты, снова накинув мешок на голову. Тьма вернулась. Но теперь в этой тьме была цель.

Я знал, что он не отступит. И я знал, что должен молчать. Потому что если я расскажу правду — о будущем, о том, кто я на самом деле — меня либо сожгут как еретика, либо запрут в клетку как подопытную крысу. А если совру неубедительно — он доберется до моей семьи.

Меня швырнули в сарай. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.

Я остался один в холодной темноте. Но теперь я знал врага. Он умен, осторожен и опасен. И он не русский, несмотря на безупречный язык.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Первый раунд пройден. Я дал им информацию, но не критичную. Выиграл время.

Но что дальше? Сколько я смогу тянуть?

Нужно было бежать. Любой ценой. Пока не поздно.

Глава 3

Дни слились в одну серую, липкую массу. Меня не били. Боль, по его словам, притупляет разум, а ему нужен был мой интеллект, острый и готовый к сотрудничеству. Или, по крайней мере, способный выдавать связные формулы.

Вместо кулаков Сеньки и Степаныча работали тишина, голод и неопределенность. Меня держали в том же сарае, но кормили раз в день — пустой похлебкой и черствым хлебом. Воды давали вдоволь, чтобы не умер от обезвоживания, но этого хватало лишь на то, чтобы поддерживать существование, не более.

Холод был постоянным спутником. По ночам я сворачивался калачиком на соломе, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Руки и ноги затекали, затем начинали гореть от восстанавливающегося кровообращения, когда я менял позу. Сон приходил урывками — то проваливался в тяжелое забытье, то просыпался от скрипа половиц за дверью или от собственной дрожи.

Допросы изменились. «Учитель» — так я мысленно окрестил своего похитителя за его манеру говорить — больше не требовал назвать книги или авторов. Он приходил, садился на принесенный для него стул (меня оставляли сидеть на охапке соломы), и начинал долгие, изматывающие беседы о природе вещей.

— Вы говорите, Егор Андреевич, что материя состоит из мельчайших частиц, — мягко произносил он, разглядывая свои ухоженные ногти. — Но как эти частицы держатся вместе? Что за сила их скрепляет? Если вы не можете объяснить природу этой силы, как вы можете утверждать, что знаете, как покрыть серебром другой металл?

Он пытался поймать меня на противоречиях. Пытался заставить меня почувствовать себя ничтожеством, самозванцем, который украл знания у богов и не знает, как ими пользоваться. Каждый вопрос был продуман, каждая пауза рассчитана на то, чтобы я оступился, выдал больше, чем следовало.

Я держался. Отвечал уклончиво, ссылался на «видения» и «интуицию». Повторял ту же историю о снах, о фрагментарных образах, которые приходят сами собой. Говорил, что не всегда понимаю механизмы того, что создаю, что просто следую образам, которые вижу в полудреме.

Но я видел, что он нервничает. Его спокойствие давало трещины.

Однажды, когда он выходил, я заметил, как дернулась его щека. Нервный тик под левым глазом. Едва заметный, но регулярный. Раз в несколько секунд веко вздрагивало, словно под кожей бился невидимый пульс. Он спешил. У него были сроки. И, судя по всему, он не был главным в этой цепочке. Кто-то давил на него сверху, требовал результатов.

Это давало мне слабую надежду. Если он спешит — значит, его терпение не бесконечно. Значит, он может допустить ошибку. Мне нужно было выждать, притвориться сломленным, дать ему почувствовать, что победа близка.

— Хорошо, — сказал я на третий день допросов, когда он в очередной раз спросил про химический состав пороха. — Я расскажу. Но мне нужны бумага и перо. Формулы на словах не передашь.

Он замер, глядя на меня с подозрением.

— Это не уловка?

— Какая уловка? — устало ответил я, опуская голову. — Вы считаете, что я с помощью пера и бумаги смогу сбежать? Не смешите меня. Вы победили. Я готов сотрудничать. Но я не могу держать все формулы в голове — их слишком много. Дайте мне бумагу, и я запишу всё, что помню.

Он долго смотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Завтра принесу бумагу. И, Егор Андреевич… не пытайтесь обмануть меня. Если хоть одна формула окажется неверной, наш разговор станет менее приятным.

Он вышел, оставив меня одного.

Я выдохнул. Первый этап сработал. Я дал ему то, что он хотел услышать — капитуляцию. Теперь он ослабит бдительность, поверит, что сломал меня.

Но мне нужно было больше. Мне нужна была возможность.

В тот вечер охрана сменилась. Степаныч, хмурый и молчаливый, куда-то исчез. Вместо него остался Сенька и еще один — молодой парень, которого звали Митькой.

Митька был другим. Если Сенька был тупым исполнителем, которому нравилось чувствовать власть, то Митька выглядел… потерянным. У него были глаза побитой собаки. Он часто вздыхал, курил дешевый табак, от которого першило в горле даже у меня, и смотрел на меня не как на врага, а как на диковинного зверя в клетке, которого ему жалко, но приказ есть приказ.

Я наблюдал за ним весь вечер. Он ежился, когда Сенька грубо шутил про то, что со мной сделают, если я не буду сотрудничать. Видно было, что парень не привык к такому. Не бандит, не наемник. Просто деревенский парень, который согласился на легкий заработок и теперь сидит по уши в дерьме, не понимая, как выбраться.

Я решил, что пора.

— Слышь, Мить, — тихо позвал я, когда Сенька вышел отлить.

Парень вздрогнул, обернулся. Он сидел на перевернутом ведре у двери, вертя в руках нож.

— Чего тебе? — буркнул он, но без злобы. В голосе слышалась скорее настороженность, чем агрессия.

— Дай воды. В горле пересохло.

Он помедлил, потом встал, зачерпнул ковшом воду из бочки и поднес к моим губам. Руки у меня были связаны спереди, но пить самому было неудобно.

Пока я пил, я внимательно смотрел на него. Одежда простая, крестьянская, но сапоги добротные, хоть и стоптанные. Видно, что не бедствует, но и не жирует. Лицо молодое, лет двадцати, с мягкими чертами. Не привык к насилию, этот парень.

— Спасибо, — сказал я, отдышавшись. — Слушай, Мить… А ты сам-то веришь в то, что этот ваш… главный говорит?

— В смысле? — он нахмурился, отходя назад, но не слишком далеко. Любопытство победило осторожность.

— Ну, что я колдун. Что я опасен.

Митька сплюнул на земляной пол.

— Да брешут они все. Какой ты колдун? Обычный барин. Только умный больно. А умных у нас не любят.

— Не любят, — согласился я, делая паузу. — А знаешь, почему он меня здесь держит? Не потому что я умный. А потому что он хочет мои знания продать. И не здесь, в России. А там, за границей.

Митька замер, глядя на меня расширившимися глазами.

— С чего ты взял?

— А ты послушай, как он говорит, — продолжал я тихо, заговорщически. — Акцент слышишь? Иноземец он. Или долго там жил. Ему плевать на Россию. Ему нужны чертежи, формулы. Он выжмет меня, как лимон, и выбросит. А вас… вас уберет как свидетелей.

— Типун тебе на язык! — испуганно прошептал Митька, оглядываясь на дверь. Рука его непроизвольно сжала рукоять ножа крепче.

— Думай, парень. Думай, — настаивал я, видя, что зерно сомнения упало в благодатную почву. — Зачем ему свидетели? Вы видели мое лицо. Вы знаете, где меня держат. Когда он получит то, что хочет, вы станете обузой. Степаныча уже нет, заметил? Куда он делся, как думаешь?

Митька побледнел. Он был молод, неопытен в таких делах. Ему обещали деньги, легкую работу. А теперь он ввязался в похищение дворянина, государственного человека, и начинал понимать, во что влип.

В этот момент дверь скрипнула, и вошел Сенька, застегивая штаны.

— Чего шепчетесь? — подозрительно спросил он, прищурившись.

— Воды просил, — буркнул Митька, возвращаясь на свое ведро. Голос дрожал едва заметно.

Сенька хмыкнул, подошел ко мне и пнул мою ногу носком сапога:

— Пей, пей. Скоро тебе не до воды будет.

— Это почему же? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце забилось чаще.

— Да слышал я, как «француз» с кем-то терся у крыльца, — Сенька осклабился, явно наслаждаясь моим беспокойством. — Говорит, надоело ему возиться. Завтра, говорит, приедут за тобой. Повезут дальше.

— Куда дальше? — сердце пропустило удар.

— А тебе не все равно? — хохотнул Сенька. — На запад. Далеко. Там, говорят, у них лаборатории получше наших сараев. Инструменты всякие…

Он сделал характерный жест, изображая пытку — медленно сжал кулаки, словно что-то выкручивая.

— Сенька, заткнись! — неожиданно резко оборвал его Митька. — Не пугай человека.

— Ишь ты, сердобольный выискался! — хохотнул Сенька, поворачиваясь к нему. — Ты, Митяй, смотри, а то сам вместо него поедешь.

Но шутка не зашла. Митька сидел мрачнее тучи, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев.

Я притих, обдумывая услышанное. Завтра. У меня есть только одна ночь. Если меня вывезут из России — всё кончено. Стану безымянным узником в какой-нибудь французской или немецкой крепости, работающим на чужую войну. А может, и просто исчезну, как только выжмут из меня все знания.

Ночью, когда Сенька захрапел, привалившись к стене, я снова позвал Митьку. Он не спал. Сидел, глядя на огонек лучины, задумчиво покусывая нижнюю губу.

— Мить, — прошептал я. — Сенька правду сказал? Про «француза»?

Парень помолчал, потом едва заметно кивнул.

— Слышал я, — прошептал он в ответ, оглядываясь на храпящего Сеньку. — Тот, главный, с кем-то по-немецки лопотал, или по-французски, хрен их разберет. Но слово «Европа» я понял. И про карету говорил. Завтра к вечеру.

Значит, времени почти не осталось. Если меня вывезут — пиши пропало.

— Мить, — я подался вперед, насколько позволяли веревки. Голос мой был тихим, но настойчивым. — Ты понимаешь, что это значит? Это измена. Государственная измена. Похищение дворянина, работающего на корону, и вывоз его за границу. Если вас поймают — каторга. Вечная. А если не поймают… «француз» вас здесь и положит, перед отъездом. Зачем ему свидетели? А потом придет Наполеон и поставит всю Россию на колени. Из-за тебя.

Митька сглотнул. Руки у него дрожали. Он прекрасно понимал логику моих слов — она была проста и страшна.

— А что я могу? — прошептал он с отчаянием, и в голосе его прорвалась настоящая паника. — Сенька — зверь. И у главного пистолеты. А я… я только с ножом.

— Тебе не надо с ними драться, — быстро зашептал я, чувствуя, что вот он, момент. — Мне нужно только одно. Ослабь веревки. Чуть-чуть. Чтобы я мог освободиться, когда начнется суматоха.

— Какая суматоха?

— Я устрою, — заверил я, глядя ему прямо в глаза. — Поверь мне. Я знаю, как сделать так, чтобы они забегали. Мне нужны только свободные руки.

Он колебался. Страх перед «французом» боролся со страхом перед будущим. Я видел эту борьбу на его лице — губы шевелились, брови то сдвигались, то разъезжались.

— Если я выберусь, — добавил я, играя последним козырем, — я замолвлю за тебя слово. Скажу, что ты помогал. Что тебя заставили. Тебя не тронут. Я даю слово дворянина. Слово Воронцова.

Это был мой козырь. В этом времени слово дворянина все еще что-то значило для простого люда.

Митька посмотрел на спящего Сеньку. Послушал его храп — ровный, глубокий. Потом снова на меня. Колебался еще секунд десять, которые показались мне вечностью. Наконец встал. Подошел неслышно, как тень.

— Только тихо, — одними губами произнес он.

Он кивнул, чтоб я протянул руки вперед. Я почувствовал, как холодное лезвие ножа коснулось веревок на запястьях. Не разрезал — это было бы слишком заметно при проверке, — а аккуратно поддел узел, ослабляя натяжение. Работал медленно, осторожно, стараясь не шуметь.

— Хватит? — едва слышно спросил он.

Я попробовал пошевелить руками. Веревки держались, но теперь я чувствовал, что могу вытянуть кисти, если приложить усилие. Зазор появился.

— Хватит, — прошептал я. — Спасибо, Мить. Ты делаешь правильное дело. А теперь иди на место. И, ради бога, не выдай себя.

Он вернулся на ведро, бледный как полотно. Сел, уставился на огонек лучины, но я видел, как дрожат его руки. Парень был напуган до смерти, но сделал выбор.

Утром пришел «француз». Он был одет в дорожный плащ, при шпаге и пистолетах, выглядел собранным и жестким. Нервный тик под глазом стал заметнее — веко дергалось почти постоянно.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — сухо произнес он, стряхивая капли дождя с плаща. За окном моросило. — Надеюсь, вы хорошо спали. Потому что день предстоит быть долгим.

— Куда мы едем? — спросил я, стараясь выглядеть покорным, опустив голову.

— В место, где вам будет удобнее работать, — ответил он, обходя меня кругом, словно оценивая товар. — Там у вас будет всё: лаборатория, помощники, материалы. И никаких отвлекающих факторов в виде семьи или патриотизма.

— Европа? — спросил я прямо, поднимая глаза.

Он остановился, слегка улыбнулся уголками губ — улыбка была холодной, как лезвие:

— Вы проницательны. Да. Наш заказчик находится там. И он очень ждет встречи с вами. Император не любит ждать, а вы заставили его проявить терпение.

Император. Бонапарт. Значит, я был прав с самого начала.

— А если я откажусь ехать?

— У вас нет выбора, — просто ответил он, доставая карманные часы и проверяя время. — Карета будет здесь через час. Собирайтесь с мыслями. Рекомендую использовать это время с пользой — подумайте, с чего начнете свою работу на новом месте.

Он повернулся к охранникам:

— Сенька, Митька. Подготовьте его. Чтобы никакой грязи. И проверьте путы. В дороге он должен быть смирным.

Дверь захлопнулась, отрезая меня от серого утра и надменного лица «француза». Щелкнул засов — сухой, окончательный звук, похожий на приговор. Час. У меня был ровно час, прежде чем карета превратится в тюремную камеру на колесах, увозящую меня в Европу.

Я остался сидеть на соломе, привалившись спиной к шершавой бревенчатой стене сарая. Сенька устроился у двери на перевернутом чурбаке, доставая из кармана кусок сала и хлеб. Митька, бледный и дерганый, ходил туда-сюда напротив двери, стараясь не смотреть в мою сторону.

Время пошло. Тик-так. Только часов не было — был лишь стук собственной крови в висках.

Я не стал тратить секунды на панику или самобичевание. Паника — враг. Она съедает разум, превращает человека в животное, которое мечется в клетке. Мне нужна была ясность. Холодная, безжалостная ясность инженера, решающего техническую задачу.

Задача: выбраться из запертого сарая, миновать охрану, скрыться в лесу и добраться до ближайшего населенного пункта, не будучи пойманным.

Исходные данные: я один, связан (хоть и слабо), без оружия, в незнакомой местности, против минимум троих вооруженных мужчин.

Ресурсы: ослабленные веревки на запястьях благодаря Митьке, всё, что есть в этом сарае, память о планировке двора, и отчаянное желание увидеть Машу и Сашку живыми.

Я закрыл глаза, переключая режим. Выключил «жертву», выключил «дворянина», выключил даже «мужа и отца». Остался только инженер, решающий задачу выживания.

Начал с веревок. Я вытянул руки вперед, нащупывая узел пальцами. Пенька была грубой, жесткой, впивалась в кожу. Но зазор был — тот самый, что дал мне Митька. Небольшой, но достаточный.

Я начал медленно выворачивать правую кисть, делая ладонь уже. Большой палец прижал к ладони, остальные пальцы вытянул — классический прием, которому меня когда-то учил Захар.

Тянул. Крутил. Кожа на запястье горела, ободранная грубой пенькой. Чувствовал, как лопаются мелкие сосуды, как течет кровь, делая хватку скользкой. Это было больно. Очень больно. Но боль — это всего лишь сигнал, который я заставил себя игнорировать.

Пока Сенька чавкал салом, я осторожно пошевелил руками, а сам оглядывал пространство. Стена. Бревна. Мох в щелях. Ниже — трухлявая древесина. А еще чуть дальше виднелся согнутый гвоздь.

Медленно, стараясь не шуршать соломой, я начал раскачивать этот кусок металла связанными руками. Вправо. Влево. Движения были микронными. Сенька продолжал жевать, отрезая куски сала ножом — этот звук маскировал тихий скрип металла о дерево.

Железка поддалась. Старый кованый гвоздь, сантиметров десять длиной, ржавый и кривой. Я вытянул его из трухлявого бревна. Зажал в ладони.

Первый инструмент есть.

Я просунул острие гвоздя в узел на запястьях. Это было чертовски неудобно — действовать на ощупь, вывернув кисти. Гвоздь скользил, царапал кожу. Но я нашел нужную петлю. Надавил. Рычаг. Простейшая физика.

Узел, уже ослабленный Митькой, подался. Петля расширилась.

Еще усилие. Я сжал пальцы левой руки, складывая ладонь лодочкой, стараясь сделать её максимально узкой. Потянул. Миллиметр. Еще миллиметр. Веревка чуть-чуть, совсем чуть-чуть ослабла.

Рывок — и правая рука свободна.

Глава 4

Облегчение было таким сильным, что пару секунд я просто сидел, не в силах пошевелиться. Но я тут же соединил руки обратно, держа так, словно они все еще связаны. Сенька мог посмотреть в любой момент.

Левая рука освободилась быстрее — теперь у меня были обе руки, и я просто развязал узел, работая пальцами.

— Слышь, Мить, — прочавкал Сенька. — Хватит мельтешить туда-сюда. Лучше глянь там небо не светлеет? А то мокнуть неохота, пока грузить будем.

Митька встрепенулся, сделал несколько шагов в сторону двора, выйдя из-под навеса, выглянул.

— Моросит, — буркнул он.

— Тьфу ты, погода собачья…

Момент истины приближался. Мне нужно было освободить ноги, но сделать это незаметно, сидя, было невозможно.

Пришлось импровизировать.

— Ох… — я громко застонал и повалился на бок, подтянув колени к груди, делая вид, что корчусь от боли в желудке. — Живот… скрутило…

— Чего там еще? — лениво спросил Сенька, не вставая.

— Воды… — прохрипел я. — Тошнит…

Сенька хохотнул:

— Потерпишь. В карете облюешься, барин.

Он не подошел. Отлично. Его лень — мой союзник.

Лежа на боку, спиной к Сеньке, я быстро, лихорадочными движениями заработал пальцами. Свободными руками я нащупал узел на лодыжках. Здесь Митька не помогал — затянуто было на совесть. Но теперь у меня были две руки и гвоздь.

Я вогнал гвоздь в узел, работая им как рычагом. Веревка ослабла. Я распутал её за несколько секунд, стараясь не шуметь.

Всё. Я свободен.

Теперь фаза два. Нейтрализация.

Я продолжал лежать, делая вид, что прихожу в себя после спазма. Мышцы звенели от напряжения, адреналин выжигал остатки страха. Я просчитывал траекторию.

До Сеньки — три шага. Он сидит низко. У него нож в руке — не большой, но острый. Если я брошусь, он может успеть встать или крикнуть.

Мне нужно было оружие посерьезнее гвоздя.

Я нащупал рукой в соломе под собой что-то твердое. Небольшой камень. Тяжелый, с острыми краями. Идеально.

Я сжал камень в правой руке, в левой оставил гвоздь.

— Митька, — позвал Сенька. — Дай флягу, в горле пересохло.

Митька, стоявший у двери, полез в карман. Сенька отвернулся от меня, протягивая руку к напарнику. Его голова повернулась в профиль. Шея открыта.

Сейчас.

Я вскочил. Не как человек, пролежавший три дня связанным, а как пружина, которую сжимали слишком долго. Три шага превратились в один прыжок. Резко толкаю дверь.

Сенька начал поворачивать голову, уловив движение боковым зрением. В его глазах мелькнуло удивление, но рефлексы были замедлены сытостью и самоуверенностью.

Я ударил.

Не плашмя, а ребром камня. Точно в висок, чуть выше уха. Вложил в удар весь вес тела, всю злость за эти дни.

Звук был глухим, хрустящим.

Сенька не вскрикнул. Он просто выключился, как задутая свеча. Тело обмякло и мешком повалилось с чурбака на землю. Нож выпал из руки, звякнув о камень.

Я тут же перевел взгляд на Митьку.

Парень застыл, прижав флягу к груди. Его глаза были круглыми от ужаса, рот открылся для крика.

— Тихо! — прошипел я, прижав палец к губам. В другой руке я все еще сжимал окровавленный камень. — Ни звука, Митя. Или ляжешь рядом.

Митька судорожно кивнул, захлопнув рот. Его трясло.

Я быстро наклонился к Сеньке. Жив? Пульс на шее бился, но слабо и неровно. Глубокий нокаут. Возможно, черепно-мозговая травма. Времени разбираться не было.

Я подхватил его нож. Теперь у меня было настоящее оружие.

— Веревки, — скомандовал я шепотом. — Быстро.

Митька, спотыкаясь, подошел и подал мне те самые путы, которыми я был связан.

— Ложись, — приказал я ему.

— Барин, не надо… — заскулил он. — Я же помог…

— Ложись, дурак! — я толкнул его на солому. — Если найдут тебя развязанным, «француз» поймет, что ты предатель. А так — я тебя вырубил. Ты жертва. Понял?

В его глазах мелькнуло понимание. Он послушно лег на живот, заложив руки за спину.

Я связывал его быстро, но не слишком туго.

— Кляп вставлять не буду, — шепнул я ему на ухо. — Но если пикнешь раньше времени — вернусь и прирежу. Понял?

— Понял, барин… Понял…

Я связал Сеньку тоже. На этот раз — на совесть, стянув руки и ноги. В рот ему затолкал кусок той самой промасленной тряпки.

Фаза три. Выход.

Двор. Небольшой, окруженный забором из кольев. Справа — главный дом, двухэтажный, с плотно закрытыми ставнями. Слева — конюшня. Прямо напротив — ворота, массивные, с засовом.

Посреди двора уже стояла карета. Лошадей запрягли — четверка мощных гнедых переступала копытами. Кучер возился с упряжью. У крыльца дома — двое в плащах. Один из них — «француз», я узнал его силуэт.

Дверь сарая выходила на двор, прямо напротив дома. Выйти через нее — значит, попасть под взгляды.

Я посмотрел вверх. Крыша была покрыта тесом, старым, местами прогнившим. Балки перекрытия — толстые бревна. Если я смогу пролезть на чердак, а оттуда — на крышу, то спущусь с обратной стороны, той, что смотрит на конюшню.

В углу сарая доски были прибиты не вплотную — торчали гвозди, можно было зацепиться. Я попробовал вес — доска держала. Прихватив с пола остатки веревки, я перекинул их через плечо. Далее, подтянулся, уперся ногами в другую доску. Полез вверх, используя каждый выступ, каждую щель.

Руки горели от напряжения. Мышцы, ослабленные днями без нормальной еды, протестовали, но я заставлял их работать.

Добрался до балки перекрытия. Подтянулся, перебросил ногу, залез на чердак.

Здесь было еще темнее. Пахло пылью, мышами и гнилым деревом. Я двигался осторожно, проверяя каждый шаг. Одна доска прогнулась под моим весом с треском — я быстро перенес вес на соседнюю.

Нашел место, где крыша соединялась со стеной конюшни. Щель была узкой, но достаточной. С этой стороны двор не просматривался из дома.

Взял веревку, привязал один конец к балке перекрытия. Узел морской, прочный. Другой конец спустил через щель наружу.

Теперь оставалось действовать.

Я выглянул в щель. Дождь усилился, превратившись в сплошную серую завесу. Это хорошо — видимость плохая, шум дождя заглушит звуки.

Я перехватил нож за рукоять, зажал его зубами. Схватился за веревку, начал спускаться.

Руки скользили, ладони горели от трения. Веревка покачивалась под моим весом. Я спускался быстро, но осторожно.

Ноги коснулись земли. Я отпустил веревку, вытащил нож изо рта. Огляделся.

Тихо. Пока тихо.

Я прижался к стене конюшни, двигаясь вдоль нее к углу. Оттуда был виден забор — метров десять по открытому пространству.

Шаги. Я замер.

Из-за угла конюшни вышел Митька с ведром в руках. Нет… Митька связан в сарае. Это кто-то другой, похожий силуэт…

Я напрягся, сжимая нож.

Но он прошел мимо, не глядя в мою сторону, скрылся в конюшне.

Я выдохнул. Побежал к забору. Нашел место, где доски держались слабее — одна висела на единственном гвозде. Дернул — доска поддалась, отошла в сторону. Щель. Узкая, но достаточная.

Протиснулся. Острые края царапали кожу, рвали одежду, но я не обращал внимания.

Оказался по другую сторону забора. Лес был в трех шагах. Темный, манящий, обещающий укрытие.

— Эй! — заорал кто-то позади меня. — Он бежит! Барин бежит!

Голос донесся со двора — кто-то обнаружил побег.

— Где?! — резкий крик. «Француз».

— Там! За конюшней! К лесу!

Хлопнула дверь. Грохот сапог.

Я рванул в лес, не оглядываясь. Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я бежал, пригибаясь, петляя между деревьями, вслепую, полагаясь на инстинкт.

Позади раздались крики. Выстрел. Пуля просвистела где-то справа, ударилась в дерево со звонким щелчком. Второй выстрел. Мимо.

Я бежал дальше, глубже в лес. Тьма сгущалась, и это было моим преимуществом. Они не знали леса. А я… я просто бежал. Бежал от них.

Крики стихали, оставаясь позади. Я не останавливался. Бежал, пока не начало жечь в боку, пока легкие не запросили пощады. Тогда замедлился до быстрого шага, прислушиваясь.

Тишина. Только мое дыхание, хриплое, и стук сердца.

Я прислонился к дереву, переводя дух. Руки тряслись — не от страха, а от выброса адреналина. Первая фаза выполнена. Я вырвался.

Но это только начало. Теперь нужно было выжить в лесу, найти дорогу, добраться до людей. До своих людей. Я прикрыл глаза казалось на секунду. Но когда их открыл — уже было темно. Вырубило, что ли?

Я посмотрел на небо сквозь ветви. Сколько же я бежал, что тучи рассеялись и над головой было звёздное небо. Нашел Полярную звезду — Там север. Слышал, как Сенька говори что-то о «На север от Тулы». Значит Тула южнее. Значит, мне на юг.

Я двинулся дальше, медленно, осторожно, экономя силы. Каждый шаг просчитывал, каждый звук анализировал. Инженер в моей голове не выключался — он строил маршрут, оценивал риски, искал решения.

Впереди была долгая ночь. И еще более долгий путь домой.

Лес поглотил меня целиком. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, превращая и без того слабый свет звезд в жалкие проблески, едва пробивающиеся сквозь ветви. Я бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кусты, которые хлестали по лицу и рвали одежду.

Тишина леса оказалась обманчивой, как затишье перед бурей. Я едва успел перевести дух, прислонившись к шершавому стволу старой ели, как звук нагнал меня.

Сначала это было похоже на далекий гул ветра в верхушках деревьев. Но ветер не кричит человеческими голосами.

— …левее бери! В овраг он пошел!

— Сюда! След свежий!

Крики раздавались откуда-то позади, эхом разносясь по ночному лесу, множась и искажаясь, создавая впечатление, что преследователей не десяток, а целая орда. Голоса накладывались друг на друга, отражались от стволов, путали направление.

— Туда! Он туда побежал!

— Разделяйтесь! Обойдите с той стороны!

— Свет! Давай факелы!

Вдалеке, сквозь чащу, мелькали оранжевые огоньки. Один. Два. Три. Факелы рассыпались цепью, прочесывая лес широким бреднем. Они шли грамотно — не толпой, а цепью, чтобы не дать мне проскользнуть между ними.

Темнота была моим союзником, но факелы съедали это преимущество. Они видели местность, я же продирался вслепую, полагаясь на инстинкт и случай.

Времени на раздумья не осталось. Мой короткий привал закончился, едва начавшись. Я оттолкнулся от дерева, чувствуя, как ноют мышцы, отвыкшие от нагрузки за дни сидения в сарае. Ноги были ватными, но страх — отличный стимулятор. Он впрыснул в кровь новую порцию адреналина, заставляя сердце работать как перегретый паровой двигатель.

Я свернул влево, туда, где лес казался гуще. Ветви сплелись настолько плотно, что пришлось буквально протискиваться между стволами. Колючий кустарник впился в руки, оставляя жгучие царапины. Одежда цеплялась, рвалась, но я не останавливался.

Это был не бег по стадиону и не утренняя пробежка в парке. Это была гонка с препятствиями в полной темноте. Лес, который днем мог показаться живописным, ночью превратился в полосу ловушек.

Нога провалилась в яму — старый лисий нор или просто углубление — и я рухнул, едва не врезавшись лицом в ствол. Боль пронзила лодыжку. Я зашипел сквозь зубы, сжимая челюсти, чтобы не закричать. Перекатился на бок, нащупал ногу. Растяжение? Или просто ушиб? Пошевелил ступней — двигалась, хоть и с болью. Не перелом. Повезло.

Голоса приблизились.

— Слышали? Вон там что-то ухнуло!

— Иди проверь!

Шаги. Треск веток. Свет факела заплясал между деревьев, становясь ярче.

Я прижался к земле, втискиваясь в небольшое углубление под корнями вывороченной березы. Земля была сырой, холодной, пахла гнилью и прошлогодней листвой. Я зарылся в опавшую хвою и листья, стараясь слиться с землей.

Факел приблизился. Я видел сквозь щель между корнями — коренастая фигура в тулупе, с дубиной в одной руке и факелом в другой. Лицо освещалось снизу, отбрасывая зловещие тени. Глаза бегали, всматриваясь в темноту.

— Тут никого, — крикнул он через плечо. — Может животина какая.

— Уверен?

— Да следов нету! — он повел факелом из стороны в сторону. Свет скользнул по моему укрытию, задержался на секунду. Я перестал дышать.

Мужик постоял еще мгновение, прислушиваясь. Потом сплюнул и повернул обратно.

— Идем дальше! Он не мог далеко уйти!

Шаги удалились. Свет факела растаял в темноте.

Я выждал еще несколько минут, потом осторожно выполз из укрытия. Весь был в грязи, листьях и хвое, но живой. Лодыжка ныла, но я мог наступать на ногу — значит, мог идти.

Дыхание сбилось, легкие горели от холодного воздуха. В боку закололо — острая, пульсирующая боль, напоминающая о том, что я не ел нормально несколько дней. Но останавливаться было нельзя.

— Вон он! — раздался крик где-то справа.

Заметили? Или просто пугают, гонят зверя на номера?

Я не стал проверять. Резко свернул влево, нырнув в густой подлесок. Колючие кусты малины или шиповника разодрали штанину и кожу на бедре, но я даже не поморщился. Боль сейчас была информацией, не более. Болит — значит, жив.

Сзади треснула ветка. Громко, сухо. Кто-то бежал наперерез.

Земля под ногами пошла под уклон. Овраг. Тот самый, о котором они кричали. Спускаться туда — значит, загнать себя в ловушку? Или наоборот, скрыться в низине, где туман гуще?

Инженер во мне быстро просчитывал варианты. На гребне я виден на фоне неба, если тучи разойдутся. Внизу — темнота и влага, скрывающая запах от собак, если они у них есть.

Я выбрал овраг.

Полетел вниз почти кубарем, скользя на мокрой глине, хватаясь свободной рукой за кусты и корни. Грязь забилась под ногти, холодная жижа пропитала одежду. Упал на дно, в ледяной ручей, но тут же вскочил.

— Ушел! Вниз ушел!

— Спускай пса!

Пса? Холодок пробежал по позвоночнику. Если у них есть собака, мои шансы резко падают. Вода — единственное спасение.

Я побежал по руслу ручья, стараясь ступать мягко, перекатом, как учил Захар. Хлюпанье воды казалось мне оглушительным, но шум погони наверху был громче. Они перекликались, матерились, ломились сквозь кустарник.

Вода заглушит шаги. Вода скроет след.

Я бежал по ручью минут десять, не чувствуя холода ледяной воды, заливающейся в сапоги. Ноги онемели, стали тяжелыми, как колоды. Потом выбрался на другой берег, там, где склоны были пологими, и снова углубился в чащу.

Факелы остались позади, превратившись в тусклые точки. Звуки погони стихли, поглощенные расстоянием и густотой леса.

Но я знал — они не остановились. Они просто потеряли след и теперь ищут его снова. «Француз» — профессионал. Он не бросит дело на полпути.

Я перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание. Сердце колотилось в горле, отдаваясь звоном в ушах. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым, как кисель.

Нужно было двигаться на юг. К Туле. К людям.

Я снова нашел Полярную звезду, мелькающую в разрывах облаков, сориентировался. Юг был там, где лес становился гуще и темнее.

Час сменялся часом. Ночь казалась бесконечной. Я шел, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Силы уходили по капле. Голод, о котором я забыл во время рывка, вернулся с новой силой, скручивая желудок спазмами. Жажда мучила не меньше — я пил из ручья, но этого было мало.

Лес менялся. Ельник сменился березняком, потом пошли дубы. Под ногами хрустели прошлогодние желуди и сухие ветки.

Я вышел на узкую тропинку. Едва заметная в темноте, но ощутимая под ногами — утрамбованная земля, почти без корней и камней. Пошел по ней, ускоряя шаг.

Тропа петляла, огибая деревья, спускалась в небольшую лощину. Я спускался осторожно, держась за стволы — склон был скользким от влаги.

Внизу журчал ручей. Узкий, не шире метра, но чистый. Я упал на колени, жадно зачерпывая воду ладонями. Холодная, вкусная, живительная. Пил, пока не заболел желудок от количества выпитого. Потом умыл лицо, смывая грязь и кровь.

Отдышавшись, я двинулся дальше, идя вдоль ручья. Вода текла на юг — значит, в правильном направлении. Может, выведет к реке, а река — к людям.

Крики погони стихли. Либо они отстали, либо я ушел достаточно далеко, что их не слышно. Я не обольщался — искать перестанут только с рассветом, когда поймут, что в темноте я могу уйти на километры в любую сторону.

Небо начало сереть. Медленно, неохотно ночь отступала, уступая место промозглому утру. Туман, плотный и белый, как молоко, поднимался от земли, окутывая стволы деревьев призрачным саваном.

Это было и хорошо, и плохо. Туман скрывал меня, но он же скрывал и опасность.

Тропа вывела меня к небольшой поляне. Здесь деревья расступились, открыв небо. Звезды сияли ярко, бесстрастно. Я сверился с Полярной звездой, кивнул сам себе — курс верный.

Посреди поляны возвышался огромный дуб, раскидистый, древний. Под его корнями было сухое укрытие — своеобразная ниша, куда можно было забраться и переждать.

Я подумал — остановиться? Передохнуть хотя бы час? Силы были на исходе. Голод, холод и усталость наваливались свинцовым грузом.

Нет. Останавливаться нельзя. С рассветом они начнут прочесывать лес с новыми силами, с собаками, если они все-таки были. Каждый метр, пройденный сейчас — это метр между мной и ими.

Я остановился, прислонившись к стволу дуба. Ноги дрожали мелкой дрожью. Нужно было передохнуть хоть пять минут.

В лесу стояла неестественная тишина. Птицы молчали. Ветер стих.

И в этой тишине я услышал это.

Не крик. Не топот. А тихий, осторожный хруст. Звук сапога, наступающего на сухую ветку, прикрытую мхом.

Звук был близко. Слишком близко. Прямо передо мной, метрах в двадцати, за пеленой тумана.

Я замер, перестав дышать. Слился с березой, стараясь стать невидимым. Сжал рукоять ножа так, что пальцы побелели.

Из тумана выплыла фигура.

Один из тех охранников. Не Сенька и не Митька. Но его я точно видел мельком во дворе — крепкий мужик в коротком тулупе, подпоясанном широким ремнем. В руках он держал охотничий тесак — длинный, тяжелый, похожий на мачете.

Вдруг он остановился и резко поднял голову.

Наши взгляды встретились.