Вороний Грааль

Глава 1. Последний спокойный день

–Ну и что дальше? – Магда даже не пыталась скрыть скуку. Более того, кажется, она делала всё для того, чтобы показать насколько ей скучно слушать утренний доклад, и как ей тоскливо от самого утра – хмарного и серого, распластавшегося за окном её покоев.

Она то вздыхала, не заботясь даже о том, чтобы закрыть лицо руками, то смотрела в окно, то шумно вздыхала, показывая, что этот доклад так длинен, что отнял, кажется, уже половину её жизни. Да и вид Магды оставлял желать лучшего – она не позаботилась даже о собственных волосах, и поднялась принимать доклад как была, с постели, хорошо хоть хватило совести на то, чтобы спрятать ночную рубашку под плащом. Впрочем, едва ли она сделала это из каких-то добродетельных побуждений, скорее всего это решение тоже было продиктовано собственным комфортом – наступали тёплые дни, и город Святого Престола переходил на банальную экономию, и уже не так жарко отапливал комнаты своих служителей.

–Далее, стражники допросили их. Оказались заблудшими туристами, – но на человека, который стоял перед Магдой, ни вид её, ни поведение не производили никакого впечатления. На него, казалось, вообще сложно было повлиять – он держал свой разум и свой образ жизни в строгости, и считал проявление злости или раздражения уделом простых людей, несвязанных службой Святому Городу. Касалась эта строгость не только гнева или раздражения, но и всяческого намёка на удовольствие. Несмотря на юные, полные жизни годы, этот человек отрёк от себя практически всё людское, всё желанное – говорили, что он даже не имеет подушки, довольствуется самыми малыми покоями, пренебрегает одеялами и прочее, прочее.

Магда его не понимала. Она всегда стремилась к комфорту, к заботе о себе, а этот?..

–Просто вы разные, – объяснял ей Бартоломью, – ты из людей, а Мартин, он…

–Из фанатиков! – Магда злилась и пыталась за весельем и смехом скрыть эту злость.

–Из лицемеров, – поправлял Бартоломью. – Господу наплевать на то, кладём ли мы масло в нашу кашу, добавляем ли в нашу вод мёд, укрываемся ли одеялом. Не в этом ведь служение, а в мотивах, в поступках наших. А Мартин – лицемер. Ему удобно прикидываться добродетельным и смотреть на нас свысока, ведь он на вечном посту, ведь он в вечной скромности и строгости. Но он занимается тем же шпионажем и теми же интригами, что ты или я. Да, во имя блага, но занимается ведь! Так что вся его строгость – это лишь прикрытие.

Но поведение Магды относительно утреннего приёма доклада от Мартина не имело отношения к словам Бартоломью. Она вела себя так не только с ним, она давно уже зарывалась, сначала понемногу, и вроде бы как от восторга внезапной, почти абсолютной вседозволенности и покровительства Бартоломью, но человек легко теряется в круговороте власти и не только Мартину – одному из прислужников Дознания, Магда демонстрировала свою тоску и насмешку…

–И что дальше? – Магда побарабанила пальцами по гладкой столешнице. Здесь у неё был порядок – ни бумаг, ни чернильных приборов, ни пятен от грубо поставленных на стол кубков с вином. Но Магда тут и не работала, только принимала доклады.

–Составили рапорт и отпустили, – Мартин пошарил в чёрной папке и подал Магде три листа. Краем глаза она увидела, что каждый из них подписан как «служебная записка», но не взяла. Мартин вроде бы и не заметил этого откровенного пренебрежения и положил листы на столешницу.

Она даже не глянула, спросила скучным голосом:

–Какие ещё происшествия имели место?

Вопрос и вправду был скучный. Рабочий день Дознания плавно перетекал в ночь. Если что-то случалось, то пробуждение было неминуемым и по тревоге, по настоящей тревоге поднялись бы все три Всадника Дознания, а так как Бартоломью был одним из них, то Магда уже бы тоже была бы в гуще действия.

Но рутина требует условностей.

–Никаких происшествий, только эти несчастные туристы, – подтвердил Мартин. – В служебных записках указано, что каждый из них здесь планирует пробыть не больше недели, если прикажете, за ними установят наблюдение…

Магда поморщилась – ещё чего! Драгоценные ресурсы на каких-то туристов? В Святом Городе их всегда было много – верующие сюда едут, чтобы снять с себя грехи и обрести смысл, туристы едут полюбоваться древними соборами и узкими улочками, а богачи едут сюда пожертвовать немалые суммы, которые официального не принимает Святой Город, но принимает Малое Казначейство, что вроде бы действует свободно и независимо, но всё это пустое – все понимают, что Городу нужно на что-то жить и на что-то отстаивать свою власть.

–Что я буду делать дальше и что прикажу – тебя не касается, – перебила Магда. Перебивать было необязательно, можно было просто промолчать или кивнуть, мол, да-да, конечно, можно и наблюдение. Но Магде очень хотелось напомнить Мартину, что он здесь ничего не решает, и из них двоих отдавать приказы и решать о дальнейшем может лишь она.

Мартин даже не вздрогнул, и даже тени обиды не легло в его чертах. Будь на его месте кто-то другой, он, быть может, и взбесился бы – какая-то Магда, служительница без рода и племени, непонятно откуда взявшаяся и на чём поднявшаяся, будет ему указывать? Но лицо Мартина осталось бесстрастным. Ничего он не ждал иного от неё, да и от него самого ничего, кроме этого бесстрастия и не ждали.

–Если это всё, можешь идти, – милостиво дозволила Магда.

Мартин коротко кивнул и твёрдыми шагами покинул её покои. Магда проводила его взглядом и вздохнула – в комнате было холодно. Да, здесь ещё топили, не позволяя ночному холоду охватить всё помещение, но тепло не могло согреть всего того пространства, что Магда захватила – в её покоях располагалась и удобная кровать, закрытая пологом, и широкий книжный шкаф, к которому Магда прикасалась редко, и платяной шкаф, щедро забитый вещами, и стол, за которым Магда и не работала, и пара кресел…

Такое помещение мог позволить себе не каждый, но Магда принадлежала к Дознанию, которое всегда жило чуть лучше и богаче Служителей Креста и не скрывало этого. Да и положение Магды в самом Дознании было близко к верхам – в самом деле, она была помощницей одного из трёх Всадников Дознания, а, как известно, Всадники подчиняются только Верховному, а выше его в Дознании нет никого. Это у Служителей – Володыка, потом настоятели, потом помощники настоятелей и все равны, и непонятно кто и кому принадлежит.

–Мы отличаемся дисциплиной. Служители могут позволить себе равенство и дискуссии, ведь их работа – это молитвы да обряды. А мы отвечаем за безопасность и порядок. У нас никаких дискуссий быть не может, – регулярно повторял Бартоломью. – У нас своё устройство и нам нужны приказы и строгость.

–Они просто смешны, – когда-то неосторожно заявила Магда, имея в виду Служителей.

За это она получила неделю дежурств и ежедневное напоминание:

–Мы все служим на благо Святого Города и Святого Престола! Поняла? Повтори!

И она повторяла.

Сейчас всё это было далеко и неважно. Прошло много времени, Магда стала другой. Хотя, если говорить откровенно, изменилась она и сути своей изменила ещё раньше, чем получила то наказание от своего покровителя.

Магда не была Магдой от рождения. И даже Магдаленой. Мать, умирая, нарекла её Марианной. Но это имя всегда кололось ей, она никогда на него не отзывалась, за что была регулярно бита настоятельницей приюта – для острастки и послушания.

Всё изменила встреча с Бартоломью. Тогда он не был Всадником, он был помощником, то есть занимал ту должность, какую имела сейчас сама Магда. Он прибыл на проверку в их приют, и случайно столкнулся с нею. Позже он и сам не смог себе ответить на то, что именно его тронуло в этой девчонке с большими печальными глазами.

Но они разговорились, и судьба Марианны сделала роковой поворот.

–Меня наказали, – просто объяснила девочка, когда Бартоломью заметил свежие красные полосы на её руках.

–За что? – голос его странно дрогнул, тогда он ещё не привык к жестокости, которая неизменно сопровождала добродетель, став её тенью.

–А мне моё имя не нравится, – ответила Марианна. – Колючее оно. Чужое.

–Назовись иначе, – предложил Бартоломью.

И когда она переступила через три года порог уже его приёмного кабинета, он узнал её, но вместо приветствия спросил:

–Как сейчас твоё имя?

–Магда, – ответила она, благодарно склоняя голову перед его памятью.

К этому имени она привыкла. А вот к тому, что часы с городской площади бьют ужасно громко, возвещая утренний час, нет. Но бой часов ворвался в её мир, проломил все мысли, и Магда очнулась – служебные записки от стражников перед нею, время шесть утра, а она ни разу не собрана!

И началось метание. Форма, конечно, избавляла от необходимости искать каждое утро себе образ в платяном шкафу, но за формой ведь надо следить, а Магда всё ещё не могла привыкнуть к тому, что вечером, уже валясь с ног, надо оставить в специальной выемке у кровати грязные рубашки и бельё. Она нередко так и засыпала в наполовину рабочем виде. Теперь вот платила – чистые тёмные рубашки закончились, пришлось напялить менее грязную. Зато брюки были чистые – в кои-то веки!

Но ничего, это не страшно. Главное, чтобы плащ был в порядке, и эмблема Дознания – два серебряных меча на предплечье – видны, блестят и даже отпарены.

Кое-как удалось найти расчёску, провести ею по волосам, придавая им хоть какой-то живой вид. Благо, косметика была всегда на одном месте, и Магде удалось за рекордные для себя три минуты скрыть пудрой залежалый вид, затенить припухлость глаз краской, подвести губы и облить себя духами.

Но она всё равно уже опоздала. Бартоломью ждал её в рабочих покоя, удобно усевшись за столом. Его стол был завален пергаментами и письмами, ориентироваться в которых мог только он – ведь те были разложены по папкам и кучкам в строгом, одному ему известном порядке. Бумаги должны были бы производить на вошедших рабочее, деловое настроение, но Магде сам стол внушал страх – чёрная лакированная столешница, на которой можно было различить узоры, напоминала ей о том, что она ничто перед этим столом, только гостья, ведь её собственный стол проще и пустее.

Но она пыталась не показывать страха. Вошла к Бартоломью бодро, готовая, если тот спросит о причине опоздания, валить всё на Мартина, мол, это он, болтун и негодяй, меня задержал. Но Бартоломью не спросил её о причинах задержки, зато взгляд его – взгляд дознавателя, быстро оббежал её облик, явно отмечая несвежесть рубашки и кое-как сделанную причёску.

Сам Бартоломью в любое время дня и ночи, похоже, выглядел безукоризненно. Он никогда не позволял себе неопрятности и неаккуратности во внешнем виде.

–Мы работаем с людьми, – объяснял Бартоломью, – мы должны производить впечатление незыблемости нашей власти и нашего порядка. А это, прежде всего, внешний вид. Если мы будем походить на разбойников, к нам и отношение будет соответствующим.

Но у Бартоломью получалось хранить этот строгий вид, а у Магды нет. Ей не хватало сил на то, чтобы вернувшись к себе, умыться-то иной раз.

–Преодолевай, – наставлял Бартоломью, когда она жаловалась на усталость, – человек может всё, если это ему нужно.

–Тогда я не человек, – ворчала Магда.

Но сейчас он не сделал и о внешнем виде её замечания. Да, он увидел несоответствие так любимой ему дисциплине внешнего образа, но ничего не сказал.

«Припомнит!» – поняла Магда. Она знала, что Бартоломью всё подметит и в нужный момент или под плохое настроение вернёт ей всё, да ещё добавит. Но её это мало тревожило сейчас. Она так и не успела ознакомиться со служебными записками. Которые отдал ей Мартин, одно хорошо – она взяла их с собою.

–Доброе утро, – поприветствовал Бартоломью, – садись.

Магда села.

–Ну, как ночь прошла? – спросил Бартоломью. – Что нового?

–Сегодня дежурным был Мартин, – Магда взяла деловой тон, надеясь, что ещё, быть может, всё это утро и закончится спокойно. – Он прибыл ко мне, как и полагается, в половину шестого с докладом…

О том, что она ещё минут пять честно дрыхла под его стук в дверь, Магда умолчала.

–Так, – Бартоломью кивнул, – продолжай.

–Все коридоры были в спокойствии. Настоятель Джиованни, правда, колобродил до полуночи почти…

Магда хмыкнула. Джиованни – Служитель, был на высоком положении среди своих. Но это не давало ему никакого уважения, причём, как казалось Магде, даже от его же подопечных. Он был весь нескладный и нервный, часто путал имена и время, уходил в свои мысли и смешно подпрыгивал, если к нему кто-то подкрадывался. Вдобавок, его мучила бессонница, и встретить его, колобродствующего по коридорам, было обычным ночным делом.

Но Бартоломью её смешка не поддержал. Он вообще очень осторожно реагировал на подобные сообщения, да и насчёт Джиованни никогда не высказывался, лишь изредка позволял себе напоминать Магде:

–Это совсем не простое дело – стать настоятелем и подчиняться напрямую Володыке.

Историю о туристах, которых пригуляло ночным весельем к городским воротам, Бартоломью и вовсе воспринял со странной мрачностью. Магда не видела в этой истории ничего необычного, такое бывало и раньше – везде, где есть туристы, бывают каверзы самого разного рода. Эти хотя бы были тихи, если верить докладу Мартина.

Но Бартоломью вцепился в эту историю. С какой-то болезненной цепкостью он желал больше подробностей. Сколько их было, да как выглядели, да как себя вели, да пахло ли от них алкоголем?..

–Вот тут всё, – пробормотала Магда, протягивая служебные записки. Ещё полчаса назад она, не стыдясь присутствия Мартина, закатила глаза, показывая, как же это скучно, банально и не стоит внимания. Но сейчас эти записки, банальные и рутинные – оказались полезными. Бартоломью даже похвалил:

–Какая предусмотрительность!

И его похвалу Магда, не задумываясь, поставила себе в достижение, искренне забыв про Мартина. Ну а что? Она же взяла их с собой, а не сожгла в печи.

–Хорошо, – наконец и Бартоломью отстал от трёх несчастных листков с пустяковым происшествием. – Очень хорошо. Какие планы на сегодня?

Планов у Магды не было. В последнее время жизнь в Святом городе не радовала никакими происшествиями, и это означало, что нужно просто ждать катастрофы, а она всегда случается, а до тех пор пока быть бдительными. Иначе говоря – периодически справляться у дежурных что и как, да перехватывать мелкие поручения.

Скука среди скуки!

–Ладно, передышка тоже полезна, – Бартоломью кивнул, понимая её неопределённость. – Ты завтракала?

–Нет, – призналась Магда. Иногда она завтракала один на один с Бартоломью и это ей льстило. А иногда он усаживал её за стол с другими Всадниками, и она сидела там, вроде бы как равная им, чувствуя на себе завистливые взгляды других дознавателей.

И от этих взглядов тоже было приятно.

Но сегодня Бартоломью разрушил её надежды:

–Тогда поторопись, в столовой сегодня каша на молоке и масле, жареный хлеб и медовый чай.

Питание не могло быть равным. Дознавателям явно нужно было больше, чем Служителям, они и выезжали, и работали, и тратили много сил, но Город всегда старался их сравнять. Они ели в одно время, в одной столовой, только за разными столами и тарелки их были разными, да ещё дознавателям докидывали лишнего кусочка – рыбы или белой курицы, которая не полагалась Служителям.

Разумеется, тем, кто стоял выше, занимал пост Настоятеля или Всадника, полагалось больше, да и самому можно было питаться на узких улочках, так любимых туристами, но Магде был важен сам факт – Бартоломью не просто не завтракал с нею в своём кабинете сегодня, но и не пошёл с нею в столовую!

Это было как-то обидно – он давно не поступал так. Но Магда не позволила себе выдать какого-то недоумения или недовольства – она научилась демонстрировать смирение, когда это было нужно.

–Звучит очень вкусно, – улыбнулась она, – я могу идти?

–Можешь, – согласился Бартоломью и углубился в какие-то свои бумаги, показывая, что разговор окончен.

Магда выскользнула из его кабинета, разочарованная и недовольная. Всё было какое-то неправильное, нелепое в это утро!

–Магда! – Мартин, которого совершенно точно она сейчас не желала видеть, вышел из малого Зала Дознания, точно как по заказу каких-то высших, очень насмешливых сил.

–Ну что ещё? – она не хотела срывать на нём своё раздражение, но Мартин нарывался.

–Я хотел у вас спросить, мой доклад принят в полной мере? – Мартин приблизился к ней, сокращая расстояние до окончательного её раздражения.

–Твой? – она всё-таки поддалась людскому. – Твой доклад? Ты про ту унылую дребедень, которую вылил на меня, словно ведро помоев?

Если бы он обозлился, если бы он ответил едко, Магда, быть может, и унялась бы. Но лицо его осталось каменным и не выразило никакого удивления.

–Твой доклад? А с чего это ты, крыса канцелярская, решил, что ты можешь докладывать Всаднику? Ты докладываешь мне, а уж я решаю…

–Магда, уже с утра буянишь? – весёлый женский голос разорвал коридор.

Магда обернулась, осёкшись на полуслове. Она, конечно, и без того узнала голос – это была Лотара – тоже из числа дознавателей, тоже из бюрократических крыс, гораздо ниже Магды по рангу, но всё же единственная, кого Магда могла называть подругой.

–Ой-йо, кого я вижу! – Магда хмыкнула, – ты чего не в столовой?

–Хотела узнать насчёт тебя, да тебя уж в покоях не было. Ну я на голос твой и пришла! – Лотара улыбалась. Странное дело – она никогда не была особенно красива и не отличалась фигурой, да и черты имела самые простые, не породистые, чем выделялась из числа бюрократов Дознания, среди которых хватало родовитых…

Но её улыбка, её вечная жажда жизни делали её весёлой и освещали её лицо каким-то новым, ярким и магическим светом.

–Уйди, Мартин, – посоветовала она, махнув рукой своему соратнику. Тот не двинулся – ждал приказа Магды. У той при появлении приятельницы пропало желание скандалить и она вяло махнула рукой:

–Сгинь с глаз моих!

Вот только тогда Мартин коротко откланялся и исчез в коридоре.

–Он забавный! – хмыкнула Лотара, проследив за ним взглядом, – только не могу понять, чего ты так на него взъелась? Он ведь тебе служит.

Лотара тоже служила Магде, и, следовательно, подчинялась Бартоломью. Но Лотара была живой, подвижной, и, хотя род её деятельности составляли лишь перепись набело писем и переводы – она не чувствовала себя ущемлённой на фоне занимающейся конкретным дознанием Магды, и никогда не рвалась к ней, не завидовала, и пропасти залечь между ними из-за разницы положений, не позволяла. Обращаясь с Магдой легко и свободно, Лотара не скупилась на искренность. И не в первый раз она уже спрашивала – почему именно Мартина Магда так усердно ковыряет?

–Нарвался, – ответила Магда мрачно, – душит и душит своей правильностью, а сам?

–Каждый цепляется за то, что умеет, – не согласилась Лотара. – Он умеет быть постным и мрачным. Ну и пусть. Служитель-то он хороший, да?

В этом Лотара была права. Мартин перестраховался и догадался взять даже по самому незначительному происшествию служебные доклады от стражников. Это сыграло на пользу. И от этого также слова Лотары были неприятны Магде. Они словно попытались её укорить, а Магда не хотела быть укорённой.

–Это уже не твоё дело, – грубовато ответила Магда, не желая сдаваться вине. Она её не чувствовала – Мартин не вызывал у неё симпатии. Почему она должна была это скрывать?

Лотара печально взглянула на неё, и не смогла не отреагировать:

–Мне кажется, ты жестока к нему. Он был лучшим учеником при монастыре, и…

–Не лезь не в своё дело, – на этот раз голос Магды прозвучал холоднее, и от того он стал злее – этому трюка Магда научилась у Бартоломью, который не срывался на крик, всегда говорил спокойно и от этого его слова имели какой-то особенный вес.

Лотара поняла, замолчала, опустила голову, признавая поражение.

–Ты должна заниматься своими делами, – втолковывала Магда, уже остывая, – а не решать кто и с кем жесток и кто какой служитель.

С точки зрения принципов дисциплины Дознания Магда могла бы назвать себя правой, но правоты и триумфа в ней не было и на каплю.

Благо, Лотара была собой и подняла голову, кивнула, уже совсем прежняя, с улыбкой, которая хранила за собой чёрт знает сколько сказанных злых слов в её сторону.

И забытых, пережитых!

Магда бы так не смогла. Каждое слово, брошенное врагом в её сторону, было ей как крючком, который всё-таки давал иной раз о себе знать.

–Не верь словам врага, – напоминал Бартоломью и она даже соглашалась.

Но слова всего лишь слова! А крючья сидели в её душе и ныли, ржавея.

–Знаешь, я вот чего тебя искала, – сказала Лотара, убедившись, что гнев Магды уже не опасен, – каша, скажу тебе…фе. Я видела котёл – всё плавает в масле.

Магду передёрнуло. Она любила комфорт и пока что могла ему следовать.

–Хлеб и вовсе пересушен. Да и то, он уже остыл, наверное, – Лотара бросила взгляд за окном, но всё, что она могла увидеть – лишь краешек часовой башни, – словом, может это…в топку официальный завтрак?

–Чего предлагаешь? – поинтересовалась заинтригованная Магда. После того как Бартоломью не разделил с ней трапезы, она хотела себе найти утешение хотя бы во вкусном завтраке, а тут выходило что и этого не удастся.

–На улице Часовщиков открылась новая пекарня, – отрапортовала Лотара, – её содержит господин Сержо.

–Знаю, – улыбнулась Магда.

Лотара всплеснула руками. Только сейчас до неё дошло, что он сообщает новости города дознавательнице города, той самой, в чьи обязанности входит дисциплина и общее ведение всего содержимого улиц!

–Я дура, - признала Лотара, – прости меня, пожалуйста, я не подумала.

–Ничего, – успокоила Магда, – я не злюсь. Кстати, гражданин Сержо пока зарекомендовал себя весьма деятельным хозяином. Он только три недели в Городе, а уже добился открытие пекарни.

А если быть честнее, то уже и подал прошение в Дознание на обновление мостовой у этой пекарни. Разумеется, за свой счёт. Но об этом Магда не стала говорить, Бартоломью всегда напоминал:

–Часть информации всегда таи, ты не знаешь, для чего и когда она понадобится.

И она старалась следовать этому совету даже в мелочах.

–А он ещё хлюздил, что это, мол, долго! – Лотара совсем развеселилась.

Магда её веселья не поддержала – разумеется, дельцу непривычен безмятежный унылый уклад Святого Города со всеми его долгими заседаниями по каждому вопросу. Но что же – он жаловался? Это уже не очень хорошо. И этого Магда пока не знала – дознаватели не принесли к ней этой вести.

Пустяковой, конечно, но не из пустяков ли идёт недовольство, а за ним разговоры и сплетни, и мятежи?

–Ему ещё повезло, – Магда криво улыбнулась, – три недели – рекорд скорости для такого дела. Он же чужак!

–Ну да-да, – Лотара уже потеряла интерес к обсуждению его персоны, – но у него есть потрясающие пироги. Я тут попробовала…

«И когда успела?» – мимоходом подумала Магда, пытаясь вспомнить отправляли ли в последнее время Лотару на улицы. По её сведениям нет. Конечно, можно было бы уйти и самой, но Магда старалась походить на Бартоломью и подмечать всё.

–Его вишнёвые пирог – объеденье! Он добавляет в них немного тёртого яблока и ещё…– Лотара попыталась припомнить, но махнула рукой, – давай сбежим, а? Позавтракаем нормально?

Магда колебалась недолго. Планов не было. Если что-то случится – её найдут, без сомнений. Да и Бартоломью не разделил с нею завтрака – имеет она право на компенсацию?

–Ну соглашайся, – Лотара чуть ли не выплясывала перед нею от нетерпения, – а? Мы быстро. Ещё он делает домашнее вино – такое сладкое…

–Вино не должно быть сладким, – напомнила Магда, помня о том, что это было убеждением Бартоломью, а значит и её.

–Ну мы быстро, всё равно же ничего срочно, да? – Лотара знала обстановку, знала на что надавить. Да и утро было таким равнодушно-хмарным…

Магда кивнула, но остерегла:

–Только я плащ сменю, не надо эмблемой светить.

Знай Магда о том, как повернётся всё дальше, осталась бы в своих покоях. Но она не знала о том, что Бартоломью хватится её уже через пару часов, а она сама потеряет счёт времени, придавленная неправильным сладким, но неожиданно очень крепким вином.

Глава 2. Та свеча

–Ты хоть о чём-нибудь думаешь? Способна нести ответственность? – у Бартоломью голос был спокойным, но Магда прекрасно знала, что там за этим обманным спокойствием. Стремительно протрезвевшая, она попыталась, сразу, как скользнула тенью в эту тихую залу со свечами и тишиной, объяснить, что вообще-то ничего дурного не хотела, что только зашла в пекарню, что попробовала вино – да, с утра, но ведь она полагала что день будет рутинным и что никто её не хватится.

Магда хотела сказать, что потеряла счёт времени не нарочно, и что испуг стал ей карой, когда один из служителей Дознания набрёл на неё да сказал что, вообще-то, её ищут! И не кто-то, а сам.

Вот тут она протрезвела. Забыв о Лотаре, забыв обо всём, Магда рванула, спотыкаясь и путаясь в полах плаща к Бартоломью. В кабинете его не было, Всадник ушёл в Тихий Зал. Магда знала, что он любит подумать и побыть в одиночестве среди свечей и камня именно этого места, где никто не может его побеспокоить без крайней нужды, но сил терпеть до его возвращения не было.

Она просочилась тенью. Бартоломью стоял у свечей, и неровное пламя бросало страшные тени на его лицо. Конечно, он сразу понял, что Магда нарушила его покой, но не сразу повернулся, продляя муку.

«Я предала его, предала! О, Пресветлый, покарай меня!» – у Магды отчаяние копилось со страшной силой, поднимало бурю, ей хотелось пасть на колени, зарыдать, прося прощения, но не у Пресветлого, чей лик взирал с красивой, занимавшей добрую половину стены фрески, а у Бартоломью.

Но он нарушил тишину, снизошёл до неё, спросил тихо и обманчиво-спокойно:

–Ты хоть о чём-нибудь думаешь? Способна нести ответственность?

–Простите…– прошелестела Магда. Всё то, что повело её с Лотарой – лёгкая обида на Бартоломью за то, что он не пригласил её разделить завтрак, и утренний раздражающий доклад Мартина, и остро проклюнувшийся на языке вкус отвратительно-приторного вина, и рутина, которой она прикрыла своё самовольство – всё это показалось ей таким ничтожным и таким нелепым, что на большее Магду и не хватило.

Повиниться? Так она виновата и без лишнего плетения слов.

–Ты понимаешь, что поступила неразумно? Ты разочаровала меня, – Бартоломью резал её словами. Его тон был спокойным, его глаза же оставались ледяными и равнодушными – в его взгляде не было больше тепла, за которое когда-то Магда так привязалась к нему. Ничего не было – только это тихое, разъедающее спокойствие.

Если бы он только закричал! Если бы он только сказал ей, что она идиотка, что она достойна наказания – право, это было бы куда лучше и проще, и Магда приняла бы это с радостью. Всё было бы лучше, чем этот тихий, полный равнодушия голос.

–Я…я не…простите, – Магда и сама не знала, что сказать ей на это. Я не виновата? Я не подумала? Так ты дознаватель, ты помощница Всадника, одного из трёх, на котором держится власть Верховного, а значит – и всего Дознания, а значит, и добрая часть Святого Города!

Если не весь город.

У тебя нет права не думать!

Бартоломью смотрел на неё, но Магда даже не рисковала прикинуть о чём он думает. Она чувствовала, как пол, этот выложенный чудесной мозаикой пол, изображавший строгие узоры с плаща Пресветлого, качается под её ногами. Вино ли было в том виновато? Ужас перед Бартоломью или страх от потери его расположения? Её трясло, и напряжение продавило в защите брешь, слёзы, которые так долго кололи глаза, брызнули, Магда, стыдясь, закрыла лицо руками.

–Мне нужен каждый человек. В ближайшее время нам предстоит тяжёлая работа, и я хочу знать, что мне есть на кого положиться, – Бартоломью заметил её слёзы и заговорил мягче. Он добился нужного – вина, как он давно уже усвоил по опыту, самые лучшие оковы.

А вина Магды – это то, чего ей не хватало. Много власти ощутила она за собою в последнее время, так что даже к лучшему, что сейчас он довёл её до слёз – пусть помнит, крепко помнит своё место!

–Вы можете! Вы всегда можете на меня рассчитывать! – Магда задыхалась в попытке успокоить рыдания, но всё же произнесла то, чего от неё ждали и что ей самой было так приятно произнести.

Бартоломью оценивающе оглядел её. Что говорить – Магда входила в самые цветущие годы. Хорошее питание, положенное Дознанию, некоторая роскошь и даже служение её прихотям сделали из неё настоящую красавицу, и это нервировало Бартоломью, и заставляло ещё больше желать её слёз. Конечно, она ни за что не стала бы ему сопротивляться и, как он полагал не без основания, восприняла бы его внимание как настоящую честь, но Бартоломью знал этот мир чуть иначе и понимал, что Магда должна оставаться на своём месте и в своей сути, заточённая в служение и не приобретать никакого влияния.

Так что для себя Бартоломью давно решил не оценивать Магду как красоту или собственное желание – выигрыш от прислужницы Магды был на его взгляд куда больше, чем от нелепого любовного приключения слухи о котором неизменно поползли бы по Святому Городу, вредя его репутации.

Но мысли, подлые мысли, о которых Магда не подозревала и не хотела подозревать, приходили к нему.

–Подойди, – велел Бартоломью, прогоняя несвоевременное видение.

Магда не просто подошла, она практически подлетела к нему, хотя и не знала, что её ждёт.

–Дай руку, – распорядился он, и Магда, не сомневаясь и не задаваясь вопросами, опять покорилась, протягивая ему левую руку, не рабочую. И в этом движении тоже было его влияние, он сам, с первого дня вдалбливал:

–Твоя ценность в умении работать. Ты владеешь правой рукой лучше, чем левой. Значит, если тебе нужно что-то открывать, или приносить клятву на крови – всегда подавай левую руку. Если ты травмируешь её, это ничего, ты не потеряешь в работоспособности.

Она протянула левую.

Бартоломью взял одну из свеч, та нервно заплясала в его руках огоньком, но не потухла, и перехватил её руку повыше запястья.

–Мне нужны преданные мне люди, – сказал он, глядя ей в глаза. Свеча в его руке приближалась к её коже. Магда чувствовала жар, но не позволяла себе отвести взгляд, посмотреть на угрозу, на тепло, которое уже не грело, а приносило неудобство её коже.

Терпела! А может быть решила, что это очередная проверка на преданность от Бартоломью. Или наказание.

–Мне не нужны безответственные пьянчужки, которых нельзя найти в самый нужный момент, – продолжал Бартоломью. Свеча и ему жгла пальцы, но он неумолимо приближал её к запястью Магды. Запястье подрагивало в его руке, но Магда не пыталась освободиться, только губу закусила, боясь закричать, когда случиться неизбежное.

–Я же могу на тебя положиться? – спросил Бартоломью.

–Да-а, – прошелестела она тотчас. Даже не колебалась. Огонь уже был близок, лицо её шло красными пятнами, но она всё равно не дёрнулась.

Бартоломью рывком отшвырнул её руку и вернул резким движением свечу на место. Какое-то мгновение он всерьёз хотел обжечь её, наказать, но это желание прошло. Ничего, так ещё внушительнее, красноречивее!

Она шумно выдохнула, не веря, схватилась за своё запястье. Ожогов не было.

–В следующий раз пожалеешь, – предупредил Бартоломью, и у Магды не было ни единого основания, чтобы ему не поверить.

–Я не подведу! – горячо заверила Магда. Внутри неё колебалось нервное, изуродованное счастье. Счастье, которое не мог понять Бартоломью, ведь то, что для него выглядело угрозой, для Магды значило следующее: он не стал причинять мне боль, он простил меня!

–Не подведу, нет, не подведу, – шептала Магда, голос её ещё предавал, она не могла обрести силу. – Да я и сегодня…я же не собиралась. Это всё Лотара!

Лотара? Канцелярская крыса?

Бартоломью, конечно, мог сказать, что у Магды должна быть своя голова на плечах, и не надо всё скидывать на Лотару, которая всего лишь занимается бумагами и не имеет такой власти как Магда. Но сорвать раздражение было бы очень удобно…

–Лотара значит, – задумчиво повторил Бартоломью, – что ж, хорошо, я поговорю с нею. Ступай.

Магда заискивающе заглянула в его лицо, ища признаки прощения, но мысли Бартоломью скрылись за спокойствием, и оставалось только поклониться и поползти к себе – переживать происходящее и медленно-медленно выдыхать. О том, что будет с Лотарой, Магда и не подумала – по её мнению ничего страшного приятельницу не ждало.

В общую залу Дознания Магда вошла с триумфом. Конечно, она занимала весьма значительный пост, но только что на глазах половины Дознания она села в лужу и положение её пошатнулось. Ожидая её появления, народ перешёптывался, прикидывая о том, что будет с Магдой, и накажут ли её?

–Как по мне, – усмехался могучий воитель Морис, больше напоминавший скалу или медведя, чем служителя креста в отделении Дознания, – ничего страшного не произошло. Ну ведь ничего не случилось!

–Но зачем-то её искали, – напомнил Конрад. По натуре внешней он едва ли мог напомнить кому дознавателя – маленького роста, сутулый, с не самым острым зрением…

Но тот, кто подумал бы о нём пренебрежительно, удивился бы, увидев Конрада в действии, во время допроса какого-нибудь враждебного элемента. Там Конрад преображался, точно маска сходила с его доброго лица, и оставалось что-то звериное, хищное, и маленький рост, и сутулость казались неестественными, яростными проявлениями злой натуры.

Но кончался допрос и из комнаты выходил маленький хилый человечек.

–Доброго дня, – Магда вошла воскресшим чудом. С тихой улыбкой, довольная тем, что обошлось и она прощена, но всё ещё в нервности.

–Ох ты ж…– не выдержал Морис.

–Что-то не так? – поинтересовалась Магда.

Она знала причину такой реакции. Знала и то, что все из тех, кто сидел здесь за столами, да устраивался в креслах в свободные часы, недолюбливал её. В отличие от канцелярии Дознания, здесь были воины, каратели и дознаватели жёсткой масти и то, что она была в их рядах – не делало ей чести в глазах её же соратников. Но вслух ей никто этого никогда не высказывал, в работе относились все с подчёркнутым уважением, но Магда всё же оставалась как бы в стороне ото всех во время этих свободных минут и полусвободных, проходящих в общей зале Дознания.

–Вас искал Бартоломью, – напомнил Конрад и перемигнулся с остальными, мол, ну искал же. а?

–Искал, – согласилась Магда.

Играть в прятки смысла не было. И Конрад, и Морис, и притихший тут же Элрик – все они, как и другие дознаватели знали, что Бартоломью искал Магду и где её нашли. Значит, надо было прекращать сразу:

–Слушайте, я знаю, что вы хотите сказать, – заверила Магда, – да, виновата, да, сглупила. Но этого больше не повторится. Бартоломью знает меня.

–Выпей воды с мёдом, – посоветовал Конрад, прекращая нелепое объяснение. – Помогает от головы.

Магда кивнула, радуясь смене темы. Голова у неё и правда болела. Она устроилась за свободным куском стола и принялась проглядывать приготовленные для неё тут бумаги. Бумаги оказались интересными – они говорили о ядах, причём, о ядах, которые были пущены в действие за последнее десятилетие, и которые попали в поле зрения Дознания Святого Города.

–Попросили собрать, проанализировать, – объяснил Конрад, когда Магда пробежала глазами бумаги.

Магда кивнула – работа так работа! Яды так яды. В конце концов, отравления и впрямь случались в городе Святого Престола – когда враги убивали неугодных им служителей, когда и среди служителей случались грехи, а бывало и так, что сыщики из земель, где были представительства Святого Престола, просили о помощи. Словом, случаев собралось немало, и Магда всерьёз увлеклась чтением собранного материала.

Она уже и забыла обо всём произошедшем за утро, забыла о свече и о недовольстве Бартоломью – погружённая в чужие истории, Магда забыла о своей. Кое-что ей даже показалось важным – например, раздел ядов, которые вообще-то ядами не считались и действовали как болеутоялющее и успокаивающее средство. Но это если в малых дозах.

Магде даже было знакомо одно средство – беленка зелёнка – правда, ей оно было знакомо как болеутоляющее средство в виде бело-зелёной пасты. Приходилось, порою, использовать его и для себя, и для преступников, но то, что это яд Магда не знала. А оказалось – яд. Если применять его в виде порошка внутрь – самый настоящий яд, приводящий к мучительной агонии и смерти – всё действие до получаса.

Где-то между страницами отчётов и справок о содержании того или иного дела, где был применён яд, Магда задалась всё же вопросом: зачем это Бартоломью? Мысль была неприятная и странная, а самое главное – ответа на неё не было, так что Магда оставила её и снова вернулась к чтению.

Выходило так, что за последние десять лет Дознание сталкивалось с сорока двумя случаями использования ядов – и дошли до смертельного исхода всего тридцать – в других оказалась недостаточно сильная доза и недостаточно долгое использование. Что касается разновидностей, то их было целых две дюжины, причём половина из этих разновидностей нуждалась в подпитке, а не несла смерть сразу.

Такой цинизм поражал. Магда, которая сталкивалась с ядами всего пару-тройку раз за всё время, впечатлилась выдержке отравителей, находящихся, как правило, в числе самого близкого окружения.

«А как допрашивать начинаешь, так сразу сопли-слёзы!» – мрачный смешок отозвался в мыслях Магды ехидно и тихо, тоже боялся оторвать её от бумаг. Но от бумаг всё же пришлось оторваться, причём самым неожиданным образом – перед нею вдруг поставили две тарелки – одна с супом, другая с овощным рагу.

Магда медленно подняла глаза на наглеца. В душе она надеялась на то, что это Бартоломью, но это был всего лишь Мартин.

–Вы не были на ужине, – объяснил он свой поступок, – я подумал, что вы голодны.

Магда была голодна. С утра она, конечно, уже залила в себя несколько кубков со сладким вином и закусила крепким куском пирога, но с тех пор ничего кроме медовой воды не было у неё во рту. И всё же – сам поступок и носитель этого поступка возмутили её до глубины души, не говоря уже о том, что оторвали от чтения.

–Не знала, что ты умеешь думать, – проворчала Магда, но проворчала больше для порядка, чем из истинной злости – суп был ещё с парком и имел аппетитный солнечный вид – овощи, специи, золотистый бульон с кусочком мяса, тут и Мартина можно простить!

Тем более, он не отреагировал на её ворчание.

–Не знала что вечер, – заметила Магда, придвигая к себе тарелку и оглядывая общую залу. Тут было тихо, выходит, она просидела тут половину дня? Увлеклась…

–Вечер, – подтвердил Мартин и отошёл за соседнее место, чтобы не смущать её своим присутствием. Ему уже были подготовлены бумаги для переписывания набело и для перевода. Он начал проглядывать их.

–Много работы? – Магда не отцеплялась от добычи, которая всё ещё не реагировала на неё.

–Это неудивительно, учитывая обстоятельства, – спокойно отозвался Мартин.

–Это какие ещё обстоятельства? – вообще-то она хотела съехидничать, ткнуть в бездействие человека, у которого кроме работы не было жизни. О том, что это было и её бездействие, и рутина была совсем уж въевшейся и в неё, и у неё самой не было жизни кроме работы – Магда искренне забыла.

Но теперь у него, видите ли, обстоятельства! У него! А у неё?

Вопрос был искренним, Магда даже и не представила себе, что практически расписывается в собственном неведении, что допускает его. Будь на месте Мартина кто-то более ехидный, он бы сразу поинтересовался:

–Разве ты сама не догадываешься?

Но никого ехидного не было. Был всего лишь Мартин, который спокойно ответил:

–Верховный уже стар. Все Всадники понимают это и торопятся действовать. В том числе и Бартоломью.

Об этом Магда не думала. Верховный просто существовал для неё и ладно! Она и видела-то его редко, да и он, появляясь ненадолго, всё куда-то спешил и торопился. Но сейчас всё стало понемногу казаться другим – и внимание Бартоломью к утреннему происшествию, и его речь к ней о том, что ему нужны верные, ответственные люди…

Магду взяла досада: она должна была понять это сама! Ведь всё было очевидно, всё было на виду, на поверхности и совершенно открыто. А она? Какой позор. Нет, нет, хватит, надо собраться, надо взять себя в руки и перестать отвлекаться на непонятные вещи, надо полностью сосредоточиться на работе – в ней смысл.

Но Мартину ответ дать всё же надо.

–Это и без тебя понятно, – Магда наполнила свой тон снисхождением, – я думала, ты говоришь про что-то менее очевидное.

–Говорю как есть, – Мартин не смутился, только пожал плечами, от неё он не ждал ничего иного.

–Да? – усмехнулась Магда, – что-то много развелось в последнее время профессионалов в области не своих собачьих дел! И каждый вдруг мастер интриги.

Она сама сейчас не знала, зачем хочет задеть его, наверное, для того, чтобы убедиться что это возможно. Но Мартин не попался на её ловушку и ответил спокойно:

–Я полагал, у нас беседа.

–С тобой-то? – рассмеялась Магда. Нет, определённо этот человек вызывал у неё и раздражение, и смех. Беседа? С ним? У неё-то? Да где он и где она! Он – канцелярская крыса Дознания, она – помощница Всадника, его доверенное лицо!

Она ждала хоть тени на его лице, хоть обиды в глазах, хоть какой-то жизни! Ничего. Пустота. Мартин остался верен себе, и ничего не дрогнуло в нём, словно она о погоде высказалась, а не на его ничтожность намекнула.

Мартин поднялся, собрал бумаги в три ровных выверенных движения и направился к дверям. Но у дверей обернулся. Всё-таки он был человеком!

–Молитесь чаще, Магда, молитесь, и, быть может, Пресветлый ещё поверит в вас! – сказал он и, не успела Магда хоть как-то отреагировать на столь дерзкие слова, вышел прочь.

–Какого…– Магда поперхнулась словами, затем мотнула головой – ну что за унылый человек? Портит всё своим присутствием! Нет бы высказаться, поспорить, отстоять себя!

Аппетит пропал. Магда с ненавистью взглянула на суп, словно он был в чём-то виноват. Зараза, теперь ещё тарелки относить! Самой…

Всё Мартин, будь он неладен!

Но делать нечего – встала, взяла обе нетронутые тарелки, пошла прочь, пинком открыла дверь перед собой, спустилась в обезлюженную столовую, грохнула тарелки на приёмочный стол, пошла к зале.

Всё против неё в этот день! Определённо, дело просто в дне! Вот завтра всё будет иначе, совершенно не так. Всё будет лучше, проще, понятнее.

Знакомый силуэт заставил насторожиться. Лотара? Чего ж прячется за колонной?

–Лота? – позвала Магда. Коридор был пуст и не заметить в нём движение за колонной, не опознать силуэт, было непросто. – Лотара?

Она появилась, поняв, что обнаружена. Но вид её! Бледная, нервная, с дрожью в руках, с взлохмаченными волосами, точно не знали её волосы гребня уже давно и встали колтунами.

–Лота! – Магда выдохнула, – ты как-то…

–Я спешу, – прошелестела лота, пряча от подруги глаза. Она не походила на себя, никакого веселья в ней не осталось, была только удушливая тревожная бледность и нервность в движениях.

–Что случилось? – Магда не могла позволить подруге уйти вот так, в таком виде. Надо было вытащить из неё всю правду! – Лота, кто тебя обидел?

–Никто, – поспешно ответила она и по тону её, и по виду было очевидно любому дураку что она лжёт.

–Лотара! – Магда преградила ей дорогу, – говори немедленно! Что такое? Я же вижу!

Кто угодно бы видел. А тот, у кого не был бы замутнён надеждами и иллюзиями разум, вспомнил бы об обещании Бартоломью побеседовать с Лотарой, как с виновницей проступка Магды, да соотнёс бы это с внешним видом Лотары.

И понял бы!

Но Магда даже не задумалась об этом. Бартоломью был в её разуме отдельным существом и приписать ему какие-то прегрешения Магда не могла. Даже много позже, когда Магда и Бартоломью окажутся на разных сторонах и будут всерьёз обдумывать планы по ликвидации друг друга, магда всё ещё будет временами сомневаться в том, что это всё реально. Слишком велико было значение Бартоломью для неё.

Куда выше, чем значение Лотары.

–Всё в порядке, я спешу, – она снова неубедительно попыталась солгать, но у неё не получилось вывернуться. Всё-таки Магда была сильнее.

–Рассказывай, – велела Магда, встревоженная не на шутку. – Или я начну официальное дознание.

Это подействовало. Лотара поняла, что должна ответить, дать хоть какой-то ответ, и неважно что он не будет до конца правдив – вопреки тому, что у Лотары не было опыта в дознавательском деле, у неё был опыт жизненный и она поняла, что сказать правду – это совершенно точно обратить против себя Магду. А этого ей не хотелось.

–Просто меня наказали, – объяснила Лотара. Она не стала говорить как именно, надеялась, что и не придётся. – За нашу прогулку.

Магда даже рассмеялась от облегчения – она приняла слова Лотары за свой опыт общения с Бартоломью, в котором ничего не было страшного.

–Да не переживай ты так! – она принялась утешать приятельницу, – он не будет долго злиться. Он отходчивый.

–Кто? – цепенея, поинтересовалась Лотара. Она знала что Магда не ведает за ним многого, но всё-таки надеялась на то, что её утешат, скажут, раз пришлось открыть кусок правды, что всё пройдёт, заживёт, что он не прав.

А Магда утешала её в другом – не переживай, мол, он забудет. Он-то может и забудет, а Лотара?

–Бартоломью же! Я его много лет знаю. Он отходчивый. Быстро простит.

Лотаре захотелось поднять подол платья, показать порезанную отходчивым Бартоломью кожу, рассказать о его угрозах, о его словах…

Но она не сделала этого. Она смотрела на Магду, понимая, что та не поверит. Даже если увидит сейчас и услышит – не поверит! Он ведь отходчивый, Бартоломью-то.

–Тем более, – весело продолжала Магда, – мы сами виноваты. Но ты, конечно, больше. идея-то твоя.

«А где была твоя голова, Магда?» – печально подумалось Лотара. Нет, своей вины она не отрицала, знала, что заслуживает кары, но всё-таки возражала против той, что творил Бартоломью. И потом – на ней ли одной вина?

–Тебя наказали? – тихо спросила Лотара. Она уже догадывалась об ответе, но ей хотелось быть не одной в этом мрачном ужасе.

–Меня? – Магда даже удивилась вопросу. – Нет, говорю же, он отходчивый. Потребовал от меня ответственности, и я его не подведу.

–Не сомневаюсь, – Лотара не сдержала нервного смешка. – Не подходи ко мне больше никогда, Магда. Я тебя презираю. И прощаться не смей.

Магда поперхнулась словами. Они же подруги! Что случилось? Чуть позже Бартоломью ей, конечно, объяснит, что Лотара попыталась спихнуть вину на Магду за утреннюю прогулку, а он, конечно, ей не поверил, и Лотара затаила злость. И Магда поверит в этот откровенный бред, разом забыв, что не в характере Лотары такая подлость.

–Лота…– у Магды слов не находилось для возмущения или упрёка. – Лота!

–Я уезжаю. Сегодня же. Я больше не служу здесь, – Лота как рубанула словами, и пошла от Магды прочь, её чуть качнуло, да и походка её была нервная, неуклюжая, шаткая. Магда рванулась, было, за нею, чтобы остановить её, спросить, вырвать что-то нужное из её недосказанности, но остановилась.

Она что – гоняться должна за всякими канцелярскими крысами? Да-да, канцелярскими! Лотара ведь из них!

Не бывать этому.

–Да и пошла ты! – крикнула Магда вслед недавней подруге. – Бездарность канцелярская!

Крик дался легко, но на душе не полегчало. Лота даже не обернулась, а Магда пошла к себе в крайне злом расположении духа. Крик дался легко, а вот успокоение не далось совсем.

Глава 3. Я скажу тебе правду

Напряжение, конечно, висело в воздухе давно. Да, вокруг была рутина и не было никакого значимого происшествия, которое передавалось бы шёпотом в коридорах или звучало бы в открытых новостях на площади. Но это не значит, что в Святом Городе ничего не происходило, напротив, происходило и очень даже многое, и куда более значимое, чем можно было бы предположить. Вот только это были те события, которые всегда остаются в тени и о которых потом позже спорят историки – было или не было? ведь ничего не начинается просто так, не приходит из ниоткуда – ни мятеж, ни заговор, ни переворот, так где же эта начальная точка?

И в эти дни, рутинные для абсолютного большинства, единицы как раз и положили начало целой цепочке событий…

Впрочем, нет. Замыслы бродили давно, зрели, искали шансов и союзов, но действие началось только сейчас – в тихое, одинаковое утро, так похожее на утра другие. Вроде бы всё тот же доклад, и всё тот же завтрак. Магда только была поникшая, но она утратила подругу, и злилась на неё и скучала по ней, по Лотаре, исчезнувшей…

–И не нужны нам такие люди, – Бартоломью проявил чудеса сочувствия, и Магде сразу стало легче. Лотара ушла куда-то далеко из её мыслей и перестала значить. – Она ведь пыталась спихнуть всё на тебя. А я сказал, что я не верю в то, что прогуляться по городу и завалиться питьмогло быть твоей идеей. Резко сказал, признаю. Она и поняла, что лучше ей исчезнуть.

Что должна была подумать Магда, будучи в рядах Дознания? Во-первых, она должна была задаться вопросом о получении официальных бумаг по поводу отставки Лотары. Святой Город – это место бюрократии, именно поэтому даже в Дознании был подраздел Канцелярии, где и служила Лотара. Бумажка на бумажку, справка на протокол и протокол на справку – а тут отставка целого человека!

Во-вторых, выплата жалования. Казначейство выдавало жалование только три раза в месяц, а если в чрезвычайном случае, в который нужно было бы отнести Лотару, то в течение трёх дней. Иначе никак.

А тут выходит, что Лотара покинула Святой Город без жалования и должного оформления? Лихо собрав все вещи, накопленные за годы службы, в считанные часы? Не странно ли? Куда она побежала, забыв про всё? Или куда её погнали?

Так должен был подумать дознаватель и начать понемногу наводить мосты с Канцелярией, узнавая всё то, что очевидно скрывал Бартоломью.

Но Магда в его присутствии не была дознавателем. та часть её разума, отвечавшая за здравый смысл, куда-то исчезла, оставив благую, трепетную мысль: «он за меня заступился! Бартоломью за меня заступился! Он поверил в меня…»

И день её пошёл легче. Его не испортила ни пшеничная каша без масла, ни такой же постный пудинг, ни медовая вода, ни Мартин, который снова был убийственно почтителен и равнодушен, чем обычно и раздражал.

Но это для Магды всё пока было так. А вот Бартоломью готовился к сражению. На сегодня был назначен Великий Совет, сразу после завтрака и до самого обеда. Вообще Святой Город управлялся Двучастным Советом: Великим, то есть расширенным, в который входили не только представители Дознания и Служения с первыми помощниками, но и Казначей, и Глава Городской Стражи и даже три достойных представителя городских семей Города; и Ковэном – малым Советом, в котором уже не была хода ни Главе Стражи, ни представителям семей, а зачастую и помощникам представителей.

–Почему такая секретность? – спрашивала Магда в самом начале своего пути.

–У Святого Города много врагов, – объяснял Бартоломью терпеливо и спокойно, – не стоит лишним ушам знать о наших ближайших планах. Для нашей же общей безопасности не стоит.

Магда пожимала плечами – о врагах она не понимала. Знала, что они есть, ловила их иной раз, допрашивала, арестовывала, но это всё были мелкие враги – коррупционеры среди служителей, торговцы должностями, воры, мелкие сторонники тьмы и культы…

Это же всего лишь мелочи, пыль под ногами! Какие же это враги для Святого Города? Магда не понимала, но не спрашивала у Бартоломью лишнего, боясь показаться ему глупой.

Но враги, конечно, были не единственной причиной для тайны. Впрочем, об этом когда-нибудь позже. А сегодня был именно Великий Совет и уже была готова большая зала, затянутая по стенам и даже потолку строгими белыми покрывалами с золотым крестом и такими же строгими чёрными, но уже с мечом – Крест и Дознание. Защита и голос неба, защита и голос земли. Страха небесных врат и людских пороков.

Великие Акена, Геде и Кайрос – первые строители Святого Города – так и распределили власть: меч от земного, крест для небес. И пусть много прошло поколений от смерти первых строителей, порядок изменился совершенно незначительно, а в основе своей остался прежним, и строгость очерёдности чёрных и белых покрывал напоминала каждый раз об этом.

Понемногу занимали места. Бартоломью пришёл первым, но места своего не занял – это было непочтительно – сесть Всаднику прежде Верховного, да и Бартоломью едва ли смог сейчас бы сидеть спокойно, ему надо было собраться с мыслями, надо было проявить себя на глазах у всего Великого Совета, а для этого нужно было полностью владеть собой!

Зато появился Казначей, коротко приветствовал всех, сел за своё место, сцепив руки в замок. Он был в напряжении – в Святом Городе всегда было большое давление на казначейство, слишком многое приходилось отслеживать – не только подати и местные налоги, но и благотворительность, а также, и что было секретом для Великого Совета и открывалось лишь на заседании Ковэна – ту часть прибыли, которая вроде бы не относилась к Святому Городу.

Кощунством было бы открытое занятие торговлей или промыслами для тех, кто служит высшему благу, кресту и свету! Но если действовать через марионеток, через подставных лиц, то многие бы производства по миру удивились бы, узнав, что часть денег уходит тонким, но постоянным ручейком не куда-то, а в Святой Город!

Но тайна сковала Святой Город давно и надежно, и Казначей был как камень глух к переплетениям интриг вокруг себя. Что было ошибкой, так как именно сегодня Бартоломью собирался нанести удар именно по репутации этого человека. Недаром он вызнавал о нём столько месяцев, тайно вызнавал, через тени шпионов, что и не подозревали на кого и на что работают.

«Сиди, Юстас, сиди!» – думалось Бартоломью, когда он натыкался взглядом на казначея. И тот сидел – спокойный, незнающий ещё того, что вскоре будет.

После казначея пришёл и Глава Городской Стражи. Этого человека Бартоломью считал за идиота. Хорошего, исполнительного идиота, который очень покладист и покорен, но совершенно не способен думать!

Бартоломью преувеличенно громким шёпотом, чтобы слышали все вокруг и замечали, принялся выговаривать ему о неправильном поведении вверенной ему стражи в недавнем происшествии с заблудшими хмельными туристами, что приблудились к городским вратам в ночи.

–Вам, дорогой друг, следовало не просто взять объяснительные со стражников, но и арестовать до выяснения всех обстоятельств всю эту братию! – выговаривал Бартоломью. – Мы должны быть бдительны. Особенно теперь! Вы понимаете, почему именно теперь?

Глава Стражи не понимал, но предпочёл согласиться:

–Я приношу извинения. Такого больше не повториться. Конечно…мы на страже. Мы все…

«Идиота кусок!» – подумалось Бартоломью, но он сдержал в себе этот порыв и улыбнулся холодно, показывая, что доволен сложившимся разговором, но он всё же предпочёл бы, чтобы этого разговора не было.

Прибыл, наконец, Володыка, что удивительно – с обоими настоятелями – прямыми своими советниками и помощниками. Бартоломью приветствовал Володыку и сделал вид, что не заметил ни Габриэля, ни Симоны – не удостоил их кивком. Те переглянулись, но не стали возмущаться, скорее всего, решив про себя, что это Всадник Дознания, а значит, спросу с него всё равно немного!

Прибыли и трое представителей семейств. Бартоломью мог сказать о каждом кто и на чём сделал капитал, кого обидел, где солгал и где нарушил закон, но Святой Город решил, что это достойные семьи – родовитые, помогающие отстраивать Святой Город и проживающие в нём на постоянной основе, а значит – претензий к ним нет, а если их не было у города, стоило ли вылезать Бартоломью?

Он приветствовал их должным образом.

Последним своё место занял Верховный. Он появился с небольшим опозданием, вроде бы и извинялся, и просил у Володыки прощения за то, что заставил Служителей ждать его, дознавателя несчастного, но Бартоломью с трудом сдержал усмешку: Верховный появился с задержкой явно для того, чтобы привлечь к себе больше внимания.

Верховный, торопливо раскланявшись со всеми, занял своё место и Бартоломью, наконец, занял и своё. Началось заседание.

–Большое спасибо вам, друзья и братья, что вы не остаётесь равнодушными к Святому Городу и так горячо участвуете в его судьбе! – заговорил Володыка. Голос его, привычный к молитвам и воззваниям небесным, звучал раскатисто, но как-то умиротворяюще. Он был звучен и хорошо поставлен, как, впрочем, и полагается человеку публичному.

После недолго приветствия началась повестка дня. Первый вопрос задал, конечно, сам Володыка:

–Приближается праздник Святого Пламени. Какие будут предложения?

Праздник Святого Пламени – это не только месса, много туристов, прибывших поглазеть и оставить свои благотворительные взносы да помолиться, это ещё и много паломников, желающих приобщиться к свету, а ещё…это безопасность, как не увиливай!

–Я предлагаю как всегда – разделить, – сразу отреагировал Верховный. – Вы составляете план самого мероприятия, где начнётся празднование и где продолжится, кто примет участие, время мессы, а с нас план безопасности. Городская Стража?

–Да, – ответил Глава Городской Стражи, не поняв даже чего от него хотят.

Верховный пережил это даже не моргнув глазом.

–Словом, надо исходить из вашего празднества, – закончил он. – Скажете нам, когда и что хотите вы, а мы скажем, как мы подстроим это под планы.

–Как всегда – со святилища Пресветлого, потом в Дом Пророков, затем Городская Площадь… – из года в год ничего не менялось.

–Но паломники и туристы начнут прибывать заранее, – покачал головой Верховный. – Володыка, сколько высоких гостей вы ожидаете?

Принялись считать. Дело было самым обыкновенным и из раза в раз повторяющимся. Представители знатных фамилий, некоторые богатые торговцы и представители искусства из числа обретших имена, уже дали ответ. Кое-кто тянул, не говорил ни да, ни нет, и был в резерве. Но это что касается высоких гостей, которых следовало разместить и встретить, от которых зависели благотворительные взносы или росписи стен, или новые пьесы в честь святого Города на других сценах…

А ведь были ещё и простые, незнатные люди! Были любопытные и были паломники. Традиционно они не влезали в приготовленные для них десятки наспех возведённых гостевых домов и переоборудованные части соборов и размешались в предместьях Святого Города, толпились, но не отступали.

Обсуждение празднества было долгим. Уже давно пришло время обеда, но до конца не было решено о столь многом…

Угощения для гостей и паломников – это, конечно, на трёх семьях, недаром же они место в Совете занимают? Пусть и оправдывают. Само празднество, месса – на Служителях, ровно, как и подготовка помещений, уборка, выдача чистых сутан. А безопасность на Дознании и Страже, на которую ни у Бартоломью, ни, похоже, у Верховного, особой надежды не было.

–Мы обсудим на дополнительном совещании меры безопасности, – пообещал Верховный, – нельзя, чтобы праздник был испорчен вмешательством всяких...элементов. Пьяных и сумасшедших предлагаю взять на поручительство стражи. На нас общая безопасность, а также от мятежей, предательств и возможного проникновения культов.

Культы были давней бедой Святого Города. Во-первых, в Святой Город их – сторонников тьмы, которую они считали божественной, а также приверженцев разных, павших языческих богов, влекло схронами. Под Святым Город были подхемелья – архивы, библиотеки, склады с отнятым во время войн и процессов, гонений и низвержений артефактов – начиная от книг язычников, статуэток и заканчивая настоящими результатами всякой мерзости, как, например, было с культом Воронов – те наполнили целый кувшин жертвенной кровью несчастных людей, которых прежде похищали прямо на улицах и плотно запечатали этот кувшин. Так он, запечатанный и перекочевал в схроны Святого города под землю. И, по-хорошему, следовало давно уничтожить все эти завалы, растянувшиеся под всей системой города, а оставтиь лишь нужное, но кто бы этим занялся? Со времени основания прошли целые века и скоплено было слишком много чтобы хотя бы просто составить полный список всего, что там было.

Но некоторые культы помнили обиду. Это для Святого Города отнятое у врагов было всего лишь мусором или жалким трофеем, который надо куда-то сунуть в темноту, а для них – это были легенды. В прошлом году культ Серых попытался украсть Каинову Печать из хранилища. Проникли хитростью, прикинувшись паломниками, также, во время празднества, и даже спустились в хранилище, когда были, наконец, пойманы.

Бартоломью тогда был в бешенстве – он не верил, что никто из Святого Города не был причастен к этому преступлению, слишком быстро нашли преступники вход в хранилище!

Но всё разошлось кругами на воде. И не в числе первых была попытка Серых получить обратно своё. И не в числе последних – культы бродили озлобленные, и их следовало опасаться.

Во-вторых, некоторые культы желали мести. Так три года назад культ Чёрного Креста убил одного из настоятелей Служения, и пусть Магда арестовала убийцу в тот же день, жизни это ему не вернуло.

Словом, опасные близились дни, и требовалось задействовать все силы на то, чтобы не было ничего лишнего в толпе, которая, как известно, и безо всяких культов опасна! А ведь ещё были воры, сумасшедшие, пьянь в этих толпах!

И обо всём этом надо было позаботиться.

–Тогда к концу недели обсудим и подведём итоги, – согласился Володыка, – я прошу вас о содействии, всех вас.

Семьи загалдели сразу:

–Да мы же всегда! Да мы же с радостью!

Бартоломью с трудом сдержал смешок. Он знал, что они так рьяны не от веры и не от желания помочь, а от того, что благодаря дружбе со Святым Городом, и благодаря тому, что Дознание закрывает глаза на их дела, наворовали и заработали куда больше, чем потратят.

–Есть вопросы? – вопрос был рядовой и подразумевал один правильный ответ, но Бартоломью разрушил надежды всего Совета на вкусный обед:

–У меня есть ещё одно дело.

–Ты не заявлял, – заметил Верховный с подозрением. В отличие от всех присутствующих он точно знал, что такое Бартоломью, и не верил в то, что один из его трёх Всадников мог забыть о каком-то выступлении или докладе.

–Точно так, – не смутился Бартоломью, – поскольку дело крайне деликатное и требует мер. Но не требует шума.

–Ничего, мы выслушаем, – Володыка, как и всегда, попытался смягчить обстановку. От природной мягкости своей он так поступал, а не из расчёта, зато на эту мягкость и рассчитывал Бартоломью, понимая, что другие уже не воспротивятся.

–Благодарю, – Бартоломью поднялся. – Братья и друзья, то, что я сейчас скажу – дело совершенно секретное и должно остаться здесь, в этой зале. Я приношу извинения, Верховный, что не доложил прежде вам, но дело очень щепетильное и я полагаю верным, если все мы будем знать его суть.

–Да говори уже, – Верховный не скрывал раздражения, – ты нас не просто же так тут держишь!

–Среди нас есть человек, прямо сейчас и здесь, чья честность, к сожалению, к моему большому сожалению, уже не может быть безукоризненной. Несколько часов назад мне доставили бумаги, то есть я опираюсь не только на слухи и домыслы, но на доказательства…

Бартоломью потянул к себе чёрную папку, раскрыл её, стараясь не замечать и не усмехаться побелевшим лицам представителей трёх достойных семей, каждый из которых, разумеется, решил, что песенка спета.

–Именно поэтому я открываю дело в его присутствии, – продолжил Бартоломью. – Этот человек заслуживает знать, что его обвиняют и суть обвинений.

–А мы можем знать, что это за человек? – проворчал Верховный, пока другие переглядывались, храня молчание, а Володыка хмурился.

–Юстас, казначей Святого Города, я обвиняю тебя в воровстве, в краже золота, принадлежащего Святому Городу и в подделке отчётности!

Обвинение громыхнуло. Казначей, сидевший молча и спокойно, поперхнулся, не веря, что гром предназначался ему. В самом деле, как так? он – самый нужный человек Святого Города, с немого согласия и Ковэна, и Великого Совета работающий на некоторые махинации, и вдруг – обвинён?

Да может ли такое быть?

–Перед вами копии протоколов и счетов, показания, – Бартоломью чувствовал себя вольно, обрушиваясь на притихший зал, но не давая ему очнуться. Копии уже пошли по столу, запасливо приготовленные и на самого Юстаса.

–Это неправда! – Юстас вскочил, хладнокровие оставляло его, оцепенение спало, – вы сами знаете! Вы все прекрасно знаете, что все эти годы я служил Святому Городу!

–Или себе? – Бартоломью был безжалостен. – Ты служил себе, Юстас. Показания твоих же людей, которые устали от тебя терпеть угрозы…

–Я не угрожал! – Бартоломью прекрасно знал, что люди совершают одну и ту же ошибку – они начинают отрицать не то. И Юстас начал отрицать угрозы, а не сам факт хищений и мошенничества. Потому что – было!

Было, чего уж таить!

–Выкладки, которые вы видите…показания, которые взяты с удивлением и скорбью нас, дознавателей, – Бартоломью шёл вокруг стола, стараясь задержаться около каждого, увидеть, как советники читают его документы. Верховный даже на документы не взглянул.

–И как же это вскрылось? – спросил он. В отличие от остальных Верховный знал, что дела подобного рода не проходят за день.

–Ко мне пришёл один из казначейства, попросил аудиенции и, трясясь от страха, рассказал, что казначей Святого Города, наш брат Юстас…

–Я ему не угрожал! – Юстас хорошо считал деньги, подделывал подписи, но плохо владел собою в ситуации, которая была ему незнакома.

–Я хотел сказать, что пытался его подкупить, – Бартоломью изобразил удивление, – но, как видите…

–Это неправда. Володыка! – Юстас бросился на колени перед Служением. – вы же знаете! Я верой и правдой. Я всё для Святого Города!

–Заблудшее дитя! – Володыка искренне сожалел. – Не противься им, скажи всю правду и они разберутся.

–Оторвите вот этого от Володыки! – брезгливо приказал Верховный, но глаза он не сводил именно с Бартоломью – одного из своих своенравных всадников. – Доставьте его ко мне в кабинет. Одного!

Значит Бартоломью не приглашают. Но ему и не надо. Главное сделано – он показал себя.

–Габриэль, – Володыка расстроено наблюдал за тем, как Юстаса отрывают и волокут прочь Глава Городской Стражи и призванный охранять зал ещё один стражник, – полагаю, надо сообщить помощникам Юстаса, чтобы взяли…хотя бы временно его часть обязанностей на себя. Да?

Володыка обернулся на Совет, все закивали, особенно старались представители семей, радостные от того, что угроза миновала.

–Скажите им, что Юстас болен и лежит в лазарете, – подсказал Верховный через стол, обращаясь к молодому человеку, которого Володыка и назвал Габриэлем.

Бартоломью в первый раз видел Габриэля. Он знал, что у Володыки новый настоятель, что его зовут Габриэль, но не полагал, что он так молод. Едва ли старше Магды, и уже в настоятелях? Определённо, к этому человек стоило присмотреться!

Но это чуть позже, после заседания.

–Полагаю, вопросов больше нет. Извините, что задержал вас, – Володыка принялся прощаться, но сам остался в зале. Бартоломью тоже поднялся, оглянулся на Верховного, тот стоял, ожидая своей очереди, явно желая перекинуться словом с Володыкой. Заметив внимание Бартоломью, Верховный успокоил:

–Иди обедать! Ты молодец.

Пришлось уйти. Бартоломью слышал за спиной обрывки фраз об угощениях и о том, сколько дополнительных фонарей надо повесить на площади, чтобы не было ни одного тёмного угла, но не слышал и слова о Юстасе. Заболел так заболел! Официальная версия! На этом всё, хватит сплетен, а то ещё тень от них прольётся и не исчезнет.

–Какой старательный у вас всадник, мой друг! – Володыка не сдержал печальной улыбки, когда в зале Великого Совета остались только он и Верховный. Крест и Дознание. Две защиты, одна, бессмысленная без другой. Они оба были уже в годах, когда не было смысла доказывать свою власть или силу друг перед другом и можно было говорить без колкостей и лишнего ехидства, а с уважением, признавая друг друга.

–Слишком уж прыткий, – согласился Верховный. – Разумеется, всё это представление он затеял не просто так. Хотел показать свою удаль.

–Ну что ж, это похвально.

–Рьяно и невовремя.

–У молодых всегда невовремя.

Помолчали. Верховный, чувствуя вину, признал:

–Мне жаль Юстаса, я постараюсь смягчить дело. Мы все знали, что он виноват, но все потакали ему, позволяли…

Это было правдой. Позволить несколько грехов, списать, закрыть глаза – Юстас стоил того. Но после того, как его вина была объявлена? Нет, тут уже не отвертеться.

–Пусть вершится правосудие, – у Володыки один ответ, – на всё Пресветлая воля. Но этот ваш Всадник…друг мой, вы не думаете что он мог бы стать вам достойным преемником? Кажется, он умён и хитёр, и весьма предан Святому Городу!

Верховный вздохнул. Он и сам знал о том, что стар и пора, да, чтоб тьма взяла! – пора уходить. Ему уже намекали на это, он и сам знал.

–Я скажу тебе правду, – сказал Верховный, – Бартоломью умён, хитёр и коварен. Вы правы. Но он фанатик. Причём не просто фанатик, а фанатик, который прикрывается верой. Его интересует только власть, я знал это всегда, и я действительно прочил его одно время в свои преемники, но сейчас я сомневаюсь, и моё сомнение грызёт и меня. Друг мой, кажется, я выпестовал чудовище. Чудовище, что обхитрило всех. Меня тоже.

Верховный покачал головою. Он знал, что придётся кому-то открыть свои мысли.

–Тогда дай ему правду, но не надежду. Он будет верить в то, что он твой преемник. Выбери другого и объясни причину выбора Бартоломью. Он смирится, – Володыка, как всегда, верил в лучшее.

Верховный и сам собирался поговорить с Бартоломью о власти, но всё трусил. Он, старый человек, положивший жизнь на Дознание и риск собой, боялся своего же ученика!

–Исповедуйся, – тихо предложил Володыка.

–Поможет? – Верховный не удержался от ехидства.

–Душе поможет, и ум приведёт в порядок. А после решишь, как быть и кого оставить.

Идея была хорошей. Она давала отсрочку. Отсрочку от разговора – во всяком случае, так виделось Верховному. Он не знал, что Бартоломью уже в курсе его слов – Верховный и впрямь сильно постарел, иначе заметил бы, догадался, что не просто так молоденькая служительница трёт уже пять минут в приоткрытом коридоре одно и то же место, словно пятно там въелось.

Так что – Бартоломью уже всё знал и был взбешён словами своего наставника.

Глава 4. Первая смерть

Темнело рано, но Бартоломью, измученный своим же бешенством, с трудом дождался темноты. Разумеется, его пост позволял ему покинуть врата Святого Города без лишних вопросов, но по своему опыту Бартоломью прекрасно знал, что чем меньше людей знают о твоих передвижениях и видят тебя, тем лучше: человек – самый ненадёжный инструмент. Поэтому пришлось ждать, неся в себе это глубокое, едкое бешенство.

Да, он делал вид, что всё в порядке, принимал доклады, оставлял поручения, и даже выговорил дознавателю Морису за его неаккуратный вид:

–Мы работаем с людьми! Мы должны производить впечатление абсолюта, а ты? Взгляни на себя, свинья! Рубашка в пятнах, воротник помят, смотреть тошно!

Дознаватели, которым не посчастливилось присутствовать при этой сцене, судорожно начали поправлять свой вид и сами, не зная, на кого следующего обрушится Бартоломью. Магда, рубашка которой тоже не отличалась свежестью, невзначай шагнула за спину Мартина. Тот вздохнул, но ничего не стал ей говорить.

«Да кто он такой, чтобы мне указывать-то!» – хмыкнула про себя Магда, но тут же отвлеклась. Бартоломью был в её мыслях. А тот разошёлся и выговаривал Морису уже за причёску – растрёпанную, не собранную.

–Как солома! Ты про гребень слыхал? – Морис сжимался под этими замечаниями. Он был на голову, если не больше, выше Бартоломью и раза в два шире его в плечах, но Бартоломью в гневе – это всё-таки Бартоломью, без шуток – один из трёх Всадников Дознания, а при его молодом ещё возрасте это значит очень многое. Глупец, увидев как Морис сжимается под выговором Бартоломью, может быть и хмыкнул бы – такой бугай, а так напуган! Но в коридоре не было глупцов – во всяком случае, из породы тех, кто считал бы себя неприкосновенным.

Но день шёл своим чередом. Прошелестело только по коридорам: казначея Юстаса назвали больным сразу после Совета.

–Ну-ну, больным! – неосторожно заметил кто-то в Дознании, и тут налетела уже Магда.

Верная сторонница Бартоломью, она сегодня была не в духе, а может ей просто передавался настрой её обожаемого наставника? Но так или иначе, она, не примериваясь, пошла в наступление:

–Если тебе, идиота кусок, говорят, что Казначей нездоров, значит, так оно и есть! Кто ты такой, чтобы оспаривать слова Володыки и Верховного?

Несчастный, уже пожалев о том, что у него вообще вырвалось подобное замечание, отбивался как мог, но куда там…

Вдоволь выплеснув яда, Магда успокоилась и велела идти прочь. Несчастный побрёл, спотыкаясь и явно веруя в то, что его глупая дерзость дойдёт до Всадников. Но Магда уже о ней забыла. К тому же, дерзость была хоть и глупа, но всё-таки правдива – Магда знала, что казначея отправили в третью камеру, что в сокрытом коридоре. Более того, именно Магде передали пожелание Верховного: она должна допросить казначея.

Почему она? Магде бы задаться этим вопросом, но она просто согласилась, не подозревая, что Верховный приглядывается к Бартоломью с насмешкой и подозрением, и поскольку она служит Бартоломью…

Впрочем, Магда не задумалась. Передали – пошла.

Но это был всего лишь день, рабочий день. И Бартоломью делал вид, что это именно так, и не иначе, и ждал темноты. Наконец она пришла – темнота, сползла на Святой Город, погружая преданных слуг его в сон, кто, конечно, имел на сон право; поползла по улицам, выгоняя лишних гостей; вломилась в каждую комнату и залу…

Бартоломью ждал темноты, и когда совсем стемнело, поднялся решительно и спокойно. В темноте можно было не опасаться встречи, но он всегда выбирал лишнюю предосторожность, предпочитая быть в лишней тревоги, чем в глупости. Он уже переоделся – простые брюки, рубаха, камзол – ничего не выдаёт в нём служителя Дознания, и уж тем более – Всадника. Всё просто и скрыто. Горожанин, как есть горожанин! Ни одной нашивки, ни одного знака. Но этого, конечно, мало.

А вот плащ…такой же обезличенный, ни имеющий ни одной полосы, ни одной нашивки – просто чёрный плащ – идеальное укрытие для заговорщиков, любовников и преступников. И капюшон, чтобы не было видно лица. А дальше – просто! Оставить в комнате свечу – ничего, пусть горит, разобрать постель – вроде как он вышел ненадолго, оставить какую-нибудь книгу раскрытой – а что, он не может читать перед сном?

А самому тенью метнуться ко второму выходу, к тайному, скрытому, спуститься по отсырелому, узкому и тёмному коридору, но без шума, без свечи – здесь рядом покои, которые не стоит тревожить, свернуть, свернуть ещё – проход вниз, и ступени – каменные, гладкие, они очень опасны, но здесь уже светло от кухни, что через стену. Главное, спуститься осторожно.

И вот уже выход, а там – темнота и ночной озноб. Ночью и впрямь зазнобило, и Бартоломью плотнее закутался в плащ, оглянулся – его никто не заметил, даже стражники, скучавшие у ворот, не увидели его тени. Олухи! Приходи всяк кто хочет!

Но да ладно, он разберётся позже, а пока – в проулок, тенью держась к стене, незаметно и быстро, и ещё через проулок, и вниз по улице, благо, здесь уже не мостовая, и шаги утонут в темноте, и под мост, и снова…

Бартоломью выбрался через четверть часа за врата Святого Города. Тайные ходы оставили на его одежде сырость и запах плесени, всё-таки, в этих проходах никто не убирал и никто не поддерживал чистоты – упущение, конечно, но что делать? Он мог бы выбраться и раньше, срезав через площадь, но не стал рисковать и предпочёл обойти кругом – всё-таки, на площади стражники появлялись куда чаще, чем на улицах.

Но вот свобода. Предместье, лесок – по нему ходьбы полчаса. Благо – луна! Бартоломью шёл ровно, по хорошо известной ему дороге. Не доходя до места, он стал идти медленнее – не стоило появляться перед нечестивцами Чёрного Креста задохнувшимся от быстрой ходьбы.

–Старне! – его ход оборвали грубо и резко. Бартоломью знал, что так будет, но всё равно вздрогнул, когда перед ним появились двое, вышли прямо из-за густоты деревьев, облачённые в тёмно-красные. Столь знакомые одеяния. – Старне! Номре?

Бартоломью не знал их языка, но требование угадал – его призывали остановиться и назваться. Он покорился, снял с головы капюшон и ответил:

–Бартоломью, Всадник Дознания Города Святого Престола.

Двое переглянулись. Тот, что был ближе, сомневался и явно желал совета своего спутника:

–Ис а менти?

–Эи! – коротко ответил второй, и перешёл на общий: – добро пожаловать, Бартоломью. Вы должны нас извинить, ныне по лесам ходит довольно много врагов.

–Ничего, я всё понимаю, – заверил Бартоломью. Он смутно помнил второго спутника – они уже встречались, вернее всего, у Гасиона…

Его пригласили идти. Бартоломью покорился и вскоре его вывели на полянку – чистый лунный свет спадал водопадом на груду чёрных гладких камней – святилище. Бартоломью испытывал отвращение к таким святилищам, предпочитая истинные часовни и церкви, но демонстрировать отвращение было бы глупо, поэтому он просто склонил голову в приветственном жесте перед возвысившейся перед ним фигуре. Облачённая в такой же тёмно-красный плащ, с чёрным, как хорошо знал Бартоломью, крестом на спине…

–Принц Гасион! – Бартоломью хоть и склонил голову, а уже успел отметить, что на поляне, помимо принца Культа Чёрного Креста есть ещё около дюжины нечестивцев. Серьёзное прибавление! В прошлый раз их было всего около восьми.

–Неожиданно, но очень рад встрече, – у Гасиона был очень мелодичный, мягкий голос и крайне приятная, располагающая внешность. Глядя на его черты лица, на капризные пухловатые губы, на каштановые кудри, тонкое сложение всей фигуры, нельзя было и мысли допустить о том, что этот человек виновен во множественных человеческих жертвоприношениях и чёрных мессах.

Но Бартоломью хорошо знал принца Гасиона и был прекрасно знаком с его деятельностью и деятельностью Культа Чёрного Креста. Правда, за это пришлось платить – Гасион тоже знал, что из себя представляет Бартоломью.

–Не настолько приятно, как я понимаю, – Бартоломью не удержался от смешка. – Впрочем, если бы твои слова, принц, оказались бы правдивы, я был бы рад.

–Это ты не желаешь называть меня другом, – ответил Гасион, – а мы изначально всех считаем друзьями.

Бартоломью никак не мог этого понять. И Гасион, и весь известный ему состав Чёрного Креста утверждали одно: у нас нет врагов, у нас изначально все друзья и братья. И неважно, что за нашими спинами горы тел, замученные жизни, выпитые для ритуала.

Друзья и всё тут!

–Безопасностью озаботились, – заметил Бартоломью, чтобы уйти с непонятной ему темы.

–Ты об этом? – принц Гасион кивнул, – да, есть немного. Близится ваш праздник, мы тоже созываем братьев. Вдруг придётся отбиваться от вас?

И это тоже пришлось проглотить.

–Я шучу! – заверил Гасион и сам рассмеялся звонко и весело. В дни ваших празднеств идут и наши. Мы собираемся на молитвы в наше святилище. Впрочем, тебе, Бартоломью, это известно.

Конечно, ему это было известно, иначе он направился бы не сюда, а в их логово, а это совсем в другой стороне!

–Я не хотел мешать вашим…– назвать это «молитвой» было тяжело, но нужно. Бартоломью уже собрался с силами, но Гасион пришёл на помощь, вроде бы не замечая неловкости гостя:

–Приход друга – это не помеха, а напротив – лучший дар. Луна слышит нас. Уже слышит!

–Я, признаться, не надеялся, что всё будет так просто и мне так повезёт, – Бартоломью не заметил «друга», и перешёл к делу. Нечестивцы стояли близко, но на почтительном расстоянии, чтобы не слушать разговора. Но они были силой – одно неверное движение и Гасион мог бы убить Бартоломью или приказать его убить. Впрочем, Гасион был умён и осторожен, он предпочитал именно дружбу, а дружба, выкроенная по всем сторонам взаимными обязательствами, самая крепкая.

–И всё же? Какая срочность привела тебя, Бартоломью? – можно было переходить к делу.

Бартоломью вытащил из скрытого в рукаве кармана тонкий лист и протянул его принцу Гасиону. Тот взял лист с вежливой улыбкой, оглядел содержание…

–Много хочешь, – заметил принц Гасион без злобы.

–Могу и вернуть многим, – напомнил Бартоломью. – Ты же знаешь, Гасион, что я в долгу не буду.

–И чья же эта комната? – конечно, Гасион уже знал ответ, ему просто хотелось поглумиться над Бартоломью, заставить его сказать вслух, при Святой Луне, что он хочет от них – врагов Святого Города.

–Эта комната принадлежит Верховному, – Бартоломью ответил спокойно. Он знал, что так будет.

Среди нечестивцев Гасиона прошло движение.

–Лихо, – ответил принц, – очень лихо. И ты желаешь, чтобы мы проникли в его покои?

–Там тайный ход.

–И убили его?

Шелест ветра смешался с шелестом голосов. Гасион раздумывал – это была не просто хорошая цепь, это была крайне жирная услуга, за которую можно было бы и спросить многое, и взять потом не раз.

–Я считаю, что Верховный страдает. Страдает от жизни. Он уже болен и стар, и стал подозрителен. Сегодня арестовал казначея. За воровство.

–Мы слышали, – вежливо отозвался Гасион. – Это странно, признаю. Какой казначей не ворует? Все на это закрывают глаза, если казначей хороший.

–И я о том же! Но Верховный сделался подозрителен. До меня дошли сведения, что он и нас, своих Всадников начал подозревать тьма знает в чём!

Гасион улыбнулся, сложно было удержаться той мысли, что Бартоломью не в чем обвинять.

–Начал, конечно, с меня, но кто там ещё на очереди? Кто знает?

С двумя другими Всадниками Бартоломью работал не так уж и часто. Агнесс была по мнению Верховного «старой ведьмой», но зато справлялась со своей работой – держа Канцелярию Дознания в дисциплине, она тщательно следила за цензурой, за всем тем, что писали и что готовили для выступлений Служители низших рангов, как в Святом Городе, так и в уделах его. Работать с ней было здорово – она всё делала в срок и не спорила, но как же было неприятно терпеть её общество! Она всегда смотрела как-то стеклянно и будто бы не моргала, и её глаза казались прозрачными и какими-то выпученными. Узловатыми сучьями-пальцами она беспрестанно перебирала на своём поясе какие-то ключи, подвешенные монетки и подвески, а ещё постоянно теряла свои бесчисленные платки и шали – её часто било морозом. Словом, Бартоломью любил давать ей поручения, но не лично,а через кого-то.

Другое дело Рогир – он отвечал за взаимодействие Святого Города с миром, за приезд высочайших лиц, за бесконечное появление газетчиков и всегда был суетно-хлопотлив, но зато весел и полон жизни. Правда, он нарушал сроки без конца и края и не сдал, насколько знал Бартоломью, вовремя ни одного отчёта…

Но всё это не касалось Чёрного Креста.

–Нас твои мотивы мало заботят, – Гасион оставался вежлив и добродушен, но сколько лжи таилось в этом добродушии! – Нас волнует, что ты можешь нам предложить за это.

–Я слушаю, – Бартоломью знал, что вопрос всегда в цене. Он был готов на многое, потому что смотрел далеко в будущее, что ещё только формировалось, хоть и при активном его участии.

–Даже не знаю! – тот, кто знал Гасиона плохо или видел его вообще впервые, мог бы даже ему поверить, но Бартоломью не верил – он терпеливо ждал, когда принц перестанет смотреть по сторонам, вздыхать, демонстративно прикидывая цену, и назовёт, наконец, то, что ему нужно.

–И всё же?

–По чистой случайности! – Гасион даже руку к сердцу приложил, показывая искренность своих слов, но кто б ему поверил? – По чистой, Бартоломью, я тут на днях написал список того, что хотел бы получить в своё владение. Написал и написал, сунул в карман, дай, думаю, Луне помолюсь…

Он уже извлёк из кармана лист. Нечестивец явно догадывался о том, что когда-нибудь Бартоломью снова прибегнет к их знакомству.

–И видишь – действует!

Бартоломью молча взял лист, развернул его, луна полоснула по буквам, обнажая список.

–Это можно устроить, – согласился Бартоломью. Он даже испытал облегчение – всё, что просил Гасион, лежало в уютном забытье схронов Города Святого Престола, заброшенное, ненужное, оставленное до времён, когда кто-то придёт и всё пересчитает да перепишет.

–Тогда договорились! – обрадовался Гасион и даже пожал руку. Бартоломью предпочёл бы обойтись и вовсе без этого, но дипломатия требует самоунижения и он покорился.

Обратный путь был быстрее – мысли занимали его разум и не давали покоя, а потому он не заметил даже времени. Сам разговор вышел коротким и простым – ты мне – я тебе, это было идеальным принципом, оставалось обезопасить себя.

Поэтому Бартоломью, вернувшись в свои покои, переодевшись в привычную одежду Дознания, с нашивками и вышитыми лентами, со знаками отличия его, Всадника, от простых дознавателей, не лёг в постель, хотя хотелось, а пошёл по коридорам.

Вскоре он уже входил в скрытый коридор.

Работали тут Магда и Мартин. Магда, растрёпанная и злая, задавала вопросы арестованному Юстасу, Мартин, как и всегда, терпеливо и дотошно вёл протокол.

–Сколько монет тебе было передано на хранение от третьего месяца от пекарен Сержо? – Магда явно была в бешенстве, и это бешенство сливала на уставшего Юстаса.

–Я не помню…три сотни, может две с половиной.

–И ты внёс эту сумму в книгу? – копии были уже тут, но требовались ответы, признания.

Юстас, к своей глупости, промолчал. Магда размахнулась, и отточенным, привычным движением, чтобы не повредить себе запястье или пальцы, ударила его в нос, так, чтобы было больно, но чтобы допрос не потерял подвижности. Юстас нехорошо всхлипнул и попытался схватиться за лицо, за закровивший нос, но цепи держали его крепче. Оставалось только открыть рот и дышать им, чтобы не задохнуться.

Мартин даже глазом не повёл. Он ждал ответа, который можно внести в протокол, а всё, что происходило между ответами и вопросами его не интересовало.

«Лицемер!» – подумал Бартоломью в который раз. Он действительно считал Мартина лицемером, тот был на не самой милосердной работе, но выступал за нарочитое милосердие и богопослушание.

–Как дела? – громко спросил Бартоломью.

Магда даже подпрыгнула и обернулась. Она не ждала его в такой час, от того и застыдилась, сообразив, что предстала перед ним в ещё более растрёпанном виде, чем прежде. к тому же, здесь было душно – свечи жгли воздух, а три человека для узкой камеры– это перебор, и она сняла с себя плащ, который хоть как-то скрывал измятость и несвежесть одежд.

–Ой…– пискнула Магда. – Добрый вечер, а мы не ждали.

–Это я вижу, – кивнул Бартоломью, – хорошего дознавателя никогда и не ждут. добрый вечер, Мартин. Ну, как успехи?

Мартин решил, что вопрос задан ему и ответил:

–Верховный велел разобрать нам вопрос ареста казначея Юстаса…

–Куда лезешь! – обозлилась Магда. – Не тебя спросили!

Во всяком случае, она надеялась, что не его, а её. Бартоломью было плевать кто ему ответит, главное, чтобы ответили, но рушить иллюзию Магды он не стал, а милостиво кивнул:

–Отвечай, Магда.

–Приходится доказывать каждый факт! – горячо заговорила Магда. – По одному. Каждый! Пришлось запросить копии из книг прихода и расхода, разбираться, но Верховный велел, и я…

–Да ну его может? – предложил Бартоломью. Юстас явно был не в состоянии работать, и это было видно – кровь перестала идти, Магда всё-таки хотела сохранить допросную возможность и била не сильно, но общий вид Юстаса был помотанным. – Ну какой с него толк? И потом, куда он денется? А ночь в камере ломает круче всякого пинка. Когда посидишь в темноте да с крысами…

Это было правдой. Обычно и не били, не пытали в первые сутки. Позволяли человеку проникнуться атмосферой безысходного ужаса, напитаться запахом сырых стен, пошедших гнилью и плесенью, скрежетом крысиных когтей по полу, темнотой, холодом и отвратительной пищей, клейкой и холодной. Только потом начинали спрашивать и мало было упрямцев, которые побыв в заточении, отпирались. Но тут был приказ о немедленном расследовании.

–Приказ Верховного был ясен, – Мартин, как всегда, был свят не к месту.

–Ты не дознаватель, не знаешь методов – не лезь! Вот тебе золотой совет за абсолютный бесценок. И потом, Мартин, ну ты и сам не из стали, иди, поспи, а утром мы продолжим.

Бартоломью заступился вперёд Магды за своё решение, потому что Магда обрушилась бы с криком и гневом, а ему это было не нужно.

Слова Всадника – это уже приказ. Оспорить никак, хотя хотелось. Но Мартин верно оценил свои шансы и кивнул, принимая решение, спросил только:

–Что с этим?

Юстас только пластался по полу, не хныкал, не плакал, а просто тихо дышал, не понимая, почему вдруг на него так ополчились. Брал? Ну да, брал, а кто не берёт? Только тот, кому не предлагают. Но то, что брал, отрабатывал честно и Святой Город закрывал на то глаза, а теперь вдруг это стало незаконно, грешно и неуместно и его арестовали.

–А, пусть в камере будет! – махнул рукой Бартоломью. – Что ему ещё?

Магда была счастлива. Усталость и злость покинули её с приходом Бартоломью.

–Ты очень хочешь спать? – спросил он, когда ключ в камере Юстаса провернулся и запер его, отделяя от жизни прежней.

–Я? – испугалась Магда. – Нет!

Она хотела спать, но разве могло ей это прийти в голову?

–Тогда пройдёмся? – предложил Бартоломью. – Составишь мне компанию?

Он знал, что мог и не спрашивать – она бы и без того последовала бы за ним, но стоило играть до конца, стоило составить себе алиби, привлекая как можно больше свидетельств о своей занятости, в тот час, когда случится.

–Конечно! – Магда выдохнула радостно и шумно.

Он повёл её за пределы тёплого камня помещений, на улицу, даже заботливо помог набросить на плечи плащ:

–Там холодно.

Магда дрожала, в самом деле дрожала, но не от холода, а от радости. Он здесь, он тут, он заботится о ней.

–Ты понимаешь, почему арестовали Юстаса? – но Бартоломью заговорил с нею не о чём-то поэтичном или прекрасном, он завёл речь о делах.

–А… ну, я так понимаю, он стал кому-то неугоден, – но разочарования было мало, всё-таки быть с Бартоломью рядом и говорить с ним хоть о чём, это лучше, чем не быть и не говорить. – Казначеи всегда воруют, это, считайте, правило. Верно?

–Верно.

–Ну а он, – Магда ощутила поддержку, и её понесло, – просто с кем-то не смог договориться и потому был обвинён в краже и взяточничестве. Полагаю, на его место возьмут кого-то более сговорчивого и понятливого. Правда, я не думала, что Юстас окажется столь глуп, он не производил впечатления человека, которому есть дело до наших внутренних делёжек и споров.

–И о чём это говорит? – Бартоломью забавлялся её размышлениями. Они были как по его указке, как, наверное, и большая часть всей её сути.

–Говорит…– Магда задумалась, плащ не защищал от ветра, пальцы начали замерзать, да и где-то на уровне живота охолаживало, но она мужественно не замечала, ведь признайся она в том, что ей холодно, и Бартоломью тотчас прервёт их прогулку. – Значит, либо кто-то продвигает своего кандидата на роль Казначея, чтобы иметь иное влияние в Советах, либо кто-то конкретно хочет показать свою деятельность, подставляя того, кто виновен однозначно и чья вина будет легко доказана.

Она даже не знала сама как права, предполагая второй вариант.

–Добрый вечер, страж! – Бартоломью кивнул подошедшему к ним Главе Городской Стражи. Он увидел их тени, приблизился, желая убедиться, что это они.

–Добрый вечер, Всадник. Добрый вечер, Магда, – приветствовал Глава. – Хотя, наверное, правильнее сказать – ночь? Заработались?

Магда была недовольна его появлением в их беседе, но что делать? Не хамить же?

–Враги не дремлют, – ответила Магда.

–Это так, – подтвердил Бартоломью, – ты же был на сегодняшнем…то есть, уже вчерашнем заседании.

–Был, – подтвердил Глава, – там что, совсем плохо?

–Не могу сказать, – Бартоломью развёл руками, – ты же понимаешь, что не могу.

Глава кивнул, он хотел спросить что-то ещё о Юстасе, но раздумал, понимая, что не получит ответа. По-хорошему, ему надо было бы возвращаться на свой пост, но ночь скучна.

–Зря вы выбрались, – буркнул он, – помёрзнете здесь ещё. Мы-то ладно, привычные уже, да и на Площади можно погреться, сбегать, мы так делаем иногда, когда совсем невмоготу, а вы-то?

–Уснёшь тут! – Бартоломью вздохнул, – вы на страже врат и улиц, а мы на страже душ. В иную посмотришь, а там – омут. И не скажешь ведь, не заподозришь! Но вылезает ведь, ядами и бунтом, мятежами и проступью.

Магда с удивлением воззрилась на него – ничего подобного она давно уже не слышала.

–Прости, – Бартоломью заметил её смятение, – это, верно, усталость.

–Да, не позавидуешь вам, – согласился Страж. – Вам за вредность службы надо выдавать какие-то привилегии! Враги и враги. Повсюду! А праздник будет? Эх!

–Мы, пожалуй, пойдём, – Бартоломью устало отёр лицо, как бы сгоняя сон, которого он уже лишился, – Магда замёрзла, а не говорит. Но я её знаю.

–А? Доброй ночи, доброй!

Магда улыбнулась против воли – Бартоломью всегда был воплощением заботы.

–Я не думала что замёрзну. Просто в камере душновато даже, я разгорячилась, а тут…– она неловко бормотала какие-то объяснения, когда произошло непоправимое: чёрный тяжёлый колокол долбанул звуком, разрывая тишину. Тревожно, страшно.

Магда даже вздрогнула.

–Что за дрянь? – не поняла она, а стража уже стекалась во двор. Глава Городской Стражи – белый, как мел, пронёсся мимо них, подрываясь на звук тревоги.

–Сейчас выясним! – пообещал Бартоломью и тоже потянулся внутрь, под защиту стен, прочь с улицы. Магда за ним.

Бартоломью, разумеется, всё было понятно. Он знал что случилось – Верховного, главу Дознания зарезали в эту ночь в его же покоях. Убийцы или убийца, что вернее и проще для тайных проходов, просто проскользнул тенью и свершил то, о чём договорился Бартоломью.

Не первым был этот договор, не последним, а всё-таки жгло где-то под сердцем у Всадника Дознания. Предстояло ему увидеть тело своего неосторожного наставника, потерявшего бдительность и вырастившего в своём же Дознании настоящую силу.

Толпились. Володыка, настоятели, служители, и два других Всадника, и дознаватели, и стража…

–Прочь! Прочь! – командовал Бартоломью, протискиваясь в знакомые покои. Здесь он бывал ещё юнцом, здесь брал он книги, здесь отвечал урок и теперь здесь склонял колени перед мёртвым старцем. – Нет…Пресветлый! Нет!

Паника была настоящей. Он знал что увидит, но всё-таки хлестануло по душе. Пелена заволокла разум, и не сразу расступилась, рассеклась.

–Стража, – Бартоломью обрёл дыхание, и начал отдавать приказы, ещё не имея сил подняться, – заприте врата! Тот, кто сделал это, может быть ещё в городе. Вызовите ко мне начальника внутренней стражи. Вызовите ко мне…

Он называл имена, не слушая заверений и причитаний. Надо было действовать, надо было решать, хотя бы делать вид, что решает – убийцы едва бы нашлись сейчас, вернее всего, их уже и в городе не было, недаром Бартоломью же сдал им тайные ходы.

Глава 5. Смятение первое

Если кому-то и было дело до Магды, вернее, до её сердца, и этот кто-то ещё в чём-нибудь сомневался, то сейчас сомнений больше не могло быть – она любит Бартоломью, его одного. Она с ума сходила от тревоги, металась у его кабинета и его покоев, с напряжением и беспокойством заглядывала в его лицо, искала хоть какие-то знаки.

Магда понимала, что Бартоломью потерял не только своего прямого руководителя – Верховного, но и прямого наставника, того, кто однажды сделала его Всадником, и в ужасе представляла, что было бы с нею, если умер бы сам Бартоломью.

– Наверное, я бы умерла, – так ей казалось. Бартоломью дал ей надежду, научил всему, стал ей заступником и единственной в этом беспощадном и путаном мире опорой.

Магда ужасалась, представляя, что Бартоломью переживает в эти часы и сама сходила с ума. Откуда ей было знать, как она могла допустить хоть мысль, что всё это часть его жестокости? Спланированная, едкая часть?

Магда мерила его тревогу по своему представлению. Смешно, но она, работающая по замыслу Дознания, с людьми напрямую, не так уж хорошо в них и разбиралась и не понимала, что люди бывают разными.

А может быть, она не хотела понять?

А может быть, виной тому была её молодость?

Или она всё же что-то понимала, что-то чувствовала, но, боясь ответа, который неизменно привёл бы к истинному облику Бартоломью, ослепла и оглохла?

Впрочем, всё это на её душе и на её же совести, и отзовётся это много позже, а сейчас она тревожилась, не страшась показаться смешной или нелепой, не скрывая своей привязанности к Бартоломью. Она не хотела ему надоедать вопросами, но так вглядывалась в черты его лица, так искала в его глазах что-то…

И, разумеется, в эти часы она была готова поддержать Бартоломью в чём угодно!

– Спустись со мною в мертвецкую, – попросил он.

В его глазах была такая тяжёлая мука, мука, продиктованная совестью, принятая Магдой за одну единственную скорбь.

– Да, конечно, – если бы он её в самое пекло позвал, она бы и тогда пошла, а ту всего лишь мертвецкая!

Спустились в гулкий холод и черноту. Тут уже были все, кому полагалось быть в скорбный час. Разумеется, представители и Дознания, и Служения. Володыка стоял ближе всех к телу, смотрел в лицо убитого, и будто бы не верил. На их появление он не отреагировал.

На почтительном расстоянии, склонив головы, стояли и все три настоятеля. Судя по всему, как минимум одну Симону подняли прямо с постели – из-за строго платья настоятельницы торчал ворот ночной рубашки. Были тут и Глава Городской Стражи, и три представителя от достойных семей, и заместитель казначея, и, конечно два Всадника – Агнесс и Рогир.

И последние два на Бартоломью и Магду внимание уже обратили. Агнесс выпорхнула из темноты, похожая в своих многочисленных шалях и платках на большую птицу, Рогир только склонил голову.

Бартоломью приблизился к Верховному. Магда осталась стоять – она почувствовала себя не на своём месте, ведь здесь были люди, которые значили так много для Города Святого Престола, а она? Ниже всех по званию, непонятно кто и зачем пришедшая…

Её не гнали. На неё даже не обернулись. Бартоломью приблизился к мёртвому, и это перехватило внимание.

– Это великая скорбь для всех нас, – Володыка отвернулся от мёртвого, в глазах его стояли слёзы. Да, между ним и Верховным много было сказано едкого, много было и противоречий в методах укрепления и обороны Святого Города, но всё-таки никого надёжнее в числе союзников Володыка назвать не мог. Этот человек был для него скалой, которая, конечно, поворчит, попытается перекроить всё по-своему, поехидствует, но сделает!

– Великая, – прошелестело эхом. Все были согласны. И Бартоломью тоже. Считал ли он себя убийцей? Нет. Бартоломью убедил себя в том, что это не он совершил злодеяние и предательство, а Верховный – ведь именно Верховный вынудил его к этому!

А он, Бартоломью, не при деле!

– Нам нужно похоронить его достойно, – отозвался Рогир. – Володыка…

– Не разумнее ли отменить празднования? – перебила Агнесс. Её прозрачные глаза уже изучали лицо Володыки.

Предложение было абсурдным. Праздники Святого города – это не только дань уважения и почтения Пресветлому, это ещё и культурные и политические связи, это ещё и паломники, и туристы, и обогащения, и благотворители.

– Отменять нельзя, – жёстко вклинился Бартоломью, приходя на помощь Володыке, искавшему мягкие объяснения для Агнесс, – во-первых, это уже поздно делать – приготовления в завершающей стадии, в конце недели начнут прибывать первые паломники. Во-вторых, тот, кто сделал это, вероятнее всего, хочет нас напугать и заставить прятаться. Разумно ли показывать страх? Мы скорбим, да, но станем ли мы на путь трусости?

– Уже влиты средства, – на сторону Бартоломью встали и представители достойных семей, – вы же знаете… нам нужно тоже что-то отбить.

– Тогда нужно усилить меры безопасности, – Агнесс, кажется, и сама сообразила, что сказала глупость.

– Это мы сделаем! – с готовностью заверил Глава Городской Стражи.

Бартоломью взглянул на него с тяжёлой мрачностью, но не стал ничего говорить.

– В таком случае, надо ещё раз обговорить приготовления, и ещё обсудить как мы похороним… – на этот раз Рогир осёкся сам, его взгляд упал на мёртвое, застывшее неестественной серостью и одновременно желтизной, лицо Верховного.

– Великая скорбь. Да упокоится дух твой, да упокоится мятеж твоего рассудка, да придёт душа твоя в Светлый Дом Вечности, под ласку Пресветлого. Да простятся тебе ошибки твои, да будут забыты грехи земные, да будет Пресветлый милостив к тебе…– Володыка опустился на колени. За ним последовали настоятели, и после них все остальные. Магда помедлила, поколебалась немного, но тоже опустилась на колени.

– Да упокоит тебя Пресветлый, – провозглашал Володыка.

Они повторяли, все соединённые общим горем:

– Да упокоит…

– Да помилует он путь твой земной!

– Да помилует.

– Да будет мир тебе прахом и пылью.

– Да будет…

– Славься!

–Славься!

Володыка тяжело поднялся с колен. Настоятели попытались ему помочь, но он отмахнулся – древняя традиция гласила, что Володыка Святого Города до тех пор Володыка, пока с колен сам встаёт. Так что воспитание и добродетель тут не имели веса.

Некоторые ещё шептали слова молитвы, искали в ней успокоение, поднимаясь с пола. Но Бартоломью нарушил сонную скорбь, призвав:

– Прошу всех, кто не имеет отношения к Дознанию, покинуть мертвецкую. У меня есть информация, предназначенная для служебного пользования. Вы, Володыка, разумеется, также приглашены.

– А может нам всем следует её знать? – поинтересовался Глава Городской Стражи. Это было его ошибкой.

– Это служебная информация, – повторил Бартоломью, и в его глазах что-то такое мелькнуло серебряно-стальное, что не позволила Главе Городской Стражи снова подать голос.

– Нам есть что обсудить, – нашёлся заместитель арестованного казначея Юстаса и первым пошёл к ступеням. Магда посторонилась, про себя отметив, что этот малый, видимо, умнее своего предшественника.

Потянулись, покоряясь, и представители достойных семей, и Глава Стражи.

– Ступайте, – Володыка глянул на настоятелей и те, даже не пытаясь возмутиться или оспорить, смиренно развернулись и покинули мертвецкую.

Магде пришло в голову, что и ей нужно идти. Она уже решила выскользнуть тенью – она, конечно, относилась к Дознанию, но и что с того? Кем она была? Помощницей Всадника! Но в ту минуту, когда решимость уже созрела, Бартоломью обратил на неё внимание оставшихся:

– С вашего позволения… Магда моя помощница, и я прошу вас разрешить ей остаться.

Общий кивок.

– Подойди, - позвал Бартоломью.

Магда, чувствуя, что неуместно краснеет, приблизилась. Она старалась не смотреть на мёртвого Верховного. Нет, мертвецов она не боялась, у них всех было одно хорошее свойство – они не могли более вредить Святому Городу. Но этот мертвец был ей знаком и это что-то меняло в восприятии, Магде чудилось, что он может открыть глаза и посмотреть сам, если бросить на него неосторожный взгляд…

– Я не хочу, чтобы то, что я сейчас скажу, использовалось для общего доступа, – Бартоломью прикрыл глаза. – Простите, мне тяжело.

Да, ему было тяжело. Может быть, тяжелее всех. Это был его наставник, тот, кто в него поверил, кто повёл его по карьере, кто учил…

– Не стыдитесь, дитя, – Володыка опустил руку на плечо Бартоломью, – Пресветлый даёт нам слёзы как благословение. Только плача, мы можем отпустить всю нашу боль.

Бартоломью взял себя в руки, открыл глаза и взглянул в лицо Володыке:

– Простите, Володыка, но моя боль будет отпущена тогда и только тогда, когда сволочь, совершившая это, сгниёт в тюрьме!

Володыка отпустил его плечо. Бартоломью оглядел собравшихся.

– Я хочу поделиться некоторой информацией. Как вы знаете, Верховный был убит с помощью ножа. Я могу продемонстрировать удары или вы можете поверить на слово тому, что мы уже выяснили.

Как различались всадники! Вроде бы они принадлежали все к одному делу, к одному ведомству, к Дознанию, но как различались! Агнесс, давно и надёжно закопавшая себя в цензурной редакции, кажется, вообще терялась при виде тела; Рогир, отвечавший за облик Святого Города для мира, тоже не горел желанием видеть доказательства…

– Слова будет достаточно, – Володыка ответил за них.

– Да, у нас нет оснований, чтобы сомневаться в твоём профессионализме, – поддержал Рогир. – Это твоя вотчина.

– Благодарю, – мрачно отозвался Бартоломью. – Итак, удар ножом. Удар крепкий. Был нанесён сверху. Учитывая, в каком виде было найдено тело, скорее всего, Верховный сидел за столом и не видел убийцу.

Все взглянули на мертвого. Как поверить в это? Сам Верховный, покровитель и руководитель Дознания, убит в своих же покоях! Кем? Когда? Как? Неужели не было никакой силы, которая могла бы его защитить?

– Допрашиваются слуги этого коридора и стража, – продолжил Бартоломью.

– В обход Главы Стражи? – нахмурилась Агнесс. Годы цензурировки дали ей дотошность просто потрясающего вида – в самой мелкой фразе она находила то, что нужно.

– К этому позже, – уклонился от ответа Бартоломью, и это было ответом.

Если делать так, как нужно, то Бартоломью должен был подать прошение на допрос людей городской стражи самому Главе Стражи. В разрешении вопроса должны были участвовать тогда подавший прошение – сам Бартоломью, Глава Стражи и представитель Служения – кто-то из настоятелей.

А выходило какое-то самоуправство.

– Сущность удара, его вид и сила говорят о том, что нож был очень хорошего качества, острый, и при этом…с зазубриной с одной стороны.

Магда шумно выдохнула. Она знала что это значит. Культисты. И не абы какие, а Чёрный Крест – это их знак. Ножи с зазубринами, которые наносят куда больший урон и могут вырывать даже куски плоти.

– Да, – Бартоломью услышал её вздох, – это говорит о том, что преступники нам известны. Культ Чёрного Креста использует такие ножи. Вероятнее всего, их представитель и был убийцей.

– Праздник надо отменять, – снова повторила Агнесс. – Если эти культисты заявятся? Если устроят резню?

– Отменять нельзя! – рассердился Рогир, – это будет дурно пахнуть! Само убийство Верховного – это уже пятно на Городе Святого Престола! Я вообще за то, чтобы не объявлять причину смерти Верховного, но похоронить его с почестями.

– Володыка? – Агнесс обернулась к Служителю. – Володыка, рассуди нас?

Он прикрыл глаза, стараясь унять мысли. Только что скончался Верховный – был убит. По-хорошему, Агнесс права, надо отменить праздник, но по-хорошему верное, ещё не значит верное политически.

Даже святость зависит от политики. Нельзя отбросить влияние общественности и притвориться, что Город существует сам по себе. Город зависит от пожертвований, от слухов, от того, что про него напишут и скажут.

Володыка взглянул на Агнесс с печалью:

– Рогир прав. Праздник должен состояться. Похороны должны пройти с почтением. Что касается причины смерти…

Бартоломью кивнул, поняв паузу.

– Мне тоже противно, но я умоляю вас взять на себя этот грех.

– Возьмём, Володыка, – Рогир отозвался сразу же.

– Это ещё не всё, – Бартоломью вернулся к каменному состоянию, голос его заледенел. – Зазубрины, слуги, нож…это всё, конечно, ещё предстоит собрать в одну картину. Но кое-что можно понять уже сейчас.

– Что мы в дерьме и потеряли лучшего из наших? Спасибо, мы знаем! – Рогир не скрывал раздражения. Он не любил загадок, но ещё больше он не любил препирательств, во время которых приходилось с боем доказывать свою правоту и значимость работы. Праздник – это не развлечение, это деньги, вложения Святого Города и вложения в Святой Город.

Бартоломью даже тень не коснулась.

– Нет, – глухо отозвался он, – я говорю о другом.

– О сообщнике! – ахнула Магда, позабыв, что её никто не спрашивал.

Всадники обернулись к ней, и Володыка тоже обратил на неё взгляд.

– Прошу прощения, – смутилась Магда и опустила голову. Её обожгло стыдом. Она просто засмотрелась, заслушалась, забылась…

– О каком таком сообщнике, дитя? – спросил Володыка.

– Ну…– отвечать ему было сложно. Магда тотчас почувствовала не только смущение и стыд, но ещё и нелепое положение ученицы, не выучившей должным образом урок, – я просто подумала, что кто-то, кто не знает расположений комнат и ходов…он бы не смог!

Она совсем сбилась.

– Да, я хотел сказать о сообщнике, – Бартоломью поддержал её. – Магда права. Это очевидно. Тот, кто не знает устройства наших залов и расположения комнат, не мог бы попасть и совершить убийство. Слуги клянутся, что не видели никого. Стража говорит о том же. Разумеется, есть тайные ходы, но кто-то должен был и эти ходы ведь сдать.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного? – напрямик спросила Агнесс, её прозрачные, почти неморгающие глаза впились в его лицо, а руки привычно затеребили множество подвесок, висевших на поясе. Она волновалась.

– К сожалению, да, – Бартоломью вздохнул, чтобы все прочувствовали, как тяжело ему говорить о подобном, как самому неприятно. – В тяжёлые дни мы должны быть особенно бдительны. Скоро к нам будут прибывать паломники, туристы и высочайшие гости, и в этих условиях, мы должны держать вокруг себя только надёжных, ответственных и преданных Городу людей.

Все молчали. Агнесс терпела молча этот заход издалека, Рогир терпел едва-едва, но дипломатия давала о себе знать – нельзя было воспротивиться или поторопить.

– Мы должны полагаться друг на друга, – продолжал Бартоломью, – такое у меня мнение.

– Очень верное, – согласился Володыка. Он был уже давно немолод, и ему давно некуда было спешить. – Мнение настоящего рыцаря Города.

– Благодарю, но я забочусь не о рыцарстве, а о людях. Спросите себя – кто лучше всех знает устройство городских стен? Кто мог бы позволить врагу пройти и уйти незамеченным? Кто, даже не имея по счастливому благословению Пресветлого, прямой вины, всё равно скомпрометирован?

– Ты говоришь о Главе Стражи? – спросил Рогир. Когда-то и он был Всадником по внутреннему управлению, но вскоре судьба улыбнулась ему и отправила в дипломатию, вырвав из тюрем и допросных зал Дознания. Но хватка осталась.

– К несчастью! – Бартоломью был мрачен. – Я сожалею, но…

– Это серьёзное обвинение, – подала голос Агнесс.

– Но разве есть что ему противопоставить? – спросил Бартоломью. – Я надеюсь, что я ошибаюсь, но факты… кто-то выдал наши тропы врагу. Кто-то знал тайные ходы. А доступ к ним у Главы Городской Стражи и ещё градостроителей, но мы их меняем постоянно, так что – тут едва ли.

– Он в любом случае виноват, – согласился Володыка, – вопрос в том – умысел это был или случайность?

– Не будь праздника, Володыка, я бы даже не поднял этого вопроса! – Бартоломью прижал ладонь к сердцу, заговорил с горячностью, – но погиб лучший из нас, и мы… я призываю всех объединиться. Пусть сейчас это будет жестоко, может быть неверно, но я предлагаю освободить от поста Главы Городской Стражи смертного служителя Пресветлого, известного нам под именем Борко.

Борко? Магда даже голову подняла. Она впервые столкнулась с именем Главного Стражника. До того он был просто Главой и ещё «Вы». Она с ним и не работала, только через мелких дознавателей передавала ему письма, если было нужно, и принимала рапорты и служебные записки. Даже смешно было оказаться такой несведующей…

– Разумно, – одобрил Рогир. – Тут как ни глянь, а вина на нём есть!

– Да, – неохотно молвила Агнесс.

Володыка молчал. Они ждали от него ответа, но он, вместо того, чтобы ответить самому, вдруг обернулся к Магде:

– А как ты считаешь, дитя?

Она? Она даже обалдела, и инстинктивно обернулась назад, чтобы убедиться, что за её спиной никого нет.

– Володыка, я же не Всадник, – растерялась Магда, – простите, но…

– Всадник Бартоломью привёл тебя сюда, показывая своё доверие к тебе, – возразил Володыка, – и ты слушала всё с самого начала. Так какое у тебя мнение на этот счёт?

Мнение? Да какое у неё могло быть мнение?

Но Магда взяла себя в руки, выпрямилась и ответила, стараясь быть твёрдой:

– Мне очень жаль Борко как человека, он всегда казался мне профессионалом, но я считаю, что его нужно снять с поста до выяснения всех обстоятельств произошедшего.

Борко…как же по-чужому это звучало. Магда даже и не знала, откуда он? Откуда его родина?

– Итак, значит, решено единогласно. Борко освобождается от своего поста и поступает в распоряжение Дознания до выяснения обстоятельств, – согласился Володыка. Он говорил ровно и тускло, чтобы не выдать своей тревоги на этот счёт. – Что касается праздника, то я надеюсь на усиление мер безопасности и расследование, полное расследование всех обстоятельств. Ну и на сохранение тайны по возможности.

– Володыка, – Агнесс подала голос, – ваши пожелания будут приняты. Но есть ещё один вопрос…

– Только один? Даже у меня их тысячи, а я живу куда больше тебя.

– Один важный, – поправилась Агнесс. – Верховный мёртв…так как?

Этот вопрос висел на её губах давно, но она не рисковала, боялась и всё же решилась.

– Нельзя же без командования, – нашла она оправдание.

– Да как ты смеешь! – Бартоломью мгновенно пришёл в ярость, обошёл тело мёртвого Верховного и оказался близко к Агнесс, – мы ещё не покарали убийцу нашего наставника, а ты на должность его метишь?

Володыка нахмурился. Он помнил слова Верховного о властолюбии Бартоломью, и сейчас был удивлён его негодованием. Не вязалось оно с властолюбием, и следовало из этого лишь два пути: либо Верховный был строг к Бартоломью, либо Бартоломью был прекрасным актёром.

– Каждый Всадник должен отвечать за своё дело, – промолвил Володыка, – до завершения празднеств так и должно быть. Надеюсь, что к концу всего шума, у нас будут уже имена убийц и соучастников.

Так и кончилось. Володыка первым пошёл из мертвецкой. За ним последовал Рогир, на ходу обсуждая список высочайших гостей, которых можно было пригласить на похороны Верховного. Агнесс поскреблась по лестнице медленно, может нарочно медлила?

– Иди, – попросил Бартоломью, не глядя на Магду, – пожалуйста…

– Я…– Магда сглотнула неприятный колючий комок в горле, – если я чем-нибудь буду нужна, пожалуйста, позовите меня. Я всегда приду.

– Я знаю, – заверил Бартоломью. Он и впрямь знал. Да и сейчас она сделала всё прекрасно – оттенила его скорбь, и про сообщника вовремя выдала, и внимание Володыки на себя обратила, недаром же он и её мнения спросил? – Спасибо, Магда.

Магда пошла наверх с тяжёлым сердцем. Но уйти далеко одной не удалось. У подножия лестницы её ждала Агнесс.

– Мы мало работали, – она жестом остановила Магду, – а жаль. Пожалуй, пора познакомиться. Не возражаешь?

– Я ничего не знаю, – сразу сказала Магда. Она не верила в доброту и внезапное желание просто пообщаться.

– Я и не прошу тебя знать, я предлагаю познакомиться, – Агнесс смотрела также прозрачно и также не моргала. Это нервировало. – Я занимаюсь цензурой, видела тебя, но больше слышала. Ты редко появляешься в моей канцелярии.

– Моя деятельность не связано с канцелярией, я в основном работаю с людьми, – губы Магды искривились в усмешке. Презрение к канцелярии ей внушил, конечно, Бартоломью.

– Зачем они нам в таком большом числе? Только плодить бумаги и рапорт об одном и том же? копия на копию, справка на справку – всё это плодит бюрократию. А они мнят о себе. Их надо ставить на место. Они полезны, но не настолько, как им кажется!

Всё это Магда вспомнила, глядя на Агнесс, и приготовилась дать отпор, если Агнесс попытается что-то выведать. Но та не сказала ничего о работе, спросила только:

– Бартоломью сильно переживает? Я знаю, он сильный, но всё же на нём лица нет.

– Сам не свой, – подтвердила Магда. – Мне кажется, он считает, что не уберёг его…

Магда вообще-то не собиралась очень уж откровенничать, но как-то так вышло, что она вдруг решила, что большого вреда от такой фразы не будет. К тому же, ей пришло в голову, что так Агнесс отвяжется быстрее.

– Ты уж побереги его, – сказала она, всё также не моргая, – он совсем один. Не оставь его заботой.

Как будто она собиралась!

Но Агнесс и не нуждалась в ответах. Она уже шла прочь, оставив сбитую с толку Магду позади себя.

Магда только поморщилась – какое счастье, что она редко сталкивается с этой старой ведьмой!

У входа в зал дознания её перехватили повторно. На этот раз Рогир. Он был более приятной компанией, но всё же Магда предпочла бы его общество чуть позже.

– Знакомиться не буду! – сразу предупредила она, – мы редко пересекаемся, поэтому, пожалуйста, не надо.

– Я и не собирался, просто хочу узнать… надеюсь, вы мне ответите.

– Это допрос?

– Это у вас, дознавателей внутреннего правления, допросы, – Рогир устало улыбнулся, – а у меня просто вопрос. Скажите мне, Магда, вы были вместе с Бартоломью, когда началась тревога?

Магда вспыхнула. Вопрос был вроде бы и невинным, но он задел какие-то внутренние надежды и тайны, которых Магда сама боялась.

– Мы гуляли! – обозлилась она. – Был тяжёлый день. Мы вышли с допроса Юстаса. То есть, Бартоломью пришёл к нам с Мартином в камеру, сказал, что на сегодня можно закончить и пригласил пройтись. Я согласилась.

– Такое бывало прежде?

– Разумеется! – она злилась. На себя, конечно, но на себя злиться нельзя, поэтому раздражение и злость доставались Рогиру.

– И началась тревога?

– Мы гуляли. К нам подошёл Глава Стражи…Борко.

– Говорили?

– Вы же не надеетесь, что я вам расскажу о содержании нашей беседы? – Магда даже злиться перестала, скорее удивилась.

– Не настаиваю, – заверил Рогир, – итак, вы говорили, когда началась тревога?

– Да.

– Большое спасибо, на этом всё! – Рогир подмигнул ей и скрылся за поворотом.

Магда только выругалась, но, на всякий случай, шёпотом. Она решительно не понимала пока ничего о происходящем, и её тревожило это. тревожило внимание двух Всадников к её персоне. Уж не подозревают ли они Бартоломью? Или это они преступники? Может, они в сговоре? Решили убить Верховного…

Или кто-то один?

Магда решила поделиться своими соображениями с Бартоломью, тот, надо отдать ему должное, принимал любые бредни с вниманием.

Но пока надо работать и Магда поспешила в залу Дознания.

– Пиши постановление! – рявкнула она Мартину, не соизволив, конечно, с ним поздороваться.

– Доброго утра, – отозвался тот, – хотя вряд ли оно доброе. Что-нибудь слышно о произошедшем?

– Пиши постановление, – повторила Магда, и голос её охрип от волнений бессонной ночи.

– Ого…– Мартин решил не спорить и потянулся к бумаге. – Так?

– Постановление о снятии с должности Главы Городского Стражи…

Мартин послушно начал записывать, но услышав о том, кого снимают, остановился.

– Это шутка? – не поверил он.

Магда пришла в бешенство и ударила ладонью по столешнице. Зря, между прочим. Столешнице-то ничего не было, а вот ладонь заныла сразу же.

– Пиши постановление! – гаркнула Магда. – Не беси меня!

– Вечный девиз, – согласился Мартин и принялся записывать, поняв, что Магда не станет ничего ему объяснять.

Это смирение неожиданно успокоило Магду. Она представила, что и внутри неё волнение, и надо с кем-то поделиться тревогами, и если никого уж рядом нет…

– Преступники проникли в Город, безошибочно и быстро нашли комнату Верховного, совершили убийство и незаметно покинули Город, – объяснила она непривычно спокойно.

Мартин даже вздрогнул, когда понял, что это именно она так говорит. Непривычно! Он и не знал, что она так может.

– Значит, преступники знали Город, – Мартин не был безнадёжным тупицей.

– Да! – обрадовалась Магда. – И это значит…

– Градостроители, местные жители, служители… – не согласился Мартин.

– Борко всё равно виноват! – Магда снова пришла в бешенство. Ну почему он так безнадёжно раздражает? – Он не заметил, не увидел!

– Мы, получается, тоже,– спокойно продолжил Мартин. Он подготовил черновой текст и отложил бумагу.

– Обалдел?

– А как иначе? – удивился он. – Если это Глава Стражи, то мы не заметили имзену. Если это не он, то мы всё равно не заметили заговорщиков. Их задача – охранять покой граждан, а наша…

– Не наша, а моя! Вернее, не ваша, канцелярская! – слова Мартина Магде не понравились. – Ты не забывай, что ты всего лишь принеси-подай-запиши! Ты канцелярия, понял?

– Я Дознание, – возразил Мартин.

– Канцелярская крыса! – Магда вырвала из-под руки Мартина лист и пошла прочь, сердито и нарочно громко долбанула дверью. Ей показалось, что содрогнулась стена, но она не жалела.

Бартоломью был уже у себя, и уже к нему она вошла робко.

– Набросала, – потупилась Магда, протягивая постановление.

– Спасибо, – он даже не взглянул. Сидел в кресле, обхватив голову руками.

Полагалось встать и уйти, но она не смогла.

– Что я могу сделать? Что? – Магда была в отчаянии. Она не могла видеть его таким, это ему не подходило, он был сильным, всегда сильным.

– Что сделать? – о, у него было много вариантов, он прикидывал подходящий, – Магда, просто будь на моей стороне.

– Всегда! – пообещала Магда, не зная, как опрометчиво её обещание.

Она вспомнила ещё кое-что.

– Бартоломью, простите…

– Что? – он взглянул на Магду, его глаза были воспалёнными от тревоги и бессонной ночи. – А?

– А вы не думаете, что это мог быть кто-то…ну близкий?

Она не решилась произнести обвинение сразу.

– Очень близкий.

На миг у Бартоломью перехватило дыхание: не могла же она понять?..

– Агнесс заговорила о должности, – смутилась Магда, – она не могла… знаете, когда я пошла из мертвецкой, я встретилась с ними обоими. Вернее, они оба меня ждали.

– Вместе? – со странной интонацией спросил Бартоломью.

Но Магда не вняла.

– По отдельности.

Так! Это уже интереснее. А Магда-то полезнее могла оказаться! Значит, нужно немного задобрить её.

– Магда, – он протянул руку и накрыл её ладонь. Она вздрогнула от неожиданной ласки. – Магда, пожалуйста, расскажи мне всё. Просто так Всадником не станешь. Если эти двое…или кто-то один против меня играет, я должен знать это. Расскажи, как было дело, и мы подумаем что делать. Хорошо?

«Мы» было заклинанием. Но Бартоломью решил закрепить успех:

– Похоже, я могу положиться лишь на тебя.

– Да, я всегда на вашей стороне! – заверила она и тотчас поспешила поведать всё, не упуская ни одной детали. В рассказе даже захватила разговор с Мартином – это была самая приятная часть чёртового дня, хоть канцелярскую крысу, но на место поставила!

«Сам Пресветлый хочет мне помочь, иначе зачем он послал мне тебя?» – думал Бартоломью, внимательно слушая рассказ Магды. А она не знала его мыслей, она была счастлива, что сможет оказаться полезной именно ему.

Глава 6. Горькое вино

Дознание было неделимым для обывателей – ну как его разделить? Тут работают над выяснением правды и поиском врагов, тут проверяют выходящие статьи Служения на предмет отсутствия дурных призывов, тут, говорят, вскрывают почту, а ещё регистрируют граждан. Нет, не понять обывателям, что и Дознание неравномерно – оно имеет и между собою разницу. Канцелярию, например, постоянно пытались принизить.

– Зачем она? Она нужна, не спорю, – постоянно повторял Бартоломью, и Магда, конечно, перенимала его мировоззрение и на этот счёт, – нужна, но в таком же количестве! А так получается – рапорт на рапорт, копия на копию, и в настоящем деле сплошные заминки! И то, что мы могли бы решить за два дня, растягивается на две недели, обходя всю Канцелярию!

Магда соглашалась.

Но в низовьях Канцелярии, вдали от тюремных камер и допросных, Агнесс – Всадница Дознания, как раз Канцелярией и ведающая, считала по-другому:

– Они не видят всех документов, переписок, мыслей и выступлений Служения, но думают, что легко справятся без нас. А через нас идут все приказы и письма, все распоряжения! Мы владеем всей ифнормацией.

И то, и другое, было истиной лишь наполовину. Всей информацией не владел, пожалуй, никто в Городе Святого Престола.

На счастье ли? На беду?..

Основная беда Канцелярии строилась на одном – их было почти не видно и не слышно. Большая часть настоящих дознавателей так или иначе пересекалась в общей Зале и имела возможность хотя бы увидеть друг друга в глаза, где-то пошутить, где-то с кем-то обменяться новостями или повздорить. Но с нижнего уровня Дознания, из той самой Канцелярии, на службу поднимались немногие, и от того редко кто за пределами Канцелярии мог сказать о том, сколько вообще людей там работает.

Это было упущением. Это почуяла и Агнесс и крепко озадачилась. Поднималась она редко, только на совещания или по важным делам, а в остальном прозябала здесь. Но это её уже не устраивало, и, вернувшись из мертвецкой, Агнесс крепко размышляла…

Не помог разобраться даже помощник Агнесс – Генрик. Он пришёл сочувствовать Всаднице, а заодно и выведать – нет ли дополнительных поручей из-за смерти Верховного?

– Как считаешь, Генрик, мы далеки от народа? – спросила Агнесс. Эта мысль терзала её больше других. Можно было пережить презрение от своего же Дознания, на которое она положила свою жизнь, и можно было бы пережить стычки с Бартоломью и Рогиром, но пережить отсутствие поддержки? Агнесс пыталась отменить все мероприятия грядущего праздника, надеялась, что Володыка поддержит её тягу к безопасности, оценит, как она заботится о людях, и нарвалась – оказалось, что Агнесс уже не понимает людей.

Генрик посмотрел на неё внимательно, словно взвешивая, стоит ли делиться мнением, и признал:

– Далеки. Дознавателей хоть народ видит. Они отглаженные, с иголочки одетые, внушают!

– Мы тоже дознаватели! – буркнула Агнесс, которой слова Генрика не понравились.

– Мы Канцелярия, – напомнил Генрик, – большая часть наших людей даже наверх не поднимается. Только если за едой. А так, чтобы по Городу ходить…нет, это не наша история. Нас не знают и мы не знаем.

Это меньше всего хотела слышать Агнесс. Она не могла понять, как же так вышло? она всегда честно трудилась на благо народа, на благо города, и что же – она далека от него?

– Мы знаем всё по бумагам, – добивал Генрик, – это наша беда. Мы даже их лиц не знаем.

– Пошёл вон! – глаза у Агнесс остались привычными, будто бы прозрачными, почти неморгающими, но злость была настоящей, хоть и редкой для неё.

Генрик не удивился, поднялся с места, откланялся, вышел. Агнесс осталась в одиночестве – она знала, что его не в чем винить, но всё равно злилась. Не за то, что сказал правду и высказал своё мнение, а за то, что не солгал. Какая-то её часть, почти умершая, желающая какого-то глупого кокетства, хотела услышать что-то вроде:

– О нет, вы что? никто не понимает народ так ярко, как вы! Вы заслуживаете пост Верховного. Кто, ответьте, кто, если не вы?

Пост Верховного… когда она всерьёз задумалась об этом впервые? Пресветлый знает, а Агнесс не признается.

Она устала сидеть в глупой тоске перед ворохом никогда не заканчивающихся бумаг, которые, как сейчас ей отчётливо казалось, никто и ни разу не читал толком, не знал, какие усилия таятся за каждым опубликованным листком.

Невыносимо!

Кляня себя за слабость, она поднялась, достала из личного шкафчика, который ничем не выделялся среди других – шкафчиков её подчинённых, початую бутылку вина. Вино было сладким – она любила такое вино, хотя когда-то давно слышала, что вино должно быть терпким.

Налила полный стакан, некрасиво его осушила, закашлялась – ожидаемой сладости не было, зато на губах появилась отвратительная горечь. Сколько же оно там стояло? Закисло?

– Простите, – Мартин вошёл в кабинет, увидел её, вино, смутился, – я за бумагами. Хотел поработать перед сном над переводом письма к графу Рогану.

Стараясь не глядеть на неё, он приблизился к своему месту за общим длинным столом. Бумаги тут были разные, кто-то, уходя, оставил их в раскидке, кто-то в небрежной куче, а вот у Мартина был порядок – болезненный порядок, листок к листку.

– Перед сном? – повторила Агнесс, оглядывая Мартина, – ты же молод!

Прозвучало это обвинением. Впрочем, отчасти оно им и было. Агнесс, конечно, знала лучше других строгость и дисциплинированность Мартина, но он и правда был молод, и сейчас ей показалось преступлением то, что он и после работы, перед сном, желает работать, когда как совершенно ясно – необходимости для Города в этом нет, у них не было завалов, которые требовалось срочно разгрести.

– Простите? – он не понял, растерялся. Свои листы он уже нашёл.

– Прогулялся бы, – объяснила Агнесс, – работа не уйдёт. Но я этого не говорила.

Она хмыкнула. Сейчас она саму себя не узнавала. Вечно строгая, прозрачно глядящая Всадница, и вдруг отговаривает от работы сверхурочно?

– Я желаю быть полезным Престолу, – ответил Мартин, – если сегодня я выполню или хотя бы начну выполнять завтрашнюю, то я смогу завтра и помочь, и закончить быстрее, и быть полезным.

– Полезным! – передразнила Агнесс. Ей стало горько и обидно. Она видела в нём себя. Она когда-то тоже так начинала, брала с собой переводы и рапорты, снимала копии до полуночи, потом валилась в постель и засыпала коротко и нервно, подрывалась от сна, мчала в кабинет и снова работала…

И к чему пришло? К тому, что она сидит и во рту у неё горечь не то от вина, не то от разочарования. Никто не требовал от неё такой самоотверженности, никто не обещал ей отдачи, а казалось-то, что вот-вот и оценят, поднимут. Подняли. До Всадницы. И всё же – не то. В Канцелярии почти любой носитель мозга властвовать может, всё равно остальному Дознанию глубоко плевать.

Но не донесёшь этого до Мартина, молод он очень, ещё не поймёт.

– Ты только не перетрудись, – усмехнулась Агнесс, видя, что Мартин совсем растерялся от её поведения. – Может, Пресветлый тебя помилует.

– Простите, у вас всё хорошо? – Мартин никак не мог взять в толк, что с нею.

Она и сама не могла. Нереализованность профессиональная смешалась с какой-то чисто женской обидой в страшное море, грозилось закипеть…

– Не знаю, ничего не знаю, даже где «хорошо» не ведаю, – вздохнула Агнесс, – ты садись. Хочешь вина?

– Простите, я не пью.

Мартин покорно сел. Он и в самом деле не пил вина по сравнению с дознавателями. Если и было что-то похожее – то вино, разведённое с водой, и то в редкость, в основном он пил воду, а по празднествам – воду с мёдом.

– Это пока, – ответила Агнесс, – я тоже к вину не прикасалась когда пришла.

Когда же всё пошло не так?

– Ваше право, – Мартин склонил голову.

– Ты ведь очень исполнительный, дисциплинированный, – Агнесс оглядела Мартина, – даже жаль, что ты не мой помощник. Генрик всё себе на уме, за ним не угонишься. Но тебя тогда не было.

Агнесс махнула рукой.

– На всё воля Пресветлого, – спокойно ответил Мартин. Его размышление о должностях никогда не тревожило.

– А теперь и Верховного нет, – продолжила Агнесс и пытливо взглянула на Мартина, – а ответь мне, если бы ты выбирал между нами, Всадниками, кого бы ты назначил Верховным?

Она ожидала что он смутится или что начнёт льстить или юлить, мол, не его ведение, и он даже представлять отказывается! Но совсем не ожидала его спокойного задумчивого голоса:

– Вопрос этот сложный. Если представить, что решал бы я… что ж, вас, наверное. Хотя я совсем не знаю Рогира и не могу хоть сколько-нибудь судить о нём.

Агнесс хмыкнула – она ещё не решила, обидеться ли ей на этот ответ, но одно её порадовало: Бартоломью он точно не поддерживал! И пусть это был всего лишь Мартин – служака Канцелярии, он не поддерживал Бартоломью!

– А почему не Бартоломью? – спросила Агнесс.

Здесь Мартин ответил не сразу:

– Простите, но у меня нет ответа. пресветлый учит нас прислушиваться к зову своей души, и моя душа протестует против него, хотя определённо у него есть ряд преимуществ. Он уважаем в Дознании, кажется, едва ли не самый молодой Всадник за историю Святого Города, амбициозен, умеет принимать решения…

– Хватит! – скривилась Агнесс, это было слишком. – Но ты его не выбираешь! Почему?

– У меня нет ответа. Просто не выбираю. Что-то мне не даёт.

Мартин никогда не задумывался о своём отношении к Бартоломью. Да, он его уважал и даже опасался и догадывался, что карьера Бартоломью будет и дальше блистать, но что-то вызывало в нём дрожь и даже отвращение, хотя с точки зрения логики Бартоломью её ничем не заслужил: всегда очень опрятный, холодно-вежливый, лишённый истеричности…

– А дело точно в нём? – Агнесс явно развеселилась, хотя никакого повода у неё к этому не было. – А?

Этого Мартин тоже не понял.

– Его помощница, – Агнесс щёлкнула пальцами, –как же её…

– Магда, – подсказал Мартин, – ноя не понимаю почему речь зашла о ней.

– Она довольно милая, – заметила Агнесс.

Мартину понятнее не стало:

– Она дознаватель.

– Она очень привязана к Бартоломью. Это могло бы объяснить твоё недоверие и презрение к нему.

Мартин, наконец, понял то, что начиналось, как намёк и было в итоге высказано почти открыто, и удивился – какая глупость! Это же Магда – едкая, сварливая, истеричная, и, что важнее, преданная Бартоломью самым болезненным образом.

– Не угадала, да? – Агнесс увидела, как тень прошла по лицу Мартина, тень неприятия и такого же отвращения. – Беда с вами всеми… Генрик прав, далека я от людей. Ладно, ступай!

Ей расхотелось разговаривать с Мартином. И пить вино тоже – оно всё равно сегодня как-то отвратительно горчило.

Он покинул Всадницу и поспешил, но не к себе, а к Магде. Разговор вышел странным, и одно совершенно точно насторожило Мартина – Агнесс говорила о месте Верховного! Не преступление, нет, но Мартину показалось, что надо сказать кому-то из Дознания об этом. А кому как не Магде, которая, хоть и орёт на него и издевается почём зря, всё же способна слушать через раз?

Магда нашлась очень быстро. Она о чём-то тихо переговаривалась с дознавателем Морисом – человеком огромного роста, напоминающий всем своим видом медведя. Смешно было видеть, как Морис склоняется к невысокой Магде, чтобы лучше её слышать. Увидев Мартина, Морис хитро улыбнулся, но Магда опередила его явно издевательское приветствие и обошлась вовсе без него:

– Чего тебе?

– Я хотел бы поговорить с вами, – ответил Мартин, не глядя на Мориса, чьё лицо расплывалось и глупой улыбке. – Мне кажется, это важно.

– Ему кажется! Глядите-ка! – Морис не выдержал, захохотал. Его хохот прозвучал страшным грохотом в пустом коридоре. Магда тоже не сдержала улыбки.

– Я могу зайти позже, – предупредил Мартин, – как вам будет удобно.

– Да мне сейчас сгодится, – Магда обернулась к Морису, – ну мы, короче, поняли друг друга? Чтоб его никто не видел лишний раз.

– Сделаем! – подмигнул Морис и, взглянув на Мартина с неприкрытым смешком, на удивление легко скрылся за дверьми Зала Дознания. Практически тут же за дверьми раздался хохот…

Мартин догадывался о чём там смеялись дознаватели, но это его не смущало, догадывался он и о том, что речь у Магды и Мориса шла о Борко – разжалованном Главе Городской Стражи, это его не надо было лишний раз видеть.

Но разве это его касалось?

– Так чего тебе? – Магда напомнила о себе грубо и резко, но это было привычно.

– Простите, – Мартин склонил голову, – я сейчас имел довольно странный разговор со своим начальством, с Всадницей Агнесс.

– Я знаю, что она твоё начальство, – перебила Магда, – если она попросила тебя уйти в отставку, это не ко мне.

– Нет, дело не в этом. Она…мне показалось странным, что она уже прикидывает кандидатуры на пост Верховного. Она спрашивала моего мнения.

– Твоего? – Магда криво ухмыльнулась, явно объясняя Мартину что значит его мнение на её собственный взгляд.

– Тем не менее, – твёрдо отозвался он и рассказал как можно короче и осторожнее о странном поведении Агнесс. Во время рассказа к нему пришло запоздалое осознание, что Магда его сейчас решит высмеять и сделает это заслуженно – разве Агнесс говорила о чём-то подозрительном? Или вела себя как-то странно, и это не имело причины? Имело! Она была выпившей, и ещё – она потеряла уже своё начальство.

Но грозы неожиданно не последовало. Мартин удивился этому – он, разумеется, не мог знать о том, что Всадник Бартоломью совсем недавно и сам вёл Магду к выводу о том, что виновен в смерти Верховного тот, кто больше всего от этой смерти и выигрывает. Себя Бартоломью, конечно, пропустил…

А так – сходилось! Вино, явная тоска, упаднический разговор и прикидка на должность.

– Решать о должности ведь будет Володыка, – Мартину было неловко от её молчания, он ждал грозы и обвинения в паранойе. Но ни следовало ни того, ни другого.

– Что-то в этом есть, – промолвила Магда с тяжёлой мрачностью. – Определённо есть. Агнесс на сегодняшний день и впрямь выигрывает от смерти Верховного. Мозгов, правда, у неё…

Она встряхнулась, спохватилась.

– Значит так, – сказала Магда строго, – если в кабинете Агнесс появится кто-то необычный, или она будет странно себя вести или говорить о должностях…словом что-то такое будет, ты должен немедленно сообщить мне! Это твой долг, и ты должен встать за этим долгом, не посчитавшись ни с чем!

Тут тоже не без подсказки Бартоломью. Он наставлял её:

– С такими людьми как Мартин прекрасно работают фразы о долге, чести и обязательстве. Манипулируй ими и получишь всё, что только захочешь. Долгом можно убить совесть и любое другое чувство.

Сейчас она проверила. Мартину было неприятно такое слышать, но он знал, что сам почуял неладное и сам же передал Магде свои нелепые, и, как ему всё отчётливее становилось ясно, подозрения, и долг…она права!

И потом, если подозрения нелепые, а это казалось Мартину именно так, можно ведь и согласиться, а там просто нечего будет докладывать.

– Иди! – разрешила Магда.

Обошлось без ругани от неё, зато сам себя Мартин ругал, возвращаясь к себе – и что ему в голову взбрело? Ну решила Агнесс подумать о будущем, о возможном, это же не делает её убийцей! И подозрения… откуда они?

Пока Агнесс пыталась снова пить горькое вино и найти исток своей тоски и безысходности, Мартин ругал себя за нелепый донос, а Магда неслась к Бартоломью, весьма и весьма довольная тем, что есть возможность с ним повидаться лишний раз, Всадник Рогир был занят делом.

Он пришёл к простому выводу: смерть Верховного важна тому, кто больше всего от неё выигрывает. А кто выигрывает? Враг или соперник. Врагов было много, но в любом случае, это был не только внешний враг, который мог быть представителем любого культа. Проблема была в том, что враг, даже если и был с внешней стороны Города, он всё равно был при поддержке врага внутреннего – кто-то же сдал ему ходы и расположение комнат Верховного? То-то же!

Конечно, можно было бы поверить на слово, что это разжалованный ныне Глава Городской Стражи – Борко, а можно было не быть дураком и проверить всё самостоятельно. Или хотя бы попытаться.

С этой целью Рогир надел плащ потеплее, и принялся шататься по площади. Завидев болтающегося в тоске стражника, Рогир спешил к нему и затевал разговор. Ничего не значащий, но при этом обязывающий – Рогир надел плащ с эмблемой Дознания, и потому отвечать ему можно было и дружески, но отвечать всё равно было нужно.

Первый вопрос был мирный, застигающий врасплох своей доброжелательностью:

– Что, холодно сегодня?

Отвечали на это после заминки. Очевидно было, что холодно, но как в этом признаться-то?

– Холодновато…

Или:

– Ничего, терпимо.

Один, правда, сразу предложил:

– Может, вам помощь нужна?

– Да нет, гуляю, – Рогир был само милосердие и доброжелательность.

Второй вопрос был тоже из разряда вопросов ни о чём:

– Как тут? Спокойно?

Словно он сам не видел или не относился к Дознанию и не знал! Какое спокойно? То ворота открой, то ворота закрой, то воз проверь, то прими… и это ещё паломники не начали прибывать! Праздник на то и праздник – всегда кто-то празднует, а кто-то с ног сбивается.

– Жалобы есть? – этот вопрос был дополнительным, и зависел от угла, в котором Рогир находил стражника. Если не было ветра, можно было и поговорить побольше.

Жалоб ни у кого не было. один, правда, неловко спросил:

– А как же Борко наш? Не слышно?

И сам смутился от своей дерзости.

– Эх, брат…– Рогир махнул рукой, – разберёмся!

Брать на себя лишнюю совесть и лишнюю кровь не хотелось, но дознаватель не может сказать, что он существует, глядите-ка, отдельно от всего Дознания! поэтому не «они разберутся», а «разберёмся».

Ну а дальше к вопросам поважнее:

– Давно служишь?

Новички его не интересовали, а к ним Рогир отнёс всех, кто не служит и трёх лет. Едва ли такие были допущены до каких-либо тайн или что-то ведали.

Если же срок службы превышал три года, следовал другой вопрос:

– И всё по городу?

Рогиру не очень везло. Он разучился как будто бы общаться с простыми стражниками – те смотрели с недоверием, не шли на диалог и смотрели с подозрительностью. Он привык к дипломатии высшего уровня. А тут надо было по-другому.

– Вы, господин, может чего узнать хотите? – наконец ему повезло. Уже седой стражник смотрел с прямотой, доступной лишь последний нечестивцам и самым честным людям.

– Хочу, – Рогир не стал скрывать. – Как тебя зовут?

– Альвин, господин, – стражник склонил седую голову. – Вы говорите, если нужно, что ответить, так это, вернее всего, ко мне.

– Альвин, ты знаешь тайные ходы Города? – спросил Рогир.

Тот не удивился, ответил со смешком:

– Как не знать! Какой страж или служитель помоложе, так и те знают.

Рогир поморщился – отвык он, отвык! Конечно, ходили до весёлых домов и служители помоложе, и стражники, и дознаватели, а такие заведения не имелись на территории Святого Города, так ещё десятки лет назад проход нашёлся! Рогир и сам по нему шастал, когда молод был.

– Я не о том, я о более…то есть, о менее известных, – Рогир пытался скрыть своё раздражение. Кого уж винить? Большая часть Города – всё равно мужчины, тут ничего не поделаешь, природа, порою, требует своего. Святой Город на это, если таиться да приличия соблюдать, сквозь пальцы смотрит.

Но враг едва ли воспользуется открытым, общеизвестным ходом.

– Есть. Мы иногда их проверяем, – Альвин не стал отпираться. – Ход через проулок часовщиков, через мост, и через Торговую…

Рогир вздохнул – тупик! Конечно, если знают ходы, то всё равно проверяют. И тут либо враг прошёл через лазейку, либо провели. Скорее провели.

– А, запамятовал! – вдруг спохватился Альвин, – есть ещё один ход, правда, мне про него не Борко рассказывал, а Всадник Бартоломью.

Вот это было уже интересно.

– Рассказывал?

– Я ночью его увидел, – объяснил Альвин, – он шасть – и в темноту. Я за ним. Хотел уже тревогу бить, а он обернулся, снял капюшон, да и говорит, чтобы не беспокоился я. И разрешение мне показывает.

– Какое такое разрешение?

– На выход из города тайным способом. Подписано самим Верховным, – Альвин не понимал волнения Рогира, но рассказывал как можно подробнее, хотя и было это давно. – Я хотел рапорт составить, да торопился он, и сказал, что позже решит этот вопрос сам.

– Решил?

– Кто же мне доложит?

Резонно. Стало быть, Борко мог и не знать о выходах Бартоломью? Интересно, его действительно посылал Верховный? Или то была подделка для стражников?

– Спасибо, Альвин, – Рогир кивнул, – можешь показать мне где он шастал?

– Могу, – охотно согласился Альвин, – только уже после смены, сейчас негоже пост оставлять.

– Хорошо, я приду после смены, – Рогир был согласен и на это.

– Я его раза три видел, – добавил Альвин, а потом он пропал. Наверное, Верховный перестал его посылать…

Или Бартоломью нашёл другой ход. Или научился не попадаться. Или просто перестал ходить?

Впрочем ладно. Рогир сам не знал, куда ведёт и вообще ведёт ли его этот разговор, является ли он хоть тенью следа, но знал – проверить стоит! Хотя бы для того, чтобы самому успокоиться.

Как по-разному кончался вечер! Альвин и другие стражники продолжали мёрзнуть на своих постах, переговариваясь о странном визите Рогира. Конечно, эта весть об интересе Всадника к стражникам, дойдёт до ушей всего Дознания, но когда это ещё будет? Утром!

А пока вечер. Мартин честно пытался работать над переводом, но мысли уводили его в сторону, он всё никак не мог понять, почему Агнесс спросила о том, не является ли Магда причиной его недоброжелательности к Бартоломью? Как это было связано с ним?

Сама Агнесс, нахлебавшись горечи, спала нервно, где пришлось. Её помощник Генрик, ругаясь сквозь зубы, приводил кабинет в должный вид, прятал приконченную бутылку вина, мыл стакан…

Это было его рутиной.

Рогир размышлял над делами, Володыка наставлял Служение на скорбь и ответственность перед праздником, а оставшись один, долго молился и просил прощения у убитого Верховного, к которому, как теперь и ему было ясно, он так оказался привязан.

А Магда была в растерянности. Заявившись к Бартоломью, она рассчитывала на его присутствие – всё-таки час был поздний! Но его не было. Покои его были заперты. Почему-то от этого ей стало обидно и горько. Ей захотелось его найти, но она не смогла и сдалась очень скоро, зная лучше других, что если Бартоломью захочет скрыться, он сделает это без труда. Да и никто бы не смог отыскать Всадника, подними она шумиху: Бартоломью не было в этот час на территории Города Святого Престола.

Глава 7. Чужой взгляд

Выбираться из Города было сложно – всюду властвовала взвинченная, ретивая стража. Что ж, Бартоломью сам всё сделал для этого – он способствовал убийству Верховного, он арестовал прежнего Главу Городской Стражи Борко, он разметал рутину и пошёл к той цели, что давно его влекла.

Но выбираться было трудно. Конечно, едва ли бы кто-то всерьёз остановил Всадника Дознания, но к чему лишние слухи? Зачем лишние взгляды? В эти дни надлежало стать в десять раз осторожнее прежнего, и потому Бартоломью снова пожертвовал недолгими и нервными часами сна, но удлинил путь, сделал нехилую петлю по проулкам Святого Города, чтобы не было так много следов, и только после, когда и тень не могла за ним последовать, выскользнул за его пределы. Знакомый лес, тропа, клеймённая ориентирами, которые не заметит чужак. Но Бартоломью знает, где искать и что искать.

И опять знакомое:

– Старне! Номре?

– Бартоломью. Всадник Дознания из Города Святого Престола.

– Кьер-ра? – голос не стал допытываться о том, лжёт ли гость, что ж, это неудивительно – конечно, его тут ждали. Нечестивцы из Культа Чёрного Креста не так глупы, как Культ Серых, именно поэтому Бартоломью и выбрал их в свои союзники.

– Один, – подтвердил Бартоломью. – Я один!

Его провели. Гасион был уже здесь.

– Ты вовремя, друг мой, – приветствовал принц Гасион, поднимаясь с места, – луна меняет положение и это последняя наша ночь на этом месте.

Да, Бартоломью это знал. Более того, ему на руку было возвращение Чёрного Креста в их привычное убежище – добираться туда было дольше, но зато безопаснее. Всё-таки лес, в котором хозяевами себя чувствуют культисты, да ещё и время жертвоприношений и месс – это ни разу не та предосторожность, к которой склонялся Бартоломью.

– По этой причине я и поспешил, хотя выбраться было нелегко, – Бартоломью слегка склонил голову, приветствуя принца Гасиона. – Я ведь кое-что должен вам.

Под внимательным взглядом Гасиона и приближённых к нему нечестивцев, имён которых Бартоломью не знал, и знать не хотел, хотя это и противилось дознавательской привычке, Всадник извлёк из-под плаща объёмистый свёрток. В освещении факелов сверкнули три корешка – каждый в два пальца толщиной.

– Ваши книги, – объявил Бартоломью и передал все три книги в руки принцу Гасиона.

Услуга за услугу. Они убили Верховного и попросили за услугу не золотом, оно им ни к чему, а возвратом некоторых старых трудов, отнятых Святым Городом – это куда ценнее. Благо, Святой Город и сам не знает что у него таится в архивах и в подземных хранилищах, и Бартоломью, как человек упрямый и ловкий, смог всё достать без особого труда.

Но этого Чёрному Кресту знать не надо. Пусть думают, что это был труд.

– Всё в порядке, – Гасион оценил обложки, открыл первую страницу в каждом, но дальше листать не стал, и Бартоломью знал почему. Книги эти описывали ритуалы, подробности и детали месс, которые творил Чёрный Крест и предназначались эти детали и подробности только узкому кругу посвящённых, а тут, на полянке, похоже, были те, кому не следовало знать много.

– Я рад, – Бартоломью усмехнулся, – не хотелось разочаровать наше удачное сотрудничество.

– С сотрудничества идёт дружба, – голос у принца Гасиона был мягкий и мелодичный, как и всегда. Со стороны заподозрить этого человека в ритуалах и грязных мессах было невозможно, но Бартоломью знал, что всё это маска, и под этой мягкостью голоса и нежностью черт таится очень злое, лишённое всякого сострадания существо.

Как знать, может по этой причине они и договорились? Бартоломью знал всю грязь и черноту о себе, Гасион о себе. Они учуяли друг друга, и преодолели пропасть, решив, что враг тоже может быть полезен.

– А с волнения идёт шторм, – Бартоломью не желал громких слов о дружбе от принца Гасиона. Это могло выйти боком, и было совсем некстати, – мы сейчас обмениваемся очевидными фактами?

Но и злить понапрасну врага не стоило. Он был полезен, враг.

Гасион ответ оценил, улыбнулся, передавая бесценные книги в руки подскочившему помощнику.

– Проте монго! – приказал принц и в этой мягкости проскользнули металлические нотки.

Помощника как ветром сдуло. Гасион проследил за ним и обратился к Бартоломью:

– Негоже такой вещи быть на виду.

По мнению самого Бартоломью такого барахла было с избытком в Святом Городе – только из отнятых у культов и тайных орденов книг и брошюр можно было сложить ратушу, не меньше! Но если ценят, пусть ценят.

– Что делается в Городе? – спросил принц Гасион самым дружелюбным тоном. – Переполох?

– Подготовка к Празднику, – ответил Бартоломью. – Подготовка идёт во все силы, ещё и похороны Верховного скоро.

– Паломники, высокие гости, артисты? – предположил Гасион с каким-то мечтательным выражением.

Оно не понравилось Бартоломью. Да, он был не самым лучшим человеком, и да, его влекли амбиции, не позволяя останавливаться там, где разливалась и падала под ноги в виде препятствия человечность в обнимку с милосердием, но всё же он не считал себя виноватым до конца. Бартоломью оправдывал себя тем, что все его действия, все его поступки и решения – благо, ведь они защитят в итоге Город Святого Престола!

И пусть принц Гасион был ему полезен, это не означало, что ему можно позволить почувствовать власть над Городом или Бартоломью.

– Это вас не касается, принц, – последнее слово Бартоломью выделил особенным презрением.

– Я из любопытства, – поспешно заверил Гасион, – мне ваш Город с вашими праздниками Света интересен только в плане самого праздника. Мы ничего не планируем, слово Чёрного Креста.

Бартоломью не стал уточнять, сколько стоит слово этого самого Креста, только мрачно кивнул. Принц Гасион решил исправить резкость:

– Вас, Всадник, можно поздравить с повышением?

Да, Верховного нет, и остались три Всадника… кто-то займёт новое место, а кто-то останется на своём. Нетрудно представить шансы – Бартоломью работает в Городе, давно работает, он знает его.

– Об этом говорить рано, – Бартоломью отозвался с таким равнодушием, чтобы Гасион и сомнения не оставил о том, что Бартоломью хочет на новое место.

Маски можно снимать перед врагом. Враг понимает лучше.

– Я уверен в вашем успехе, мой друг, – Гасион понял. Не мог не понять, шансов у него не было.

– А я уверен в скорой встрече, – парировал Бартоломью и, коротко кивнув принцу, скользнул в темноту. Последовал короткий приказ:

– А варте! – и Бартоломью пропустили.

Принц Гасион напряжённо вслушивался в ночную тишину. Пора было сниматься с места, возвращаться в своё убежище, но он почему-то выжидал и не отдавал новых приказов, а взгляд его был устремлён к тропе, по которой ушёл Бартоломью.

– Мой принц, – Авис подошёл близко к Гасиону, и нарочно заговорил не на языке Чёрного Креста – не стоило всем слышать этого разговора, – позвольте спросить?

– Да, Авис, я слушаю тебя, – Гасион дозволил. Он вообще был достаточно мягок в этом плане и позволял спрашивать, задавать вопросы даже самым низшим слугам Чёрного Креста. другой вопрос, что следовало после этих вопросов разное…

Но Авис – это другое. Авис – это ближайший помощник самого Гасиона.

– Вы думаете, он был один? – спросил Авис.

– Один, – в этом Гасион не сомневался, – ему нет смысла подставляться. Мы расскажем очень много и про него. Да и мы нужны ему.

– Значит, у нас новый друг? Окончательно? – уточнил Авис. На второй вопрос он не спрашивал дозволения, да оно и не нужно было.

Гасион встрепенулся, отвёл глаза от тропы и обратился лицом к Авису, усмехнулся – кривая улыбка уничтожила мягкость черт, сняла всякую обманку, обнажила правду:

– Это значит, что мы ему нужны, а он нам. Вот и всё, – ответил принц и пошёл от Ависа прочь, ведь нужно было отдавать приказы и сниматься с места. Луна грозила уйти, светало всё быстрее, и нужно было спешить…

Если уходить было просто опасно, то возвращаться оказалось ещё хуже. Бартоломью провёл за пределами собственных покоев куда больше времени, чем планировал, потому что сначала петлял по самому Городу, скрываясь от возможных взглядов, потом задержался с беседой у Гасиона, а теперь предрассветная хмарь подсвечивала его возвращение. Благо, он был уже в предместье, когда она разрезала черноту и чернота сжалась, стала отступать.

В общем-то, Бартоломью был доволен прошедшей ночью. Он снял свой долг перед Чёрным Крестом и обозначил «вы мне ещё нужны». А что? хорошая сила. Про неё никто не знает, у людей, узнав они про их приближение или попытки приблизиться к Городу – симпатии к ним не будет, в народе ещё живы слухи, которые, конечно, далеки от слухов, о том, что делают во время своих месс нечестивцы.

Ну и в качестве платы за свои услуги они просят малое: верните нам наше!

А Бартоломью не возражал – слишком много чужого скопилось в подземельях и архивах Святого Города – свитки, артефакты, записи, книги, брошюры, письма, какие-то подсохшие зелья и яды… сам Пресветлый, случись ему спуститься в эти бездны, растерялся бы!

Но Бартоломью нашёл всё, что нужно и, разумеется, пролистал все книги, надеясь найти то, что представляло бы для него самого интерес. Не нашёл.

Первая книга была самой тонкой – страницы в ней уже подъело серыми разводами, подтерев номера страниц. Но текст хранился. Записанный на языке Чёрного Креста, он для Бартоломью вообще не вызывал никакого интереса – судя по картинкам, где показывалось множество значков, используемых для ритуалов и обрядов, это было что-то глубоко теоретическое. Бартоломью, конечно, пролистал, и кое-что себе даже переписал, чтобы при случае нового трупа, найденного в непривычном месте и непривычном виде, проверить – нет ли следов Чёрных?

Хотя те и хорошо скрывали свои преступления. От трупов избавлялись просто – канава или река. Там сток или рыбы делали своё дело, уничтожали плоть быстро и беспощадно. Камни, о которые билось тело, тоже не доставляли аккуратности и о сохранности не заботились. Поэтому так сложно было сказать точно – сколько же жертв на счету Чёрного Креста?

Но, кто знает – вдруг забудут или не успеют убрать? Вдруг будут следы? Надо быть в курсе всего по возможности. Бартоломью не знал их языка, имелось только общее понимание некоторых символов, но и это было уже больше, чем ничего.

Вторая книга была интереснее – будь у Бартоломью время, он бы даже прочёл. Она была записана в обычном виде, обычным текстом и представляла собой сказку о Чёрной Птице. Пресветлый создал, как известно, всё живое, но птицы были сплошь белыми. А одна птица стала спорить с Пресветлым о том, что он сделал ещё слишком низко летающей, а она хотела касаться небес.

Пресветлый пожалел птицу и дал ей полёт выше. Но вскоре ей и этого стало мало, и она потребовала сделать свои крылья ещё сильнее, и снова, и ещё…

В какой-то момент птица пожелала возвыситься над самим Пресветлым, и тот низверг её с высоты, оскорбившись. Он швырнул её в Великую Пропасть, где птица обожгла себя, и почернела, и дала потомство Чёрных Птиц…

Это если коротко о легенде. Бартоломью пролистал книгу. Там было много картинок, и везде то мудрый и спокойный лик Пресветлого, то маленькая горящая белая птица, которой суждено было стать Чёрной…

Они не стали просить бы сказки или легенду! Значит, в этом имелся какой-то смысл? На изучение смысла не было, и Бартоломью решил отдать книгу, а позже самому посмотреть, поискать в записях полную историю, чтобы убедиться, что он что-то упустил.

Третья книга была написана наполовину на языке Чёрного Креста. По обрывкам понятных значков и по оставшемуся, уже разборчивому тексту, Бартоломью понял, что это история Чёрного Креста, его скитаний, начавшихся от места Великого Моря и продолжавшихся до сих пор. Чёрный Крест явно искал своё место, где он сможет осесть и построить, наконец, свои Лунные Храмы.

«Но нас гонят, отовсюду гонят. Люди, убивающие друг друга десятками и сотнями ради кошелей и медальонов, серёг и браслетов, называют нас нечестивцами и гонят с места, хотя всё, что нам нужно – немного крови!» – сокрушался автор.

Бартоломью, пока читал, не смог удержать в лице своём отвращения. Гонят бедных, ага! Немного крови им нужно, как же! Не всегда уходилось найти трупы, но оставались иной раз свидетельства произошедшего – Чёрный Крест верил в то, что страдание жертвы даёт силу жрецам, и от того стремился до принесения в жертву мучить пленника или пленницу.

Немного крови…

Бартоломью презирал нечестивцев. Они были полезны ему, да, но он их презирал. И книги, которые принадлежали когда-то им, были похищены Городом и вскоре должны были вернуться к прежним хозяевам, не добавили ему никакой симпатии к мерзавцам.

Проверив книги, Бартоломью отнёс их Гасиону. Услуга за услугу! А услуг будет много, счета же будут закрыты потом.

Оставалось теперь вернуться, и тут Бартоломью не повезло. Впрочем, пока ему это было неизвестно – он шёл своей тропой, оглядывался, держался убегающих теней, и прикидывал, удастся ли ему выгадать хоть пару часов для сна?

Бартоломью слишком уверовал в своё могущество и свою недосягаемость для других. Он не подозревал, что его действия, его передвижения уже вызвали подозрения. Правда, Рогир не спешил делиться этими подозрениями – как служитель Дознания, как несостоявшийся дознаватель по внутренним вопросам, но преуспевших в вопросах внешних, Рогир был не до конца внимателен к деталям, и всё же оставалось у него то особенное, ни с чем несравнимое, неподвластное времени и тревогам чутьё.

И чутьё говорило, что нужно узнать как можно больше о Бартоломью, именно о нём. Не было ни одной чёткой причины усомниться в нём, причины, хоть сколько-нибудь объективной! Но Рогир усомнился, хотя и держал это в секрете.

Альвин, как и обещал, по окончанию своей смены не пошёл к себе, а ждал его. Рогир вышел навстречу, непривычно было в прохладе утра, да и в покоях оставаться было уютнее, хотя и покои Рогир не мог назвать родными – слишком много он путешествовал, слишком часто отсутствовал, решая дела Города Святого Престола со значимыми лицами всего мира.

– Ну, готов показать? – Рогир отчаянно хотел спать, но старый стражник, встретивший его, был ещё более усталым, и Рогир устыдился.

Он-то хотя бы молод и провёл ночь в тепле! А Альвин? Неужели так и скитаются они – молодые и уже седые стражники ночами напролёт, сторожа их жизни?

Не имея возможности зайти в тепло, отогреться, перевести дух?..

– Идёмте, – махнул рукой Альвин и повёл Рогира по забытым уже проулкам Святого Города. Альвин держался прямо, хотя было видно – твёрдость походки уже не та.

– А сколько лет ты уже служишь стражником? – спросил Рогир, сочувствие рвало его мысли. Как-то неправильно, не должно седовласцу так мёрзнуть.

– Много уж, не сосчитаю, – Альвин, кажется, нисколько не переживал, а может не хотел показаться слабым или не желал, чтобы Рогир принял его ответы за просьбу. – Пришли.

Они и впрямь пришли. Незнающий или торопящийся горожанин и не заметил бы этого узкого прохода между двумя почтенными домами, заваленный какими-то мелкими корзинками, щепками…

– Перед праздниками здесь убирают обычно, – Альвину будто бы неловко было за беспорядок, – но сейчас, похоже, пока не дошли ещё. Вам надо пройти до конца проулка, там есть проход к мусорным ящикам, а там скол в стене – часть её как неподвижная держится, а внизу и пройти можно. Выход будет к самой реке, а там уже под мостом.

Рогир кивнул и тепло поблагодарил Альвина. Тот уже удалялся, когда Рогир всё-таки спросил:

– Доволен ли ты службой?

– А как не доволен? – удивился стражник, – работа почётная и важная!

– Не тяжело?

– И тяжелее бывает, – нет, Альвин снова не стал жаловаться, и удалился к себе, отсыпаться после тяжёлой ночи.

Вот на этом пути Рогир и увидел Бартоломью. Тот возвращался, его было видно плохо, но Рогир различил движение и опознал вскоре Бартоломью, поспешил спрятаться: нельзя было допустить такого, чтобы Бартоломью в голову пришло, что за ним следят.

Строго говоря – возвращение возвращению рознь. Не бывало ли разве такого, чтобы кто-то из местных – из Служения, или чаще из Дознания, забредал на огонёк? Все были живыми людьми, все хотели встретиться в неформальной обстановке, посидеть, выпить, а то и навестить кого…

Но в Городе это сложно, особенно, если тебя знают, а Бартоломью уж точно знали. Может и выбирался куда в предместье – в опрокинутое у подножия Святого Города поселение, куда набивались паломники, и где были постоялые дома, которые и жил за счёт празднеств да визитов к себе от самих Городских?

Не просто так держал их и Город у себя. Несло поселение и свой процент в казну – за постояльцев, что останавливались на дворах, пока добирались на празднества; за торговлю у самого Святого Города; за приют и защиту…

Но поселение в накладе не оставалось и в обиде не было. впрочем, и эта часть жизни была завязана не на Служении, так как Володыка никогда ничего общего не хотел иметь с торговлей и прибылью:

– Пресветлый нас не этому учит, – объяснял он свою позицию, и управление переходило с негласного разрешения Ковэна в Казначейство. А Казначейство и Володыка, вроде бы и рядом не стоят.

Так что, если говорить откровенно – могло быть объяснение у такой прогулки – и выпивка постоялого двора в поселении, и весёлый дом, куда проскальзывали, всё-таки проскальзывали тенями жизни тени городских…

И для возвращения Бартоломью в такой час могли найтись подобные оправдания. Порицаемые, конечно, но если не попадаться, то оно, вроде бы, и не существует, и никто ничего не знает.

Но сомневался Рогир, что дело так просто. Не был Бартоломью тем, кто ради каких-то сомнительных посиделок или весёлых женщин будет в такие дни вылезать из-за стен Святого Города! И объяснение этому чёткому пониманию Рогир не находил, просто был слепо и упрямо уверен: Бартоломью не из безрассудцев!

Весёлые дома и дешёвые вина – это не его путь. Он себя так не унизит, не уронит. Тогда что?

А Бартоломью оглядывался по сторонам – то ли чуял неладное (дознаватель, а как же?), то ли привычка это у него была. Но тени ещё не были разогнаны подчистую утренней хмарью и был уголок, в котором затаился Рогир, затаился обдумывая.

Бартоломью скрылся, вошёл в Город, и сделался этим неуязвим. Теперь поди, докажи, что он пришёл только что, а не вышел из своих покоев раньше солнца, чтобы убедиться, что всё в порядке. Хитёр, хитёр Бартоломью!

Но в покое его теперь точно нельзя оставлять. А как быть? кто может помочь? Был бы Рогир тут чаще, лучше если бы знал людей Дознания, быть может, и нашёл бы кого, кто согласился бы раскрыть ему некоторые факты о Бартоломью. Но не было таких людей, и Рогир был занят другим.

Вслепую искать? Да Бартоломью прознает и поймёт, что Рогир его подозревает, а это, надо признать, больше его владения, чем Агнесс или Рогира, здесь он найдет, как избавиться от тех, кто неугоден или опасен. Нет, опасным становиться нельзя. Но действовать нужно.

Рогир вспомнил девушку, с которой Бартоломью прошёл в мертвецкую. Магда. Да, именно Магда. Что ж, он поговорил с нею немного после встречи, и она показалась ему мрачноватой каменной дрянью. Но это, скорее всего, наиграно – она просто предана Бартоломью, а может и вовсе любит его.

Если убедить её, что ему нужна помощь? Или попытаться связаться с нею, стать ей другом? Да нет, другом – это слишком, но, похоже, Магда и впрямь ближе всех к Бартоломью…

И что делать?

Без доказательств какой-либо вины, а её пока не видел и сам Рогир – никакого дела не будет. Да и есть ли вообще вина? Ну ходит Бартоломью куда-то, но не утихает чуйка, но её, как он помнил, к делу не пришьёшь.

А вот посмешищем станешь легко!

Нет, надо убедиться…в вине или безвинности, и только после этого думать. Но как? Попробовать действовать через ту Магду? Но осторожно, чтобы она ничего не поняла. Интересно – она умная? Или Бартоломью вырастил себе марионетку? Что ж, надо выяснить. Одно ясно – здесь стоять нельзя, а то светает, и, быть может, не один Бартоломью возвращается в Святой Город, правда, другие возвращенцы явно разошлись в дорогах с ним, но не стоит им видеть Всадника, праздно шатающегося здесь.

Надо идти и начинать действовать!

Магда в этот час даже не подозревала, что о ней думают. Она, если говорить откровенно, как оно есть, сходила с ума. Ей хотелось заглянуть к Бартоломью и передать перед отходом ко сну всё то, то рассказал ей Мартин. Поспешности или опасности в его речах не было, но зато был повод лишний раз увидеть Бартоломью. И тут дурное: его нет!

Неудивительно, конечно, неприятно. Перед Магдой встал выбор: идти к себе и оставить разговор до утра или попробовать поискать, не привлекая к его отсутствию внимания?

Второе победило. Магда убедила себя, что только глянет в допросных, в Зале Дознания и в столовой, куда Бартоломью иногда всё же заносило ветрами. А дальше нет.

Ну, разве что, ещё двор…

Но его не оказалось ни в допросных, ни в Зале Дознания, ни в столовой, ни во дворе. Зато тут и там попадались знакомы лица. И от того, что лица эти были всё не те, особенно ненавистные.

– О, Магда? Что-то случилось? – это был Конрад. Маленького роста, сутулый дознаватель, он был изощрённым мастером пытки, и Магда это знала. Она ценила его как профессионала, да и Бартоломью его ценил, но в этот час он был не нужен.

Открывать хоть кому-то то, что она ищет Бартоломью, Магда не хотела, и потому поспешила изобразить улыбку и ответить:

– Нет-нет, всё в порядке. Так, кое-что забыла.

Неубедительно, но и плевать! Она помощница Всадника, а он кто? Дознаватель! Пусть жрёт её ложь и не давится. А она пошла, не желая больше останавливаться. Но они все были как будто бы в сговоре.

– Магда, а ты не знаешь, Бартоломью подписал моё заявление? Я хочу пару дней до Праздника…

– Не знаю ещё.

– Магда, а Бартоломью завтра не мог бы заглянуть к нам?

– Передам!

– Магда, а что с Борко и Юстасом?

– Решаем!

Главное, не смотреть в глаза, торопиться, не скрываться спешки. Пусть думают, что у неё важное дело! Да, именно так!

И Магда спешила, спешила, проверяла те пару-тройку мест, которые определила и, которые, конечно, разрастались. Может в библиотеке ещё глянуть?

Но на выходе из сада, она столкнулась с настоятелем Габриэлем. Тот, видимо, решил прогуляться перед сном, и был удивлён не меньше, чем она, однако первым взял себя в руки.

– Магда, кажется? – уточнил он.

– Да, – хамить Служению не хотелось, это не дознаватели, которые должны давным-давно научиться понимать когда можно под руку попадаться, а когда нельзя! – Я помощница Всадника Бартоломью. У вас какое-то дело к Дознанию?

– Нет, я просто хотел сказать, раз уж выпал такой случай, что мы все молимся за упокой души Верховного. И ещё – мы сожалеем, это был достойный человек.

Как человечно и от того дико прозвучали его слова.

– Благодарю, – сухо ответила Магда, – но мы будем спокойны, когда найдём и покараем тех, кто это сделал.

– Закон Пресветлого на вашей стороне, но не более, – Габриэль был спокоен.

Магда глянула на него, словно впервые видела. Молод, весьма красив, а какое спокойное лицо. Не каменное выражение, как у Мартина, а какое-то…задумчивое? Она не могла подобрать слова.

– Вы о чём, Габриэль? – спросила Магда.

– Закон хорош, а вот самосуд – грех, – объяснил Габриэль. – Вы в гневе, и ваш гнев ясен, но не отступайте от закона Пресветлого.

Это он что, учить собрался? А он вообще кто такой? Настоятель Служения, помощник Володыки! А туда же!

– Я не учила вас молиться! – Магда всё-таки огрызнулась.

– Я вас не учу, я напоминаю. Молиться должны мы. За мёртвых перед сном, а за живых целыми днями, чтобы не совершили ошибок, которые им придётся разбирать на суде Пресветлого, – Габриэль не смутился от её резкости. Зато смутилась Магда. Мартин отвечал ей равнодушно, словно её вообще не было, и она не повышала на него голос, а этот…

Этот словно вёл дружескую беседу. Но вот беседовать Магде не хотелось.

– Я обдумаю, когда мы покончим со всеми врагами. Доброй ночи! – ответствовала Магда и поспешила покинуть случайное общество настоятеля.

– Доброй ночи, – пожелал ей вслед настоятель, но она не обернулась.

Бартоломью был в её мыслях. Где он? Почему его нигде нет? и пришло в голову страшное. Нет, оно и раньше приходило, но Магда гнала мысли. А сейчас не смогла. Этот Габриэль случайно сбил её доспехи уверенности, и она растерялась и пропала под натиском сдерживаемого страха: если Бартоломью с какой-то женщиной? Чем он ей, по факту, обязан? Ничем! Они даже не говорили откровенно никогда на этот счёт…

А он пришёл с рассветной хмарью, и она попыталась держать себя в руках, но увидела круги бессонной ночи под его глазами, и всколыхнулось внутри что-то злобное, опередило её разум, и спросило быстрее, чем она сообразила:

– Что, бессонная ночь?

Бартоломью воззрился на неё с удивлением:

– Всё-таки заметно? Да, я плохо спал.

– Постель жёсткая? – она-то точно знала, что в его покоях его не было.

– В чём дело? – он был не настроен играть.

– Я вас искала, – вся уверенность Магды потухла от его тона, от его желания понять что случилось. Всё исчезло, стало блеклым, и смелость испарилась тоже. – Поздно вечером.

И не нашла. И металась!

– И тебя интересует, где я был? – он улыбнулся ей, но легче почему-то не стало. Бартоломью всё хорошо всегда понимал.

Она должна была сказать, что ей вообще наплевать и она интересуется только как подчинённая, потерявшая связь с начальством. Но она промолчала. Её разум не был способен на подобную ложь – про начальство в его лице она думала мало.

– Решила, что я в весёлом доме? – и это он тоже угадал. – Магда, ты так плохо меня знаешь? Я достаточно брезглив к подобным вещам.

Да, она знала. Доходили до неё шелесты редких, всё-таки уходящих тенями сплетен о той или иной женщине, попавшейся на внимание Бартоломью. Но он никогда не говорил о них, да и слухи таяли быстро, и пропадали все сплетни. Или скрывался он, или изначально не всё было правдой, или он умел разрывать свои связи без сплетен.

Но стоило отдать ему должное: он не спрашивал, почему она решила именно так, почему встревожилась… да, они никогда не говорили открыто, но это не означало, что он был слеп или глуп по отношению к ней. Просто выгоднее было держать Магду именно в качестве приближённой, но всё-таки помощницы. Так он имел над нею власть, а она над ним нет.

– Я был у старого друга. Он паломник, уже прибыл на праздник. Но лучше об этом никому не знать, – он ответил, всё-таки ответил.

Магда кивнула. Воздуха было мало, но она стала счастливее. Всё не так страшно и не так плохо.

– Магда, – он коснулся её плеча, вроде бы стряхивая с её плаща невидимый налепший мусор, но её пробрало дрожью, которую Бартоломью предпочёл не заметить – ему нравилось видеть её реакцию, и ревность эта – нелепая и наивная польстила, чего уж таиться. Но о деле нельзя было забывать, – ах, Магда! А ты чего меня искала-то?

Искала? Она искала? Ах, да… искала. Разговор с Мартином медленно вернулся в память.

Глава 8. Сердце, тревожное сердце...

В Святом Городе шум, в Святом Городе всё в движении. Скоро по его улицам разольётся Праздник Святого Пламени и светло и цветисто будет по площадям – и людно, людно! Прибудут многие – гости далёких и ближних стран, бедные паломники, любопытные туристы, жаждущие диковинных зрелищ. Весело будет по улицам Города Святого Престола, весело и буйно.

Сходит Святое Пламя лишь раз в три года, а празднество длится целую неделю – здесь и уличные театры, и музыканты, и поэты, и художники, и просто безумцы, жаждущие продать не слово, так идею, не свою красу, так форму её.

А сколько судеб переплетается в эту праздничную неделю! Здесь происходят встречи сердец и душ, разумов и…

И погибель тоже. Льётся тут вино, жаром и светом плещет со всех сторон от представлений – слабый рассудок, уже склонный к беде, в ней увязает, темнеет. Но беда где-то там, всегда за чертой праздника, до простых празднующих она и не доходит, разве что тенью какой, шёпотом-слухом? Да кто слухам внимает в такой период?

Шумно в Городе! Безопасность, всюду говорят о безопасности, тут и там Дознание, стражники – оно и понятно, ведь сколько будет людей! И всех надо защитить, всех надо развести по углам, да так, чтобы не было лишней ссоры.

Но знают люди, что в Городе Святого Престола не первый праздник встречают: не было прежде столь рьяных и яростных мер. Не закрывали ворота на тяжёлую сталь засовов, не бродило столько патрулей, не досматривали сумок и плащей – так, наскоро, метнёт стражник ленивый взгляд и рукою ведёт, мол, проходи.

А ныне не то. Звереют как будто. И к поэмам уличным ныне тревожное, повышенное внимание, и вся атмосфера напряжённая, а дознаватели, какие встретятся, в лицо вглядываются так, словно ищут в тебе какой-то вины.

Знают, догадываются, шелестят по углам: Верховного-то убили! Готовится Святой Город к его похоронам. Смерть смертью, беда бедой, да только убили его. Как есть убили. Вот отсюда вся тревога и вся рьяность мер. Но говорить об этом вслух не нужно: Святой Город объявил трагедию иной – сердце не выдержало у Верховного!

Сердце, понимаешь ли!

– Откуда у дознавателя сердце? – удивляются в одной стороне, но оглядываются – удивляйся, да не забудь, где ты и с кем ты. Не стоит Дознанию знать, что тебя, ничтожный человечек, недоверие терзает.

А то объяснят… говорят, уже похватали. Говорят-говорят, но больше шёпотом.

– Отравили его! – уверены другие. – Вот и бесится верхушка.

Людям рот не заткнёшь…вроде бы так. но стоит ли Верховный того, чтоб собой рисковать? Посудачили тут, немного там и махнули рукой – правды, мол, всё равно не расскажут!

– Да не, зарезали! – шелестят третьи. – Сняли самого Главу Городской Стражи, дескать, не доглядел, пустил врага…

Но официальная версия гласит: сердце! А по поводу снятия с поста Борко и вовсе просто: недоверие Города. Столько лет было доверие, а тут что же? подвёл, точно подвёл стражник! Пустил кого-то. Или пропустил. Оно же понятно!

Всем всё понятно и всё-таки не говорится вслух. А зачем? Дознание не любит рассуждений. Придерживайся официальной версии и молчи, к чему тебе лишнее внимание? Всё равно скоро похороны Верховного – перед Праздником встанут они тенью, словно приметой дурной, но сердце, оно же такое – примету не спрашивает, остановится и всё тут! Так что похоронят Верховного с честью, вон и подготовка уже по улицам скачет. Не такая масштабная и яркая, не праздничная, а тоскливая. Убирают улицы чёрными и алыми лентами поверх белых и жёлтых – зачем снимать то, что к Празднику уже повязано? Двойная работа! А так – сверху повязать, потом снять. Всех дел-то!

Прикрывают чёрными тканями расставленные вазы – в дни Праздника тут будут стоять белые цветы. Но пока нельзя, нельзя. Но и убирать их тоже – кому хочется туда-сюда таскать? А прикрыть – и хорошо! Не видно. Лишь чёрные пятна по Городу то тут, то там.

Улицы, благо, ещё не покрыли к Празднику разноцветным мягким песком, а не то и его, наверное, пришлось бы сверху чернотой закрывать. Но лучше так не шутить – не те дни в Городе Святого Престола, схватят и разбираться не будут. Потом выпустят, постращают, но Праздник пропустишь! А до следующего ждать и ждать!

Занимаются люди своими делами – их всегда больше, чем чужих, да и полезнее, значимее они. Жаль Верховного, жаль, но он всё же из Дознания. и потом, как знать – может и правда – сердце?

– Служба-то нервная, – размышляют в четвёртом углу, – неблагодарная. Ну так-то, если подумать! И он уже не мальчик.

Мир ему, Верховному, а вот что с ним случилось…

– Дознание пусть и рыщет! – общий вердикт.

Шумно по улицам Города, тревожно и людно.

Не спокойнее и в стенах Дознания, и в стенах Служения.

– Полюбуйтесь! – предлагает Агнесс всем, кто только желает её слушать, и кто, конечно, допущен, – полюбуйтесь! Очередной памфлет.

Магда, проходя мимо, тоже берёт листок, хотя он и не нужен ей, но дознаватель обязан знать всё.

– Ну-ка? – Бартоломью перехватывает из пальцев Магды дурной памфлет, пробегает его глазами. Магда смотрит на него, и только на него, забыв про листок.

– Это прекрасно! – Бартоломью криво усмехается, – Послушайте!

Откашлявшись, он, без труда привлекший к себе внимание, читает нарочито театрально:

– Сердце не бьётся, сердце совсем не стучит, И жуткая тень утонула в вечной ночи, Верховный забыл, что сердце живое, И вот уже жизнь ничего не стоит. Так говорят, так они говорят, Но слова эти ложь, слова эти яд, Мы верить должны всему, что прольётся, Если верить хотим, что сердце бьётся…»

Присутствующие усмехаются, невесело, лишь слегка. Бартоломью мрачнеет, листок в руках его скомкан. Бешенство в чертах его почти неуловимо, оно тут же сменяется опасным спокойствием.

– За такие стихи надо сажать в тюрьму, – отвечает он Агнесс, – это оскорбление всей поэзии.

– Это ваша вотчина, не моя, – отзывается Агнесс, – а мне, как Всаднику, приходится цензурить всё это дело.

Они стоят друг против друга. Агнесс не скрывает презрения и ненависти. Весь её вид говорит, что она глубоко оскорблена тем, что её работу так недооценивают.

– Не цензурьте, – отзывается Бартоломью, – люди всегда будут говорить то, что думают. Пусть развлекаются. Им смешна наша потеря, наша утрата. И они чуют ложь.

– Надо было сказать правду, – Агнесс совсем оторвана от людей.

Бартоломью закатывает глаза:

– Когда на место нашего покойного придёт новый Верховный, мы будем следовать его приказам. А пока…– он осекается, лицо его приобретает зловещую тень сочувствия, – дорогая Агнесс, если вы не справляетесь, я могу послать вам на помощь пару своих людей. Они мне, конечно, нужны здесь, наверху, в самом Городе, но я могу отдать их во имя вашего великого занятия в Канцелярию.

Это унижение. Бартоломью себе его позволяет только потому что вокруг много зрителей и сегодня же по Городу разойдётся смешок: Агнесс сидит с бумажками, пока Всадник Бартоломью занят настоящим делом.

Настоящее дело виднее – досмотр, допросы, мелкие аресты, патрули… и пусть всё это раздражает, все видят – он работает! А Агнесс? Кто её вообще видит?

Магда усмехается особенно старательно…

– Благодарю, – Агнесс сдерживается, – мне хватает моих людей.

Она спешит удалиться. Она знает – её ответ слабоват, но что делать – в Канцелярии, в завале бумаг и цензуры она разучилась отвечать резко.

Но тревожно, тревожно и в Дознании. Не успевает смолкнуть один смешок, как приходит уже Рогир. Он мрачен, озабочен.

– На Праздник напросился ещё один гость, – объявляет он Бартоломью.

Бартоломью понимает формулировку. Праздник Святого Пламени открыт для всех и если человек «напросился», значит, он не должен был там быть, но будет, более того – он принадлежит к тому сословию, которое привыкло принимать различные почести. Поэтому «напросился».

– Кто? – коротко рубит Бартоломью, не тратя времени на смешки.

– Граф де Ла Тримуй, – отвечает Рогир. – На самом деле мне не удалось установить точно, имеет ли он отношение к настоящей графской ветви или купил титул, но он богат и ведёт себя как знатный человек.

– В чём проблема? – просто так Рогир не помрачнеет.

– Про него ходит устойчивый слух, – Рогир колеблется, – будто бы он ближайший друг Культа Чёрного Креста.

Рогир смотрит в лицо Бартоломью, не то желая отыскать в нём эмоции, не то желая подтвердить свои догадки. Он не сказал, скрыл, что видел возвращение Бартоломью накануне, но это не значит, что он забыл.

Но лицо Бартоломью непроницаемо – Всадник Дознания!

– И что он забыл у нас? – интересуется Бартоломью.

– Говорит, что ему крайне любопытно.

Что ж, это проблема. Бартоломью озадачен. Ему не нравится присутствие графа, ему не нравится слух, растекающийся про него. Да, слухи нередко всего лишь слухи, но если он и, правда, друг Чёрного Креста? Чем это грозит? Разоблачением? Докажите хоть что-то! Проблемами для Города? А если он захочет впустить Культ сюда?

– Мы подготовим для него специальные покои и будем следить за его передвижениями, – Бартоломью не может дать большего, слишком мало информации.

Но Рогир согласен – так правильно!

Чуть спокойнее в Служении. Все эти дни Володыка проводит в усиленных молитвах. Он знает – скоро дни будут шумными и опасными, и придётся выкладывать все свои душевные силы, но держаться, держаться достойно, и неважно, как будет болеть голова или ныть спина – в Служении нет сострадания к служителям, а он, Володыка, служитель и есть.

Не можешь служить Пресветлому? Вон из Святого города! И уж точно вон с места Володыки!

Но молитва приходит спасением – медовой сладостью разливается по встревоженному сердцу.

– Наставь меня, Пресветлый, на путь истинный, не дай ошибиться и дай устоять на месте моём. Очисть разум мой, очисть сердце моё, веди меня, слугу своего…

Всех их веди, Пресветлый! Молится Володыка из покой Верховного, в котором имел большую опору и не успел того ушедшему сказать. Молится о ближайших помощниках – настоятелях, о простых служителях и за всё Дознание, за простых людей, что живут в Городе и что приедут в него, и за тех, кто приехать не сможет.

И преступников не забыть. Свои всё равно! Что Юстас, что Борко…что там с ними?

Юстас без сознания – стресс тюремного заточения быстро ломает организм. Да и нет пока в нём нужды, а вот Борко! Да, это вопрос. Глава Городской Стражи в разжаловании, преступник без двух минут.

– Известны ли вам тайные дороги, ведущие в Город? – допрашивает Бартоломью. Сам допрашивает – дело первой важности! Магда тут же, готовая помочь, за протоколом, конечно, Мартин.

Тон Бартоломью пока вежливый. Магда знает это «пока» – оно опасное, и там нет никакой надежды. Виноват? Ответишь!

– Я ничего не…– Борко спотыкается в словах. Ещё недавно Бартоломью был с ним приветлив и дружествен, а тут? – Есть два известных мне хода.

Он говорит о них. Первый известен всем – он ведёт к предместьям, там кабачки и весёлый дом. Магда морщится – ей неприятно слышать подобное. Мартин равнодушно записывает.

– Второй ведёт в лес, – отвечает Борко. – Но я правда ничего не знаю. Вы же меня знаете. Я столько лет служу. И всегда был честным слугой Святого Города! И всегда…

– Что ты знаешь про вражеские Городу культы? – Бартоломью ему не даёт договорить. Зачем? Время слов кончилось, пришло время показаний.

Допрос ходит по кругу. Он ничего не знает, никого не видел, почему его обвиняют в смерти Верховного или в соучастии – не понимает искренне!

– Враги были, – сообщает Бартоломью, – вопрос вот в чём – ты их не видел, потому что некомпетентен или потому что ты с нимив сговоре? А может ты всё знал и видел? Или вовсе их провёл?

Себя Бартоломью легко оправдывает тем, что он прав – за всё это время, что он выходит за черту Города, Борко ни разу его не поймал. Плохой страж. Как поручить такому Город?

– Я никого не провёл! Ничего не знал! – Борко в ужасе. У него седина в волосах, но он готов расплакаться от ужаса и обиды. Ему не верят! А доказать…как он докажет? Чем?

– Мартин, пока всё, свободен – Бартоломью спокоен. Он уже не первый день Всадник Дознания. у него много опыта и много знания о том, что такое протокол и показания.

Мартин поднимается – у него не так много опыта, но он тоже знает, что такое «пока», и в этом тоже часть его лицемерия, по мнению Бартоломью.

– Он спит без простыни, под тонким покрывалом, отказывает себе в лишнем куске, но прекрасно знает, чем мы занимаемся в Дознании. И что же? Не препятствует! – так выговаривал Бартоломью Магде по поводу Мартина не один раз.

И она соглашалась.

Мартин выходит, поднимается выше – ему не хочется слышать криков. А они будут, Бартоломью – хороший дознаватель и арсенал в его распоряжении хороший.

– Самое главное, – учил Бартоломью Магду,ещё давно, когда они впервыеспускались в допросные комнаты, – это сразу знать – что именно ты хочешь получить. Пытка во время допроса – это очень тонкая штука, во время которой человек легко может умереть. Если нужно, чтобы он дожил до суда или казни, то и допрашивать надо соответствующе, ведь суд может идти долго. Если же вопрос дожития до чего-то не принципиален, то допрос должен идти до получения ответов. Нужных ответов, Магда! Но самое сложное – это допрашивать того, кто будет представлен народу. Сама понимаешь, что видеть народу окровавленные и перебитые места – это дурной знак и неуважение к самому народу, поэтому тут нужно проявить определённую смекалку и аккуратность.

Магда запоминала.

– Чем воспользоваться? – Бартоломью размышляет вслух. – Нам нужно показать его Ковэну и людям…

– Лапкой, – предлагает Магда. Она уже чуяла, сразу чуяла, к чему идёт и обдумала.

Бартоломью кивает – одобрено!

Кто назвал допросное орудие «лапкой» уже не установишь, но этот кто-то определённо был человеком с юмором. Лапка представляла собой железную палку с тремя ответвлениями, загнутыми крючком. Крюки были остры, и, впиваясь в плоть, держали крепко, а если дёрнуть, не вытаскивая по крюку – сами отрывали маленькие кусочки плоти. У человека её много. Это легко скрыть. Это несмертельно, но очень и очень больно.

Лапка уже тут. Борко, который ещё не понимает происходящего, опускают вниз, фиксируют на специальном, уже заботливо подготовленном ложе. Здесь много пролито крови, и здесь удобнее всего заняться человеком, но есть у него и своя хитринка – это не просто ложе – это дыба, которую можно привести в движение.

Дознаватели надевают перчатки и фартуки – негоже пачкать свои одеяния о крови какого-то преступника! В полумраке едва можно разглядеть их лица, но их тут явно больше двух – есть кто-то ещё, но кто – Борко безразлично. Он плачет и костерит одновременно своих мучителей, которые только готовятся.

– Так подпиши что нужно, – шёпотом предлагает Бартоломью, пока Магда далеко. Он скрывает даже от неё.

Борко расходится бранью, суть которой проста: если Бартоломью считает его за подлеца, то может его хоть резать, но он ничего, ничего против себя не покажет! Песня эта не нова – все так говорят, пока не знают, что такое больно.

Грубые руки кого-то из дознавателей стягивают камзол и рубашку.

– Не запачкайте, а лучше отдайте в прачечную, – советует Бартоломью кому-то в полумраке, а в следующее мгновение мир становится алым и плывёт. Кто-то кричит, вдалеке кричит, и Борко не сразу понимает, что это его голос!

Это он кричит. Потому что мир алеет и сосредотачивается вокруг раны в боку. Рваной раны, но неопасной.

– Ну как? – интересуется Бартоломью.

– Может раскалить? – сквозь алую прослойку мира Борко слышит идею Магды.

– Подожди, – отмахивается Всадник. – Кажется, Борко хочет нам что-то сказать. Я прав?

Прав, всегда прав. Губы не слушаются, немеют от боли, разошедшейся по всему телу. Мир не может сосредоточиться и приобрести черты и чёткость, качается. Во рту сухо и почему-то очень жарко… и ещё – кроваво. Кажется, он прикусил себе что-то до крови во рту. Но он не может пошевелить языком, чтобы понять что именно.

– Ещё? – спрашивает Бартоломью вежливо.

Нет, только не это! В бездну гордость! В бездну честь! Не до того, когда больно.

Рот отмирает. Он находит в себе силы проскрежетать:

– Я всё подпишу…скажу. Я пособник культа.

Делайте что хотите, только не делайте больше больно!

Всё просто. Всё очень просто в мире Бартоломью. Преступник сознаётся в преступлении, когда ему некуда бежать. Если ты не виноват, зачем же возводишь на себя тени? Разве пытки тебя вынуждают сломаться? Глупости! Допрос – это очищение твоей души, и ты виноват, виноват!

***

В Городе Святого Престола черно и бледно. Тут расходятся блики серебра – вестника смерти и вечного упокоения. На улицах людно – все сыпят из домов, чтобы взглянуть на шествие.

Чёрные тени, грозные тени. Некоторые абсолютно чёрные, другие со знаком креста – конечно же, белым, другие, со знаком меча, конечно же – алым. Все торжественные в мрачности, в величии уходящей памяти.

Впереди Володыка. Он склоняет голову, показывая всему Городу, что каждый должен поступить также, склонить голову перед смертью, ибо смерть – великий дар Пресветлого. За ним настоятели – трое в строгости, прочие представители Служения. Потом Стражники, на плечах которых покоится гроб.

Роскошный гроб, подпитый серебром и чёрным шёлком. Он не закрыт. Тело Верховного плывёт над Городом, и тот, кто сумеет залезть повыше – на крышицу или колонну, увидят – покоится тело, покоится.

– Есть порез? Есть? – спрашивают в толпе тех, кто был выше и видел.

– Нет, нету…– отвечают в растерянности.

Хорошо работают в Дознании! И не такие фокусы могут провернуть с мёртвой плотью, чтобы скрыть кровь и раны, и уж тут, ясное дело, расстарались на славу.

Движется, движется шествие. Покачивается чернотой одеяний. Вроде бы все черны, а различия и меж этим цветом есть. у одних одеяния как будто бы выгорели, у других непроглядны, словно новьё.

Движется эта чёрная вереница к Усыпальнице Пресветлого. Там уже уготовано место. Какой человек попроще – того, конечно, на кладбище, а в усыпальницу не всякого пустят. Но тут Верховный, а значит – понимать надо – заслужил!

Бартоломью когда-то рассказывал Магде по хорошему настроению:

– В усыпальнице за последние четыре века скопилось столько мертвецов, что их приходится выбрасывать.

Её аж сотрясло.

– Да! Там ничего уже не остаётся от тела, только от гроба разве что, да кости, если кому повезёт.

– Народ же возмутится, – недоумевала Магда.

– Кто же ему расскажет? – смеялся Бартоломью. – Через подземный ход, да на кладбище. А там в общую яму.

– Как-то недостойно. Всё-таки это были великие люди! – Магда возмутилась всерьёз, но он легко умел справляться с её возмущением:

– Некоторые из них были великими только от того, что дали взятку и получили должность. А кто-то просто подсидел кого из коллег. А кто-то добрался до власти и спятил на ней. так что же – всех хранить как самого Пресветлого и теней его?

И она согласилась с Бартоломью.

Шествие движется чернотой. Тут встречаются уже люди с алыми цветами – кровь Пресветлого, слёзы его. Бросают, пытаясь настигнуть тела, а кто умнее – к Усыпальнице складывают. Всё-таки есть в Городе и те, кто Верховного чтил.

Есть тут и представители знатных семей – те, к примеру, и вовсе Верховному обязаны – как он их прикрывал! Сколько дел позволял творить за спинами Ковэна! А теперь его нет…

– Покойся с миром, мир праху твоему, – бормочут, а иные и про себя говорят, стыдновато!

Магда ищет глазами Бартоломью. Он бледен, погружён в свои мысли, скорбен. Ей хочется его обнять, пожалеть. Но она не посмеет. Он всадник – она его помощница. Она не может допустить его слабости. Он ей не простит.

«Он был его наставником…» – в уме Магды бьётся одна мысль, и один ужас: а если так однажды не станет Бартоломью и чёрная вереница будет хоронить его?

Нет, не бывать тому! Нет, бывать, конечно, бессмертие дано лишь пресветлому да теням его, но не сейчас, не скоро, далеко, потом, когда-нибудь потом.

Шелестят серебром траурные ленты, когда опускают гроб на готовое место. Володыка во главе, смотрит на смерть, а вроде и не видит её. Пора бы давно к смерти привыкнуть, годы уж близки и его, но Верховный! Как мог он, Верховный?

– Пресветлый, прими душу в чертоги…– Володыка читает молитву. Толпа, набившаяся в усыпальницу до отказа, заглядывающая в просветы меж спинами, пытается повторять «Славься» и «Прими», повторённые общим эхом скорбных стен усыпальницы.

Самая тяжёлая минута – это закрытие усыпальницы. Теперь тут нет места живым, только доверенным Служителям, и то, после церемонии, ночью. А так – все вон, это мир мёртвых! И правит тут только Пресветлый.

– Упокой, – повторяют напоследок люди и торопятся прочь, иной раз оглядываясь, а иной раз стыдясь. Мёртвые остаются – живые уходят, это течение жизни и смерти, это закономерность и логика, но стыдно, почему-то всё равно стыдно!

– Пойдёмте, – шепчет Магда, касаясь руки Бартоломью. Она не имеет на это права, но не может удержаться. Очищается усыпальница, и уже покинули её высшие чины, а к ним и Бартоломью относится. – Прошу, пора идти!

Она шепчет, касается его руки, уже лишнее это, но как отказать себе? Этот момент, быть может редкий момент, когда они столь близки друг к другу из-за тесноты. Но и та расступается, сдаётся.

– Да, идём, – соглашается Бартоломью, его взгляд становится осмысленным и мрачным. Он идёт к дверям, но у порога замирает и оглядывается на покой Верховного. Вечный покой.

– Сочувствую, Всадник! – кто-то протискивается мимо них, замеревших, говорит что-то нужное, но лишнее, Бартоломью кивает.

– Прощай, – шепчет он, глядя на мертвеца, который сделал его Всадником и научил столь многому. – Прощай и прости.

Бартоломью идёт прочь решительно. Прошлое остаётся в прошлом, и там нет места никакому состраданию и сожалению. А расклад прост: Верховный не хотел его власти, Верховный не хотел его возвышения. А ведь сначала давал надежду на это! потом отнял. Удивительно ли то, что Бартоломью не стерпел этого и отомстил?

Это Пресветлый учил прощать, но на то он и Пресветлый, а Бартоломью человек и он мстил, и стремился доказать, что Верховный не прав, и добиться, и возвыситься…

– Мы найдём того, кто это сделал! – голос Магды нагоняет Бартоломью уже на площади. Оказывается, она следует за ним, а он и позабыл! Глуповато!

Она нагоняет его. Растрёпанная – видать, выбиралась из толпы, но решительная и бледная.

– Найдём, – соглашается Бартоломью, – и покараем. По всей строгости законов покараем.

Она согласна.

– Вы пойдёте на пир в его честь? – спрашивает Магда нерешительно. Кажется, она что-то хочет предложить, но никак не может решиться.

– Пожалуй, я зайду на пару минут, отмечусь и уйду. Ты, если хочешь, можешь на него идти спокойно, – главное – побольше равнодушия в голос, дескать, ему вообще всё равно что там решит Магда.

– Если хотите, – она решается и краснеет, – если что-то нужно, я могла бы остаться.

Ему почти смешно. Магда на всё готова. Она держится за его, Бартоломью, привязанность, как за единственное спасение. Как жаль, что он решил не связываться с нею как с женщиной, а держать на расстоянии. Так проще – так и она будет покорнее, и он не будет терзаться муками или делить власть своих убеждений с нею.

Хотя иногда и жаль. Впрочем, может быть, и не стоит отстраняться? Очень удобно если она будет полностью зависеть от него и будет привязана. Кто его остановит или окрикнет? Да и он скоро будет новым Верховным!

Жаль, что сейчас у него дела. Действительно дела.

– Я хотел бы побыть один, Магда, – ему нужно побыть одному, узнать, что там за граф де Ла Тримуй и как он связан с Чёрным Крестом. Если вообще связан.

Глава 9. Вторая свеча

Да, Бартоломью хотел побыть наедине со своими мыслями, но работа не пошла. Он честно попытался прочесть досье, услужливо переданное ему Рогиром о графе, который был связан с Чёрным Крестом, по меньшей мере, слухами.

Да, он пытался, но не смог сделать вид, что ничего в его мире не изменилось. Бартоломью не относил себя к истеричным натурам, не считал себя и слабовольным существом, но сейчас он не мог сосредоточиться, и эта рассеянность вызвала в его душе не только тоскливое изумление от собственной слабости, но и раздражение. Это было неприятно, он полагал, что он всё-таки сильнее.

В конце концов, мог ли он что-то изменить? Уже нет. Верховный остался в усыпальнице, а это означало, что новый Верховный вскоре будет выбран, а для этого нужно потрудиться, нужно избавить себя от лишних мыслей и уйти в работу, но нет, не выходило!

Промаявшись, Бартоломью сдался и поднялся из-за стола. В его распоряжении всегда были вина – личные запасы Верховного, которыми он щедро делился со своими Всадниками, зная, что им такие запасы будут дороги, а Город Святого Престола их не выделит на более мелких прислужников своих.

Бартоломью выбрал кувшин, потянул его прямо за узкое горлышко из шкафа, откупорил – дурманный горький запах вина поплыл по комнате…

Подобно тому, как сам Бартоломью приучил когда-то Магду именно к горькому, тёмному вину, и Бартоломью был приучен к такому же, но уже Верховным.

Верховным, которого уже и Верховным-то называть нельзя. Мёртвым Верховным.

– Да будет покой тебе в небесном царстве, – он плеснул вина в кубок, отпил. От горечи мыслей горечь вина не ощущалась, но по языку разлилось тепло, скользнуло змеёй в горло, потекло куда-то в желудок.

– Всё закономерно в этой жизни, – поучал его когда-то давно Верховный, когда Бартоломью был ещё наивен и свеж душой. Они также сидели с вином, с той же горечью, но зато вдвоём, друг против друга, за окном падал тихий, мягкий снег и тут же таял, непривычный к местной земле. – Всё идёт по кругу, Бартоломью, и всегда будет идти. Сильные пожирают слабых и делают царство сильным, процветающим, и когда сила их не нужна, они слабеют. Слабеют и их потомки, и царство, под властью слабости, вырождается. И тогда снова должен прийти тот, кто эту слабость сожрёт, тот, кто сильнее…

И Бартоломью тогда ещё задумался всерьёз, что Город Святого Престола ослаб. Книги раскрывали перед ним его дивную историю – поклоны королей, дары империй, войска, золото… где это сейчас? Город был могуч, но власть его таяла. Теперь сюда стремились не знатные люди, а больше туристы и любопытные, да ещё простые паломники. А уважение где?

– Ты не о том думаешь, Бартоломью! – в другой раз выговаривал Верховный, когда Бартоломью осмелел и поделился с ним мыслями. – Мы служим пресветлому, а не сами себе. Мы должны покоряться этому служению и не просить большего. Люди ищут в нас утешение, и мы не должны внушать ужаса!

Тогда…да, пожалуй, всё началось именно тогда – Бартоломью увидел своего наставника в новом свете, увидел не главу Дознания, а всего лишь слабеющего, стареющего, привычного к комфорту человека.

Что он испытал тогда? Разочарование? Отвращение? Жалость? Кажется, всё сразу. Но тогда он и понял для себя чётко – надо действовать! Кто-то должен действовать, но не у каждого хватит сил. В своих же силах Бартоломью не сомневался ни тогда, ни теперь.

Да и какие сомнения? Так, тени скребущей совести, но и их можно утопить в новом плеске вина.

– Человек – ресурс, а толпа – основа. Сделай так, чтобы толпа тебя любила и не забудь. Что однажды она тебя возненавидит… – верховный часто любил делиться своими мыслями. К старости он стал словоохотлив, и так как именно Бартоломью был всегда рядом, ведь Агнесс сидела в Канцелярии, а Рогир был в вечных разъездах, Бартоломью выпадала участь слушать своего наставника, его размышления, подчас будто бы совсем нелепые…

Но Бартоломью слушал, исправно слушал, он знал – Верховный во многом прав.

Теперь же его не было, потому что «во многом» ещё не значит «во всём».

Новый плеск вина, и Бартоломью уже ощутил в голове отчётливый хмель. О, как его унесло-то быстро! впрочем, неудивительно – он с утра едва ли съел что-то крупнее куска хлеба, больше не полезло, видит Пресветлый! А потом духота в толпе, ожидание, прощание – любой ослабнет!

Но что же теперь? Куда деться? От мыслей, от памяти? Завтра будет лучше. Завтра он снова будет силён и готов к борьбе за общее, по-настоящему правильное и сильное благо. Но ведь это завтра, а что сегодня?

– Тебя ждёт большое будущее! – так обещал ему Верховный.

Хватит! Верховного нет, да здравствует новый Верховный!

Бартоломью огляделся – ничего в комнате не могло помочь ему дождаться завтрашнего дня, где были новые силы и новая борьба. Ничего не ждало его здесь, но…

Ждало у Магды. Да, она могла помочь. В конце концов, какие могли быть ему препятствия? От кого? Да и это Магда – преданная, любящая его Магда!

Забавно, но кажется, его никто никогда прежде и не любил. Или всё же?..

Нет, Бартоломью не считался со случайными женщинами, далёкими, проходящими через его жизнь, оставляющими разноцветные пятна веселья среди мрачного и зловещего его настоящего. А вот Магда была рядом. Живая, преданная, которую он так долго держал на расстоянии, опасаясь, что она приобретёт над ним особенную власть.

Но сейчас это казалось ему нелепым. Это же Магда! Что же он, с нею не справится? Он просто крепче привяжет её к себе, вот и всё!

В её коридоре было тихо. Ни тени, ни души, но оно и понятно – разбрелись дознаватели по церемонии прощания, собери их!

Вот и её дверь – тихий, но требовательный стук. Тишина.

Бартоломью постучал уже увереннее и громче. Нет ответа.

Что же это? Её у себя нет? К такому повороту он не был готов. Она всегда была там, где он её ждал и где её искал. А тут что же? у неё своя жизнь появилась?

Когда дознавателя всерьёз могли остановить двери? Бартоломью они, конечно, тоже не остановили, не церемонясь, не скрываясь, он достал из кармана связку ключей и выбрал нужный ключ. Дверь подалась легко и безо всякого скрипа. Бартоломью скользнул внутрь, провернул ключ в дверях, чтобы Магда не заподозрила неладное, и огляделся – её не было здесь.

Давно не было. Он бы сказал, что с самого утра – вещи лежали в беспорядке, собиралась, как всегда, в спешке, и даже не утрудила себя необходимостью убрать лишнее. Может опять проспала? С неё станется.

Постель смятая, на столе недоеденный бутерброд. Выскочила как смогла.

Бартоломью даже в хмельном состоянии не мог принять это как данность. Для него аккуратность и дисциплина шли вперёд сотворения мира, а тут это!

И всё же? Куда она ушла?

В мрачной задумчивости он опустился в кресло и принялся ждать. Может, конечно, она зашла на пир по случаю прощания с Верховным. А может и отвлеклась на что-то по работе? Но почему-то на душе было неприятно. Он ожидал найти сейчас утешение в её преданной любви к нему, а получил пустую комнату и ожидание.

***

Магда собиралась прийти к себе, настроения куда-либо заходить, с кем-то беседовать, у неё не было. Но её желания не были учтены судьбой – Мартин появился на её пути, остановился.

Пришлось и ей остановиться.

– Это утрата, – он был мрачен, но не так как она, в нём была какая-то иная мрачность, более официальная, вежливая. – Большая утрата для нас.

– Да, это так, – согласилась Магда, в мыслях которой была тревога за Бартоломью, как он это перенесёт?

– Будем ему царствие вечности, – Мартин всё никак не желал продолжить путь.

У Магды опасно сверкнули глаза, она напомнила:

– Мы найдём того, кто это сделал, и покараем его!

Мартин странно посмотрел на неё, некоторое время он боролся с собой, словно не мог решиться: сказать или не сказать? Но природа взяла верх и он, хотя его никто не спрашивал, заметил:

– Разве это ваши слова, Магда?

Это он сказал зря.

– А чьи же? – усмехнулась Магда, взбешённая словами Мартина. Настроение и без того было ужасное, а теперь оно стало ещё хуже.

– Всадника Бартоломью. Это он так сказал.

Мартин не хотел её обидеть, он хотел услышать собственные слова Магды, её горе, её чувства, а она говорила с ним не своими мыслями, но, похоже, даже не осознавала этого.

– А что, я не могу согласиться с ним? – мгновенно среагировала Магда и глаза её стали опасно-злыми. – Думаешь, я готова позволить кому-то скрыться от кары?

– От правосудия, – поправил Мартин, невольно отступая от её ярости.

Но она уже не слышала. В следующую минуту Мартин услышал о себе всё, что слышал так часто, что он – канцелярская крыса, возомнившая о своей полезности; что он ничего не смыслит в жизни, и у него нет права подавать голос пока его не спросили; и в конце концов – он вообще не мужчина, а всего лишь жалкая тень человека!

– Ты жалкая, жалкая тень! В тебе ничего людского! – гремела она, не примериваясь и не считаясь с теми, кто случайно оказывался на пороге коридора и мог её слышать, но благоразумно предпочитал сворачивать и пойти в обход.

Мартин выдержал её тираду, и когда она гневно сверкнула глазами, выдохшись и измотавшись, коротко кивнул, принимая её слова.

Ещё раз метнув в него полной злости взгляд, Магда круто повернулась на каблуках и пошла прочь, громко стуча каблуками. В бешенстве она даже не задумалась о том, что пошла прочь от своих покоев, в которые собиралась.

Остановилась она лишь через три этажа, почти достигнув выхода в сторону сада. Остановилась в изумлении и только сейчас сообразила, что на злости прошла мимо и оказалась далеко от покоев.

Можно было развернуться, пойти обратно, но ей показалось почему-то, что её непременно увидят и засмеют. Хотя кто мог это сделать? Кому было до неё дело?

– Магда? Вы не на пиру? – пока она раздумывала, её всё-таки заметили.

Она вздрогнула, застигнутая врасплох, но это оказался всего лишь настоятель Габриэль – один из помощников Володыки.

И она почему-то обрадовалась, что это не кто-то из Дознания, кто будет спрашивать что-то о Бартоломью или выражать сочувствие о Верховном.

Хамить расхотелось.

– Да, кусок в горло не лезет, – призналась Магда, но призналась, конечно, на безопасную часть правды.

– Может быть, желаете пройтись? – предложил Габриэль, – или я помешал вам?

Помешал. Конечно, он ей помешал. Он был служителем, а она дознавателем, а Бартоломью всегда говорил, что служители слишком мягкотелы и слабы и не могут принять всех необходимых мер для безопасности и порою становятся обузой.

– Нет, не помешали, тем более, сад с вашей стороны, – Магда покачала головой, – да, давайте пройдёмся.

Он открыл ей дверь, помогая выйти. Обычная вежливость, от которой Магда отвыкла. По аллее, в которой только зарождалась зелень, двинулись молча. Магда сама нарушила молчание:

– Кажется, в прошлый раз я была груба с вами? Я приношу извинения.

Габриэль только улыбнулся:

– Все грубости достаются лишь плоти, душе они нипочём. Вы же не будете винить конверт в содержании письма? Так и здесь – плоть – это конверт. Тем более, вы – дознаватель.

Последняя фраза Магду насторожила. Она, конечно, догадывалась о том, какая репутация у Дознания, но одно дело догадываться, а другое – слышать обвинения.

– Что вы хотите сказать? – спросила она жёстче, чем хотела.

– У вас тяжёлая работа, – ответил Габриэль, – тяжелее, куда тяжелее, чем у нас. Это позволяет не злиться на вас. К нам люди идут на молитву или на покаяние, а покаяние открывает светлые стороны, само желание искупления вины – это светлое желание. А вы работаете с теми, кто не искупает вины, кто творит заговоры и желает подрыва основ Святого Города.

Она ждала обвинений. Да, привычных слухов-обвинений о пытках, допросах, жёстких методах, шпионаже, но не получила их. Вместо этого: «у вас тяжёлая работа!».

Непривычно.

– Да, вы правы, – согласилась Магда. – Вы правы, нам нелегко приходится.

– Я даже никогда не видел себя дознавателем, – продолжал Габриэль. – Скажите, учиться этому долго?

Таких вопросов Магде не задавали никогда. Сначала её не принимали всерьёз, а потом она уже была помощницей Всадника Бартоломью, и неуместно было спрашивать её об учёбе.

Магда задумалась. Благодаря покровительству Бартоломью она через некоторые вехи учёбы и вовсе проскочила, но зато всегда помнила слова своего обожаемого наставника:

– Дознаватель учится всю жизнь, Магда, помни об этом.

– Всю жизнь, – ответила Магда, – враги меняются, меняют методы, дознаватель не должен оставаться прежним, чтобы не проиграть.

И ей вдруг пришло в голову, что Верховный всё-таки проиграл. Видимо, он был стар для новых методов и от того позволил врагу оказаться непозволительно близко.

– Тяжёлый, тяжёлый труд, – вздохнул Габриэль, – не для каждого. Я бы не смог. Видеть каждый день людские ошибки и верить, всё равно служить Пресветлому!

С такой позиции Магда об этом как-то и не думала. Она просто работала, служила, но Пресветлому или Бартоломью?

– Да-да, – рассеянно отозвалась она теперь.

– Я отвлекаю вас от мыслей? – догадался настоятель.

Магда спохватилась:

– Нет, простите, просто очень много всего навалилось в последнее время. Я тяжело переношу прощания, хотя, кажется, должна была привыкнуть к ним. А ваши рассуждения о нашей службе… мало кто согласится с вами. Для многих мы проявление зла, власти, все видят лишь методы.

Она споткнулась, негоже было говорить о методах очень уж громко.

– Словом, не нашу работу, – нашлась Магда. – И сам иногда не веришь, кажется, в то, что несёшь благо.

– Не забывайте об этом, – серьёзно посоветовал Габриэль, – но и в истинную веру… понимаете, у нас с вами тонкая грань. Где заканчивается милосердие и начинается вопрос закона? Кто может быть прощён. А кто нет? у всех разные мотивы, у всех разные поступки…

– Преступления, – отозвалась Магда. Они уже не шли, стояли посреди аллее. Мимо шли какие-то служители, поглядывали, но не останавливались, а напротив, ускоряли шаг, видимо решив, что Магда тут проводит чуть ли не допрос.

– И кто может сказать точно, кто будет прав? – продолжал Габриэль. – Закон изменчив, а вот закон Пресветлого неизменен.

– Надеюсь, вы мне не каяться тут предлагаете? – Магда криво улыбнулась. Ей было даже жаль, что разговор пошёл в эту сторону, просто говорить с Габриэлем было приятнее, чем говорить о вечной дилемме: Дознание или Служение? Закон или Пресветлый?

– Нет, не предлагаю, – заверил Габриэль, – вы служите людям, всё равно вы больше служител людям, а я Пресветлому. Мы всегда будем говорить о разном, но это не значит, что мы не можем договориться. Пресветлый видит всё.

– И не везде успевает.

– Значит, таков его замысел, – Габриэль не смутился.

– Давайте не будем об этом? – попросила Магда. – Сотни лет люди спорят кто лучше, что лучше, что вернее, и не находят ответа. одно ясно – без нас Город Святого Престола погрязнет в хаосе, потому что одно служение не сможет противостоять врагам.

– Не будем, – легко согласился Габриэль, – все наши беседы лишь о неразрешимом. А итог у нас одинаков – суд Пресветлого.

Магда не ответила. Они постояли в молчании, но молчание это не было, к удивлению Магды неловким, оно было каким-то осмысленным.

– Я никогда не думала о иной стезе, – призналась она неожиданно. – Всё было так, как было. но иного я и не желаю.

– Значит, это был верный путь, указанный перстом Пресветлого, – отозвался Габриэль.

Магда поморщилась – снова туда же! Пресветлый, конечно, велик, но разве это может быть ответом на всё? Бартоломью считал, что нет, и Магда так тоже стала считать.

– Вы устали, – Габриэль заметил её выражение лица, – пожалуй, я утомил вас беседой. Спасибо, что согласились со мной пройтись.

Она только кивнула – пожалуйста, добрый человек, пожалуйста! Говорить о том, что прогулка неожиданно была приятна и для неё, Магда не стала. Да и усталость, в самом деле, настигла её, и Магда поспешила к себе в покои, теперь уже на справедливом основании.

***

– Где же ты была? – Бартоломью повторил вопрос.

В первый раз Магда не ответила – очень уж испугалась от неожиданности. Она-то была уверена, что её комната пуста и сейчас она ка-ак завалится в родную постель! А тут голос из темноты (и когда успел опуститься полумрак?):

– Где ты была?

Магда взвизгнула, дёрнулась, и в полумраке даже налетела на низенький столик, который не ожидал такого и шума в её приход добавил. И только когда свечи выхватили из темноты Бартоломью, им же зажженные свечи, последовал повторный вопрос:

– Где же ты была?

– Напугали! – Магда выдохнула с облегчением и поднялась с пола, куда некрасиво и нелепо рухнула. – Пресветлый, как же вы меня напугали!

Она даже нашла в себе силы рассмеяться, но коротко и неловко. Вопрос висел в воздухе, и, судя по лицу Бартоломью, он очень ждал ответа.

Да, он ждал её. Сначала с пониманием – девушка могла зайти на пир, перекусить, задержаться по службе. Потом с удивлением, и, наконец, с раздражением! Время копилось, шло к темноте, а её всё не было. Пару раз кто-то дёргал ручку дверей её покоев, но уходил после непродолжительного ожидания. Значит, ничего срочного не случилось. И всё же…

Где же была Магда?

Смех её оборвался.

– Так где? – спокойно повторил Бартоломью, но это спокойствие было очень обманчивым. Магда как никто знала это и почувствовала ужас. она точно знала, что не сделала ничего плохого, и всё-таки, он явно был недоволен ею.

Почему? Почему?

– Я не думала, что вы будете здесь, – призналась она. – Я собиралась сразу после прощания направиться к себе…

Бартоломью ждал. Он стоял у окна и свечи, примощённые на высокой тумбе, прекрасно выхватывали всё его лицо. И прочесть что-то по этому лицу было сложно.

– Потом я встретила Мартина. Он выразил свои сожаления, – Магда смутилась, вспоминая разговор с ним, но решила, что таиться от Бартоломью не стоит и осталась до конца честной: – я сказала, что мы отомстим тому, кто убил нашего верховного, а он сказал, что это не мои слова, а ваши. И я обрушилась на него, ведь он не смеет рассказывать мне какие слова мои, а какие нет!

В другие минуты Бартоломью, быть может, даже ей улыбнулся бы после этой истории, но сейчас он слишком долго прождал её, и лицо его осталось каменным и беспощадным.

– Потом я пошла в сад, – продолжила Магда, голос её креп, она вспоминала всё, что делала и убеждалась – ничего дурного не было, точно не было! – Там я столкнулась с настоятелем Габриэлем. Мы немного поговорили о Дознании, он спросил сколько же учиться, чтобы стать дознавателей, а я ответила, что всю жизнь.

Магда закончила. По её мнению, она рассказала всё, но Бартоломью был явно недоволен.

–Это всё? – спросил он всё также обманно-спокойно.

– Всё, – подтвердила Магда. – Потом я сразу пошла сюда. А что-то случилось?

– Да, случилось. Случилось то, что моя ближайшая помощница снова не там, где должна быть. Помнишь наш недавний разговор? Когда ты сбежала с утра в пекарню?

Щёки у Магды запылали от воспоминаний. Ей было стыдно за этот проступок. Но разве тогда и сейчас были схожие вещи? Сейчас она была в пределах досягаемости!

– Случилось, – продолжил Бартоломью, отходя от окна, теперь часть его лица не была видна из-за неровного света свечей, – случилось то, что моя ближайшая помощница, вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным или сидеть тихо, или отдыхать, шляется непонятно где и с кем.

Это было странное, очень странное обвинение, которое Магда не могла опровергнуть – у неё не хватало слов.

– Случилось то, что моя помощница не оказалась там, где была мне нужна…– это Бартоломью произнёс как-то хрипловато, словно голос его предавал или волнение охватило его горло.

Магда оцепенела. Она не хотела его разочаровывать! Никогда и ни за что, неужели она что-то проглядела? Не заметила и тем обидела? А ведь все её мысли были только о нём! Но нет… может, она плохо старалась?

– Подойди, – он вдруг смягчился, протянул ей руку.

Несмело, словно сомневалась – а заслужила ли? – Магда приблизилась и осторожно вложила левую руку в его руку.

– Иди сюда, – он подвёл её к себе ближе, и у неё перехватило дыхание от волнения, она даже не отреагировала на запах вина, который в иных обстоятельствах точно бы заметила.

– Простите…– у Магды не хватало слов, не хватало сил. Этот человек не позволял ей быть собой, да и какой она была? Большая часть её жизни и личности была слеплена Бартоломью.

– Я не злюсь, – тихо сказал он. Его рука всё ещё удерживала её руку. – Я не злюсь, Магда. Но я хочу, чтобы этого больше не повторялось, чтобы ты была там, где должна быть.

Магда не могла думать о том, что это просьба очень уж абстрактная. На самом деле, и сам Бартоломью в эту минуту не мог объяснить, чем она виновата – тем, что ушла куда-то? Так она могла. Да и не за пределы Города ведь! Но ведь он её ждал, не кто-то, а он…

А её не оказалось. Хмель и тени совести требовали выплеска в ярость. Требовали чего-то дурного, тёмного, злого, и кем он был? Всего лишь человеком и не мог сопротивляться.

Магда не заметила, как руке стало жарко. Она слишком поздно перевела на неё взгляд и, сообразив, пыталась выдернуть ладонь из хватки Бартоломью. Но куда там! Его руки умели хватать сталью, если это было нужно. Он перехватил её руку на запястье, легко, словно эта рука и не весила, и не значила, другой рукой вытащил свечу из подсвечника…

– Нет, пожалуйста! – взмолилась Магда. – Я больше так не буду! Я не буду!

Ужас не позволял ей кричать. Ей казалось, что она кричит, но всё, на что она была способна, это только шёпот.

– Смотри на меня, – предостерёг Бартоломью. Его голос странно изменился, стал ниже, приобрёл черту какой-то странной, незнакомой прежде нервности.

Она не посмела отвернуться. Рука чувствовала приближающийся жар, было больно, уже больно, но ещё можно было терпеть.

– Смотри, – напомнил Бартоломью всё тем же чужим, незнакомым голосом, а в следующее мгновение случилось.

Да, инстинктивно, наученная им же, она дала ему левую руку, и это отчасти смягчило его бешенство, вызванное тенями совести, вином и ожиданием. Но не убрало до конца. И он коснулся её руки самым краешком пламени, так, чтобы не пошло дальше на ткани и кожу.

«Какая нежная!» – с восхищением и ненавистью пронеслось в его голове, когда запястье поддалось под болью в его руке и обмякло.

Бартоломью разжал руку, убрал свечу в подсвечник, а Магда, всё ещё всхлипывая, задыхаясь от ужаса, смотрела на покрасневшее запястье. Ожог был быстрым, он ещё раскрывал себя, покраснение слегка вздулось.

Магде хотелось прижать руку к груди, убаюкать её, но это принесло бы ещё больше боли. Бартоломью тоже смотрел на дело рук своих, но не с ужасом, а с каким-то восторгом – на её белой коже ярко-розовое пятно выглядело даже красиво, оно напоминало, что все ещё живы, чувствуют боль, калечатся.

– Не плачь, не плачь, – Бартоломью приблизился к ней и взял её за подбородок. Она не посмела дёрнуться, так и осталась покорной. – Больно? Ну ты сама меня вынудила, ты же понимаешь? я просто хочу, чтобы ты запомнила. Ты запомнила?

Она мелко-мелко закивала и всё-таки смогла выдавить от напряжения и боли пересохшими вмиг губами:

– Да…

– Дай взгляну, – он не дожидался её согласия, сам взял её руку, бережно, осторожно, словно не он её обжёг, а кто-то другой. Не удержавшись, провёл кончиками пальцев прямо по розовой воспалённой коже, и Магда содрогнулась от неприятного ощущения. – Всё не так страшно. Я пришлю к тебе лекаря, он даст мазь. Заживёт быстро.

Он опустил её руку аккуратно и плавно. Магда всё также смотрела на него, веря и не веря в произошедшее.

– Не плачь, – повторил Бартоломью и улыбнулся, – у нашего лекаря хорошие мази. Он мастер. Но ты и сама знаешь. Ну что же, отдыхай. Жду завтра с утра, как обычно, с отчётом, а сейчас – спокойной ночи.

Он ласково коснулся её плеча рукой, словно ничего и не было, улыбнулся опять и исчез за дверями её комнаты, будто бы ничего и не случилось.

Она осталась одна. Потушила ненавистные свечи, поспешно забралась в постель, не собиралась она ждать никакого лекаря, считала, что должна помнить о произошедшем. Да и виноватой себя тоже считала.

«Я его подвела, этого больше не повторится!» – пообещала себе Магда и снова зашипела от боли. Неосторожное движение причинило ей новые страдания.

Магда закрыла глаза и взмолила Пресветлого о скором сне. Он был неожиданно добр, и сон действительно быстро пришёл, и только через него всё-таки звучало тонкой нотой боль в запястье.

Глава 10. Верёвка

«Наверное, мне привиделось!» – доклад Мартина Магда слушала с ещё меньшим уважением, чем прежде. Ещё никогда до этого она не была столь рассеяна. Она знала, что так нельзя, и всё же не могла с собой совладать.

Утро только началось, а в нём было уже столько странного. Во-первых, Магда встала ещё до прихода Мартина. Пресветлый накануне был добр к ней и послал ей скорый сон, но в этом сне не было никакого отдыха, и Магда проснулась совершенно разбитая, будто бы и не спала. Во-вторых, рука болела меньше – молодость справлялась, кожа, обожжённая вчера, всё ещё выглядела плохо, но боль как будто бы притупилась, или Магда перестала её замечать?

Впрочем, физическая боль – это ведь мелочь, сущая мелочь для дознавателя! Но Магда утром едва не разрыдалась, увидев своё запястье, и не боль была тому причиной. Ужас, отвращение к себе, недоумение, ощущение какой-то разбитости внутреннего и светлого – всё это накрыло её в единственный миг и она с трудом сдержалась от слёз. Её пришлось закусить губу до крови, чтобы выдержать.

Но она выдержала.

Перемотав руку светлой повязкой, Магда даже почувствовала какое-то подобие облегчения – теперь узнать тайну её запястья никто не мог, а она, скрыв ожог, словно бы стала свободнее от него.

«Никогда…больше никогда!» – мысли у Магды путались, но стойкая уверенность в чём-то росла. И всё же Магда оставалась человеком, и от того, уверенность перебивалась сомнением и тревогой всё то время, пока Мартин докладывал ей обстановку в Городе.

Мартин, впрочем, тоже заметил неладное. Мало того, что не пришлось ждать, пока она набросит на плечи хоть что-то и предстанет перед ним, так ещё и вид у неё был больным. Да, Мартин заметил это. Заметил, как она нервна и бледна, а под глазами её залегли тени, будто бы Магда всю ночь провела без сна или в дурном сне и не отдохнула.

Какая-то часть Мартина сочувствовала ей, и желала знать обстоятельства или подробности её состояния, но эта часть была такой малой и такой слабой, что Мартин легко её заткнул. Он знал, что это малодушно и это должно было стать началом его ежедневной исповеди в Служении, но всё же не пересилил себя: слишком уж часто ему доставалось от Магды по поводу и без, и он решил промолчать на этот раз.

«В конце концов, она не ребёнок…» – попытался утешить себя Мартин, и, к собственному сожалению, не преуспел. Совесть грызла его, убеждала спросить – не нужно ли чего, но разум, уставший от бешенства и ругани Магды, решил, что исповедь и запоздалое вечернее покаяние будут проще.

А она, как нарочно, точно испытывая его, спадая от рассеянности в реальность, смотрела ему в глаза и снова отводила взгляд, растворяясь где-то в своих мыслях. Мартин решил в какой-то момент, что она хочет его участия, но одёрнул себя: это же Магда! Она и думать о нём не думает, наверняка, уже плетёт свой рапорт Бартоломью!

Как же иначе-то?

Но вот незадача – в это утро Магда и впрямь хотела какого-то участия. Это говорило ей нервное, предательское сердце, которое не могло уйти мыслями от обожжённой руки. Нет, жаловаться она не собиралась, но надеялась на какое-то сочувствие. В её голове это выглядело примерно так:

– Магда, – должен был спросить Мартин, – вы хорошо себя чувствуете?

– Я плохо спала, но всё в порядке, – а она печально улыбалась ему, отвечая.

Магда и сама не знала, откуда взялся в её голове этот странный образ и этот нелепый диалог. Но было! И какая-то её часть требовала, чтобы этот диалог произошёл, утверждая, что Магде станет легче. Логически Магда это объяснить не могла, но надеялась, что требовательная часть, получив этот диалог, замолчит. Вот и заглядывала она в глаза Мартину, хотела, чтобы он поймал её состояние.

А он докладывал ровно, без изменений в тоне, оставался равнодушным.

«Сволочь!» – обиделась Магда и одновременно разозлилась. Обида была отнесена в сторону Мартина, а вот злость – к самой себе. Отсутствие логики в собственных размышлениях нервировало.

– Я могу идти? – уточнил Мартин, закончив.

Она вздрогнула. Как скор оказался доклад! Нет, она не то, чтобы боялась…хорошо, она боялась и признавалась теперь себе в этом. Окончание доклада от Мартина означало одно: надо идти к Бартоломью.

– А…– Магда растерялась, – а как дела с торговцами? Справляются? Не нужно ли чего?

Мартин недоумённо взглянул на неё. Никогда прежде её не интересовали торговцы, если они, конечно, не были заняты в переворотах. Обычно Магда не задавала уточняющих вопросов, довольствуясь и без того подробным докладом Мартина.

– Жалоб не поступало, – заметил Мартин, совладав с удивлением, – но, если вы хотите, я могу направить им запросы. Вы имеете в виду кого-то отдельного или всех сразу?

– Нет-нет, ничего не нужно! – спохватилась Магда, – не жалуются, значит, не на что, да?

– Полагаю, что так, – вежливо отозвался Мартин.

– Значит – всё? – уточнила Магда. У Мартина возникло странное ощущение, что она не хочет его отпускать. Но он решил, что ощущение это насквозь ложное – это же Магда, ей не до него!

– Вся информация, что у меня есть, – напомнил Мартин.

– Иди, – разрешила Магда и снова стала какой-то рассеянной.

Склонив голову, Мартин вышел. Он понимал, что сейчас произошло что-то странное – слишком вежлива, тиха и расстроена была Магда. У него даже возник краткий соблазн вернуться, но он одёрнул себя: глупости! Что может расстроить Магду? Отсутствие ужина с Бартоломью, да и всё, пожалуй. Она ж на нём завязана всем своим существом!

Мартину почти удалось убедить себя в этом, и всё же не до конца он успокоился. Странное это было утро, странное!

А Магда, оставшись одна, встряхнулась. Нужно было идти к Бартоломью и показаться перед ним растрёпой ей не хотелось больше, чем обычно. Методично, отвлекаясь в этой методичности от мыслей, она принялась собираться. Строгие и аккуратные действия её и в самом деле отвлекли, и довольно быстро она была готова.

В этот раз Магда была одета по всему порядку – даже форма Дознания с эмблемой была чиста и опрятна. Да и волосы лежали аккуратно, что бывало с нею редко. Магда даже позаботилась о том, чтобы скрыть следы бессонницы пудрой, подвела глаза...

Но ещё долго стояла она у дверей, мешкая. И всё же – вечность не простоишь, пришлось идти.

– Доброе утро! – Бартоломью был сама любезность. – Прекрасно выглядишь, Магда. Если честно, не думал, что ты придёшь так рано.

Она не могла заставить себя взглянуть в его глаза. Краска бросилась ей в лицо после его «хорошо выглядишь», и она сжалась, превратилась в какой-то жалкий комочек.

Бартоломью отличался от Мартина. Он не стал колебаться в сомнениях, а прямо подошёл к ней. Чего ему было опасаться? Она ему предана, кабинет полностью его, а Дознание почти во всей его власти!

Его рука коснулась её руки, потянула. Магда нервно вздохнула, когда его пальцы легко отогнули рукав.

– Целителя ты вчера не захотела видеть, да? – он безошибочно угадал это. – Зря, Магда, так будет заживать дольше.

– Пусть…– побелевшими губами прошелестела Магда, всё ещё избегая взгляда Бартоломью.

Его это не устраивало. Он легко развернул её к себе, заставил взглянуть.

– Магда, мне совсем не хотелось так с тобой поступать, ты понимаешь? Я сожалею об этом. Но разве не ты вынудила меня?

Она знала, что он прав. Так кричало всё её существо.

– Простите, – прошептала Магда, – простите меня. Я не подведу, обещаю.

– Я знаю, дорогая, – Бартоломью легко приобнял её и Магда закрыла глаза, наслаждаясь его теплом. В эту минуту он казался ей бесконечно правым и милосердным. А сама себе Магда казалась жалкой, заслуживающей куда большего наказания.

Хотя в глубине души Магда так и не могла понять, в чём была её вина, для неё это не было важно: она подвела какие-то надежды Бартоломью, не угадала его. Мало этого? Нет.

– Так! – Бартоломью отстранился от неё и хлопнул в ладоши, – ты, конечно, ещё не завтракала?

– Нет, – ответила Магда. Она вообще забыла про то, что в мире есть еда и надо иногда восполнять её запасы в себе. Но сейчас, когда он напомнил про завтрак, живот предательски свело.

– Позавтракаем вместе! – решил Бартоломью, – заодно расскажешь что и как.

Как спокойно и мирно они завтракали! Горячий омлет с курицей и зеленью, овощная паста, жареный хлеб, мёд и шоколад. Последнее было лакомством для большего числа дознавателей, в общем и целом, столы различались по уровню. Да оно и понятно – служители и дознаватели простого уровня и ели проще – каши, супы, похлёбки, салаты, запеканки. Мясо или рыба подавались им раз, по праздникам, два раза в день, а на завтрак пустая каша. Из десертов – фрукты по сезону или мёд, по праздникам – пироги. И всё это ещё могло остыть, если ты не приходил вовремя.

Конечно, Всадники, Настоятели и уж тем более – Володыка с Верховным, питались куда лучше. В те дни, когда не было поста в честь Пресветлого, они получали больше разнообразия в пище, а ещё их обеды, завтраки и ужины всегда были горячими, вне зависимости от того, когда они были запрошены.

Помня себя на посту Магды, Бартоломью приглашал её к себе по возможности разделить трапезу. Порции были большими, и это было тоже плюсом высшего ранга, привилегией, так что, хватало обоим, да ещё и оставалось иногда. Особенно жареный хлеб или пирог.

За едой Магде стало легче и щёки её порозовели естественным образом. Она прилежно передавала Бартоломью доклад Мартина.

– Скорее бы этот праздник уже прошёл! – в сердцах сказал Бартоломью, когда Магда сообщила, что к ночи число паломников увеличилось – люди собирались на праздник в Город Святого Престола, ехали с разных уголков мира и понемногу искали убежища в Городе и его предместьях.

Пока, хвала Пресветлому, без происшествий. Так, кто-то не досчитался багажа и ещё один подрался – но это мелочи, разняли, разобрали, нашли.

– Нет, я не против праздников, – продолжал Бартоломью, – просто каждый праздник – это головная боль. Кто-то приезжает праздновать и отдыхать, а кто-то сбивается с ног, чтобы этот праздник устроить и сделать безопасным.

– Но так всегда было, – Магда пожала плечами.

Однако Бартоломью не нуждался в её замечаниях, ему хотелось высказаться на этот счёт. А где высказываться, как ни при самой преданной помощнице?

– Всегда-всегда! – продолжил он, – было, не спорю! Но почему всех этих людей тянет к нам? Разве Пресветлый сказал, что каждый должен посетить все праздники за год? Разве Пресветлый сказал, что выпустит из-под своей защиты всех, то не придёт посмотреть на праздник Святого Пламени в двадцатый раз? Да он и про первый не говорил. Он говорил, что козлом и сволочью быть не надо!

Магда хихикнула, не сдержалась.

– Там не так, конечно, но по сути…– она снова засмеялась. Ей понравилось, как Бартоломью сократил суть учения Пресветлого.

– Ты в Служении не говори, – Бартоломью тоже улыбнулся, – а то они расстроятся. У меня вообще есть предположение, что все молитвы и словники написаны были после Пресветлого только для того, чтобы суть увеличить и сделать учение массивным. А ведь за этим истлела основа! Люди увидели много всякого лишнего и решили, что это вера!

– Город живёт за счёт таких праздников, – напомнила Магда. Размышления Бартоломью были ей привычны – так он выражался уже не в первый раз. Знал бы кто из Служения, был бы скандал, но Магда верная, не выдаст!

– Поворчать не дашь, – Бартоломью пододвинул ей кусок шоколада, – ешь.

Она смутилась.

– Ешь, и не спорь, – напомнил Бартоломью.

Она покорилась.

– Теперь серьёзнее, – продолжил Бартоломью, – на празднике, как сообщает Рогир, будет очень интересная личность – граф де Ла Тримуй.

В руках Бартоломью появилось два листа, исписанных мелким чужим почерком – Всадник уже успел навести по возможности справки.

– И что с ним? Охрану приставить? – напряглась Магда.

– Пока не знаю. Рогир сообщает, что граф связан с культом Чёрного Креста, что они там чуть ли не друзья.

Магда вздохнула. Занервничала.

– Так это или нет, выяснить точно не удалось, – продолжал Бартоломью, вглядываясь в листы, – с одной стороны, слухи на пустом месте не возникают, с другой – слухи всегда лишь слухи. А факты таковы:граф де Ла Тримуй свой титул приобрёл, изначально он по происхождению просто Тримуй, а «де Ла» он купил.

Магда фыркнула:

– Идиотство!

– Или гордыня, – не согласился Бартоломью, – или попытка пролезть в закрытые круги. Так или иначе, но титул он купил ещё в двадцать два года, будучи никому неизвестным. Отец оставил богатое наследство.

– А что с отцом?

– В корень зришь, – похвалил Бартоломью, – а вот с его отцом всё сложнее. Он был замешан в скандалах – его обвиняли в мошенничестве, но не смогли найти доказательства. А ещё – в гибели его любовницы. Если верить моему источнику, то та была найдена со сломанной шеей. Он утверждал, что она споткнулась и упала с лестницы, но в забытом отчёте одного детектива есть ярко выраженное сомнение на этот счёт – он утверждал, что женщине свернули шею.

Магда побарабанила пальцами по столу. Бартоломью взглянул на её руку, но ничего не сказал, хотя эта привычка и раздражала его.

– Не пускать его? – предположила она.

– Основание? Мутный тип? У нас и помутнее бывают. И потом – дела давние. Сам он не попался или чист.

– Но вы не верите?

– Не верю, – согласился Всадник. – Работа у меня такая. Короче говоря, когда он приедет, я хочу знать каждый его шаг, каждый его контакт и состав каждого его ужина. Это ясно?

– Устроим! – пообещала Магда. – Когда он приедет?

Некоторое время они ещё сверялись с датами приезда высоких гостей. Граф прибывал к самому празднику, и это успокаивало – не надо было травить себе нервы недоверием и наблюдением долго. Всего-то потерпеть сам праздник и день-два после.

– Нам нужно также устроить совещание, – завтра давно уже кончился, но тарелки стояли ещё в стороне, ведь никто не может появиться в кабинете Всадника без доклада или приглашения. А тарелки – это всего лишь тарелки, подождут. – Кого бы ты порекомендовала среди лучших дознавателей на скорую реакцию?

Бартоломью часто задавал этот вопрос. У него было своё мнение, и Магда его знала, но он сам учил отставить истинно свою позицию, правда подводил дело так, чтобы их позиции были одинаковыми или почти одинаковыми. Понимать этот вопрос следовало так: кого бы ты, Магда, назвала среди дознавателей исполнительным и ретивым, но без перебора? Кто мог бы выполнять самые деликатные поручения, не становясь идиотом?

– Полагаю, что Элрика, – задумчиво ответила Магда. – Он, конечно, не амбициозный, но исполнительный. Скажешь – сделает. Инициативы проявлять не будет.

Бартоломью кивнул – это полезный навык, а то развелось вокруг инициативных и ретивых.

– И ещё Филиппо, наверное, – это был уже привычный кандидат от Бартоломью, но Магда добавила его от себя.

Филиппо мог бы быть ей конкурентом за внимание Бартоломью, если бы Бартоломью искал себе истинного преемника, а не марионетку, которая мыслит и сама, но немного. А Филиппо бы такой марионеткой не стал. Никто, кроме, наверное, Бартоломью и Верховного (мир ему!) не знал, откуда этот Филиппо появился, но он был данностью Дознания.

Очень скрытный, неизменно вежливый, он располагал к себе людей. Но это был страшный человек. Шпион, убийца, если нужно – и всё без тени сомнения, деликатный разрешитель дел. Если нужно было избавить Город от кого-то опасного – Филиппо сделает это и только тени вздрогнут, но и они не заметят лица убийцы. Если нужно добыть информацию – Филиппо добудет. И всё это он сделает спокойно и вежливо. И с такой же вежливостью подаст вам чая, и вы никогда не подумаете на него дурного – фантазии не хватит.

Филиппо – неизменный участник праздников. Дознаватель, преданный пёс Бартоломью, но инициативный. Он может решить вопрос на месте и доложить о нём по разрешению.

И это плохо. Но на рожон он уж не полезет. И это уже получше…

– Значит, мы разделим между тобой, мной, Филиппо и Элриком сферы взаимо…– Бартоломью осёкся и с удивлением посмотрел на дверь. Кто посмел постучаться в столь ранний час?

Магда, сидевшая ближе к дверям, вопросительно взглянула на Всадника. Её этот визит тоже напугал. Просто так не придут – это понятно.

– Войдите! – дозволил Бартоломью, голос его стал стальным, лишился всякой мягкости.

– Беда! Беда, Всадник! – на пороге возник перепуганный дознаватель столь мелкого ранга, что Магда его даже не вспомнила по имени.

– Беда, трагедия, оплошность или катастрофа? – Бартоломью был мрачен. Он не любил глупостей, прерывающих его размышления, но ещё больше не любил реальных происшествий.

Дознаватель растерялся. Магда пришла ему на помощь:

– Скажи, в чём дело?

Дознаватель спохватился, словно бы вспомнив, наконец, зачем он прибежал6

– Борко повесился, Всадник!

Борко? Недавно разжалованный Глава Городской Стражи? Что за бред? Он они уже неслись по коридору – Бартоломью и Магда, не сговариваясь (а о чём тут сговариваться?), рвались в подземные свои владения…

– Показывай! – громыхнул Бартоломью перепуганному стражнику.

Магда задохнулась от быстрого бега, да и плотного завтрака перед ним, но всё же умудрилась не отстать, правда, слегка привалилась к стене.

Быстро отперли камеру. Дрожали руки. Свет факелов выхватил – да, Борко повесился. Его тело мрачно и безнадёжно болталось над полом.

Бартоломью промолчал минуту. О чём он думал? Магда пока этого не знала. Наконец, он велел:

– Снимите его.

Двое стражников рванули внутрь, завозились. Бартоломью вышел из камеры, давая им простор и обратился к Магде:

– Знаешь, что странно? Он повесился не на простыне или своей одежде, не на спинке кровати, а под потолком… на верёвке.

– Откуда у него верёвка? – не поняла Магда. Она знала процедуру помещения в камеру: перед тем, как закроются двери, отделяющие тебя от свободы, ты остаёшься без шнурков, ремней, острых предметов, и даже без кулонов, медальонов, пусть на них и сам лик Пресветлого.

Не положено! Дознание очень бережёт преступников от попыток бегства от правосудия. А тут не вышло.

Бездыханное тело Борко уложили прямо на пол. Бартоломью это разозлило. Очень холодно, вроде бы даже спокойно (но все присутствующие знали цену этому спокойствию), он поинтересовался – по сколько раз каждого из стражников роняли об пол головой в детстве?

– Обследовать труп мы будем прямо на полу? – закончил Бартоломью.

– А куда его? – последовал идиотский вопрос и Бартоломью с трудом сдержался от ещё более холодного и ещё более яростного в этом холоде тона.

– В мертвецкую! – вмешалась Магда.

Перешли в мертвецкую. Кое-кто из дознавателей из числа небезнадёжных уже был там. Призвали и лекаря.

– Смерть наступила где-то два или три часа назад, – сообщил он.

Что ж, это уже открывало многое. Значит, пересменка стражников закончилась, и ночная смена ушла спать, заступила дневная. А те…а что те? Кто всерьёз будет заглядывать по алгоритму через каждые положенные четверть часа в камеры? Арестованные ещё спят, так почему бы и не оставить их в покое? Куда они денутся?

Значит, проглядела утренняя смена. Всех троих заступивших утром в эту часть Дознания на разжалование, под временный арест, до выяснений обстоятельств!

Магда даже не вздрогнула, когда Бартоломью отчеканил этот приказ. Она его ждала. Нужно было выяснить, что произошло. Пришлось привести в мертвецкую кого-то из Канцелярии, как назло – это оказался Мартин. Его скривило от самого присутствия в мертвецкой, но кого волновало его мнение? Ему продиктовали про съём дневной смены.

Он пошёл передавать приказ в Дознание.

– А кто вместо них-то будет? – спохватился дознаватель Конрад. – Всадник, я, может, побегу, догоню Мартина? Допишем?

Разрешили, и Конрад умчался.

– Верёвка с фабрики, – Филиппо был тоже здесь, и все его мысли был заняты мертвецом. – Не сама плетена. Кто передал?

Одно дело – попустительство стражников, другое – передача верёвки.

Из мертвецкой пришлось подняться. Тело больше не могло ничего сказать – на нём не осталось следов или лишних предметов, вообще ничего не осталось, просто повешенный или повесившийся преступник.

– Мы позаботимся о нём, – служители входили в мертвецкую, сменяя Дознание. Закону разбираться с преступлением, которое произошло так или иначе – кто-то же принёс верёвку! А кто-то позволил это сделать! Но Служение это не волновало – они заботились о теле, должны были омыть его, обрядить, подготовить к погребению. Да, как самоубийцу его не ждали земли кладбищ Святого Города, и предстояло отправить тело в предместье, а это тоже хлопоты.

Но последний преступник заслуживает погребения, ведь предстаёт он перед Высшим Судом – Судом Пресветлого, а земные суды кончились, и надлежит позаботиться о теле.

Но Дознание тело не интересует. Уже вызвана ночная смена стражников. Пока они, сонные и непонимающие идут вниз, можно заняться утренней.

Кто приходил и что передавал для погибшего Борко? Конечно, все трое твердят – никто не приходил и ничего не передавал. Их держат в трёх разных камерах, в одной из них допрашивает сам Бартоломью – ведь дело серьёзное. Но ответы одинаковы.

Кто приходил в прошлый раз? Кто вообще приходил к Борко? Ответ прост и снова раздражающе-одинаков: к Борко приходил только Всадник Бартоломью, дознаватель Канцелярии и Магда.

Следующий вопрос тяжёл. Он грозит разжалованием и судом.

Почему не заглядывали через каждые четверть часа в камеры? Почему нарушали установленный порядок?

Сам Бартоломью уже считает, что задавать этот вопрос бессмысленно. Оно всегда было – стражники, предоставленные сами себе, часто пользуются отсутствием дознавателя и дремлют. Один дремлет, двое на страже. Если кто идёт – будят. В карты тоже поигрывают, а то и вином балуются.

Просто всплывает это в самые неподходящие моменты. Допрашивать «почему» в этом случае – не имеет смысла. Почему? Да потому что годами Дознание это позволяло, потому что Верховный закрывал глаза, а следом за ним и Всадники. Потому что работа бессмысленная. Куда они денутся? Потому что стоять в коридоре холодно. Потому что неблагодарная эта служба!

Всегда складывалось и проходило, а тут не прошло. Но спрашивать бесполезно, однако, Бартоломью нужно было сорвать на ком-то своё раздражение.

Появилась и ночная смена. Введённые кем-то милосердным по пути в курс дела, они с порога начали утверждать, что ночью всё было тихо, спокойно, никто не приходил, ничего не приносил, не передавал.

– Как он себя вёл? – давил Филиппо. – Спал? Ел?

Магда вдруг вздрогнула. Бартоломью заметил это.

– Да как обычно…– мялись стражники, дрожали, боялись могучего Дознания, в котором так долго служили, но для которого остались всего лишь стражниками. – Поел немного, спать лёг.

– Кто приносил еду с кухни? – тихо спросила Магда, обращаясь не к стражникам, а к Бартоломью.

Он понял. Верёвку передали с ужином. Или с обедом. Или с завтраком. К Борко не приходили – и это могла бы быть рабочей версией.

Взбеленили всю кухню. Поваров – румяных от жара, оторвали от печей, но быстро к ним вернули. Повара не волшебники, они даже не знают, кому и куда идёт еда. Они просто готовят. Значит, разносчики и разносчицы. А их дюжина. Но и тут беда – когда передали верёвку? Каждый день разносчик или разносчица разные. Если дружишь с управляющим по кухне, то в подземные этажи не пойдёшь…

А проштрафился? Ступай!

– С ареста Борко в подземные ходили…сейчас, посмотрим, – благо, управляющий знает, где работает. У него записано вообще всё. Про каждый день. Магда даже покраснела, когда увидела, что в его учётной книге, безмерно объёмной и страшной в своём объёме, есть упоминание её и Бартоломью в одной строке.

Она вспомнила тот день – Бартоломью попросил подать ей прибор. Тогда разносчица была из новеньких и принесла один. Оказывается, даже это попадает в учётную книгу.

С момента ареста Борко в подземных этажах было четверо – три разносчицы и один разносчик. Все названные при дознавателях стали клясться, что не знают никакого дурного поступка за собой и заключённым ничего не передавали. Одна из женщин – самая пожилая, но бойкая, даже чувств лишилась. Пришлось звать лекаря…

– Я думала, это поможет, – расстроенно признала Магда. – Это казалось логичным.

– В любом случае, еду проверяют, или должны проверять стражники. Впрочем, учитывая, как они относятся к обязанностям…– Бартоломью махнул рукой.

Они снова сидели в Дознании. Филиппо мотался по камерам, задавал уточняющие вопросы, но нельзя было найти конца верёвки для повесившегося. Откуда она взялась? И когда? Все твердили что не знают, не видели, не в курсе и не виноваты. И, быть может, они не лгали. Может быть, они и правда не проверяли кастрюли и чашки, а может быть, вина на них лежала чёрная?

Так или иначе, Бартоломью признавал бессилие перед свершившимся. По-хорошему, следовало снять всех стражников, да под следствие – все не годятся! Но это по-хорошему. А по-хорошему оно, гадство, не получается. Если снять этих – заменить-то кем?

Прибыл и Володыка. Магда рванула, было, из кабинета, но Бартоломью велел ей остаться:

– У нас дознание, Магда, в самом разгаре.

– Останьтесь, дитя, – согласился Володыка. – Я сочувствую вашей утрате. Это очень неприятное происшествие. Агнесс предлагает пустить в народ версию про то, что не выдержало сердце…

– Глупо! – Бартоломью знал, как следует себя вести при Володыке и потому изобразил гнев, – а не проведём мы всего нужного отпевания для него по лунному календарю, что ли? Если у него не выдержало сердце, то его нужно хоронить по традициям Города и Пресветлого. Но Пресветлого мы не можем осквернить таким трусливым поступком!

Это понравилось Володыке. Он не заглядывал в похороны Борко, он просто услышал версию Агнесс и пожелал сделать всё так, чтобы было всё тихо и спокойно. Но тихо и спокойно не получалось, всё равно про самоубийство – про великий грех перед Пресветлым расползётся.

– Совесть его замучила! – продолжал Бартоломью. – Вот и… мерзавец!

– Ему отвечать перед Пресветлым, – Володыка склонил голову, – не пожелав пройти через суд людской, он отправился на суд истины.

– Но разгребать это нам. На самом деле, Володыка, не сказать даже кто виноват… мы все, вот как, – всё это Бартоломью продумал ещё в мертвецкой. Он использовал сейчас сложившуюся ситуацию, чтобы развернуть обстоятельства в свою пользу. – То ли стражники проглядели, то ли…всё одно – стражники проглядели. Но их не снимешь. Да и не знают они кто из них. Бардак, Володыка, честно скажу. Раньше они хоть Верховного боялись, а теперь совсем разошлись. Ещё недели нет с его смерти, а ослабление… раньше оно началось, ослабление, а сейчас просто выплыло.

Магда смотрела на Бартоломью, широко раскрыв глаза. Она полагала, что он будет объяснять про невозможность установления обстоятельств и ещё про то, что они делают всё, что возможно, говорить. Но он говорил о другом.

– И я того же мнения, – Володыка тяжело вздохнул, – нелегко вам без руки твёрдой.

– Рука Пресветлого над всеми нами, она ведёт, – привычно отозвался Бартоломью.

– Но над жизнями…– Володыка не закончил, покачал головой, – скажу я вот что! После праздника Святого Пламени придётся тебе взять это управление на себя. Верховным стать.

Бартоломью поперхнулся, умело изображая удивление.

– Володыка! – с укоризной воскликнул он.

– Твёрдость им нужна. А среди Всадников в тебе её больше, по моему разумению…

Володыка ушёл тихой тёмной тенью, оставив усмехающегося Бартоломью и обалдевшую Магду в кабинете.

– Не говори никому об этом, – предостерёг он.

– Не буду, – пообещала Магда, – но я надеюсь, что вы и правда займёте это место. Оно для вас. И вы для него подходите.

– Всадницей станешь, – улыбнулся Бартоломью. – Согласна?

Магда не сдержала улыбки. Болело запястье, ныли ноги, уставшие от беготни по этажам, но такая радость разлилась по её телу.

– Согласна! – выпалила она.

И тут же осеклась в своей радости. Один вопрос оставался для неё непонятным.

– Кто же всё-таки передал верёвку? – спросил она, глядя на Бартоломью.

– Не я! – он понял её намёк, но не разозлился, а вот она застыдилась самой мысли, что он будто бы мог пойти на подобное.

Признаться, в этот раз Бартоломью не было покоя. Он точно знал, что не виноват в поступке Борко. Но кто-то же был виноват? И это тревожило.

Но тревоге нет места там, где много работы. Нужно было идти, готовиться к празднику, параллельно занимаясь вопросом графа и Борко. И Пресветлый знает чем ещё!

– Иду, – Магда поняла его взгляд и поднялась. Всё-таки, она хорошо его иногда понимала, он славно её научил.

Глава 11. Серые тайны и красные плащи

Всадник Дознания Бартоломью совершил одну крупную ошибку – он напрасно решил, что Служение настолько незначительно в своих властных амбициях, что его и во внимание брать не стоит. Впрочем, это была вина не только Бартоломью, но и Верховного, ныне упокоенного – ну не вязалось никак у него, что Служение на что-то там серьёзное способно! Он считал себя прожжённым циником, но считал совершенно напрасно – будь он и, правда циником, он бы допустил такую возможность и предостерёг бы ещё молодого Бартоломью от слепоты.

Но этого не случилось, и Бартоломью вырос в карьере и в уверенности, что от Служения подвоха не жди. Ну что у них там может быть? Местные разборки? Попытки подсидеть друг друга? Несерьёзно, ну никак не серьёзно!

Так что Бартоломью в скором времени оказался под властью удивления, настоящего изумления и даже недоверия, но… обо всём по порядку.

Да, Город Святого Престола был борцом с сектами и тайными орденами, что пластались у подножия Города и подбирались к его святыням. Да, Город Святого Престола называл культ какого-нибудь Чёрного Креста своим прямым врагом, но не каждый культ был похожим на Чёрный Крест.

И это как-то совершенно вышло из внимания!

Разногласия, царящие с древних времён между официальным представление Города Святого Престола и Красным Плащом – были непреодолимы. Но если разбираться? И Святой Город, и Красный Плащ верили в одного бога – в Пресветлого. Верили в то, что противостоит Пресветлый одной и той же силе – одной и той же тьме, носящей множество имён, одно из которых Малзус. Верили в то, что нужно соблюдать посты и усердно молиться…

Так в чём же было непримирение? Красные Плащи говорили о том, что проводить волю Пресветлого может каждый человек, а Святой Город утверждал, что это – особая роль, к которой нужно готовиться и которой придётся служить.

Красные Плащи утверждали, что не нужны особые соборы или церкви для молитвы – ведь пресветлый, когда проповедовал, когда нёс впервые слово своё грешным людям, ступал по не знавшей соборов земле. Святой Город возражал, что это – кощунство, ведь все эти соборы и церкви во славу и в закрепление слова Пресветлого, а значит, молитва, произнесённая внутри их стен, имеет особую силу!

Красные Плащи верили, что для молитвы не нужно особенных формул, ведь Пресветлый слышит сердце и истинные помыслы, и тут снова не находили они согласия со Святым Городом, который утверждал, что и молитва должна быть закреплена в особенных фразах, как в доспехах, чтобы стать карающим орудием и в то же время нести свободу.

Расхождения эти родились давно, когда Красные Плащи не имели ни красного в одежде, ни плащей. Одинаковые, обычные, в простых одеяниях, они несли слово Пресветлого, и не думали даже, что когда-то будет Святой Город. Да и те, что заложили Святой Город, не ведали, что разойдутся со своими братьями по вере.

– Нужен порядок, – было их мнение, – а порядок надлежит организовать. Нельзя пойти в разные стороны и верить каждый кто и как хочет. Всё есть закон. И слово Пресветлого – в первую очередь.

– Пресветлый милостив ко всем, – было мнение будущих «красных плащей», – не разойдутся дороги тех, кто верит в одну и ту же добродетель!

Но разошлись. А добродетель осталась прежней. И Пресветлый тоже. Но возникли на пустыре стены будущего Святого Города, заложили, замостили улицы, и пришёл долгожданный порядок, а те, что не пожелали его понять и принять, отдалились, ушли путниками, по свободным дорогам побрели, и чтобы отличать себя, облачились в красные плащи. Хотя, надо сказать, по первости и красными назвать их было сложно – грязно-коричневые, бурые, не хватало выварки цвета да мягкости в тканях. Это позже пошли и монеты, и добро от встречных, и приют по пути попадавшихся. Это позже Красные Плащи стали единством.

И расходились всё дальше дороги Города и Плащей. Одни обвиняли других в неправильной вере, клеймили друг друга, но среди множества культов, орденов и сект, пожалуй, Красные Плащи и оставались ближе всего к Городу.

Удивительно ли то, что Володыка однажды вознамерился стать милостивым и объединяющим? Удивительно ли то, что Володыка так повёл речи, что надо вернуть братьев и сестёр под тень Пресветлого, да вразумить их, заблудших, да простить друг другу обиды старые.

Но самому ли Володыке идти? не поймут, да и Дознание тут же, как пить дать – спросит, куда, мол, метишь ты, Володыка? Благо, есть настоятели. Благо, настоятели эти разделяют желание Володыки объединить всех, кто в Пресветлого верит, вразумить да простить, расширить святое воинство…

Габриэль – настоятель, ближайший помощник Володыки, прекрасно проявил себя в качестве переговорщика. Нет, он не был первым, кто вёл разговоры с Красными Плащами, кто передавал им дары – как отнятые прежде, за годы раскола и новые, нет, первым не был. Но был определённо на своём месте.

Как-то сразу установилась между Габриэлем – посланником Володыки и Давидом –нынешним лидером, старшим братом Красных Плащей, дружеская связь. Они даже внешне походили чем-то друг на друга, разве что у брата Давида глаза были всегда спокойные и ясные, да в голосе не звучало никогда и тени гнева, а Габриэль был ещё молод, да и служил он в городе, у него прорывалось непрошенное, неверное бешенство…

Габриэль приходил послом – когда нёс письмо, когда дары, когда приходил вроде бы и ни о чём, лишь бы обозначиться. И сегодня был визит вежливости, ну ещё и просьбы – близился Праздник Святого Пламени.

С ума сходило Дознание – убийство Верховного, отсутствие прямого руководителя, самоубийство Борко в камере, вал паломников и множество потенциальных угроз; трудилось, не покладая рук Служение – принимало высоких гостей, размещало, заботилось и утверждало последние правки, чистило и выметало всё то, что не успели вычистить или уже испачкали; знатные семьи Города метались, догоняя возы с фруктами и винами, словом – все были при деле и деле суетливом, а Красные Плащи хранили безмятежность.

– Пресветлого чтят в каждый день, а не в день особого празднества, – так отвечали они и были непоколебимы в своём ответе.

Они хранили безмятежность, временно установив свой приют через левый пролив от Города. Габриэлю приходилось преодолевать теперь реку, но это ничего, когда у тебя на руках разрешение Володыки.

– А не донесут ли в Дознание? – сомневался он и Володыка успокаивающе отмахивался, ничего, мол, подобного!

Но тревога была и в сердце Володыки – не хотел он, чтобы знали про планы его в Дознании, пока не время было для этого.

– Брат Габриэль! – его встретили привычной мягкостью, усадили за простой, но вкусный стол, не спрашивая никакой цели его прихода. Казалось, тут всегда были рады всем, и охотно делили одну порцию похлёбки на две.

Габриэля это всегда очень смущало.

– Я по делу, брат Давид, – поспешно заявил он. – У меня от Володыки…

– Не уйдёт дело, – осадили его мягко, но спорить не получилось. Не твой это дом, настоятель, не твои тут и правила. Не властен Город над той землёй, где они приютились на время, чтобы сил набраться да новые пути определить.

Пришлось покориться. Неспешна беседа среди Красных Плащей. Много тут и женщин, и детей, и стариков – все на равных сидят, все говорят тихо-тихо, чтобы, значит, своей беседой никому не мешать. На Габриэля не косятся – гость он и есть гость. Похлёбка, как и водится, вкусна. Плотный бульон, овощи, лапша…

Наконец, брат Давид отводит Габриэля в сторону. О деле его он потом другим, конечно, передаст, но прежде и Давиду кое-что нужно сказать гостю.

– Володыка приглашает вас на праздник, – это было правдой. С волнением Володыка приглашал, знал позицию Красного Плаща на этот счёт, но всё же – официальное приглашение – это не только визит на праздник, это серьёзный шаг к публичности их дружбы.

– А как же ваши люди?

– Володыка приглашает, – повторил Габриэль. Он служитель, настоятель, ему не нужно знать большего, чем ему позволено знать. А он сам и не настаивает. Володыка сказал – слово Володыки, всё на этом.

– Я передам и мы решим, – в голосе Старшего Брата Давида спокойствие осталось прежним.

Габриэль вручил письмо-приглашение лидеру Плащей и выдохнул – поручение выполнено, дальше нужно только возвращаться к себе.

– Мы тут кое-что проведали, – вдруг сказал Давид, приняв письмо, – про вас. Хорошо, что ты пришёл, брат Габриэль. Мы не знаем – правда это или нет, но водится слух упорный, что на Празднике Святого Пламени Володыку хотят убить люди из Чёрного Креста.

На это Габриэль не рассчитывал. Его дело – предать письмо. А тут слух. Да ещё и страшный. Да ещё и в таких обстоятельствах!

– Что? Откуда…

– Откуда все слухи берутся? – Давид пожал плечами, – Мириам слышала, как один из Чёрного Креста вёл речь о том со своим братом по культу.

– Собратом… думаешь, у них там есть братья? – Габриэль ушёл мыслью не туда, и это показалось ему спасением. Так можно было сделать вид, что не было слуха.

– Все мы братья, – серьёзно ответил Давид. – Она толком и не разобрала, но услышала что-то про Володыку и про то, что они хотят его горло вскрыть.

– А можно с нею поговорить? – Габриэль не знал, какое ему принять решение, но даже головой завертел, разыскивая Мириам, которую не знал.

– Мириам шесть, – улыбнулся брат Давид, – и она не из ваших. Тебе нельзя с ней говорить. я передаю тебе то, что слышал от неё.

– Ей можно верить? – у Габриэля не сходилось. Смятение от информации без информации сводило его с ума.

– Всем можно верить, брат Габриэль, – Давида его смятение не смущало. Конечно, речь же шла не о его Володыке, не о его наставнике! – Мы подумаем над предложением Города, а то, как ты распорядишься тем, что я тебе передал… так на то воля твоя, да хранит тебя Пресветлый, брат Габриэль!

Впервые. Пожалуй, за всё время знакомства с Красными Плащами, Габриэль возвращался раздосадованный. Он не знал как поступить. С одной стороны – никакой информации ведь и не было! ну что – слухи да слухи! Вон, слухи ходят и о том, что в Дознании людей пытают раскалённым железом, так что же – верить? Габриэль не верил. Он вообще не любил слухи и слетни.

Но с другой стороны – пропустить это? а если правда? Нет, надо сказать в Дознание! Но как объяснить им? Как сказать, откуда у него информация? Слышал? Хорошо, где слышал? От кого? На какой улице? Что слышал дословно?

Нет, нельзя говорить. Но как же Володыка?

Нет, был один вариант. Нужно было передать самому Володыке, а он уж пусть как хочет, так и распоряжается этой информацией! В конце концов, на Габриэля её тоже спустили непрошенным грузом!

Решив так, Габриэль даже приободрился. Правда, ненадолго. Во-первых, войдя в Город, он заметил небывалое оживление. Люди сновали повсюду в большем количестве и в большем возбуждении, чем прежде. Удалось поймать стражника.

– Так ведь это…враги наши приехали! Сопровождают какого-то графа!

– Какие…враги? – Габриэль уже предчувствовал недоброе, но он должен был убедиться.

– чёрные кресты! – со значением отозвался стражник и метнулся куда-то в сторону, навстречу въездной повозке.

Чёрные Кресты? Прибыли? Сопровождают? Немедля к Володыке!

Но тут тревога рванула ещё дальше, выше – оказалось, Володыка встречает высоких гостей.

Выхода у Габриэля не оставалось – он почувствовал, почти физически ощутил угрозу для Володыки и поспешил в Дознание. Не считаясь с собственной честью, готовый взять всю вину за сношение с Плащами на себя одного и ничем Володыку не очернить, но спасти его!

О себе не думать, думать лишь о ближнем.

Габриэль решил, что найдёт Магду. Он составил о ней самое хорошее впечатление. Незнакомый, откровенно говоря, с другими дознавателями, он опасался связываться с ними и не знал как подступиться. Но Магда…

Да, Магду он и планировал найти. Она – помощница Всадника Бартоломью. Она поможет. Она умная.

Но день играл против Габриэля. Когда он миновал коридор, разделяющий Дознание и Служение, когда спустился в зал, где сидели дознаватели, не относящие себя к канцелярии, постучал в тяжёлые двери и заглянул в зал, то его встретили три пары глаз.

Три пары глаз, среди которых не было глаз Магды.

На такое Габриэль не рассчитывал. С одной стороны – всё можно было бы изложить и другому дознавателю, но с другой стороны – кому? Этому ли – маленького роста, сутуловатому, с любопытными живыми глазами? Или вот этому, что похож на медведя? Смотрит сурово, страшно. Или вот этому, который, напротив, безучастен? Кто из них кто? Кто за что отвечает?

– Что вам, настоятель? – спросил тонким голосом сутуловатый. – Чем помочь?

– Э… – Габриэль растерялся. Он чувствовал себя круглым дураком. Казалось бы – есть у него дело, настоящее дело, но куда и кому его излагать? Дело деликатное, всего лишь слух. Но всё же – слух тревожный, учитывая, что какие-то там представители Чёрного Креста всё же въехали в город Святого Престола!

– Что у вас? – пробасил тот, что похож на медведя. – Проблемы?

– А Магда…она не тут? – Габриэль чувствовал, как внутри него всё рушится и леденеет. Ну даже если Магда бы спряталась за книжными полками, она что – не вышла бы, услышав, что кто-то вошёл?

– Да ушла в нижние этажи, – отозвался сутуловатый, – вопрос к ней какой или проводить?

Габриэль представил себе нижние этажи Дознания, которые знал по слухам – там содержали преступников, и ему представлялись камеры, настоящие клети, а в них – страшные жуткие враги Города.

– А она вернётся? – глупо спросил Габриэль, проигнорировав вопрос сутуловатого.

– Ну так она по работе, а не по преступлению там! – хихикнул тот. – Вернётся, должна вернуться. Так что? Передать чего?

– Я…позже тогда, да, – Габриэль попятился назад, в двери, поскорее от их общества и, что важнее, от собственной неловкости.

Двери он закрыл за собой как-то лихорадочно и некрасиво. Он знал, что это недостойно и сам себя ругал за это – ну что за гадость такая? Разве сложно было изложить дело? Нет, сложно, сложно! Это дело самого Володыки касается, его планов и его жизни. Тут осторожно надо.

В самом деле, придётся зайти позже, может через час Магда вернётся? А может ей передадут, что он её искал и Магда придёт сама и тогда не придётся Габриэлю снова тащиться через разделяющий коридор? А может и Володыка, приняв, наконец, гостей, вернётся и Габриэль переговорит с ним?

– Вы что-то искали, мой друг? – Габриэль уже почти достиг разделяющего коридора, за которым, как ему казалось, и воздух был свежее, когда голос Всадника Бартоломью настиг его.

Габриэль вздрогнуло, обернулся. Как Бартоломью возник за его спиной так тихо? Откуда выскользнул? Тень он, что ли?

Тень, впрочем, была очень уставшая, а под глазами – круги. Не спит, бедолага! Но оно инее удивляет: сколько свалилось-то на них, несчастные!

Может, не стоило и лезть ещё с этим? А если правда? Что, Володыка за верховным последует? Нет, не бывать тому!

– Я уже ухожу, – ответил Габриэль, слегка склонив голову. Про Бартоломью он был хорошо наслышан и знал, что о нём отзывались как о профессионале своего дознавательского дела.

– А приходили для чего? – Бартоломью не унимался. Но его можно было понять – служитель приходит в его владения и уходит непонятной тенью. Непорядок!

Впрочем, может ему и доложили уже, что Габриэль искал Магду.

– Я искал Магду, – тогда таиться смысла нет.

– Магду? – голос Бартоломью наполнился чем-то неприятно-раздумным. – Она работает. Занята. Находиться в её обществе сейчас не имеет смысла, беседы она вам не составит.

– Я по работе. У меня к ней…не вопрос даже, а так, мелочь, – Габриэль понял, что попал в сети. Всё, что касалось Магды, Бартоломью имел право знать.

– По работе? – переспросил Всадник уже мягче. – Изложите своё дело мне, настоятель.

Это могло быть приказом, но пока звучало как предложение, такое, от которого лучше не отказываться.

– В самом деле, это мелочь, – Габриэль предпринял ещё одну попытку вывернуться. Он не знал, как Всадник Бартоломью воспримет вылазки по воле Володыки к Красным плащам. Он и от Магды-то не знал чего ждать, но она производила на него хорошее впечатление, а Бартоломью…

Он ведь явно почует ложь, даже если соврать. Ещё, чего доброго, решит, что и сам Габриэль в какой-то преступной связке.

– И всё же? – Бартоломью даже улыбался, но от этого было не легче. Казалось, глаза его могут просверлить насквозь. – В нашей работе мелочей не бывает. Если кто-то ведёт себя странно, мы все должны это учитывать. Если кто-то бросает странные фразы, мы должны их слышать. Мы делаем общее дело. А вы? Вы делаете общее дело? Вы служите Городу? Вы чтите Пресветлого? Защищаете нашу веру?

Бартоломью прекрасно знал, как разговорить человека, особенно, если в человеке жила совесть. А в Габриэле жила, и потому сломать его неуступчивость было легко.

– Ну? – настаивал Бартоломью. Он не кричал, не наседал. Он просто смотрел на настоятеля и ждал его ответа.

А какой тут мог быть ответ? Делает, служит, чтит, защищает.

– Тогда говорите, говорите, мой друг! – Бартоломью был так располагающ, так искренен… как Габриэлю было ему не поверить?

И Габриэль поверил. Три раза он повторил то, что это дело деликатное и вообще – ему не по себе от одной мысли о том, что приходится его излагать.

Три раза терпеливый и доброжелательный Бартоломью заверил, что Дознание, а уж он в особенности умеет хранить тайны, но если есть какая-то информация, то Габриэль должен, да-да, именно должен сказать всё, что знает.

Дважды Габриэль повторил, что это всего лишь слух, и источник…нет, он не обвиняет источник, но разве всегда люди договариваются об одном и том же, даже находясь в одном помещении?

– Изложите, – успокоил Бартоломью, – в конце концов, это наша работа решать, где в слухе какая часть правды похоронена. Очистите себя от сомнений, передайте дело в наши руки!

И Габриэль с облегчением передал. Пришлось, извиваясь, конечно, поведать про Красные Плащи, а после…

Страшно! Страшно! А вдруг его арестуют прямо сейчас?

– Дело благое, – Бартоломью, однако, его удивил своим спокойным размышлением, – неправильно это, что мы – хранители одной веры, не можем договориться.

Неправильное, конечно же, неправильное! Габриэль услышал подтверждение своему успокоению – теперь это больше не его забота!

– На самом деле, я благодарен, – ответил Бартоломью, – благодарен за ваше доверие, мой друг. Мы друзья, уверяю вас! Я займусь проверкой этого факта…

– В Город, говорят, приехали представители Чёрных…– заметил Габриэль, желая объяснить суть тревоги и её настоящую глубину.

– Пусть это вас не касается, – напомнил Бартоломью, – ваше дело – служить и вести души. Наше – охранять телесность, так сказать. Вы хотели изложить это Магде, вы ей верите?

– Просто я с ней знаком, – почему-то Габриэля смутил этот вопрос.

– Она располагает, да, – согласился Бартоломью, деликатно не заметив смущение служителя. – Что ж, теперь мы обсудим это с Магдой. А вы вернётесь к своим обязанностям. Если будет нужно, мы с вами поговорим отдельно, уточним что-нибудь. Кстати, вот ещё что – я очень прошу вас не говорить ни о нашей беседе, ни о слухе Володыке. Он уже немолод, зачем ему такие переживания? И потом, он может выдать своё знание как-нибудь, и тем навредить себе. Забудьте что слышали. Теперь это наше дело…

Габриэль шёл окрылённый. Он успокоился, совершенно успокоился от слов Всадника Бартоломью. Подумать только, как благороден этот человек! Хранит тайны, берёт ответственность на себя, и всё это из заботы о Святом Престоле и слугах Пресветлого! Да и в том, что Володыке не нужно лишней тревоги – тоже прав, обо всё подумал, вот что значит дознаватель! Интересно, поставят ли его Верховным?

Если бы это зависело от Габриэля, он был бы очень рад видеть столь деликатного и умного человека в такой должности!

Пока Габриэль возвращался в своё Служение, Бартоломью возвращался в мрачность. Только что ему открылось сразу же несколько очень странных серых тайн. Во-первых, Володыка, оказывается, придумал проект, не посоветовавшись ни с Ковэном, ни с с Советом. Он решил объединить под Городом и раскольников. Мыслимо ли? Плохо или хорошо – пока неясно, но не посоветовавшись, а в этом Бартоломью не сомневался – тени слухов всё равно бы дошли до него.

Во-вторых, оказывается, настоятели знают больше и покидают Город когда…захочет Володыка? Что ещё он придумал? Что может придумать? Куда отправить настоятелей? Это непременно следовало выяснить.

Что ещё ускользнуло от Дознания?

В-третьих, планы Чёрного Креста. Связанный с ними не дружбой, но союзом, Бартоломью ничего не знал об их планах появиться на Празднике. Он был удивлён, а теперь ещё и этот слух. Они собираются убить Володыку? Почему? Или это слух, который всего лишь слух и Чёрный Крест всего лишь подбирается к отнятым у себя святыням, спрятанным в подземных ходах Города?

Это тоже предстояло выяснить, но на это мог ответить лишь Гасион.

– Интересно…– сам себе сказал Бартоломью, раздумывая, куда пойти в первую очередь и с чего начать поиск ответов. Картина и правда открывалась интересная. Все, выходит, играют, так или иначе. На одной большой доске Города Святого Престола.

В том числе, и его хранитель.

– Ой, вы тут, – Магда, поднявшаяся из коридора, столкнулась с Бартоломью. – Простите.

– Ничего.

– Я как раз шла к вам! – затараторила Магда. – Я узнала, что служители Чёрного Креста сопровождают некую Сибиллу де Суагрэ – личность, на самом деле, очень интересную. Если коротко, то она без пяти минут пойманная аферистка, оккультист-практик, при этом прикрывается пожертвованиями, дружбой, а может и не только дружбой, но и своими магическими финтифлюшками…

– Магда! – Бартоломью остановил её доклад, который, конечно, тоже надо было выслушать, но сейчас его волновало другое. Она, как и всегда, покорилась, стихла. – Магда, а ты знала, что наш Габриэль связан с Красными Плащами?

Сначала она дёрнулась – какой, мол, ещё Габриэль? Но дошло быстро, и Магда осеклась, застыла. Габриэль? Красные Плащи? Возможно ли это?

Глава 12. Сибилла де Суагрэ

Сибилла де Суагрэ – ныне широко известная в общественном бурлении и в слухах, вообще-то должна была прожить обыкновенную жизнь. Обыкновенную для её круга, конечно. Она получила хорошее образование, но впитала лишь некоторые его основы, больше уделяя время музыке, танцам и стихам – отец не препятствовал, он знал, что его дочь и не должна быть умной, она должна быть красивой и богатой.

Ну и происходить из приличного рода, без сомнений. И всё это было – и красота, и род, и богатство, так что родители Сибиллы расстарались, и едва она вошла в цвет своей юности, едва только вдохнула первую свободу, как её тут же свели с графом де Суагрэ и скорёхонько выдали её за него.

Партия это была блестящая. Его титул, капиталы, лишь немного уступающие приданому Сибиллы, да и совсем небольшая разница в возрасте – всего пятнадцать лет! Причём, графа нельзя было назвать уродом или грубияном – многие отмечали его обаяние и манеры. Многие, но только не Сибилла – ей, совсем юной, совсем не знавшей свободы, он показался мрачным и далёким, но она не посмела ослушаться, и, сама понимая выгоду партии, согласилась встать под его фамилию.

По факту – объединялось то, что должно было объединиться и приумножиться. Богатства Сибиллы и графа де Суагрэ, её красота и его титул. Вот и вся история – не самая, надо сказать, плохая.

Но Сибилла заскучала. Ей хотелось приёмов, хотелось балов и ужинов, хотелось игрищ, а её скучный далёкий муж всё время был в делах и в разъездах, раздираемый поручениями короны. Словом, Сибилла была предоставлена самой себе, никто ничем её не ограничивал, только приличиями, и она тосковала.

А что может быть печальнее и страшнее, чем молодая женщина в объятиях тоски? Сибилла решила развить бурную деятельность и примерить на себя какую-нибудь роль из любимых ею дамских романов. И первая, которая показалась ей соблазнительной, была роль холодной и далёкой, будто бы не из этого мира – роль этакой ледяной принцессы, ради одной улыбки которой мужчины готовы на подвиг.

Подвига не случилось. Супруг Сибиллы не добивался её улыбок или слов. Он только хмыкнул, когда Сибилла предстала перед ним в образе ледяной глыбы, даже подчеркнув себя сковывающим, лишённом выреза платьем и строгостью украшений, и ничего не сказал.

Сибилла обозлилась на его безразличие и перешла к другой роли – роли примерной жены, угадывающей желания мужа. В тот период она воспылала любовью к супругу и принялась показывать её по поводу и без. Вот здесь граф, надо сказать, весьма и весьма испугался. Впрочем, испугался бы любой, увидев, что знатная дама, демонстративно выгнав кухарку, принялась творить обед. Обед граф ещё бы может и пережил, в конце концов, в доме была большая кладовая, но Сибилла стала липкой и навязчивой, так что очень скоро граф не нашёл ничего лучше, чем напроситься в первую попавшуюся дипломатическую миссию и бежать, бежать из дома.

А Сибилла обещала писать ему и даже скопить в огромном хрустальном флаконе все выплаканные по нему слёзы.

– Даст Пресветлый – меня убьют! – ответствовал супруг и был таков на долгие три месяца, во время которых Сибилла приобрела долгожданное отвращение к роли примерной жены и решила попробовать себя в роли роковой женщины.

Роковая женщина не удалась. То ли мужчины измельчали, то ли Сибилла что-то делала не так, то ли просто сошлись так звёзды. Зато случилось неожиданное – супруг, вернувшийся из миссии, неожиданно захворал и Сибилла приняла новую роль – роль добродетели. Она заботилась о нём, выхаживала, сама меняла ему компрессы, быстро переняла хитрость болеутоляющего бальзама и даже сама смешивала ингредиенты. За время болезни граф взглянул на неё другими глазами и увидел, что Сибилла, быть может, и разбалована, капризна и в голове у неё напутано от романов, но это не делает её невыносимым человеком.

Он встал на ноги и в их семью пришло что-то новое, и Сибилла забыла о тоске, и супруг перестал покидать её по первому же поводу, напротив, стремился провести с ней больше времени, словно чувствовал – его осталось немного.

Сибилла же приняла эту добродетель как что-то качественно новое для себя, стала счастливой и спокойной, ей понравилось её состояние, понравилось чувствовать себя такой близкой к мужу, и тут пришла беда – он скончался.

Оказалось, что не все раны проходят, не все они затягиваются, и что сердце, которое может даже не болеть и тем не показывать своего недуга, всё равно страдает и в один далеко не прекрасный миг останавливается.

Для Сибиллы всё почернело. Мир выцвел, она ощутила пустоту. К тому времени у неё уже не было ни отца, ни матери, да и детей не было – единственный ребёнок прожил всего два дня в самом начале их пути, когда вдруг страшно захрипел и затих.

Они не говорили об этом, а последние дни были в полной уверенности, что всё наладится и будет у них ещё большая семья. И тут – чернота.

Где-то суетились управляющие, где-то метались слуги, приезжали гости, чтобы выразить пустое сочувствие, а Сибилла видела всё это как сквозь плёнку – не с ней это, не с ней. И тут судьба совершила ещё один разворот, подсунув к ней какую-то из своих служительниц со словами:

– Пресветлый не даёт никаких испытаний просто так, госпожа, крепитесь – на всё путь его!

Странно даже, почему именно эти слова оказались целебными? Почему они подняли Сибиллу из черноты? Но подняли, свершилось! Она ушла в религию и тогда приобрела о себе хорошую и добрую славу благодетельницы, верного друга Города Святого Престола, тогда же заручилась поддержкой многих богатых людей, которые справедливо считали, что вложиться во что-то благое – это почти то же самое, что списать в глазах других людей и в собственных какую-то часть дурного…

Менялись служительницы в доме Сибиллы, когда-то там было роскошно и живо, а теперь царила строгость и многое, что было принято за излишество – исчезло. Но служители неодинаковы, а многие из них и вовсе могут не толковать про Пресветлого истину – из заблуждения ли, или из умысла.

Однажды у Сибиллы оказалась некая Тенея – служительница с живыми глазами и убаюкивающим, мягким голосом. Они вместе молились и даже вместе посещали приют, основанный Сибиллой, вскоре стали даже неразлучны, и тут оказалось, что Тенея толкует не общепринятое слово Пресветлого, а слегка изменённое.

– Госпожа, – говорила она, – мир двучастен. Без тени нет света, без тьмы нет солнца, без тени и жизни нет, а без помысла Малзуса нет и Пресветлого.

– Всё это так, – согласилась Сибилла, – но люди должны держаться помыслами благими.

– Чтобы знать благо, истинное благо, нужно знать и другую сторону, – заметила Тенея. – Согласны ли вы с тем, что в споре нужно знать обе точки зрения, чтобы выработать собственное мнение?

Сибилла де Суагрэ была согласна.

– Согласны ли вы с тем, что для того, чтобы оценить вкус соли, нужно знать пресную пищу? – допытывалась Тенея.

И с этим Сибилла была согласна. Как и с последующими словами – всё как-то так Тенея выворачивала, что выходило, что Пресветлый, будь он действительно против тьмы и против всякой магии, уничтожил бы её, а раз этого нет, а ведь никто не сомневается в том, что Пресветлый всемогущ, значит, это имеет место быть.

– Только сильная душа может узреть истину, – шептала Тенея, а затем вдруг разложила чёрные прямоугольники карт.

Сибилла даже вскрикнула, но почему-то не порвала богохульное и меркзео, а сидела заворожённая, уверенная в том, что узрит истину и всё сложится в единство и покой в её душе.

Так и пошёл новый виток. От служительниц Пресветлого в довольно короткий срок Сибилла де Суагрэ перешла к знакомству с разного рода колдунами и гадалками. Они находили приют в её доме и портили ей репутацию, но многие из них были сладкоголосы, так что на репутацию плевала сама Сибилла, а Святой Город не мог ничего открыто ей предъявить – она продолжала содержать несколько приютов и больничный лазарет для прокажённых на собственные средства.

И всё же собирались теперь в её доме разные последователи запрещённой Пресветлым магии. А однажды нашёлся ещё один находчивый голосок, который сказал:

– Тебе, госпожа, наши знания без надобности, ты и сама многое можешь!

И Сибилла всколыхнулась: действительно, она же и сама многое может! Из добродетельных начал она постигает мир, такой двучастный, противоречивый, но всё ещё видит тьму и свет, разбирает их, а значит – сильна и значит – может сама практиковать!

В глазах Города Святого Престола Сибилла де Суагрэ была без пяти минут пойманной аферисткой, практиком запрещённой магии и оккультизма, дающая приют врагам Престола… а как ещё можно было назвать человека, который всерьёз увлёкся гаданием, привечал культы в своём доме, вроде бы собирая знания?..

Но процесс против неё все не начинался – Сибилла жила далеко, продолжала передавать пожертвования Городу, содержать приюты и…практиковать. Следовало, конечно, притащить её на суд, отдать на растерзание Дознанию, но выгода была больше, чем потуги одинокой, явно сумасшедшей женщины, к магии.

– Детей у неё нет, имущество её никто не унаследует, значит, как минимум, кусок после её смерти мы получим, будем закрывать глаза, – такое решение принял Город, но решение было тайным, а пока можно было прикидываться глухим и слепым.

И вот – Праздник Святого Пламени и Сибилла напрашивается в гости. Именно напрашивается, предварительно преподнеся значительную сумму в дар Городу.

– Ей почти шестьдесят, – рассуждение было недолгим, – может, покаяться хочет…

Её пустили, а она приехала с сопровождением – двумя представителями враждебного для Святого Города людьми из Чёрного Креста.

И всё это было неспроста. Не могло это быть совпадением. Бартоломью, конечно, это понимал – у него было чуть больше информации о самой Сибилле, о её жизни, и о Чёрном Кресте и о предупреждении Габриэля по поводу Креста и Володыки, так что к жёстким выводам он не стремился и даже Сибиллу не называл очевидным врагом и аферисткой.

– Она наша гостья, – заметил Бартоломью, когда Магда потускнела, не встретив с его стороны яростного возмущения о том, что такая персона как Сибилла де Суагрэ осмелилась оказаться в их Городе!

Но Магда не возразила.

– Но гостья опасная. Возможно, её хотят использовать для дурных целей, – Бартоломью смягчил отсутствие бешенства предположением и Магда воспряла духом. – Мы не должны оставлять ни её саму, ни её сопровождающих без внимания.

– За сопровождающими следят. Им выделили покои, – тотчас ответила Магда. Покои им и впрямь выделили, вместе с бдительной стражей. Надо сказать, что представители Чёрного Креста безропотно снесли и обыск, которым отметили только их, и шёпоты…они понимали, что их давно видят как врагов Святого Престола и не ждали поблажек, держались величественно и покорно.

– Тогда в гости к Сибилле я посылаю тебя, – а вот это было неожиданно. Магда не была готова к такому распоряжению.

– Зачем, простите? – не поняла она.

– Поговоришь с ней, но не как дознаватель, а как друг. Спросишь – не нужно ли ей чего, всё ли у неё есть, – разъяснил Бартоломью, – ты женщина, в тебе ей меньше опасности. Ты будешь моими глазами, посмотришь на её настроение, на поведение.

Резон был, но это было слишком.

– Всадник! – взмолилась Магда, – да даже беседовать с этой… грех же!

– Грехом считается только то, что сделано не во благо общего дела, а во благо собственное, – напомнил Бартоломью, помрачнев, – Магда, ты работаешь ради Пресветлого и покоя Святого Города. Разве так трудно потерпеть? Разве трудно пойти на жертвы?

Бартоломью был убедителен, но чтобы закрепить свою убедительность, он коснулся её руки, и Магда вздрогнула – она вытерпела бы что угодно, если бы он попросил. Бартоломью это знал. Да, он мог ей приказать, но зачем, если можно держать её иначе и крепче?

– Н…нет, – заверила Магда, – нет! Я сделаю. Всё сделаю.

– Просто поговори с ней, – Бартоломью вздохнул, – я знаю, что это сложно и неприятно и проще иметь дело с открытыми преступниками, но, Магда, мне некому больше верить. А дело может оказаться серьёзным, сама понимаешь.

Это было заклинанием и Магда сдалась полностью на его волю и уже через десять минут стучала в покои Сибиллы де Суагрэ. Ей выделили небольшую комнатку, чтобы подчеркнуть шаткость её положения, но зато подле резиденции Служения – это было посланием, мол, ты нам друг ещё, конечно, но не зарывайся!

Сибилла встретила её приветливо.

– Меня зовут Магда, я представитель Святого Города, – Магда старалась не смотреть в глаза Сибилле, которая ничего кроме презрения за свои взгляды не заслуживала, – я пришла узнать – нужно ли вам что-нибудь?

– О! Только компания, дитя! Заходи! – Сибилла посторонилась. Магда покорилась и скользнула в её комнату.

Сибилла тут уже развела своё, дурное – на столе лежали колоды карт, лежали пучки верёвок, плотно перевязанных лентами, и какой-то хрустальный шар возвышался на подушке.

– Это всё здесь запрещено! – Магда не смогла сдержать раздражения, – вы…

– А вы не говорите! – весело предложила Сибилла. – И потом, вы спросили – нужно ли мне что-то? Так вот, мне нужно. Помогите мне передвинуть столик к окну, я хочу, чтобы луна падала прямо на него.

Сибилле никак нельзя было дать её возраст. Впрочем, дело было в полумраке, когда свеча выхватила её лицо ближе, были видны и морщины, и закрашенная седина, но всё же – голос, голос оставался прежним! И не тянул он на «почти шестьдесят». Весёлый, лукавый…

– Вы собираетесь практиковать? – нахмурилась Магда.

– Нет, практикуют только в домашних условиях, – возразила Сибилла, – а здесь я в гостях.

– Тогда извольте собирать правила нашего дома! – Сибилла была гостьей, да, но Магда не могла сдержать в себе негодование. Она была в бешенстве от того, что эта нахалка смеет здесь, в Святом городе, доставать свои карты и верёвки. Даже бродяжки-цыганки не гадали на улицах Города, а просто просили подаяние или пели, а эта?..

Магда спохватилась – не следовало срываться! Бартоломью не одобрит, это ясно. Но Сибилла неожиданно отреагировала спокойно:

– Знаете, наверное, вы правы, это невежливо. Я сейчас всё уберу. Обещаю, что больше не буду ничего доставать. Что-то я не подумала о том, как это выглядит в глазах простых служителей.

Магда смутилась. Да, про простого служителя ей не особенно понравилось, но она только что рыкнула на знатную даму, которая была значительно старше неё самой и теперь испытывала неловкость.

– Я думаю, мы друг друга поняли, – нашлась Магда.

– Получается, я зря всё это тащила? – Сибилла с каким-то театральным трагизмом оглядела и карты, и верёвки, и шар, – да? Давайте так – я вам погадаю, а после уберу и не достану пока я здесь? Чтобы совсем обидно не было?

Магда помрачнела – этого она опасалась. Магия, гадания – за такое не только Бартоломью по головке не погладит, но и огрести от служителей можно.

– Не пугайтесь, – уговаривала Сибилла, – это будет секрет между нами. Ну не просто же так я это тащила? Один раз и я всё уберу. Обещаю вам.

Магда заколебалась. Карты – это великий грех для Пресветлого, магия тоже, но если это способ заткнуть Сибиллу…да и что она там такого увидит? Нет никакого гадания.

«Это на благо Пресветлого и ради защиты его!» – Магда сцепила зубы и села в кресло, напряжённая, решительная, готовая пойти ради Пресветлого на многое.

– Один раз, и вы уберёте, – напомнила Магда.

– Хорошо, – заторопилась Сиблла. Её не знавшие труда руки уже перемешивали чёрные прямоугольники карт. – Магда, да?

– Да, – подтвердила Магда и тут же спохватилась – действия Сибиллы имели какую-то странную силу, её руки точно знали что делать и так умело тасовали карты, что она почему-то уточнила: – нужно настоящее имя?

Сибилла замерла с колодой, затем в удивлении взглянула на Магду:

– Конечно, ведь карты показывают правду.

– Тогда Марианна, – призналась Магда.

– Марианна? – удивилась гадалка, – тогда почему… хм, ладно. Вам не нравится ваше имя?

– А это вам пусть ваши карты скажут! – огрызнулась Магда.

Сибилла не смутилась, лишь кротко улыбнулась и лихо разложила первые три карты на столешнице. Затем добавила по одной с каждой стороны и ещё две спустила вниз. Отложив колоду, она уставилась на прямоугольники так, словно и впрямь что-то могла на них узреть. Магда ничего на них не видела – ну какие-то значки, но не больше.

– Вас ждёт разочарование и печаль, – промолвила Сибилла, – и ещё… о, я вижу. Вы любите!

От неожиданности Магда поперхнулась возмущением. Такого нахальства она не ждала! Не могла ждать.

– Любите, – лукаво блеснула глазами Сибилла, – ваше сердце полностью в чувстве. Этот человек постоянно рядом с вами, но вы боитесь его. Я права?

– Какая разница? – Магда обозлилась за непрошенное обнажение своих мыслей и сердечной смуты, – это всё не относится…

– Права, – усмехнулась Сибилла, – ох, не печальтесь уж очень, Марианна.

– Магда.

– Ну хорошо, Магда. Спорить не буду. Но имя определяет судьбу. Ваша мать назвала вас Марианной, знаете, что значит это имя? Горькая красота или горькое море – смотря по какому источнику толковать. А вот Магда… это «башня» или «ведущая». Ты поменяла судьбу, сменив своё имя, дитя.

Переход Сибиллу от «вы» к «ты, дитя» Магда отметила ещё в самом начале, но резануло её сейчас.

– Прекрасная сказка, – процедила она, – но это всё ничем не подтверждается. Это не сказано Пресветлым, значит, не имеет опоры.

– А моё имя значит «прорицательница», – улыбнулась Сибилла, не заметив грубости, – и я, как ты могла заметить…

– В упор не видите врага, – закончила Магда, – раз тащите в Город Святого Престола Чёрный Крест и сами располагаетесь здесь с гаданием!

Магда поднялась из кресла, мрачная, злая, обиженная на всех и вся, а особенно на дешевизну речей.

– Скажите хоть – я права или нет? Вы влюблены? – Сибилла сдержала слово, она уже запаковывала и карты, и шар в сундук. Грубость Магды по-прежнему не смущала её.

– Да, – Магда боялась сказать это даже себе, но чтобы таиться перед какой-то шарлатанкой-предсказательницей? Тьфу! Разозлила она её. – Но это не имеет значения.

– Всякая любовь имеет значение, – возразила Сибилла, – я любила своего мужа, но поняла это слишком поздно. Да и не сразу я его полюбила, если честно. Сначала это было участью.

– Не всякая. Та, что не имеет шанса…– Магда осеклась, разоткровенничалась, надо же! и перед кем. Ну и дура!

– Шанса? – Сибилла оживилась. – А что же?.. нет, ладно, я понимаю.

Она отошла от Магды, к которой уже успела броситься, на два шага назад.

– Если бы вам нужна была помощь, я бы вам помогла, – объяснила Сибилла, – но я всё понимаю.

– Помочь? Картами? – Магда рассмеялась, она надеялась, что её смех выйдет весёлым, но вышел он почему-то нервным. Да, Сибилла могла быть обманщицей и шарлатанкой, а могла и не быть – не просто же так она привечала в своём доме разные культы и не просто так привела сюда Чёрный Крест.

– Я женщина, а женщина должна помогать женщине, – назидательно отозвалась Сибилла, – это величие, доступное нам. Мужчины понимают помощь в делах золота, а этого я не умею. Но сердце… Магда, вы верите в магию? Скажите честно?

– Магия греховна, есть лишь добродетель и воля Пресветлого! – глаза Магды опасно сверкнули.

– Но его добродетель – это тоже своего рода магия, как и магия – своего рода добродетель Пресветлого, – заметила Сибилла. – Разве нет?

Магда промолчала. Споры такого рода прекрасно вёл Бартоломью, а она пока не научилась, ей нужно было время для достойного ответа.

– Ничего, – успокоила Сибилла, – не отвечай, дитя, не надо, не мучайся. Просто знай, что если бы Пресветлый не хотел магии, он бы её не допустил. Это было бы в его власти.

– А вы верите в Пресветлого? – не поверила Магда. У неё не вязалось в голове.

– Конечно! – Сибилла даже возмутилась, – конечно, я верю в него и в его волю, я держу посты и молюсь.

– И практикуете магию!

– Мир двучастен, тень без света – это мрак, но свет без тени – пустыня. Я знаю, где добро и зло. Я не занимаюсь порчей и сглазом, но иногда смотрю. И я верю, что Пресветлый открывает мне мир.

Магда не нашла ответа. Сибилла и не настаивала.

– Карты могут показать его отношение к вам. Честное отношение. Хотите? Это тоже может быть нашей тайной.

– Не хочу, – солгала Магда.

Сибилла взглянула на неё с какой-то печалью, но настаивать, конечно, не стала.

– Тогда это просто секрет, – согласилась она и села, как покладистая послушница Пресветлого, даже руки на колени сложила. – А отвечая на ваш вопрос… что же – я ни в чём не нуждаюсь и никакой помощи мне не надо. Я прибыла на праздник Светлого Пламени, а это ведь не запрещено.

– Не запрещено, – тихо отозвалась Магда. – Скажите, а… нужно ли имя?

– Простите?

– Ну, чтобы узнать его отношение.

Она знала, что совершает безумную ошибку. Знала, что предстаёт полной дурой, да ещё и перед кем, но прежде Магда не сталкивалась с такого рода людьми и в гаданиях видела лишь злое – а Сибилла представляла всё как-то иначе. Мол, не так уж это и плохо! Это же Пресветлый позволяет тебе знать!

– Нет, его имя не нужно. Вы можете просто думать про него, – кажется, сама Сибилла была насторожена. Но голос её звучал безо всякого укора. – Вы решились?

– Я? – испугалась Магда. – Нет. То есть…

Она пыталась понять – так ли это ей надо? С одной стороны, в знании ведь не могло быть ничего дурного, так? С другой стороны – способ добычи знания через карты смущал. Но опять же – карты – это всего лишь орудие, а воля-то, воля чья? И снова: а если там ничего нет? но опять возражение – лучше тогда об этом знать и не надеяться, не позволять себе думать.

А получится? Магда не знала даже – хочет ли она всерьёз узнать ответ на этот вопрос. Конечно, она про себя говорила одно и то же: Бартоломью не может её любить, он предан делу и всё остальное для него глупость!

Но временами, да, бывало – приходило после какого-то особенного, как казалось, взгляда или слова, сомнение: а вдруг?..

Поганое «а вдруг?», счастливое – «а вдруг?».

Коварное, ненавистное…

– Никто не должен знать, – прошелестела Магда. Она хотела быть угрожающей, но не получалось.

– Разумеется! – заторопилась Сибилла. – Вы думаете, у меня какая-то выгода? Я вас умоляю, кому это интересно? Ну влюбились вы в какого-то служителя или дознавателя – и что? Думаете, мир от этого знания многое приобретёт?

В самом деле – это для Магды вопрос важный, решающий. А для остальных? Может быть даже очевидность.

А может просто что-то пустое, не стоящее внимания.

– Думайте о нём, – посоветовала Сибилла, – думайте, и карты скажут всё.

Думать! Как будто прежде она о нём не думала! Как будто Бартоломью не был тенью её мыслей!

– Мне жаль, дорогая, вы для него…что-то вроде средства, орудия, – Сибилла резко сгребла карты и швырнула их в сундук, после чего щёлкнул замок.

Магда вздрогнула. Перемена её поведения, резкость, и слова…что она сказала? Какие страшные слова произнесла!

Может быть, Магда и знала их, но теплилась мысль, надежда, тень надежды, что это всё не так, что она значит что-то большее для Всадника. И сомнение сменилось яростью: да кого она, Магда, тут вообще слушает?!

– Возьмите, – Сибилла поставила перед Магдой тонкий флакончик, в палец толщиной, с прозрачной жидкостью, – если захотите его привязанности, дайте ему выпить. Подмешайте, если угодно. Но я бы не советовала, этот человек вас не стоит!

Магда не верила ни флакону, ни ей. Но почему-то не могла возразить – блеск прозрачной жидкости пленил её точно драгоценность. Флакон? А что в нём? Вдруг яд? Сонное зелье? Или что-то, что сводит с ума? Хорошая идея взять и отправить его на разбор ингредиентов. Очень хорошая!

Да, она берёт его только для этого, она же не сумасшедшая, нет. только чтобы проверить чем там занимается Сибилла.

Но рука уже берёт флакон. В карман, подальше от глаз. И от собственных тоже. Флакон тонкий, лёгкий, но как же жжёт его вес карман плаща.

– Ступайте, – попросила Сибилла, – я устала. У меня всё хорошо, гадать я не буду. Обещаю. Но сейчас я ложусь спать.

В разбросе чувств Магда побрела к Бартоломью на покаяние. Она с ужасом представляла как будет ему докладывать о произошедшем.

– Как прошло? Сибилла хоть жива? – спросил Бартоломью, увидев её. Сам он был занят изучением отчёта по верёвке, на которой кончилась жизнь бывшего Главы Городской Стражи.

– Жива, – глухо отозвалась Магда.

Она почему-то обратила внимание на то, что Бартоломью был без привычного плаща, в одной светлой рубашке с закатанными рукавами. Как-то по-домашнему. Не так страшно. Не Всадник Дознания, а просто…

Она не нашла в себе ответа что именно «просто», а стояла дура дурой, глядя на него.

– О, – Бартоломью увидел её состояние и усадил Магду на стул, – садись, будем тебя приводить в чувство!

Он налил из графина вина…Магда, войдя, была уверена, что он пьёт воду, но оказалось, она ошиблась, и сунул ей стакан под нос.

– Давай, пей, Магда, пей. Я знаю этих ведьм домашнего кроя, они такого наплетут, что потом не отойдёшь. Ну?

Она выпила, но даже не почувствовала вкуса.

– Рассказывай, – мягко предложил Бартоломью.

Магда собрала мысли в кучку – это было трудно, но во имя здравого смысла требовалось постараться и постараться хорошо.

– Она уже разложила там свой инвентарь, – начала Магда. Она решила не рассказывать всё, даже большую часть решила утаить, лишь поделиться основным. – Карты, верёвки какие-то, шар хрустальный…

– Стерва! – возмутился Бартоломью. – Вот же…прости, Магда.

Но Магда была согласна. Сибилла точно относилась в её представлении к слову «стерва», а иначе – зачем она так сбила мысли Магды? Зачем солгала ей, что для Бартоломью она всего лишь орудие? Стал бы он так переживать за неё, будь она орудием? Их же много, а он что, про каждое тревожиться будет? Нет, вряд ли! Так что врёт дрянь!

– Я спросила у неё, будет ли она практиковать здесь свою поганую магию. Она ответила, что практикует только дома, а не в гостях, а я рыкнула, что она в гостях, и должна соблюдать правила приличия. Короче, я заставила её всё это дело убрать. Достанет она весь свой мусор или нет, я не знаю, но при мне убрала.

– То, что рыкнула – это, конечно, нехорошо, – как и ждала Магда, Бартоломью был не в восторге от этой части рассказа, но и ругать её он не стал. – Да, ты и сама понимаешь, верно? Но с такими иначе не всегда получается. И что, она просто всё убрала?

– Предлагала мне погадать…

– И как?

Магда не смогла сказать правду. Пришлось бы тогда сказать всё целиком, а это было слишком.

– Ну, если честно, она мне погадала, – лучшая ложь – это та ложь, которая полуправда. – Только ни пса не увидела. Там нужно имя того, на кого гадаешь.

– И? – Бартоломью едва заметно улыбнулся.

– А я Марианна, – рассмеялась Магда, но смех её быстро оборвался, отозвавшись далёкой неприятной памятью. – Словом, на Магду ничего ей не было.

– Так её! – Бартоломью развеселился, – ай, молодец!

– Она мне вот ещё что дала…– Магда сунула руку в карман и достала флакончик. Она колебалась, и даже был глухой соблазн вылить его и проверить, но она же была дознавателем и лучше других знала, что такое не те зелья в не тех руках.

– Это что? – спросил Бартоломью, посерьёзнев.

– Не знаю. Сказала, что мне. Я взяла, чтобы проверить – не яд ли. Она же с Чёрными приехала, да и сама дамочка такая, специфичная.

– Отдадим на проверку, – быстро решил Бартоломью, забирая из рук Магды флакончик. На мгновение его пальцы коснулись её, и, как показалось Магде, задержались на секунду дольше нужного. – Ладно, на этом всё?

– Да, – глухо ответила Магда. Она не могла найти в себе нужное слово, чтобы передать все эмоции, точившие её и без того смятенную душу.

– Тогда иди, отдыхай, – Бартоломью отвернулся к столу, принялся проглядывать какие-то бумаги, и от этого почему-то стало обидно.

Она выдержала ещё мгновение и поднялась. Потупив голову, снедаемая внутренней виной, побрела прочь.

– Магда! – он почуял неладное, окликнул и она, конечно, замерла как вкопанная, не зная, чего ей ждать. – Спасибо тебе огромное, я знаю, что всегда могу на тебя положиться.

– Во всём, – отозвалась Магда, – обещаю, что во всём вы можете на меня положиться.

Бартоломью приблизился. Их ещё разделяло три или четыре шага, а Магда занервничала и воздуха стало вдруг панически мало.

– Я не знаю, чем отплатить тебе за всё, – признался он.

У Магды ещё не зажил ожог, который сам Бартоломью ей и нанёс свечой, и ещё кружило голову, но она была такой счастливой в эту минуту!

– Я тоже не знаю…вы для меня столько сделали! – у неё перехватило дыхание. От волнения и страха, что этот момент неизбежно закончится, оборвётся.

– Значит, мы обязаны друг другу! – пошутил Бартоломью, – ладно, ступай, тебе нужен отдых. А наутро обсудим что сделаем и как. Может и результаты какие будут по флакону. Ступай!

Она ушла – уставшая, но счастливая.

Глава 13. Яд в слове и вине

Спускаться в самые подземелья, где властвовали пытки, Мартин ненавидел. Отвращение к месту, к преступникам и к орудиям, созданным для получения показаний самыми извращёнными умами людского рода, было неумолимым. Да, он приходил туда, когда требовалось вести протокол, и призывали именно его, но отвращение не покидало его ни в первый раз, ни до сих пор. Он так и не смог привыкнуть к тому, что это тоже часть его работы.

Иногда Мартин прикидывал: а смог бы он пытать людей так, как это делают другие дознаватели? И понимал – нет, не смог бы, его бы вывернуло. Его и так мутило каждый раз, когда он записывал нервные показания преступников – жалких, сломленных, окровавленных, напуганных…

Но он не роптал. И даже сейчас, когда Всадник Рогир послал его с поручением в самые подземные этажи, не попытался противиться, хотя у него было прекрасное основание – рабочие часы закончены. Да, всем известно, что Дознание никогда не отдыхает, денно и нощно охраняя покой горожан и самих служителей Креста Пресветлого, но не спят дежурные и те, кто заработался из-за подступающего праздника.

Мартин не роптал, он принял поручение Всадника Рогира и отправился в подземные этажи.

Тут было холодно и всегда, даже в самый светлый и тёплый день, этот холод оставался как вбитый в самих стенах. Мартин вздрагивал от порыва ветра, властвующего и гуляющего по коридорам как у себя дома, но больше вздрагивал он от теней, который чудились ему то тут, то там в разных углах.

Но вызвался идти? Иди!

И уже через четверть часа, сохраняя в лице привычную равнодушность и спокойствие, Мартин позвонил в небольшой колокольчик у указанной ночным стражем двери.

Дверь поддалась не сразу, но всё же приоткрылась. Мартин не хотел заглядывать внутрь, потому даже отодвинулся, чтобы точно не увидеть ничего ужасного, но запах! Куда деваться от запаха? От кислого запаха крови, которая течёт преступно и безнаказанно, причиняя своему недавнему сосуду боль.

– Чего? – спросила Магда, не показываясь в просвете, то ли берегла его чувства, то ли не хотела выпускать запах крови и раскрывать причину задержки в этот вечер.

– Послание. К вам. От Всадника, – Мартин говорил отрывисто, чтобы дыхание не предало, чтобы не вдохнуть лишний раз этого кислого запаха, который, как ему казалось, усиливался и усиливался и уже твердел у него во рту, словно он и сам схватился зубами за что-то металлическое или ранил свою же щёку.

– Подожди, – велела Магда и скрылась за дверью.

Мартин топтался дурак дураком, старательно не замечая ехидно-насмешливого взгляда ночного стражника, от которого не укрылось то, что Мартин чувствует себя явно некомфортно в этом коридоре. Но чего уж там было ждать от канцелярских?

Появилась Магда. Мартин уже раза четыре прохватило ледяными ветрами коридоров, а она только вышла, соизволила, наконец-то. Но хоть появилась, старательно вытирая руки полотенцем.

Мартин очень постарался не думать о полотенце и о причинах, по которым Магде потребовалось помыть руки, но глаза опередили желание и успели скользнуть к нему. Магда увидела, поспешила объяснить, хотя он её и не спрашивал:

– Руки мыла, а то выйти невозможно. Даже собаки шарахаются.

Про собак было правдой. Пару лет назад Верховному, вечность ему колыбелью, пришла идея усилить стражу подземных этажей псами. Вот только псы, даже охотничьи, шарахались от крови и тех, кто хранил её следы на руках и одежде. Псы не привыкли, не смогли привыкнуть. Они загоняли дичь, но тут выли и скалились на людей, которые сами, смеясь, звали себя охотниками.

Псов пришлось подарить на первом же празднике как знак доброй воли высоким гостям, тем дело и кончилось.

Но Магде мытьё рук не помогло – кислый запах крови стелился по этажу, а может быть, просто стоял в носу Мартина?

– Что? – спросила Магда. Не дождавшись реакции от Мартина.

Он молча протянул ей послание. Да, оно было от Всадника Рогира, но его содержание Мартин не узнал тогда, зато услышал сейчас.

– А зачем ему я? – спросила Магда, прочтя послание.

– Он просто попросил меня передать его вам, – объяснил Мартин, стараясь дышать как можно тише. – А час уже поздний, так что…

– Да-да, заработались, – отмахнулась Магда, словно и впрямь речь шла об обычной работе, на которой можно потерять счёт времени. К этим формулировкам Мартин тоже не смог привыкнуть, да и не знал, нужно ли ему привыкать?

Магда задумчиво повертела послание в руках, затем кивнула:

– Хорошо, я сейчас обсужу этот вопрос с Всадником Бартоломью и передам тебе ответ.

Она метнулась не вверх, как следовало бы, ведь именно там располагались кабинеты Бартоломью, а к той двери, из-за которой вышла. Что ж, это многое объяснило – и утраченный счёт времени, и спокойствие при появлении Мартина в полном отсутствии шуток и издёвок – ей незачем, рядом Бартоломью!

И мыслями она с ним.

– Всадник Рогир сказал, что ответа не нужно, – спохватился Мартин. Ему совсем не нравилась перспектива провести ещё хоть лишнюю минуту здесь, в подземельях, где заканчивается людская воля и вообще, всё хорошее, всё, что полно надежды и любви.

Потому что не до того когда больно. А здесь властвовала боль.

Магда изумлённо взглянула на Мартина, затем кивнула:

– Ладно, ступай.

У неё получилось очень пренебрежительно, такой тон вырабатывается либо от породы, из которой идёт человек, либо от вымученного и выученного презрения к другим. Но Мартин не отреагировал на это и не обиделся – он привык к презрению и считал это честной платой за собственное отвращение к этому месту.

Радуясь тому, что вечер кончен, Мартин поспешил к себе. Да, в его покоях было тоже прохладно, да и погода не располагала к уюту, но всё же, по сравнению с нижними этажами, у него был наглый и неприкрытый комфорт!

Он поспешил к себе, не делая даже малейшей попытки узнать результат размышления Магды. В конце концов, едва ли она поделиться результатами своих мыслей! Да и с него самого хватит – есть работа, есть дополнительные поручения. Он выполняет дополнительные поручения.

Когда для Мартина всё вроде бы закончилось, Магда ещё продолжала по нему идти. Она показала Бартоломью послание от Рогира и не смущали её ни въевшийся в стены запах крови, ни запачканные ею же пальцы Всадника, ни хрипящий, уже отучившийся от крика упрямый Бардо – недавний Глава Городской Стражи, лихо растерявший за этот день свою удаль с последними её тенями.

– Что делать? – спросила Магда, ища в глазах Бартоломью ответ. – Это странно…

– Думаешь? – усмехнулся он. Тень раздумья легла на его лицо, но отступила – ему было всё понятнее и проще, чем ей. – У нас нет Верховного, зато есть три Всадника, куча подозрительных людей в Городе Святого Престола и убийство нашего общего наставника. Разумеется, кто-то должен был бы захотеть побеседовать и с тобой.

– Но…– Магда всё ещё терялась.

– Из меня хороший подозреваемый, – мрачно ответил Бартоломью и поспешил добавить, пока Магда не спохватилась: – не спорь, это правда, а не моё кокетство. Давай лучше подумаем вот о чём – как нам это использовать?

Магда стихла. Он не дал ей высказать возмущение, переключил на пользу, отвлёк от эмоций.

– Как? – неуверенно спросила она, – узнать о его планах? Или о его отношении к тебе?

– Его отношение к себе я прекрасно знаю, а вот планы – что ж, это уже представляет для нас интерес, верно. Но ты же не сможешь спросить его напрямую. Это он будет спрашивать, и ты должна заранее быть готова к этому. Например, он спросит, чего ты хочешь больше всего? Чего тебе не достаёт?

– У меня всё есть! Даже больше, чем я могла желать, – запальчиво отозвалась Магда и покраснела.

Не было у неё только одного, но признаться в этом? Нет, невозможно, она себе-то боится сказать о том лишний раз, а тут ему самому?

Бартоломью был рядом. Они стояли в узком и тёмном закутке с рукомойником, который смыл собою столько крови и грязи и меньше метра было до недавнего Главы Городской Стражи, а она не слышала ни его хриплые всхлипы, ни бессмысленные шорохи от его покрытой кровью одежды по рабочему столу…

«Немыслимо!» – подумал Бартоломью с восхищением и отвращением одновременно. Он не мог представить себе такое, чтобы кто-то так был предан ему. Отвращение, впрочем, быстро исчезло, сменилось подкупающим чувством восторга – она предана не кому-то, а ему!

Это его тронуло в очередной раз.

– Скажешь, что хотела бы больше свободы в работе, – настаивал Бартоломью, – это будет верным ответом.

Магда, похоже, так не считала, но спорить не стала.

– И ни слова о моём расположении к тебе. Мы не друзья, мы всего лишь работаем. Ты моя помощница, но я – Всадник, – он знал, что делает словами немыслимое. Ни слова о расположении, значит, есть оно, расположение? Но в то же время печаль: она помощница, он – Всадник, он стоит выше и так будет всегда.

– Не заставляй Рогира ждать, – посоветовал Бартоломью мягко и направил её к дверям. Магда покорно последовала за его намёком и поплелась наверх, не зная, что делать и говорить – не нравился ей этот всадник. Прежде он не проявлял интереса к ней, и это Магду устраивало. А тут вот – захотел поговорить! Надо быть дурой, чтобы не понять, что так Рогир подбирается к Бартоломью. Магда дала себе мысленно обещание: сделать всё, чтобы Рогир не получил лишней информации.

Несмотря на поздний час, он не спал, встретил её приветливо, хотя одежда Магды, как и её руки, и волосы, всё, на самом деле, напиталось запахом крови, таким сильным, что всё нужно было отправить прачкам, причём немедленно, а не расхаживать по Всадникам. Но Рогир ничего не сказал – внешняя политика, общение с разной, уцелевшей ещё знатью, богачами и значимыми лицами, где у каждого были свои причуды, сделало его лишённым обаяния и не отвлекающимся на подобные мелочи.

– Вы удивлены, должно быть, столь поздней встрече? – спросил он, когда Магда по его приглашению села в кресло.

Строго говоря, Магда была удивлена не часом встречи, а самим её фактом.

– Мы много работаем, – ответила она, не желая вдаваться в подобности.

– Как и я, – отозвался Рогир. – Смешно, но многие мои гости, прибывающие в Город, всё никак не привыкнут к разнице во времени, часто будят, когда я сплю, так что.. лучше спать днём.

Магда не была расположена к таким размышлениям. Она спросила сурово и мрачно:

– Когда Мартин передал мне послание от вас, я решила, что вы имеете ко мне какое-то дело…

Рогир взглянул на неё с тоской:

– Сразу о деле? Подход Дознания!

– Час поздний, – парировала Магда, – час ваших гостей.

– Ладно, не будем ссориться, нам это ни к чему! – Рогир был хорошим дипломатом, он знал, что если Магда так грубит, значит, она встревожена и напряжена. Это было ему на руку – люди в таком состоянии часто говорят необдуманное. – Магда, у меня к вам разговор. Вы ведь работаете на моего друга – Всадника Бартоломью, и вас хвалят, в том числе и он.

Магда не отреагировала, хотя ей хотелось поверить, что он её хвалит.

– Но куда вы шагнёте? – продолжил Рогир, – я могу предложить вам что-то вроде нового шага, нового витка развития. Уже под моим началом. Многие молодые люди мечтают о путешествиях, о знакомствах, у вас всё это будет. Даже в избытке, уверяю.

Магда поморщилась – она никогда не задумывалась о жизни или работе за пределами Святого Города. Там просто не было для неё дороги! А ещё там не было Бартоломью.

– Мне это неинтересно, – сказала она, – спасибо.

– Вы ещё не слышали о жаловании. – Рогир и не ждал иного ответа. Он уже всё понял про неё.

– Мне это неинтересно при любом жаловании.

– Ваша преданность заслуживает похвал, – признал Рогир, – но я вас прошу подумать. Вы ведь не всегда хотели быть дознавателем, верно?

Магда задумалась. Да, наверное, это было правдой. Но когда она попала в приют и столкнулась с холодом этого мира, а ещё и с болью, так как нередко была бита для острастки и послушания, всё потеряло значение. Она вообще не думала, что выберется когда-нибудь за пределы кошмарного серого дома, где проживало два десятка девочек и полдюжины настоятельниц. И ни с кем у Магды, впрочем, тогда ещё не Магды, а Марианны, не сложилось добрых отношений. В лучшем случае – холодная вежливость.

И где, а главное – как, выискивать ныне в памяти что-то о том, чего она хотела?

– Последнее, что я помню, я хотела утопиться, – ответила Магда и нехорошо усмехнулась. – Верите?

– Это шутка? – Рогир знал, что нет, но провоцировал её на правду.

– Нет, – Магда не стала скрываться, это было её жизнью, и что её жизнь могла сделать с жизнью Бартоломью? Ничего! – Недалеко от нашего приюта был пруд. Он всегда был холодным, но бывали дни, когда этот холод казался мне последними тёплыми объятиями.

– Вас били? – спросил Рогир. В голосе его был ужас, но этот ужас был чётко расписанным, спланированным.

– Если бы! – Магда усмехнулась, – вы росли в хороших условиях, если полагаете, что битьё – это самое страшное. Голод, холод, крысы, унижения, запертые стены подвала, в котором воды по щиколотку… это ещё далеко не всё, но я не хочу об этом.

Рогир не стал отвечать на «хорошие условия», хотя мог. У него ничего не было в детстве, и всё вело, казалось бы, к пропасти, за которой вечное состояние пьяного бреда и нищета.

Но это было в прошлом.

– Бартоломью спас вас? – спросил Рогир.

Она кивнула:

– Спас. Он сделал меня тем, кто я есть. Я живу только потому…

Магда осеклась. Она поняла, что слишком уж откровенно говорит с человеком, о котором и сама мало знает.

– Не стыдитесь, – вздохнул Рогир, – наши судьбы не складываются просто так. Откровенно говоря, я просто хотел немного узнать о вас. Получше узнать, понимаете?

– Зачем? – Магда снова стала настороженной и даже злой. Ещё бы! Этот человек вывел её на откровенность, вернул в прошлое, которое Магда знать не хотела.

– Как это? – он удивился, не то притворно, не то по-настоящему, в последнее время Рогир и сам забывал, что он знает, а что он всего лишь разыгрывает, – Магда! Нам, похоже, с вами, скоро работать и часто.

– Праздник скоро начнётся, а там и конец, – отмахнулась Магда.

– Вы не поняли, – мягко поправил Рогир, – у нас, у Дознания, нет Верховного. Понимаете?

Магда отмолчалась. Мало ли что он призывал её понимать?

– Я часто в разъездах, – Рогир вздохнул, – Город я знаю мало, и меня в Городе знают также мало. Что касается Агнесс, так она из Канцелярии своей не выходит. И, между нами – пусть уже не выходит. Я думаю, что Верховным станет, и станет заслуженно, Бартоломью. А это, в свою очередь, означает, что нам понадобится Всадник на его место.

Об этом Магда не думала. Она думала о многом, но вопроса своей карьеры никогда не касалась. Магда шла за Бартоломью, а тут, оказывается, Рогир рассматривает её как возможную Всадницу?

– Вы…нет, не думаю, – она растерялась, смутилась, оказалась сбита с толку.

– А кто ещё? – удивился Рогир. – Впрочем, ладно, скромничайте, если хотите! В любом случае, спасибо за беседу, она была крайне интересной, надеюсь, мы скоро встретимся, но вы правы – час поздний.

И он сам поднялся. Магда растерялась ещё больше – она так и не поняла, а зачем её пригласили? В такой поздний час, да ради пустяковой беседы?..

Но она покорилась, поднялась следом и пошла прочь, всё ещё недоумевая и теряясь в размышлениях. Такой она вернулась и к Бартоломью.

Тот не спал, ждал её появления, и Магде стало горько от того, что он ждёт её ради доклада, а не по своему желанию.

– Излагай, – коротко велел он и она изложила. Всё, не скрываясь, не тая и своего недоумения.

– А главное, зачем он меня вызывал? – не могла взять в толк Магда, и это не нравилось Бартоломью.

Он был опытным интриганом, а ещё – не самым последним человеком в Святом Городе, и он прекрасно понимал, что этот вызов мог означать только два варианта: Магду тащили в сети и Магду использовали для отвлечения.

Но от чего?

– Я ничего не поняла, – призналась Магда, в этом признаться Бартоломью ей было легко.

– Это неважно, – успокоил он, – иди спать, час поздний, Рогир был прав.

Магда поколебалась. Или она желала продолжить беседу ни о чём, или просто не хотела уходить, но всё-таки произошла у дверей заминка, определившая характер оставшегося куска ночи.

Если бы она ушла сразу, повернулась на каблуках и вышла за дверь, миновала бы хотя бы один коридор, вероятнее всего, Бартоломью стало бы не до неё в следующие часы.

Но заминка произошла, и Магда столкнулась в дверях с уже хорошо знакомым ей настоятелем Габриэлем. Он был бледен, растрёпан, кое-как одет, задыхался от быстрого бега.

– Грешники гонятся! – хмыкнул Бартоломью, но смешок вышел смятым – ещё бы, не каждый день к дознавателю, да ещё и к Всаднику, врывается настоятель!

И это в ночное время.

– Володыке плохо! – прохрипел Габриэль и взгялд его стал совсем безумным.

«Володыке плохо» – это та самая фраза, после которой жизнь всего Города меняется. Но что до Города, откликающегося на события резиденции Володыки? Первые признаки – что они значат? Резкая тишина, и неважно, что дни предпраздничные, суетливые.

Тишина наступает. Запираются городские башни и окна в них. Повсюду снуют дознаватели. И нет никакой правды среди них – многие и сами не знают причину вспыхнувшей тишины.

«Володыке плохо» – это когда час не имеет значения, и вот уже по ступеням бегут сначала вниз, через галереи, а потом вверх, на другую сторону, и Бартоломью, и Магда, и замотанный за эту ночь Габриэль, и где-то настигают другие важные лица, среди которых и два других Всадника, и казначей, и Глава Городской Стражи, и кто-то ещё из числа важных, обязанных хранить тайну.

«Володыке плохо» – это когда на лекаря смотрят так, как смотрели бы на Пресветлого. Да, Володыка человек, а люди смертны и не первый раз в Городе Святого престола сменяется его хранитель. Но то всегда суета, то долгий траур и не менее долгие распри – ведь малый и расширенный Советы должны выбрать нового Володыку!

«Володыке плохо» – это когда в одну комнату набивается слишком много народу, и несчастный лекарь, словам которого, да чего там словам – вздохам, жестам которого внимают, словно высшему учению, становится главнее всех. Лекарь может и Всадника послать уда подальше, и казначея отрядить за холодной водой с медным тазом…

«Володыке плохо» – это на разрыв. Это тайна от блага и недруга. Не может никто этого знать, никто, кроме тех, кто допущен. А остальным – тайна! Не нужны тут побуждения для разглашения, одинаково тайна для всех – и друзей, и врагов.

«Володыке плохо» – это шёпот, который не надо повторять…

– Откровенно говоря, всё не так и дурно, – лекарь говорит негромко, но его слова на вес золота, ему внимают в тяжёлом молчании.И этот маленький, сгорбленный трудами человек, выше всех в эту минуту. – Удалось предотвратить появление симптомов отравления, промывание способствовало восстановлению, но, конечно, Володыка ещё слаб…

– Отравления? – громко спросили слева от Магды и она, не успев понять, кто именно спросил. Завертела головой, случайно выхватив взглядом бледного Габриэля. Как напуган-то, как напуган!

– Именно, похоже на пищевое отравление, – ответил лекарь. – Я полагаю, что дело в пироге с угрём!

Магда мрачно переглянулась с Бартоломью. Угорь. Володыка… нет, могло быть, конечно, но каким был бы дознаватель, если бы поверил в это?

– Сейчас ему ничего не угрожает! – в которой раз повторял лекарь.

Общее облегчение. Не угрожает, как хорошо! Как славно, наконец-то, всё…

– Но ему надо поспа-ать! – напрасно лекарь пытался перекрыть общий радостный шум. Всё, миновала беда и его знания стали не такими уж и нужными, не таким уж был и он сам богом, на фоне облегчения – Володыка в порядке.

Бартоломью в гомоне и движении любопытствующей массы, нашёл руку Магды, благо, та была рядом с ним, крепко взял её ладонь в свою и легонько сжал, призывая действовать. Она поняла, кивнула, хотя он этого и не видел, да и нужно ли оно ему было? Разве не знал Бартоломью своей Магды?

Ему нужно было подумать о другом.

– Друзья! Друзья, призываю всех к молчанию, мы должны…– как организовать тех, кто и сам обличён властью? А тех, кто испытал огромное облегчение?

Бартоломью пришлось влиться в этот общий шум, рвануться за движением, перекрыть его уже в коридоре, чтобы изложить здравое, а Магде нужно было лишь настигнуть Габриэля и лекаря.

– Излагайте, – велела она, с лёгкой дрожью отметив в своём голосе его интонацию. А ведь ещё и часа не прошло с того, как она сама излагала. – Господин лекарь, что произошло…

– Ну, – он кашлянул, – ко мне пришёл господин настоятель, сказал, что Володыке…плохо. У него резко заболел живот, а ещё закружилась голова. Я взял свой чемоданчик и поспешил к Володыке. Я дал ему солёного раствора для желудка, а для крепкого сна…

Магда слушала его невнимательно. Она уже поняла – ничего интересного тут не будет. Лекаря позвали, он пришёл.

– Благодарю вас, – ответила она и слегка склонила голову, – надеюсь, вы не будете…понимаете, лишние слова сейчас будут вредны.

– За кого вы меня принимаете? – он даже оскорбился, но тотчас подобрел, сообразив, что Магда же дознаватель, а от них, как известно, добра-то ждать не приходится. Кратко откланявшись, и велев дать Володыке при пробуждении ещё каплю оставленной настойки, он исчез.

Магда остановила Габриэля, собравшегося проводить лекаря.

– Дойдёт, – мрачно пообещала она, – почем вы пришли к нам?

– Это не было похоже на пищевое отравление, – он помялся, поколебался, и Магда о многом успела уже подумать, включая и то воспоминание, что Габриэль связан Культом Красных Плащей…

– И на что это было похоже?

– Володыка не ел пирога с угрём, – ответил Габриэль. – Я сидел рядом. А если бы это было за обедом, а не ужином, ему стало бы плохо раньше, так?

– А что он ел? И почему ты не сказал…

– Вы же здесь, – ответил он, – вот я и не сказал другим. Володыка в опасности…

Магда взглянула на спящего, находящегося под действием кучи зелий и снадобий Володыку. В эту минуту он не был похож на кого-то значимого, и кто мог желать смерти старику? Но она знала – старик проснётся, наденет на себя облачение Святого Города и снова сделается властителем сокровищницы Престола и множества покорных душ.

– Я уже рассказ Всаднику, что слышал от Красных Плащей, – Габриэль по-другому истолковал молчание Магды. – Я рассказал Бартоломью. Разумеется, когда Володыке стало дурно, я не подумал ни о чём, кроме плохого. Да и вы сами понимаете – пирог с угрём!

– А он что-то ел? – спросила Магда, – после ужина?

– Нет, – Габриэль покачал головой, – мы разбирали бумаги, вон!

Он указал на стол Володыки, на котором покоились бумаги – не так уж и много, но ощутимо, это так.

Магда приблизилась, было, к столу, чтобы взглянуть, но Габриэль опередил её, подошёл раньше и перевернул ближайшие листы так, чтобы она не увидела написанного.

– Простите, но это не ваша тайна, – он покраснел. Ему было неловко от своего грубого поведения, но Габриэль знал, что должен защитить, хотя бы попытаться защитить подготовленные ответы на покаянные письма прибывающих на праздник.

– Ну ладно, – она удивилась сопротивлению, но возмущаться не стала. Когда-то давно, Бартоломью и сам сказал ей:

– Запомни, власть не возмущается, когда у неё на пути преграда столь тонкая и ничтожная, что с нею подло будет и считаться. Настоящая власть лучше не будет мараться о подобное или пошлёт тех, кому всё равно, что крушить.

Магда приняла Габриэля за такое ничтожное препятствие. Она прекрасно знала, что если будет действительно нужно, то всё содержание, все эти письма на каком угодно языке и носителе ей принесут.

– Не обижайтесь, – попросил Габриэль, – это не моя тайна тоже. Но Володыка завещал мне беречь то, что я узнаю.

Обижаться? На него? Магда едва не рассмеялась от самой абсурдности такого предложения. Габриэль и сам что-то понял, вздохнул:

– Вас, наверное, вообще невозможно обидеть.

– Почему? – удивилась Магда, – мы очень обидчивые, проблема только в том, что наши обиды становятся тем, что другие называют злостью, тиранией и жестокостью. Взять, к примеру, недавний случай…

Она усмехнулась, глядя на то, как изумился Габриэль, совершенно не готовый к такому откровенному и наглому ответу.

– Ладно, не будем брать, – согласилась Магда, – а что он пил?

Она уже заметила след от кубка. Но где кубок? И что было в нём?

– Володыка попросил вина, лёгкого, наполовину с водой, – ответил Габриэль, удивлённый сменой темы. – Вы думаете, это был яд?

– Кто принёс, и когда это было? – она не отвечала, она была властью и могла себе позволить не отвечать.

– Где-то в начале девятого, – Габриэль поколебался. – Или к половине десятого. На кухне есть девушка…светлые волосы, невысокая. То ли Майя, то ли как-то так.

Он покачал головой, раздражение не давало вспомнить имени. Страшная мысль закрадывалась всё глубже – отравление? В резиденции?

– Узнать сможешь? – спросила Магда без увёрток. Надо было действовать. Вина не было, а в вине легче замешать яд.

– Да, смогу, – он не раздумывал. Правда была ценнее возможного ущерба для то ли Майи, то ли как-то так.

– Идём! – велела Магда и поспешила в сторону кухни, прочь от покоев Володыки.

– Куда? – Бартоломью, видимо, разобравшийся с представителями, прознавшими о беде, оказался рядом как раз вовремя.

– Володыка пил вино, – объяснила Магда, не сбавляя хода, Бартоломью пришлось тоже поспешить за нею, – после этого ему, похоже, и стало плохо. Наш друг говорит, что сможет опознать ту девушку, что принесла вино.

– Ты думаешь, всё так просто? – не поверил Бартоломью, – нет, мы, конечно, проверим, но если в деле есть отравитель и всё так легко открыто – это странно!

– Не так странно, мой друг, как то, что образцы яда в твоей лаборатории имеют те же черты, что и яд в вине, – этот голос Магда не ожидала услышать, но он пришёл из темноты коридора, а следом за ним появился и Рогир.

Ждал он его? их…

– Ключевое тут именно то, что лаборатория моя, – усмехнулся Бартоломью. Он не был удивлён. Он знал, что ядом в вине следуют ядовитые слова и поступки, а отправив на исследование флакон, отданный ему Магдой, а прежде полученной ею от Сибиллы де Суагрэ, он ждал чего-то подобного.

Не могла псевдо-ведьма просто так заявиться, да ещё и в такой компании! Тут был заговор, нужно было только понять, кто больше выиграет. Больше Бартоломью, потому что сам он о себе точно знал – он непричастен к попытке отравления Володыки, но выигрывал много.

Глава 14. Серые тайны

Сцена вышла безобразная. Даже по меркам всех тайн, скрытых в глубинах и подземельях Города Святого Престола. Много лет спустя Магде всё ещё будет не по себе от воспоминаний о ней.

Ничего не предвещало такого исхода. Магде вовсе казалось, что сейчас Бартоломью возьмёт и ответит обнаглевшему Всаднику Рогиру всё, что думает по поводу его вмешательства в собственные дела, да ещё непременно вывернет так, что Рогиру и таиться придётся и оправдываться, мол, не знал я ничего о ядах!

Так должно было быть, но не произошло. Бартоломью уже приготовился отвечать Рогиру, но тот опередил и бросил небрежное и непонятное:

– Если бы так всегда можно было бы обмануть, да?

Бартоломью ответил совсем не так, как этого ещё ждала Магда, он бросил ещё более странное:

– Здесь тебе не башня, Рогир, отметки не пройдут.

Башня? Отметки? Магда даже потерялась и взглянула на Бартоломью, желая убедиться, что это он бросает какие-то прошлые, теневые обвинения или что это?

Но Бартоломью не собирался ничего пояснять. Он переступил на несколько шагов ближе к Рогиру, который сейчас был для него воплощением явной ненависти. Рогир отвечал тем же – приблизился, в глазах стальной блеск и ничего хорошего в усмешке.

– Послушайте, вы же Всадники…– попытался воззвать Габриэль, про которого оцепеневшая Магда уже забыла.

Поздно. Не сработало.

– Вот мы и дознаёмся, – отозвался Бартоломью, даже не удостоив взглядом Габриэля, – о давних делах.

– Здесь тебе не Алые Луговцы, – по тону звучало предостережением, – но место для того, чтобы продолжить тот разговор, нам хватит, обещаю.

– Что же это…– Магда не знала куда броситься. Надо позвать на помощь, иначе, она чувствовала, случится что-то страшное! Но вот к кому идти за помощью, если вся её помощь в этом мире – сам Бартоломью?

А сцена была безобразная. Сам вид двух Всадников, одинаково разъярённых, готовых до конца потерять контроль – это неуважение к Пресветлому. Всадник – воин, первый воин Пресветлого, и тут – стычка между собой?

В коридоре, у дверей заболевшего Володыки?

Кому расскажешь о подобном? Да и добро бы просто дознаватели сцепились, а тут два претендента на пост Верховного! И если о Рогире многие из Города знали лишь понаслышке, чего-то нахватавшись по углам от слухов, то Бартоломью! Несгибаемый, ледяной, на контроле собственных чувств, мыслей, жестов…

Бартоломью ведь камень. Бартоломью – опора. А тут такое. И было от чего растеряться Магде, привыкшей к тому, что Всадник, давший ей всё для её сегодняшней жизни и положения, вдруг так стал похож на обычного человека.

А обоих уже несло.

– Почему бы и не продолжить? Мы не всё выяснили, мне, например, не хватает твоего признания.

– Признания? Моего признания?

Непонятно чем кончился бы этот позор, но Город реагирует быстро – он не допустил шелестов и слухов, он распахнул одну из дверей и явил…Володыку.

Тот был слаб, опирался на стену и сейчас не был похож на величественного хранителя Города Святого Престола – так, старик стариком! Но это было нужное появление – двери громыхнули и Всадники как очнулись, обернулись, словно команду услышали, замерли, заметались их глаза, исчез нехороший блеск…

– Володыка! – Габриэль потерял интерес к Всадникам и бросился к своему наставнику, подхватил его с одной стороны, призывая его признать себя опорой.

– Какая…неожиданность, – нашёлся Рогир. Он был сбит с толку таким внезапным появлением.

Зато Бартоломью отошёл быстрее.

– Как вы, Володыка? – ласково спросил он и не было в этом голосе ничего, что выдало бы в нём дознавателя.

– Ничего-ничего, не помру. Не приберёт меня ещё Пресветлый, – успокоил Володыка, но вид его говорил о том, что этот человек ещё храбрится и держится. – Сам не знаю чего произошло.

– У нас есть версии, – сразу заявил Рогир.

– У нас, не у всех нас, – поправил Бартоломью. Это мягкая была фраза, одна лишь тень, полунамёк, но Рогир не стал спорить.

– Работайте, – спокойно разрешил Володыка и кончики пальцев его, которыми он хватался за стену, побелели. Всё-таки ему было тяжело стоять на ногах.

– Володыка, – Габриэль попытался его увести. В отличие от Всадников, настоятель Служения больше заботился о состоянии Володыки, чем о делах. – Володыка, вам нужен покой.

– Найдёшь его, как же, – отозвался Володыка, – когда слуги и воины Пресветлого в коридоре шум поднимают.

Позорная сцена стала ещё позорнее. Два Всадника, служащие для Пресветлого, клявшиеся на мече его хранить и защищать веру, Город, Престол и слуг его, потревожили самого Володыку!

Покраснела даже ошалевшая от происходящего Магда, устыдилась за себя, за то, что не смогла ничего сделать.

– Простите нас, Володыка, это всё нервы, – Бартоломью склонил голову, – не повторится. Мы всё выяснили и мы уже занимаемся поиском вашего врага.

– Занимайтесь, – согласился Володыка и оперся всё-таки на Габриэля, сдаваясь своей слабости, – немного потерпеть вам, друзья. Кончится праздник и я нареку Верховного. Не ссорьтесь из-за этого, умоляю вас!

И он с мольбой протянул свободную от опоры на Габриэля руку к Всадникам. Тех, похоже, замутило как и Магду – они выясняли глубоко личные, прошлые свои тайны, которые никак не желали отпустить обоих, а Володыка счёл, что их ругань пошла из-за делёжки власти. Да, оба хотели на это место, но Рогир понимал, что у Бартоломью в десять раз больше шансов.

В любом случае, не было у него цели ссориться с Бартоломью из-за этого. Собираясь его подловить, он всего лишь хотел намекнуть на тайны самого Бартоломью, а вышло? Прошлое лежало между ними, наполовину общее, но даже в общности имеющее разрозненность.

И тайной хлестало в коридоре. И мрачностью.

– Володыка! – возмутился Габриэль, но Рогир опередил его:

– Это только спор, хранитель! Клянусь вам всем, что имею, не повторится.

– Мы на службе.

– Хорошо, хорошо, – согласился Володыка и слабо улыбнулся. Губы его – иссохшие, потемневшие от глупой попытки отравления, слегка приподнялись в уголках. – Бартоломью, зайди ко мне завтра. Спасибо.

И, наконец, позволил себя увести. Габриэль. Чувствуя себя нужным, повёл его в покои, бросив напоследок укоризненный взгляд на троицу слуг Дознания.

– Дали маху, – промолвил Рогир.

– Кто же виноват! – усмехнулся Бартоломью, но и он выглядел сконфуженным – всё-таки вина была и на нём, и на Рогире, и глупо было это отрицать.

– Мы ещё выясним «кто», – пообещал Рогир и последовал прочь.

Магда смотрела ему вслед, не понимая, что произошло, и о чём говорили эти двое в последние минуты до того, как позор прошёл тенью по коридору, являя укоризненный, уставший и болезненный образ Володыки.

– Что там осталось от ночи, – Бартоломью глянул на Магду, и она почувствовала дрожь, – сущие пустяки. К тебе можно подняться? В моих покоях, боюсь, меня кто-нибудь найдёт.

– Да! – выдохнула Магда, с ужасом вспоминая какой беспорядок оставила накануне на столе. Когда это было? Жизнь назад, позор назад, растерянность назад…

Но он ничего не заметил, и это тоже было странно. Сторонник аккуратности и порядка, сколько раз Бартоломью распекал Магду за неразборчивость на её столе? Но тут тишина, зловещая. Магда даже помрачнела – не заболел ли он?

Но Бартоломью не заболел. Во всяком случае, болезнь его не имела ничего общего с физической, угадав без всякого труда смятение Магды, он предложил:

– Садись.

Конечно, в её комнате он чувствовал себя таким же хозяином, как и везде, это Магда – смятённая и радостная одновременно, не знала, куда деть руки, куда смотреть, чтобы не выдать лишнего волнения.

Она села.

– Ты удивлена? – спросил Бартоломью напрямую.

Да, она была удивлена. Как могла она не удивиться, когда Бартоломью не отбился от Рогира чем-то, что было на него больше похоже? Как тут скрыть истину мыслей?

– Да, – признала Магда, – я думала, что вы как-то… шуганёте Рогира.

Она залилась краской, ожидая грозы, но Бартоломью развеселился:

– Вот как? Шугану? – он задумался, потом покачал головой: – отличное слово, только очень уж простонародное. Верни его на улицы, на те самые, где взяла и забудем. Скажи лучше другое – есть у тебя что из вин?

Было. Скрывать? Какой там смысл, если твой собеседник Всадник Дознания? Магда проворно, насколько позволяла физическая усталость, скользнула к нужному шкафу, спиной чувствуя на себе странный взгляд Бартоломью.

У него был весьма красноречивый взгляд, когда Магда поставила перед ним припрятанный кувшин довольно проходного вина, популярного в Городе и ненавидимого любым, у кого есть вкус. А у Бартоломью вкус был. Но он всё-таки сделал небольшой глоток, а Магда от волнения и неразборчивости отпила почти треть, шумно вздохнула, ей стало жарко и хмельно. Усталость перемешалась с вином и присутствием Бартоломью, ударила в голову…

Магде пришло на ум, что она никогда всерьёз не задумывалась – а красива ли она?

– Рогир просто так ничего не делает, мне довелось это выяснить ещё двадцать лет назад, – сказал Бартоломью, которого мысли Магды нисколько не задевали и не интересовали. – Ты не знаешь, но тогда в Святом Городе была другая система обучения.

– Д-другая? – Магда не сразу сориентировалась о чём он вообще, какой Рогир, откуда что вылезло, но пришлось вспомнить и взять себя в руки – это было самое правильное решение.

– Да, – Бартоломью или был безразличен, или всерьёз не заметил что там с Магдой, – сейчас школа при Святом Приюте, потом Дол, затем, если отличишься, можешь получить направление в сам Город. Но когда учился я, то направление давали в Башне.

– Башне?

– Башне Пресветлого, – Бартоломью поморщился, – Пресветлый! Я уж и забываю, что ты тогда была ещё совсем ребёнком.

Магду это кольнуло. Ей нравилось держаться с Бартоломью почти на равных, а он указал, что у них это «почти» равно пропасти.

– Словом, – продолжил Всадник, – после Дола лучших направляли в Башню. Сейчас её уже нет – она своё отжила, последние два года Дола заменили её. Но тогда…кажется, я даже попал в последний выпуск этой самой Башни. Забавно!

Ничего забавного Магда не заметила, но спорить не стала. Ей было устало, хмельно и хорошо одновременно, чудилось, что это самые счастливые часы её жизни.

– Мы с Рогиром попали вместе, но вот он направление не получил. Тогда дурная история произошла, конечно, доказывать особенно ничего не стали, да и нечего там было доказывать, формально та девушка сама приняла зелье, но…– Бартоломью понизил голос до шёпота, а потом и вовсе смолк, словно и ему говорить о прошлых днях и серых тайнах забытых лет было неуютно.

– Здесь отметки не пройдут…– Магда вспомнила фразу Бартоломью в коридоре. – Здесь не башня, здесь отметки не пройдут, вы так сказали!

Она начала понемногу соображать. И тут же её кольнуло снова: Бартоломью говорил о девушке, так о какой? Почему его беспокоило, что какая-то там девушка стала жертвой Рогира?

– Он тогда был хорош в изучении ядов, ему прочили карьеру, – подтвердил часть её догадки Бартоломью, – словом, с тех лет у нас с ним и идёт вражда.

– Кто она? Та, что выпила добровольно? – Магда понимала, что сдаёт себя с потрохами, но разве не сделала она уже этого давно? Голос её дрожал, она была готова возмутиться на величайшую несправедливость мира, но Пресветлый был милостив и не сжёг её в этот раз.

– Моя сестра, – коротко ответил Бартоломью. – По тебе, Магда, можно всё прочесть, это плохо для дознавателя.

Он улыбался – тяжёло и мрачно, без тени сочувствия, но именно это отсутствие сочувствия и не давало Магде отчаяться. Если бы он сейчас пожалел её и начал бы что-то говорить успокаивающее, она бы умерла на месте от стыда.

А так – тихо и мирно. Обошлось?

– У нас накопилось друг к другу, – продолжил Бартоломью, когда Магда не отреагировала никаким словом, только в глазах её прошло ответом всё то, что она ощутила. – И по работе, и в личных стычках. Его хотели видеть в Дознании Города, но мы с ним не сработались. И сейчас, когда Володыку…я даже не отравлением это не могу назвать. Всё так глупо! И эта идиотка Сибилла, и другая идиотка с кухни, и болезнь Володыки – всё это кажется мне одним большим полотном, но я не могу его собрать!

Он выдал себя, выдал свою ярость и глаза его опасно и яростно сверкнули чем-то стальным, почти неуловимым, и тут же всё это прошло, и голос стал ровным и тихим.

– Скажи мне, неужели я один считаю, что это всё не совпадение?

– Нет, я согласна с вами. Это не совпадение, не может быть совпадением! – горячо заговорила Магда. На самом деле, сейчас она не лукавила. Рогир, знающий о Сибилле и о том, что её флакон был передан в лабораторию? Это уже нехорошо…

– Про флакон, допустим, он мог узнать от кого-то из лаборатории. Там же влез и в результаты, – Бартоломью, конечно, шёл тенью за её мыслями и озвучивал ответы. – Этим же ведает Канцелярия, а там надёжных единицы!

Он досадливо махнул рукой. Магда согласно закивала – она была всегда рада поунижать Канцелярию, хотя бы за одно то, что её сначала хотели направить на работу туда, и только личная просьба к Верховному от Бартоломью спасла её от этой участи.

Это грело Магду каждый день, когда ей приходилось учиться усерднее, чем другие учились, и оправдывать это заступничество своими успехами.

– Но само покушение! Я не могу взять в толк зачем так подставляться? – Бартоломью побарабанил пальцами по столу, видимо, его жгло именно непонимание процесса. – Как будто бы нам показывают, что могут дотянуться до Володыки, но не убивают его.

– Какие-то неправильные у Володыки друзья! – Магда попыталась пошутить, и нервный смешок сдавил ей горло, когда Бартоломью взглянул на неё. – Простите.

– Да нет, смешно, – улыбнулся Бартоломью, – правда, смешно, только непонятно. Откуда у нас столько друзей? Почему впутана Сибилла де Суагрэ? А она впутана.

Решать задачу можно по-разному. Но Бартоломью понимал, что если идти от конечной цели – от Володыки, можно получить тысячу и одно разветвление. Мало ли у Города врагов? Секты, ордены, фанатики, не счесть!

Но все эти люди отчаянные или неглупые. Такие или режут и травят публично, или доводят всё так, что нет никаких концов. А здесь глупейшая попытка отравления Володыки, от которой толку не больше, чем от сита при пожаре, и явные следы.

Рогир мог впутать Сибиллу, да и явилась та в сопровождении представителей Чёрного Креста! Совпадение? По-хорошему, надо было бы взять Сибиллу да отправить на вежливый разговор, а самому отправиться к Чёрному Кресту и выяснить всё окончательно!

Но сейчас праздник на носу. Стражи много, и если это будет ловушкой? Если Рогир догадывается?..

Он ведь тоже не первый день знает Бартоломью, у них накопилось слишком много счетов друг к другу, а началось всё невинно и безопасно, с лёгкой дружбы двух блестящих учеников Дола, попавших в Башню Пресветлого. Перед ними было будущее, и они сами казались себе в этом будущими могущественными и великими. Удивительно ли, что оба они, сдружившись, начали мечтать и воплощать задуманное хотя бы в записи серого большого блокнота, обожженный корешок которого спрятан в тайнике комнаты самого Бартоломью?

Нет, Лиана не должна была принимать этого зелья, этого яда, но выпила по чистой случайности, и Бартоломью до сих пор не мог вспомнить, хотя очень хотел и боялся, что мечта его исполнится и он вспомнит, и узнает: кто именно из них двоих тогда оставил флакон?

Они знали, прекрасно знали, что от настоятелей Башни им достанется, и потому носили свой эксперимент, дорабатывая его после занятий, во флаконе из-под лекарства от мигрени. И кто-то из них оставил его тогда…

Это было так глупо, и так страшно! Бартоломью вообще не мог поверить в то, что бывает что-то в этом мире столь глупое, как его мёртвая сестра, которая просто даже не предположила, что пьёт неладное, а в приступе головной боли схватилась за первое, что показалось ей облегчением.

И не смутили её потёртая этикетка и дурной запах.

И осталась она лежать на полу, синяя и белая одновременно – от агонии и удушья, легла своим телом между Рогиром и Бартоломью, разделяя на всю жизнь.

– Так что, думаю, это будете вы, – вдруг произнесла Магда, и Бартоломью вынырнул из теней своего прошлого в реальность, спохватившись – Магда о чём-то говорила ему, не предполагая даже, что он не слушает.

Её голос стал слегка развязным, это было смешно и живо одновременно. И ещё – нужно ему. Остаток ночи, жалкий, полный теней, был невыносим. А она хотя бы не знала его тайн и смотрела на него с абсолютной преданностью.

– Прости? – Бартоломью смутился, – я…я не совсем понимаю.

– Ну а кто ещё? – возмутилась Магда. – Этот Рогир – человек с дурной репутацией, он не знает Города, вечно шляется где-то за его пределами. Агнесс и ещё хлеще – она, похоже, мышей не ловит.

– Думаю, они там есть, в Канцелярии, – Бартоломью понял, что она говорит о должности Верховного, назначение на которую обещал в скором времени Володыка.

С точки зрения самого Бартоломью, Магда была права: кого же брать, если не его? но с другой стороны – логика, особенно в Святом Городе, зачастую меркла перед настроениями толпы и самого Володыки. Да, Бартоломью не обнадёживал себя понапрасну и не хотел остаться ни с чем. Но сейчас потенциальное повышением его заботило мало.

– Володыка разберётся, – ответил он, и этот ответ привёл Магду в восторг: она истолковала его как смирение и уверенность. Что могло быть лучше? – Знаешь, на самом деле, нельзя загадывать об этом. Бывает всякое. А по важному я тебе скажу вот что – на рассвете ты арестуешь Сибиллу. Только не как отравительницу и не как пособницу, лучше всего просто приведи её в допросную и поговори с ней, поняла?

Магда заморгала от таких переходов, но кивнула, поняла, она всё поняла и сделает.

– Ещё надо с Борко закончить, – напомнила она. – Он же толком не говорит о том, кого пустил в Город…

– Напиши завтра с Мартином, что он просто систематически нарушал свои эм…обязательства и выполнял их не в соответствии с указаниями Дознания. Это, собственно, правда – что мешало ему проверить потайные ходы?

Магда кивнула и поискала на столе перо и бумагу, чтобы сделать пометку. Это требовалось уже записать. Бартоломью подал ей чернильный прибор, его пальцы коснулись её кожи на мгновение, но этого хватило ей, чтобы снова покраснеть.

– Хочешь знать, почему я не пошёл к себе? – спросил Бартоломью, пока Магда усердно склонялась над листами.

Она не очень хотела знать, но прятать взгляд до бесконечности было невозможно. Впрочем, Всадник и не нуждался в её прямом ответе. Он давно читал в ней всё, что только нужно было ему.

– Я просто не выдержу, если за эту ночь кто-то ещё захочет со мной поговорить, – признался Бартоломбю, – это невыносимо, все эти Рогиры, все внезапные ночные отравления и глупые попытки к ним. Я не железный и не каменный, а у тебя тихо.

Магда кивнула, принимая ответ, но внутри всё радостно застучало: ему спокойно здесь и тихо! Пресветлый, да ей здесь не всегда спокойно было, но теперь, конечно, будет.

– Только вина у меня хорошего нет, – смущённо произнесла Магда. Ей было привычно пить подобное, но сейчас от присутствия Бартоломью во рту кислило.

Между прочим, довольно внушительной привилегией считалось, если от виноградников Города Святого Престола на тебя записывают бутылку вина. Такое позволялось немногим – либо дослужившимся до какого-то титула вроде Всадника, либо – просто выслуга лет в преданности на низшей должности, ну если про тебя не забыли и решили поощрить.

У Магды, конечно, не было такой привилегии.

– Подожди, – легко заметил Бартоломью, – может быть скоро.

Они не обсуждали этого всерьёз. Да, пару раз Бартоломью бросал, мол, после меня ты за всем тут встанешь, но разве же это что-то большее, чем шутка? И потом – а ответственность? А долг какой перед Городом? А служба…

Магду ещё никто не назначил, более того, не был назначен ещё и сам Бартоломью, а страх уже шевельнулся в сердце и рванул вверх, к самому горлу, стало трудновато дышать, и Магде пришлось допить своё ставшее кислым вино, чтобы хоть как-то справиться с непрошенными чувствами.

– Я пришёл, чтобы ты поняла почему я не сдержался, – всё это время Бартоломью не сводил с неё взгляда, – чтобы ты не гадала, почему вдруг я сорвался. У нас свои тайны и Рогир та ещё сволочь. Этого не хватит для оправдания, но, полагаю, хватит, чтобы ты не гадала о причинах моего поведения.

– Я не гадала! – вспыхнула Магда. – То есть, я удивилась, но…

– Не удивляйся, – посоветовал Бартоломью, – плохая привычка, только нервы тратит.

– Нет, я хотела сказать, что это ничего, ведь все реагируют по-разному, и я просто…– у Магды выходило какое-то нелепое оправдание, и это было очень умилительно. Она так волновалась, так нервничала, что у неё не получалось донести свою очень простую мысль.

– Я хочу, чтобы ты верила в меня, – Бартоломью устал от этого и прервал эти попытки. – Мне это нужно. Я хочу, чтобы ты оставалась моим человеком. Преданным мне. Именно по этой причине я показываю тебе, что у меня есть тайны и я однажды разделю их с тобой, но у тебя нет права как-то принижать меня и мою значимость в Городе или Дознании.

Она и не думала о подобном!

– Верю-верю, – он пробрался через её горячие и пылкие заверения в том, что она предана ему и только ему. – Магда, мне больше не на кого положиться так, как на тебя. И это и хорошо, и плохо.

Он легко перешёл к своей роли вечной и одинаковой роли управителя.

– Плохо? – возмутилась Магда, которая совсем запуталась.

– Да, ведь мне нужно, чтобы верный мне человек выполнил мою просьбу, но она опасна. И всё же – я никому не верю так, как тебе. Но рисковать тобой?.. нет!

– Я вас не подведу, вы мне можете довериться, – она не понимала на что соглашается, но и ладно, едва ли Магда могла мыслить критически в отношении того, кого любила. Логика поблекла и пришла на выручку безбашенная вера в будущее и в саму себя. – Верьте мне!

Игра продолжалась недолго. Бартоломью ещё поколебался, но в итоге сдался, когда Магда практически перешла к мольбе отправить её куда-нибудь, где она сможет показать свою преданность.

– Хорошо, – сдался Бартоломью, – будь по-твоему. Завтра, как закончишь с Сибиллой, зайди ко мне.

Он уже придумал как натравить её на Рогира, который, о, видит Пресветлый, сам нарвался!

Что там осталось от жалкой и тревожной ночи, когда Бартоломью решил подняться и идти? Нет, он не собирался уходить, но собирался дать Магде свободу выбора и самой решить – остаться ему или нет.

В конце концов, по мнению Бартоломью, она заслужила право временами иметь своё мнение.

Магда была уставшая и в явном подпитии, но всё-таки встрепенулась, когда в последнем предрассветном часе он поднялся.

– Верь мне, – напомнил он, – и приходи после Сибиллы.

– Верю, – она была необыкновенно серьёзна и сосредоточена, она верила в свои же слова. – Всадник, вы не пожалеете о том, что доверитесь мне. Я хочу вам это доказать.

– Это всё из того, что ты хочешь? – усмехнулся Бартоломью, неуловимо он уже сократил расстояние между ними, и Магда оказалась в ловушке.

– Нет, – призналась она, отчаянно не зная куда ей деться от взгляда его, от присутствия его, от мыслей – уже своих, – но это невозможно ведь…я понимаю. Вы Всадник, а я?

– Это тоже будет тайной, – пообещал Бартоломью и окончательно смял безопасное расстояние между ними, побеждая в своей же насмешливой игре с нею. Она ему нравилась – его восхищала её преданность, её робость, и то, как она доверчиво замерла в его руках, не зная, как ей быть и что делать – тоже восхитило.

Понемногу она отмерла, поверила в уходящую ночь, в последний предрассветный серый час, который должен был оставить в себе ещё одну тайну, но это всё было уже неважно: ей чудилось счастье – недолгое, лживое, полное тягот, если подумать, и как потом придётся признать самой Магде, но в эту минуту оно казалось реальным и ей хотелось верить в него и не думать о том, что будет, когда вступит в свои права новый день.

Глава 15. Готовность номер один

Просыпаться не хотелось: проснуться – это лишиться колдовства жалких остатков ночи, в которых Магда была счастлива. Она знала, даже не сомневалась в том, что проснётся одна – по-другому и не могло быть, ведь тайны остаются на откуп теням, но она надеялась всё-таки проснуться по своей воле, а не по воле пришедшего с докладом Мартина.

Итак, ситуация была самая нелепая: она проспала, Мартин уже был у неё в дверях и сама Магда была в явном разбросе после недолгого иллюзорного ночного счастья. Если бы с докладом приходил какой-нибудь из нормальных, а не канцелярских дознавателей, Магда бы даже не беспокоилась. В конце концов, например, дознаватель Морис – сильный, высокий, напоминающий медведя, никогда не приходит вовремя и Бартоломью регулярно карал его за это ночными дежурствами и штрафами. А вот Элрик – другой дознаватель, исполнительный, но медлительный и совершенно лишённый рвения, пришёл бы к назначенному часу, но он всегда был невнимателен, так что если докладывал бы он, то Магда бы даже не беспокоилась о разбросе кровати и одежды.

Но на доклад приходил Мартин. А эта пунктуальная сволочь отличалась въедливостью и очень нехорошим умением делать собственные выводы и носить их в себе. И чем брать его было непонятно, да и времени придумать не было – Магда беспощадно проспала!

Она и раньше встречала Мартина кое-как одетая, но одетая всё же в форму дознавателя, а тут ей хватило времени только халат накинуть – всё-таки, Мартин стучал уже в шестой или седьмой раз.

– Войдите! – велела Магда и села за стол, стараясь придать своему лицу более серьёзное выражение. Не получалось – память об ушедшей с остатками ночи тайне не покидала сознание. Нет, Магда прекрасно понимала, что у неё не может быть надежды на что-то серьёзное и даже заявлять права на внимание Бартоломью она не посмеет, но настроение оставалось прекрасным и против воли в душе зарождалось тихое ликование: сделан шаг, сделан!

Если бы только не Мартин.

А он вошёл строго, собранно, почтительно, как всегда, без тени юмора. Его взгляд, конечно, тотчас увидел и то, что Магда в халате, и то, что постель её смята и не собрана даже для приличия, и то, что чернеет на полу незамеченная впопыхах блуза…

– Доброе утро, – он не стал ничего говорить, что ж, и на том спасибо, но Магда всё равно покраснела и разозлилась на него за собственное смущение.

– Какие вести? – нарочито строго спросила Магда, и, наверное, со стороны это выглядело крайне забавно: смущённая, в халате, а голос полон выученной беспощадностью.

– Стража составила на двух гостей акты. Они попались пьяными в поздний час, шумели, громко говорили. Оба они прибыли накануне праздника, оказались земляками, вот и пошли отмечать, – голос Мартина наполнился презрением. Ему чужды были подобные понятия и подобные развлечения, сам он ни разу ни с кем не напивался и даже не имел такой тяги и такого интереса. Строгость, благочестие, дисциплина, посты, молитвы Пресветлому.

Как он увязывал это со своей работой, в которой иной раз закрадывалось и шпионство, и перехват писем, а то и подлог документов – ведает только Пресветлый. Магде это было недоступно, она, как и Бартоломью, да и многие дознаватели, а может и служители, относилась к подобному поведению с иронией.

Но сейчас Магда понимала его презрение и даже разделяла: в самом деле, заявляетесь на праздник в Город Святого Престола, едете, тратите время и деньги, и что же? это праздник света, а не повод к пьянству! Но нет, каждое масштабное событие в Городе заканчивается десятками актов. И хорошо, если просто стража ловит пьянь, а не разнимает драки или чего похуже. Пора праздников! Одним развлечение – другим работа.

– Ещё один потерялся, не мог найти пристанище. Клялся, что остановился на дворе, но не смог показать на каком, – голос Мартина зазвенел от металлического напряжения. Магда вздохнула – ещё одна категория туристов и паломников! Прут, сами не зная куда, забывают, теряются, и ведь все взрослые люди! Ну запоминайте ориентиры, номера домов и что поблизости, в чём проблема? Ан нет!

– Отвели его на временный двор к пекарю Сержо, там уже двенадцать человек, но не бросать же его на ночь? – Мартин перевернул лист доклада.

Пекарь Сержо. Да-да, Магда знала его. Крайне деятельный господин, за три недели добился открытия пекарни, оббивал порог Дознания и получил-таки разрешение. А пекарня у него хорошая, Лотара была права.

Пресветлый! Лотара! Как же Магда забыла о своей приятельнице? А ведь они вместе посетили ту пекарню и напились дешёвого фруктового вина, и Бартоломью тогда разозлился. Но Магду он простил, а Лотара покинула Город.

«Как же я ей…не написала даже. Надо узнать куда она направилась», – спохватилась Магда, сетуя на свою забывчивость. Конечно, Лотара напоследок сказала много гадкого о самом Бартоломью, но это она, наверняка, несерьёзно.

– Мне продолжать? – спросил Мартин, заметив, что Магда потеряла интерес к его словам, ушла в какие-то свои мысли. Впрочем, он даже догадывался в какие. В них, без сомнения, был Бартоломью. Иначе почему бы она с утра была такой счастливой и смущённой? Почему проспала?

«Пресветлый им судья!» – подумал Мартин и испытал облегчение, ощутив себя заметно лучше, чем она и чем Бартоломью. Он был выше их, земного, в собственных глазах, он был слугой Пресветлого и не поддавался на влияние всякого там порочного и жалкого.

– А? – Магда встрепенулась, – да-да. Что там ещё?

– По коридорам прошли странные слухи, – тут Мартин понизил голос, эти слухи ему самому не нравились, были тревожными, – вроде бы Володыку хотели отравить. Другие, однако, говорят, что он болен.

– Ложь! – Магда даже взвизгнула, совершенно, кстати, напрасно, очень уж хотелось ей убедить Мартина в том, что это неправда, и она не оценила своих усилий. – Ложь, Мартин. Он в порядке. В полном порядке. Кто распространяет такие слухи?

– На кухне сказали, – Мартин внимательно посмотрел на неё. Он и сам не знал кто, да и сомневался в том, что это правда – если бы Володыку попытались отравить, все коридоры уже кишели бы дознавателями, а Магда явно не валялась бы в кровати, а бегала бы среди этажей или уже кого-то пытала.

– Кто? – уже спокойнее спросила Магда. Она и сама пришла к таким же выводам что и Мартин. Получалось, что ночная история прошла тенями, и Бартоломью как-то заставил всех закрыть рты, убедил их в необходимости молчания. Но тени на то и тени – кто-то всё-таки болтнул не то и не туда.

– Судомойка, – Мартин понимал, что это конец для бедной женщины. Но если она болтает зря – пусть перестанет. В конце концов, он сам служит Пресветлому и Городу, а не всяким болтуньям, что питаются слухами.

– Что-то ещё? – Магда всё же внутренне собралась, она приняла начало дня и вспомнила, что праздник начнётся уже через считанные часы, а это значит, что согревающее чувство счастья пора унести в самые глубины самой себя.

– Всё, – ответствовал Мартин.

– Свободен, – Магда указала ему рукой на дверь. Движение было ещё неловким, непривычно было размахивать руками в халате, но это ничего, главное, он покинул её, и она смогла одеться и привести комнату в порядок, и собраться с мыслями – дел предстояло много.

Как и ожидала Магда, Бартоломью ничем не выдал никакой тайны. Он кивнул ей:

– Доброе утро, Магда, – и едва взглянул на неё, занятый какими-то бумагами.

Магда и не ждала иного. Она понимала, что так и должно быть, но жило, жило, проклятое, в душе, несчастное «а вдруг?».

А вдруг она ошибается и всё будет по-другому? И не будет тайн. А вдруг…

Но не случилось. Магда спокойно, хотя спокойствие давалось ей с трудом, но она знала, что должна вести себя достойно и именно спокойствию отдавать предпочтение, рассказала о докладе Мартина и о том, что стало ей известно от него. Про судомойку тоже молчать не стала.

– Вот оно что, пошли всё же слухи, – Бартоломью вздохнул, – я не удивлён. Кое-кому это, может, и выгодно. Я имею в виду того же Габриэля, к примеру. Володыка не молод, понимаешь?

– Не думала, – призналась Магда.

Она и правда не думала о подобном. Да, дознавателю полагается думать обо всём, но не получалось у Магды до конца стать дознавателем! И потом не хотелось признавать, но думать о Габриэле как о враге? Нет, она не желала. Он был не похож на дознавателей, с которыми работала Магда, и вызывал симпатию, она не знала толком служителей – только так, по редким знакомствам и беседам, по работе, а Габриэль на их фоне произвёл на неё приятное впечатление.

– И я не хочу об этом думать, – сказал Бартоломью, – но, увы, люди часто разочаровывают закон и слово Пресветлого. У меня было дело, знаешь…нет, даже не скажу сколько лет прошло, но, думаю, не меньше пятнадцати. Тогда я вёл дело. Казначей наш в те дни слёг со странным заболеванием, лекари ставили ему отравление пищевое, но Верховный мне уже тогда сказал, что это отравление ядом.

Голос у Бартоломью не дрогнул, но заминка, секундная, но всё-таки заминка была! Всплыло перед его внутренним взором лицо Верховного – бледное, лишённое жизни и почудился в спокойных глазах, уже навечно спокойных упрёк…

«Прости, но я не позволю Святому Городу ослабеть, у нас слишком много врагов», – Бартоломью умел успокаивать себя.

– Тогда под подозрение попали сразу же двое, – он продолжил, как ни в чём не бывало. – Догадываешься?

– Откуда? – Магде нравилось, когда Бартоломью делился с нею своими прошлыми делами. Она чувствовала себя причастной к его жизни.

– Помощник, то есть его заместитель и жена, – Бартоломью не стал настаивать на предположениях, – так-то логично, да? Ну я и тягал их по очереди. То её, то его. Отравление ядом вырисовывалось всё отчётливее, а они оба не могли сказать ничего стоящего. И тут до меня дошло, что из поля зрения нашего славного Дознания выскользнул ещё один подозреваемый, подозреваемая, если быть точнее. Дочь казначея. Девушке было пятнадцать лет, и отец планировал отослать её из Города на учёбу в более… приземлённую жизнь. А у неё тут мама, первая любовь из числа послушников, словом, отец как враг.

– Дочь? – Магда поперхнулась. – Его отравила дочь?

– Да, крысиным ядом, на большее, хвала Пресветлому, мозгов не хватило. А там доза большая нужна, или период побольше, а тут обломилось. Но он и неудивительно, она не убийца, а идиотка, травить, знаешь ли, умеючи надо. Но отпираться девица не стала, призналась. Мать её поседела за ночь, а утром пришла в Дознание и сказала, что во всём признаётся и просит дочь отпустить, дескать, оговорила та саму себя, чтобы её спасти. Материнская любовь!

– Чем кончилось? – Магда не была уверена, что хотела бы знать ответ, ещё больше она сомневалась в том, что её собственный ответ на это дело совпал с ответом Бартоломью.

– Девушку казнили, – ответил Бартоломью, – отец подал в отставку, а мать – седая, несчастная, отказалась покидать Город, где умерла её дочь. Но прожила недолго, в последние годы всё помогала в лазарете за нехитрые вещи и такую же нехитрую пищу.

Магда молчала. История произвела впечатление. Казни были редкими, в основном Город Святого Престола ссылал на рудники. По сути, та же самая казнь, но перед смертью преступник успеет поработать на благо…

– Я это к чему, – Бартоломью напомнил ход своих мыслей, – нельзя верить, Магда, никому нельзя.

– Даже вам? – она рассмеялась, но нервно. Ей хотелось услышать совсем другое.

– Даже себе, по-хорошему, – он ответил шуткой, – Пресветлый, Магда, сколько времени!

Она дёрнулась, торопливо поднялась со стула, поняв к чему он ведёт. В самом деле, сколько они сидели тут?

– Сегодня заседание, – объяснил Бартоломью, – будем убеждать друг друга в том, что абсолютно готовы к завтрашнему началу празднеств. А на деле, сама видишь, ни пса мы не готовы!

Он раздражённо махнул рукой, и Магда поторопилась промямлить что-то о том, что и ей пора по делу, что, впрочем, тоже было правдой, и поспешила прочь из кабинета.

В этот раз она решила заручиться поддержкой. Сибилла де Суагрэ, с которой Магда решила поговорить в первую очередь, была себе на уме. На этот случай нужно было взять такого же…себеумного.

И выбор Магды пал на Филиппо. Хитрый, неизменно вежливый, не ставший для Бартоломью марионеткой, обладающий собственной волей, но не открывающий глубину её обывателям, он имел полномочия на то, чтобы самостоятельно решать некоторые мелкие дела и докладывать о них уже по исполнению.

В эти суматошные предпраздничные дни Филиппо был повсюду, но одновременно с тем нигде – он умел держаться какой-то тенью, был поблизости, но не попадаться на глаза.

Сейчас он был в Зале Дознания и разбирал послания к Всаднику Бартоломью. Магда вежливо поздоровалась, он ответил – также вежливо, без тени юмора или эмоций.

– Отвлеку? – спросила Магда.

– Садись, – спокойно дозволил Филиппо. – Все мы делаем одно дело и не отвлекаем, а дополняем.

– У меня дело, – призналась Магда, и Филиппо улыбнулся самым краешком губ, а как могло быть иначе? Просто так к нему никто не ходит.

– Я слушаю, – заверил Филппо.

– У меня есть одна…особь, – Магда поморщилась, – странное в ней всё: и её присутствие, и её сопровождение и некоторые ночные события.

– Володыка, надеюсь, чувствует себя лучше? – он не должен был знать, но, конечно, знал. Однако прежде, чем Магда нахмурилась, объяснил: – Всадник Бартоломью попросил меня лично определить стражу к покоям Володыки и кое-что раскрыл.

– Тогда да, – Магда кивнула с облегчением, – что у неё за флаконы, что у неё за яды… пытать её нельзя.

– Пока нельзя или вообще нельзя? – уточнил Филиппо.

– Пока, – усмехнулась Магда. Такому ответу её научил Бартоломью. Почти сразу как она пришла под его полную опеку.

– Хорошо, – согласился Филиппо, немного подумав, – я могу помочь. Мне провести допрос самостоятельно или ты желаешь присутствовать?

Магда заметалась. Она знала что Филиппо – это человек-решение. Но как лучше?У неё было ещё задание заняться болтливой судомойкой и той девицей, что вчера подавала вино Володыке. И ещё, конечно, встряхнуть лабораторию на предмет слишком длинного языка – кто-то ведь выдал результаты Рогиру? И ещё праздник – наверняка ведь накинут тысячу и одно мелкое задание, начиная от побегушек среди гостей с вопросами о том, как там у них – нет ли замечаний, подозрительных ощущений…

Но Бартоломью сказал никому не верить. Как разорваться?

Бартоломью… она ему, вернее всего, понадобится после заседания. Надо ещё раз обсудить как они будут распределять зоны ответственности во время самого шествия с огнём и во время пира.

– Давай сам, – сдалась Магда. Меду словами Бартоломью о том, что никому нельзя доверять и предположением о том, что ему понадобится её присутствие, она выбрала присутствие и предположение.

– Сделаю, – легко согласился Филиппо и понялся.

– Без пыток! Никаких синяков и прочего, – напомнила Магда.

– Я умею выспрашивать, – улыбнулся Филиппо. На этот раз улыбка его была настоящей, правдивой. Он не лгал. Лаборатория при Дознании проводила эксперименты с некоторыми веществами, и Филиппо прекрасно ориентировался среди них-веселящих, подавляющих волю. Наверняка он хотел воспользоваться чем-нибудь подобным.

– Мне нужно узнать всё, – Магда быстро написала список вопросов. – И ещё, это должно быть тайной.

Филиппо кивнул – такие просьбы были ему привычны.

– Как подать доклад? – это интересовало его больше.

– Я приду, – решила Магда. – Да, думаю, так. У меня есть своё поле деятельности.

Оно было куда кровавее. Но кто, с другой стороны, хватится судомойки или подавальщицы вина? Кто заступится? А вызнать надо и нет здесь никакой жестокости, просто нежелание Магды тратить своё время на уговоры и вежливость. Нежелание, свойственное, наверное, каждому дознавателю.

Пока Магда решала последовательность допросов и обращалась за помощью к человеку, который жизнь положил на службу Дознанию и всё равно оставался себе на уме, Бартоломью уже входил в Зал Совета. Здесь было шумно. Во-первых, был канун праздника, самая горячая пора и ругались уже представители достойных семейств между собой, и помощник казначея слабо отбивался от нападок со стороны, заявляя, что это прежний казначей, ныне арестованный, давал подобные бюджеты и разметки, а он-то, он…

– Это было при Юстасе.

– А утверждал? Утверждал кто?

– Да во имя всего благого, расхождение всего в две сотни…

– Тут две сотни, там две сотни, – буйство было привычным, Бартоломью прекрасно знал эту суету. Она его не тревожила, сколько он себя помнил – никогда казначей и советники не сходились в итоге в финансах.

Да и про Юстаса никто уже всерьёз не вспоминал. Он был образом, а не человеком, на него славно было бы спихнуть мелкие недоразумения, а ещё его именем забавно было бы ковырнуть Всадника.

– Господин Всадник, а не поторопились ли вы с арестом казначея? Тут праздник, расходы…

Но шутка была оборвана спокойным предложением:

– Я могу устроить вам личную встречу, и вы выясните всё сами.

Никто личной встречи, конечно, не пожелал. Да и какая там встреча с тем, кто томится в темницах Дознания? Всем нужна свобода. Или хотя бы её иллюзия.

Бартоломью даже не обратил внимания ни на выпад в свою сторону, ни на свой ответ – всё это было ожидаемо. Да и не его ждал Бартоломью – он, как и все, ждал Володыку. Слухи слухами, тени тенями, а ночные объяснения Бартоломью сотрясали воздух не зря. Советники таили эту тайну, но сами-то знали правду: Володыка слаб.

Ждали – придёт ли?

Он пришёл. Не мог не прийти. Появился в окружении троих своих настоятелей, которые, вроде бы, просто оказались рядом, словно покорные ученики. Но намётанные глаза видели – настоятели готовы его поддержать, если вдруг что, если вдруг ослабеет тело.

Хорошие соратники, если всё в них бескорыстно. В бескорыстие Бартоломью не верил. Он знал слишком много людской породы на своём веку, чтобы сохранить в себе веру в бескорыстие. Да и вообще – веру.

Но Володыка был здесь! И это уже значило многое. Даже Бартоломью склонил голову чуть быстрее, чем подобало в своём приветствии, признавая истинное величие человека, который встал вопреки недавней болезни, ещё не сошедшей с его лица, и вопреки слабости, ломившей тело.

– Добрый день, господа, – тихо сказал Володыка, – давайте начнём.

Начали быстро. торопясь, стыдясь даже держать Володыку дольше, чем нужно, сговаривались необычайно быстро. Только-только выявлено возмущение о нехватке городской страже и вот уже Всадник Бартоломью предлагает людей из Дознания на помощь. Сам предлагает, без насмешки!

Вот сетует Всадник Рогир на то, что не все откликнулись на предложения, так Агнесс тут же предлагает послать памятные мелкие сувениры о прошедших празднествах, отмечая дружбу с теми, кто не смог или не захотел приехать.

Всё упирается в средства. Знатные семьи и помощник казначея, ныне главный казначей, разумеется, возмущены: где взять дополнительный расход? И без того – каждый праздник вылетает в огромные суммы.

Но тут препирательства не длятся долго. Кто-то справедливо замечает о пожертвованиях, кто-то – о вкладах, которые непременно бывают после праздников. Словом, можно вложиться, если Город Святого Престола возместит потом хотя бы часть потраченного.

Напрасно хмурится помощник казначея – так делал Юстас, и где теперь он?

– Сговоримся, – но Володыка бледен и приходится решиться. Наконец, наступает щекотливый момент.

– Володыка, – тактично начинает Бартоломью, заметив, что другие так и робеют, – вам придётся выйти с речью…

– Я справлюсь, мой друг, – Володыка тотчас понимает и тон, и само опасение Бартоломью. Нет, он не старик. Он Володыка, хранитель Города Святого Престола, слуга Пресветлого. Стариком он станет позже, после праздника, когда его возраст возьмет верх над долгом. Но пока нет, никакого послабления.

Да и речь уже, чего таить, готова. Загодя Володыка постарался, и уже переведена на несколько языков для печати.

Теперь вопрос охраны. Бартоломью расходится вовсю – он требует, напирает на усиление мер. И прежде всего – никакого личного приёма! Всё только в присутствии писаря, настоятелей и, как минимум, одного дознавателя и одного стражника.

Володыка упирается. Все знают, что в его характере устроить всё-таки личную встречу, кому-то снять грехи, кого-то исповедовать из числа высших гостей. Не принято это, но Володыка слуга Пресветлого, как тут откажешь?

– У вас для этого настоятели есть! и прочие служители, – но Бартоломью стоит насмерть, ведь все должны понять, что он один ратует за безопасность Володыки. – Мы не можем исключить нападения и новой попытки…

Володыка вздыхает. Настоятели, конечно, могут побыть на его месте, но высшие гости очень любят его собственное участие, ведь это иной уровень престижа – сам Володыка, Хранитель Города Святого Престола беседовал с тобой да путь к покаянию указал! Но Бартоломью и не думает уступить.

– Володыка, вы не просто какой-то там служитель Пресветлого, вы Хранитель Города! И это значит, что ваша безопасность – первая задача Дознания. Вы – символ. Если с вами что-то случится, Город будет в панике. И потом, какой удар это по нашей репутации?

Бартоломью не уточняет по чьей именно репутации, по репутации Города или Дознания, позволяя каждому понимать по-своему.

Тут важно другое – Бартоломью хорошо знает на чём поймать Володыку и ставит ему безопасность в долг.

– Ну не кошмарьте, Всадник, – не выдерживают со стороны знатных семейств, – я не думаю, что кто-то из таких богачей…

Бартоломью и Рогир, не сговариваясь, обращают самые ласковые взоры на глупца.Тот запоздало стихает – в самом деле, на кой лезть не в своё время и не в своё дело? А если и впрямь чего случится? Дознание шкуру снимет и не подавится.

Доказывай потом что не знал, не подумал и влез по доброте душевной – уж очень печальный взгляд был у Володыки.

Бартоломью наседает – по его мнению, вход в зал для молитв должен быть под особенным контролем, ровно как и шествие. По предложению Всадника – среди масс должны быть переодетые дознаватели.

– Во время шествия они должны быть переодеты в одежду служителей, а во время молитвы в праздничную и пройти первыми, – объясняет Бартоломью.

Всё это не нравится никому из присутствующих, но куда тут спорить? Даже Володыка смиряется и остаётся один вопрос:

– Откуда взять столько дознавателей? Они должны и работать, и следить за порядком на улицах, и быть в массах, и ещё быть на усилении среди гостей, да помогать страже! Бартоломью, при всём моём уважении, есть ли у вас столько людей?

Но и на это у Бартоломью есть ответ:

– Мы привлечём всё Дознание, не только уличное, но и то, что давно не видит света, прозябая в Канцелярии.

Агнесс возмущена: что это значит – прозябают? Но её заворачивают быстро, хоть она и Всадник, но не настолько она и ценна и ей впервые указывают на это.

– Я согласен с Бартоломью, дознаватели должны выйти все, – Рогир тоже на стороне Бартоломью, но у него своя идея. Он надеется на то, что план Бартоломью, в чём бы он ни был, не случится. Рогир не верит Бартоломью. Он чует неладное – уж слишком много заботы в голосе Всадника. Хорошо, конечно, если он должность себе таким образом выбивает, а если всё же задумал недоброе? А так, чем больше дилетантов из канцелярии Дознания, тем лучше – кто чего заметит? А вдруг? Или собьёт какие планы, а Рогир уж, если что пойдёт не так, всё вытянет на суд Пресветлого, себя не пожалеет если будет нужно.

Праздник всё ближе, уже у врат нового дня топчется. По Городу суета – спешно моют и убирают всё то, что уже убирали и промывали по десятку раз. Ленты, живые букеты, полотнища с ликом Пресветлого высвечиваются, шуршат на ветру, украшают Город, а дел как будто и не меньше. Кончается совещание, и расходятся все – спешат. Нужно ещё сделать последние приготовления к угощению, конечно, накормить столько людей, что с завтрашнего дня хлынут по улицам, займут балконы и крыши лишь бы увидеть краешком глаза хоть что-то – нереально, но угощение быть должно, удачливым и первым достанутся или пироги, или фрукты, или вина. Высоких гостей ждут и ужины, но будет ли на них Володыка – это ещё вопрос.

Нужно ещё раз подумать насчёт охраны и Города и его улиц, решить кто будет дежурить по ночам, как общаться с гостями, всем дать инструкции. Праздники – это суета. Конечно, в праздник за пьяное шатание по улицам гостя не потащишь в темные стены, но что-то же надо сказать? Предупредить, одёрнуть!..

Нужно решить ещё и по Канцелярии – кого и как отряжать, кого куда направить, да и переделать тысячу и одно дело, выслушать донесения, получить и прочитать записки, в которых содержатся самые разные жалобы от наивных или злобных, или просто пьяных или безумных гостей Города.

И это не говоря уже про бесконечную очередь из прошений к Володыке, к просьбам провести исповедь или просто побеседовать. И не говоря про подготовку праздничных одеяний для верхушки Города, и для самих себя, ведь негоже в день праздника Пресветлого появляться в грязном или обыденном.

И это не говоря уже про общий шум, недовольство стекающих гостей нехваткой мест в предместьях города, на их неуёмную суету и толкотню…

Каждый год одно и то же, и не по разу. На каждый праздник торопятся люди, из года в год знают уже и имена, и лица у некоторых особенно отличающихся, и каждый раз одно и то же: как это – не хватает места? Как это – не хватает угощения?И всё равно ведь – едут!

Продавцы в это время, что в предместьях Города, что в самом Городе – блаженствуют…в начале. Все товары скупаются, не обращается никакого внимания на цену. Что-то берётся себе на питание и жизнь, что-то как дар, как след и память от Города. Но потом начинается беготня – товары кончаются, а толпа растёт. И требует, требует…

А в Город в дни праздника и пока основная масса не схлынет хода подводам с пищей и товарами нет – изволь закупаться заранее, но тут как не закупайся, всё одно – кончается!

– Бартоломью, прошу вас, – Володыка окликает неожиданно и Бартоломью, выходящий в числе последних из залы, спотыкается даже слегка. На него оглядываются, выходят медленно, но Володыка не заговаривает, пока его настоятель Габриэль не покидает залу, обещая ждать за дверью.

– Володыка? – Бартоломью покорен и вежлив.

– Сцена накануне… я полагал, что вы ладите с Рогиром, – это странная тема, но, должно быть, Володыке важен ответ.

Бартоломью усмехается:

– Я могу с ним работать, но между нами много легло, Володыка. Он, к сожалению, забывает своё место и лезет в дела Дознания, а я этого ему не даю.

– Он угрожал тебе? – Володыка мрачнеет, – или что-то…дурное?

– Он вызывал к себе мою помощницу Магду. Беседовал с ней обо мне. Я сам разрешил ей идти, велел быть честной. Но это, как мне кажется, весьма показательно.

Володыка озадачен. Смутные тени в его лице. Тревожится старец.

– Он не знает Города, не знает его людей и Дознания тоже, – Бартоломью переходит в честность и сам, – Володыка, вы сказали, что назначите Верховного после праздника, и я ничего не хочу сказать из того, что повлияло бы на ваше решение, но Рогир слишком часто бывает по местам, где власть Пресветлого победили деньги, власть и алчность. Следы тогояда, что был подмешан вам, ведут к одной из наших гостий.

Володыка покачал головой, печаль очернила его лицо, прогнав тревогу:

– Спасибо, Бартоломью, за правду. Она горька, но она правда. Ступай, у нас много дел. Я тебя услышал.

Бартоломью склонил голову, прощаясь с Володыкой. Его не тревожили его вопросы по поводу Рогира – меньше, чем через восемь часов и сам Рогир будет не важен.

Глава 16. Безумная и нормальная

Праздники – беспощадная пора! Про Филиппо Магда вспомнила не сразу – забегалась, проверяя посты, от души высказалась по поводу растрепанного вида дознавателя Элрика…

– На себя бы посмотрела! – фыркнул вслед ей Морис, но не со зла. Он знал, что Магда переняла от Бартоломью его рвение к аккуратности не ради выслуги, а по истинной привязанности, к тому же и сама Магда периодически выхватывала смешок от самого Бартоломью за свой вид, так как рвение было, а результатов нет.

За всеми делами, бесплотными допросами насмерть перепуганной судомойки, которая от страха перед Магдой, Дознанием и темницей и слова вымолвить не смогла, до Филиппо у Магды даже мысли не дошли. Зато когда вспомнилось, тут было уже не до чьего-то внешнего вида или мелких нарушений своих же дознавателей.

– Я ждал прихода, как договаривались, – Филиппо и впрямь ждал. Он быстро, поразительно быстро справлялся с делами, и Магда не всегда могла даже примерно предположить сколько у него дел. Да, она могла ему кое-что поручить и сама, о чём-то могла попросить, но её не покидало ощущение, что Бартоломью и сам его занимает, напрямую.

– Да-да, – согласилась Магда, – я прошу прощения. Праздник!

Вместо тысячи оправданий одно слово. Но это слово очень много значит для тех, кто хотя бы раз отвечал за безопасность в Городе Святого Престола во время столпотворения.

– Сибилла де Суагрэ искренне верит в то, что в её флаконах только приворотное зелье, – Филиппо не отреагировал на попытку Магды оправдаться, а сразу перешёл к делу. – Между тем, повторная проверка содержимого, что передано было в лабораторию от Бартоломью…

Магда покраснела. Дознаватель! А ведь именно она взяла этот флакон!

– Содержит отравляющее вещество. Не сказать бы что смертельное, но недомогание, похожее на пищевое отравление, вызвать может. Конечно, если не пить весь флакон, – Филиппо подтолкнул к Магде несколько листов – отчёт лаборатории. – Содержимое её флаконов совпадает с этим. при этом, сама Сибилла клянётся, что её средство – это родовая тайная магия.

Филиппо не скрывал усмешки. Он не верил в магию – он верил в страх и трусость преступности.

– Говорит, что никто не жаловался…я в это могу даже поверить. Она призналась, что хотела раздавать и продавать в Городе свои зелья и таланты. Нагло, конечно, но мы прекрасно знаем, что и такое бывает.

Этого парадокса Магда никогда не понимала. В чём логика, в чём смысл приезжать в Город Святого Престола, в обитель добродетели, к слугам Пресветлого и приторговывать или ещё хуже – спешить купить то, что Пресветлый называл враждебным? Но каждый раз одно и то же: амулеты, гадания, зелья, заговорённые ленты и прочая чепуха, которой так славно забивали головы люди, пришедшие поклониться свету и слугам света.

– Всё запротоколировано, – Филиппо протянул последние листы Магде. – Ничего более преступного нет. Вероятно, кто-то помог ей с зельями. Хоть бы и её сопровождение! Но поди – докажи…

Это да. Не пойман? Значит чист! Арестовать Дознание может только имея улики или основания для проверки. Да и то – как забыть то, что сопровождение Сибиллы, хоть и враждебное, хоть и относится к нечестивцам Чёрного Креста, а всё же за руку их не схватишь! Арестовать на простом подозрении? За это ни общественность, ни свои же по головке не погладят!

Тем более, нечестивцы уже в Городе и теперь, быть может, единственный шанс выйти на настоящий план мерзавцев – держать их в Городе?

Всё это Магда подумала краем сознания, привычно взвесив «за» и «против». Получилось так, что арест сопровождения Сибиллы, ровно как и самой Сибиллы пока не выгоден. Если она дурная, её было проще задурить, чем подкупить или запугать.

Если кто-то рассчитывал убить кого-то определённого через Суагрэ – это надо выяснить и лучше не лезть вперёд тени врага!

– Сибилла в лазарете, – Филиппо будто бы угадал мысли Магды. – После допроса она слегка не в себе. Лаборатория хорошо постаралась. Выглядит пьянью, а потом в сон и оцепенение. В первой стадии, что на опьянение похожа, болтливость повышается. Эффект недолгий, да и я не стал очень уж жать её…

Филиппо взглянул на Магду, не нужно ему было её одобрение, но она поспешила заметить:

– Всё верно, спасибо.

Что ж, она изначально подозревала, что нить самой Суагрэ не приведёт к нужному итогу. Её просто кто-то использовал – либо заменил её флаконы, либо продал не те ингредиенты, либо подлил что-то во время самого воспроизводства…

Поди сейчас догони и выясни!

– Филиппо, – Магда подняла глаза на верного дознавателя, – она говорила о том как делает свои зелья?

– Страница три, – спокойно отозвался дознаватель, – записано с её слов.

Магда нашла нужный кусок. По сему выходило, что собранные в новолунье ивовые лепестки, кленовая кора, родниковая вода и ещё три десятка ингредиентов из числа специй и мелких корешков перетираются в липкую податливую массу, похожую на тесто. Затем на воде всё это кипятится на открытом котле…

– По отдельности вроде не ядовито, – заметила Магда, прочтя нехитрый рецепт.

– Ну да, максимум поблюешь, – согласился Филиппо. – Но у неё яд. Слабый, но яд. Это либо осознанная порча метода варки, либо ингредиенты не те, либо подмена. Третий вариант кажется мне слишком уж замысловатым…

– Я согласна, подменить содержимое должно быть сложнее, но мы не исключаем этот вариант, – в Магде снова проснулся подозрительный, не ослабевающий в своей подозрительности Бартоломью. – Ладно, спасибо тебе огромное. Сибилла когда отойдёт?

– Сутки, может двое, – Филиппо не отреагировал и на слова благодарности. Но это с ним было всегда – по его собственному мнению его благодарили за хорошую работу, а работать хорошо было для него естественно. Поначалу, по молодости лет, этот человек даже обижался: уж не думают ли они все, что он работает за похвалу?

– Расскажет?

– Если вспомнит… а это вряд ли. Я же говорю, пьянь пьянью! Даже памяти не остаётся – только образы.

Магда кивнула, сама не зная что делать с этим честным ответом: сочувствовать ли блаженной скучающей женщине, которая сама нашла на свои конечности и мозги приключения? Но мысль не складывалась, зато творила раздражение.

Магда коротко поблагодарила Филиппо и покинула его. Определённо, нужно было идти в этом направлении, но кто займётся праздником? Кто обеспечит безопасность гостей и служителей? Кто будет следить за порядком…

– Кто не помнит что ему делать и на каком участке он закреплён? – Бартоломью не повышал голоса, но столько холодного предостережения было в его тоне, что некоторые дознаватели предпочли бы крик в свою сторону, чем этот неприятный ледяной, лишённый сострадания тон Всадника Дознания.

Все всё помнили. Даже те, кто отсиживался обычно в Канцелярии и в этот раз были подняты на работу в толпе, старались ничего не пропустить. Но Бартоломью всё равно был недоволен.

– Вы должны быть постоянно среди людей, но не должны привлекать к себе много внимания. Часть из вас будет переодета под горожан, и это позволит вам смешаться с толпой. Кто будет сопровождать Володыку во время выхода из зала?

Зашевелились в толпе дознавателей, Магда, словно это она сама задала вопрос, ревниво взглянула на них, выискивая тех, кто должен был выполнять это поручение. Вызвалось трое. Бартоломью требовательно спросил у них насчёт основных правил поведения, уточнил, кого они будут пропускать к Володыке, а кого нет…

– В этом году, – напомнил Бартоломью, – ограничения ещё строже, чем всегда. Никого во время шествия из праздника не подпускать!

– Даже настоятелей? – переспросил Морис, которому выпадала участь следовать за Володыкой от зала. Ещё двое присоединялись к нему позже.

– Володыка по моему совету выбрал Габриэля как доверенного среди дознавателей, – это Бартоломью признал неохотно, не нравился ему настоятель Габриэль, слишком был далёким. Те же Симона и Джиованни, хоть и были чудаковаты, а считывались им куда лучше. А этот себя вроде бы и не выделял, и упрекнуть его было не в чем, а всё одно – не нравился ему этот человек!

– Значит, Симону и Джиованни подпускать нельзя? – ещё раз уточнил Морис.

– До выхода на площадь нет, но они, если что-то и случится, скорее подойдут ко мне или к Магде, – Бартоломью кивнул в её сторону и Магда, не ожидавшая этого, торопливо напустила на себя важности. Да, именно к ней, как к помощнице Всадника Дознания должны были бежать все при случае обнаружения чего-то неладного. Это было ответственно и важно, а ещё не очень удобно. Когда Володыка должен был войти в святилище Пресветлого, Магде надлежало быстро переодеться, попросту – снять плащ Дознания, под которым должна была быть другая одежда, и смешаться с толпой людей. И если к ней будут подходить все кому не лень из Дознания и Служения, это, конечно, вызовет вопросы, но Бартоломью распорядился именно так, а спорить с ним Магда не собиралась.

Бартоломью выспрашивал и выспрашивал. Даже для самого себя он был необычайно требователен. Магде досталось больше всех – так как на неё было возложено слишком много обязанностей, она буквально должна была подменять его в случае чего, то ей пришлось после отчёта всех дознавателей повторить действия каждого и ещё раз рассказать, кто и на каком участке будет. Она волновалась, нервничала, чувствовала, как на лбу появляется неприятная испарина, но по лицу Бартоломью Магда так и не поняла, доволен он ею или нет. Наконец, Бартоломью сжалился и велел всем приводить себя в порядок. Люди должны были начать ступать на площадь через час, а это значит, что дознаватели должны были занять свои позиции минут за тридцать-сорок до того, как народ начнут пускать на площадь.

Учитывая это раннее начало, а до того инструктажи и внутренние сборы – устать можно было до начала праздника, и многие из Канцелярии, люди непривыкшие, уже переглядывались, явно делясь мыслями о собственной усталости друг с другом. Магда, наблюдая за ними, тихонько хмыкнула – воробышки! Они ещё на самом празднике не были и не знали, что он будет идти до глубокой ночи, а то и к утру закончится. А с утра, причём раннего, народ не поспешит разбежаться по своим домам…

Праздники выматывают, и теперь этим воробышкам предстояло познать на себе, что значит один такой праздник для Города Святого Престола. Понять, что значит быть дознавателем в такое время.

Бартоломью задержал Магду у себя.

– Как дела? – спросил он тихо, и, несмотря на тишину его голоса, Магда поняла, что речь идёт совсем не о ней.

Она торопливо рассказала про неудавшийся допрос перепуганной, посмевшей распускать неудачные слухи судомойки, потом перешла к Сибилле. Не мешкая, пусть и хотелось скрыть, призналась, что обратилась за помощью к Филиппо.

– Я бы просто не успела! – сразу объяснила Магда.

– Я и не виню тебя, – заметил Бартоломью, – но в другой раз, надеюсь, ты постараешься успеть сама. Сибилла – дура. Запутать её – дело нехитрое. Но кому-то было нужно попасть в её окружение или передать ей яд. Вероятно, она и сама не знала что это смертельно. Оставим пока. А насчёт судомойки плевать, усердствовать тут не стоит, к чему? После праздника пустим её обратно на кухню. Если, конечно, на празднике всё пройдёт хорошо.

– Вы же не думаете, что на Володыку нападут посреди праздника? – Магда терзалась этим сомнением. – Вы же так не думаете?

Бартоломью покачал головой:

– Я не могу тебе обещать, что этого не произойдёт. Я не вижу кто играет с нами. А это игра, определённо игра. Причём циничная. Ладно, ступай, приведи себя в порядок, тебе нужно показать себя, чтобы я мог рекомендовать тебя на своё место.

Магда почувствовала как краснеет. Во-первых, из-за того, что по её мнению, она уже и так привела себя в порядок, а вот Бартоломью счёл, что нет. Во-вторых, опять взошла тень назначения Бартоломью в Верховные, а её…

Нет, Магда старалась не думать об этом. Её карьера и без того уже была быстра и прекрасна. Тот же Филиппо был куда старше её, а теперь она могла возвыситься над ним! Как это воспримут другие? Да и справится ли она с такой должностью? А вдруг что-то пойдёт не так?

– Иди, – повторил Бартоломью и она поспешил вынырнуть из своих мыслей и удалиться прочь, чтобы прийти в чувство.

Площадь была убрана по высшему разряду. Обилие живых цветов, перевитых лентами, полотнища с ликом Пресветлого – всё это напоминало Магде о величии королевских праздников, вот только короли менялись, а Пресветлый переживал их всех, и даже когда ушла из Города Святого Престола власть короны, Пресветлый в городе остался, и оказалось, что служители его без короны не пропадут.

– Все на месте? Все знают свои роли? – теперь уже Магда нервировала всех вокруг и саму себя тревогой. Она чувствовала, что праздник – это определяющий день, и что-то должно произойти, свершиться!

И очень боялась, что что-то может пойти не так. Она даже прицепилась к новому Главе Городской Стражи, от души выхлестав его за унылый вид и отсутствие улыбки. Полномочий на это у неё не было, но тот мудро согласился и решил про себя, что жаловаться нек будет – не в его положении, учитывая, что прошлый Глава был где-то в подземельях Дознания.

Магда озиралась по сторонам – всё было вроде бы в порядке. Клумбы, скамьи, балконы, на которые выходили жившие тут люди и люди предприимчивые – пустившие ещё накануне за деньги на свои балконы паломников.

И Служители были уже тут же. Прекрасные светлые одеяния выделяли их на фоне древних стен, чистого неба и чёрных и серых одеяний Дознания.

Наконец часы отбили нужное, и городская стража торжественно распахнула ворота, пуская паломников внутрь. Это было самое сложное – изначально организовать толпу и выдержать всех желающих. Да, знать просочилась в Город ещё накануне, кто-то по приглашению, кто-то, используя свои связи, и сейчас тоже не торопясь выходила на площадь. Но простые люди, желавшие присутствовать на Святом Празднике, рвались в Город как на какую-то бесплатную раздачу. Магда, вместе с Дознанием и стражей, как могла управляла процессом. Стража сдерживала толпу, Магда и дознаватели перенаправляли прорвавшихся внутрь – налево или направо, чтобы не громоздить площадь с одной только стороны. А по самому периметру площади уже другие дознаватели распределяли людей, чтобы те не рвались к святилищу, и не заграждали собой ступени.

– Как Володыка-то пройдёт? А? расступись!

– Левее! Ну?

– Теснее, прошу вас!

– Не возмущайтесь, всё будет видно.

– Всем хватит места…

Но людская масса, ещё как-то державшаяся приличием около ворот, прорываясь, устраивалась как могла. Кто-то лез на балконы, кто-то вставал ногами на скамейки и поднимал вверх детей, хотя смотреть ещё было не на что. Кто-то тут же вертел головой, ища место получше или просто, вслепую, работал локтями, пробивая дорогу.

Всё то, что Магда сделала с терпением и выдержкой с волосами, растрепалось, от причёски ничего не осталось. Кто-то схватил её за плащ, потянул, Магда вырвала с негодованием. За всё это время она уже взмокла и успела получить пару раз локтём то под рёбра, то в живот – люди рвались вперёд и препятствия их раздражали. Но запустили…

Счастливцев, что прошли вперёд, теперь теснили сзади, площадь стала такой многолюдной, что Магда почувствовала как задыхается среди этих людей, этих шумных людей, каждый из которых тянул в свою сторону, постоянно пытался переместиться и громко разговаривал с соседями. Многоязычие, множество запахов – от сильных духов, до запаха пережаренных лепёшек и пота – всё это усиливало духоту и Магда, у которой под плащом была одета ещё обыкновенная одежда, выбивались из сил, и почувствовала, как дурнота подкрадывается к ней.

– Выпейте, – её выдернули из толпы в какой-то проём. Тут было не так людно – большая часть площади скрывалась за колонной, и тут стражники и кое-кто из Дознания приходил в себя. А выдернул её Габриэль. Он протягивал Магде фляжку…

– Что?..– здесь был настоящий воздух и не было людской массы. Магда пыталась прийти в себя.

– Вода, – пояснил Габриэль, – я увидел, что вы побледнели, и мне показалось, что вам плохо.

– Жарко, – стыдливо объяснила Магда, приложилась к фляжке и с наслаждением сделала глоток воды. Вода оказалась холодной, почти ледяной, и Магда с благодарностью вернула фляжку. – Спасибо.

– Не за что, – сказал Габриэль, – Володыка уже готов выйти. Сейчас всё начнётся.

– Тогда за работу! – Магда красноречиво взглянула на младшеньких дознавателей из Канцелярии, примостившихся тут же и те вскочили, понимая её взгляд.

Магда милостиво кивнула и пошла вперёд, назад, в толпу. Немного свежести и ледяная вода не могли спасти надолго, но это было хоть какой-то передышкой. А ведь предстояло ещё тесниться в святилище, и от одного представления о том, сколько набьётся людей туда и как толпа будет задыхаться друг в друге, а ещё и в запахе благовоний, Магда окончательно сникла. Что же это такое? Кому-то праздник, а кому мучение! Впрочем, если так подумать – кому этот праздник в праздник? Зачем люди так рвутся? Не проще ли приехать за благословением, если уж так хочется, в любой непраздничный день? К чему эта жертвенность? Эти люди и сами терпят неудобства ведь – сколько из них пристроились кое-как на ночлег? Сколько из них потратили денег в три раза больше из-за предприимчивости торговцев Города и окрестностей?

Магда задавалась этими вопросами каждый праздник, а ответа не было. Бартоломью, впрочем, имел на этот счёт свою теорию и сказал ей как-то:

– Я думаю, людям просто нравится страдать. Находясь здесь в мучениях и духоте, терпя лишения, они, о, странное дело, получают очищение в собственных глазах.

– Но какая от этого польза? – не понимала Магда. – Если бы они приехали в свободный день, если бы поговорили с кем-то из служителей или передали свои пожертвования…

– Абсолютно никакой, – согласился Бартоломью, – но люди любят страдание как саму суть. Убери страдание, и они станут скучать. Знаешь, человечество жило правильно только когда только начиналось как общность. Сначала был вопрос выживания и только. А потом началось – у кого-то земля лучше, у кого-то жена плодовитее, у кого-то дети здоровее и охотятся лучше. Так и копилось. Менялось общество и менялось страдание, становилось потребностью. Теперь у кого-то больше власти, у кого-то земель…

Бартоломью махнул рукой:

– Посели сейчас всех разом в одинаковые условия и то начнётся недовольство, а затем и страдание. Одни будут страдать, выискивая мелкие различия друг перед другом – кто ростом выше, кто зубами здоровей, а другие будут страдать от одинаковости. Таков человек. Ему нельзя без страдания, и неважно откуда оно идёт – от зависти, от ревности, от гордыни, от страха… Никому не говори, Магда, но я думаю, что и бог пришёл от страдания. Какая идея у Пресветлого? Тот, кто страдал на земле, обретёт вечное блаженство. Видишь, как получается? Не может человек без страдания, оно в его глазах, путь к блаженству…

Магда не понимала тогда его речей, но сейчас, в очередной толпе, высматривающей с особенной жадностью тень Володыки, она вспоминала эти слова и чувствовала, что Бартоломью прав, как минимум, наполовину. Похоже, человеку надо и впрямь испытывать неудобства, это как потребность в пище, сне или отдыхе.

Она трижды успела выйти из толпы, чтобы отдышаться, отереть со лба пот, но, наконец, Володыка появился перед собравшимися и громыхнуло на тысячу ладов в толпе. Магда даже уши закрыла – как шумно, как ярко и душно.

Выступать Володыке было нелегко, тем более, учитывая, что он был немолод и не так давно подвергся глупейшей попытке отравления. Но он не выдавал своего беспокойства и тяжести своего положения. Всадники Дознания и Настоятели держались за его спиной, почтительно готовые прийти на помощь в случае чего. А Володыка заговорил…

Голос – волшебная сила. Только что толпа громыхала, сверкала, шипела друг на друга, выбивая место поудобнее и вот – стихла! Все боялись шевельнуться даже, чтобы не пропустить и слова. Даже дети, на взгляд Магды вообще непонятно зачем притащенные родителями в толпотню, стихли, прочувствовав общее величие момента.

– Добрые братья и сёстры, служители Пресветлого, защитники веры, – заговорил Володыка. Его голос катился над всей площадью, отражался от стен и знамён, взметался вверх, достигая балконов…

Площадь строили умельцы. Они знали, где будет больше всего выступлений и как пойдёт звук.

– Гости, паломники, последователи…– долгое приветствие было традицией. По легенде, ещё первый Володыка – хранитель Престола в Святом Городе, впервые собравший на площади такую толпу, долго приветствовал всех и перечислял гостей. – Кто-то приходит к нашим вратам уже зная, как мы славим в этот день Пресветлого, кто-то ещё не знаком с порядком…

Речь Володыки привычно началась с организационного момента. Он напоминал в ласковом своём обращении ко всем собравшимся каков порядок Праздника Светлого Пламени: сначала все идут в святилище или ждут около него, где зажигается пламя Пресветлого в его золотой чаше, затем Володыка, высоко держа над головой эту чашу, идёт через всю площадь, а настоятели и все знающие молитву о вознесении Пресветлого, поют её. Потом Володыка ставит чашу перед входом уже в свою резиденцию, опускается на колени, также должна поступить и площадь…

Всё это Магда знала уже назубок. Эта часть речи не менялась никогда, и всё равно находились люди, которые путались в простейшем пути и норовили поинтересоваться чем-нибудь вроде: а когда обед?

Или: а когда будут танцы?

И неважно, что Володыка ещё в самом начале объяснял, что всё это будет после того, как будет прочтена молитва и чашу поднимут и бережно унесут обратно в святилище, обходя площадь по кругу, чтобы как можно больше людей почувствовало запах зажённых благовоний.

Потом Володыка удалится к себе, в почётную залу и к нему можно будет пройти до самого позднего часа, чтобы поговорить и попросить благословения. Так же и настоятели, и выбранные самим Володыкой служители. А для тех, кто не желает индивидуального благословения и довольствуется общим, или кто не успел пройти к Володыке, или же уже был у него – что ж, для тех раздача нехитрых угощений (а накорми толпу!), актёры и певцы.

В поздний час Володыка уйдёт на ужин для знатных гостей, где будут Всадники и Настоятели, а также казначей, представители знатных семейств и те, кого Володыка сам отметит своей милостью. И в этот час в Городе зажгутся тысячи тонких свечек, которые служители, дознаватели и стражники будут предлагать паломникам…

Красиво в ночное время, но к этому моменту уже обычно и дознаватели, и стража, и служители так сбиты с ног, что не до красоты. Каждый норовит где-нибудь приземлиться, хоть на голую землю, потому что ноги гудят и голова тоже. Как правило, за весь этот день полноценной работы и поесть некогда, и в уборную, иной раз, не отлучиться.

Но главное, праздник начался! Дальше уже пойдёт своим чередом.

– Пресветлый рёк: «идите за мной через огонь и огонь обласкает вас; не имейте страха в сердце и огонь покорится вам; не щадите слабости, и огонь очистит вас…»

Магда слушала вполуха. Она оглядывала площадь, ища признаки чего-то неладного. Но глаза натыкались, то на женщину, что что-то шепотом выговаривала худой девушке, то на мужчину, который откровенно скучал и, увидев её внимание, подмигнул, то на стражников, которые уже устали от толпы…

Магда искала взглядом Бартоломью, но он почему-то не находился. Его положение обязывало его находиться сейчас около Володыки, либо за его спиной, либо около ступеней, где он выступал – так было всегда, а сейчас? Где он?

У Магды застучало в висках. Ей не приходили в голову невинные объяснения, что Бартоломью мог куда-то отлучиться или быть даже отосланным Володыкой по какой-нибудь просьбе, нет – ей почему-то чудилось что-то ужасное.

Он мёртв. Или хуже – ранен. Или ещё хуже…

– Магда…– негромко позвали её рядом и Магда вздрогнула. Рядом с ней стоял Филиппо.

– А? – она не сразу поняла даже кого видит. Осознав, смутилась.

– Я спрашиваю, ты не видела Бартоломью? – Филиппо ничего не сказал насчёт её растерянности и по лицу прочёл ответ. Она сама в тревоге. – Так, спокойно! Магда, я просто спросил. Я ничего не подозреваю.

Но его слова не могли её утешить. Выходит, не она одна тревожилась за него? Значит, правда что-то случилось.

– Да ты обезумела! – Филиппо стиснул её руку до боли. Магда тихо вздохнула, но боль отрезвила. Она выдернула ладонь из его руки. – Соберись.

– Да…– Магда огляделась. Никто, конечно, ничего не заметил. Все были заняты или собой, или речью Володыки. – Да, я в порядке.

– Вот что любовь с человеком делает! – тихо усмехнулся Филиппо.

Магда дёрнулась так, словно собиралась пощёчину ему отвесить, при этом умудрилась задеть какую-то старушку, что полудремала под речью Володыки.

– Простите! – сразу спохватилась Магда, отвернулась с презрением от насмешливого Филиппо и тут увидела!

Увидела его. Он выскользнул тенью за спиной Володыки, но пошёл к ступеням, тут же слился со стражей.

– Жив и здоров, – Филиппо, конечно, тоже увидел, и тут голос его изменился. – А это ещё что за дряньство?

Магда, которая взглядом вела Бартоломью через толпу, не сразу поняла что происходит. А происходило, хоть и малозаметное, но всё же интересное – Всадник Рогир передал настоятелю Габриэлю что-то плоское, тонкое…

Не то лист бумаги, не то ещё что-то. Нагло и быстро. Была лишь секунда, но, благодаря Филиппо, Магда поймала эту секунду. Она не знала что и думать, Магда вообще считала, что Рогир и Габриэль весьма плохо знакомы. А теперь выходило явно неладное. Ну не анекдот же ему Рогир будет передавать?

Записка? Чья? Указания? Или что-то хуже? Например, пластинка с ядом. Или лезвие?

Магда заметалась, не зная куда деться. Хуже всего, что за это время она упустила Бартоломью из вида, а может быть, нужно было реагировать? Если бы не Филиппо, который оборвал её метание, Магда совсем бы потерялась.

– Я иду туда, если встречу Бартоломью, скажу. Ты не своди глаз. Смотри за Володыкой. И ещё – тебе пора переодеться под горожанку.

Он тотчас исчез в толпе, и не остановила его ни духота её, ни плотность. Магда кивнула с запозданием – Филиппо уже явно не видел. Кивнула и устыдилась – разве не она должна была быстро решиться и отреагировать?

Непонятно, конечно, есть ли зловещее что-то в произошедшем, но если есть? Теперь такой день, когда ничего нельзя пропускать!

Магда, напряжённо вглядываясь в Володыку, попятилась к стене. Налетая на людей, пытаясь лавировать между ними, она выбилась из толпы, когда Филиппо уже был у ступеней, готовый подстраховать, в случае чего, отсутствие Бартоломью.

Магда торопливо стянула плащ, скинула его на руки стражнику, не заботясь даже о том, чтобы узнать его имя или поблагодарить его, и пошла по открытой для неё тропе к святилищу. Теперь ей надо было держаться возле Володыки, делая вид, что она горожанка.

Но в мыслях было напутано. Рогир? Габриэль? Что их связывало? Что это было? Может так, показалось? Может, это был какой-то платок, а они взбеленились?

Но где Бартоломью? Думать о нём в такой момент было тревожно, но она не могла перестать и ругала себя за это.

А праздник катился по площади, и Володыка возвёл уже руки к небу, прося благословение Пресветлого для того, чтобы пойти в святилище. Нужно было спешить и Магде, а она что-то мешкала, оглядывалась, искала взглядом Бартоломью, словно он был важнее Володыки в этот момент.

Благо, он нашёлся у святилища и Магда не опоздала. Увидев его фигуру у самых дверей, в окружении стражников, рванулась, чтобы рассказать о том, что привиделось или было реальностью. Он был мрачен – Магда ещё не знала, но странностей сегодня уже случилось много.

Глава 17. Петля незримая

К удивлению, да и чего уж скрывать – к разочарованию тоже, Бартоломью не очень-то и отреагировал на сбивчивый рассказ Магды о том, что Рогир передал что-то Габриэлю, хотя сама Магда гордилась своей внимательностью: увидела! В толпе! А Бартоломью?..

Нет, он не гордится ею, он мрачен, качает головой:

– Я говорил, что Рогир не так прост, Магда. А Габриэля мы ещё прижмём. Он тоже что-то…темнит, – Бартоломью явно подбирал слово, да и вообще мыслями он был не с Магдой, а что-то выискивал в толпе. Это тоже обижало, но Магда мудро решила не заметить. Всё-таки они пришли сюда работать! – Впрочем, всё вокруг кувырком.

– Всё? – не поняла Магда. – Что такое?

Она всполошилась мгновенно. На ум пришли зловещие тени врагов из Чёрного Креста, что хитро и коварно окружили Святой Город и готовы…

Чего они готовы? Напасть среди толпы?

– Да всё не так, – поделился Бартоломью, удостоив её взглядом. – Во-первых, я столкнулся с Агнесс, нехорошо столкнулся. Канцелярская крыса пожелала выразить мне…сомнение.

Бартоломью снова замялся, но по его взгляду, в котором мелькнул лёд, Магда поняла, что он подбирал слово не потому что смутился, а потому что пытался решить: стоит ли скрывать своё презрение к Агнесс или нет? Он решил что не стоит.

– Какое недоверие? Она? Как посмела?

– Посмела, – спокойно подтвердил Бартоломью, он уже владел собой полностью. Так оно и всегда бывало – какое-то особенное сильное слово он выделял, или часть фразы, а дальше оставался спокоен и мрачен, – спросила о том, что у нас с казначеем Юстасом. Бывшим казначеем.

Магда скривилась. Нашла о ком спросить! И какое её дело? она что, думает, они просто так держат Юстаса в заточении?

Магда как-то легко забыла о том, что следствие уже и не проводится, и обвинений толком не было предъявлено. Конечно, всё занял собою праздник, сейчас так шумно катившийся по площади, но всё же речь шла о человеческой жизни и будь Магда сама человечнее, знай она людей, она бы возмутилась или хотя бы напомнила о том, что с казначеем ещё не решено да и вышло непонятно.

Но она не думала о каком-то там Юстасе. Бартоломью был прав в её глазах, арестовав его, и она даже не допускала мысли о том, что какая-то там Агнесс могла в этом усомниться. Кто она такая? Крыса канцелярская и есть!

– Во-вторых, что беспокоит меня больше, – продолжал Бартоломью, – пропало окружение Сибиллы де Суагрэ. Пока она сама вашей с Филиппо милостью отлеживается в лазарете, люди из Чёрного Креста, прибывшие с нею, канули в небытие. Накануне ложились спать в своих комнатах и патруль мне в том клянётся, а к утру пропали!

Это было уже не смешно, если честно. Бартоломью имел свои дела с принцем Гасионом – лидером Чёрного Креста, и сейчас начинал опасаться, что Гасион решил переиграть самого Бартоломью и затевает что-то неладное.

А праздник, слепой и равнодушный к отдельным страданиям тех, кто этот праздник организовывал и кто его охранял, катился, шумел, бурлил. Люди хлопали, пели молитвы, пытались пробиться к Володыке, и Магда, вспомнив, что должна сейчас оказаться рядом с ним в виде горожанки, спохватилась и метнулась в толпу. Не сразу и не без помощи осведомлённого стражника ей удалось нырнуть в это море, полное людских тел и запахов. Море сдавило её – обратно не вырвешься, а ведь надо было ещё пробиваться!

Но что делать? Сама виновата! Заболталась, увлеклась Бартоломью, его присутствием, его мрачностью напиталась да забыла обо всём. Но её увидели, впихнули куда надо, и вскоре Магда оказалась подле Володыки.

Начиналась новая часть праздника. На улице можно было ещё хоть как-то дышать. А в помещении, где сам воздух стиснуло духотой, и присутствием был настоящий кошмар. Магда отчётливо поняла, что вот-вот упадёт в обморок от духоты и подступившей не то от усталости, не то от запахов и усталости тошноты.

Её мутило, всё плыло перед глазами, а ей надо было как-то ещё следить за обстановкой возле Володыки и особенно за Габриэлем и Рогиром. Магда, конечно, больше смотрела на Рогира – мозг её никак не увязывал Габриэля с чем-то дурным, хотя она никогда не призналась бы в том даже Бартоломью – не так учат дознавателей, настоящий дознавателей!

– Восславивший свет да познает его! – Володыка возносил последние публичные молитвы. Магда взглянула на его лицо, на лоб, покрытый испариной, на седые волосы и устыдилась даже своей слабости. Ему тоже плохо и жарко, и душно, и, вернее всего, он хочет есть и пить, а ещё – сесть. И вообще, он недавно пережил попытку отравления, что тоже ослабило его, и был немолод, а вон держится! А она чего?

А она разнылась! В обморок собирается грохнуться…

«Стыд-то какой, стыдоба! Пресветлый, знаю, грешно обращаться к тебе с такой молитвой в такой момент, но не дай мне рухнуть!» – Магда чувствовала, как её мысли становятся бессвязными и всё больше походят на недоваренный кисель, когда вязкость уже пошла, а у ягод ещё остаётся липкая форма.

Но то ли Пресветлый был милостив, то ли Магда казалась сама себе слабее чем есть, но конец пришёл неожиданно и Магда не опозорилась обмороком или ещё чем-нибудь, хотя были те, кто не выдерживал. Но стража была на подхвате, да и падали в основном те, кто не успел вбиться в самый уголок, и был у дверей, заглядывал в окна. В помещении все как-то ещё держались, но на улицу высыпали бессвязной варварской толпой, задышали свободно, сплочённые свободой.

Магда тоже выбилась на улицу, схватилась за стену, вдохнула – в груди резануло с непривычки, но ничего – основное прошло.

– Володыка принимает высоких гостей, – доложили ей через четверть часа. Магда очнулась. Этого не было в плане, но Володыка на то и Володыка! Упрямый служитель Пресветлого, не желающий нарушать традиции даже ради собственной безопасности.

Но зато праздник катился к закату. Сейчас уже можно было вернуться в роль Дознания, не прикидываться, не источать вежливость – сейчас на них оставался порядок. А по улицам уже скакали приглашённые и напросившиеся певцы и артисты, акробаты, чтецы и, привлекающие куда больше внимания, разносчики с нехитрым угощением. Толпу не накормишь, но тут на помощь знатным семьям приходили и сами горожане, пожелавшие угостить хоть чем-то паломников. Так, например, гражданин Сержо, чужестранец, открывший не так давно пекарню, где когда-то забылась и потеряла счёт времени сама Магда, вышел на улицу с подносами, а на подносах маленькие румяные пирожки…

Он проходил мимо, когда Магда ощутила голод. Она проводила поднос печальным взглядом – не принято было дознавателям, стражникам или служителям угощаться тем, что готовилось для гостей и паломников, это считалось как бы обделением.

– Есть хочу, – пожаловался Морис, прислонившись с ней к стене. – Не могу прямо, желудок сведёт.

– Работаем, – сухо ответила Магда. Она тоже хотела есть, но работа на то и работа…

Хотя про себя она задавалась иногда вопросом, почему тех, кто работает – всё Дознание и Служение и даже стражу нельзя также подкормить? Что же они, не люди?

Но работаем!

Володыка принимает гостей, что ж, это допоздна. А вот за гостями надо следить. Как раз вон Магда увидела маленькую девочку, что потерянно оглядывалась. Девочка погналась за ленточкой шутихи-певицы, да и оторвалась от матери.

Магда бросилась на помощь. Женщина обнаружилась быстро, обе насмерть перепуганные – мать и дочь воссоединились, а Магда ретировалась в толпу – работа!

Найти потерявшегося, поднять того, кто перепил (умудрился всё же, хотя контролировали же!), разнять начинающуюся ссору (за стенами Города хоть убивайте друг друга!), показать где туалет и где раздача хлеба и вин, отвести от развеселившейся компании молодых девчонок, указать дорогу, сделать замечание…

Круговерть! Проклятая круговерть из тысячи и одного лица, десятка минут, приклеенных улыбок.

– Магда? – Габриэль, про которого Магда уже думать забыла, сам вдруг оказался поблизости. Честно говоря, она вообще уже ни про кого не думала, даже про Бартоломью, который, вернее всего, был с Володыкой – либо на приёме высоких гостей, либо уже на ужине с ними. – Как вы? Вы очень бледная. Присядьте…

– Да куда там! – возмутилась Магда, но возмущение её потухло, и она, получив неожиданное разрешение от настоятеля служения, всё-таки вдруг села на скамейку, на самый край. Ноги гудели немилосердно – сейчас бы их вытянуть, снять ставшие неудобными ботинки на высокой шнуровке, да ещё бы в горячую воду!

Но куда там! Праздник! Одним веселье, а другим как всегда…

Радует только то, что до следующего праздника ещё много времени, будет возможность забыть весь этот привычный ужас и по-новому окунуться в привычную бесконечную рутину.

– Неужели никого нет на замену? – Габриэль был преисполнен явного сочувствия и даже некоторой степени возмущения. – Вы-то ведь помощница Всадника, а носитесь как простая дознавательница.

Магда фыркнула.

– Всадник Бартоломью тоже носится. Мы все равны. Праздник он такой – уравнивающий! Зато десять пар глаз лучше одной пары. Так больше заметить можно.

Она помрачнела. Ей почему-то очень не хотелось, чтобы этот настоятель оказался вдруг в чём-нибудь замешан, ну хоть что-то должно было оставаться незамаранным в этом мире, в этом Святом Городе!

– Вроде спокойно? – Габриэль оглянулся по сторонам, – я сам переживаю за Володыку, боялся, что что-то произойдёт, но всё тихо.

– Всё да не всё, – ответствовала Магда и поднялась. Ноги протестовали, больше всего хотелось сесть обратно, вытянуться, а ещё лучше перенестись в свою постель, но долг звал подняться, чтобы не пропустить ни одной эмоции на лице Габриэля. – Совсем не всё. вот взять даже вас, настоятель…

– Меня? – Габриэль поперхнулся. Рядом суетился праздник, бесновалась толпа, которая, надо сказать, всё-таки редела, видимо, часть безумных паломников, встретив сам праздник, решилась оставить Город. Это радовало.

– Вас, – подтвердила Магда. – Что передал Рогир? Зачем? С какой целью?

Габриэль вдруг улыбнулся, да так расслабленно, словно и впрямь не было за ним никакой вины.

– О, пресветлый! Магда, вы меня напугали, я уже подумал, что речь действительно о чём-то серьёзном.

Магда не была расположена к веселью. Весь её вид говорил, что дело и правда серьёзное. Габриэль понял и поторопился оправдаться:

– Он же дознаватель! Какие могут быть подозрения в его сторону?

Магда вздохнула: как у него всё просто! Дознаватель и дознаватель! А то, что этот дознаватель не так прост и явно мутит воду – это разборки внутри самого Дознания, которые другим лучше не знать. Впрочем, Габриэль не может не знать. Он присутствовал при безобразной сцене у покоев заболевшего Володыки, он слышал их обвинения друг другу!

– Тем не менее, – процедила Магда. Она была не настроена на уговор или сострадательную речь о том, что дела делами, а есть всё-таки какие-то там основания подозревать возможное вмешательство Рогира в дела, в которых и тени его быть не должно.

Нет, она не стала говорить ничего подобного. Она сокращала путь, так всегда учил Бартоломью:

– Лучше пугай, будь в своё праве нести страх, чем разводить бесконечную беседу о правах и обязанностях. Это срабатывает редко, зато изрядно портит имидж и показывает нас слабыми.

Габриэль не стал спорить, он помотал головой, точно разгоняя сонливую духоту и запахи, затем признал:

– Это и для меня было неожиданностью, но ничего необычного. Всадник Рогир просто попросил меня передать записку одному из гостей.

– Кому? – сразу отреагировала Магда.

– Он сказал, что там изменилось время его приёма, – Габриэль выглядел всерьёз встревоженным. – Это виконт Лоран, вы его не видели?

Лоран? Да тьма его знает! Магда вообще не была сильна в этих всяких виконтах-баронах. Но имел ли Рогир передавать какие-то записки?

– Записка у тебя?

– Нет, я уже её отдал. Виконт Лоран был как раз подле Володыки и я передал ему послание от Рогира.

– Разворачивал? – без особой надежды на успех спросила Магда.

Габриэль пришёл в настоящее возмущение:

– Уважаемая Магда, я чту личную жизнь!

– Личная жизнь на празднике заканчивается! – огрызнулась Магда. – Здесь у нас сейчас всё публичное. За пределами празднества хоть на голове стой! Тебе не следовало брать записку. Или следовало её развернуть.

Габриэль стоял растерянный, непонимающий и даже оскорбленный. Всё это придавало ему весьма забавный вид, и Магда сжалилась:

– Болван! Никаких больше записок. Ничего подобного, ясно? Если ему надо чего передать, пусть либо сам несёт, либо мне скажет.

– Сложные вы люди, – Габриэль неодобрительно покачал головой, – сложные. Мы все служим Городу, а вы как будто бы больше не Городу служите, а себе.

– Язык побереги! – посоветовала Магда. – Сможешь мне показать этого виконта?

Она не представляла что будет делать, когда увидит его. Откровенно говоря, в самом рассказе Габриэля не было ничего криминального. Даже потенциально криминального. Ну, подумаешь, виконт Лоран был извещён о том, что его примут позже или раньше. Что страшного? Мог Володыка вставить перед ним какого-то другого гостя? Мог.

Это, конечно, если Рогир сказал Габриэлю правду, и в записке действительно было про время приёма. И если, конечно, Габриэль не лжёт, но о его лжи Магде было думать неприятно – всё-таки не избавилась она до конца в душе своей от тени изначальной непогрешимости служителей. Благо, Бартоломью рядом не было, и отругать её за это и высмеять он не мог. Бартоломью не верил в святость служителей, настоятелей, и, наверное, самого Володыки, а как-то, и вовсе разохотившись до беседы, он сказал Магде так:

– Строго говоря, Магда, они все хотят того же, чего и мы.

– Порядка? – Магда тогда была уже полностью во власти Всадника, но в сердце её жило что-то такое, что сейчас, разумеется, было смыто.

– Власти, – отмахнулся Бартоломью. – Дай служителям власть, и они устроят побоища, которых ты не представишь. Да и я тоже. А знаешь почему? Потому что люди. А людям нравится грешить. И властвовать, и носить маску добродетели. Эх, Магда, знала бы ты что-нибудь о мире, о настоящем мире…

Она успела кое-что о нём узнать. Она узнала о мире и через службу, и через уроки Бартоломью, и через дела, в которых грязи хватало: были и подлоги, и кражи среди служителей, были и преступления похуже, от которых Магде отчаянно хотелось залезть в купальню и самой, точно это она испачкалась, отмываться от этой грязи.

Но в душе осталась тень! Тень изначального доверия к служителям и Магда прятала эту тень подальше, чтобы Бартоломью не увидел, не разочаровался в ней.

– М… его нет здесь, он, должно быть, ушёл с высокими гостями, – сообщил Габриэль, оглядев площадь. – Но его довольно легко узнать, у него на костюме очень тонкие кружева – и воротник, и манжеты. На самом деле выглядит приметно. И вычурно.

Габриэль явно не одобрял желание незнакомого виконта вырядиться на Святой Праздник. Магда хотела ответить что-то едкое по этому поводу, но её отвлекли – ткнули грубо и без всякого предупреждения в плечо, так, как умеют это делать только гости.

Пришлось натянуть улыбку и обернуться.

– Чем могу помочь? – в голос побольше доброжелательности.

Но не помогло. Седовласая женщина, стоявшая перед Магдой, явно не была настроена на доброжелательную беседу.

– Где видеть Володыку?

– Простите, Володыка больше не спустится к гостям, – Магда держала лицо, как подобало это помощнице Всадника. – Церемония окончена.

– Володыку где видеть? – женщина или не слышала, или прикидывалась глухой, или не хотела слышать.

– К сожалению, Володыка больше не спустится, – повторила Магда, – он принимает только по предварительной договорённости, к нему не пройти уже ни сегодня, ни завтра.

Но женщина упёрлась:

– Мне нужно видеть Володыку, и побыстрее! Что я зря тащила сюда свои кости?

Женщина отчаянно хотела высказаться и сейчас, пользуясь своим недовольством, высказывалась всласть. Магда держала лицо, про себя представляя, как знакомит лицо этой женщины со стеной. К сожалению, праздник никогда не обходится без таких толстолобиков…так ласково звал их иногда Верховный, упокой его душу Пресветлый. Такие люди очень неудобны и всегда искренне в своём удивлении: как это Володыка не примет их, ничего не значащих, лично? Как это он предпочтёт компанию знатных гостей? Как это кончилось угощение? Как это никто не будет заботится о том, где ты будешь спать?..

– Такие люди всегда думают, что они центр мира, как сам Пресветлый по значимости, не меньше, – объяснял когда-то давно Бартоломью, пока Магда отходила от первого своего знакомства с ослиным упрямством такого вот толстолобика, по пятнадцатому кругу не желавшему понять, что никто не будет повторять ради него праздник и если он проспал, то уже проспал! – На таких людях можно строить дома – они как брёвнышки душой, только попадаются вот в самые неудобные моменты – когда ты либо занят, либо куда-то спешишь.

За годы Магда убедилась в истинности этих слов. Навидалась она толстолобиков.

– Володыка…– снова заскрежетала женщина, но помощь пришла неожиданно. Габриэль, желая быть милостивым к ближнему, вышел вперёд и предложил:

– Давайте я вас отведу?

Магда хмыкнула. Женщина зло на неё взглянула, а Магда шёпотом напомнила Габриэлю:

– Ты же понимаешь, что её не примут…

– Так там Джиованни на такой случай, – также шёпотом отозвался Габриэль, и, сохраняя удивительную учтивость, повёл женщину прочь. Та уже что-то ворчала, а он успокаивающе бормотал ей в ответ. Магда скривилась – надо же, хитёр! Джиованни – хоть и настоятель, а тот ещё сумасбродец, колоброд. За что держит его Володыка у себя непонятно – Джиованни даже на совещаниях не видать, и поручений никто ему серьёзных не даёт.

Ладно, работа-работа!

Праздник катился колесом. Редела толпа, сползали тени, стихало – расходились певцы и поэты, оставались лишь молодёжь, истово верующие гости и ещё пьянь. Странная смесь, но верная – скоро всё кончится, и тогда-тогда! Ох, что будет тогда! Ванна? Нет. Тёплая вода для ног? Нет. Мягкая перина и подушка? Да! Тысячу раз да!

– Простите, – какая-то девушка, явно робея, привлекла внимание Магды. Она говорила с явным акцентом, гласные буквы давались ей с трудом, она явно хотела спросить и смущалась.

– Чем могу помочь? – Магда заметила и молодость девушки, и смущение, и то, что несмотря на проходящих мимо дознавателей, девушка обратилась именно к ней.

– Я…мне кое-что нужно, но я не могу, то есть – мне неловко, и я совсем потерялась, – девушка мялась. И по её заминкам Магда уверилась в своей догадке:

– Вам нужна уборная? – о гостях позаботились, конечно, но Магда старалась даже не думать о том, какой за день бардак во всех этих общественных местах. Она про себя решила, что отведёт девушку в резиденцию.

– Не мне, моей дочери, – девушка смутилась ещё больше. И только тут Магда увидела, что у ног девушки жмётся кудрявая светловолосая девочка лет пяти. На фоне довольно смуглой кожи девушки девочка выделялась ещё сильнее, казалась ещё белее.

– Пойдём, – Магда сделала знак следовать за собой. Она прекрасно понимала, что такое их коридоры. Там легко потеряться. Она терялась пару раз поначалу, а впервые, идя к себе после тренировочного дня и вовсе заплутала. Тогда ей было страшно, казалось, что темнота подступает со всех сторон незримой петлёй, что должна обернуться удавкой. Но удавка не сомкнулась на её шее…

– Ты что тут делаешь? – удивился Бартоломью. Он, казалось, на мгновение и сам оторопел от такой встречи. И Магда не смогла тогда понять, откуда он вдруг возник перед нею.

Как много его было в её жизни! Но в тот раз она действительно его напугала. Бартоломью шёл на встречу с Чёрным Крестом, когда наткнулся на заблудившуюся Магду. Ему сначала показалось, что девчонка нарочно его выслеживает, но увидев её испуг, ощутив её страх всем своим существом, Бартоломью понял, что ошибается – не слежка это, а глупость! Она потерялась.

Магда так и не спросила его никогда после что он делал в том коридоре, откуда взялся и куда пошёл, когда вывел её на знакомые ей лестницы. Не спросила, хотя хотелось, и Бартоломью втайне сам опасался этих расспросов. Всё-таки ей не хотелось лгать сначала – Бартоломью уже тогда рассчитывал сделать её своим верным соратником, верным человеком из окружения, что ни с чем и ни с кем не посчитается ради цели.

И ради него.

И всё это плутание, и всё это смущение Магда прекрасно помнила и понимала. Не понимала она одного: зачем тащить за собой ребёнка на праздник, где будет шумно, пьяно и полно риска?

– Сюда, пожалуйста, – Магда указала на двери. – Не переживайте, здесь только служители и то из числа поваров, портних…

Она сама не знала что несёт. Не нравилось ей смущение девушки, напрягало. Что-то было не так.

– Кес-ма, рен! – девушка присела перед девочкой на колени, и указала ей на двери. Девочка кивнула и скрылась за ними. – Немре, рен!

Магда не знала этого языка. Она смотрела на костюм девушки и прикидывала – сколько ей лет? Серое простое платье с широкими рукавами было украшено вышивкой, в которой можно было бы разглядеть причудливые цветы, выполненные мастеровитыми руками.

Но скрывало это платье тело, которое едва ли могло быть старше Магды.

– Простите, откуда вы? – спросила Магда.

Девушка вздрогнула, помедлила, точно решаясь, говорить или нет, затем ответила:

– Пустоши, госпожа. Я не сразу понять, что вы тут работаете.

– Я не госпожа, – заметила Магда, – всё в порядке. Ваша дочь прелестна.

«Правда, совсем на вас не похожа», – ехидно подумала Магда. Это, впрочем, ей тоже не нравилось. Но сказать что-то вдобавок к этому она не успела – из коридора зашумело, заголосило пьяно и весело.

Не будь это в резиденции Володыки, Магда бы и не отреагировала, но тут?

– Подождите! – велела Магда и высунулась за двери. И тотчас забыла про девушку и её дочь. Картина, представшая перед нею, была куда более удивительной. Ещё бы! Рогир, которого она видела редко, но который успел произвести на неё незабываемое впечатление, никак не походивший на любителя хмеля и пира, был позорно пьян! И мало того, что был пьян – он был явно не в себе!

Его тащили, обрывая всякие попытки вернуться к веселью и отбиться от сопровождения, Мартин и ещё один служитель, смутно знакомый Магде.

– Пойдёмте, вам пора спать, пора, – уговаривал измученный, сбитый с толку Мартин, и тащил сопротивляющегося Рогира дальше по коридору, прочь от веселья и гостей в безопасную половину Дознания.

– Ты кому угрожаешь? – ревел Рогир, пытаясь вырваться из хватки дознавателя и служителя. Не будь он пьян, у него бы и получилось – Магда не сомневалась, но тут произошло нечто абсолютно нелепое – и Рогир, как был, так и рухнул на пол.

Победил!

Его тотчас принялись поднимать, тащить вверх, и он захихикал. От всей этой картины Магду замутило и развеселило одновременно. Надо же, грозный Всадник! Пьянь!

Таким его Магда не видела, но уже предвкушала, как расскажет об этом Бартоломью. Вот потеха-то будет!

Процессия медленно ползла к коридору. Рогир уже не отбивался, не строил планов к героическому побегу, а был покладист, хотя и бранился сквозь зубы. Но на помощь дознавателю и служителю из дверей, где скрывалась гостевая зала, откуда тянуло роскошным ужином и неслись негромкие приятные мелодии, на помощь выскочил ещё один служитель.

Абсолютно, надо сказать, неудивлённый, он подскочил к компании и принялся помогать. Так они втроём и потащили пьяного Всадника Рогира прочь от глаз. Мартин был единственным, кто взглянул на Магду, другие были слишком заняты.

Но и Мартин ничего не сказал.

– Извините, – мимо Магды протиснулась девушка с девчонкой. Магда про них и думать забыла, и не сразу поняла кто это – так заняла её процессия, скрывающаяся в полумраке коридора.

– Да ниче…– Магда не сразу поняла, что её насторожило, и двинулась инстинктивно за парочкой. Уже у дверей, не давая им выйти, Магда перехватила руку девушки и грубовато развернула к себе. – Что происходит? Зачем вы набрали воду?

Она теперь видела ясно – под платьем у девушки вырисовывалась фляга. По каплям на полу Магда увидела воду…

Зачем таить? Почему набирать здесь? Здесь грязная вода – всё это подумалось где-то на задворках сознания, а ноги уже сами повлеклись, чтоб догнать.

Догнать и спросить.

– Оставьте, оставьте…– зашептала девушка и глаза у неё налились слезами. Девочка испуганно прижалась к ней, снизу вверх глядя на Магду.

– Вам нужна помощь? – спросила Магда напрямик. – Вас преследуют?

– Нет! Нет! Нет, – замотала головой девушка и по её мотанию было ясно, что преследуют и может не только.

– Как вас зовут? Я могу вам помочь, – Магда предпочла бы, чтобы все вокруг говорили только то, что может помочь её работе, но, увы, это было не так.

– Оставьте…– бормотала несчастная.

Магда встряхнула её за плечи.

– Как ваше имя? – повторила она уже твёрже. – Пожалуйста, не сопротивляйтесь мне, я вам не враг.

Девушка, наконец, поверила или поняла, что сказать хоть что-то проще, чем испытывать на себе железную хватку Дознания.

– Иса, – прошелестела она, – дочка Юта.

Так, дело пошло уже лучше.

– Что с вами случилось? – спросила Магда. – Вас обидели в городе? Кто это сделал?

– Нет! Не обидел, нет, – Иса замотала головой яростно и страшно, точно хотела выбросить само слово «обидел». – Нет, мы уйти, уйти!

– Куда? – совсем растерялась Магда.

– От папы, – Юта, на которую Магда и не взглянула толком, вдруг подала голос и звонко зазвучала в коридоре.

Магда поперхнулась, судя по лицу Исы – та тоже была не в восторге от говорливости дочери.

– Пойдём! – она взяла девочку за руку, пока Магда возмущённо пыталась сообразить о чём спросить, – аркне нис! Ита!

Они зашагали прочь, а Магда опомнилась.

– Стойте, я могу вам…– она не могла помочь. Она даже не знала как и чем. Это были люди из другой земли, а другая земля – другие законы. Но так страшно прозвучали слова девочки, что Магда попыталась что-то сделать, хотя и сам не представляла что именно делать.

– Прохлаждаешься? – Бартоломью! Но какой!

Нервный, встревоженный. Магда дёрнулась в дурном предчувствии. Он появился не из гостевой залы, хотя, по её представлениям должен был быть там, а вошёл как раз оттуда, куда убежали в непонятную и далёкую жизнь Иса и Ютой, и у которых Магда не успела ничего толком спросить.

Впрочем, к чему спрашивать? Помочь она не могла.

– Простите. – Магда склонила голову, – тут просто одна женщина…

– Занята? – перебил Бартоломью. Ему явно было неинтересно какая там женщина. Что ему чужие люди?

– Нет, то есть, если что-то нужно, то я сделаю, – пообещала Магда.

– Отлично, пошли со мной. У нас два трупа, только тихо, – Бартоломью сказал это обыденно, и по его тону было ясно, что его больше заботит тишина, чем трупы.

– Трупа? – Магда, конечно, пошла, она бы за ним и в тёмный коридор пошла бы, и куда дальше, но подробностей знать хотелось.

– Люди Сибиллы де Суагрэ, – ответил Бартоломью мрачно, – кто-то разбил им головы.

Они шли в молчании через опьяневшую и уставшую толпу, Магде приходилось почти бежать, чтобы успевать за широким шагом Всадника. Она уже забыла про девушку, про Рогира, только ужасно ныли ноги и ещё хотелось пить, ну и что-то зловещее пульсировало в предвестии, точно загоняло её в какой-то круг, охотилось.

– Сюда, – велел Бартоломью, резко сворачивая в проулок. Тут уже был кое-кто из Дознания – Филиппо, Конрад, Мартин…

– Как ты успел? – не поняла Магда, взглянув на него, – ты же только что тут пьянь таскал.

– Кого он таскал? – заинтересовался Бартоломью, пропуская Магду вперёд. Он, похоже, про Рогира не знал. Ему стали объяснять, а Магда, не боявшаяся уже давно мёртвых, скользнула в закрытый полотнищами и деревянными щитами от любопытных проулок.

Одного взгляда хватило, чтобы понять – убили бедолаг давно. Да, им обоим разбили головы, но крови было мало, и рана была спёкшаяся. Кто-то просто ждал часа, чтобы выкинуть их тела.

Провокация. Явная провокация, потому что те же руки, что творили убийство или руки, пособничавшие им, приодели сопровождение Сибиллы же Суагрэ в парадные и яркие мантии вражеского Чёрного Креста. Это было видно в чуть оторванных пуговицах, в грубых попытках впихнуть уже закоченевшие тела, в складках ткани…

Ну что ж, по крайней мере, Магда тут могла сесть, и неважно, что почти на мостовую, после тяжёлого дня это было хоть каким-то спасением.

Глава 18. Яд на кончике иглы

– Долго сидеть будешь? – Бартоломью сочувствовал её усталости, но какая могла быть тут усталость, когда их так нагло и бесстыдно провоцируют на действия, глупости, слабости?

Магда вздохнула и переместилась по земле. Надо было что-то делать, надо было изучать тела, осмотреть их одежду, раны…

За проулком суетился праздник. Уже догорал, но всё ещё жил весельем. Голоса, сплетение голосов в причудливый узор – усталость смеха и громкие беседы, чьи-то тихие молитвы о том, чтобы обратный путь был удачным. Сегодня и завтра они все потянутся обратно и Город вернётся к прежнему состоянию.

Впрочем, для парочки, что осталась лежать в проулке, это не имело никакого отношения.

– Зайдут…– Филиппо больше всего опасался огласки. – Их бы вытащить отсюда.

– Может закрыть проулок? – предположил Конрад.

– Основание? – сухо осведомился Бартоломью, – на каждое действие нужно основание.

– Но сюда точно кто-нибудь да зайдёт, – беспокойство Филиппо коснулось и Мартина. Странно было даже его здесь видеть. Уставшего, но готового работать. Он ни разу не взглянул на Магду, вообще у неё сложилось впечатление, что с Филиппо Мартину комфортнее работать.

– Вытащить, однозначно, – поддержала Магда. Она так и не взглянула на трупы. А смысл? В скованности пространства и в плохом освещении нельзя было бы разглядеть всего. А вот силы, остатки их, потерять было легко.

– Поднимайте, – Бартоломью поколебался. – Телами вытаскивать не будем. Потащить нужно так, словно они…

Он замялся, подыскивая более приличное слово.

– Как Рогира тащили, – подсказала с земли Магда. – Да ведь?

Но Мартин не взглянул на неё и в этот раз, только коротко кивнул, да, мол, было дело.

– Замечу, к слову, – Филиппо склонялся над телами, точно хотел что-то в них разглядеть уже сейчас, – что Рогир, насколько мне известно, вообще противник алкоголя. И то, что его развезло – это странно.

– Так он по этому и противник! – нашёлся Конрад. Он уже не медлил, задача была ясна – вытащить тела. Он наклонился к первому, по-хозяйски натянул на разбитую голову мертвеца капюшон, подоткнул одежду, чтобы не сильно выделялись запёкшиеся следы крови.

Он был маленького роста, мастер пытки и дела, но довольно решительный. В разговоре начальства участие принять не пожелал, предпочёл начать действовать.

– Подмогу бы! – пожаловался он, пытаясь взвалить на себя мёртвое тело. Мартин был рядом, пришёл на помощь, видимо, в его глазах ситуация уже казалась вполне нормальной и привычной, но даже их совместных усилий не хватило, чтобы дотащить тело до резиденции. Одно тело! А их было два.

– Всадник, если вы не против, – Филиппо кашлянул, без тени иронии он наблюдал за нелепыми попытками Конрада и Мартина поднять один труп. У Магды так держаться не получалось и несмотря на усталость и всю паршивость ситуации, непрошенная, нервная улыбка всё равно растягивала её губы. – Думаю, мне нужно привести сюда Мориса. И поспешить. Вчетвером мы перетащим тела в мертвецкую.

– Вчетвером? – удивился Бартоломью. – Конрад, Мартин, ты, Морис, а я не в счёт?

– Я тоже, – напомнила Магда с земли. По земле было холодно, камни студили и через одежду, но встать? Нет, немыслимо. Магда твёрдо решила сидеть до последнего.

– Ты женщина, – Бартоломью махнул рукой, – речь о физической силе.

– Вам, Всадник, надлежит вернуться к Володыке. Он должен приступить к прощанию с высокими гостями. Разве нет?

Бартоломью прошипел что-то неразборчивое. Впрочем, Магда прекрасно знала о чём он сожалеет. Как и всегда – сожаление касалось времени. Все часы, потраченные на сопровождение Володыки при ужине или при беседах, а потом и при прощании с высокими гостями, для Бартоломью всегда были пустой тратой времени. Так было и при Верховном, так оставалось и сейчас. Сам Верховный, да дарует ему вечный сон Пресветлый, эту мысль в нём и взрастил. Бартоломью видел, как Верховный относится к этим обязанностям, как мрачнеет каждый раз, понимая, что придётся потратить три-четыре часа жизни на какую-то пустую формальность…

Тогда это и началось. Верховный стал посылать Бартоломью вместо себя на такие мероприятия. Сначала это были замены на первую четверть часа, потом на час, потом через раз сопровождали Володыку то Верховный, то Бартоломью, а потом и вовсе вся эта тяжесть осталась на плечах одного Бартоломью.

Бартоломью и сам устал за этот бесконечный день и потому часть обязанностей уже оставила его внимание, да и того ли ему было?

– Это хорошее решение, – поддержала Магда, – мы перетащим, а вы, Всадник, приёдете в мертвецкую, когда Володыка вас отпустит.

Бартоломью поколебался, точно сомневаясь, справятся ли они без него. Но делать было нечего – отсутствие Всадника Дознания подле Володыки было не самым лучшим решением, уж лучше передать уличное дело на своих людей и самому направиться туда, куда нужно, а там уж постараться отделаться от обязательств как можно скорее.

– Осторожно, внимательно, постарайтесь сделать так, чтобы никто никого не видел, – предостерёг Бартоломью, поочередно оглядывая каждого, – Магда, во имя Пресветлого, встань с земли!

Магда со стоном поднялась. Да, сидеть на земле было холодно, но ноги гудели так, что холод уже не казался чем-то страшным. О последствиях она не думала, к тому же – какая разница? Мало она сидела уже?

– Я постараюсь вернуться скорее, – пообещал Бартоломью и вынырнул из проулка.

Оставшаяся компания и прибившийся к ним всё-таки в виде подмоги Морис принялись возиться с телами.

– Тяжёлые гады! – проворчал Конрад, ему было и впрямь нелегко. Тела, уже начавшие коченеть, были неподатливыми. Но что делать? В проулке они уже и без того заняты очень долго, если сюда кто сунется – слухов не избежать.

– Стойте! – спохватилась Магда, когда первая тройка из Мориса, Конрада и одного покойника, пластавшегося между ними навроде пьяного, уже была готова выйти к толпе. – Плащи!

– Чего «плащи»? – не понял Морис.

Филиппо, который в это время на пару с Мартином пытался пристроить другого покойника, сообразил:

– Не надо, чтобы видели нас как дознавателей. А их с нашивками Чёрного Креста?

Ругаясь, Морис и Конрад, спустили тело на землю и содрали с него плащ с враждебным для Святого Города знаком, сняли и свои плащи. Магда сгребла всё это в кучу, перемешивая ткань праведную и вражескую в единый ком из запаха крови и пота.

– Теперь мы, – Филиппо стянул свой плащ, за ним молча повторил Мартин. Магда скрутила и их одежду в непонятный объемистый ком, затем стянула и с себя плащ, чтобы всё собрать в него. Получилось неудобно и нелепо, но её спутникам было ещё хуже, так что Магда не жаловалась.

Через толпу тащить два тела было тяжело. Благо, толпы уже не было в том прежнем, утреннем и дневном виде, и получилось даже просторно, но в какой-то момент на Конрада налетел какой-то весьма хмельной паломник и Конрад едва не потерял равновесие. Магда, как смогла, сориентировалась, и, держа в одной руке мешок с вещами, перестраховала его, с ужасом ощущая холодную тяжесть трупа на себе.

На улице было прохладно, но всю компанию, за исключением, конечно, мертвецов, бросило в знатный жар.

Спасение нашлось за дверью, тут уже можно было расслабиться, выдохнуть, спрятавшись от всезнающей, всевидящей толпы, выругаться вдоволь.

– Интересно, чем сейчас нормальные люди занимаются? – спросил Филиппо. Он тяжело дышал, да, он был способен на многое, но этот путь с покойником едва ли был рядовой обязанностью.

– Ужинают, – буркнула Магда, – срежем!

Попасть в мертвецкую можно было двумя способами: по нормальному пути, официальному, через всю резиденцию или через неофициальный путь – через небольшую коморку со сломанными мётлами и каким-то мелким мусором, тряпками, ловушками для крыс и ещё какой-то откровенно ненужной дребеденью, до которой у кого-нибудь однажды должны руки. У этой каморки был плюс – она имела две двери, образовывая проход, и вторая знатно сокращая путь к мертвецкой. Магда, выбирая неофициальный путь, руководствовалась именно этим, но не учла двух вещей.

Первая, это то, что каморка изрядно захламлена и протащить по ней два трупа оказалось нелегко. Вдобавок – там было темно, пыльно и полно паутины. Сама Магда всей рукой залезла, ища второй замок в какое-то пушистое облако, которое…

Тут же разбежалось от её прикосновения в стороны.

– Да чтоб тебя! – прошипел Филиппо, пока остальные злобно и красноречиво сопели.

Но миновать каморку удалось. Вторая проблема оказалась в крутой узкой лестнице.

– В следующий раз пойдём длинным путём! – не выдержал Конрад, напрямую критиковать Магду он не решился, но недовольство от выбранной ею дороги скрывать даже не пытался.

– Я тоже думаю, что следующий раз ещё будет, – согласился Филиппо. Он держал себя лучше. Наконец, показалась мертвецкая и вся компания ввалилась внутрь.

Тут всегда странно пахло, какими-то маслами и чем-то кислым одновременно – здесь готовили тела к погребению, но после всех мук, усталости дня и той проклятой каморки никто уже не обратил внимания.

Даже Мартин тяжело повалился на пол, прислоняясь к стене.

– Погрузите тела, – велел Филиппо, он остался на ногах. – Нечего им валяться ещё и тут.

Конрад и Морис, которые только-только сели передохнуть, недовольно взглянули на него, но найдя резон в его словах, всё-таки поднялись и принялись за дело.

– И ты, – Филиппо жестом велел Мартину подняться.

Он не стал спорить и поднялся, но оказался негоден к слаженной работе Конрада и Мориса. Те уже затащили два трупа на два последних ложа.

Магда развязала свой плащ и раздала вещи дознавателям, двумя другими плащами она прикрыла тела убитых.

Смертельно хотелось сесть, лечь или просто вытянуть ноги. Хотелось тепла, хотелось воды и еды, но куда теперь? Об этом следовало забыть, Бартоломью должен был вернуться совсем скоро, и пропускать его возвращение было никак нельзя.

Хотя Магда и поймала себя на нехорошей мысли – он в тепле, он поел и вообще, день дался ему явно легче, чем ей.

Она ругала себя за эту мысль, но та навязчиво крутилась, пока сама Магда куталась в плащ, который, в запарке дел и усталости набросила на себя наизнанку.

– Никому ни слова, – предостерег Филиппо, он держался как-то лучше, а может просто чувствовал, что Магде совсем плохо. – Конрад, Морис, встаньте в коридоре. Мартин, принеси нам воды хоть, что ли…

Мартин странно взглянул на Филиппо.

– Мы живые и не жрали весь день, – обозлился он. – Давай, подсуетись, не хочется освобождать ещё одно посмертное ложе!

Магда даже была отчасти благодарна за то, что Филиппо взял на себя командную роль. Она понимала, что как ближайшая помощница Всадника, без пяти минут Верховного, именно она должна была взять на себя это и всех организовать. Но она устала, и у Филиппо это получилось лучше.

– Надеюсь, Всадник не заставит нас долго ждать, – Филиппо сел рядом с нею у стены. – Если хочешь, иди, я подожду его. Или пошлю за тобой.

– Нет, идти куда-то ещё большая мука, – призналась Магда, – ноги болят.

Она вытянула ноги на полу. Это не помогло, пол был твёрдым, а само тело ныло, требуя нормального отдыха или хотя бы снятия обуви.

– Скоро, надеюсь, – коротко вздохнул Филиппо, – ну что за гадство такое?

Магда не знала. Она вообще понимала всё больше, что размышления забирают немалую часть энергии и не чувствовала себя способной к этим самым размышлениям.

– Сколько здесь вообще…– Магда почувствовала как её горло перехватывает от сухости и ужаса, – поместится?

– Мёртвых? – уточнил Филиппо без тени удивления, словно вопрос её был самым обычным, – ну… столов тут шесть, однако, если допустить, что все мёртвые будут худыми, то можно, в теории, устроить по двое. Получается что дюжина.

Магда ощутила приступ тошноты и поморщилась.

– Хватит!

– Сама спросила, – заметил Филиппо. – Может выйдем? Тут правда холодно.

Магда покачала головой. Пусть холодно, но встать она точно не сможет. Вообще, не так уж её и пробирало этим самым холодом. После всего пережитого жар перекатывался где-то внутри, плюс и желудок мутило…

– Я хочу, чтобы ты знала, что ты можешь на меня рассчитывать, – вдруг сказал Филиппо и Магда, прикрывшая глаза, чтобы прийти хоть немного в себя, вздрогнула, с удивлением взглянув на него.

– Что?

– Бартоломью явно будет Верховным, – объяснил Филиппо, – значит, ты будешь Всадником. Я догадываюсь, что ты переживаешь по этому поводу, боишься может, ну так вот – Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Могло ли быть что-то более странное? Разговор о подобном в мертвецкой, сидя на полу? Два трупа устроились на столах вечности, на последнем ложе, ждали осмотра и решения, а тут повышение, помощь…

Магда вспомнила как Филиппо ловко управлялся с организацией меньше четверти часа назад, и призналась:

– Я думаю, ты будешь куда более лучшим Всадником. Лучше меня.

Ей нелегко было это признать вслух. К тому же, если он сейчас разделит её признание, то Бартоломью будет реже видеться с нею, и что же это будет? как она без него? Без его присутствия?

– Магда, – Филиппо вздохнул, – ты не первая кто говорит мне это. Но, поверь, я в это дерьмо не полезу. Быть исполнителем, хорошим, незаменимым исполнителем, которому нестрашны никакие перемены в высших должностях, куда безопаснее. Я хорошо знаю свою работу и буду нужен любому здравомыслящему Всаднику или Верховному.

Магда поперхнулась. Она никогда не думала в таком ключе о событиях и о должностях. Ей хотелось достичь большего и Бартоломью помогал ей в этом, а Филиппо заявлял что ему это и не нужно! Правда ли это? Или лукавство?

Она не успела никак отреагировать на свои же мысли, в дверях появился Мартин.

– Тебя за смертью посылать! – проворчал Филиппо, когда Мартин всё-таки прошёл внутрь, не прикрывая за собой дверь. В его руках был кувшин и несколько стаканов, втиснутых один в другой. – Так, а дверь?

Но ответ уже входил в мертвецкую в лице настоятеля Габриэля. Магда, увидев его, и расстроилась, и обрадовалась одновременно. Габриэль вызывал у неё странную симпатию и ей не хотелось вмешивать его в грязные дела.

– Ага…– Филиппо поднялся с пола куда резче, чем это следовало бы сделать, – дай тайну двоим и уже вся резиденция знает?

– Не шуми, Филиппо, – следом за Габриэлем вошли и сам Бартоломью, и Конрад, и Морис. Морис плотно прикрыл за собой дверь и даже задвижку привёл в движение, чтобы совсем уж не допустить лишних гостей.

– Значит, они?..– Габриэль уже смотрел на мертвецов. На его лице была непритворная скорбь, – в такой святой день, и такой ужас! Да упокоит их Пресветлый, да будет их последний приют…

– Они вам благодарны, настоятель, только в ваших мечтах, – прервал Бартоломью. Он был ещё мрачнее, чем до ухода из проулка, и это было нехорошим знаком, заметно ухудшающим их положение и дело. – Они враги всем нам, и Городу, и Пресветлому. Это люди из Чёрного Креста.

– Прежде всего – это люди, – Габриэль не смутился резкости Бартоломью, – и Пресветлый сам решит о них теперь, но за свои грехи перед людьми они заплатили смертью, и не могут быть…

– Доложите Володыке что видели! – Бартоломью повторно оборвал настоятеля. Магда нахмурилась – это было на него не похоже, обычно он всё-таки проявлял куда больше терпимости к собратьям по Городу.

Но и в этот раз Габриэль не смутился, он кивнул, выражая почтение Бартоломью, и поспешил к дверям.

– На кой он припёрся? – осведомился Морис, когда задвижка снова пришла в движение, закрывая дверь за Габриэлем. – Или он специалист по мертвецам?

– Володыка послал его как своего представителя, – объяснил Бартоломью. – Значит так, сейчас мы все никакие. Завтра, то есть… на рассвете.

Сколько там оставалось до рассвета? Часа три? Четыре? Но и то хлеб.

– Разницы особенной не будет, – продолжил Бартоломью, – на рассвете все сюда. А сейчас живо привести себя в порядок и отдохнуть.

Мартин, до воды которого никому уже не было дела, только кивнул, и поспешил прочь, всё также нелепо держа и кувшины, и стаканы.

Наспех простившийся Филиппо рванул за ним, догнал, и попросил налить ему воды. Это было слышно из коридора, и странная просьба, и плеск из кувшина, и несколько жадных шумных глотков…

– Это верно, – одобрил Конрад, – сил совсем нет.

– А патруль? – заметил Морис, – толпа ещё не схлынула до конца.

– Обойдутся, – промолвил Бартоломью, – без нас с вами обойдутся. Стража и другие дознаватели должны хоть чем-то себя оправдать!

Он никогда прежде не говорил такого о своих же соратниках, видимо, ужин совсем не задался. Магда не стала настаивать и сделала успокаивающий жест, идите.

Но Морис этого жеста не заметил, а Конрад и без него уже скрылся за дверью, рассудив, что чудес от начальства не стоит ждать и нужно пользоваться ослаблением и идти спать пока разрешают.

– Пойдём, – позвал Бартоломью, когда Магда всё ещё одеревенело смотрела на мертвецов. – Тебя это тоже касается, до рассвета ничего не начнём.

Она поспешила прочь из мертвецкой и только выйдя в коридор поняла, что замёрзла. Там, внизу, где мёртвые находили в хладе камня свой последний приют перед тем, как уйти в землю, холода не ощущалось так яростно, как в тепле жизни.

На улице ещё шумело, но сейчас до Магды все звуки долетали как через вату.

– Иди спать, – сказал Бартоломью. Под его глазами залегли глубокие тени, он, как и Магда, как и другие дознаватели, пережил этот день достаточно тяжело, и не было в этом дне и минуты на отдых. Да и ужин оказался действительно суетливым и конфликтным.

Ещё и Рогир! Впрочем, хорошо, что его увели пьяного в то время как Бартоломью не было в зале. Это отводило заранее всякие подозрения. Но о многом ещё нужно было подумать прежде, чем дождаться по Рогиру однозначного результата…

– Я…– Магда с трудом сдержала обиду. Она очень устала, и ей больше всего хотелось хоть какого-то тепла и жалости от Бартоломью, самого дорого в её жизни человека. Но она смогла оправдать его в уме, и спросила: – ужин прошёл нормально? Без происшествий?

То ли тон её, то ли взгляд как-то повлиял, но Бартоломью вздохнул, смягчился:

– Всё нормально, Магда, никто никого не убил. Разве только словами. Это то ещё занятие, когда за столом два десятка ядовитых змей с людскими лицами. Прости, что я грублю, просто это невозможно, у меня нет сил, а тут ещё и это… провокация. Наглая провокация!

Он потёр виски, пытаясь справиться с ноющей беспощадной головной болью, не желавшей отделяться от его существа уже добрую половину дня, хотя он и умудрился принять для облегчения этой боли ивовый настой – не помогло.

– Может быть тогда ко мне? – краснея, предложила Магда. Она сама не думала что решится на это, ей казалось грубо и нелепо самой предлагать подобное, но жалость к Бартоломью, желание хоть как-то помочь ему, смягчить его состояние, победили собственную усталость. Какая-то часть Магды была в ужасе, представляя, что он сейчас согласится и тогда даже пары часов сна не будет! Но Бартоломью покачал головой:

– Не сегодня, Магда. Нам действительно нужно отдохнуть. Хоть сколько-нибудь.

Она кивнула, и счастливая от отказа и разочарованная, и недовольная на двойственность своей натуры, которая осталась бы недовольна при любом раскладе.

Бартоломью коснулся её руки:

– Магда, иди, попробуй поспать, ладно? Нам нужно сохранять разум. Мы ещё не можем ничего сказать о том, что творится, и нам придётся много работать. Иди.

Магда покорилась, поспешила к себе, стараясь не смотреть на Бартоломью. Щёки ещё жгло, но усталость говорила, что беспокоиться о своих поступках глупо, в коне концов, не произошло ничего страшного или обидного.

Магда ввалилась к себе с огромным облегчением. Первым делом она разулась, и ноги заныли от долгожданной свободы. Затем она стянула с себя переношенную за день одежду и обнаружила, что плащ и вовсе носила наизнанку. Но сил удивляться этому или ругаться на себя же не было. Кое-как ополоснув тело сначала из ковша с ледяной водой, а затем уже остывшей, едва тёплой, Магда не добилась ощущения чистоты, но на большее её бы сейчас не хватило.

Зато её уже ждала тарелка с давно остывшей кашей и пара кусков холодного мяса. Проигнорировав кашу, Магда съела мясо, взяв его с тарелки руками, и запила заботливо принесенным кем-то из служителей водой.

Конечно, в такое время надо было соблюдать безопасность и сначала понюхать еду, чтобы оценить нет ли в ней явного яда, и осмотреть пищу, но Магде было плевать. Она решила, что если там яд, то так тому и быть.

Даже не разбирая забывшей её за невыносимо долгий день постели, Магда рухнула в неё, накрылась кое-как одеялом и забылась страшным нервным сном. Она знала, что ей не хватит того жалкого остатка ночи, чтобы хоть немного отдохнуть, но была благодарна преступникам, что решили спровоцировать Город и убили двоих прислужников Чёрного Креста, иначе торчать бы ей и дальше на улице среди толпы, работать.

А так… улица и праздник за окном, но Магда так устала, что легко уснула, даже не обращая внимания на шум.

Она знала, что проснётся очень больной после этого сна, но когда это ещё будет?

Магде повезло – она хотя бы спала. Бартоломью, измотавшийся за день, отягощённый грядущим днём и новыми сложностями, такой роскоши был лишён. Он уже добрался до своих покоев и чётко представил как сменит грязную одежду на чистую, как приведёт себя в порядок и умоется – не грязным же ложиться! Усталость усталостью, а уважение других начинается с самоуважения – это был его внутренний закон и он не собирался им жертвовать.

Но хочешь рассмешить Пресветлого – расскажи ему о своих планах. Едва Бартоломью вошёл в свои покои, как всякая надежда на краткий отдых улетучилась. Опытный взгляд дознавателя сразу увидел чуть изменённое положение вещей в комнате и особенно – на столе. Он не так оставлял свой стул, и не так ставил чернильный прибор.

Конечно, есть вероятность, что сюда приходили убираться, вон и тарелка стоит с предложенным ужином, но вот только все, кто тут убираются, знают, как Бартоломью ненавидит перемену мест для своих вещей. Это всегда было его претензией, и со временем стало законом: тронул? – верни как было.

Иначе Бартоломью не мог существовать. У каждого предмета было своё место.

А тут кто-то хозяйничал. И это сразу привело его в чувство ярости – как легко попасть к нему в покои! Что это? Подкуп прислужников? Стражи?

Впрочем, не так и важно, хотя и до этого Бартоломью собирался ещё добраться. Но он уже видел на своём столе ещё кое-что, то, чего прежде не было: небольшой лист бумаги, оставленный прямо около чернильного прибора, собранный вчетверо, проткнутый для верности длинной чёрной иглой.

И не развернуть, и предупреждение. Красноречиво! Однако исходить подобное могло только от одного человека, вернее, от одного конкретного культа.

Ещё не прочтя бумагу, только снимая её с иглы, снимая осторожно, чтобы не оцарапаться, Бартоломью уже знал от кого оно и не ошибся. Ровные строки издевательски сверкнули в пламени свечи:

«Мой добрый брат! Этой ночью в вашем городе погибли два наших человека. Я думаю, что ты прекрасно понимаешь нашу скорбь и не будешь возражать, а больше того – поможешь нам с тем, чтобы передать тела нам. Люди заслуживают достойных похорон! Мои люди заслуживают последних почестей. Наших почестей.

П. Гасион».

Бартоломью едва не выронил записку. Страх всколыхнул все его черты, эта записка, эта маленькая записка оказалась сильнее всех предыдущих событий. Сам факт того, что Чёрный Крест легко проник в его комнату, что легко оставил такую записку, что назвал его «добрым братом» – всё это обвивалось вокруг Бартоломью как петля от одного своего присутствия. А это Бартоломью ещё не касался содержания записки и не задавался даже самым простым вопросом: откуда Гасион знает о смерти своих людей? Либо осведомители у него прекрасно работают, либо он сам их убил…

Для чего? Провокации ради? Как-то глупо. Ради ссоры? Нет, нет. Вопрос не в этом. видел ли кто записку?

Бартоломью овладел собой. Хватит. Надо мыслить последовательно. Во-первых, надо сжечь это. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь когда-нибудь случайно нашёл её! Благо, бумага всегда податлива и прекрасно горит.

Сказано – сделано. Бумага занялась быстро, Бартоломью слегка обжёг пальцы, когда пламя подобралось слишком близко, можно было бы и раньше отпустить, но он хотел увидеть, как большая часть содержания сгорит. Только после этого уронил тлеющую улику в принесённую тарелку. Пепел легко перемешался с поданным ужином.

Так, это есть. А дальше что?

Первый шаг оказался лёгок, но Бартоломью пришлось признать – он пока не знает как поступить дальше и что делать с запиской, которая стала настоящей угрозой. Едва ли Культ шутит с ним и будет очень и очень нехорошо, когда Культ не получит своего. А может в этом и была их цель – разоблачить его перед Городом?

Но им это зачем?

Нет, Бартоломью путался всё больше в происходящем и пока не знал, как поступить. Блестевшая в полумраке чёрная игла, державшая записку в собранном состоянии, казалась ядом.

Глава 19. Мертвецы, мертвецы...

Магда даже не удивилась, когда проснулась в отвратительном разбитом состоянии. А как оно могло быть иначе после тяжёлого рабочего дня и нехилой части такой же рабочей ночи, когда и понервничать пришлось, и испытать свой организм на прочность, и с жаждой походить, и вообще…походить, столько, чтоб все улицы снегом замело, походить!

Магда понимала, что наступило утро, что пора вставать, снова приниматься за работу, спускаться в мертвецкую, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Да и не хотела. Хотелось просто лежать, глядя в безучастный серый потолок и больше ничего.

Это было невозможно. Желудок её, измученный долгим голоданием и не насытившийся какими-то наспех перехваченными кусками, бунтовал, горло саднило от сухости, а тело ломило как перед лихорадкой, которую Магда однажды перенесла. И нужно было ещё встать! Но как заставить себя? Как сделать это?

Магда никогда не думала о себе как о слабом человеке. Она добилась службы в Дознании, она не сломалась там, в том куске жизни, где была ещё Марианной, и вырвалась, выучилась на такую достойную и трудную профессию дознавателя, и всё же сейчас она чувствовала себя просто отвратительно.

Ей казалось, что её к постели прибило чем-то тяжёлым и жарким, и не давала эта тяжесть ей воскреснуть.

Но было слово «надо». Оно пробуждалось неохотно, с тяжёлым, как рассветная поступь, шагом, шевелилось, вызывая какие-то смутные образы Бартоломью, затихшего праздника, двух тел…

Надо! Как легко это сказать и как невозможно подняться, когда всё тело предаёт тебя. Надо! Как выбраться из-под одеяла, которое греет ледяной ужас от наступившего утра? Надо? Кому оно надо?

Со стоном Магда сползла с постели, даже не потрудившись её заправить – сегодня ей плевать на всё. Главное – воскреснуть.

– Пресветлый, помоги мне! – прошипела Магда, когда неумолимое время отбило на часовой башне шесть утра. Она уже и без того порядком задержалась, а ведь даже не привела себя в порядок!

Да, быть красавицей Магда сегодня и не планировала, реально оценивая свои шансы преобразить распухшие от усталости и недосыпа веки и болезненную бледность кожи, но хоть как-то собрать себя в кучку требовалось.

Ледяная вода была отвратительной, щипучей и неприятной, но Магда, фырча и отплёвываясь, терпела. Она беспощадно разбрызгала по полу воду, но не сделала попытки даже вытереть лужи. Сегодня ей плевать и на это.

Ледяная вода хоть немного воскресила ум – уже за это спасибо, расцепила сонные, тяжёлые мысли.

Магда почувствовала головную боль, усталость, голод и…что-то ещё. Что-то смутное прорвалось новым чувством, закричало о том, что Магда чего-то забыла.

Но что? Одеться? Оделась. Расчесаться? Тоже кое-как обошлась с гребнем. Что она забыла? И всё-таки глупое чувство о том, что она что-то не сделала, что очень хотела сделать, не оставило Магду.

Но вспоминать сейчас означало тратить усилия, а сил и без этого не было. Магда махнула рукой – забыла и забыла! – не вспомнилось, значит и неважно!

Надев удобные, хотя и изрядно растоптанные ботинки, уже терявшие форму и вызывающие неодобрительный взгляд всегда аккуратного Бартоломью, Магда поползла в мертвецкую. Идти недолго, но ей казалось, что она шла целую вечность.

В мертвецкой она застала уже собравшееся общество. Вполне себе живое. Бартоломью был уже тут – недосып и тревоги не отразились на нём, он был одет аккуратно и выражал крайнюю собранность. Другие – Филиппо и Мартин, хоть и держались стойко, а всё равно было видно, что по ним ночь прошлась беспощадно.

Магда кое-как выдавила приветствие. Бартоломью мельком взглянул на неё и вздохнул, видимо, всё было слишком плохо…

Магду кольнуло от обиды: она и без того кое-как воскресла! Чего же он ждал? Что она будет одета как-то лучше? Или что лицо у неё не будет таким помятым?!

Но на обиду тоже нужны были силы, а у Магды их не было.

– Спасибо что пришла, – сказал Бартоломью, – у нас тут уже работа кипит.

– Я вижу, – вяло заверила Магда.

Работа и впрямь шла. Не кипела, скорее плелась, но всё же – это было движением. Мартин записывал что-то за Филиппо, который подныривал то с одной стороны к телу, то с другой…

– Порадовать нечем, – наконец сообщил Филиппо, – Мартин?

– Прошу, – Мартин протянул исписанный лист дознавателю и сам отошёл на шаг назад. Вроде бы мелочь, но так она выглядела неестественно, словно Мартин пытался показаться почтительнее, чем он есть, что Магду даже передёрнуло от отвращения. Ну вот что он за человек? Что ни сделает, всё как-то неловко, неуклюже, не по-людски!

– Скорее всего, их убили ядом, – сообщил Филиппо, – я не могу это утверждать наверняка, но характерные пятна около губ…да, видите?

Магда и Бартоломью склонились над одним из мертвецов. Магда впервые взглянула в лицо мёртвого представителя Чёрного Креста. Прежде она не разглядывала его так пристально. Теперь же, в утреннем свете он оказался весьма молод, наверное, даже младше чем она сама. Магда бы даже сказала, что он был красив – у него были приятные черты, хоть и искажённые уже посмертными изменениями.

– Вот, – Филиппо показал на краешек губ. Там действительно была вспухшая язва. Магда её прежде не заметила, однако теперь разглядела ясно.

– Может обветрился? – предположила она. С ней самой такое однажды было. Она потом три дня пудрила краешек губ, надеясь, что Бартоломью не заметит. Заметил он или нет, было ли ему плевать – Магда не знала, но с тех пор очень аккуратно прикрывала в случае работы на улице в ветер лицо.

– Язык, – коротко ответил Филиппо, легко раскрыл рот мертвеца и, вооружившись щипцами, осторожно потянул серо-синий язык вверх, чтобы Магда и Бартоломью могли увидеть. Это было мерзко, но ещё более мерзко было то, что на языке были такие же язвы. И ещё от мертвеца помимо привычного трупного запаха несло чем-то…ореховым?

– У второго такая же ситуация, – Филиппо отстал от мертвеца, закрыл его рот и передвинулся ко второму. Магда увидела и язвочку у губ, и такой же язык, поднятый теми же щипцами. И тот же запах. – О качестве яда скажут позже, но, думаю, сомнений быть не может.

Бартоломью мрачно молчал. Магда понимала о чём он думает. О Сибилле же Суагрэ, с которой они прибыли. И ещё о том, что Сибилла дала флакон с ядом Магде. Но если это было по незнанию, то гибель её спутником столь странным образом?

Магда поймала взгляд Бартоломью, тот также молча кивнул – да, это явно не совпадение. Яды – поганая вещь и не найдётся на свете слишком много умелых рук, способных приготовить приличный и незаметный яд.

Придётся вытащить Сибиллу из лазарета для более подробной беседы. Хотя Бартоломью и сомневался, что Сибилла причастна. Ей, вероятно, запудрили голову. Легко внушить человеку то, чего он так жаждет. Сибилла показала себя увлечённой всякой магической и гадательной дрянью, неудивительно, что к ней пригрелись те, кто радостно подтвердил это.

– Что касается одежды, – Филиппо продолжал своё, – ткань, похоже, совсем новая. Видите волокна?

Он потянул уже маленькими щипцами из одеяний мертвецов нитки.

– При этом сшито будто бы в спешке. Та же нашивка с их знаком чёрного креста и вовсе пришита на живую нитку.

Филиппо подтвердил это, легко потянув нашивку. Та с тихим треском укоряющих нитей отошла от одежды.

– Занятно, – подтвердил Бартоломью, – зачем пришивать знак, если только не ради провокации? Чем им разбили головы?

– Ну чем-то тупым, – пожал плечами Филиппо, – и сделали это посмертно.

Он помолчал, позволяя осознать сказанное. Магда не понимала зачем это было сделано – если убили их ядом, зачем ещё разбивать голову?

– Они умерли на улице? – спросил Бартоломью. – Или раньше?

– Не могу сказать, – огорчённо признал Филиппо, – но чисто логически – не думаю, что их стали бы тащить через улицу. Вероятно они умерли где-то поблизости с тем местом, где мы их нашли или вовсе на том месте. Кто-то ударил их по голове и скрылся. Пока на этом всё. Попробую побольше узнать про яд, но, сами понимаете…

Филиппо развёл руками. Бартоломью кивнул. Конечно, яд – гадкая вещь. Сейчас он уже плотно перемешан с желудочным соком и слюной. Пойди, отыщи, распознай!

– Никому никаких заявлений, – сказал Бартоломью, – никто у нас не умирал. Сибиллу по-тихому перевести в одиночную камеру, с ней надо побеседовать.

– А с этими чего? – спросил Филиппо. – Их же надо как-то…э… похоронить?

У Бартоломью что-то дрогнуло в лице, и это не укрылось от Магды. Но она не знала истинной причины тревоги и этой дрожи и потому не заострила на этом внимания.

– Обсудим с Володыкой, – нехотя произнёс Бартоломью – Мартин, мне оригинал твоих записей, копию Филиппо. Про секретность понятно?

Всем было понятно.

– Рекомендую позавтракать и вернуться к работе, – Бартоломью явно не желал больше находиться в мертвецкой. Он уже спешил к выходу. Магда оглянулась на Филиппо, снова склонившегося над телом, и попробовала задержать Всадника.

– Простите, – сказала она, почти нагнав.

Он обернулся.

– Вы на кого-то думаете? – она не знала, что спросить у него, ей просто нужно было почувствовать свою близость к нему, показать, что она готова разделить с ним любые переживания, что с ней можно отрабатывать версии и раздумывать.

Бартоломью понял, сказал мягко:

– Позже, Магда. Сейчас я должен выяснить, что ещё хорошего случилось за ночь в Городе.

Магда отступила. Она понимала, что он прав, что он как Всадник должен контролировать всю ситуацию, и в Городе действительно могло случиться ещё Пресветлый знает что, но всё же ей хотелось пойти с ним.

Но он её не взял. Должен ли был? Нет. Но Магда хотела этого и огорчилась. Усталость навалилась на неё снова.

– Действительно пора на завтрак, – Филиппо попытался сгладить ситуацию. – После завтрака можно заняться переводом Сибиллы из лазарета в камеру. Ну это если всё нормально. Мартин, сделай копию записей.

Мартин принял с почтением свой же лист, и снова отступил на шаг, запечатывая своё почтение. В первый раз Магда стерпела, но сейчас раздражение и усталость перемешались в ней и она не выдержала:

– Всем кланяться будешь?

Мартин непонимающе воззрился на неё.

– Простите?

– Прощаю, – согласилась Магда. – На тебя же без тошноты не посмотришь. Берёшь лист, слегка склоняешь голову, точно тяжелая она у тебя. Отдаёшь что-то, так и это – едва ли не с поклонами!

Филиппо непроницаемо молчал.

– Я прошу прощения, если вас это оскорбляет, – Мартина её выпад не задел, он склонил голову и прошёл мимо. Магда мрачно проследила за ним взглядом.

– К слову, – подал голос Филиппо, – мне это тоже не нравится, но мы его не изменим.

– Что? – Магда повернулась к Филиппо.

– Не изменим, говорю, а силы тратить? На него? Оно нам надо? – спросил Филиппо, но не стал разворачивать дискуссию, – давай на завтрак, правда? Есть очень хочется.

Пребывание в мертвецкой давно уже не отбивало аппетит. В конце концов, весь прошлый день они не ели, так что мертвецы бы уже не могли им помешать проголодаться. Пошли на завтрак вдвоём, Магда предпочла бы позавтракать вместе с Бартоломью, как бывало у них иногда, но он не появился в общей, полной заспанных дознавателей и прислужников зале. Да и не могло его там быть, а с собой Бартоломью её не позвал. Впрочем, мысли Магды унеслись далеко, когда перед нею оказалась тарелка с горячей рисовой кашей и добрый куском курицы. Магда накинулась на еду, и мир ненадолго потерял для неё свою значимость.

У Бартоломью была совсем иная ситуация. Он не мог есть, потребность такого рода просто для него пропала. Ему требовалось разобраться с ситуацией. Пока не выходило. Принц Гасион – всё такой же как и всегда, вежливый, с капризной мягкостью черт, был неумолим.

– Мои люди погибли, мой добрый брат, и произошло это в вашем Городе, – говорил Гасион. Его люди стояли чуть поодаль, чтобы не слышать, но напоминать – они армия, и именно Бартоломью тут гость!

– И я сожалею об этом, – ответил Бартоломью, – но я не могу сделать так, чтобы их тела просто исчезли из нашей мертвецкой! Мы не знаем кто их убил. Мы ведём дознание.

– Дознание? – губы принца Гасиона растянулись в издевательской улыбке, – это же ваши враги!

– Они погибли в нашем, как ты заметил, Городе, – напомнил Бартоломью, – во время священного праздника. И я буду выше того, чтобы злорадствовать. Они были нашими гостями.

– Как страшно приезжать к вам в гости! – принц Гасион откровенно издевался, но Бартоломью знал его не первый день – ни на что иное, отправляясь в их убежище, он и не рассчитывал. О визите решил не предупреждать – записка была слишком красноречивой и наглой, так что, разумеется, его ждали.

– Мы вас не звали, – напомнил Бартоломью, – к сожалению. Твои люди прибыли с Сибиллой де Суагрэ, и я снова буду выше того, чтобы спросить о том почему именно с нею.

– Щедрая она, – хмыкнул Гасион, – вы её уже пытаете?

– Она будет допрошена, – не стал увиливать Бартоломью, – но про пытки речь не идёт.

– Пока не идёт? – уточнил Гасион.

– Пока не идёт, – подтвердил Бартоломью. – Насчёт погибших…как я уже сказал, ведётся дознание. Я не могу пока сказать кто их убил, и, возможно, вовсе не смогу. На их одежде были ваши нашивки, может, кому из гостей они показались оскорбительными. Среди наших паломников были весьма…фанатичные люди.

Бартоломью слегка улыбнулся. Он понимал, конечно, что Гасиону, вернее всего, плевать самому на убийство своих людей. Будь это иначе, под Городом собирались бы уже все последователи Чёрного Креста, а не жалкая бы группка теснилась вокруг них. Так что или это провокация, или каприз. Или Гасион играет в свою игру. Чёрный Крест легко жертвовал жизнями своих соратников, если это требовалось, впрочем, положа руку на сердце, Бартоломью не мог сказать, что Город не поступает также.

– Фанатики страшны, – подтвердил Гасион, – однако, я настаиваю на том, чтобы тела моих людей были выданы нам.

– Я напоминаю, что это невозможно, – Бартоломью хранил спокойствие. – Они были убиты на нашей территории. Мы похороним их в Городе.

– На осквернённой вами земле? Без почестей, в спешке, как собак? – Гасион изобразил ужас. Именно что изобразил, так как и сам не мог хранить серьёзности в момент этого высказывания.

Бартоломью вздохнул. Снова по кругу.

– Вы можете подать прошение Престолу, и Володыка одобрит его, попросите выдать тела ваших людей, – это Бартоломью уже тоже предлагал.

Гасион ответил как и в прошлый раз:

– А позаботишься об этом ты? Раз уж ты такой всемогущий, то выдай нам тела.

– Я не Володыка.

– Но ты Верховный, разве нет? – Гасион улыбнулся. – К слову, друг мой, я так и не поздравил тебя с назначением.

Бартоломью очень захотелось ударить самого Гасиона, но он сдержался, как сдерживался уже не в первый раз. Нужен ему был этот сумасбродный и опасный человек, глядя на которого никто бы и не подумал, что это виновник многих чёрных месс и людских жертвоприношений.

– Не назначен ещё, – объявил Бартоломью, – но за поздравление спасибо.

– Мы в тупике, – Гасион, конечно, знал, что Бартоломью ещё не назначен на эту должность, и всё-таки не удержался от издёвки. – Что же делать? Ссориться?

– Зачем? – удивился Бартоломью. – Я могу уговорить Володыку похоронить ваших людей в окрестностях Города. В предместьях. Возьму верных людей и… вы своих заберете.

Гасион задумался. Предложение ему не нравилось, но он не был настроен на настоящую ссору с Бартоломью. Тот был нужен и не мог дать лучшего исхода.

– Ну что же…– задумчиво произнёс Гасион, прикидывая как это лучше обустроить со своей стороны, – что же…

– И я буду выше того, чтобы спросить откуда ты знаешь о произошедшем столь быстро, – Бартоломью тоже не рассчитывал ссориться с принцем Гасионом, но удержаться от ядовитого укола было нельзя, слишком велик соблазн. – И буду выше того, чтобы спросить как ты или твои люди попали в мои покои.

Гасион рассмеялся. Его смех – чистый и звонкий разорвал напряжение. Но Бартоломью знал, что за этим смехом кроется абсолютная грязь, и никакого намёка на чистоту там нет.

– Ветры быстро несут слухи, – объяснил Гасион. – А насчёт покоев…мой друг, у нас много друзей. Очень много. Некоторые из них могут быть и твоими друзьями.

Это Бартоломью и сам понимал. Разумеется, не он один работает с Чёрным Культом, но кто ещё? Кто делает это столь нагло? Кто-то из его окружения. Из близкого окружения. Если прежде ещё было у него сомнение, сейчас не было и тени – Гасион не скрывал правды.

– Знать бы их имена, – осторожно заметил Бартоломью, – мы могли бы быть полезны друг другу.

– Как много, мой друг, мы хотим знать! – с притворной жалостью вздохнул Гасион, – я вот очень хочу знать, где находится Вороний Грааль. А одна из моих наложниц хотела недавно узнать, если у меня сердце…

Про Грааль Бартоломью не ответил, но сделал пометку в своём уме – узнать. Возможно, это один из артефактов Города, который хламится без дела и может быть полезен. Всякое оружие полезно, и всё становится оружием, если до него хочет кто-то добраться.

– И как, узнала? – непринуждённо поинтересовался Бартоломью.

– Бросилась на меня с ножом, – объяснил Гасион, – но кончилось тем, что я вырезал сам её сердце и ей же его показал. Правда, не думаю, что она его увидела. Но мне нравится представлять, что она это всё-таки почувствовала.

Бартоломью и глазом не повёл – он хорошо знал с кем работает и как эти люди относятся к жизни и смерти своих же соратников. Что говорить про наложниц?

– Значит, я не получу имён? – уточнил Бартоломью.

– Пока нет. Вот когда я получу тела моих соратников, тогда кто знает! – у Гасиона голос не изменился ни когда он говорил про наложницу, ни теперь.

– Жаль, – Бартоломью не стал настаивать, – надеюсь, что я не зацеплю их случайно, а то будет обидно. Да и неловко тоже.

– Не зацепишь, – Гасион был уверенно-спокоен. – А если зацепишь, что ж, я думаю, мы, как люди разумные, всегда сможем договориться чем это компенсировать.

– Надеюсь, вы не ждёте компенсации за тех двоих? – от Гасиона Бартоломью ожидал чего угодно, прекрасно представляя что это за человек.

– Пока нет прямых доказательств того, что их убили люди Города, нет, я их и не жду, – заверил Гасион, – ты сам сказал, что это могли быть и гости. Город же не может нести ответственность за всех, кто приходит к его вратам? Не может. Не будем ссориться из-за этого.

Что ж, это было хоть каким-то облегчением! Не хотелось Бартоломью вступать в конфликт с Гасионом, услуги которого были весьма и весьма кстати.

– Я прошу только их выдать ради достойного погребения, – Гасион продолжал своё. Конечно, ему было плевать на двух людей, погибших в Городе Святого Престола. Плевать ему было на их смерть и на их убийц – более того, Бартоломью подозревал, что к этим убийствам мог быть причастен и сам Гасион. Причина? Провокация. Или развлечение.

– Я уже предложил вариант, – Бартоломью тоже стоял на своём, – мы сможем передать тела за пределами Города, в предместьях.

Гасион кивнул:

– Наглость – грех. Кажется, так?

– Жадность, – поправил Бартоломью.

– Пусть, – не стал спорить принц культа, – но нам нет причин для ссоры, и я хочу, чтобы так и оставалось дальше. А ты?

– И я этого хочу, – согласился Бартоломью. Облегчение накатило на его существо, усталость, изгнанная тревогой, вернулась. Что же, Гасион не подарок, конечно, и очень опасный союзник, но с ним пока удаётся договориться, а это уже значит очень много.

– Дашь нам знать, – Гасион явно заметил облегчение Бартоломью, от того и сам разулыбался, чувствуя свою власть над этим человеком. – До встречи, добрый друг.

До встречи! Бартоломью не хотел в скором времени этой новой встречи, но «надо» не давало иллюзии на то, что этой встречи не будет. Будет, конечно же, будет. Потому что Бартоломью сам связался с Гасионом и культом Чёрного Креста, потому что сам выбрал их своими соратниками. Так на что же теперь роптать?

Ропот – это только отъём сил. Или действуй, или терпи. Бартоломью решил пока терпеть. К тому же, его разум уже сплетал всё, что нужно сделать для передачи тел Гасиону, в сеть из слов и ловких выражений, чтобы убедить Володыку. Прежде всего надо указать на то, что люди могут задаться вопросом – а кого это хоронит Город? Да ещё и тайком. Нужна ли нам огласка? Не нужна.

Уже на этой стадии Володыка должен согласиться с тем, что тела надо вывезти!

Но Бартоломью хотел иметь в запасе ещё и дополнительные аргументы, чтобы не оставить шансов Володыке. Можно было напереть на то, что враги Престола недостойны лежать в земле Города. А ещё, но это уже было весьма авантюрной задачей, и Бартоломью не хотел поднимать такого вопроса – можно было предложить отлаживать отношения с Чёрным Крестом и попробовать договориться о легальной выдаче тел.

Но это было уже самым крайним случаем, которого Бартоломью хотел избежать – да, легальность отношений с Чёрным Крестом могла добавить стабильности в политику самого Города, да и безопаснее было поддерживать худой мир, чем быть в постоянном состоянии предвойны с культистами. Но если предложить это сейчас, и если эта инициатива выйдет в народ, то припишут её не ему, а Володыке, ведь Бартоломью ещё Всадник. Надо стать Верховным для начала, закрепиться в своих позициях, а уже потом думать о том, как восславить себя и превратиться в миротворца.

К слову о Володыке…

Не успел Бартоломью полностью вынырнуть из своих мыслей и должным образом переступить в свои покои, как тут же его размышления прервал стук в дверь. отвечать не пришлось, Володыка – сам, собственной персоной, уже вошёл.

– Доброго дня, Володыка, – Бартоломью не выразил никакого удивления от его появления. – Как вы себя чувствуете?

– Доброго, – Володыка тяжело опустился в кресло, – подобные события, честно скажу, всё тяжелее переносить. Годы берут своё.

Бартоломью даже представлять не хотел каково ему сейчас. Уж даже если Бартоломью, куда более молодой и здоровый валился с ног после прошедшего праздника, то что делать со старым, недавно пережившим ослаблением организма Володыкой?

–Дела подождут, Володыка, – Бартоломью покачал головой, – не пытайтесь одолеть их сразу. В Городе, не считая ночного происшествия, всё спокойно. Многие гости покинули нас, ещё кое-кто остаётся в Городе и в предместьях, но до конца недели, полагаю, и они нас оставят.

– Что по ночному происшествию? – спросил Володыка. – Уже можешь что-то сказать?

Бартоломью вздохнул. Сказать? Что там сказать? Простите, мол, всё плохо?

– Это был яд, Володыка, – Бартоломью, немного подумав, решил, что в этой информации нет вреда. – Как видите, слишком много отравителей завелось в наших краях. Впрочем, тут пока неясно кто это сделал. Может и из гостей кто не сдержался, увидев нашивки.

Володыка вздохнул:

– Пресветлый!

– Мы ведём дознание, – поторопился сообщить Бартоломью, – Магда и Филиппо уже вовсю ищут тени, следы произошедшего. Выкопаем всё что можно.

– Я не сомневаюсь, – сказал Володыка, – я верю, что ты и твои люди всегда найдут всё, что можно. Но одного не могу понять – что же такое стало? Город Святого Престола! И что же имеем? Верховного убили в его покоях, Глава городской стражи арестован, с ним и бывший казначей, меня пытались отравить, теперь ещё это убийство…

– Плохой год, Володыка, – без тени улыбки ответил Бартоломью, – враги поднимают головы.

– Головы! – проворчал Володыка, – да в былые времена, когда у нас было больше людей и власти, когда не было другой веры, кроме нашей, истинной, разве подняли бы головы так враги? Когда было у нас право жечь костры и отправлять на них еретиков и лжебожников?

– Времена меняются, Володыка, – заметил Бартоломью, – люди боятся такого бога, который карает за отступничество и слуг его, которые карают за грехи. Ищут путь проще и неважно, к какой геенне это приведёт.

– Времена…– Володыка покачал головой, – мы ослабли, глупо это отрицать.

Да, ослабли. И по этой причине Бартоломью и хотел стать Верховным. Нужно было вернуть хоть какую-то часть величия Города, напомнить грозу Святого Престола!

– И у нас тяжёлые времена. А в тяжёлые времена на кого полагаться как не на своих друзей? – продолжил Володыка и испытующе взглянул на Бартоломью. – Сильному нужны полномочия, иначе он скован половиной дозволенного.

– К чему вы, Володыка? – спросил Бартоломью, хотя, конечно, всё уже понял.

– Сегодня мы ещё все разбиты, разломаны после ночного и вчерашнего. Но завтра, – Володыка задумался, – да, завтра! Завтра я назначу тебя Верховным.

– Благодарю, Володыка, – огромного усилия воли стоило Бартоломью не выдать в голосе радости. Наконец-то! Он уже волноваться начал.

– Надо бы сегодня, – признал Володыка, – но я едва могу стоять, как и ты, наверное. Некоторые ещё и вовсе не пришли в себя. Агнесс с Канцелярией восстать не может, никого на месте, кроме Мартина нет.

– Непривычные, – с презрением заметил Бартоломью.

– Счастливые! – возразил Володыка, – Рогир туда же. Как налёг на вино, так я его ещё не видел.

Бартоломью изобразил изумление, хотя лучше многих знал, что Рогир не встанет после вина уже никогда. Это не было жестокостью для него самого, это было лишь необходимостью, которую он воплощал.

– Завтра, – напомнил Володыка, уходя.

Сердце Бартоломью всколыхнулось. Завтра! Завтра он станет Верховным. Он заслужил это и не сомневался в заслуге ни минуты.

Глава 20. Новый Верховный

Работать с Филиппо было уютно. Его движения не знали ошибки, во всём его существе властвовала одна лишь точность и безукоризненность мастера.

Даже Магда залюбовалась, а ведь она работала и с Бартоломью – настоящим знатоком пытки и дознания!

Только вот от Сибиллы толку не было. Идиотка, живущая в собственных грёзах, как будто бы помешалась – она твердила о том, что карты открывают ей истину, потом шептала что-то о любовных напитках, которые точно действуют. Но всё это не интересовало Дознание.

– Кто велел тебе взять с собой двух людей Чёрного Креста? – теперь вопрос был беспощаден, и Филиппо очень ждал от неё ответа.

Но та точно помутилась от предыдущего допроса и пребывания в лазарете. Закатив глаза, шептала:

– Тёмный плащ и серебряный трон. И кто восседает на нём?..

Магда не выдержала, в обход терпению Филиппо зарядила женщине оплеуху:

– Отвечай на вопрос, дрянь!

Это было грубее, чем метод Филиппо. Он давил логикой и холодом, прибегая к физическому воздействию как к последнему средству, стращая прежде неизбежностью наказания и суда, обещая смягчение, если человек поможет, подскажет и что-нибудь нужное выдаст.

Но Магда так не умела, да и не считала она нужным сдерживаться во имя какой-то там Сибиллы де Суагрэ, которую уже записала мысленно в виновницы всего и вся. Филиппо, быть может и имел какое-то мнение на этот счёт, но вмешиваться не стал, и показывать недовольство тоже – он остался непроницаемым.

– Он сказал что даст деньги для моих друзей, – полуобморочно-полубезумно отозвалась Сибилла.

– Кто сказал? – спросила Магда. – Отвечай по-хорошему, иначе я буду вырывать тебе по зубу пока не добьюсь ответа.

Да, это был перебор. Сибилла прибыла в Город Святого Престола как благодетель многих монастырей и проектов Города, а они – дознаватели Престола, сейчас грозили ей и допрашивали её. Это грозило обернуться скандалом при неправильном завершении этого самого допроса. Магда это понимала, но у неё не хватало терпения и нервов, чтобы выжидать и давить её…

– И когда ты скажешь на имя, – Филиппо не стал спорить с Магдой, вместо этого он продолжил её грубость уже своими методами, для чего склонился к самому лицу Сибиллы и заговорил с ней тихо, почти доверительно, по опыту зная, что это пугает куда больше крика, – когда ты всё равно нам его назовёшь, мы уже не сможем тебе помочь. Обвинённая в сговоре против Престола, ты будешь гнить в его тюрьме на заблудшем грязном и сером острове.

Остров – ещё одна тень Города. В самом Священном Городе тюрьмы иметь не положено, но куда девать врагов? Долго бились над этим вопросом прошлые Володыки и Верховные, пока не пришли к решению: тюрьма должна быть на Острове. Откровенно говоря, и островом назвать это было нельзя, с географической точки зрения там был участок, соединяющий этот клочок земли с сушей, так что это был скорее полуостров. Но жизнь там текла ужасно и серо, и враги Престола прозябали в голоде, холоде и умирали, принося из последних сил пользу тому Городу, которому так хотели навредить.

Каменоломни, солевой рудник и красильня располагались там. И всё, что производилось, всё, что было добыто и окрашено руками врагов Города, поступало в продажу. Вот только продавалось это через доверенных лиц – незнатных торговцев, которые и сами не подозревали на какую силу работали и кому передавали деньги, оставляя себе проценты.

Ведал, пожалуй, всё это от и до только казначей, точно знающий сколько и где содержится людей, сколько добыто и сколько было передано на продажу, отдано на проценты и взятки. Для остальных же был только Остров – тюрьма, где нет исхода, кроме труда, где любого заставляли работать на последнее благо.

– Ты останешься там, – продолжал говорить Филиппо и тон его не менялся, – беззубая, но ещё хранящая собой женскую суть. Знаешь как обрадуются враги такому подарку? И никто не защитит тебя, ты забудешь своё имя, ты забудешь всё, чему тебя когда-либо учили, потому что вся твоя жизнь превратится в страшную рутину пока ты не потеряешь товарный вид. А когда это случится, а случится это скоро…

Магда не вмешивалась, хотя даже её такие речи заставляли поёжиться – страшно место, овеянное множеством слухов. Магда когда-то спрашивала у Бартоломью:

– Скажите, а есть ли те, кто возвращается с Острова?

– Может и есть, – отозвался он, – мы ведь отправляем туда только страшных врагов, а не всех заблудших. Но лично я не знаю ни одного вернувшегося.

Может кто другой и выдержал бы угрозы. Имея здравый смысл, возмутился бы:

– Я не житель Святого Города и вы не имеете права держать меня на допросе, не известив моих родных!

Сработало это или нет, но речи про Остров прекратились бы мгновенно – кто хочет лишнего скандала?

Но Сибилла де Суагрэ не была способна на здравомыслие в эту минуту. Ей потребовалось совсем немного, чтобы потерять остатки самообладания и выдать нужное:

– Виконт Лоран. Он сказал, что я должна взять двоих людей с собою. Обещал дать им денег.

И она захныкала – тонко и мерзко, но Магде было уже не до этого. Виконт Лоран? Она где-то слышала это имя. Совсем недавно слышала. Виконт, виконт…

Наблюдая за тем, как Филиппо невозмутимо дописывает содержание допроса, не обращая внимания на всхлипывание за спиной, Магда чувствовала как что что-то движется в её памяти, пытаясь вызвать нужный кусок. Виконт Лоран…писать? Писал письмо? Нет. Хотя – письмо? Послание?

Наконец она вспомнила. Виконт Лоран! Всадник Рогир передал Габриэлю записку для виконта Лорана, и момент передачи увидела на празднике Магда. А в записке, как говорил Габриэль, изменение времени встречи с Володыкой.

Врал ли Габриэль? Или записка правда? Но если виконт Лоран был на празднике, почему он сам не взял людей Чёрного Креста с собою? Почему понадобилось подставлять Сибиллу? Да, именно из-за того, что надо было подставлять и не взял. Что же, виконт всё знал?

Магда не успевала поймать какую-то одну мысль, чтобы распутать её окончательно, да ей это и не удалось – в двери камеры стукнули и хорошо знакомый бас дознавателя Мориса возвестил:

– Володыка и Всадник Бартоломью срочно зовут дознавателей Магду и Филиппо в покои Рогира.

Что за напасть? Пресветлый, ну только же что-то начало разъясняться! Магда переглянулась с Филиппо – он тоже ничего не понял, но остался невозмутим. Вышли из камеры вместе, Магда приказала:

– Женщину в камеру. Нет, стой.

В камеру было нельзя. Они не предъявляли ей обвинения и не могли предъявить. За что её арестовывать? В момент убийства собственного сопровождения она была в лазарете.

– В лазарет, – шёпотом подсказал Филиппо, – и пусть дадут ей то лекарство, как в прошлый раз.

Он мог и сам бы отдать приказ Морису, но из глубокого чувства такта – Магда всё-таки была выше его по положению, принадлежа к помощникам Всадника, он не стал лезть вперёд неё и лишь ненавязчиво подсказал.

– В лазарет её, и пусть дадут то лекарство, что давали в прошлый раз, – Магда воспользовалась его подсказкой с глубокой благодарностью.

Дальше поспешили уже не оглядываясь.

– Как думаешь, – спросила Магда, – что случилось?

– Вряд ли у нас незапланированный день рождения, – мрачно ответствовал Филиппо, – я надеюсь, что ситуация не сильно ухудшилась. К слову, мне показалось, или имя виконта Лорана дало какие-то наметки для дела? Впрочем, отвечать необязательно, я всегда любопытен.

– Дало, – не стала спорить Магда, – как минимум то, что виконт Лоран сам был на празднике. И нет, тебе я всегда отвечу, если буду иметь право на ответ.

Пока дошли до покоев Рогира, чуть запыхались. Первым неприятным сюрпризом стала стража. И ещё – обилие людей. Был тут и помощник казначея арестованного Юстаса, и Агнесс, и Мартин, и настоятели. Все ждали чего-то и Магда отчаянно догадывалась, что ждут они явно не куска пирога.

Дверь распахнулась. На пороге появился Бартоломью, и это стало вторым неприятным сюрпризом. Магда была рада его видеть, но в покоях Рогира? А где сам Рогир? И его вид Магде тоже не понравился – слишком уж он был мрачен.

– Все здесь? – уточнил он. – Заходим тихо и помним о здравомыслии и почтении.

Магда протиснулась вместе с Филиппо. Третий неприятный сюрприз открылся её взору: в собственной постели лежал очевидно мёртвый Всадник Дознания Рогир.

Рогир мёртв. Как это могло произойти? Почему сейчас? Почему он вообще мог умереть? Он ещё молод, и, кажется, был здоров, во всяком случае, он производил впечатление человека, в котором нет тяжёлой болезни, так почему?..

Да, Магда недолюбливала Рогира, но как могло быть иначе, если Рогир был практически врагом Бартоломью? Да и на неё саму он произвёл странное, липкое ощущение, но даже Магде было не по себе – она не желала этому человеку смерти, да ещё и сейчас!

Магда нашла взгляд Бартоломью, он, казалось, был тоже смятён, и в его глазах не было ответа. Зато ещё большее смятение в общий шелест удивления внёс лекарь, который откашливался неприятно долго прежде, чем сказать:

– Тут совершенно бытовой случай. Острое усердство над вином.

И это прозвучало ещё более странно, чем сам факт обнаружения мёртвого Рогира в собственной постели.

– Он же не пил! – возмутились за спиной Магды. Она даже не стала оборачиваться, чтобы понять кто именно это произнёс – какая разница? Вопрос будет общим.

– На последнем ужине он налегал на вино, – это вмешался сам Володыка, вмешался с тихой скорбью и усталостью. Магда подняла на него глаза: его лицо её удивило, она словно бы впервые увидела как сильно он стар и замучен. Жалость коснулась её тенью, но тут же отлетела – невовремя! Володыка выше людей, на его плечах груз ответственного служения Пресветлому, а всё остальное вторично.

– Налегал, – подтвердил это и Бартоломью, – мы были удивлены, но не стали препятствовать…

Он осёкся, сбился его голос, точно ему неприятно было говорить о том, что он не вмешался в неожиданное пьянство Рогира, не остановил его, не образумил.

– Он выпил слишком много, – объяснил лекарь, снова откашливаясь. У Магды сложилось впечатление, что этот человек и фразы не может вымолвить, прежде, чем откашляется. – Во сне задохнулся собственной рвотой. Такое бывает.

– Он не пил, – повторили из кружка настоятелей.

– А в этот раз напился, – возразил Филиппо, опережая вмешательство других.

– Частый случай, – и снова кашель прежде фразы, – перевернулся во сне на спину, стало плохо, захлебнулся. Бытовое дело.

Бытовое дело! Может и впрямь так бывает? Так нелепо и так глупо? Так невовремя? Магда не знала что думать. В её окружении такого не случалось. Да, были глупости, но умереть вот так? Позорно и нелепо? Да ещё и Всаднику?

С другой стороны, про такое она слышала – да, мельком, на улицах, мол, захлебнулся да помер. Но это ведь о пьяницах, о тех, кто потерян для всех, кроме Пресветлого, который под своим крылом собирает и любит все души. А Рогир разве был из таких?

Но он и правда налёг на вино. Магда ведь сама видела как его тащили – абсолютно пьяного – в день праздника. Так что же, случайность?

– Я думаю, – сказал Володыка, нарушая общую мрачность, – не нам с вами надо думать об этом. Вернее, не всем из нас. Я полагаю, пришло время назначить человека, который разберётся с делами всех дней и скажет нам правду. Человек этот давно уже себя хорошо зарекомендовал и из него выйдет отличный Верховный.

Магда против воли улыбнулась, глядя на Бартоломью. Сомнений не было – речь шла о нём. Что ж, он по её мнению заслуживал этого повышения больше других, на его плечах была нагрузка, и он знал улицы, и ещё – он не был сейчас мёртв от собственной глупости!

– Я говорю о Всаднике Бартоломью, – продолжил Володыка, – я думаю, что ему пора возглавить Город Святого Престола в новом качестве – стать его Верховным защитником, и, если потребуется, карателем всякого вражеского вмешательства. Возражения есть?

Трудно сказать о возражениях, когда рядом лежит мертвец. Да и какое могло быть обоснованное возражение? Даже Агнесс, которая тоже мечтала о посте Верховного, но ей до него было как до Пресветлого грешнику, и то сдержалась, может быть, стала умнее, а может быть вспомнились ей и собственные запойные вечера, когда она вырубалась прямо в своём кабинете. Чего уж таить? Смерть Рогира, его неожиданное винное возлияние были непривычными и странными, а последовавшая за этим смерть казалась и вовсе безумно подозрительной.

Но снять подозрение можно было лишь одним способом – переложить его на другого, и пусть уже Верховный, да будет его правление справедливым, да станет он истинным защитником Города и Пресветлого, разбирается сам.

А всем дел хватает.

И именно это чудилось Магде в уставшем лице Володыки. Как же раньше всё было просто! Есть он, есть Верховный, и его, Володыки забота – это поиск служения, поиск истины, разбор текстов, а об остальном заботился его старый соратник. Но его не стало и началось такое, что у Володыки уже не осталось сил.

Так кто знает – может быть, с возвращением Верховного, полного энергии и молодой привязанности к Городу и Пресветлому, всё закончится?

– Возражений нет? – уточнил Володыка и в голосе его алым цветом распустилось облегчение. – Верховный Бартоломью, принимайте должность, расследуйте, если потребуется, и это…и другое.

Другого тоже накопилось за короткий срок предостаточно.

– Я…– Бартоломью выглядел смущённым, – я благодарю вас за эту честь, Володыка. Я не подведу.

Глаза его наполнились слезами, рука коснулась сердца, призывая Пресветлого в свидетели собственных слов.

– Народу объявим сегодня же, настоятели позаботятся об этом, – сказал Володыка, – а сейчас нам нужно вернуться к своим обязанностям и помолиться за упокой души Всадника Рогира.

Он первым подал пример, пошёл из покоев прочь – усталый, замученный и старый человек, который очень тяготится земной дорогой. Но земная дорога длинна и полна ещё тайн, а его силы на исходе и приходится делить кусочки земного пути с теми, кому невольно остаётся доверять. Да, Володыка не был глуп, он прекрасно помнил и последние слова Верховного, который довольно резко отозвался о своём же Всаднике Бартоломью, помнил и о ссоре Бартоломью с Рогиром, многое он и обдумывал, но так действительно было проще. Даже если Бартоломью имеет какое-то отношение к смерти Рогира, то сделал он это ради должности Верховного, и, кто знает, может быть правильно сделал? Кто, в конце концов, взял бы на себя этот груз добровольно и справлялся с ним? А Бартоломью справится – в этом Володыка не сомневался.

Настоятели последовали за ним, коротко кивнув новому Верховному. Последовали прочь и другие. Кое-кто коротко кивал, как Агнесс, прими, мол, поздравления, кто-то, как помощник арестованного казначея Юстаса, выразил более искренние поздравления:

– Вы заслуживали этого, Верховный, – сказал он и склонил голову в знак почтения.

– К слову о вас, – Бартоломью уже оправился от назначения, в конце концов, он его ждал уже давно, и пора было брать дела в свои руки, – как ваше имя, напомните?

– Осберт, Верховный, – отозвался тот без тени страха.

– Думаю, пора вам принять на себя роль нашего Юстаса всецело, – заметил Бартоломью.

Осберт не удивился. Уточнил только с ледяным спокойствием:

– Вы, Верховный, имеете в виду роль казначея или роль арестованного?

– Можете позже и совместить, – не стал укрываться Верховный, – но я говорю о том, что вы исполняли его обязанности, но не были назначены казначеем, не так ли?

– Верховный хорошо помнит, – согласился Осберт.

– И вы приняли бы на себя эту роль всецело?

– Если бы поступило такое предложение, – Осберт тоже не стал кокетничать. Прямота за прямоту.

– Оно поступит, – пообещал Бартоломью и отвернулся от Осберта, вглядываясь в мёртвые затяжелевшие черты Рогира. Его лицо казалось маской, оно как-то странно пожелтело, и вроде бы даже уменьшилось. Узнать в нём Рогира было почти невозможно.

Осберт понял намёк правильно и покинул покои мёртвого Всадника – негоже испытывать судьбу терпением, когда удача, впрочем, является ли роль казначея в Городе удачей, идёт к тебе в руки.

– Поздравляю вас, – сказал Филиппо, когда Осберт ушёл, – это достойно. Вы давно заслуживали повышения.

– Благодарю, – сухо отозвался Бартоломью.

– Это действительно так, – отозвалась Магда, – я вообще не понимаю почему он сразу вас не назначил.

– Это уже неважно, – покачал головой Бартоломью, – я благодарю вас обоих за поддержку. Мне сейчас придётся нелегко, вы сами прекрасно знаете, что у нас тут произошло.

– Вы имеете в виду эту комнату, Верховный, или в целом обстановку? – вежливо уточнил Филиппо.

Бартоломью взглянул на него с мрачным обещанием, и Филиппо поспешил извиниться:

– Простите, дурное влияние.

– Вы оба, полагаю, станете в скором времени моими Всадниками. Рогир освободил свой пост, я свой тоже оставил. Ты, Магда, займёшь моё место, Филиппо – место Рогира.

– Помилуйте! – Филиппо отреагировал быстрее, – за что же вы так меня ненавидите? Я же всегда…Верховный, вы лучше других знаете, что я думаю о повышении, тем более, если речь идёт о таких вещах, как связи с внешним миром.

Бартоломью помолчал, обдумывая.

– Магда нужна мне здесь, ты, откровенно говоря, тоже. На должность поставлю, у тебя будут люди для заграничных поручений.

– Толковые или как получится? – безнадёжно уточнил Филиппо.

– Не наглей, – оборвал Бартоломью, – толковых мало, так что как получится.

Магда в их разговор не лезла. Она решила что это будет нетактично – всё-таки они стояли у мёртвого тела, и говорили в покоях мертвеца.

– Как думаете, – спросила она, – лекарь сказал нам правду? Такое возможно?

Магда говорила о смерти Рогира. Подобного она прежде не видела, да и неожиданно было такое встретить в Городе от человека, который никогда прежде не был замечен в пьянстве.

– Всё возможно, – ответил Верховный, – но точно скажет нам об этом Филиппо. Я поручаю это дело тебе. Скажи дознавателям, пусть унесут его тело в мертвецкую. Дальше возьми кого-нибудь из доверенных лазарета. Отчёт должен быть у меня к полуночи.

Филиппо кивнул – его задание не смутило, ну и не могло быть по-другому, всё-таки не просто так именно на его долю выпадали сложные и странные поручения. Поручить любое дело Филиппо – это значит, не сомневаться в том, что дело будет исполнено.

– Ты, – сказал Бартоломью, обращаясь уже к Магде, которая даже невольно выпрямилась, чтобы выслушать что именно она должна сделать, – продолжаешь заниматься делом Сибиллы и ещё подготовишь к вечеру отчёт о действиях бывшего Главы городской стражи Борко, хватит ему прохлаждаться в тюрьме, пора предстать перед судом.

– А Юстасу? – Магда взяла деловой тон. Поручения ей не понравились, но она уже могла сообщить кое-что о деле Сибиллы, о том, что там проявилась ещё одна фигура – виконт Лоран, но не спешила делиться ответом. Хотя бы из-за того, что до этого имени они докопались вдвоём с Филиппо, и нечестно было бы прямо при Филиппо не подчеркнуть его помощи, зато один на один с Бартоломью, упоминания о нём можно было бы и избежать. – Ему не пора?

– Ему я составлю обвинение сам, – объяснил Бартоломью, – заодно и займусь похоронами культистов…

В конце концов, он обещал уже передать их тела Гасиону! Дело пора было устраивать.

Магда выходила из покоев мёртвого Рогира с необычайным чувством усталости. Усталость была и физическая, и внутренняя. Впереди маячило повышение, которого Магда опасалась, желала, конечно, но опасалась. И ещё – муторное дело. И если бы в череде всех размышлений она получила бы хоть одну особенную улыбку Бартоломью, хоть один его взгляд, который поддержал бы её искренней лаской!

Но нет. Ничего! Конечно, Магда понимала, что у Бартоломью сейчас много дел, но от этого обида не проходила, хотя Магда старалась хотя бы её не показывать.

В зале Дознания было малолюдно, и Магда решила поработать здесь. Попросила Конрада принести ей дело о Борко, тот послушался – либо слухи шли быстро, либо сам он догадывался уже о том, что новым Всадником вот-вот станет Магда.

– Всё, кончат его? – спросил Конрад, притаскивая тонковатое дело.

– На суд, – поправила Магда и больше в подробности не вдавалась. Ей нужно было составить обвинение именно для судилища, которое обычно разбирали Верховный, кто-то из настоятелей, ставший доверенным лицом Володыки и представитель почётных жителей Города.

Поработать не удалось. Только Конрад удалился, как в двери залы постучали и нерешительно протиснулись. Это был старый стражник. Магда, не ожидая уже ничего хорошего, воззрилась на него:

– Прошу прощения?

Стражник покрутил головой, точно искал кого-то ещё, но не нашёл. Сдался.

– Меня зовут Альвин, – сказал он.

– Я знаю, – заверила Магда. Этого стражника она помнила. Он часто стоял на главных вратах, и она всегда также как и Бартоломью кивала ему при встрече. – Какой у вас вопрос?

Стражник помялся, ему, похоже, не хотелось отвечать именно Магде.

– Простите, а я могу видеть Бартоломью?

– У Верховного, – Магда спокойно обозначила титул Бартоломью, – сейчас много работы. Вы можете изложить свой вопрос мне.

Стражник пожевал губами, точно пробовал на вкус слово «Верховного», потом решился:

– На самом деле, это не то чтобы вопрос. Да и не знаю важно ли оно. Просто кое-что показалось мне странным, но я не знаю, стоит ли отрывать вас от работы.

– Уж тем более не следует отрывать Верховного Бартоломью, – заметила Магда, – а меня можно.

Про себя она же взмолилась: «Пресветлый, пусть это будет какой-нибудь бред и только! Пусть ему птица показалась странной, не больше!»

Но Магда плохо молилась – Пресветлый её не услышал.

– Я стоял на страже, как и обычно, ждал смены…– начал Альвин. Он говорил размеренно и успокаивающе и Магда уснула бы, если бы не содержание его слов. Сначала она ничего не понимала, а потом, когда старик всё-таки дополз до главного, сон сняло как рукой.

– Настоятель Габриэль покинул Город? – переспросила она. Сердце стучало мрачно и тяжело, предчувствовало неладное. Нет, покидать Город можно, но Габриэль сделал это сразу после ухода из покоев Рогира, днём, и…через тайный ход, а не через главные врата. И случайно попался на глаза Альвину, который от скуки делал обход не в том месте куда его поставили.

Дисциплина, конечно, хромает на обе ноги, но куда пошёл Габриэль?! И почему он это сделал? По поручению Володыки? Но пойди он через главные ворота у него никто и разрешения бы не спросил!

А он прокрался у стен и Магда не знала как это толковать. Во-первых, старый стражник мог обознаться и спутать. Во-вторых, у Габриэля могло быть поручение от самого Володыки. В-третьих, кто знает куда отправился он? Может к женщине в предместье улизнул, пользуясь занятостью всех и вся!

Но Магде это всё не нравилось.

– Вы правильно сделали, мой друг, что сообщили мне, – Магда решила пока не делать спешных выводов, но такую информацию нельзя было оставлять без внимания. – Впредь прошу вас поступать также, и сразу же сообщать мне обо всех кто покидает Город странно и необычно. Да и вообще если заметите что-то странное, обращайтесь ко мне. Разумеется, другие не должны знать о вашем умении высматривать.

Альвин закивал:

– Понимаю-понимаю. Полагается ли награда за внимательность?

Магда молча достала из кармана несколько золотистых монеток, вложила их в руку Альвина. Тот посмотрел на монетки, плотно сжал их и сунул в карман. Магда не отозвалась на его действия и только махнула рукой, когда он уходил.

Что ж, конечно, прикармливать своих людей полезно, особенно из числа стражи. Но сам подход был какой-то неприятный. Впрочем, жалование Всадника выше, чем жалование помощника, так что проблемы не будет пару раз так заплатить за информацию. Тем более, что-то неладное есть в таком исчезновении Габриэля.

Исчезновении ли?

Магда снова позвала Конрада. Тот не обрадовался, но пришёл.

– Скажи, пожалуйста, есть ли сейчас в резиденции настоятель Габриэль? Если он тут, пригласи его ко мне, а если нет, то… никому не говори.

Поручение было глупым и нелепым, тем более, как-то объяснить тому же Габриэлю что именно она ему предъявляет, было невозможно. Но Конрад не стал реагировать и просто ушёл, чтобы выполнить её требование. Появился нескоро с сообщением:

– Он где-то в Городе. Послать ему записку?

– Нет, не стоит, спасибо, – Магда отпустила дознавателя. Что ж, не в Городе, он, не в Городе. А где же тогда? С кем и почему? Личная это история или что-то зловещее? Хотя какое, к Пресветлому, личное? Нет никакого личного! Не сейчас, когда нужно защитить Город от вражеского влияния! А ей нужно защитить, она ведь теперь не только помощник Всадника, она будет Всадником – так сказал новый Верховный – Бартоломью!

Она не может его подвести!

Не может, а ведь он дал ей задание – подготовить дело для суда над Борко, а она что же? сидит, думает о Габриэле, о его отлучке, которую всё равно пока не может никуда подшить или представить неопровержимым доказательством!

Магда шёпотом выругалась и принялась быстро записывать из дела Борко нужное для доклада в суд.

Глава 21. Всё начинается

– Ну, что думаешь? – вопрос Филиппо был странным, но Филиппо и сам был непонятен Магде, так что она не очень-то и удивилась. И всё-таки не поняла:

– Ты о чём?

– О Борко. Десять лет на Острове, в красильщиках…– Филиппо покачал головой.

Магда фыркнула:

– Сам виноват. Он враг Святого Города, пусть радуется тому, что всего десять лет!

Филиппо этот ответ не понравился. Ему вообще всё не понравилось с самого начала. Арест Борко – бывшего Главы городской стражи – был логичен, в конце концов, кто-то проник в Святой Город и убил предыдущего Верховного. Требовался виноватый. Не доглядели, не проверяли тайные ходы, попустительствовали, а может пропустили кого нарочно? После такого преступления не усидел бы ни один Глава городской стражи. Отставка Борко была логична.

Логичен был даже арест. Надо было узнать – корысть ли была в мотивах? Вредительство? Или так, природная лень, которая, на деле, тоже вредительство, но хотя бы не обременённое подкупом или идеей?

А вот приговор Филиппо не казался логичным. Остров – это тяжёлое испытание, тень мира и прозябание обеспечены каждому, кто попадает туда. А красильщиком быть – это всё равно что медленно и мучительно умирать. Красильщики не живут долго. От работы с постоянной краской, от постоянного вдыхания красящих паров, они быстро приходят в негодность. Даже самые крепкие мужчины успевают пожить всего пять-семь лет на такой службе. Борко назначили десять. Медленная казнь. Мучительная. Он будет умирать от кровавого кашля, но Остров не позволит ему и дня отлежаться – ибо преступление надо искупать, нет большего греха, чем грех перед Святым Престолом.

Ещё Филиппо не казалось логичным поведение Магды. Она формировала дело для суда, для представителей настоятелей, служения и мирной части Города. Троица судей получила все материалы и не было там ничего оправдательного. Магда ни слова не сказала ни про верную службу Борко, ни про его преданность, ни про подтверждённую кристальную честность. Откровенно говоря, и сам материал был слабым, поскольку признания в нарочном совершении преступления не было, и единственное, что Магда могла всерьёз вменить ему – это халатность и небрежность к службе. Но это не десять лет на Острове!

Но она не сделала никакой попытки заступиться за него, а ведь Магда хорошо знала службу Борко! Она была ещё девчонкой, только-только пришедшей в Дознание, под покровительство Всадника Бартоломью, а он уже нёс службу. Но Магда всё стёрла и ничего не сказала в его оправдание.

Зато в избытке прошлась по известным грехам, мол, пользуясь попустительством своего же Главы, другие стражники позволяют себе вылазки в предместья ради выпивки и женщин. Это был известный факт и Магда даже не назвала имён этих людей, которых, по разумению Филиппо, следовало тогда тоже осудить. Как минимум – разжаловать на чин! На время!

Но ничего. Магда не заострила на этом внимания, а троица судей промолчала. Магда сказала, что Борко виновен и судьи приняли решение:

– Десять лет на Острове. В службе красильщика.

От части Дознания – то есть, от представителя, самого Верховного Бартоломью, такое, в принципе, ещё можно было ожидать. Но заступничества не последовало даже от Володыки. Он вообще, как казалось Филиппо, даже не пытался вслушиваться в слова Магды, только киврнул – да, мол, да.

А представитель знатных семейств, занявший сегодня место в судействе, предлагал двенадцать лет. Он был полон ярости и ему требовалась демонстрация этой ярости. Так что Борко ещё относительно повезло. Но всё это не очень удивило Филиппо – а вот Магда, да, удивила.

От того и нагнал он её после заседания. Хотел увидеть – жалеет ли она? Погорячилась ли? Переживает сама? Но тщетно. Ничего не было в её лице из переживаний или мук совести. Так, рутинная усталость.

– Я что-то не слышал, чтобы он пустил кого-то в Город нарочно, – осторожно заметил Филиппо, – халатность, да, может быть.Но десять лет – это верная смерть.

На Магду это не произвело никакого впечатления. Десять так десять. Смерть так смерть. Она вычеркнула Борко из своей жизни, забыла всё хорошее, что слышала о нём, стёрла как ненужное бремя. Бартоломью сказал подготовить материал, она подготовила. Он хотел его обвинить – она это сделала. Что ещё может быть не так?

Филиппо смотрел на неё и не узнавал. Он привык к ней совсем другой. К той, что молода, влюблена в Бартоломью – и это очевидно, но к той, в которой были какие-то принципы, идеалы. Неужели она ничего не видела сейчас в своём деянии? Неужели ничто не кольнуло её? Филиппо смотрел на неё и боялся признать, что, похоже, не кольнуло.

Ей плевать. Потому что Бартоломью нужен Борко. Нужна жертва. Так Город успокоится и увидит, что новый Верховный действует, решает проблемы, выживает врагов. Будь это обвинение озвучено самим Бартоломью, у Филиппо не было бы вопросов, но Магда! У неё-то разве есть расстановка и понимание того, во имя чего Борко получил столь суровый приговор? Едва ли. Она просто покорилась Бартоломью и даже не задалась вопросом – а зачем ему столь суровый финал для преданного человека?

– Ну, наверное, – Магда кивнула, – наверное, смерть. Я думала, что буду готовить процесс и против Юстаса, но Верховный сам занялся этим.

Всё, Борко в её мире больше нет.

– Юстас был казначеем, тут нужно аккуратно, – объяснил Филиппо. Нет, ни тоном, ни взглядом, ни вздохом он не выдал своего изумления от внезапного раскрытия Магды в прежде незамеченной им сути. Но вывод сделал. – Как говорится в одном старом анекдоте: тут, главное, не выйти на самих себя.

Магда прыснула. Там, за стеной, Борко объявляли суровый приговор. Ещё двумя этажами ниже такой же участи (едва ли мягче!) ждал Юстас. Сама Магда стояла в мрачном коридоре, из которого шло лишь три двери – одна на выход и две в зал заседаний. Причём, каждая из дверей в зал заседаний вела либо в сторону Дознания, либо в сторону Служения. Это было как бы перемычкой между двумя мирами, мол, мир светский и мир духовный собрались здесь, чтобы осудить преступление.

Но ей и, правда, было смешно. Она понимала, что Город живёт не только за счёт пожертвований. В основном – это торговля. Через вторые-пятые-десятые руки. В том числе и ресурсами, которые добываются на Острове. И ещё ресурсами, предметами и услугами по всему миру. Правда, там столько подставных лиц, что выловить все нити могут лишь единицы.

От того Юстаса надо судить очень осторожно. Тут дело не в недоверии, тут просто нужна убийственная точность вопросов и цифр. Любое слово, движение, знак – всё пропало и объясняй сам себе, Город, откуда у тебя расхождение в тысячах и тысячах…

– Я так проголодалась! – пожаловалась Магда. – Наверное, съела бы кого угодно.

– На обед сегодня подают картофельный суп, а ещё рис и рыбу. И, кажется, ещё брусничный пирог, – спокойно ответил Филиппо. – Теперь, когда ты почти официально назначена Всадником, я думаю, тебе отложат всё самое вкусное.

Магда покраснела.

– Приказа ещё нет, – напомнила она. – Сам Верховный лишь вечером был официально назначен.

Да, Город накануне перевернуло. Во-первых, жители его узнали, что Всадник Рогир умер от переизбытка алкоголя. Во-вторых, да здравствует Новый Верховный! Улицы взорвало от шёпотов. Пришлось даже караулы дополнительные выставлять во избежание каких-либо волнений. Но волнений не было. Бартоломью многие жители знали, он не боялся появляться на улицах, сам выходил на все происшествия и был персоной известной. А Рогир он… ну, он был. Заграничные дела сделали его далёким от Города, от его жителей. По улицам, конечно, поползли слухи о том, что всё это не просто так, и что это отравление, и вообще – всё подстроено. Но слухи эти гасли быстрее, чем успевали разойтись до чего-то значимого. Улицы взорвало, протрясло, и все с нетерпением ждали что будет дальше.

– Назначат и тебя, – Филиппо не сомневался. Верные люди всегда нужны. Особенно, если они не задают вопросов.

– Думаю, что на место Рогира назначат тебя, – поделилась Магда. – Или на место самого Бартоломью. Ты заслуживаешь этого больше.

Филиппо перекосило. Он сам понимал, что этот риск висит над ним уже давно. Но надеялся его избежать. Будь свободно только одно место, оно понятно – Магда займёт его, но теперь свободно было два места. И кто-то всяко должен был пойти на повышение.

Филиппо не хотел такой сомнительной чести. Но он понимал, что, вероятнее всего, отболтаться не получится. Но можно же было хотя бы не упоминать об этом?!

– Поспеши на обед, – Филиппо совладал с собой. – Пока всё горячее.

– Не пойдёшь со мной? – удивилась Магда. Она остро ощущала одиночество. Бартоломью был занят, Филиппо, похоже, не хотел идти с нею. А с другими Магда не особенно была дружна. К тому же сейчас она опасалась зависти к своему маячившему на горизонте повышению.

– Меня Бартоломью просил задержаться, – солгал Филиппо. Конечно, это было не так, но кого волнует правда? Общества Магды Филиппо и правда сейчас не желал. Не понравилась ему та лёгкость, с какой Магда обрекла и тут же забыла Борко. И как он раньше не замечал в ней этого?

Нет, он не надеялся на её сострадание или понимание. Во-первых, глупо этого было ждать от молодости и преданности, замешанной на крепкой влюблённости. Во-вторых, Магда относительно легко жила – ей не приходилось добиваться положения, легко далась учёба, потому что она обитала под покровительством Бартоломью. Нет, не стоило ждать понимания, но всё же какого-то человеколюбия? Сострадательности? Досады?

На что-то Филиппо хотел надеяться, что-то хотел найти в ней, но – увы… и это отсутствие подкосило в нём какую-то частичку тепла и расположения по отношению к ней. Нет, он не собирался этого демонстрировать и обещал себе вопреки всему быть полезным для неё, но что-то всё-таки изменилось.

Магда уже спешила на обед, весьма довольная продуктивностью этого дня. Откровенно говоря, она сама поражалась тому, как в таких тяжёлых обстоятельствах мог сложиться столь лёгкий день. Она даже предположить не могла, что всё это расположение идёт, скорее, от её внутреннего состояния. А каким оно было? Оно было воздушным.

Да, она недосыпала, не помнила когда уже ела с аппетитом и не торопясь, но всё же – была счастлива! А как иначе? Бартоломью получил долгожданное и заслуженное повышение и она тоже! Да, это всё ещё следовало подтвердить и тому подобное, но неофициально её уже считали Всадником. И она приближалась снова к тому, кто был ей так дорог. Её печалило то, что Бартоломью не заговаривал с нею о той единственной, и волшебной для неё ночи. Но сегодня ей показалось, что он улыбнулся ей тепло и вроде бы как тогда – и сердце затрепетало – может быть, он тоже её полюбит однажды, если она докажет ему свою преданность?

Какой там Борко, какой там Юстас? Магда не считалась с теми, кого Бартоломью, и она, конечно, следом, нарекли преступниками. Это было неважно, это был всего лишь отработанный материал, из которого можно было извлечь лишь одну пользу – последнюю – показать свою непоколебимость, показать её Бартоломью.

Пока Магда разрешала дело с Борко и счастливо обедала, наслаждаясь тем, что её, как почти назначенную Всадницу, уже ценят иначе – что выразилось в размере порции и в её горячем виде, у самого Бартоломью были другие заботы.

Закрыв наспех дело Юстаса – тут не требовалось проявлять глубокой смекалки, Бартоломью провёл его по обычному хищению и добился для него смешного срока – три года на Острове, да и то, в счетоводах! Да и искать долго не пришлось – у любого казначея есть свои крючки, за который зацепишь и пошла-пошла развязка.

Бартоломью не нуждался более в услугах Юстаса. Причина была не в Юстасе. Просто надо было с кого-то начать, чтобы показать свою преданность Святому Городу и рьяное, несокрушимое служение.

Вот он и начал!

Но дело нужно было закрыть, хватит наживаться на нём, перейти к настоящим деяниям, по-настоящему защитить Город от разъедающей его внутренней слабости. А для этого нужно было укрепиться в связях с потенциальными врагами.

Выбить захоронение для служителей Культа Чёрного Креста за пределами Города оказалось легко – Володыка и сам не желал захоронения нечестивцев на святой земле.

– Их похоронят в предместье, – не моргнув глазом сказал Бартоломью, – в тайном месте.

– Ни одна душа не должна этого знать, – покачал головой Володыка.

Ему не нравилось то, что люди ушли и он не имеет права за них помолиться. Нельзя молиться за нераскаявшихся врагов, шедших всегда против Пресветлого. Только Пресветлый может простить или покарать такого грешника. Но Володыка всё-таки про себя прочёл мольбу о загубленных душах – враги или нет, но они погибли, и больше не могли нести опасности, а Пресветлому предстояло теперь решить на высшем своём суде их дальнейшую участь в вечном мире.

В земном же оставалось их только похоронить и надо было отдать должное Бартоломью за то, что он легко взвалил на себя эту обязанность!

А между тем, вывести тела за пределы Города оказалось задачей непростой. Бартоломью скрывал, конечно, кого и куда переправляет, но тени видят всё. Кто-то что-то увидел, заподозрил, поделился…

Бартоломью решил разобраться с этим позже. Благо, Гасион сегодня был само дружелюбие. Явился первым, пришёл скрытно, не стал наряжаться даже в форменные одежды культистов, и людей своих привёл одетых под горожан (у Бартоломью резануло под сердцем от дурного предчувствия того, что это умение культистов маскироваться ещё выйдет боком всему Городу), и сам был в кои-то веки не цинично-вежлив, а просто вежлив.

– Какая глупая гибель, – сказал Гасион, глядя на своих мертвецов. – Так не должно быть.

– Разбираемся, – отозвался Бартоломью.

Гасион не стал ничего говорить, дал знак своим людям и крепкие молчаливые служители его поганого культа перетащили мертвецов на телегу, накрыли рогожей. Действовали аккуратно, ровно, быстро.

Привычные!

Телегу оттащили прочь.

– Я скажу, что вы могильщики, – объяснил Бартоломью, – и что вы похороните их как положено. Хотя и без отпущения.

– По нашим традициям похороним, – пообещал Гасион.

Бартоломью выдержал и даже не вздрогнул, хотя знал он как не ценят мертвецов Чёрные Кресты, как часто обращают они покойных в часть своих жутких ритуалов, включающих в себя и отрезание у мёртвых какого-нибудь мелкого куска плоти – на удачу!

Хотя, может, это и в прошлом? Про Святой Город тоже многие говорят, мол, у вас костры горят, а в кострах несогласные. Но это когда было-то? Последний костёр разжигали ещё до рождения Бартоломью. А следующие костры, если понадобится, он зажжёт чуть позже.

Идея-то неплохая.

– Я высоко ценю нашу дружбу, – продолжил Гасион, – у нас есть пословица: номре старвис а номре лучингре.

– Я не знаю вашего языка, – напомнил Бартоломью. Ему очень не нравились разговоры о дружбе, шедшие от Гасиона. Такие разговоры, как правило, не сулили ничего хорошего. Судя же по заискивающему тону и зловещей обстановке, Принцу Чёрного Креста было что-то очень нужно. ИБартоломью смутно чувствовал, что нужное может дать или обеспечить только он.

– Имя друга – имя Луны, – охотно объяснил Гасион. – Друзья обычно помогают там, где больше никто помочь не может.

– Мне пока не нужно никакой помощи, – Бартоломью всё больше убеждался в правильности своих выводов. Да, ему не нужно ничего, но речь и не о нём. Что же понадобилось Гасиону?

Чем это грозит и что можно выиграть, если вообще можно?

– Тебе не нужно, но помощь мне нужна, – Гасион не изменил ни тона, остался таким же мягким и нарочито доброжелательным, ни взгляда. Но Бартоломью довольно хорошо его знал и уловил едва ощутимое напряжение, кажется, Гасиону и впрямь позарез нужна помощь Бартоломью. Интересно!

– Какая же помощь?

Гасион не стал медлить.

– В ваших хранилищах, под вашим Городом есть то, что мне нужно. И за это я не пожалею никаких обязательств, любую помощь в ответ. Любую! Без вопросов и без сомнений.

Бартоломью усмехнулся. Гасион выдал волнение – это что-то новенькое! Нервы подводят? Или что-то иное? Боится? Взбешён?

– Что же это такое? – Бартоломью был нарочно небрежен в своём вопросе. Его-то ничего не тревожило, ему-то самому ничего не было нужно. Так зачем беспокоиться? – Если что-то опасное или крупное, то даже не начинай, рассоримся.

– Не крупное, не опасное, – успокоил Гасион, совладав с собою, – это всего лишь небольшая чаша, мой старвис.

Бартоломью в очередной раз пропустил «друга» мимо ушей. Сейчас это вообще не могло его задеть или заинтересовать, зато вот слова о чаше были куда более любопытны…

Крепко и воодушевлённо отобедав, Магда решила прогуляться. У неё были дела, требовавшие её внимания, но желудок требовал хоть какой-то передышки или прогулки, чтоб утрясти редкую сытость, и она решила, что заслужила прогулки по саду.

Солнце прогрело землю без всякой пощады. Ещё недавно оно не доставало даже до стен, заставляя обитателей Города топить печи, а теперь, легко, по-хозяйски, касалось всех стволов и земли. Зелень зацвела тут быстро, она всегда начинала подрагивать хотя бы первой зеленью ко Дню Святого Пламени, но в этом году тепло пришло быстрее и неприхотливые городские деревья, затрепетав от распиравшей их силы, пошли в зелень.

Цветов ещё не было. Магда, впрочем, знала, что их ещё долго не будет. Для чего им цвести? Для сыроватых ещё ночей?

Да и не любила Магда цветов, не трогали они её души, не задевали, не давали никакой нежности и восторга.

– Магда! – окликнул её настоятель Габриэль. Надо же, увидел, узнал. Впрочем, его беда. Магда сначала откладывала этот вопрос у себя в уме, а теперь, под воодушевлением от сытного обеда и приятного чувства собственной значимости, решила, что это знак. И вообще – она, без пяти минут Всадница, имеет право знать что происходит у неё под носом! – А я не знал, ты это или нет? Не помешаю?

– Ты очень вовремя, Габриэль, – Магда нашла самый жёсткий тон, на какой только была способна, и даже выражение лица сделала строгим. – Я уже думала посылать за тобой.

– За мной? – удивился Габриэль, но серьёзности её намерений не оценил. – Я тебя искал, хотел узнать как там дела? Нужна ли помощь?

– Помощь? – усмехнулась Магда. Она не скрывала своего высокомерного знания. – Тут бы не вредили под носом, уже благо.

– А кто вредит? – не понял Габриэль. – Ты про Юстаса и Борко? Да, странные вышли дела. То есть, я хочу сказать, что странные в том плане, что их никто не подозревал, верно? Нет, у Юстаса, как у казначея…

– Я не о них, – мрачно перебила Магда. Она считала себя имеющей право на подобное обращение с настоятелем, который, откровенно говоря, не сделал ей ничего плохого. Да и обвинений у неё не было. Что такое показания Альвина? Он кто? Стражник. Что он видел, даже если эти самые показания учитывать? Только то, что Габриэль покинул Город!

Но Магда чувствовала себя всевластной в эту минуту и это чувство пьянило её.

– О ком? – Габриэль почуял неладное и даже отступил от неё. Она казалась колючей и страшной. Мгновение назад ему виделось, что она прежняя, и он искренне обрадовался встрече с нею, а теперь? Что произошло за мгновение? – Обо мне?

– Мне известно, что ты покидаешь Город тайными путями, – сообщила Магда. Она приблизилась ровно на тот шаг, на который отступил Габриэль. – Мне известно это. Куда ты ходишь? Как дознаватель я имею право знать и требую ответить мне сейчас же, пока я не решила вызнать это под пытками! Что у тебя за тайна, настоятель? Любовница? Тайные дети? Или враги Города, с которыми ты встречаешься для обсуждения планов?

Даже если бы она дала ему пощёчину со всего размаха, эффект был бы менее страшным. Габриэль взглянул на неё со странной смесью отвращения и недоверия. Магду это с толку не сбило, но слегка смутило, она вспомнила, что доказательств у неё и вправду нет, а лично ей не удавалось подумать о Габриэле плохо. И всё же она его обвинила?

«Не обвинила, а спросила! Я имею право знать», – в своих мыслях она нашла себе оправдание почти мгновенно. Вслух, конечно, ничего не сказала, стояла мрачная, уверенная в своей правоте.

– Во-первых, если законы Города не изменились, подвергнуть меня пытке можно только при согласии Володыки или при имеющихся доказательствах с разрешения Верховного. Во-вторых, подозревать меня в союзе с врагами Города?

– Куда ты ходишь? – Магда выдержала его слова, выдержала обвинение и даже собственный укол совести выдержала. В самом деле, не стоило ей так наседать, не зная толком ничего стоящего.

– Я хожу повидаться с Красными Плащами, – сказал Габриэль спокойно. – С разрешения Володыки. Можете спросить у него, дознаватель, и он подтвердит истинность моих слов.

Что было хуже? «можете спросить», обращённое к ней, а ведь вроде были друзьями, но сколько презрения в голосе! Или Красные Плащи? Плащи, не признававшие молитв, соборов, символов, считающие, что Пресветлый – это одно милосердие и он слышит всех, вне зависимости от строгости и правильности произнесённых слов? Плащи, отвергшие дисциплину Города, в большинстве своём скитальцы?

Плащи?!

– Пресветлый…– Магда не скрывала своего удивления. – Ты ходишь к ним? Зачем?

На этот раз в её голосе было презрение. Плащей Бартоломью считал убогими, ни на что неспособными, лишёнными амбициями и вообще непонятными. Магда, как и полагается, переняла его точку зрения, хотя представителей Красных Плащей видела издалека пару раз в жизни.

– Моя сестра из них, – ответил Габриэль. Он лгал и не лгал. Сейчас для Магды он представлял дело так, словно семейные узы и только они звали его на встречи к Красным Плащам. И поручения Володыки тут вроде бы не существовали. А уж его собственные амбиции и вовсе были лишь тенью, кругами на воде!

Он уже жалел, что сказал о знании Володыки насчёт своих отлучек. Приплетут же, негодяи!

– У тебя есть сестра? В Плащах? – Магда совсем растерялась. Она ждала чего угодно, чего-то более страшного и странного, но не такого…ничтожного. Да, она считала этот ответ ничтожным и неловким. И ей было даже самой смутно и нелепо от самой себя, ведь такой замечательный ход она потратила на то, чтобы узнать о какой-то там сестре в Красных Плащах, которых, кажется, никто отродясь не уважал!

– Это уже допрос? – Габриэль взял себя в руки. Он всё время забывал о разнице между настоятелями и дознавателями, а ведь Володыка учил его всегда помнить об этом.

– Они не щадят души, но они такие какие есть. Мы должны заботиться о них, чтобы они могли защищать Город, – так учил Володыка. – Они сильны в этом, но мы сильны в другом.

– Мы лучше их? – не понимал Габриэль, – разве это не гордыня?

– Не гордыня, поскольку мы лучше них в одном, – поправлял Володыка, – они просто слабее, и мы должны терпеливо сносить это. Пресветлый тоже многое сносил на земле, пока был смертным.

Это объяснение устраивало Габриэля. Сейчас он вспомнил о нём и простил от всего милосердия своей души Магду – она не от зла, она просто такая, как все дознаватели. Делает то, что может, хочет, чтобы Город был лучше и безопаснее и ей не понять, просто не дано понять, что Красные Плащи не так плохи. Их надо просто понять, в них надо поверить. И с ними можно работать.

Володыка это понял. Но решение такого рода должно было быть согласовано, по меньшей мере, с Верховным, а какие тут могут быть переговоры? Верховный, Пресветлый его осуди, был беспощаден и никогда не позволил бы никому со стороны влезть в Город. И не докажешь же ему, что Красным Плащам это не нужно, что беспокоит их одна утраченная дружба и общность.

Нет, ему они были врагами! Бартоломью, быть может и другой, но Габриэль не стал говорить о союзничестве. Мало ли! Пока ничего непонятно и лучше представить дело так, словно дело в родственных связях, а Володыка… Володыка знает.

– Не допрос, – заверила Магда, – пока не допрос.

– У меня действительно есть сестра в Красных Плащах. Володыка это знает. Большего я вам, Магда, не скажу. Либо обвиняйте меня, либо идите к Володыке.

Магда никуда не пошла, растерялась. Габриэль был прав – допрашивать настоятели без резкого обвинения было невозможно. Ровно также невозможно было исповедовать Всадника без согласия Верховного или предсмертного состояния Всадника, когда его ждёт только Пресветлый и суд Его.

Магда никуда не пошла, вместо этого она покачала головой, отвергая сами предложения и пообещала:

– Один только повод… только повод!

– Пресветлый любит вас, дознаватель, – Габриэль не остался в долгу. Он не считал себя виноватым, более того, он полагал себя добродетельным, ведь он поставил дознавателя на место, напомнил, что вообще-то в этом мире есть вещи поважнее, например, Володыка или Пресветлый, и не везде их, законников, ждёт тёплый и трусливый приём.

Он шёл по аллее, совершенно не чувствуя тепла и свежести зелени. Магда осталась стоять позади и Габриэль, торжествовавший первые пять шагов, уже жалел о своей резкости. В конце концов, что стоило ему ответить по-человечески? Зачем надо было обижать неплохую, в общем-то, дознавательницу и настраивать против себя? А она ещё и Бартоломью, наверняка, пожалуется…

Магда следила за исчезающей фигурой Габриэля. Множество противоречивых желаний одолевали её – не то извиниться, не то догнать и накричать, а не то просто пожаловаться Верховному Бартоломью на то, что у настоятеля есть какие-то тайны и дела с Красными Плащами. Жаль только, что Бартоломью едва ли воспримет этих Плащей как что-то поистине важное, это же не Чёрные Кресты и даже не Серые. Это всего лишь Плащи и скитальцы.

Какая же погань!

Триумфального воодушевления после обеда совсем не осталось, всё исчезло, испарилось, словно и не было ничего. Спотыкаясь, Магда побрела обратно, в тепло и защиту родных дознавательских стен, не пытаясь даже в мыслях оправдать Габриэля за его резкость и надменность.

Нет, на него следовало пожаловаться! Не в то они живут время, чтобы вылазки настоятеля оставлять без внимания, пусть и вылазки эти всего лишь к Красным Плащам.

Глава 22. Вороний Грааль

Пока Магда устраивала разборки с Габриэлем, которые ни к чему толком пока не привели, Верховный Бартоломью ужасался хранилищу Города Святого Престола. Это был чистый ужас, пришедший к нему с осознанием масштабов бедствия.

Прежде, когда было нужно получить услугу от Чёрного Креста, он управлялся в первой комнате подземного царства Святого Города, где кое-как были свалены друг на друга свитки, книги, артефакты, ткани и Пресветлый знает что ещё. Но теперь перед ним стояла совершенно другая задача и где отыскать нужную вещь Бартоломью не представлял, зато смутно догадывался, что придётся посетить и других комнаты подземелий, а там обстановка ещё хуже, кое-какие свитки уже сгнили или поедены насекомыми да мышами, да ещё и темнота…

Бартоломью пока не решил что он сделает с чашей, известной как Вороний Грааль, если найдёт её. О том, что её ещё предстояло найти, он старался не думать. Но его зацепила мысль о том, что Гасион, а следовательно и Чёрный Крест крепко нуждается в этом артефакте. Он для них имеет определённое значение, а это означает только одно – их этим можно крепко держать. Или, если артефакт действительно ценный, оставить себе и использовать на благо Святого Престола.

У Бартоломью пока не было чёткого решения на этот счёт. Он даже не представлял что, собственно, ищет. Гасион, рассказывая ему об артефакте, увиливал и говорил весьма расплывчато. По его рассказу выходило, что это аналог Святого Грааля. Только в Святой собрали пролитую кровь Пресветлого и та вошла в него, не оставив ни следа, ни развода – одним словом – святость. Другое дело – Вороний Грааль.

– Рукотворный, и совсем не чудо природы, – признался Гасион, он говорил почти равнодушно, но Бартоломью уже хорошо знал этого человека и видел насколько ему важно владеть этой вещью. – И кровь, вошедшая в него, его изрядно зачернила…

– Чья кровь? – спросил Бартоломью. Пресветлый отдал свою кровь лишь раз и лишь в одну чашу.

– Красная, старвис, – Гасион в очередной раз уклонился от прямого ответа.

– Я не смогу помочь, если не буду знать деталей, – Бартоломью знал, что действовать с этим человеком нужно осторожно, но всё же действовать придётся. Мало ли чаш в подземном хранилище? А про Вороний Грааль, если такая дрянь вовсе существует, Бартоломью никогда не слышал.

– На чаше, что нам нужна, две ручки, и на одной из них выбит ворон. Сама чаша небольшого размера, – Гасион изобразил примерный размер. Чаша как чаша! – На ней нет никаких камней, сама она из серебра. Потемневшего серебра.

На этом информация кончилась. Бартоломью, конечно, вдоволь ещё поиздевался над точностью запроса, но Гасион стерпел и это опять подтвердило: чем бы ни была эта чаша, Чёрному Кресту она очень нужна.

И это открывало интересные мысли. Которые, правда, улетучились сразу, когда Бартоломью ступил в подземные хранилища, да и не только улетучились, а сменились откровенным ужасом: где, скажите на милость, тут что-то найти?

Хламились подземелья всегда. Всё, что было принесено в дар и отнято у врагов Святого Престола, делилось на скорую руку: то, что нужно или имело мгновенную ценность, в использование, а остальное – в подземелье, и когда-нибудь дойдут у кого-нибудь руки, чтобы всё разобрать. Во время гонений на еретиков отбирались книги и свитки – всё переходило в подземелья. Во время охоты на ведьм отнимали и нехитрый инвентарь – травы, флакончики, свёртки – и всё туда же. Завалилась одна комната? Ничего, есть другая, третья, четвёртая…вообще, подземелье образовывало достаточно хитрую сеть под Святым Городом, тут можно было и укрыться от врагов, если бы те пожелали когда-нибудь вломиться в Город.

Но Город жил тишиной, подземелья хламились, их потенциал, ровно как и потенциал захваченных предметов, был низвержен. Разумеется, всегда находились те, кто пытался что-то систематизировать и привести в приличный вид. Одной такой попытке и сам Бартоломью когда-то был свидетелем: прежний Верховный, да будет мир ему покоем, взял Бартоломью, ещё молодого и полного наивных представлений о Дознании, в подземные комнаты.

– Пора навести порядок! Что это такое? Хламимся, хламимся… позор! Даже сами не знаем что у нас есть.

Попытка началась героически. Верховный вломился в первую комнату, обвёл взглядом кучи свёртков, сваленных прямо на пол, образующих холмы и горы, между которыми можно было пройти только боком, и пришёл к неутешительному выводу:

– Тут только палить.

Энтузиазм его поутих, хотя первое время Верховный ещё посылал в подземные комнаты провинившихся дознавателей, чтобы те составляли списки того, что найдут, вносили найденное в заведённую кем-то из таких же, давно почивших энтузиастов, Книгу.

Не сказать что это было большим сдвигом, но Бартоломью дал себе обещание в те дни, что когда-нибудь он доберётся до этих залежей и хотя бы осмотрит полностью все комнаты. Может и впрямь там есть чего ценное?! А пока он утаскивал оттуда кое-что, что было нужно ему и являлось тайным и даже запретным знанием или было нужно его внезапным союзникам – Культу Чёрного Креста.

Сейчас же, оглядывая горы и горы всего, что трудно было даже опознать с первого взгляда, Бартоломью мрачнел. Хотелось помощи, это без сомнения, но посвятить кого-то лишнего в тайну, которая и самому Бартоломью ещё не открыта?

– А не бросить ли всё это? – мелькнула спасительная мысль, но Бартоломью отбросил её почти сразу. Это всё слабость. Непростительная слабость!

Но с чего начать?

Бартоломью чувствовал запах пыли и гниения. Что тут могло гнить? Пресветлый его знает! Но если тут гниёт какое-нибудь тело, то и тогда он этому не удивится. Но чего стоять?

Он снял плащ Верховного – не стоит его пачкать в этом засилье пыли и грязи! – закатал рукава. Работа предстояла отвратительная и долгая. Но нужно было убить последнюю надежду и Бартоломью начал с открытия книги, содержащей в себе крайне небрежный, неаккуратный, но всё-таки список, составленный всеми провинившимися или теми, кто искренне желал разобрать все местные завалы. Книга тоже грозила рассохнуться и распасться от старости в его руках и пришлось действовать осторожно.

В книге оказалось несколько закладок. Как понял Бартоломью, чья-то добрая душа решила разобрать записи по темам. Правда, попытка именно этой души не увенчалась успехом – кто-то из составлявших списки был отзывчив и соблюдал тематику, а кто-то скидывал написанное как придётся.

Попался Бартоломью и собственный листок. Он узнал свою руку сразу. На фоне расплывшихся чернил соседних записей, небрежных и кое-как сделанных, его список был почти образцовым: скрупулезно пронумеровав книги, он записал автора, название и короткое содержание.

Бартоломью задумчиво глядел на лист. Могло ли где-то в этих книгах быть что-то о Вороньем Граале? Например, в «Артефакты чёрного мира»? Он же, записывая, указал только то, что это сборник и краткое описание артефактов, используемых в чёрной магии. Относилась ли чаша к ней?

Бартоломью всё больше убеждался в том, что поиск будет невозможен. Нужно вручную пролистать все свитки и все книги, перебрать все предметы в каждой комнате и надеяться на то, что удастся что-то найти. У него что, есть на это время? Или у него нет иной работы?

Впрочем, до конца дней своих, если будет работать каждый день по полчаса или часу, он, наверное, справится…

И всё-таки это не решение вопроса, тут даже не надо Пресветлого спрашивать.

– Верховный? – голос Магды был неожиданным, Бартоломью увлёкся печальным созерцанием растрёпанной и далеко не полным содержанием книги, что даже пропустил момент, когда она сошла в подземелье.

И чего её привело?

– Я здесь, Магда, – отозвался Бартоломью, и она поспешила на его зов, как это всегда и бывало. – Что случилось? Кто умер на этот раз?

– Никто, – Магда смутилась. Даже в полумраке тусклого фонаря было видно её смущение. – Просто я… я вас отвлекла?

– Отвлекла от размышлений о бренной участи, – признался Бартоломью, – потому что это, прямо скажу, наказание.

– Что вы ищете? Я могу помочь? – она вызвалась сразу же, но Магда и не могла иначе. Только не с ним.

Бартоломью взглянул на неё оценивающе. Она была в его власти. Полностью в его. Но что важнее – она из его власти не собиралась вырываться. Пожалуй, вдвоём всё-таки не так печально.

– Можешь, – он кивнул. – Я ищу информацию и артефакт. Пока у меня только слабое представление о том, как он выглядит и полное отсутствие представления о том, что это. Поэтому, собственно, я не ищу, а просто стою и отрицаю происходящее.

Магда даже подобралась и окинула взглядом плохо знакомые ей подземелья. Одна она здесь не бывала и очень боялась запутанных комнат, ей становилось дурно от запаха пыли и от темноты, и казалось, что неизменно тут кто-то может быть, потому-то она всегда и предпочитала покинуть это место поскорее! Но сейчас с ней был Бартоломью, а это значило, что ничего страшного не случится и ей надо овладеть собою, чтобы не показаться ему слабой.

– Что же мы ищем? – деловито спросила Магда, стараясь унять дрожь в голосе.

Бартоломью тихо усмехнулся.

– То, что мы ищем, большой секрет. Для всех. Вообще для всех, в том числе и для Володыки.

Она напряглась, но всё же была понимающей:

– Я никому не скажу.

Бартоломью и не сомневался! Магда не скажет, побоится предать его доверие. Но эффект требовалось закрепить.

– Я надеюсь, Магда, потому что человека надёжнее тебя у меня нет.

Закрепление удалось. Магда смутилась ещё больше, улыбка против воли коснулась её губ. Бартоломью не показал, что заметил её смущение и очень довольный вид, который был заметен даже в полумраке – в конце концов, она не была виновата в том, что так привязана к нему. Это его долгие и длинные пути, его сети. И он тоже к ней привязан!

Иначе, конечно, чем она, но привязан же!

– Так что же мы ищем? – она уже не так боялась пыли и захламления. Слова Бартоломью сделали её сильнее. Да, но короткий миг, но главное было начать работу.

– Чашу…– Бартоломью коротко описал ей чашу, дал и название. – Мне нужна информация о том, что это и сама она.

Магда поразмышляла, оглядывая комнату.

– Я в ужасе, – призналась она. – Я не знаю с чего начать.

– Я тоже не знаю, поэтому стою и трачу время. Но нужно, Магда. Это важно.

Магда может и хотела бы задать уточняющие вопросы о том, что это вообще такое, откуда Бартоломью знает про чашу и для чего она служит по его мнению, а ещё – почему у неё такое странное название, но не посмела. Отучилась задавать глупые вопросы.

Это Бартоломью тоже оценил.

Магда начала первой. Осторожно опустилась на колени и принялась рыться в нескончаемой куче бумаг и предметов, сваленных как придётся. Она внимательно брала каждый свиток, быстро проглядывала его содержимое и откладывала в сторону. Там, где было написано на непонятном ей языке, откладывала в другую кучу. А где размокли чернила или были изъедены временем и жучками – в третью кучу.

– Я разговаривала сегодня с настоятелем Габриэлем, – сказала Магда, когда простое шуршание бумаг стало невыносимым. – Мне сообщили о том, что он покидает Город тайными тропами…

Бартоломью насторожился. Это сообщение ему не нравилось. Не нравилось и то, что Магда довольно часто говорила о Габриэле.

– Что удалось выяснить? – спросил он, откладывая в сторону какой-то труд о морских дорогах.

– Он ходит к Красным Плащам. У него там сестра. Володыка знает.

Бартоломью поперхнулся пылью и услышанным.

– Что-что? – не поверил он.

Магда рассказала ему о разговоре с Габриэлем, упустив то, что испытала сама определённую неловкость при беседе подобного рода.

– Он сказал, что если у нас есть обвинения, мы должны предоставить их открыто или требовать у Володыки право вести допрос, – закончила Магда. – Я, конечно, понимаю, что Красные Плащи – это так, бред, отшельники и безумцы, но настоятель Святого Города ходит к ним с согласия Володыки!

Голос Магды выдал всё возмущение. Она ожидала что Бартоломью скажет что это всё ерунда, ну какая может быть опасность от жалких Красных Плащей? Но он промолчал на этот счёт. Ему категорически не нравилось родство настоятеля с представителем этого отребья. Ему категорически не нравилось и то, что Габриэль покидал Город, а узнал это Бартоломью лишь сейчас. Но ещё больше ему не нравилось другое. Во-первых, слишком дерзкое поведение настоятеля. Не так он себя должен был вести в присутствии Дознания. Тем более, если признавался в родстве с Красными Плащами! Во-вторых, то, что Володыка знал про отлучки…

А значит – и про родство.

– Не молчите, – попросила Магда. Она отложила свою работу, ждала реакции – слабая и беззащитная, зависимая от него. – Я была неправа?

– Права, – сказал Бартоломью, и она выдохнула с облегчением. – Мне не нравится всё это. Очень не нравится.

– Мне тоже! – с воодушевлением согласилась Магда, – всё это так странно. Получается, Володыка знает…

Она покладисто умолкла, видя, что Бартоломью не поддерживает разговор. Он же думал о другом.Формально, можно покинуть Город. Да и общение с Красными Плащами не подвести под какое-то нарушение. Они не враги, они просто отступники, причём тихие, неагрессивные и даже бывают приглашены на некоторые мероприятия Города.

Хотя всё это и некрасиво для настоятеля. Нет, надо перетрясти всё про Габриэля.

– Я рад, что ты учишься распоряжаться информацией, – сказал Бартоломью, отшвыривая безо всякого сожаления тонкую книжку, больше похожую на чей-то дневник. Довольно интересная работа, к дневнику подошли со старанием, кто-то тщательно выделывал для него кожу, потом по выделенной выжигал даты. Но ничего интересного не нашлось в содержимом – всего-то лекарственные зелья, вариации обезболивающих и успокаивающих, много информации о том, как помочь роженицам облегчить боль, видимо, хозяйка этого дневника была местной знахаркой или колдуньей. Скорее всего, её обвинили в колдовстве и об её участи можно лишь догадаться. Бартоломью видел год на обложке дневника – лихое было время, честь и хвала женщине, что даже в такой год пыталась помочь людям. Впрочем, у Бартоломью перед незнакомкой вины нет – он не знает действенности этих зелий и правильности её методов, он не знает скольких она спасла и имела ли на это право, и скольких погубила.

– Спасибо, – сказала Магда. – У вас тоже ничего?

– Ничего, кроме раздражения, – признался Бартоломью. – Это великие ресурсы, огромный потенциал для исследования, который копился…

Он махнул рукой. Лучше не напоминать. Вообще, довольно странно – это всегда его поражало, как при такой бюрократизации самых мелких процессов, когда даже заявление на выход за пределы Города должно было быть написано в определённые дни и отдано на рассмотрение не позже, чем за три дня до запланированного выхода и утверждено ещё, и внесено в реестры… словом, как при такой кропотливости и незыблемости бумажных дел такая огромная дыра в виде хранилища, никому ненужного и непонятного чем полного, смогла образоваться?

Это ведь было не за год и не за десять лет. Это были поколения. Может быть, с самого основания Города Святого Престола!

– Я буду искать, – сказала Магда безо всякой уверенности. – Я не устала, Верховный.

– А другой работы у тебя нет? – поинтересовался Бартоломью, поднимаясь. – Хватит. Может быть ещё вернёмся, но пока нужно искать иначе.

Ему пришло в голову порыться в основной библиотеке. Да, это следовало сделать сначала и такая мысль уже навещала его, но у этой мысли был нюанс – все запросы, сделанные в библиотеке, записывались. Но, с другой стороны, это лучше чем ничего. И потом – кто поднимет их?

Нет, могут поднять. Тот же Володыка. Но к Володыке у Бартоломью тоже есть вопросы, поэтому, наверное, стоит поступиться осторожностью и попробовать хотя бы что-то отыскать. Может быть тогда и больше представления о том, что и как здесь искать.

– Чем помочь? – Магда поднялась следом за ним с потрясающей готовностью.

Помочь? Чем она могла помочь ему сейчас? Только своей расположенностью к нему.

Бартоломью подошёл к ней, не замечая того, что сам наступил в полумраке на несколько свитков. Они были забракованы им самим за ненадобностью и содержали сведения малозначительные – о травах, о фазах луны, а то и вовсе чью-то переписку, похоже, Город в своё время конфисковал у своих врагов всё, что только мог, не разбираясь.

Бартоломью коснулся её щеки. Магда вздрогнула, но не отстранилась. В глазах её мелькнула искорка счастья – такая яркая, что её можно было разглядеть даже в таком гнетущем полумраке старья и захламления.

– Ты, правда, хочешь мне помочь? – он забавлялся её реакцией. Она очень хотела слушать именно его слова, но выходило плохо, мысли Магды шли за его прикосновением.

– Конечно! – выдохнула она, поражаясь такому вопросу.

– Я веду тайное дело и пока не знаю, куда оно приведёт, – Бартоломью убрал руку. Теперь он стоял и просто смотрел на неё, пригвождая к месту одним взглядом. Магда боялась даже шевельнуться. – Может быть, к чему-то опасному.

Идея уже оформилась в его мыслях. Магда может пригодиться там, где его участие будет лишь подозрением и тратой времени.

– Ну и что…– Магда всё ещё не понимала, но заранее была согласна на что угодно. Это же Бартоломью! Человек, давший ей смысл, работу, существование! Тот, кого она полюбила не то от переизбытка благодарности, не от отчаяния, что владело ею до встречи с ним.

Не то просто от шутки Пресветлого.

Действительно – ну и что? Что с того, что опасно? Ничего не делать ещё опаснее – Магда всё понимает, даже сейчас, когда стоит и едва-едва пытается соображать!

Что ж, он и правда не ошибся в своём выборе много лет назад. Строптивица, не нашедшая себе места в приюте, отказавшаяся от своего имени, она была бесконечно предана ему за возможность чего-то добиться. Да и не лгал ей Бартоломью, не превращал в чудовище. И какой карьерный взлёт! Ещё немного и быть ей Всадницей, а это уже весьма и весьма значительно!

Об этом и думал Бартоломью, когда вошёл в библиотеку. Тут была только пара служителей, испуганно притихших при его появлении.

– Вон, – коротко велел Верховный и служителей как ветром сдуло. Ничего, им полезно вспомнить, что даже в Святом Городе первая власть – власть ощутимая – у Дознания, а то разошлись, надо же! Взять того же Габриэля, к которому у Бартоломью ещё много вопросов…

– Верховный, чем могу помочь? – а вот и бюрократическая надобность в лице самого серого человека Города! И ведь непременно придётся вписать интересующую тему в реестр! Хотя, опять же, тот кто заинтересуется, едва ли выдаст своё любопытство.

– Дорогой друг, – Бартоломью стал вежлив и обаятелен. Он умел это, когда ему было нужно, хотя и не мог вспомнить даже имени местного хранителя библиотеки. Наверное, пару часов назад она показалась бы ему пыльной, но после бесплотных поисков в хранилище – это едва ли не самое чистое и светлое место!

Но как же его зовут? Что-то короткое. Ханц? Франц?

– Я ищу определённые вещи, но даже не представляю, где информация может быть. В каком разделе…

– Каков предмет исканий? – хранитель пыльных томов выглядел доброжелательно, но Бартоломью не поверил на всякий случай.

– Артефакты.

Однозначную правду сообщать нельзя. В конце концов, рано или поздно он найдёт Грааль в Хранилище. И тогда, если кто-то спохватится, легко выплывет наружу неудобный факт: Грааля нет, а кто интересовался им последним?..

Бартоломью и сам понимал, что его собственная осторожность временами больше похожа на параноидальный бред, но он не мог изменить этого, да и опасался менять, по опыту зная, что всё, что хотя бы тенью возможно, не исключено.

– Артефакты? – переспросил хранитель, видимо, оценивая, сколько всего придётся предоставить Бартоломью.

– Имеющие связь с Пресветлым, – Бартоломью всё-таки снизошёл до сужения кругов поиска. – Большего не могу сказать, это тайна Города.

Хранитель принялся заверять, что всё-всё понимает, и что Дознание – это то единственное, что хранит Город от врагов и вообще, лично он сделает всё возможное, лишь бы Бартоломью отыскал то, что его интересует. Этот пламенный спич, продиктованный угодливостью, пришлось выдержать. Зато, наконец, Бартоломью устроили в отдалённой секции библиотеки и принесли несколько томов.

– Здесь основное, – объяснил Хранитель, – может быть то, что вам нужно, будет здесь?

– Благодарю, – Бартоломью кивнул, принимая помощь, – начнём с этого.

Но противный служака пыльных многотомников не желал покидать Верховного.

– Желаете ли что-нибудь ещё? Помощника, бумаги, чернил? Или, быть может, вина?

– Нет, спасибо, ничего не нужно, – Бартоломью держался в пределах вежливости, хотя и сделал себе заметку, обязательно поинтересоваться биографией этого прилипалы. Пусть бы и из вредности!

– Может быть, пригласить кого-нибудь? Или сообщить?..– не унимался хранитель.

– Ничего не нужно, – повторил Бартоломью и взглянул без всякой ласки и доброжелательности на прилипалу. Он представил как будет пытать его в камерах Дознания и взгляд его стал стальным, мрачным.

Это подействовало. Икнув от испуга, страж пыльных многотомников всё же исчез за стеллажами, бормотнув, что он, если что…

Бартоломью оставил его бормотание без внимания. Он уже открывал первую книгу, знакомую ему ещё по годам учёбы «След Пресветлого, милостиво оставленный на земле…». Когда-то Бартоломью и сам брал эту книгу в библиотеке, и переписывал из неё нужные строки насчёт плащаницы, в которую тайно завернули тело Пресветлого после казни его ученики. На этом знакомство с этой книгой будто бы кончилось. Во всяком случае, Бартоломью не помнил ничего стоящего, да оно и не могло таким быть. В отличие от официальных текстов о жизни Пресветлого, его роли в Светлом Царстве и о прощении, эта книга содержала скорее легенды, порою даже дурно пересказанные и пересочинённые на три лада.

Первая же история была как раз такой. В ней Пресветлый касался слепого от рождения человека и тот чудесным образом прозревал. Бартоломью только головой покачивал от удивления и негодования: официальная версия была известна всем! И в ней не было касания, но было обращение к истинному свету и силе, была молитва и был источником, из которого страдалец умывался каждый день на протяжении долгих восьми дней, и все эти восемь дней молился.

– Какая вредная литература…– пришёл к выводу Бартоломью. Суть истории из официального источника вела как раз к силе молитвы и веры, рассказывала о труде, о праведных мыслях и о великом прощении и снисхождении света. А тут здрасьте вам – касание! – и всё прошло.

От книги стало подташнивать. А может от голода – Бартоломью уже давно ничего не ел, зато беспрестанно трудился. Он решил сократить время в библиотеке и пролистал до оглавления – времени на сегодня и без того достаточно уже убито, а с места так ничего и не сдвинулось, а у него и другие дела есть, основные!

Оглавление дало полное представление о вредности этой книги. Тут были собраны все известные сказки о Пресветлом. Да, некоторые истории, вроде истории с хрустальным черепом, были перемешаны с реальностью. Но в основном – вредные, очень вредные сказки для не особенно задумчивых слуг Пресветлого.

Легенда о мече Пресветлого? Всем известно, что у Пресветлого никогда не было меча. И даже когда будет Последний День и Пресветлый явиться воздавать по заслугам, карателями будут его верные братья из числа высших ангелов.

Легенда о камне. Легенда об исцелении от проказы. Легенда о первом ученике…

Бартоломью перелистывал страницы оглавления со всё больше растущим желанием сжечь эту книгу как можно скорее. А может и не только её – он уже с подозрением косился на два других толстенных тома, принесённых ему прилипчивым служителем библиотеки и всё отчётливее понимал, что напрасно Дознание не уделяет внимание тому, чем кормят разум и служители, и дознаватели, и прихожане.

Его мысли ушли в благословенную идею цензуры, и он не сразу понял почему его рука застыла на одной странице и не перелистывает. Но глаза всё же выцепили нужную строку: «легенда о чёрном Граале».

Чёрный Грааль… неужели нашёл? Чёрный, конечно, вроде бы не Вороний, но это уже явно ближе.

Нужная страница встретила Бартоломью издевательским рисунком чаши с двумя ручками и изображением ворона на одной из них.

У Бартоломью нехорошо сжалось что-то в желудке уже с первой строки: «Если встретилась вам чаша, с которой испили кровь Пресветлого…»

Да кто, во имя Святого Престола, пишет всё это? Что значит – испили кровь Пресветлого? Нет, книги нужно взять под контроль! Как можно скорее. Это же некуда не годится – клевета о Пресветлом! О Пресветлом, пострадавшем за грехи людские, кровь которого бережно была собрана в Святую Чашу, и вошла в неё как наследие!

Но нужно было сосредоточиться на тексте. Каким бы бредовым он не казался Бартоломью, это всё же был пока единственный источник хоть какого-то знания.

Пока Бартоломью размышлял о цензуре и необходимости её скорейшего усиления, Магда беседовала с Филиппо. Разговор ей самой не очень нравился, но не из-за собеседника, а из-за темы.

– Габриэль поступил на службу за год до тебя, – Филиппо, надо отдать ему должное, не удивился вопросам о настоятеле. Он принял их без малейшего изумления, и честно принялся отвечать. – Лучший ученик своего потока.

– Кто его родители? – Магда чувствовала усталость, но не смела её показать. Бартоломью рассчитывал на неё, и она не имела никакого права подвести его.

– Мать была художницей, работала над реставрацией картин для Святого Города. Отец, – Филиппо быстро сверился с бумагами, – отец его был мелким служителем, всю жизнь провёл на одной должности в предместье Города. Если угодно моё мнение, то он ни на что не годился.

– Братья и сёстры? – Магда не отреагировала на сведения об отце.

– У меня нет сведений о братьях и сёстрах, – Филиппо извлёк из своих бумаг один листок, – все студенты заполняют анкеты с данными о себе. Здесь, как ты видишь, в графе про братьев и сестёр у Габриэля прочерк.

Да, Магда видела. Это ей категорически не нравилось. Габриэль лгал в анкете! Служители так не поступают.

– Его мать слегла от болезни и умерла две весны назад. Отец, кажется, ещё скрипит, – Филиппо внимательно следил за реакцией Магды, – но, полагаю, вопрос не в них?

– Он упомянул сестру, – призналась Магда, – и мне очень не понравился контекст. Габриэль сказал, что она в Красных Плащах.

Лицо Филиппо на мгновение преисполнилось презрения. Красные Плащи! Путаники, решившие что блага Пресветлого доступны каждому, что их не надо заслуживать и вымаливать, достаточно просто жить!

– Бартоломью знает? – спросил Филиппо.

Магда кивнула, но иначе и не могло быть, конечно, Бартоломью знал.

– Я могу объяснить это стыдом, – сказал Филиппо, – может быть, когда его сестра ушла в Красные Плащи, он отрёкся от неё. А может быть, он нам врёт и нет у него сестры. А может быть он и не знал про неё тогда, когда писал анкету… вариантов много

– Мне не один не нравится! – рубанула Магда. – Понимаешь?

– У него годы безупречной службы, – Филиппо проглядывал бумаги, вроде бы не услышав её вопроса. – Ещё во время учёбы ему предложили начать осваиваться здесь в качестве служителя. После завершения учёбы его охотно приняли сюда. Потом, уже через полгода – повышение до служителя среднего уровня. И ещё повышение… короче, служителем он стал уже через два года после того, как пришёл сюда.

Филиппо спохватился и взглянул на Магду. Карьерный взлёт Магды был таким же стремительным, и дознавателю пришло в голову, что он мог обидеть её этим замечанием.

– Ничего страшного, – процедила она, прекрасно понимая о чём думает Филиппо. – Что-нибудь ещё? Любовницы, скандалы? Ссоры?

– Ничего. Работа, работа и снова работа. Никаких привязанностей, никаких интрижек. Даже после отбоя не был ни разу замечен без дела!

Магда скрестила руки на груди, ограждаясь от идеальности биографии человека, которому в глубине души симпатизировала, но который явно что-то таил.

– На допрос его без оснований не потащишь, – вздохнул Филиппо, – а так на чём-то подловить…

– Сама знаю.

– Можно попробовать через его окружение пошерстить. Аккуратно, – сказал Филиппо, искоса взглянув на Магду. – С ними он проводит больше времени, и они его знают лучше.

Магда поколебалась. Не трата ли это времени? Но опять же – не мог же он, если в чём-то замешан, совсем нигде не наследить?

– Я подумаю, – тяжело пообещала Магда. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы хотя бы эта история закончилась. – Прости, Филиппо, я сегодня устала.

– Да, я слышал, про твои поиски в хранилище. Могу спросить что вы там искали?

Магда испуганно взглянула на соратника. Она хотела бы его помощи, не сомневаясь, что Филиппо сумеет сказать ей больше, чем пыль и захламлённость хранилища, но всё же – как предать доверие Бартоломью?

– Увы, не можешь, – вздохнула Магда. – Я бы хотела, но это не только моя тайна.

– Я не в обиде, – заверил Филиппо, поднимаясь. – Позволь тогда тебя оставить, отдыхай.

Магда кивнула, рассеянно наблюдая за тем, как Филиппо, наспех собрав бумаги, идёт прочь. К дверям, как скрывается за ними…

Оставшись одна, она потёрла виски. Какой-то глупый день! И бесполезный. И длинный. Что ещё хуже!

Взгляд Магды не сразу выловил неладное. Но разум всё же сошёлся на нужном месте, заставил насторожиться: книга. На месте, где сидел Филиппо, осталась книга. Оставил нарочно? Наверняка! Филиппо обычно ничего не забывает.

Магда с тихим стоном лениво перебралась к книге. Надо же – «легенды тёмного мира»! может и случайно? Что ей от тёмного мира? Подсказка?

Подсказка?

Магда заметила, что уголок одной страницы был заложен. Она ненавидела такое и считала даже подобное преступлением. Правда, совсем не помнила, что так было не всегда, и что в приюте она сама нередко так поступала. Но Бартоломью отучил и передал ей свою ненависть к этой привычке.

Магда открыла книгу и вздрогнула. Заголовок бросился в глаза с такой издевательской беспощадностью, что она осела в кресле.

«Воронья Чаша– правда или вымысел?»

Обещая мысленно Филиппо вырвать когда-нибудь язык и глаза, Магда принялась читать, не особенно вникая поначалу в прочитанное. Но по мере прочтения она становилась напряжённее и мрачнее…

«Любопытствующие знают, что в мире бродят тенями сотни тайн, одной из них стала история о Вороньей Чаше. Как известно, кровь Пресветлого была собрана в Светлый Грааль и Грааль впитал её в себя, как высшее благо, что вызвало зависть у врагов Пресветлого. Зависть стала идеей, а идея привела к попытке воссоздать столь же сильный артефакт как Светлый Грааль, но для тёмного бога, самого воплощения мрака, имеющего множество имён, одно из которых Малзус.

Кровь стала ключом, образ Чаши был дверью, но не было только жертвы. Ибо только кровь того, кто страдает, была подходящей.

Так было совершено первое убийство во имя Малзуса.

Кровь первой жертвы была вылита в чашу, опалённую на костре дочерна, и загустела в ней, скисла. Дело было провалено, но сторонники тьмы не увидели в этом предостережения и предприняли новую попытку сотворить артефакт, подобный Светлому Граалю.

Дальше, мой дорогой читатель, идут лишь легенды. Одни говорят, что сторонники Малзуса принялись убивать всех на своём пути, подвергая несчастных страшным мучениям. Другие говорят, что убивали они только сторонником Пресветлого, считая, что те знают секрет Чаши. А третьи говорят, что Чаша была создана и будто бы Малзус сам явился в образе ворона перед своими сторонниками и испил из неё…»

Текст был коротким, но Магда ещё добрых пять минут по окончанию чтения вглядывалась, но уже не в сам текст, а в примечание под ним: «легенда не имеет доказательств, статус упомянутого артефакта не подтверждён».

Впервые она понимала что ей очень нужен ответ от Бартоломью – зачем, во имя чего ему эта дрянь понадобилась? Даже если она существует, почему бы не похоронить её в хранилище? почему бы не упокоить?

Зачем он тащит эту злую сказку и ищет её следы в реальном мире?

Магда с раздражением захлопнула книгу и поднялась, но уйти не успела. На пороге зала Дознания, открытом для гостей, которые почему-то не спешили сюда без крайней нужды, стоял Габриэль.

– Открыто было…– виновато произнёс он, – можно?

Глава 23. Сестра, которой не было

– Я прошу прощения за резкость, – Габриэль сидел на самом краю стула, точно боялся занять всё дозволенное место. Казалось, ему вообще неуютно находиться в зале Дознания, но он сам пришёл сюда, сам попросил разговоры с Магдой и та милостиво разрешила. Отступать было уже поздно. – Мне не следовало быть таким грубым в нашем разговоре.

– Начало неплохое, – процедила Магда. Она не была настроена на лишнюю сентиментальность, усталость от поисков информации била её по голове и спать хотелось больше, чем выслушивать извинения. Но выхода не было. Он пришёл, и она разрешила ему говорить. Как отступить теперь? – Надеюсь, продолжение будет также себя оправдывать.

– Да, я постараюсь, – Габриэль потёр виски, – это…не самая лёгкая тема.

– Ныть здесь не рекомендую, – напомнила Магда.

– Да, точно, – настоятель спохватился, виновато улыбнулся. – Я попробую говорить по делу. У меня правда есть сестра. Но для всех её нет. Её зовут Юлия, родители назвали её в честь Юлии Озанны – первой из мучениц, погибших за Пресветлого, но не отступивших.

– Мне знакома эта история, – предостерегла Магда, – я, знаешь ли, тоже училась. И работаю в Городе Святого Престола.

– Да, я… прошу прощения, – Габриэль кивнул, собираясь с мыслями. – Наши родители не так много добились, как хотели. Мать занималась реставрацией картин, её работы можно увидеть и сегодня. Но больших денег, известности или хорошего положения это не принесло. Пробиться сложно, труд реставратора кропотлив. Отец был служителем в предместье Города. Они познакомились во время праздника Пламени и больше не расставались, мама ушла с должности, последовала за ним, и никогда не упрекнула его за это.

– Как трогательно! – фыркнула Магда, – всё это я могу прочесть и в твоей анкете, скажи мне то, чего я не нашла в ней.

– Наши родители хотели для нас большого будущего. Они верили, что мы сможем сделать для Города многое. Я родился на три года раньше и не помню детства. Но помню, что всегда родители… нет, не стыдились, но укрывали мою сестру ото всех. Она не была той, кого они ждали.

– На луну выла? – поинтересовалась Магда. Она больше не делала замечаний о неуместности и скучности истории. Теперь она слушала.

– Нет, она… любопытство присуще детям, ноЮлия переступала черту. Она спрашивала, почему мы должны ходить в церковь, если Пресветлый слышит и видит всё? Неужели нельзя молиться из дома, не на виду у всех? И почему мы должны слушать служителей – неужели они понимают Пресветлого больше, чем кто-то другой? – Габриэль явно стыдился своих слов, его лицо залило краской. Магда промолчала.

А он вспоминал, как сам был ещё ребёнком, а Юлия и вовсе едва-едва начала разговаривать разборчиво, а вдруг спросила:

– Как Пресветлый успевает следить за нами?

Родители приняли её вопрос за добрый знак – такое малое дитя, а уже задаёт вопросы о Пресветлом! Но добрый знак оказался, скорее, чёрной меткой.

– Она задавала вопросы, говорила, что на посту надо быть всегда, а не в дни, когда велит Пресветлый. И вообще, откровенно говоря, была готовым Красным Плащом, только без плаща, – Габриэль украдкой взглянул на Магду – не будет ли она возмущаться на подробности? Но та молчала, слушала и он продолжил: – родители её уговаривали, потом наказывали, потом прятали – из дома нельзя лишний раз, ведь на улице явно кто-то на неё влияет. Часто водили её в церковь, заставляли говорить со служителем, и она, боюсь, возненавидела Храмы Пресветлого ещё больше. Я был тогда юнцом, хотел поступать на обучение в Город, у меня были рекомендации и отметки, и я был уверен, что родители правы.

Магда кивнула:

– Бывает… но как ты скрыл её присутствие? Анкету заполняют ещё при поступлении.

– Когда я собирался поступать, – Габриэль заговорил тише, медленнее, словно слова и сами давили на него, – родители решили, что если мы не справляемся с Юлией, то нужно отдать её под опеку служительниц.

Магда вздрогнула. Что отчётливее всего предстало в её памяти? Голод? Холод общей спальни? Удары по рукам и спине за каждое неповиновение или забытое слово в уроке, который надо было рассказывать не сбиваясь? Или отвращение к имени, появившееся там? Или строгие, плотно сжатые губы настоятельницы:

– Марианна, ты сегодня плохо себя вела, ты остаёшься без ужина.

И тяжесть вины не имела значения. Постный ужин, серовато-далёкий оставался позади, а Марианна, ненавидящая своё имя, придумавшая давно себе другое, плакала в одиночестве спальни, продуваемой со всех сторон, пока кто-то из девчонок не трогал её за плечо и не передавал припрятанный кусочек хлеба или, если день был счастливый и праздничный, кусочек курицы.

Все были равны. И Марианна-Магда, когда не была вдруг наказана, когда стала старше и научилась притворяться куда лучше, тоже припрятывала для других в рукаве кусочек…

Магда тряхнула головой, отгоняя поганые, липкие воспоминания. Ей смертельно захотелось ощутить поддержку единственного человека, который в те дни напомнил о том, что жизнь идёт, что надежда есть. Бартоломью!

Но его не было рядом. Был Габриэль. Виновато-смущённый настоятель Города Святого Престола.

– С глаз долой? – мрачно поинтересовалась Магда, вырываясь из липких воспоминаний. – Так, да?

– Да, – признал Габриэль, – у матери были связи, знакомые. Обещали тайну. Её даже поместили в тот монастырь под другим именем. Подальше от Города. И я решил, что это неважно, и что, возможно, навсегда. Я не стал писать про неё в анкете от стыда. И от гордыни, что я лучше, чем она. А никто и не догадался проверить.

Верно-верно, когда поступал Габриэль на учёбу? Лет двадцать назад? Тогда, Магда прекрасно знала по рассказам своих соратников-дознавателей, была лютая нехватка рук и глаз. Не до того было, боролись с Чёрным Крестом, а тут ещё проверять всяких учеников на соответствие? Тем более, провинциалов, на которых и серьёзного расчёта не было?

Недоработка! Досадная, ужасная недоработка! Магда даже поморщилась, в зубах что-то заныло от досады.

– Потом я стал учиться, старался. Родители гордились, и я собой гордился. Потом попал на службу к Володыке…

– А Юлия? – Магда отвлеклась от очередной неприятной мысли в уме, вернулась к истории.

– Юлии стены монастыря внушили новое отвращение. Она сбежала, – объяснил Габриэль, – родители отреклись от неё и постарались забыть. Она нам…не подходила.

– Подонок! – ответствовала Магда зло.

– Знаю, – согласился Габриэль. – Моя карьера пошла в гору, и я думал, что Юлии и правда лучше в монастыре, что она безумна, что ей нужна помощь. А потом я встретил её на рынке, она была одета в красный плащ, и не держала на меня зла. Я думал, что она меня разоблачит или будет злиться, но она улыбнулась мне и сказала, что каждый находится там, где должен быть. В тот же день я покаялся перед Володыкой и он отпустил мне грехи, сказал, что я не виноват и был молод, и посоветовал уже не поднимать шума, не говорить родителям и анкету не трогать.

– А вот это уже интересно, – признала Магда, – то есть, твои родители не знали ничего?

– Нет. Она была для них позором.

– А для тебя?

– Для меня…– Габриэль задумался, – я простил её. Простил её заблуждения, Володыка поддержал моё решение и помог мне в этом. Всё-таки, она не несёт греха. Она молится Пресветлому, живёт по заветам добродетели, хотя и презирает Светлый Город, она не презирает Света Его. поэтому, я простил. И Володыка тоже.

– И разрешил вам видеться? – усмехнулась Магда. Не увязывалось у неё в голове кое-что, но интуитивное, непонятное ещё…

– Да. Редко, когда Плащи были рядом.

– Твои родители не хотели её видеть, а ты расщедрился? – Магда не скрывала сомнения, – и захотел её видеть хоть иногда, при этом скрывая? И я должна в это верить?

– Я не говорю о долге, – возразил Габриэль.

– Рассказывай правду, – посоветовала Магда, – что стояло ещё за твоими отлучками? Что ты делал у Красных Плащей ещё, помимо встреч с сестрой, которую, видите ли, простил! Благодетель непрошенный. Как она-то вас всех просила?

Магда злилась не на шутку. Она представила молодую девушку, которую бросают в одиночество монастырских стен за одну несхожесть. Да, она примкнула к Красным Плащам, но как простила-то? Магда бы не простила.

– Это не преступление! – возмутился Габриэль и поднялся с места. – Я рассказал всё. Между прочим, общение с Красными Плащами – это ещё не злодейство! Они нам не враги.

– Общение? Нет, не злодейство, – Магда поднялась рывком, – а вот сокрытие родственника, обман, длящийся сколько? Два десятка лет? около того? Это уже преступление. Преступление – это отлучки непонятно куда тайными тропами в те дни, когда Верховного убивают, а у нас тут творится то смерть, то покушения! Вот это всё преступления.

Она кричала на него. Она была в своей правоте и власти и эти чувства пьянили её. Магда знала что победит, сомнёт Габриэля, ведь он сам пришёл к ней рассказать о сестре, значит, и дожать насчёт остального его будет легко, а остальное точно есть, не может его не быть, не сдалась Габриэлю одна только сестра, которая много лет была для него позором.

Нет, Магда чуяла неладное и не собиралась отступать.

Она победила. Габриэль тяжело опустился на стул:

– Это не моя тайна.

– Тайная Святого Города – наша общая тайна, – крик ушёл и Магда перешла на ласку и уговор, – Габриэль, ты не представляешь как коварны враги Володыки и Города. Расскажи мне, только мне одной расскажи…

– В моих действиях не было ничего противозаконного, – настаивал Габриэль, но он уже сдавался. Правота Магды, тяжесть от свершённых несколько раз, хоть и по воле Володыки, действий, которые слегка выбивались из привычного уклада, была значительной, и игнорировать эту тяжесть у него не выходило.

– Тем более тогда поведай, – предложила Магда, пересаживаясь ближе к Габриэлю, – поведай, не так и сложно, правда? Ты уже доверил мне про сестру, так я сохраню это. Иди до конца, будь смелее…

Габриэль кивнул. Он настоятель, слуга Города. Магда тоже. какие у слуг могут быть тайны, тем более, если и правда речь идёт о безопасности слуг Пресветлого?

А может быть, ему просто захотелось разделить держащий его груз с кем-нибудь? Может надоело быть тем, кем у него быть не получалось: переговорщиком, агентом, почти шпионом?

Габриэль хотел жить честно, жить заботами о Пресветлом и о Святом Городе, а стены Святого Города, будто бы издеваясь, чернели изнутри той особенной чернотой, которая видна только когда живёшь в этих стенах. Осознанно или нет, но Габриэль сдавался под тяжестью терзавшей его совести, долгих лет молчания, отдавая все тайны на откуп тем, кто, по идее, и по его собственному разумению, должен был этими тайнами вплотную заниматься. Так было вернее, честнее и Габриэль почувствовал давно забытое успокоение, голос его креп по мере рассказа, и он всё больше и больше убеждался в том, что поступил правильно, когда решил прийти в Дознание со своей историей.

Рассказал бы он всё Верховному? Кто же знает! Вернее всего – нет. Но Магда вызывала у него какое-то спокойствие и надежду. Ей он всё и сдал, с удивлением радуясь облегчению души.

***

– И всё-таки, я настоятельно советую тебе подумать, – голос Бартоломью был насмешлив, словно лично ему было глубоко всё равно, что именно решит Филиппо. Но Филиппо хорошо знал этого человека и видел – за насмешкой скрыта надежда.

Нужен был, ой как нужен был Бартоломью свой человек на звании Всадника! Ещё и вместо Рогира…

Это же так славно: он – Верховный, у него три Всадника – верная и преданная ему Магда, надёжный Филиппо и, тьма с нею, Агнесс, которая скрипит себе чего-то и держит всех канцелярских крыс под собою! Тогда можно жить, можно работать, не оглядываясь и не опасаясь споров и расхождений между соратниками. Тогда можно сосредоточиться…

На чём?

Это и хотел понять Филиппо. По-дознавательски хотел постичь, и по-людски, от любопытства. У него не было и тени сомнения в том, что Бартоломью что-то задумал. Он нуждается в людях, верных и преданных людях не от того, что хочет просто опоры и стабильности для Города, а потому что держит в уме какой-то замысел.

Какой?..

– И всё-таки, я откажусь, – заверил Филиппо. Это была его принципиальная позиция и он не собирался её менять. Он слишком хорошо знал, что такое нести ответственность перед людьми и перед Городом, он знал историю и ещё его очень не устраивала высокая смертность значимых лиц в таком спокойном месте как Город Святого Престола. Сначала убит Верховный, потом что-то вроде покушения на Володыку, таинственная смерть Рогира, которая для простого народа прошла как «перепил, с кем не бывает». А если добавить к этому ещё историю с Сибиллой де Суагрэ, её спутниками, убитыми, кстати, из числа людей Чёрного Креста, падание казначея Юстаса и низложение бывшего главы городской стражи Борко, то всё выглядит ещё более странно, мрачно и нежелательно.

Какое тут повышение? Тут бы в никуда не упасть!

– А если прикажу? – спросил Бартоломью и этот вопрос выдал его отчаяние. Но Филиппо был благодарен ему за то, что тот всё-таки спросил. Мог бы и просто назначить, но посчитался. Знал, ох, хорошо знал и Бартоломью своего соратника.

– Вплоть до отставки, – ответил Филиппо спокойно, и, упреждая возможный следующий вопрос, добавил: – прошение подам самому Володыке. Сошлюсь на страх, болезнь и собственную моральную неустойку.

Им никто не мог помешать в этот час, в кабинете самого Верховного. Отличное, на самом деле решение, но Филиппо предпочёл бы всё-таки, чтобы Бартоломью не был хозяином положения и хоть кто-то, осмелившись бы, помешал их разговору. Филиппо собирался его продолжить, не в силах выносить разъедающую его тоску любопытства, он собирался подвести Бартоломью к разговору о планах насчёт Города, и не желал в то же время, чтобы состоялся этот разговор.

Если он не ответит – мучиться Филиппо и дальше, и всё больше укрепляться в подозрениях.

А если скажет…едва ли Филиппо это понравится.

Но никто не вмешивался, не входил, не стучал и даже не вздохнул за дверью, заперто, мол, нужно прийти попозже. Никто не пришёл на помощь, и оставалось только сделать решительный шаг.

Впрочем, Бартоломью сам ненадолго отсрочил этот шаг, спросил:

– Ответственности боишься?

– Боюсь, – не стал скрывать Филиппо, – одно дело отвечать за что-то как профессионалу. Если я не узнаю чего-то в срок, мне перед тобой, Верховный, ответ держать придётся, а тебе перед Володыкой, а тому перед Пресветлым. А если Всадником быть, как ты того желаешь, тут уже и самому отвечать перед Пресветлым. Мне не хочется. Я слишком труслив. И ещё… мне не очень нравится опасность. Вернее, последние события.

Бартоломью не стал уворачиваться, и прятаться за глупыми возмущениями, какая, мол, опасность и какие события? Нет, он понял верно, и не стал скрывать этого.

Более того, судя по тому, как губы Бартоломью искривились в тонкой улыбке, он и сам чувствовал потребность в некотором откровенном разговоре. Магда, какой бы она ни была славной и преданной, казалась ему слишком уж глупой и пугливой. Он не знал как она поведёт себя, если он раскроет свои планы. А другим как верить? Но Филиппо… это другой вопрос. Тем более, не в лоб же ему говорить. Нужно зайти издалека.

– Если ты заметил, мой дорогой упрямый друг, то за всё это время пострадали лишь люди, которые были так или иначе опасны Городу.

– Например, Верховный? Или Володыка? – в тон отозвался Филиппо.

– Володыка – это история странная и запутанная, – Бартоломью даже поморщился, признавая это. Не любил он историй, которые проходили рядом, но не давали ему при этом нужных ответов.

– А Верховный? – Филиппо был хорошим дознавателем и уже догадывался об ответе.

– Верховный был мягок, – ответил Бартоломью, – очень уж мягок по отношению к политике Города. Все эти Чёрные Кресты, Красные Плащи и прочая шваль перестали бояться Святого Города. А наши гости? Не паломники, а какие-то любители зрелищ. Пресветлый – это гроза и кара, это…власть.

– Настоятели, слыша тебя, решили бы сейчас, что тобою овладел кто-то из подручных Малзуса, – хмыкнул Филиппо. – Для них Пресветлый – это милосердие, добродетель и прощение.

– И к чему это ведёт? – поинтересовался Бартоломью. – И потом, так было не всегда. Ты не хуже меня знаешь историю нашего Города, ты видел наших сокровищницы…

– И залежи всякого конфискованного хламья я тоже видел, – спокойно вставил Филиппо.

Бартоломью не отреагировал на это замечание, он только коротко кивнул и продолжил свою мысль:

– Святой Город ещё каких-то два, два с половиной столетия назад имел необычайное влияние на страны. Сюда приезжали за советом…

– И со взятками, – снова ввернул Филиппо, – ты не хуже меня знаешь, Верховный, что Город короновал правителей и благословлял браки, подтверждал права и прошения не из побуждений добродетели, а из желания заработать. И народ, который ждал от Города, от хранителя Святого Престола, от Володыки – слуги Пресветлого, защиты и справедливости, разочаровывался и видел одних только алчных и жадных до денег и власти людей. Я, не особенно напрягая память, могу вспомнить с десяток имён тех, кто явно дал денег Городу. Например, история короля Танкреда, помнишь? Какие права он имел на трон? Кем он был королю? Разбавленной водой, незаконнорожденный! Но Володыка, получив щедрые дары, заявил, смиритесь, мол, вот ваш король! Или история Гонзагов? Пресветлый запрещает разврат и браки меж столь близкими родственниками, но одна поездка Гонзагов в Город Престола и, о, удивление – всплывает на свет неизвестный прежде документ, который говорит…

– Знаю! – коротко прервал Бартоломью и прикрыл глаза. На него нашла усталость. Всё-таки, разговор с Филиппо – это почти сражение. Но его нужно если не выиграть, то, хотя бы свести до лучших шансов. Хотя Филиппо и прав – Святой Город стал больше местом развлекательным и архитектурным, возможностью лишь сыграть в добродетель, для самоуспокоения сотворить что-то вроде очищения от грехов. Но если подумать, то да, Святой Город сам затемнил свою репутацию. Из места, где изучалось учение Пресветлого, Святой Город стал местом интриг, взяточничества и дал слабину.

Из символа веры в символ людской…

Да, Город утратил свою важность, а вместе с ним упало и количество и частота подачек, на которые живёт Город. Вот и живёт он символом, местом зрелищ, а не славой и силой.

– Начиналось всё иначе, – напомнил Бартоломью уже спокойнее и сам, своею рукой, точно сидели они равными, а может, и были сейчас равны, разлил себе и Филиппо вина. – Были времена, когда нас боялись, чтили и уважали.

– Ты, Верховный, говоришь о тех временах, когда слуги Престола сжигали тех, кто в Престол не верит? – без тени иронии спросил Филиппо, принимая кубок. – Тех, кто был потенциально опасен? Когда Город всех, кто верит в кого-то, кроме Пресветлого, вылавливал, конфискуя имущество, или выгонял из городов и стран?

– Да, про те времена, – подтвердил Бартоломью. И даже не шутил.

– Про времена, когда было лишь единственно правильное мнение? Когда всякий, кто увлекается оккультизмом и мистикой приравнивался к стороннику Малзуса и подлежал пыткам и практически публичному убийству? – уточнил Филиппо, он всё ещё надеялся на то, что Бартоломью сейчас рассмеётся.

Но тот лишь снова подтвердил:

– Да, про те времена. Правильные времена. Верные. Время власти.

Вино явно не могло спасти ситуацию. Филиппо захотелось чего-нибудь покрепче, но он не выдал себя и коснулся вина, хотя его запах вдруг странно напомнил ему запах крови.

– Ты что же… ты хочешь власти? Дикой, бешеной власти? Хочешь, чтобы нас держали снова за властолюбцев и ездили с поклонами? – верить не хотелось, но уклониться от расспросов Филиппо уже не мог. Он столько читал об ужасах древних времён, когда люди боялись любого сильного дождя, считая его карой Пресветлого. В таких условиях легко было вселять ужас в сердца людей. Но сейчас-то, сейчас!

А как не вздрогнуть от следов тех времён, что ещё хранились в Святом Городе? Филиппо помнил, во время учёбы их нередко водили в подземные этажи, где заканчивали свои жизни в мучениях те, кого прежний Город считал врагом. Там до сих пор стояли уже заржавевшие, но всё ещё отвратительные орудия всевозможных извращённых пыток. Трудно было представить, что испытывали люди, попавшие в тиски прежних извергов. И что же? возвращаются времена и тени извергов?!

– Это какой-то бред, – пробормотал Филиппо. – Я, наверное, просто лежу в лихорадке.

– Бред? – удивился Бартоломью, – что именно? То, что такие времена были вершиной славы нашего города? Или то, что такие времена должны вернуться?

– Как их вернуть-то? – Филиппо трижды пожалел что завёл этот разговор. Он знал Бартоломью, знал, что тот всегда был несколько мрачен в идеализации мира, но мрачен и безумен – это всё-таки разные вещи! Да, он был властолюбив, и да, положа руку на сердце, Филиппо предполагал, что Бартоломью мог иметь отношение, пусть и непрямое, к убийству прежнего Верховного. Но одно дело всё-таки быть властолюбцем и желать чего-то для себя, и совершенно другое – желать перекроить устоявшийся Город Святого Престола!

И во имя чего? Добродетели? Ага, такой мощной, что от неё понесёт запахом гари и крови! Филиппо никогда не хотел ответственности, он никогда не хотел быть чем-то большим, чем профессионалом, но сейчас он ясно понимал – придётся, ох, придётся поработать на износ. И потом – не просто так Бартоломью вышел на прямой разговор. Это, конечно, плюс – хороший плюс к будущему, но во имя Пресветлого – отчего Филиппо вызывает у него такое доверие и почему именно к нему потянулись эти липкие сети?..

Может надо было хуже работать? Тогда и не по пал бы он под внимание Бартоломью. Вон, много других дознавателей, которых будто бы и нет на свете, хотя они есть, суетятся, работают, а сидит здесь и сейчас один только Филиппо!

И ясно, отчётливо ясно, что из этого не выйти без хитрости, самообладания и здравого смысла. Но прежде – надо взять себя в руки и показать удивление и недоверие. Не бросаться в согласие с планами – Бартоломью подозрителен и не позволит себе поверить в свой талант красноречия. Но и отказываться нельзя – тот, кто откажется, кто испугается и выдаст свой испуг, явно не задержится ни то что на службе, но и в жизни.

Филиппо взял себя в руки. Потом, у себя, он будет думать, крепко думать о том, что делать, как быть. Но пока есть ещё надежда на то, что все слова Бартоломью лишь розовые грёзы, ничем не подкреплённые, он точно легко сдержится.

– Как? – Бартоломью не сводил взгляда с Филиппо, смотрел нехорошо, испытующе, как умеет смотреть только дознаватель. – Неужели ты думаешь, что нет методов? Ты полагаешь, мои слова – мечтания? Но я открываюсь тебе, как не был открыт ещё никому – средства есть.

– Почему же мне? – Филиппо тянул время. – Почему не Магде? Не Володыке?

– Не поддержит…Володыка. А Магда, – Бартоломью вздохнул, – она славная, но я не могу быть с ней откровенен. Пока не могу. Мне нужны союзники.

– А говоришь, что средства есть! – не преминул заметить Филиппо.

– Больше союзников, – усмехнулся Бартоломью, – не совсем верно выразился. Оттого и выражаю я надежду на то, что ты примешь здравое решение и станешь Всадником. Ты ведь тоже хочешь величия Города? Я знаю, что ты грезил его возрождением. Я даже читал твои проекты…

У Филиппо сжало желудок. Проекты? Нет, не может быть! Не может! Всё уже в прошлом. В прошлом – и наивность, и глупость, и гордыня, и та насмешливая уверенность в то, что скомпрометировавший себя Город ещё можно возвысить силой. Сколько писал он сочинений, сколько восторгался завоевателями-королями, что шли в свои походы со знамёнами Пресветлого, завоевывали земли во имя его!

Всё, до чего смог дотянуться, Филиппо уничтожил из той глупой юности. Но, видимо, не всё. Но, Пресветлый, прошли годы! Сейчас Филиппо другой человек, который ценит жизнь и защищает её, даже если методы для этого выбирает неблагородные. Но в его мыслях нет знамён завоевателей, нет крови и возвышения. Он даже от должности отказывается, а прежде, в те юные годы, грезил о карьере!

– Например, твой законопроект, представленный как идея для Города, – Бартоломью смотрел за его реакцией, и надо было держаться изо всех сил, чтобы не выдать себя. Но Филиппо владел собой. – Мне очень понравилась идея Единой Церкви. Она немного романтизирована и наивна, но от неё веет тем же желанием, что ведёт меня. Общим желанием для Города. Таких людей, как ты или я, всегда мало, но мы можем всё изменить. Для Пресветлого, для славы его!

Филиппо отметил, что Бартоломью легко и угодливо поднял его значение до себя, но не поверил словам. Однако кивнул.

– Ты не хочешь занимать эту должность потому что не желаешь размениваться на мелочи, – Бартоломью сам объяснил, и очень удобно, то ли для себя торопился, то ли и правда так считал, позицию Филиппо, – но теперь, когда ты знаешь о том, что всё только начинается…

– Во-первых, с чего именно начинается? – спросил Филиппо. Он уже понял как поступит. – Во-вторых, если я нужен тебе, Верховный, внеси больше ясности. И это я уже не говорю про то, что ты не даёшь мне времени что-либо обдумать!

Бартоломью понимающе улыбнулся и подлил ещё вина. разговор явно удавался.

***

Магда не позволяла себе резких поступков в отношении Бартоломью, и, очевидно, случилось что-то воистину невообразимое, раз она постучалась в его покои. Впрочем, Бартоломью не планировал отчитывать её за такую нетерпеливость и нарушение всех правил. К тому же, настроение у него было хорошее – Филиппо явно осоловел от его слов и обещался подумать уже над первыми намеченными шагами, а всего-то стоило лишь намекнуть на те самые средства, которые уже есть в распоряжении Бартоломью!

Нет, всё явно меняется к лучшему.

– Ну, что такое? – спросил Бартоломью, пропуская взволнованную Магду. Она и правда была сбивчива, и как-то слишком уд нервна. – Кто умер или сглупил?

– Верховный! – от его титула у неё всё ещё пересыхало в горле, слишком недосягаемым он казался, когда она произносила это «Верховный», и не сразу вспоминалось ей, что сама она – Всадник без трёх с половиной минут официального объявления. – Ко мне приходил Габриэль. Ну этот, настоятель!

– Я знаю, кто такой Габриэль, – заверил Бартоломью, хотя начало речи ему уже не понравилось, но что именно не понравилось ему больше: то ли то, что приходил он к ней, то ли то, что она так от него взволновалась – он пока не знал.

– У него есть сестра! Она в Красных Плащах. Но это не главное! – Магда явно не могла успокоиться, и Бартоломью пришлось слегка встряхнуть её за плечи. От его прикосновения она слегка вздрогнула, но и правда успокоилась, замерла, точно боялась, что он её отпустит.

– Начни с главного, Магда, – предложил Бартоломью.

– Володыка…– прошелестела она, тихо-тихо, точно сама боялась своего голоса.

– Есть у нас такой, – Бартоломью с трудом сдерживался, чтобы не тряхануть её сильнее и не вытрясти силой из неё всё то, что она боится произнести. – Ну и?

– Володыка ищет союза с Красными Плащами. Он посылает туда Габриэля и в обмен на их помощь выдаёт им книги. Наши книги! – Магда, похоже, была готова потерять сознание от тех слов, что сама же произнесла.

Глава 24. Среди лжи и правды

Приходить к Володыке было плохой идеей, но Филиппо лучше не придумал. Нет, он понимал, что Бартоломью, вернее всего, об этом узнает, но пусть он узнает об этом сейчас, пока недостаточно силён, а не тогда, когда ничего нельзя исправить или исправление будет таким затруднительным, что проще будет подать в отставку и уехать прочь их Города Святого Престола.

Можно было бы уехать и сейчас, но для Филиппо его служба была не только формальностью, а жалование – далеко не единственной причиной для нахождения в Городе. Он искренне веровал в Пресветлого и стремился стать к нему ближе. Да, это легко находило сочетание с теми методами, к которым он, порою, прибегал, и никакого противоречия внутри себя он не чувствовал – это на благо Города!

При этом сам Филиппо редко появлялся на служениях, если, конечно, там не было необходимо его присутствие как дознавателя. Это был человек-парадокс в глазах одних, и человек-лицемер в глазах большинства. Говорить о вере в Пресветлого, но не ходить на службы? Признавать Пресветлого за единственную власть и при этом легко переходить к подлогам, кражам, шантажам во имя деятелей Города?

У большинства людей такое не укладывалось, впрочем, для Филиппо это было даже удобнее – к нему не лезли, не отвлекали и у него не сложилось достаточно крепких дружеских отношений ни с кем из дознавателей, что сам Филиппо расценивал как то, что никто не будет покушаться на его свободное время.

А сейчас Филиппо стоял перед Володыкой, и аккуратно подкрадывался к интересующей его теме. Володыка выглядел плохо – праздники и переживания дались ему очень тяжело, и он сказал, что примет его буквально на пять минут.

– Мне хватит этого, Володыка, – заверил Филиппо, но уверенность быстро погасла. Что он мог сказать? Бартоломью хочет сделать Город Святого Престола устрашением? Хочет вернуть его как грозу для тех, кто отошёл от Пресветлого, либо расценивает его как заработок?

Очень смешно.

– Володыка, я хотел узнать о вашем состоянии, – Филиппо склонил голову в почтении, – есть ли необходимость в чём-нибудь?

Володыка взглянул на Филиппо внимательно, точно мысли его хотел прочесть, затем покачал головой:

– Я помню как принимал тебя в Дознание, не скрывайся передо мной. О чём на самом деле ты хотел поговорить?

– Ваше здоровье тоже важно, – напомнил Филиппо, – кто знает, что будет без вашего участия?

– Да что может быть? – Володыка оставался спокоен. Мысль о том, что кончина неизбежна была с ним давно, она стала острее после убийства Верховного, старого друга, упрямца, надо сказать честно, но упрямца своего, верного и преданного. – Изберут нового. Это Пресветлый един, а вот Володык может быть хоть тысяча.

– Но кто придёт, – не унимался Филиппо, – юнец ли, который растеряется? Или тот, кто не ведает святости Престола? А может быть тот, кто жаждет возвращения старых времён с их суровостью и страхом? Жаждет, перепутав кровопролитие и железные тиски с величием?

Володыка промолчал. Он прекрасно помнил, что когда-то и сам играл в эти игры, в дни, когда Святой Престол угасал, качался и, казалось, неоткуда будет взять средств для его финансирования и удержания. Тогда он был молод и остро соображал. Всё забрали годы! Да и сам он отошёл добровольно от этих игр ещё до наступления этих тяжёлых лет, когда бессилие уже ощущается, наступает вернее и вернее.

Отошёл, потому что смог переложить эти игрища в красивые слова на другие, верные плечи.

Но Володыка помнил как играть в эти игры, помнил и их суть: сказать то, что нужно, ничего при этом не говоря. Сопоставить же нужные слова с личностью, о которой говорил Филиппо, было нетрудно. Да и Верховный перед убийством говорил что-то подобное о своём же человеке.

О нём, Бартоломью.

И что мог он, Володыка, сейчас? Ослабелый, старый, угасающий? Многое мог, на самом деле, потому что оставался при власти. Но не хотел. Идеи Бартоломью, которые витали вокруг него, почти ничем не скрытые, были когда-то близки и самому Володыке, но он родился во время смуты и во время смуты пришёл к Святому Престолу, а это значит, что ему не удалось тогда раскрутить эти идеи так, как этого заслуживал Пресветлый. Так пусть удастся хоть кому-то.

– Дознание и Служение выберут достойного, когда придёт срок, – сказал Володыка спокойно, – Пресветлый направит вашу волю туда, куда следует. И великое благо снизойдёт на Город Святого Престола, защитит его от вражды и болезней, разрухи и глупости. Так зачем ты пришёл?

Филиппо вздохнул. Он уже жалел о том, что понадеялся на Володыку. Никогда не надеялся на него, как и на всё Служение целиком, а тут решил, что они способны помочь. Да даже если и способны, по лицу Володыки ясно, что не станут!

– Я пришёл убедиться, что вы в порядке, – сказал Филиппо твёрдо и уже поднялся уходить.

Володыка остановил его:

– Я не сошёл с ума и понимаю твои опасения. Но зачастую опасения идут лишь от неумения принять перемены, которые так милостиво сопровождают наши жизни. Все перемены посланы Пресветлым, Филиппо, и не спорь с его волей.

А вот это было уже нехорошо!

– Перемены? – удивился Филиппо. – Мы назовём это переменами? Суровые времена прошли, Володыка. Времена, когда мы могли кошмарить людей за иную веру, когда отнимали их имущество и гнали неугодных из своих земель уже не наши. Они остались в истории и это произошло неспроста. Короли ездили к нам на поклоны, просили нашей поддержки, а как мы воспользовались этим?

– Эти времена прошли как раз потому что мы пользовались этим неверно, – промолвил Володыка, – вместо того, чтобы искать выгоды для нашего Города, для укрепления власти Пресветлого и расширения его учения, мы набивали карманы и кладовые золотом, тканями, винами, а на своих бастардов выбивали баронские и графские титулы с землями. Кто был богаче, тот и был прав. А мы утратили своё значение. Город Святого престола долгие годы был в руках тех, кто жаждет набивать карманы и толстеть на дарах, но на дарах, что поднесены лично ему, а не Городу. И если сейчас появился бы тот, кто смог всё вернуть, вернуть и нашу честь, и наше имя. И вывел бы нас из позорного забвения в прежнее величие… кто посмотрел бы на методы?

От тяжёлой и долгой речи Володыке стало явно нехорошо, и он жадно отхлебнул из стакана, задышал шумнее, прикрыл глаза. филиппо ждал – тихий ужас клубился в его душе, он понимал насколько бесполезен сам его приход сюда. Володыка, если и не поддерживает идей Бартоломью, то, во всяком случае, ничего против них не имеет. Сложится, мол, так, и хорошо…

– Но я понимаю твои опасения, Филиппо, – Володыка открыл глаза, он был готов продолжить. В глубине души Володыка был даже рад тому, что хот-то всё-таки решил сам завести этот разговор. Он был необходим, но как он был страшен. И ещё страшнее было уходить, ничего никому не сказав о своём видении всего настоящего и будущего. А уход был явно близок.

Филиппо молчал. В уме он уже сплетал новую картину происходящего, и новые пути отступления отыскивал его изворотливый едкий ум.

Но будут ли эти пути такими же, каким оказался приход к Володыке? Этого Филиппо пока не знал.

– Да, понимаю, – Володыка неправильно истолковал его молчание. Да и реакцию в целом. Он предположил, что Филиппо встревожен именно тем, что тревожило самого Володыку – пришедший к власти, Бартоломью это будет или нет, хотя кандидатуры более яркой сам Володыка и не видел, не удержится и также обратить попавшую ему в руки власть себе одному на пользу.

Между тем молчание Филиппо следовало истолковать совсем иначе. Это было не молчание растерянности или шока, это было молчание глубокого презрения. Нет, Филиппо знал, что он человек сложный, жизнь его, и особенно деятельность при Городе Святого Престола порою как будто бы не сходится с идеями Пресветлого. Но сам Филиппо не верил в свои грехи. Он полагал себя служителем, считал Дознание работой, а что на душе…то на душе.

Презрение же было связано с тем, что Володыка, сам Володыка – хранитель города Святого Престола оказался всего лишь тем, кто жаждал власти в глубине души своей всю жизнь, или значительную часть её.

И это тот, кто был проводником Пресветлого? Тот, кто хранил престол его? тот, кто исповедовал, прощал, судил от имени Пресветлого, толковал его волю?

Низко, как же всё это было низко и смешно. Нелепица людского духа, одинакового для Володыки и для того же Бартоломью. Но от Бартоломью можно ждать. Он не хранитель Святого Престола, он не толкователь воли Володыки, он всего лишь обычный человек, который должен искоренять врагов Города. Такие люди есть и в обычных городах. Они тянут на себе всю грязь, все интриги, и да, порою легко забываются и верят больше, чем следует, в собственное могущество.

От Бартоломью Филиппо ждал подобных размышлений. От Володыки всё-таки нет.

– Я и сам думаю о том же, – продолжал Володыка, – думаю, что он…если это будет всё-таки он, легко потеряет контроль над собственными желаниями. Своих врагов он может назначить со временем врагами Города, а себя возвести в единственное его воплощение. Он может оказаться таким же, как и наши предшественники, что потеряли всякое уважение, оказавшись либо фанатиками, либо просто взяточниками.

На взяточника Бартоломью, по мнению Филиппо, не тянул. А вот на фанатика… впрочем, фанатизм бывает разный. У Бартоломью, если и были его зачатки, то относились они не к фанатичному служению Пресветлому, а скорее к власти – захвату её, контролю, удержанию, возвышению…

Хуже ли это, чем осквернение идей Пресветлого, их извращение и выверт? Наверное, да. Бартоломью легко сможет манипулировать и выворачивать идеи Города и Престола так, как будет ему угодно. При этом он будет осознавать что не прав, но ему будет всё равно.

«Может быть, у него ещё ничего не получится!» – подумалось Филиппо, но мысль была неутешительная. Что-то интуитивное, неприятное, подсказывало, что намёк Бартоломью на то, что у него есть некие средства, назвать которые он всё-таки отказывался, был куда более значительный и не походил на хвастовство.

– И потому, мой дорогой друг, я вынужден тебя просить об услуге. Раз ты стал тем, кто заговорил об этом, то на тебя и приходится возложить мне эту ношу, – Володыка говорил ласково, но Филиппо уже всё равно слушал вполуха, без интереса. – Будь рядом с Городом, будь его верным слугой, каким был ты всегда. И если почувствуешь, что он заходится, что он уже потерял контроль, и назад пути нет… останови его.

Филиппо взглянул с иронией, но кивнул. Спорить со стариком, каким сейчас виделся ему Володыка, лишённый во взгляде Филиппо всякого почтения, кроме возрастного, не было смысла. Но выходило забавно: сейчас мы ничего не будем делать, но когда ситуация выйдет из-под контроля, когда он добьётся всего и станет могущественным, тогда, Филиппо, конечно, можешь действовать. Как? Не знаю. С кем? Непонятно. Но ты же не оставишь Город? Ты же оправдаешь доверие?

Филиппо не спорил. Он и правда не мог покинуть Город Святого престола. Но не из-за просьбы Володыки, а из-за собственных убеждений. Что ж, во-первых, никто не сказал ещё, что у Бартоломью и правда выйдет. Проваливались в истории и с большими ресурсами! Во-вторых, никто не говорил, что Бартоломью всё-таки станет безумным. Вдруг он и сам осознает, что власть его, личная, это ещё не всё? он не лишён любви к Городу и, кажется, всё-таки верит в него и помыслы его изначально идут от благих побуждений.

Ну и, на минуточку, в-третьих, никто не говорил, что Филиппо доживёт до этих дней.

Он выходил от Володыки в странном спокойствии. Зная потенциальную угрозу, он мог теперь с полной ясностью начать действовать. Сначала вызнать средства, на которые указал Бартоломью. Потом союзники…

Здесь, надо признать, куда сложнее.

Бартоломью либо набирал своих, либо держал их на чём-то. Та же Магда никогда не пойдёт против Бартоломью. Она его вообще за божество принимает! Но если искать союзников не в Дознании? А где? В Канцелярии? То же Дознание, только бесполезное и несведущее. В Служении? Ну да, конечно, миролюбивые служители бросятся противостоять Бартоломью. Особенно тогда, когда он заикнётся о том, что хочет возвысить Город Святого Престола!

А если в самом Городе? Горожане? Нет, отпадают. Горожане – ресурс ненадёжный. Знать? Да их полтора человека на Город и то. Они первыми увидят смысл всего, увидят и положительную сторону – собственные богатства!

Рассуждая так, Филиппо шёл привычными коридорами. Если кто и встречался ему по пути, то никогда не догадался бы о том, какие мысли и тревоги сейчас беснуются в глубине его души. Филиппо хорошо держал лицо, ничто не выдавало в нём никакого беспокойства, заподозрить что-нибудь неладное не смог бы даже Бартоломью.

Это было привычным состояние для такого дознавателя как Филиппо. Разве что степень этого состояния была другой – раньше он мог рассчитывать, по крайней мере, на вмешательство того же Бартоломью. А сейчас? Сейчас даже Володыка не просто бессилен, но потенциально опасен и даже вреден.

Пока Филиппо шествовал по знакомым коридорам, возвращаясь в свою привычную жизнь, хотя бы для внешнего приличия, Магда стояла у окна. В самом этом стоянии не было ничего необычного на первый взгляд, но если приглядеться, то легко можно было заметить, что Магда в крайне дурном расположении духа.

Это тоже не было редкостью, но опять же – степень! Это было не простое недосыпание, или раздражение на какого-нибудь Мартина или что-то такое же рядовое, незначительное, привычное. Это была настоящая буря, которая ходила внутри души Магды и травила её.

Она пыталась понять.

Накануне Магда рассказала Бартоломью всё то, что всё-таки открыл ей Габриэль. Она ожидала шока, ведь Володыка ищет связей с Красными Плащами! Более того – налаживая с ними связи, он выдаёт им артефакты из хранилища!

Она ожидала шока, но ещё больше, если сказать честно, ожидала благодарности. Фразы, что она, Магда – большая молодец, раз стала обладателем столь ценной информации.

Но Бартоломью не впал в состояние шока. Он почему-то криво усмехнулся, словно сбылись какие-то его опасения или жизнь подшутила над ним. Понять эту усмешку Магда не могла. Откуда ей было знать, что Бартоломью и сам сводит дружбу с Чёрными Крестами, и также, как Володыка выдавал артефакты Красным Плащам, выдавал книги и свитки врагам Города? Да, Чёрные Кресты были врагами. А Плащи были всего-то блаженками.

Но не оценить иронию судьбы Бартоломью не мог. Оттуда и явилась эта усмешка.

– Вы не удивлены? – решилась она спросить, ощутив уязвление.

– Почему же? Я удивлён, – заверил Бартоломью и поспешил объясниться: – если это правда. Габриэль, как и все служители, а особенно настоятели, слегка…мнительные. Они и нас-то держат за чудовищ. Не удивлюсь, если между собою они считают, что наши руки по локоть в крови. А ведь это не так?

Магда кивнула:

– Нет, не так!

– В худшем случае, по запястье! – развеселился Бартоломью, но веселье давалось ему с трудом. Это было удивительное обстоятельство, осложнявшее дело, или же наоборот – упрощавшее его? Бартоломью пока не мог сказать точно, но если Магда всё-таки права, если Габриэль не солгал ей, то получалась очень любопытная история.

У Володыки есть свои интересы! Нет, это неудивительно, конечно. Володыка может действовать и втайне, если это в интересах Города Святого Престола. Но одного Бартоломью не мог взять в толк – почему Плащи? Были бы это Серые или кто-то из Крестов, Бартоломью бы понял, но так? Плащи? Да кто может быть бесполезнее, чем эти блаженки?

Сам Бартоломью видел два варианта: либо это просто проявление жалости и попытка привести отступников к единству с Городом, либо… блаженки не такие уж и блаженные.

– Габриэль уверен в том, что это правда! – Магда, не знавшая ничего о его мыслях, всколыхнулась, ей показалось, что Бартоломью недостаточно оценивает её вклад. Она старалась, выпытывала всё у Габриэля, а он…

– Габриэль может быть в этом уверен, но нам слова настоятеля, Магда, всего лишь слова. Однако, ты правильно сделала, рассказав мне, – Бартоломью легко преломил её возмущение и тревогу, заговорив спокойно и взглянув с лаской. Она растаяла тотчас. – Может быть, ты и открыла то, что я бы упустил. Может быть даже хорошо, что Габриэль был так откровенен с тобой…

Бартоломью оглядел её с каким-то странным хищным интересом. Он точно знал, чем окончательно стереть обиду Магды, и готов был разыграть эту карту, хотя точно знал, что ревновать её не имеет смысла – никуда она от него не денется, она его полностью, но ей, как и всякой влюблённой женщине будет приятно почувствовать внимание такого рода.

– Я даже удивлён, вот здесь действительно удивлён, почему он так к тебе тяготеет, – Бартоломью сказал это тихо, но смотрел в её глаза, зная, как это на неё подействует.

Сработало безотказно. Магда вспыхнула, на щеках её проступил румянец, затем быстрая искра удовольствия – едва заметная – скользнула в её взгляде и она возмутилась:

– Откуда же я знаю, Верховный?

Бартоломью смотрел на неё ещё мгновение, потом кивнул:

– Даже если и знаешь, я не виню тебя. Ты молода, красива и вполне могла завладеть его вниманием.

Магда качнулась от неожиданных слов, взглянула на него с удивлением, ужасом и восторгом. Она услышала сразу же кучу всего: она красива! Бартоломью так сказал. А ещё он её ревнует.

Неприятно где-то в самой глубине души скользнула сама формулировка, мол. Я тебя не виню, хотя винить её было и не за что, но всё остальное начисто вытеснило эту царапину, заставило уйти её в неизвестность, раствориться.

Увы, на время.

– Я могу узнать больше, – Магда перешла на конструктивный подход, надеясь совладать всё же со своим смущением, но не выходило. Её лицо продолжало пылать, и она усиленно смотрела в сторону, лишь бы не встречаться взглядом с Бартоломью.

Ей казалось логичным, что в ответ на это предложение Бартоломью обрадуется и разрешит ей действовать. Во всяком случае, он предложит какие-то действия, да, она была готова к ограничениям и даже к каким-то предостережениям, да даже к пошаговому плану была готова! Но он вдруг сказал:

– Нет, Магда, ты в это не будешь влезать. Ты передала мне информацию, и сделала правильно, но на этом всё. Мы не знаем насколько Габриэль правдив и сам не введён в заблуждение. А если всё-таки прав, то не знаем, что в голове у Володыки. Дело это опасное, и ты не будешь в него влезать.

И теперь Магда мрачно стояла у окна, пытаясь понять почему её не пустили. Откуда такое недоверие? Откуда такая тревога? Он думает, она не справится? Может быть, всё обошлось бы и без такой мрачности, но Магда накануне посмела спросить:

– А вы…что вы будете делать?

– Я? – Бартоломью задумался, – пожалуй, отправлюсь спать.

– А с информацией? – не унималась Магда.

Бартоломью и сам пока не знал ответа на этот вопрос. Всё нужно было крепко обдумать на раз, два раза, десяток раз! И только после этого решить в какую сторону действовать.

– Пока не знаю, – честно сказал Бартоломью.

Ночь немного сгладила тяжесть этого разговора, но вернувшееся утро было липким и серым. Магде невольно замрачнелось, но мрачнеть без повода было бы глупо, и вот на неё накатило вчерашнее. Он не верит? Он ревнует? Он не принял её слова всерьёз? Не доверяет? Думает, она не справится с чем-то серьёзным?

Каждый следующий вариант был хуже другого, и Магда всё не могла отойти от окна, оторваться от безучастного созерцания серого неба.

– Магда? – Мартин был последним, кого Магда была бы сейчас рада видеть. Она в общем-то его не жаловала, а уж сейчас! – Простите, я помешал?

– Да…то есть уже ничего, – она поморщилась, нет, Мартин не виноват. В сущности, он не так уж и плох. Он аккуратен, точен, зануден, конечно, и лицемерен, но и такие люди должны быть на свете. Магда и сам понимала, что порою очень уж перегибает с издёвками в его сторону – всё равно они его не задевают. – Что-то случилось?

– Я просто хотел узнать, где может быть Верховный? Агнесс попросила его подпись, а он не у себя.

– Я не знаю, – ответила Магда, напоминание о Бартоломью, который и без того не шёл у неё из головы, было каким-то болезненным. – Может быть у Володыки? Или на заседании. Сейчас много всего происходит.

«А может он допытывается про Красные Плащи!» – подумалось Магде с какой-то тихой яростью.

– Да, спасибо, поищу, – Мартин кивнул, – я пойду.

И он пошёл. Абсолютно спокойно, как и полагается верному доброму служащему, у которого много дел, и который точно знает какие дела и когда ему следует выполнять. А Магда осталась стоять, ощущая себя полной дурой.

– Хватит…– прошипела она себе под нос, злясь на саму себя. Надо же, расстрадалась! А из-за чего? Самой бы понять! Нет у неё причины для тревоги или печали. Всё идёт так как надо.

Кроме работы, которую она не завершает и не ведёт, стоя уже четверть часа у окна!

Магда уже пошла, когда распахнулись ведущие в коридор двери и двое хорошо знакомых ей дознавателей вынырнули из них. Это были Морис и Конрад. Первый – огромный, медлительный, похожий на медведя и второй – вертлявый, суетливый и сутулый – они всегда умудрялись быть где-то поблизости друг от друга и были если не друзьями, то хорошими приятелями.

– Что такое? – строго спросила Магда. Она понимала, что её положение уже меняется, все перемены витают в воздухе и сам воздух пропитан уже иным духом. Теперь она Всадник, Бартоломью вчера сказал ей, что приказ о её назначении обнародуют буквально в считанные часы. Но она ещё не научилась в полной мере вести себя иначе, да и вообще не была уверена, что приучится. К тому же, эти люди были старше её, опытнее, но теперь ей надлежало стать над ними и Магда пока старалась не думать о том как это будет.

– Смотри! Смотри! – они заторопились к тому окну, от которого с трудом отлипла Магда, забыв о разнице, что должна была лечь между ними.

Магда повлеклась за ними.

Во дворе, скрытом от глаз любопытных, происходило движение. Несколько стражников стояли наготове у входных дверей, чего-то ждали. Тут же внизу стояли Мартин и… Бартоломью. Магда вздрогнула, увидев его, залюбовалась, не сразу заметив, что там есть ещё и Филиппо – как всегда бесстрастный.

– Что происходит? – спросила Магда дрогнувшим голосом.

– Сейчас поведут! – отозвался Конрад, уступая ей место около окна.

Магда втиснулась между двумя дознавателями. Куда и кого поведут она не имела представления, да и вообще крепко сомневалась в том, что ей по рангу находиться в таком виде и положении, но любопытство брало верх.

– Да чего же мы…– возмутилась Магда, но Конрад перебил её:

– Да тише!

И испуганно взглянул на неё, сообразив, что Магда уже без двух минут назначена Всадником, что, собственно, ни для кого не было секретом.

– Ой…– спохватился Конрад, пока Магда не знала как отреагировать.

На славу милосердия, реагировать и не пришлось, послышался шум во дворе и вся троица выглянула в окно, чтобы увидеть происходящее яснее.

Борко Магда узнала не сразу. она помнила бывшего Главу Городской Стражи степенным, чуть смешливым, добрым и крепким человеком, но разбирательство в Дознании и суд превратили его в согбенного человека, состарили и даже заседили ещё отчётливее волосы. Он казался совсем стариком, и даже походка его была шаркающая, мелкая.

Впрочем, это объяснялось легко. Его нога была прикована на цепь к руке. Видеть эти цепи, протянутые большей частью под одеждой, было невозможно. Во всяком случае, из окна. Но этого и не требовалось – Магда ведь и сама знала как перевозят преступников.

Стража приняла его в заточение. Окружила плотным кольцом, повела медленно и тихо, не производя лишнего шума, к Бартоломью. Тот коротко и тихо что-то сказал ему, потом развернул лист, и, по-видимому, прочёл приговор повторно. Читал он тихо, не желал привлекать внимания тех, кто мог быть занят работой и не должен был слышать лишнего.

Борко кивнул, как бы принимая участь, но его согласие и не требовалось. Крытый экипаж, до того скрытый тенями и глубиной двора от созерцания из окна, выехал поближе. Стража, прежде подчинявшаяся Борко, грубо впихнула его в экипаж. Один из стражников нырнул за ним следом, для безопасности.

– Десять лет на Острове! – Морис распрямился, отходя от окна, – ну дела!

– Не знала, что его увозят сегодня, – сказала Магда, не подумав, и тут же спохватилась. Пресветлый! Как привыкнуть к тому, что ты должна быть выше, чем прежде? Знать больше, скрывать больше?

Морис и Конрад переглянулись, затем Конрад, как более решительный и быстрый на речи, сказал:

– Слушай, кхм… Магда, ты если что будет нужно, говори. Мы же знаем, что ты хороший дознаватель. То есть, да, ты моложе нас, но если Верховный и Володыка видят тебя новым Всадником, то и мы тоже. Мы поможем. Одно дело ведь делаем.

Магда моргнула. Она не была готова к такому.

– Поможем, – подтвердил Морис, – мы одна команда.

Она совсем растерялась, но неожиданно стало легче. С трудом обретая слова, Магда нашлась:

– Спасибо, ребята, надеюсь, мы сработаемся.

Ребята не успели отозваться. Новый шум, на этот раз ещё более приглушённый, понёсся со двора. Троица, не сговариваясь, рванула к окну. На этот раз секретность была куда большая, и преступник, которого вывели во дворик, был с мешком на голове. Мешок, впрочем сняли, чтобы убедиться в том, что в экипаж садят именно того, кого нужно, и Магда с удивлением узнала Юстаса.

– А ему что, уже приговор вынесли? – поразился Конрад. – Про Борко знаю, а вот про Юстаса…

Он взглянул на Магду искоса, но та заставила себя остаться непроницаемой, хотя тоже была удивлена не меньше двух своих соратников. Да, она полагала, что бывший казначей ещё находится на разбирательстве. До того тихо было в городе! Про него словно забыли, и суд…когда и как он состоялся? Сколько ему дали лет на острове? Кем?

Этого Магда не знала. Но выдавать своего незнания она не собиралась. Вместо этого Магда смотрела на то, как Юстаса запихнули в тот же экипаж, следом за ним нырнул ещё один стражник, а потом в экипаж сел…Филиппо.

Он что, собирался сопровождать преступников до Острова?

Экипаж тихо тронулся, неслышно открыли ворота, выпуская скорбную повозку в дальний и горький путь. Бартоломью проследил за отъездом, и когда ворота закрывались, он поднял голову вверх, аккурат к тому окну, в которое глядели Магда, Морис и Конрад.

Морис и Конрад, как спугнутые с шалости дети, нырнули в стороны, даже не задумываясь о том, как глупо выглядят со стороны. Магда хотела повторить их маневр, но осталась всё же стоять, даже чуть-чуть высунулась вперёд, чтобы Бартоломью точно её увидел.

Ей захотелось, чтобы он понял, что она видела и Юстаса. Ей захотелось спросить у него про бывшего казначея. Хотя бы из любопытства.

Глава 25. Недоверие

– Я рад, что вы выглядите бодрее, Володыка, – Бартоломью улыбнулся вежливо и спокойно. Он не знал почему Володыка назначил ему встречу в довольно ранний час, ещё до рассвета, но подозревал, что разговор пойдёт всё-таки не о полезных свойствах раннего завтрака. Речь пойдёт о важном. О чём именно – пока неизвестно. Но никакого волнения. Ему, Бартоломью, нечего скрывать!

– Пресветлый милостив ко мне, – отозвался Володыка. Он и правда выглядел лучше. Пропал землистый цвет лица, набавлявший Володыке Города Святого Престола лишние годы. Побеждал он смерть, всё равно пока ещё побеждал! – Ты прости старика, Верховный, мне не спится, вот и тебя к себе призвал.

Бартоломью очень сомневался, что дело было лишь в этом, но напролом не пошёл. Зачем ему? Вместо этого он лишь покладисто кивнул и заверил:

– Ваше общество лучше всего скрасит мою бессонницу.

– Плохо спишь? – насторожился Володыка, но притих. Служитель, тоже не спавший, правда неясно, по своей воле или по приказу, внёс поднос с фруктовым чаем и печеньем. Поставил между собеседниками, неслышно удалился. – Не стесняйся. Чай хорош. На фруктовой жизни.

– Благодарю, Володыка, – чай Бартоломью не любил, но это было далеко не худшее решение и не самый отвратительный исход. Вдобавок, в кружке чая можно спрятать паузу перед неудобными ответами, если придётся, и он взял одну из чашек. – Да, в последнее время слишком много легло, сами знаете.

– Не знаю, – возразил Володыка, – я потому тебя и назначил, чтобы всего не знать. Но даже то, что мне известно, меня расстраивает. Твою бессонницу я понимаю, лишь призываю быть осторожнее. Плохой сон губит жизнь, делает человека несчастным. Осторожнее, вот и всё. Впрочем, не буду я тебя учить, я хоть и стар, но всё ещё не древность.

– Володыка! – с укоризной воззвал Бартоломью, но был доволен. Нравоучения подобного рода не несли пользы, от них веяло плесневелой сентиментальностью.

– Не тебя одного тревоги мучают, – продолжал Володыка и посерьёзнел. Бартоломью понял, что это и есть то самое, ради чего его и пригласили в это время. – Был у меня тут Филиппо. Как ты о нём думаешь?

– Достойный дознаватель, хотя и очень не желает быть кем-то другим. Я полагал сделать его Всадником. Упирается, обещает в отставку подать. Это эгоистично. Но в целом он очень разумен, – Бартоломью не понимал пока как именно ему нужно подать Филиппо и потому подавал как и было на деле, но коротко, без подробностей. – Но я не понимаю, Володыка…

– Я тоже не очень понял, Бартоломью, когда этот достойный человек пришёл ко мне и издалека, отчаянно юля и петляя, повёл разговор о тебе. Рассказал, что говорили вы о будущем Святого Города.

Володыка сделал паузу, испытующе глянул на Бартоломью, тот молчал. Молчание его было продиктовано не стыдом, а раздумьем. Крепким раздумьем, за которым неясно было ещё решение судьбы самого Филиппо.

– Оно не страшно, – продолжил Володыка, поняв, что не добьётся от Бартоломью ответа, во всяком случае, сразу, – молодые всегда думают о будущем. Это старики думают уже о прошлом, в котором им привычнее. А вам жить в этом Городе, вам определять его дороги.

– Что же он сказал? – спросил Бартоломью, вклиниваясь в неспешные речи Володыки, – мы действительно имели с ним разговор, но он мог меня не совсем правильно истолковать. Моя вина, конечно, если я не донёс ему того, что хотел сказать на самом деле.

– Нет, он всё понял правильно, Бартоломью, – отозвался Володыка. Теперь он хранил спокойствие. – Понял и поспешил ко мне с разговором.

Бартоломью усмехнулся.

– По вам не скажешь, что вас потревожили такой ерундой. Вы весьма бодры.

– Да, это так, хотя я не ожидал такого услышать.

– Почему? – Бартоломью вернулся к привычному состоянию лёгкой насмешливости над происходящим, – разве для вас это что-то новое? Не вы ли сами мечтали о подобном исходе? Возвышение Города, возвращение прежней власти, приобретение новых союзников, и знатные дома склоняются перед суровым величием Пресветлого!

Володыка смутился, спрятался, выгадывая себе минутку раздумья, в чашку с остывающим чаем, наконец, нашёлся и сказал:

– Не отрицаю. Но опасно и страшно можно забыть, что речь именно о величии Пресветлого.

– А ещё можно забыть о том, что это не только моя мечта, но и ваша, – мягко напомнил Бартоломью, – не вы ли говорили мне, ещё совсем юнцу, что Город – это то единственное место, где должна жить и процветать слава Пресветлого? Не вы ли возражали против даров Пресветлого в другие церкви? Не вы ли стояли горой за то, чтобы всё, прежде подаренное, имеющее значение для Города будущего, было возвращено?

Володыка улыбнулся тихо и спокойно:

– Я. И именно по этой причине я говорил с Филиппо так, как требовалось для Города, а не так, как этого требовал бы закон сегодняшнего дня. Ты не был объявлен мятежником и властолюбцем, я не вызвал тебя на объяснения, я лишь попытался успокоить его и дать ему новую роль.

– Это какую же? – ревниво поинтересовался Бартоломью. Значение Филиппо для его деяний было выше, чем он хотел, это был превосходный дознаватель, который прекрасно годился для самой разной, даже подчас и неприятной, щекотливой работы и узнать, что он до конца не разделил убеждений Бартоломью, хотя Бартоломью и был уверен в обратном, было весьма и весьма нехорошо.

Но хотя бы узнать!

– Роль твоего противовеса. Роль служителя Города Святого Престола. Я сказал, что только он сможет встать на твоём пути, если ты зарвёшься, – Володыка не лукавил, он, кажется, даже наслаждался своими словами.

Но сбить с толку Бартоломью, вогнать его в смущение не удалось.

– Роль спасителя? Что ж, это занятно. Думаю, такой человек как Филиппо, который боится ответственности, воспринял это с восторгом?

– Не иронизируй, – посоветовал Володыка, – он куда больше привязан к Городу Святого Престола, чем хочет думать. У него больше нет ничего. Нет ничего ближе! И я думаю, что он поймёт твои цели, примет их как благо и сдастся. Но сделает это сам, если увидит в тебе истинного защитника Города!

– Ловко, – оценил Бартоломью. – Нет, на самом деле ловко. Володыка, я не думал, что вы всё ещё склонны к интригам.

– Это не интриги, – Володыка тотчас посуровел, его лицо исказилось мукой, ему и самому уже было ясно, что его время прошло, и не Бартоломью, так другой мерзавец снесёт его власть. Бартоломью же хотя бы Город любит и Пресветлому предан. Хочется Володыке так думать. – Это факт. Ты не знаешь людей. Филиппо нужно почувствовать выбор и самому прийти к тому, что верно. Это и будет правдой. Той правдой, которую лучше не говорить, но которая есть.

– Вроде той правды, Володыка, что настоятель Габриэль к Красным Плащам шастает? – поинтересовался Бартоломью. Он знал, что должен был сдержаться, что не нужно сразу же выдавать всех тайн. Более того, тайн ещё ничем толком не подтверждённых. Но соблазн был слишком велик, да и замолчал Володыка так резко и страшно, осёкся и побледнел, что Бартоломью даже не пытался жалеть о сказанном.

Поделом! Нашёлся праведник да умник! Лицемер и только…

– Или той правды, что делает он это с вашего прямого дозволения, если не сказать откровеннее, – теперь отступать было некуда, и Бартоломью не мог скрывать от себя: беззащитность Володыки, его растерянность заметно поднимали ему настроение. – А может быть той правды, что из наших сокровищниц перешли во владение Красным Плащам некоторые и наши вещи?

– Мусор, не сокровища, – поправил Володыка. От потрясения, что его тайны раскрыты, он не очень-то и скрывался от правды.

– Это уже не вам решать, Володыка, всё, что принадлежит Городу Святого Престола и есть сокровище.

Володыка покачал головой, потрясение оказалось для него слишком большим. Он был уверен, что всех провёл, ото всех укрылся, ведь на него одного никогда не должно было пасть и тени подозрения! Но вот Бартоломью всё знает и не скрывает этого.

– Откуда ты узнал? – спросил Володыка. – Тебе Габриэль рассказал?

Бартоломью не нравился настоятель Габриэль. То ли от того, что он был молод, то ли от того, что был как-то особенно внимателен и расположен к Магде, а то ли просто по схождению звёзд на небе, не позволивших воспылать симпатией к Габриэлю, но выдавать его Бартоломью не планировал. Во-первых, это весьма непрофессионально. Во-вторых, никто не захочет раскрывать свои тайны тому, кто легко выдаёт источник информации. В-третьих, доверился Габриэль всё-таки не ему, а Магде, и хотя Бартоломью мог легко приравнять Магду к своей собственности, обострять без нужды это доверие не следовало бы. И потом – Габриэль почти наверняка пригодится где-нибудь в более нужных времени и месте.

Так что в этот раз Бартоломью справился с соблазном добить Володыку беспощадностью откровений и напомнил:

– Володыка, я всё же дознаватель, практически всё, что происходит в стенах Города Святого Престола так или иначе становится мне известно.

– Я тоже был такого мнения о дознавателях, пока прежний Верховный, даруй, Пресветлый, ему вечный покой, не был убит в своих покоях, – Володыка собрался и вернул насмешку Бартоломью. Но тот ожидал подобного.

– Поэтому, Володыка, я и говорю – «практически всё», – напомнил он. – Так что же? Вы даже ради приличия не будете отрицать моих слов?

Володыка помолчал, и Бартоломью уже пришло в голову, что ответа он не получит, но нет, ответ всё же пришёл.

– Знаешь ли ты в чём большое сходство между глупой юностью и старостью? Нет страха. В этом, правда, и большое различие – в юности ты не боишься потому что не веришь, что кто-то способен тебе навредить, ты кажешься и сам для себя неуязвимым. А в старости страха нет, потому что ты уже своё отбоялся. Кто тебе поверит, Бартоломью?

– Я не собираюсь это выносить, – заверил Бартоломью, – это плохо скажется на репутации Города. Но что же, значит, не отрицаете?

– Нет, не отрицаю. Тем более, ты хороший дознаватель, если проведал эту тайну. Я, кажется, сделал всё, от меня зависящее, чтобы этого не случилось.

«Да, только людей не научился выбирать!» – мелькнуло в голове Бартоломью, но он не озвучил этой мысли, всё же не следовало раскрывать присутствие Габриэля в этой правде. Он ещё пригодится.

– Почему, Володыка? – спросил Бартоломью. Этот вопрос его и впрямь терзал. Почему Плащи? Почему они, ничтожные, слабые? Зачем искать союза с теми, кто столь незначителен, да ещё и одаривать их?

– Потому что я опасаюсь за Город, – ответил Володыка уже спокойно. Он не отмаличвался и не подбирал слов, все слова были уже готовы, словно он прекрасно понимал, что однажды придётся их произнести. – Да, Бартоломью, я опасаюсь. Будущее его стен перейдёт в руки людей, которые также могут потерять голову от власти, пытаясь выстроить величие Пресветлого в нашем мире.

– Камень засчитан, – согласился Бартоломью, – но я не понимаю.

– Филиппо будет иллюзорным противовесом, – продолжал Володыка, – его преданность Городу не позволит ему действовать на какое-то разрушение. Он будет служить Престолу и тебе. А вот Красные Плащи…нет, этот противовес будет настоящий.

Сначала Бартоломью решил что ослышался, потом понял, что сошёл с ума. Только вот не он, а Володыка и от этого осознания он даже рывком поднялся из-за стола, не веря, что всерьёз участвует в подобном диалоге.

Но Володыка глядел спокойно и прозрачно, и никак не пытался смеяться или выдавать своё сумасшествие. Это явно не было шуткой и это не было бредом. Это было глубоким убеждением в своей правоте.

Бартоломью оценил эти слова ещё раз, вспомнил, что слышал сам о Красных Плащах – это жалкой секте, которая даже канонов толком не знала, да шаталась по миру, проповедуя, вспомнил, с каким пренебрежением отозвался о них прежний Верховный впервые, и успокоился: старик спятил, или впал в глубокую наивность, что, на самом деле, одно и тоже. Красные Плащи – противовес ему! Ха!

Нет, это агония жалкой старости, не более, попытка усидеть на власти с достоинством, у меня, мол, есть план! Даром, что от плана пахнет такой же плесенью и дурнотой, как от сентиментальности Володыки.

Обдумав всё это в несколько секунд, Бартоломью одёрнул себя и сел обратно:

– Я прошу меня извинить, Володыка. Просто ваши слова о Красных Плащах были несколько… удивительны. Я не думал, что вы рассматриваете их как союзников Города на серьёзной основе.

– А почему нет? – поинтересовался Володыка, – они и мы верим в одного бога, боремся с одним и тем же – с тьмой. Да, они нелепы без точных молитв и соборов, без традиций и опоры в виде опыта поколений, живших в Городе, но они наши союзники и враги того, кто решит осквернить Город Святого Престола властолюбием.

Бартоломью стоило огромных усилий воли промолчать. Он уже про себя всё решил: старик спятил, вот и несёт всякий бред. Надо промолчать и выдержать. Красные Плащи! Нашёл защиту! А чего не поэтов бродячих привлечь? А что, тоже люди, и среди них есть те, кто верит в Пресветлого! Если эти поэты вообще хоть во что-нибудь верят.

– Это удивительное решение, – ответил Бартоломью, не уточняя, что под словом « удивительное» он понимает исключительно дурное. – Вы поразили меня, не скрою.

– Опыт, мой дорогой друг, – Володыка же привычно расценил все слова Бартоломью и его шок как комплимент своим мыслям и идеям. Когда-то давно Бартоломью таким и был – он смотрел с восторгом на Город, на Верховного и Володыку. Это потом с ним что-то сделалось, то ли повзрослел он, то ли тщательно сдерживаемые мысли всё же нашли лазейку – но он изменился. И теперь продолжал ещё меняться.

Бартоломью кивнул с самой вежливой улыбкой, про себя порадовавшись тому, что время Володыки всё равно пройдёт быстрее, чем тот хочет. Вслух же спросил:

– Володыка, как вы относитесь к легендам?

– К легендам? – переброске темы Володыка удивился, но совладал с собой, пожал плечами, – мы извлекаем из легенд уроки.

– Хочу спросить у вас об одной, если позволите, – Бартоломью не планировал этого делать, но последние решения Володыки, которые он так опрометчиво выдал, связанные с Красными Плащами, показали ему, что Володыка уже не в себе и лучше не медлить, если он, конечно, хочет добиться ответов, а не отговорок. – Легенда о Вороньем Граале.

– Вот как? – Володыка был удивлён и подозрение, не имеющее ещё твёрдой почвы, заклубилось в нём.

– Я недавно был в библиотеке, – продолжил Бартоломью как ни в чём не бывало, как может продолжить только покладистый ученик перед наставником, – искал информацию о Пресветлом, хотел почитать что-нибудь о его житие. И увидел несколько вредных книг, в которых распространяются лживые сказочки про меч Пресветлого и прочее. Но одна легенда заинтересовала меня всерьёз. Я не помню её к своему стыду, не помню её сути, и прочитанное мне мало что дало.

– Любопытство? – Володыка расслабился, – я, бывало, в твоём возрасте тоже много сидел за книгами, всё хотел понять до конца… но Вороний Грааль – это всего лишь сказка. Сказка даже по меркам легенд. Когда Пресветлый мученически принял смерть за грехи наши, его кровь собрали в Святой Грааль, как в великий артефакт. И кровь вошла в чашу как благо и ничем не потемнело золото, из которого она была отлита, и сказано было, что тот, кто изопьёт из Святого Грааля, держа в уме светлые помыслы, будет счастлив на земле как на небе. Но союзники Малзуса, для которых вся жизнь была поставлена на то, чтобы осквернить замыслы Пресветлого, решила осквернить и этот артефакт.

Бартоломью слушал с нарочитым почтением: сама история была ему известна, он рассчитывал получить больше деталей. Но Володыка пока говорил только то, что и Бартоломью было хорошо известно:

– Союзники Малзуса отлили чашу из серебра, пороча священное золото, и решили наполнить его кровью жертв, что были принесены во имя тьмы. Они пили из этой чаши по очереди тёплую кровь своих жертв, и верили, что их тьма даёт им силы.

Володыка закашлялся. Они говорили уже долго и, по-хорошему, следовало его оставить, но Бартоломью решил всё-таки спросить:

– Вы считаете этого не могло быть?

– Может и могло, – Володыка не спорил, – только какая может быть сила из осквернённой чаши? Это не их идея, и не воля Малзуса. Это воля Пресветлого. Это его кровь была пролита вперёд крови тех, кто был убиен во имя тьмы. Ты уж прости старика за прямоту, Бартоломью, но я думаю, эта история всего лишь страшная сказка, не больше. И за другое прости, если обидел.

– Всё хорошо, Володыка, я вас прекрасно понимаю и не подведу, – Бартоломью сдался, поднимаясь с места. Старик явно устал и хотел уже избавиться от его общества.

Кто его знает, может хотел подумать о величии Красных Плащей?

От Володыки Бартоломью выходил со смешанными чувствами. С одной стороны, старик не отрицал своего участия в истории с Плащами, с другой – поддержка от Плащей? Нет, Бартоломью всё-таки не верил, что это может быть серьёзно. Это больше походило на бред человека, потерявшегося в датах и событиях, а не на взвешенное решение. Но пока думать об этом было некогда.

Оказавшись в родном коридоре Дознавателей, Бартоломью немного поразмышлял – с чего начать? Затем решил, что нужно начать с того, чтобы договориться с Гасионом о встрече. Благо, механизм был отлажен.

Бартоломью вызвал к себе Альке. Откровенно говоря, это был единственный дознаватель под начало Бартоломью, которого следовало давно уде прогнать. Совершенно неспособный к серьёзным делам, он годился лишь на то, чтобы принести бумагу из кабинета в кабинет, или отнести письма, или что-то ещё, такое же мелкое, имеющее строгий алгоритм, и не требующее никакого умственного вложения в дело.

Альке держал ещё прежний Верховный. Он же и не стеснялся отвешивать ему подзатыльники по поводу и без. Бартоломью подзатыльников не раздавал, но и держать откровенную бездарность очень уж долго не планировал: дело ли это, когда дознаватель боится вида крови и мышей, и не выносит криков, совершенно в них теряясь?

Но сейчас интеллект и не требовался. Требовалась ничтожность, и Альке её обеспечивал.

– Ступай в предместье, в трактир «Три горы», – наставлял он, – скажи трактирщику, чтобы прислал вино для меня.

Это было особым шифром, через который Бартоломью и поддерживал связь с Чёрным Крестом. Но Альке это знать было нельзя. Инструкция от раза в раз не менялась, но Бартоломью, движимый плохим предчувствием, всегда её повторял.

– Дождаться когда он пришлёт вино, Верховный? – спросил Альке, как спрашивал Бартоломью ещё тогда, когда тот был Всадником.

– Нет, – ответил Бартоломью с ледяным спокойствием. – Просто передай ему мою просьбу и иди.

– Идти сюда? – Альке с каждым разом всё больше как будто бы глупел, и Бартоломью приходилось тратить всё больше сил на сдерживание эмоций и высказываний.

– Возвращайся, – подтвердил Бартоломью. – Всё, ступай.

Альке откланялся и вылетел столь поспешно, что, кажется, даже слегка не вошёл в поворот в коридоре. Бартоломью вздохнул – что ж, это, к несчастью, вынужденная мера! Зато никто никогда не поверит, что такой человек как Бартоломью мог что-то поручить такому как Альке! Да и остановят его, спросят – куда идёшь? Зачем?

А он за вином. И всё!

Но Бартоломью нервничал. Нет, не из-за Альке. Он нервничал из-за Гасиона. У Культа Чёрных Крестов не принято подолгу засиживаться в предместьях Города Святого Престола, и это означало, что Гасион уже легко мог снять своих с места. А если так, то искать его будет сложнее! Да и незаметно это нужно провернуть.

Нет, с одной стороны, Гасион не станет скрываться от Бартоломью. С другой – есть у Гасиона привычка, очень нехорошая – приносить даже своим союзникам дискомфорт. На мелочах!

В разгар тревоги вошла Магда.

– Я стучала, – сказала она, виноватясь с порога, – но вы, наверное, не слышали?

– Не слышал, – подтвердил Бартоломью, он слишком далеко ушёл в свои мысли, раз за разом пропускал через память разговор с Володыкой, пытаясь найти детали, которые мог упустить, оттенки, которых мог не разглядеть сразу. – Что такое?

В другое время он, может, и был рад её видеть, но Володыка, о, как неприятно было признавать, сбил его с толку. И Гасион ещё непонятно когда появится! Если появится.

– Я тут просто подумала, – Магда явно нервничала, она чувствовала, что ей не очень рады и понимала, что выглядит глупо, придя без приглашения, – ну так, на удачу, помните ли вы графа де Ла Тримуя? Он купил графский титул, и мы ещё с вами думали, приглашать ли его или нет на праздник?

Бартоломью кивнул, он ещё думал о Граале, это было важнее, но Магду старался всё же услышать.

– Я тут узнала, что Сибилла де Суагрэ была с ним в хороших отношениях. Но Сибилла явилась в сопровождении Чёрных Крестов, а Тримуй подозревается в связи с ним, – Магда взглянула на Бартоломью с мольбой. Она надеялась, что услышав это, выкопанное из пересудов и слухов с помощью Филиппо, ободрит Бартоломью и, быть может, она услышит в свой адрес что-то хорошее.

Но Бартоломью не отреагировал так, как ей хотелось. Он кивнул:

– Предполагаешь связь? Сибилла ещё у нас, спроси.

Магда смутилась. Нет, она не ждала крика «молодец!» и восхищения, но хотя бы какой-то живой реакции?

– А я могу? – растерялась Магда. – Вы…одобряете?

– Мне плевать что ты с ней сделаешь, – честно ответил Бартоломью, – хоть на кусочки её режь, это не имеет значения.

Магда, совсем сбитая с толку, стояла перед ним. Она хотела похвастаться мыслью, идеей, пришедшей к ней, а тут ему плевать! И она стоит дура дурой!

– У тебя что-то ещё? – спросил Бартоломью, увидев, что Магда осталась без движения.

– Да, Верховный, – она опустила голову, и, чувствуя, как слёзы подходят к самым глазам, пошла прочь. Бартоломью не окрикнул её, хотя и проводил взглядом – он понимал, что не следовало ему так резко говорить с нею. В конце концов, Магда ничем его грубости не заслужила. Ну влезла, вмешалась в мысли, но так и что?

Но переживания не было. Это же Магда! Немного позже, когда хоть что-то станет ясным и вернётся на прежние круги, но поговорит с нею, и она, конечно, простит. А пока нужно всё-таки поработать. Будущее будущим, но реальность, настоящее время не прощают оплошностей!

Почти до ужина, забыв про обед, Бартоломью разбирал бумаги. Требовалось решить слишком много, например, нужно было закрыть дело Всадника Рогира, окончательно сообщив Великому Совету, что смерть его была следствием алкогольной шутки, и не имела под собой ничего криминального. Также нужно было принять доклад с Острова, о том, что преступники перевезены и поступили на баланс. По мелочи следовало разобрать письма и донесения, которые скопились до Праздника и во время его, и набросать план безопасности – слишком много уж произошло дурного в последние недели: отравления, покушения, смерти…

Ну и, конечно, письма из Академии, где предлагались потенциально лучшие выпускники для службы в Дознании! Их Бартоломью, впрочем, не разобрал – терпения не хватило, да и он помнил, как сам писал себе такое письмо, и Глава Академии, не глядя подмахнул его.

Так что такие письма надо делить на десять!

Временами к нему входили, врывались и застывали на пороге с разными сообщениями. Но Магды среди появляющихся не было. Был Филиппо, но с ним Бартоломью поздоровался исключительно вежливо и ничем не выдал своего знания о том, что Филиппо поспешил вызнать у Володыки – осведомлён ли тот о планах Верховного?

Напряжение спало к ужину. Ему подали хороший ужин, но по-настоящему аппетит появился, когда ему передали вино, переданное из предместья. Секрет был не в самом вине, а в записке, хитро спрятанной в ручке кувшина. Опасения Бартоломью разошлись наполовину: Гасион был здесь, поблизости и был готов к встрече, хотя и сообщал, что встреча должна состояться сегодня, так как назавтра они отбывают в другое логово, так как здесь становится небезопасно.

Не в последнюю очередь это «небезопасно» было продиктовано Бартоломью и его новыми инструкциями по безопасности для Города, но об этом Гасион не говорил, и Бартоломью не напоминал – это были лишь издержки.

Напряжение спало, и Бартоломью с радостью и аппетитом отужинал. Ему пришло в голову позвать Магду, но он решил, что оставит разговор с ней до завтрашнего дня. А пока ему удалось даже вздремнуть почти час, и только под покровом темноты, завернувшись в плащ, двинуться проверенным ходом прочь из обители.

Он не учёл одного. Магда, обиженная, задетая за живое дурным предчувствием, металась всю ночь у окна. Её окно выходило на двор, который и надо было наскоро пересечь, чтобы скрыться через нужный ход. Луна не светила, и это было на спасение. Но любящее сердце нельзя было обмануть. Даже через темноту Магда не только различила, но и узнала фигуру Бартоломью, его походку, его движения, скользнувшие в темноте на короткий миг и пропавшие.

Глава 26. Погоня за тенью и памятью

Нет, Магда понимала, что Бартоломью ничем ей не обязан, и может исчезать куда угодно. В конце концов, у него, как у Верховного, могли быть дела, в которые её никто не посвящал и не собирался посвящать. Но сердце злилось. Сердце выдумывало самые разные варианты его побега и один из них, тщательно гонимый, не отступал: у Бартоломью, конечно, может быть женщина!

Да, конечно, и другие дознаватели, и чего уж скрывать – служители тоже, навещали предместье Города и там весело проводили время в приятных компаниях, но Бартоломью вроде бы ничем не выдавал себя прежде, и всё же…куда-то он делся на ночь глядя, куда-то ушёл в темноте!

Магда знала, что ничего не может и не посмеет у него спросить и от этого злилась ещё больше. Та часть её души, что принадлежала дознавателю, требовала успокоиться и склонить голову: он – Верховный, её личный спаситель и покровитель. Именно благодаря его заступничеству и решениям, она, Магда, Всадник!

Но та её часть, в которой побеждала женщина, буйствовала и требовала найти объяснений. И Магда ничем не могла её успокоить. Даже ненавидела в себе это буйство и эту самую часть души, которая никак не могла успокоиться и смириться.

Напрасно Магда себя уговаривала, напрасно угрожала самой себе, требуя сердце успокоиться – не помогало. Ночь прошла в бессонных муках и вернулась наутро карой – головной болью.

В абсолютной разбитости она сошла на завтрак, и появилась на нём одной из первых, чем, надо сказать, нарушила свою привычку. Но дознаватели не удивились или не подали виду. Здесь же, конечно, Магда уже узнала, что Бартоломью на месте, только с утра очень занят, и облегчение от того, что он здесь, смешалось с досадой, и глупой надеждой: может быть, она обозналась?

Да и всё же, он был Верховным, и его отсутствие могло объясниться тем, что он выполнял какое-то поручение! – так Магда уговаривала себя не первый раз, и всё же не находила внутри себя покоя.

– Присяду? – спросила она, останавливаясь у одного из столов. Находиться в одиночестве было более невыносимо, требовалось отвлечься.

Конечно, она могла сесть и сама, не дожидаясь позволения, но какая-то робость вдруг проснулась в ней перед старшими и сплочёнными соратниками, которых она так обошла по рангу.

– Конечно! Садись, – Конрад и Элрик суетливо пододвинулись, давая ей больше места. Альке – как и положено самому бестолковому дознавателю, лишь запоздало кивнул. Морис улыбнулся, с трудом прожевав большой кусок, так торопился поздороваться.

Магда села рядом с ними и постаралась непринуждённо улыбнуться. Настроение было гадким, но выдавать себя было глупо. Во-первых, не по рангу к ней. Во-вторых, не по рангу Бартоломью. Если о себе ещё Магда могла забыть, то тайну Бартоломью ей хотелось сохранить, ровно как и его нерушимый жуткий всевластный образ в глазах соратников.

– Какие планы? – спросила Магда, без аппетита жуя кусок рыбы. Вообще, Магда рыбу любила, но сегодня кусок показался ей каким-то склизким, но воспитание Бартоломью не позволило ей нахмуриться или выдать отсутствие аппетита.

– Ну…– Конрад сообразил быстрее и отвечать начал раньше, хотя взглянул на товарищей, – у меня сегодня было желание наконец-то принять всех, кто утверждает, что пострадал от Праздника Святого Пламени. Верховный поручил мне целый список тех, кого ещё обошли вниманием...

Магда вздохнула и от задачи, и от упоминания Верховного. Первое, впрочем, было очевидным. После каждого праздника, даже самого Святого, находились те, кто пострадал. Пострадал от туристов, от гостей Города, от шума. Чаще всего люди жаловались на побитые клумбы, вывернутые скамьи, разбитые окна и двери. Странное дело, каждый раз была кругом такая стража, а всё равно одно и тоже: кто-то умудрялся натворить мелких дел. Впрочем, Дознанию как раз и предстояло каждый раз установить были ли дела натворены гостями или предприимчивый житель просто сам себе разворотил двор и часть дома, чтобы искать компенсации у Города Святого Престола.

Магда даже посочувствовала Конраду. Один раз она и сама разбирала такие вот жалобы. У неё чуть голова не раскололась от бредней и возмущений, с тех пор она зареклась – никаких разборок по поводу ущерба! Что угодно другое!

– А у меня как всегда, осмотры, патруль, – отозвался Элрик. Он не проявлял рвения. Он вообще, кажется, и сам не понимал на кой чёрный угол пошёл в дознаватели.

– А я сегодня должен связаться с Островом и перенаправить им дела, да ещё и нужно кого-то найти в стражу… там опять в отставку двое подают. По старости. Не задержишь! Верховный сказал, что надо посмотреть несколько кандидатов от Академии, и выбрать тех, с кем он сможет поговорить, не прибив за глупость в первые тридцать секунд, – Морис не отставал от соратников и поспешил поделиться своими планами.

– Достойно, – сказала Магда, – Верховный мне, к слову, поручил связаться с отобранными тобою кандидатами. А уже потом…

Она многозначительно кивнула, показывая иерархию. Морис улыбнулся.

– А я…на поручениях, – Альке, самый безнадёжный дознаватель, тоже поспешил отчитаться. Правда, лучше бы он этого не делал. Какие у него могут быть дела? У него не было личных поручений от Всадников или Верховного. Как правило, ему поручали всё подряд, но большей частью это касалось требований что-то принести или унести. По сведениям Магды он даже в подземелья не спускался и не видел, как работает дознаватель в допросе.

– Ну я немного не об этом, – Магда усмехнулась, она пошла издалека, и теперь подбиралась всё ближе к интересующей её теме. – Я хотела спросить про планы на свободное время. Просто, у нас такие перемены. Меня повысили, и я… я чувствую неловкость. И я хочу, чтобы мы были друзьями.

Она смутилась. В её голове это звучало логичнее. Теперь получалось как-то жалко.

– Отпраздновать? – предположил Конрад. – Лично я – за!

– Только…если честно, – Магда подождала, когда общее одобрение стихнет, – я бы не хотела, чтобы Верховный открыто это знал. Он не сильно одобрит. То есть, это же как бы неправильно для других. Может ему лучше не знать?

Компания переглянулась. Магда пожалела, что тут не было Филиппо, вот уж кто-кто, а он бы сразу сообразил куда клонит Магда! Но Конрад тоже был не промах, правда, ему понадобилось больше времени:

– Так это… давай в предместье, если хочешь. Там есть трактиры, – предложил он. – Выбраться можно. Договоримся!

– Договоримся, – в этом не сомневалась и Магда, – только трактир приличный, ребят. Я всё же женщина, мне там ваши девицы не сдались.

– Да ты за кого нас держишь, Всадник? – возмутился Морис и отчаянно покраснел.

– Кто вообще куда ходит? – строго спросила Магда, усмехнувшись смущению дознавателя. – Просветите? Мне Верховный как-то рассказывал, что там есть такое место…как же его? Пресветлый! Забыла! Ну вы может его встречали, сами подскажете.

Приём был нелепый, переход глуповатый, но Морис и Элрик ничего не заподозрили, Альке уж тем более, а вот в лице Конрада промелькнула странная тень.

– Я не видел его там никогда, а вы, парни? – спросил он.

Дознаватели враз выдали единую реакцию, которую следовало толковать как нет, не видели, не знаем о чём ты.

– Может быть, Верховный говорил про трактир «Три горы»? – Альке, про которого никто никогда не думал ничего хорошего, неожиданно подал голос.

– Что за место? – сразу напряглась Магда. – Откуда ты знаешь?

– Верховный попросил, чтобы я сходил и предупредил хозяина, и тот передал для него вина, – объяснил Альке и даже гордо расправил плечи, довольный своим вкладом в разговор.

– Что за «Три горы»? – цеплялась Магда.

Но Альке пожал плечами:

– Там вино…пироги вкусные. И ягнёнок, кажется, тоже. Хозяин как раз ругался с поваром, что тот вкусное мясо передержал.

Магда перевела взгляд на остальных дознавателей, она с трудом вспомнила своё предложение и попыталась казаться весёлой:

– Ну что, в «Три горы»? – спросила она.

Конрад обменялся быстрым взглядом с Морисом и ответил:

– Я лично не против, только надо всё-таки как-то согласовать с Верховным, чтобы он не счёл нас нарушителями спокойствия.

– Да и правильно ли, в самом деле, – глухо отозвался Морис. Магда поняла, что её расспрос, может быть тон или что-то в лице выдало её беспокойство и как-то отпугнуло ребят.

– Не хотите? – тихо спросил она, – ищете причины отказаться? Скажите как есть.

– Простите, Всадник, – Конрад осмелел первым, – мы не хотели вас обидеть. Просто так действительно как будто бы неправильно. Ещё скажут, что вы в коллективе выбираете любимчиков. А мы, дознаватели, одно время выступали за равенство. Спасибо за компанию, мне надо идти.

Он поднялся первым. Магда не дрогнула. Она заставила себя выдержать это. Поднялась следом:

– Если надумаете, то надумаете… мне тоже пора идти, спасибо за компанию.

Быстрым шагом, не оглядываясь, она вышла прочь из столовой. Может быть, её шаги были чуть более решительными и стремительными, чем всегда, но она старалась сохранить в себе достоинство, хотя ощущение, разлившееся горечью внутри, было новым. Нет, она понимала, что к ней относятся настороженно, особенно, учитывая её быстрое возвышение благодаря Бартоломью, но сейчас её практически отвергли. И Магда не могла понять, то ли её положение, её ранг Всадника теперь пугал их и ещё больше отдалил её от соратников, то ли выдала она свой слишком уж живой интерес к Бартоломью?..

В любом случае, ей было неприятно и почему-то хотелось расплакаться. Хотя ничего страшного и не произошло, и едва ли состоявшийся разговор можно было считать чем-то действительно проблематичным. Но что-то жгло глаза.

– Магда! – голос, окликнувший её, был знакомым. Нехорошо знакомым. Видеть Мартина в этот час она не хотела, и даже не заметила, как пронеслась мимо него. А он окликнул, нагнал.

– Что-то случилось? – она обернулась к нему резко, яростно, готовая в очередной раз чем-нибудь задеть его, высмеять.

– Насколько мне известно, нет, – Мартин был спокоен и этим раздражал ещё больше. Как всегда. – Я пришёл к вам с утра, чтобы дать отчёт, но мне сказали, что вы уже на завтраке. Когда вам угодно передать обо всём произошедшем?

Работа. Он всегда о ней. О чём же ещё? У него ничего, кроме неё и нет! Хотя, как будто у Магды есть!

– Конечно, отчёт! – Магда не могла вывернуть его слова во что-то злобное, но очень хотела. – Куда ж ты без них!

– Это моя обязанность, возложенная на меня ещё прошлым Верховным, мир ему прахом, – спокойно ответил Мартин.

Его спокойствие, очередное, проклятое спокойствие, обезоружило Магду. Она опустила руки и сникла.

– Докладывай, – глухо велела она. В эту минуту, минуту слабости, не иначе, ей хотелось стать как он. Чтобы ничего не задевало, не тревожило! Как-то ему удавалось это, так почему Магда не могла также? Хуже она его? Слабее?

– Вы бледны, – заметил Мартин, – может быть вам пойти в лазарет? Или пригласить к вам целителя?

Магда взглянула на него с усталостью. Конечно, по-хорошему, следует сказать ему, что это не его дело и он сам может сколько угодно ходить в лазарет по любому припадку, но она, Магда – Всадник, и у неё нет на это времени! Вот только говорить этого Магда не стала. Она вдруг почувствовала, что в этой нападке, как и в предыдущих, не будет смысла. Ему её слова ничто не значат.

– Не нужно, – отказалась Магда, не разойдясь в привычные смешки и издевательские замечания. Не хотелось ей сейчас ехидствовать.

Вот это Мартина, кажется, удивило, он даже взглянул на Магду с каким-то подозрением, но ничего не сказал, лишь протянул несколько листов.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, – это всё, что случилось за ночь. Начиная от того, что настоятель Джиованни снова ходил во сне и заканчивая попыткой пройти через врата…

– Через врата? – Магда выдернула листы, зашуршалась в них, ища нужное. Не редкость, конечно, ломятся тут всякие, покоя не знают и приличия тоже. но почему-то любят гости Города Святого Престола заявлять о себе в час, когда врата закрыты и никого уже не принимают.

– Паломник, – объяснил Мартин, – на третьей странице. Рапорт от стражников, подписан их Главой. Паломника проводили в тюрьму. Но на верхнем уровне.

– Само собой! – буркнула Магда, но скорее из привычки, чем из раздражения.

– Простите, но вы уверены, что вам не нужен лекарь? – Мартин не успокаивался, – я понимаю, что раздражаю вас, но сегодня вы…

Он замялся, пытаясь подобрать слово.

– Добрая? – хмыкнула Магда.

– Тихая, – нашёлся он. – Я как-то даже напуган, если позволите.

– Я тоже, – ответила Магда с неожиданным для себя же спокойствием, – просто встала не с той ноги и теперь меня тошнит без тошноты.

Определение показалось ей забавным, и она невольно улыбнулась, ей стало легче. В конец концов, ничего не произошло! Да, Бартоломью куда-то отлучался, но у него могут и должны быть дела. А она с ума сходит! Это недостойно. Это ревность, а она не имеет никакого права его ревновать. Да и узнает он, как отнесётся?

То-то же. Потому надо взять себя в руки.

– Но ты и правда не вызываешь у меня симпатии, – признала Магда, – ты настолько правильный, что это страшно. А самое главное, что твоя правильность, вся эта постность и мрачность не вяжутся с родом твоей деятельности. И чего стоят твои лишения, если ты работаешь, порою, на грехе? Да, ты канцелярская крыса, не более, но разве не вскрываете вы документы, когда это надо нам? Разве не перехватываете письма, когда это вам приказано?

Её голос обретал твёрдость. Уверенность возвращалась к ней.

– Так чего стоит отказ от масла в каше по сравнению с тем, что ты делаешь на самом деле? – спросила Магда, чувствуя себя значительно лучше.

– Всё, что я делаю, не идёт вразрез с моей совестью, – ответил Мартин. Резкие слова Магды его, конечно, не смутили. – Да, ради блага нужно быть иногда не совсем…добродетельным, я вырос из иллюзий и могу это признать. Но держать себя в строгости души и тела, не допускать в разум гнева и не рваться к роскоши и излишку – это поступок того, кто следует за Пресветлым.

– А мне ещё говорили, что я строга к тебе! – рассмеялась Магда. – Да тебя с твоими убеждениями карать нужно как гордеца!

– Я не знаю, кто отстаивал меня, но если вам угодно, я приму наказание, – Мартин не испугался обвинений. Он нёс в своём сердце веру в Пресветлого и, хотя Бартоломью называл его лицемером, правота в отношении Мартина лежала, наверное, в определении Магды на его счёт: «фанатик».

Весёлость Магды померкла. Она прекрасно помнила, кто его пытался отстоять в последний раз. Лотара. Её подруга из Канцелярии, с которой они так нехорошо расстались. Пили ведь вместе, а Магда осталась на своём месте, и…так и не написала Лотаре! Как она? Где сейчас? Переслали ли ей расчёт?

Уже второй раз Магда вспомнила о Лотаре и устыдилась ещё сильнее. Как же это так? Подруга, а она совсем забыла. Исчезла Лота, и что, ей всё равно? Разве же это похоже на Магду?

Магда не простилась с Мартином, заспешила в залу Дознания, кляня себя за эгоистичную забывчивость, за то, что так обращается с подругой, за то, что та, верно, думает, что её все покинули. Нет, нужно написать ей, нужно узнать у Бартоломью куда она поехала, домой ли? Взять адрес и написать! Объяснить, что тут дела кувырком, поэтому Магда и забыла! Но не их дружбу, нет, пусть Лотара так не думает!

Магда вошла в залу Дознания и замерла. Она не ожидала столкнуться с Бартоломью. Он сосредоточенно читал какие-то бумаги, что было нечасто – в основном он сидел у себя с тех пор как стал Всадником, а в общую залу спускался редко.

– Магда, доброе утро, – Бартоломью оторвал голову от бумаг и улыбнулся ей. Магда заметила, что у него под глазами лежат тени. Не спал он, не спал. Не редкость для дознавателя, тем более, для Верховного!

– Доброе утро, – жалость к его усталости оттеснила все тревоги и усовестила её снова. – Верховный, вы хоть завтракали?

– Да, с Володыкой, – Бартоломью как-то странно усмехнулся, упомнив Володыку, но Магда не решилась расспрашивать, она так и стояла, не зная, куда деть руки и самой деться. – Садись, Магда, я не кусаюсь.

Магда покорно села за стол. Неловко покосилась на бумаги, пытаясь понять, можно ли его отвлечь или он очень занят? Бартоломью, конечно, уловил её интерес и отложил листы в сторону:

– Ну? Что у тебя? Отчёт от Мартина?

– А? Да, – спохватилась Магда и передала ему листы. По-хорошему, надо было бы их прочесть самой, но как-то она сглупила. В очередной раз и признала это про себя.

– Я думал что будет хуже, – признал Бартоломью, пролистав отчёт, – хотя новый случай воровства меня совсем не радует. Вот никогда не понимал, как можно воровать в Городе Святого Престола?

Бартоломью даже откинул в сторону лист, в его движении легко проследилась брезгливость. Кого-кого, а воров Бартоломью не жаловал от слова совсем. Он не так презирал убийц или бунтовщиков, как воров. В его представлении были только насильники.

«Ну Мартин, удружил! Про ночные бдения настоятеля Джиованни сказал, а про воровство нет?!» – с тихой злостью подумалось Магде. Ей хотелось поддержать разговор, да и того требовали правила приличия, но она, не прочитав отчёта сама, в упор не представляла кто и у кого что украл. Потому вспомнила нейтральное:

– Один из первых учеников Пресветлого…

– Был вором, – Бартоломью ожидал её ответа, – да, поверь мне на слово, я знаю. Хочешь расскажу чем он прославился? Или подскажу когда и где родился?

Магда невольно засмеялась. В самом деле, нашла кого учить и кому указывать!

– Простите, – искренне сказала она, надеясь, что Бартоломью не станет больше говорить о воровстве, про которое она и не знала.

–Нужно бы…найти человека, на которого он указывает, – Бартоломью, однако, не оставил своих мыслей. – Как считаешь?

Магда не знала, как она считает, и масштаб воровства тоже не постигала. Даже примерно. И кто на кого указывает, тоже не представляла.

– Ну… доказать воровство трудно, – и она снова попыталась ответить нейтрально, – я к тому, что стоит ли оно того?

– Тоже верно, – вздохнул Бартоломью, – это не убийство и не выкрики. Не ложь против Города Святого Престола. Самая подлая вещь, пожалуй! Именно своей недоказуемостью подлая. Но ты пригляди за этим человеком, если ещё где всплывёт, или ещё кто на него как на вора покажет, то тут уже примем меры.

Магда нахмурилась. Бартоломью явно намеревался убрать листы в стол и там они пропадут. А Магде нужно ещё какие-то меры принять! И она решилась на хитрость:

– А могу я сделать копию? Если понадобится с ним разговаривать, то я ему и это обвинение припомню, можно?

Рука Бартоломью замерла с листами, он, кажется, даже удивился инициативе Магды, и на миг у неё мелькнула мысль, что он всё понял, но спасение пришло от дверей в лице Филиппо, возникшего на пороге.

– Верховный…– Филиппо дышал тяжело, явно торопился. – Верховный, у нас беда.

– Что опять? – спросил Бартоломью с мрачным весельем. Он не мог вспомнить дня, когда к нему приходили с хорошими новостями, а не с плохими.

Филиппо заметил Магду, коротко кивнул ей – а что ту скажешь? Разговор явно прерван, да и новость нельзя задерживать, пока слухи не поползли.

– Сибиллу де Суагрэ задушили, – рубанул Филиппо. – Прямо в лазарете.

***

Снова тело, мёртвое тело. Магда не помнила, чтобы в прошлом году или в позапрошлом, или когда-нибудь прежде столько трупов сходилось в одной точке. А сейчас? сейчас перед нею лежит Сибилла де Суагрэ – окоченевшая, совершенно утратившая всякую очаровательность, с глупо распахнутыми глазами, с ужасно искажённым лицом и ядовитой чернотой на шее. Проволока или что-то такое…

– Стража стоит только на входе, – объяснял Филиппо, – проверяет, чтобы не беспокоили больных. Стражник клянётся, что никого не видел.

– Арестовать, – равнодушно отозвался Бартоломью. – Или лжёт, или плохо смотрит.

– Понял, – Филиппо не удивился и вышел, чтобы решительно и без промедлений распорядиться об аресте стражника, поставленного на эту смену – с прошлого вечера.

– Это не вовремя, – с усилием признал Бартоломью, глядя на Сибиллу, – всё-таки, она была глупа, и натворила тут многого, притащила с собою культистов, что подохли на наших улицах, и всё же – это не вовремя.

Магда стояла молча, не зная что сказать. Сибилла вызывала у неё странное чувство жалости, смешанной с отвращением. До того эта знатная женщина, решившая играть в просвящённость магии и ритуалов, вызывала у неё смех и раздражение, и тоску, что теперь трудно было Магде истолковать её смерть как-то однозначно.

– А что с целителем? И с прислужницами? – спросил Филиппо. Он неслышно вернулся к ним.

– Допросить, – ответил Бартоломью, – всех, кто дежурил, арестовать до выяснения обстоятельств.

– Одна прислужница, она тут на ночь остаётся, убирает, если что и бежит за целителем, – Филиппо уже выяснил и докладывал неспешно, размеренно, – женщина напугана.

– Её испуг ничто по сравнению с трупом Суагрэ, – не согласился Бартоломью. – Извиняться за меры будем потом.

Суагрэ! Её имущество, её наследство… её родственники, которые всё равно найдутся и пожелают узнать как погибла их Сибилла. Чудаковатая Сибилла!

– Я обговорю все детали с Володыкой, – Бартоломью помолчал ещё немного, складывая в голове все недостающие картинки. План пока не выходил гладким, как это положено, но это были хоть какие-то наброски, которые можно было отшлифовать в процессе, а значит – уже не пустота. – Официальная причина смерти – сердце. Ей стало плохо ещё на празднике. Нет, до праздника. Суета, толпа, всё это сказалось на её здоровье.

– Ага, сердце! – нервно хихикнула Магда, – а полоса?..

– Уберём? – Бартоломью усомнился лишь на мгновение, и вопрос обратил к Филиппо, – слух про убийство будет и в случае рассказа про болезнь, но это будет хотя бы не повально. Умерла и всё. с людьми такое бывает.

– Как-то часто, – заметил Филиппо, но спорить не стал, – целители всё подтвердят, напишут бумаги, если нужно, дадим копию родственникам. Ну или тем, кто объявится. С этим разберёмся. Полоса…

Он задумался.

– Ну может быть, тут надо у целителей спросить, – признался Филиппо, – как замаскировать.

– Может переоденем? – шёпотом спросила Магда.

– А если её снова захотят переодеть? – спросил Филиппо, – нет. Надо скрыть. Замазать, запудрить. Не знаю!

– Когда запудрят, дадим весть родственникам, попросим забрать тело, пообещаем мессу, – продолжил Бартоломью. – Никому ни слова!

– А стражник арестован просто по прогнозу погоды? – спросила Магда, её начинало беспокоить новое чувство. Ужас. Вернее, тот ужас, который был вызван отсутствием ужаса. Она не боялась стоять подле Сибиллы и беседовать о том, как скрыть её гибель от рук убийцы. И в этом было что-то неладное, тревожное.

– Никто никого не арестовывал, пришлём нового, – решил Бартоломью, – кто там отслеживает дежурства? Стражу предупредим. Целителей тоже. Тот, кто проболтается, будет считаться таким же врагом Святого Города, как и убийца, который и сотворил…провокацию.

Провокацию! Это очень удобное слово, в котором можно скрыть следы почти любого преступления. Потому что все преступления против Святого Города – это провокация его врагов, и нельзя выдавать врагам наших проблем. Город должен быть чистым, преданным Пресветлому и не более.

– Магда займись этим, – продолжил Бартоломью, – только тихо, три раза прошу. Филиппо, я надеюсь, что ты понял меня?

– Займусь, – кивнул Филиппо, – значит, сердце? Не выдержало поездки и духоты?

– Слабовато, – признал Бартоломью.

– Но реально, – возразил Филиппо, – она много пила, и тут уже оказалась в бессознательном состоянии.

Он не стал уточнять, что в таком состоянии Сибилла оказалась именно из-за того, что вообще приехала в Город Святого Престола и решила там показать своё могущество, которого у неё не было ни капли. Слепая потеря осталась на месте того придуманного портрета Сибиллы де Суагрэ, так удачно родившегося в её голове. Не стала она ни образцовой хозяйкой, ни таинственной ведающей, постигшей тайны зелий и карт, ни роковой красавицей… потешница, глупая и нелепая, даже в смерти своей нелепая.

– Я пойду к Володыке, – Бартоломью всё лучше прорисовывал в своей голове всё происходящее. Первое дело, как это ни смешно, это не найти убийцу по горячим следам. Это скрыть само преступление. Когда-то Бартоломью удивился бы этому, а сейчас ничего его не удивляло. Он и сам научился мыслить так, чтобы все его действия прежде всего подстраивались под интересы Города, а не под интересы какой-то конкретной жизни. – Очень жаль, что приходится его печалить такими новостями.

Филиппо поймал взгляд Бартоломью. Он надеялся прочесть в нём издёвку или скрытую насмешку, может быть злорадство, но нет – ничего – усталая грусть. И Филиппо впервые с их последнего откровенного разговора подумал о том, что Бартоломью, возможно, и правда не самый плохой вариант для Города?..

***

Скрывать дурную привычку Агнесс было всё сложнее. Генрик уже пробовал с нею разговаривать, хоть и выходило плохо, всё-таки он был помощником, а она Всадником, но всё же – это была хотя бы честная попытка, и Агнесс вроде даже слушала.

– Сейчас мы должны быть собраны, – наставлял Генрик, – в Городе слишком много всего происходит. Вы же понимаете?

– Да понимаю, просто я не могу… – Агнесс так и не могла объяснить что именно она не может, но её привычки пролезали уже в стены Канцелярии и всё больше дознавателей если не замечали в открытую, то подозревали за ней нездоровую привязку к вину.

Особенно явно замечал Мартин. Генрик не раз ловил его настороженный взгляд и чувствовал, что для Агнесс всё закончится плохо. Этот фанатик явно не уважает чужие слабости и, как только ему станет всё известно наверняка, побежит докладывать. С него станется!

Но пока Мартин, похоже, не знал, потому что никто Агнесс не вызывал на разговор. И всё-таки её карьера явно шла к позорному закату. Вино не позволяло ей чувствовать себя по утрам бодро, и Агнесс уже не справлялась с той работой, которую прежде выполняла легко и быстро, даже находясь по утрам в изрядном неудобстве сил и духа.

Но и это пока удавалось скрывать – Генрик взял большую часть её работ на себя. Агнесс не справлялась, и это он, как верный помощник, не мог не признавать. Но что он мог сделать? Как помешать?!

Сейчас Генрик любовался рутинной картиной: Агнесс валялась пьяная, на столе лежало единственное письмо за день, сотворённое её руками – письмо о смерти Сибиллы де Суагрэ, которое должен был подписать Володыка. И это всё на что её хватило за целый день! На простое письмо скорби.

– Я устал от этого, – Генрик не мог всю жизнь покрывать её, в конце концов, у него были свои амбиции, свои желания и потребности. У него была и карьера, которая могла раскрыться, если только кто-нибудь даст понять Володыке и Верховному, что Агнесс более не нужна и неугодна.

Да, он устал и считал, что имеет право на эту усталость. Конечно, порыв совести заглушить сразу не удалось, совесть призывала прибрать за нею кувшин и вымыть кубок, прикрыть её одеялом и разобрать бумаги, которые, наверное, были срочными, раз их отдали писать Всаднику, а не любому в Канцелярии. Да, все эти порывы были сильны и хотели прорваться, но он удержал себя.

– Так будет лучше, лучше…– убеждал себя Генрик. Прежде всего так будет лучше для Города Святого Престола – рано или поздно первые его лица должны узнать о том, что такое Агнесс. Потом так будет лучше для самой Агнесс. Раз она так тяготится своей работой, то она должна покинуть её. Ну и для Генрика так тоже будет лучше.

Хотя о последнем Генрик старался не думать.

Голос совести всё-таки удалось заткнуть, и Генрик поспешил прочь из её кабинета, надеясь, что этого хватит для того, чтобы Агнесс оказалась скомпрометирована. Сама Агнесс, провалившаяся в счастливый неведенный сон так и не услышала метания своего ближайшего помощника, не узнала про его отступление и бегство, а также не узнала о том, что в её кабинет скользнула тень. Появившись через пару часов, уже в темноте, тень прошмыгнула стремительно и резво к её столу, и, точно зная где лежит нужное, открыла выдвижной ящик, тщательно придерживая его руками от скрипа. Несколько мгновений, немного шелеста выдающей всё и всех бумаги, и кончено!

Агнесс даже не проснулась.

Глава 27. Несчастные

– Это не шутка? – голос Бартоломью был полон безнадёжного холода, от которого хотелось скрыться, сжаться и молиться – пусть Пресветлый пощадит!

Но Пресветлый пощадит, а вот Бартоломью вряд ли. И всё же Агнесс пришла к нему – к Пресветлому попасть сложнее!

Нет, сначала, проснувшись с жуткой головной болью, она занялась своим столом, и в нём долго и сосредоточенно рылась, когда на столешнице не нашла нужных бумаг. Но в столешнице ничего не было найдено. А она собиралась отдавать сегодня всё на подпись Володыке! Перерыв всё на два раза, морщась от головной боли и чувствуя подступающую панику, Агнесс всё-таки позвала Генрика.

– Ты относил бумаги на подпись? Брал что-нибудь? – она не поздоровалась, была бледна, её тошнило – не то от выпитого, не то от страха.

Генрик растерянно отказался от её предположений. Зато догадался сам:

– Что-то…пропало?

Агнесс, чувствуя всё большее и отчаянное ощущение паники, ответила ему что-то визгливое и обидное, но уже в следующий миг признала – да, пропало.

– Надо идти к Бартоломью! – сразу сказал Генрик, на что получил порцию злых слов, суть который сводилась к сомнению в том, что у Генрика остались хоть какие-то мозги.

Дальше искали уже вдвоём. Но всё было тщетно. Агнесс дёргала в свой кабинет тех, на кого могла, кажется, подумать, и каждый раз надеялась на то, что всё получится, что сейчас кто-нибудь по глупости признает – да, заходил, взял, отнёс…

И она его даже не убьёт. А просто разрыдается от облегчения! Но облегчения не находилось. Все отказывались от её предположений, никто не признавался в том, что брал у неё какие-то документы, да, откровенно говоря, и не могло такого быть! Агнесс всё-таки никого не пускала к себе.

– Что пропало? – в десятый раз спросил Генрик. Агнесс игнорировала его вопрос, нервничала, но он не отступал. Какой бы дурной ни была эта женщина, вопрос стоял не в ней. В документах!

– Письмо на Остров относительно содержания пленников… и ещё, – Агнесс трясло, она чувствовала, что Генрик прав и надо идти каяться к Бартоломью, – и ещё набросок письма на приглашение в Город для объявления всех новых лиц.

Показательное мероприятие! Но и на него заезжают высокие гости.

Генрик поморщился – на его взгляд не пропало ничего важного и нужного, письма на Остров писались редко, но были типовыми, а приглашение? Даже проект его? но всё же ситуация была дурной.

– Кто мог взять? – Агнесс беззащитно взглянула на помощника, и Генрик испытал смесь привычных чувств: отвращение и сочувствие. Он жалел её и презирал одновременно. Это было непросто, но у него всегда так и выходило – он не имел к ней определённой ненависти, но липкое чувство от того, что он служит какой-то недостойной женщине не отпускало его. Впрочем, сейчас её провалу, а утрату любой бумаги можно было считать провалом, Генрик не радовался.

– Надо к Верховному, – повторил он. – Бумаги не исчезают просто так. Вы Всадник. Всадник Дознания. Ваш долг сообщить обо всяком, хоть сколько-нибудь подозрительном случае.

Она кивнула, кажется, смиряясь с неизбежным. В глубине души Агнесс надеялась, что бумаги найдутся и тогда не надо никуда идти. Но ничего не находилось и слова Генрика имели больше смысла, чем ей хотелось.

Она даже встала, вроде бы собравшись, и тут же села, не находя в себе сил идти и каяться. Под внимательным взглядом Генрика вздохнула, поднялась уже окончательно, но чуть не упала. Он поддержал её, поражаясь, как слаба людская натура, но больше тревожась о том, что пропажа бумаг состоялась. Раньше у Агнесс ничего не пропадало, да, она была далека от святости, но всё-таки не теряла ничего. Особенно бумаг. Она властвовала среди них, была царицей, а теперь походила больше на жалкую ничтожную рабыню, которой надо было идти и сознаваться перед хозяином.

Путь был долгим. Агнесс всё надеялась, что к ней и сопровождавшему её Генрику кто-нибудь подскочит, скажет, что всё нашлось – неважно как, но нашлось! – и не надо будет идти этой дорогой к Бартоломью, не надо будет ему рассказывать о пропаже бумаг.

Но никто не подбегал со спасительной новостью. Всё вымерло. Коридоры опустели. Во всяком случае, Агнесс никого в упор не видела и не замечала. Её собственные мысли и тревоги ослепили её, сделали уязвимой и слабой.

У дверей Бартоломью её посетила новая безумная надежда: его нет на месте! он завтракает. Или работает. Или отбыл!

Но ей открыли. Почти сразу открыли.

– Агнесс? Нечастый ты гость, – Бартоломью удивился, увидев её и Генрика. Генрик потупил взгляд, отошёл в сторону – дальше ему было нельзя. – Что ещё хорошего случилось?

Она бессильно мотнула головой, понимая, что ничего хорошего уже не будет и попросила робко:

– Я могу войти?

Признаваться в позоре в коридоре ей не хотелось.

Каялась она недолго. Всё это время Бартоломью хранил ледяное молчание, а она робела, боясь на него взглянуть. Она, будучи на двенадцать лет его старше, чувствовала себя ничтожной, незначительной. Её руки тряслись – узловатые пальцы-сучья, теребили край одной из многочисленных шалей, обычно аккуратно лежащих, а сегодня сбитых, спутанных между собой.

– Это не шутка? – спросил Бартоломью, когда она замолчала и опустила голову, не решаясь поднять на него свои вечно выпученные бесцветные глаза. – Просто если так, то далеко не самое удачное время и место. Да и не смешно.

– Я не знаю как так вышло, – глухо отозвалась Агнесс, – обычно я всё оставляю на одном месте, а по утрам отношу на подпись, если всё готово. Вечером сложила, всё было как всегда. А утром…

– Кто-то мог другой отнести? – у Бартоломью было подозрение, что нет, но он обязан был спросить.

– Нет, я всех уже поспрашивала.

– А вот это зря. Если пойдёт слух, что у Всадника Святого Города пропали документы, то тень падёт на весь Город, – Бартоломью был холоден и спокоен, и от этого было ещё страшнее. Если бы он закричал на неё, если бы метнул в стену кубок с водой, всё было бы проще снести, чем это ледяное спокойствие.

– Я никому не говорила, – отозвалась Агнесс, – просто спросила. Только Генрик знает.

– Он мог?

– Говорит что нет, – Агнесс покачала головой, – да и он не знает где я держу всё. Что готовила накануне тоже…наверное.

Она уже ни в чём не была уверена. В её душе творился сумбур. Непонимание, страх и собственное ощущение провала ширились в её сознании, опутывали всё, до чего могли дотянуться. Это был провал. Её провал. И его не скрыть. Она не справилась.

Но Агнесс не предполагала, что сумбур творится и в душе Бартоломью. Он уже пережил то, что ни на кого в этом Городе нельзя положиться, и все подводят. Больше всего его занимала другая мысль: кто и как смог проникнуть к Агнесс и забрать нужное, не попавшись? Для чего нужное он пока не размышлял. Выходило, что кто-то знает проходы в Город, расположение комнат и даже бумаг! И это был не Бартоломью.

И это не было его поручением.

Либо кто-то в самом Городе… но опять же – расположение комнат, знание, где Агнесс хранит бумаги. Даже сам Бартоломью наверняка не знал её системы – не интересовался! И вот это было уже для него страшнее и сумбурнее. Кто-то влез, украл. Как? Кто-то из своих? Кто-то вовне? Но всё равно при поддержке своих – проникнуть в Город, не зная деталей…

Нет, веет предательством, внутренним предательством.

– Что будет? – спросила Агнесс шёпотом, голос предавал её. Она боялась этой тишины, боялась ледяного молчания Бартоломью и его спины – Верховный стоял у окна, задумчиво глядя в него, но едва ли видя Город.

Бартоломью обернулся. Он уже успел про неё забыть, уйдя в собственные невесёлые размышления.

– Это серьёзный проступок, Агнесс, – сказал Бартоломью, помедлив. Слова он старался подбирать осторожно. Теплилась ещё надежда, что эта пьянь всё-таки сама куда-то задевала бумаги или отнесла их на подпись накануне вечером. Но в любом случае – это проступок. Оставалось выяснить лишь тяжесть. – Очень серьёзный. Есть враги Города, которые за любую бумагу из стола Всадника жизнь отдадут. А ты…

Он покачал головой, сдерживаться было трудно. Дура, ну какая же дура! Мирно спать, когда у тебя в кабинете шуруют? Или самой задевать бумаги?

– Я даже не могу найти слов, чтобы выразить своё разочарование и не только разочарование, – признался Бартоломью. – Ты понимаешь, что каждый листочек, попавший не в те руки – это большая угроза для Святого Престола? Для Пресветлого? Для каждого, кто доверяет нам?

Она понимала, хорошо понимала. Но что теперь могла поделать? Только ждать его решения.

– Безответственно, недостойно, попросту глупо… Всадник, которого наделяют доверием, должен быть на два шага впереди простого дознавателя. Но даже у моих дознавателей не водятся такие ошибки.

– Знаю, – Агнесс понимала, что всё кончено.

– Агнесс, – Бартоломью вдруг смягчил тон, и это стало такой неожиданностью, что она даже вздрогнула, – пока поступим следующим образом. Ты никому не говоришь. Вообще никому. Я работаю в этом направлении. Володыке ни слова. Поняла?

– Да.

– Точно поняла? – уточнил Бартоломью, – я уже не верю.

– Поняла, – она знала, что не имеет права отвечать на резкость.

– Володыке ни слова. Я пришлю к тебе в кабинет Магду. Или сам зайду. Да, пожалуй, что сам. Генрика своего попроси зайти к Магде, я её предупрежу. Поговорим.

– Думаешь, это он?

– Я думаю, что ты навлекла на нас беду, – ответил Бартоломью, – это то, что я знаю наверняка. И как бы не выяснилось, даже если окажется, что ты сама засунула куда-то бумаги, я советую тебе задуматься об отставке. И лучше самой задуматься, потому что в противном случае об этом задумаюсь я!

– Но в чём моя вина? если это тот же Генрик? – не выдержала Агнесс. Она была готова разрыдаться. Она всю жизнь отдала Городу Святого Престола, всю молодость, здесь был её дом. Вся её жизнь – это служба. И она не представляла себя за её пределами. А тут конец. Всему!

– Не разглядела, допустила, – объяснил Бартоломью, – ты – Всадник. Ты отвечаешь за документы. Ты отвечаешь за себя. Ты отвечаешь за других. Это не просто титул, который даёт тебе право есть получше, чем простым дознавателям, это ответственность и умение продумывать и смотреть на два, три шага вперёд. А ты поступила как последняя идиотка.

Он не повысил голос. Ни разу. Все его слова были полны презрительного холода, и скрыться от этого холода не было возможности. Агнесс уже сомневалась, что она хоть когда-нибудь может согреться после этого льда.

Ей захотелось хоть как-то защититься, и она сделала глупость, посмела обвинить и самого Бартоломью:

– Ты ведь тоже…недоглядел!

Ещё до того, как слова стихли, Агнесс поняла, что только что своими руками закопала себя ещё глубже. Теперь точно всё.

– Задача Дознания – защищать Город, – он не вспылил, только улыбнулся, правда улыбка вышла какая-то безжизненная, нечеловеческая, – и когда угроз много, Дознанию нужны люди, верные люди, на которых можно положиться. Прежний Верховный полагался на тебя, и где он? Он мёртв, Агнесс. Его убили в его же покоях.

Бартоломью вывернулся не самым для самого себя привычным способом. Он старался не упоминать прежнего Верховного, но сейчас это сложилось на его взгляд удачно и Агнесс окончательно померкла, лишённая всех сил.

– Я…я не хотела, – еле слышное бормотание – вот и всё что осталось от недолго напора и попытки защититься.

– Подумай об отставке, молчи и постарайся держать себя в руках, – вынес вердикт Бартоломью, – да уж, устроила ты мне! Нам же мало было проблем…

Агнесс поднялась на негнущихся ногах. Всё было кончено – она и не ждала иного. Возникла спасительная мысль про Володыку, но Агнесс поняла, что просто не дойдёт до него. Горло сушило, жгло. Нужно было выпить. Не воды, вина, крепкого вина.

– Ну что? – Генрик ждал её преданно и верно. Агнесс уже не знала, кому и чему верить, может и правда это всё дело рук Генрика? Но он проявлял хотя бы людское участие, ждал её и волновался – это было видно по его лицу.

Агнесс бессильно мотнула головой. Слова не складывались, рассыпались. Оставалось только опереться на руку Генрика и пойти прочь, может быть, в последний раз по коридорам Дознания.

– Всё плохо, да? – он шептал на ухо, был рядом, был участливым, и ему хотелось верить. – Я думаю, что ничего толком не произошло. Подумаешь, проект приглашения! Да ещё письмо на Остров… ну что, Бартоломью ругался, да?

Бартоломью не ругался. Он был разочарован и холоден. И это говорило лучше всякого крика о его бешенстве.

– Всё кончено, – одними губами прошептала Агнесс.

Бартоломью, спровадив её, оставался же в том же опасном раздумье. Он знал, что Агнесс сильно сдаёт в последнее время. Но она справлялась с работой, во всяком случае, до этого дня. Теперь же всё рушилось на глазах. Непонятно куда ещё выведет эта пропажа…

Знал Бартоломью и то, что Агнесс его ненавидит. Она всегда его ненавидела. Она считала себя когда-то первой после Верховного, была амбициозна, молода и подавала надежды. Любопытства ради Бартоломью как-то даже поднял её биографию, и с удивлением узнал, что в учёбе она показывала хорошие результаты, шла из благовоспитанной семьи и вообще отличалась огромным трудолюбием все годы учёбы и службы.

Но это было давно. Годы прошли и превратили Агнесс в нечто, закутанное в шали, бесцветное, загнанное в Канцелярию. Сам прежний Верховный её перестал ценить, сообразив, что молодая кровь и идеи Бартоломью превосходят идеи и амбиции, а главное – решимость той же Агнесс. Верная Агнесс отправлялась всё дальше, на свалку Канцелярии, верховодить и наводить ужас, и теперь всё должно было кончиться.

Но одно Бартоломью оценил наверняка. Она ненавидела его и боялась потерять Город. Но всё равно пришла каяться. Что ей стоило переделать утраченные бумаги? Тем более, не такие уж они и ценные были, если верить словам Агнесс о том, что ничего больше не пропало, кроме письма на Остров и проекта приглашения.

Она могла это восстановить и сама, и никто ничего бы не узнал вовсе. Но Агнесс пришла к тому, кого боялась и ненавидела, чтобы рассказать правду. В иных обстоятельствах Бартоломью бы даже зауважал её за это. Но сейчас было не до этого. Нужно было найти концы в этой истории, и для начала подумать с какой целью можно использовать украденное.

Проект приглашения был очевидным вариантом. Кто-то хотел попасть в Город. Имея на руках что-то поддельное можно было обмануть стражу. Тут, кстати, Бартоломью проблемы не видел – нужно было сильно изменить текст и усилить стражу, заодно прошерстить списки гостей.

Но письмо на Остров?! Агнесс рассказала его содержание и даже процитировала несколько фраз, показывающих бессмысленность этой кражи. Говорилось о строгом надзоре, неослабевающем контроле за теми, кто помещён на Остров…всё как всегда! И без таких писем стража Острова знала как обращаться с провинившимися.

Введённая в курс дела Магда хотела сначала поехидствовать. Агнесс ей не нравилась и не вызывала симпатии. Но дело казалось серьёзным, поэтому она сдержалась. Зато внезапно подала идею:

– В письме говорится о запрете для заключённых на встречи и письма. Может быть, кто-то хотел с кем-то встретиться? С кем-то из новых?

Бартоломью задумался. Он не видел другого объяснения. Версия Магды трещала по швам, начиная с того момента, что стража Острова вроде бы не состоит из идиотов и не пустит абы кого даже если и письма-то не было. Да и потом – на Остров отправились Юстас да Борко! Тоже ценные свидетели, конечно. Но другой версии лично у него не было, поэтому пришлось взять за данность пока то, что предположила Магда.

– Переговори с Генриком. Пугай его как хочешь и чем хочешь. Если это он, то он должен сдать правду сейчас, – Бартоломью хотелось, чтобы это и правда был Генрик, но он шестым чувством, которое есть у опытного дознавателя, уже понимал – нет, мимо.

Была у него ещё одна догадка, которую не хотелось даже проверять. Чёрный крест. Они знали ходы. Знали благодаря ему.

Но если это Гасион, если этот человек затеял опасную игру и пошёл против Бартоломью, дело совсем плохо! Так что верить в это не хотелось. Но Бартоломью знал, что должен иметь и такое предположение, пусть оно будет ошибочным, но будет хотя бы в глубине сознания, чтобы не было потом неожиданности.

Пока Бартоломью метался в своих мыслях, Агнесс оплакивала свой рухнувший мир, а Магда пугала Генрика всем, что только было в её арсенале, Филиппо решил действовать. Разобравшись в своей части с делом Сибиллы де Суагрэ, ожидая завершения этой неприятной истории, он почувствовал свободу во времени.

В самом деле, быстрый допрос всех дежуривших в лазарете ничего толкового не дал. Правда, одна из помощниц вспомнила, что видела уже поздно вечером посетителя. Но толку от её показаний не было – описать его она не могла, не всматривалась.

– Вы зачем здесь поставлены? – поинтересовался Филиппо, стараясь, чтобы его голос звучал неугрожающе.

Зато помогла другая неожиданная сторона. Кухня. Кухарка лазарета, поставленная сюда для того, чтобы готовить нужные бульоны, а иногда и какие-то отвары под контролем лекарей, сказала, что заходил мужчина – невзрачный, блеклый, на своих не похожий. Искал лекаря, сказал, что его жене стало плохо на улице. Ушёл быстро, как только кухарка указала где найти лекаря.

– В плаще был, дорожном, пыльном, словно издалека, – сообщила кухарка, довольно поглядывая на всех лекарей, приставленных к лазарету.

Вот это было уже интереснее.

Филиппо проверил по сводкам – нигде стража не сообщала о том, что кому-то на улице потребовалась помощь. Всё тихо! Зато пришлось пробежать список прибывших в Город. Быстрый пробег по постоялым дворам дал результат быстрее, чем Филиппо мог предположить. Уже скоро кухарка, взятая для мгновенного опознания, ткнула пальцем на блеклого высокого человека, нервно пытавшегося скрыться за похлёбкой.

– Где жена? – поинтересовался Филиппо, приближаясь к гостю.

– Жена? – несчастный надеялся, что его не заметят, что дымовая завеса от супа, горячего, только разлитого из котла, его скроет. Но куда там! – Я не женат, господин. Я только прибыл в Город. Я путник, ищу благословения…

– Считай что нашёл, – ответствовал Филиппо и сделал гостю знак подняться.

Допрос он решил не проводить. Пока засунул пойманного в тюрьму. Надо было доложить Бартоломью, может быть он сам захочет побеседовать с гостем Города. Вероятность того, что убийца Сибиллы попался так просто была низка. Да и из всех подтверждений его вины – слова кухарки о том, что она видела его. Или не его. Да и в каких обстоятельствах? В полумраке, спешащего за лекарем? Очень любопытно!

Но ещё более любопытно было то, что стража никого в лазарет не пропускала. Все клялись в том, что чужие не входили.

– Разберёмся, – пообещал Филиппо всем и сунул блестящую монету кухарке, – за службу, дорогая!

Та зарделась.

Пойманный же бился, паниковал, кричал, что он ни в чём не виноват. Пришлось успокаивать:

– Если это так, то бояться нечего. Простая проверка, друг мой.

Оставалось набросать записку Бартоломью, так, чтобы случайно взявший её в руки ничего не понял, да дождаться когда Бартоломью даст какое-нибудь решение. И вот здесь образовалась заминка. Бартоломью обычно реагировал быстро, если бы в пределах этажей Дознания, то на реакцию и ответ уходило не более получаса. Здесь же прошло полтора. При этом Филиппо уже успел узнать, что Верховный не покидал коридоров.

– Случилось чего-то…– только и оставалось надеяться, что не настолько плохое, что снова придётся бегать по Городу. Город Филиппо любил, но ноги уже ныли от усталости.

Зато под руку попался настоятель Габриэль. Его Филиппо не ждал, но обрадовался ему. Он узнал об интересе Бартоломью к этой фигуре, узнал кое-что о частых для настоятеля визитах к Магде, и, порывшись в слухах да тенях, решил, что пора Габриэля делать союзником. А то он удобно устроился! Ходит к Красным Плащам, а потом делает вид, что это вообще ни разу не его личная инициатива, и он сам исстрадался от этой тайны! А ведь нужно смотреть вперёд – Володыка, сохрани, Пресветлый, его жизнь во благе и долголетии, всё-таки уже не молод. Да и здоровье его подводит. Скоро будет, так или иначе, но будет новый Володыка. Да, Габриэль молод, но его влияние будет расширяться. И лучше уж ему дружить с Дознанием.

– Доброго дня, – Филиппо завязал беседу самым доброжелательным образом, – хоть одно живое человеческое лицо увидел… рад.

– Я слышал о ваших проблемах, – Габриэль оглянулся по сторонам, убедился, что никого нет, и приблизился к Филиппо, – Верховный сообщил Володыке.

– О наших, – поправил Филиппо, – ты не думай, что ты не часть Города.

– Я не имею отношения к мёртвым! – Габриэль нахмурился, тон Филиппо ему не понравился.

– Но имеешь отношение к живым, – Филиппо не собирался оставлять для Габриэля ни одной лазейки. Хватит, нажился спокойно настоятель, пора и работать.

На благо Города Святого Престола!

– Вы хотите сказать мне что-то определённое? – кажется, до Габриэля начало доходить, что разговор Филиппо затеял неспроста. – Это намёк?

– Откровенные слова, – поправил Филиппо, – ты из себя не строй добродетель. Это, конечно, хорошо, добродетель твоя, но ты с живыми работаешь, тут на одной добродетели не уйдёшь.

– Я вас не понимаю, – Габриэль покачал головой, – вы меня в чём-то обвиняете?

– Расскажи мне про Красные Плащи, – спокойно предложил Филиппо. Он снова стал дружелюбным и доброжелательным.

Габриэль дёрнулся, словно его на мгновение пронзило острой болью. Благо, хоть ума хватило не отрицать всё в лицо дознавателю.

– Я уже рассказал всё, что только мог, Всаднику Магде, – ответил он. Откуда только взял остатки самообладания?

– А теперь мне расскажи, – Филиппо улыбнулся, словно говорил с другом и о чём-то действительно приятном. – Расскажи, может я тебе чем-нибудь помогу.

Он ждал, что этот настоятель сейчас испугается, расскажет, как и что обстояло, и пожалуется потом, что он уже говорил некоторые вещи, а Филиппо заставил его повторять, переживать всё неприятное снова.

Но Габриэль его удивил.

– Я уже рассказал Всаднику Магде, – повторил он. – Вы можете узнать у неё всё, что вам интересно. Если она пожелает мне задать вопросы, я отвечу.

Это было что-то новенькое. Габриэль не пошёл в ловушку, которая должна была сделать его союзником Филиппо, при этом не отрицал того, что связан с Красными Плащами. Только вот говорить отказывался. Конечно, при желании можно было бы это сделать, но Филиппо воспротивился такому методу. Зачем? От бесед с Магдой он ведь не отказывается.

– Я всего лишь хочу помочь, – объяснил Филиппо примирительно, – очень тяжело оказываться между семьей и долгом, всё равно будешь чувствовать вину.

– Мне судья Пресветлый, – Габриэль снова остался твёрд. Да, лицо его было бледным, он явно испугался этого странного разговора и этого непрошенного союзника.Испугался, но держался. И в этом испуге была немалая часть вины самого Филиппо – он ожидал, что настоятель, как и вся их служливая порода, быстро сдастся и выдаст всё, что только нужно. Но не тут-то было. Габриэль продемонстрировал неожиданную твёрдость и пошёл прочь, не оглядываясь на Филиппо. Было видно, что ему с трудом удаётся сохранять твёрдый и ровный шаг, но он это делал, хотя и шёл медленно.

– Что ж за день! – пробормотал себе под нос Филиппо. Время ещё не подошло к обеду, а он уже мучительно устал. – Надо было пойти спать, а не играть в героя…

Он вознамерился дождаться Бартоломью уже у себя, но стоило ему почти дойти до своего кабинета, своего логова, как его окликнули. Альке – бестолковый дознаватель, непонятно какой силой остававшийся в Дознании, уже бежал к нему.

– Господин Филиппо, а я вас уже полчаса жду! – радостно ответствовал он.

Сердце кольнуло дурным предчувствием.

– Зачем? – оставалась надежда, что только для самого себя, по какой-то личной просьбе. Но куда там! Воистину, это был самый нелепый день.

– Господин Бартоломью сказал, что вам нужно прийти к нему, – предчувствие оправдалось.

– Когда? Когда он это сказал? – Филиппо почувствовал неприятное жжение в области сердца. Ну что ж такое – понабрали идиотов!

– Так я с тех пор и жду! – Альке был счастлив, что поручение Бартоломью, наконец, выполнено и его не смущал мрачный вид Филиппо.

– А он не сказал тебе, что надо меня пойти искать? – вкрадчиво спросил Филиппо, чувствуя непомерное желание познакомить голову Альке с колонной. Он даже подозревал, что Бартоломью не будет возражать, особенное, если узнает причину задержки Филиппо.

– Сказал, – подтвердил Альке, – я вас и искал.

– Где? – чувствуя безнадёжность, спросил Филиппо.

– У вас. А потом решил подождать, пока вы не появитесь, – Альке сиял от гордости, хотя в глазах его уже что-то заметалось. Предчувствие, дурное предчувствие. Он ещё не понимал что именно произошло, но чувствовал, что опять сделал что-то неладное. А ему казалось это правильным решением – нет дознавателя? Надо ждать! Хотя Верховный говорил, что его надо найти…но разве он не искал?

Филиппо честно хотел сдержаться, а потом решил, что оно того не стоит – выплеснуть злость важнее и он выплеснул её в нескольких очень коротких, но совершенно неприличных выражениях, до которых вообще-то не был охотником.

Оттолкнув Альке так, что тот едва не упал в уже намеченную колонну, Филиппо, всё ещё злясь на беспросветную глупость этого человека, поспешил к Бартоломью.

– Сегодня ты долго, – заметил Бартоломью, – а между тем у нас новые проблемы.

Про проблемы Филиппо и сам догадался – в кабинете Верховного была мрачная Магда.

– Меня искали около моего кабинета. Полчаса, –объяснил Филиппо.

Магда хмыкнула, но под взглядом Бартоломью стихла, смутилась.

– Прошу прощения? – Бартоломью не понял.

– Альке искал меня у моего кабинета, а когда не нашёл, то остался ждать, – Филиппо рухнул в кресло.

– Идиот, – ответствовал Бартоломью, – немыслимый идиот.

– Рассчитать его! – предложила Магда.

– Лучше послушаем, что ты нашёл, – Бартоломью обратился к Филиппо, – а затем я тебе расскажу про новые проблемы.

– Нам что, старых мало? – жалобно спросил дознаватель, но ответить Верховный не успел.

Стражник, спутавшись в нервах, вломился в кабинет Верховного.

– Верховный! У ворот виконт Лоран! Он просит убежища в Городе.

Бартоломью махнул рукой, призывая стражника замолчать, и сам первым поспешил из кабинета. Магда бросилась следом. Филиппо, который только-только удобно устроился в кресле, поднялся со стоном:

– Когда же всё это кончится…

Глава 28. Убежище

Виконт Лоран, что сделала с вами жизнь? Или что вы с нею сделали такого, что она вам отомстила? Куда делся ваш лоск? Куда делся ваш костюм, которым вы так щегольски привлекали к себе внимание на последнем празднике Города Святого Престола, случайно попав под внимание дознавателей, из-за какого-то пустяка с запиской?

Виконт Лоран, где защита вашего имени? Почему у вас такой унылый, печальный и совершенно измождённый вид, который превратил вас из молодого красавца в подобие запылённого загнанного дорогами путника?

Покайтесь, виконт! Легче вам уже не будет, но иногда разговор хоть немного помогает взглянуть на ситуацию с другой стороны…

Конечно, его пропустили и через ворота, и даже в залу, где уже были и Бартоломью, и Володыка, и служители, и Всадники, и Филиппо, который, может быть, и не имел возможности присутствовать при таком щекотливом событии из-за должности, но всё-таки никто не осмелился бы его прогнать, ведь всякому ясно – такого человека как Филиппо ещё поискать!

– Говорите не таясь, виконт! – Бартоломью суров и мрачен. Он знает, что виконт Лоран – не самая простая фигура. Имя его отца наделало когда-то шуму. Сам отец, впрочем к Городу не торопился, посылал сына и дары, мол, отмоют ему грехи! Но вот сын уже зарабатывал определённую репутацию. То, что виконт любимец женщин, азартный игрок и несдержан в вине – это ещё пустяки. Но Бартоломью знал другое – виконт крайне любопытен до дел различных орденов, сект и сборищ. В том числе, и до Чёрного Креста.

Предчувствие не обмануло. Дело коснулось не самых праведных слоёв.

– Чёрный Крест! Его поганые служители хотели убить меня! В моём же доме! – виконту Лорану совершенно не шла истерика, но сейчас он не владел собою, и его лицо, горделиво-благородное в привычное мирное время, искажалось плаксивыми чертами. – Они хотели убить меня!

– Успокойтесь, виконт! – Бартоломью бросил взгляд на Володыку, тот едва заметно кивнул, правильно, мол, негоже ему тут позволять рыдания устраивать, – сейчас вы в безопасности, но сможем ли мы вам помочь зависит от того, как именно вы представите нам историю. Расскажите внятно, что случилось.

Виконт глубоко вздохнул. Судя по его бледности, ему хотелось упасть в обморок и переложить свои проблемы на Город, дознавателей и кого угодно ещё. Но Бартоломью не давал ему такой возможности. Магде пришло в голову, что виконту неплохо было бы предложить хоть стакан воды, но она не осмелилась так поступить, пусть человеческое сострадание и было в ней высоко.

– Расскажите, – повторил Бартоломью, – и будьте честны.

– Хорошо, – Лоран сдался. Он понимал, что иначе не получится. Рассказать придётся, хочет он того или нет, но придётся. Да и как иначе? – Мой отец недавно принимал у себя в доме гостя. Мне кажется… нет, я уверен, что это был человек Чёрного Креста.

– Откуда такая уверенность? – Бартоломью усмехнулся едва заметно, он знал, что виконт и сам не чист на идеи и предпочтения.

– Этот человек улучил время, он говорил со мной. Сказал, что я, как наследник своего отца, должен понимать куда вложить капиталы. И что лучшим решением будет вложиться в них…

– В Чёрный Крест? – уточнил Бартоломью.

– Да.

– А имя этого человека вы можете назвать? – мягко спросил Володыка. Он не любил участвовать в подобных сценах, но виконт Лоран просил убежища, а когда просил, то не называл ещё причины, вынудившей его это убежище искать. Как человек высокопоставленный, Володыка оказал почтительный приём, а сейчас уже жалел об этом.

– Володыка…– виконт Лоран обрёл мученический тон и черты, – не вынуждайте меня идти против моей чести, не просите меня выдать того, кто был в доме моего отца гостем!

Володыка нахмурился и обернулся к Верховному, взывая к справедливости. Володыка справедливо полагал, что, принимая кого-то в Городе, имеет право знать всё! Бартоломью, без труда поймав его взгляд, коснулся пальцами левой руки до правой ладони… этот древний жест успокоил Володыку – раз Верховный спокоен, то ему нужно лишь положиться на это. В конце концов, Бартоломью прав. Они ещё не приняли никакого решения, начало проблемы ясно, и угадать суть преследования тоже довольно просто, разве что детали важны? Ну это уже задача Дознания, от того и Бартоломью напомнил об этом. А ведь чтит традиции, зараза!

Володыка даже едва заметно улыбнулся. Он помнил, как и сам был мальчишкой, и как ему нравилось читать про древнее общение без слов служителей Города, когда нельзя было сказать на приёме всего, когда на поклон к Володыке Престола шли короли и императоры, и не ведали, что решения принимаются через едва заметные и будто случайные жесты, что прямо у них на глазах происходят совещания…

Это время ушло давно. Сейчас все говорят словами. А Бартоломью ещё помнит традиции! Приятно!

Может он и не так плох?

– Так что было дальше? – спросил Бартоломью, перехватывая внимание виконта и отвлекая его до поры от вопроса про имя гостя.

Дальше история оказалась проста. Виконт Лоран получил ещё два предложения о перераспределении будущих капиталов, и каждое предложение с негодованием отверг. Во всяком случае, он утверждал именно это.

Ну и после того, как предложения были отвергнуты, Чёрный Крест решил, видимо, что оставлять такого важного свидетеля их весьма определённых предложений, опасно. И виконт с удивлением обнаружил, что его собственная служанка попыталась его отравить. Весьма неумело и вычурно.

– И с чего вы взяли, что Чёрный Крест причастен к этому? – Бартоломью не сдержался от смешка. – Может быть, у этой девушки были на то личные причины? Может вы её как-то обидели?

Лоран вспыхнул негодованием. Он явственно ощутил, что все его страхи не имеют для Города Святого Престола никакого видимого значения и тревоги. Подумаешь! Что он для них значил? Всего лишь один из знатных представителей. Ну заинтересовались им из Чёрных, ну отказал он им…

Их это как будто и не тревожило.

– Я не намерен терпеть ваши издевательства! – голос виконта задрожал, пытаясь обрести угасший лоск, – я не позволю насмешничать над собой! Если я вам не угоден, так и скажите, зачем ваши шутки?!

– Мы этого не говорили, – заметил Володыка, – просто желаем прояснить все обстоятельства.

– Обстоятельства такие – меня хотят убить! – виконт не желал прощать обиды и пытался отстоять свою оскорблённую душонку до последнего.

– Мы этого не отрицаем! – успокоил Бартоломью, – виконт, прошу вас, вы, верно, с дороги устали и хотите воды или вина?

– Вина, – буркнул Лоран.

– О вас позаботятся, – пообещал Бартоломью и сделал знак.

Виконта Лорана, недоумевающего и всё ещё обиженного, повели прочь из залы. Бартоломью подождал, когда за ним закроется дверь и сразу высказался:

– История видится мне мутной, но я считаю, что вреда не будет, если, скажем, мы приютим его на пару недель или месяц. Володыка?

Володыка устало потёр виски и покачал головой:

– Я очень не люблю подобные истории. Зачем он прибыл к нам…почему именно к нам?

– Володыка, – это вмешался непрошенной тенью настоятель Габриэль, – вы в порядке?

– Было бы лучше, если бы этот не свалился нам на голову! – признал Володыка.

– Мутью несёт, – согласился Джиованни, настоятель, голоса которого Магда уже давно не слышала и даже вздрогнула, когда он сказал. Она вообще не считала Джиованни за кого-то, достойного внимания. Чудак, старичок, вечно плутает в коридорах, особенно по ночам – то ли плохо спит, то ли уже спятил? Она не интересовалась, зачем?

Кажется, Бартоломью тоже был впечатлён. Тем не менее, он сдержался.

– Ваш ответ, Володыка?

– Делай как знаешь, – раздражённо отозвался Володыка, у него явно болела голова и проблема в виде виконта, которого преследовал Чёрный Крест, не нужна была ему в виде ещё одной новости. Но так случилось, и он не спешил брать на себя ответственность. Да и зачем? Рядом есть Бартоломью, амбиции которого позволяют свалить на него всю тяжесть и любую дурную работу. Пусть копает, пусть ищет, пусть принимает решения, Володыка, если что, с него спросит, с него и ответ возьмёт!

Бартоломью кивнул, принимая такой ответ. Он прекрасно знал, что Володыка уклоняется от прямой ответственности, всё перекладывая на него, но сейчас это Бартоломью подходило, и может быть было гораздо лучше любых иных вариантов.

– Распорядитесь, – сказал Бартоломью, – чтобы для гостя подготовили покои, ванную и хороший ужин. Мы будем гостеприимны. И ещё сообщите виконту, что после ужина я жду его у себя.

Бартоломью прошёл мимо Магды и Филиппо, те последовали за ним на почтительном расстоянии, Верховный был погружён в свои мысли и не сразу их заметил.

– Странно это, – неуверенно протянула Магда, когда Бартоломью обратил на неё внимание, – очень… правда?

– Правда, – согласился Бартоломью, – поэтому я приглашаю его к себе после ужина. Поговорим честнее, может быть что-то и прояснится.

– Помощь нужна? – деловито спросил Филиппо, – может навести справки или ещё что-нибудь?

Бартоломью раздумывал недолго, но дал неожиданный ответ:

– Нет, не нужно. Пока не нужно, сосредоточьтесь на прежних задачах вроде Сибиллы и прежних делах, не думаю, что виконт стоит слишком много нашего внимания. Прошу меня простить.

Он поспешил прочь, явно дав понять, что разговор окончен. Изумлённые Филиппо и Магда стояли, глядя ему вслед. Магде категорически не нравилось происходящее, и Филиппо разделял это. Именно поэтому он и начал осторожно:

– Мне кажется, наш гость темнит.

– Мне тоже, – призналась Магда. Всё это слишком странно.

Филиппо помолчал. Ему хотелось сказать, что Бартоломью тоже темнит, но он понимал, что Магда его проклянёт и потеряет к нему всякое доверие за один намёк насчёт Бартоломью, личность которого для неё была неприкосновенна. Так что заходить следовало с другой стороны.

– Думаю, нам надо помочь Верховному, – сказал Филиппо, зная, что Магда клюнет. Она и клюнула:

– Помочь?

– Надо пощупать этого виконта. Хотя бы обыск провести у него! А?

Магда заколебалась. Она понимала, что как Всадник сейчас выглядит слабой, но Филиппо вроде бы относился к ней с уважением, и Магда признала, что предложение разумное, однако, от него веет бунтом, ведь Бартоломью сказал, чтобы они не лезли.

– Мы и не полезем, – заверил Филиппо, – то есть, если мы ничего не найдём…да хоть при том же обыске, мы ничего не скажем. А так, если есть хоть один шанс, что у нас получится что-то найти, почему бы не воспользоваться этой возможностью? В конце концов, безопасно ли Бартоломью встречаться с этим виконтом, тогда как намерения этого виконта нам не до конца ясны?

Магда нервничала. Слова Филиппо были разумны, но против воли Бартоломью? Опять же, а вдруг и правда ему угрожает опасность? Вдруг этот виконт прибыл не с добром?

– Просто обыск, – уговаривал Филиппо, – вдруг чего найдём. А если нет, то подождём распоряжений. И да, можешь сказать, что я тебя заставил и обманул.

Магда не хотела брать на себя ответственность за решение, а Филиппо предлагал обвинить его при случае. Выходило даже удобно. Получится или нет – они попробуют. Если что, то Магда и не при деле, не знала, не ведала, всё Филиппо! А если найдут чего – Бартоломью оценит! Сомнений нет.

– Ну ладно, – кивнула Магда, – дождёмся, когда этот виконт пойдёт к Бартоломью, и залезем в его комнату. Только у меня нет ключа и…где его вообще устроили?

– Узнаем! – пообещал повеселевший Филиппо, – мы дознаватели или что?

***

– Хорошая история, – сказал Бартоломью, – но для глупцов. Никаких деталей, никакой ясности. Вы точно переписали два или три ярмарочных рассказа на свой лад. Угроза, наследство отца, попытка убийства…вот только ваш отец жив, и логичнее, что нужно сначала прибить его, чтобы вы сделались наследником. Или он уже на одре?

– Не знаю, давно с ним не общался, – ответил виконт Лоран, ничуть не удивлённый такой ядовитой речью от Верховного. Этого разговора он ждал, ждал и понимал, что наспех придуманная история не впечатлит Бартоломью. Он хитрый, он поймёт сразу. Но Лоранн всегда плохо сочинял, зато хорошо выполнял порученное.

– Да и сказочка про попытку отравления разваливается на части, – продолжал Бартоломью, – девица, ещё и служанка, неумелый яд… Пресветлый! Виконт, разве допустима такая неосторожность?

– В вас помер театральный критик, – Лоран усмехнулся, – в другой раз напишите мне историю сами.

– Если вам нужно было в Город, вы могли бы просто попросить встречи.

– Да, и тогда все задавались бы вопросами и сочиняли небылицы.

– Вы опередили этих всех и сочинили небылицу сами? Похвально, но неудачно, – Бартоломью смолк, глядя на гостя. Он знал, что все эти реверансы в сторону неправдоподобной истории – всего лишь фарс. Откровение начнётся вот-вот.

– Исправлюсь.

– Надеюсь, что не придётся, – Бартоломью был вежлив, но нервность точила его изнутри, – в конце концов, полагаю, нам удастся договориться и вам не придётся себя утруждать возвращениями с новыми преследованиями.

– Насчёт преследования правда, – буднично сообщил Лоран, – но отравление и гость в доме отца, конечно, нет.

А вот это было уже интереснее.

– Я услышу полноценную историю? – деланно изумился Бартоломью, – о, виконт, вы явно удостаиваете меня незаслуженной чести, и…

– Гасион хочет знать где Грааль, – перебил Лоран спокойно, и взглянул в глаза Бартоломью. Он ждал этой фразы, ждал реакции на неё. Он знал, что для Бартоломью это скользкая тема, особенно сейчас, когда в Городе стало слишком много движения. – У него кончается терпение.

– И он отправил посыльного? – Бартоломью совладал с собою и поспешил вернуть ядовитую шпильку своему гостю. Всё-таки виконт Лоран был довольно горделив и положение гонца для него должно было быть оскорбительным, так что у него явно была своя причина для этого.

– Друга, – исправил Лоран, но лицо его потемнело. Они оба знали что такое дружба Гасиона. Сколько она стоит и как Гасион относится к своим друзьям.

– Отправил своего друга, не решившись связаться со мной? – уточнил Бартоломью, – и почему, скажи на милость, я должен тебе верить? Я могу назвать тебя провокатором и позвать стражу. Тебя запрут, виконт, в застенках. Будут пытать.

Он перешёл на менее вежливую форму общения, и это говорило о возросшей тревоге.

– Не позовёшь, – ответил виконт, но особенного убеждения в его голосе не было. Бартоломью практически правил Городом, а он и правда сглупил, появившись тут. Гасион говорил прибыть в Город, но… про убежище ни слова. Это было идеей самого Лорана, который и правда был не самым лучшим сочинителем. – Гасиона испугаешься.

– Его тут нет, – Бартоломью развёл руками, – а ты сам публично заявил, что тебе нужно убежище. И от кого? От Чёрных! Так может они до тебя доберутся? Кто докажет…

Прежде, чем лицо Лорана побледнело окончательно и приобрело землистый оттенок, Бартоломью расхохотался колючим и ледяным смехом:

– Это просто шутка, мой друг. Всего лишь шутка!

– Не смешно, – прошипел Лоран, который уже понял, что перестарался и напрасно повлёкся на просьбу-приказ Гасиона. Всё-таки этот дознаватель не был так прост, и дружбу свою вёл с Гасионом куда дольше, чем Лоран. А это что-нибудь да означало…

– Мне весело, – Бартоломью не смутился. Он знал, что у него не так много шансов на отступление, и что если речь зашла уже таким образом, то это значит, что у Гасиона и правда заканчивается терпение. Но что он мог? Пока ничего! Оставалось пытаться быть хозяином положения.

– Есть хоть что-то новое о Граале? – проворчал виконт, желавший как можно скорее убраться хотя бы в назначенную ему постель! Откуда ему, нелепому, было знать, что и постель его сейчас не имеет такого же приютственного значения, к которому он привык? Обыскивали его комнату, обыскивали!

***

– Неловко, – призналась Магда. Ей было не по себе, и Филиппо уже жалел, что втянул её в эту авантюру. На самом деле, отчасти он руководствовался не самыми благими намерениями, предположив, что даже если и застанут на месте обыска, то Верховный не станет раздувать историю хотя бы из-за Магды. Но сейчас Филиппо уже не считал это хорошей идеей. Слишком какая-то она…совестливая, причём на службе, которая не предполагает свободного распоряжения этой самой совестью.

– Необходимо, – напомнил Филиппо и Магда сдалась. Она понимала, что ведёт себя глупо – нельзя сначала согласиться на авантюру, а потом сказать что отступаешь, когда на тебя уже положились и рассчитывают. Но всё-таки ей пришло в голову, что вот Бартоломью бы такого не допустил, и если бы она действовала только по его приказу, то ничего глупого не вышло бы! И чувствовала бы она себя лучше.

Но оставалось себя утешить только тем, что она действует на благо Бартоломью. Исключительно на благо! Никак иначе.

Искали в молчании. Сначала, конечно, проверили плащ незваного гостя. В плаще обнаружились какие-то мелкие монетки и кусок верёвки, причём вымазанный какой-то липковатой гадостью. Пока Магда тщетно протирала руки, пытаясь избавить пальцы от ощущения липкости, когда Филиппо опознал верёвочку:

– Это сладкие леденцы. Их делают в предместьях. Прямо при тебе, на верёвке жжённый сироп, быстро застывает…

Он усмехнулся. Для него самого это было частью собственного детства – он помнил, как ещё ребёнком околачивался у ловких и громких торговок, которые тут же, широкими мазками выкладывали на деревянные доски веревочки и бухали сверху быстро застывающие сладости. Особенно умелые делали даже животных.

– Чего? – поинтересовалась Магда. Она смотрела на него как на сумасшедшего и даже пальцы отирать забыла. – Какой жжённый сироп?

Филиппо вздохнул. Иногда он забывал, что Магда была большую часть детства под присмотром настоятельниц и строгостью заведения, одного из многих, которым так гордился Город – ведь Пресветлый не забывает сироток! А потом Город, Бартоломью и Дознание. И тут уже нет ярмарочных сельских сладостей с пыльных дорог и деревянных досок. Тут всё строже и заботливее.

– Не ела? – печально поинтересовался Филиппо, – я тебе как-нибудь принесу.

Она поморщилась, видимо, снова ощутив липкость на пальцах, но ничего не сказала. Больше в плаще ничего не было. Не оказалось ничего стоящего и в тех нехитрых вещах, прихваченных Лораном в путь. Либо он был чист, либо таил какие-то секреты не в одежде. Впрочем, и его кошель, набитый монетами, Филиппо ощупал без интереса – золото его не интересовало.

– Глупо всё это было и зря, – ответствовала Магда, когда они закончили с быстрым обыском и перевели дух, чтобы попытаться понять, упустили они что-то или нет? А можетоставили следы пребывания? Этого тоже нельзя было допускать, ведь виконт явно поднимет шум, а там уже недолго установить, что за тени шастали в его покоях.

Она была даже рада тому, что они ничего не нашли. Это означало и избавление от лишних проблем, и ещё выводило правоту Бартоломью на передний план – он-то их не посылал на обыск, следовательно, оказался прозорливее, чем они!

И Магде даже хотелось сказать об этом, но в то мгновение, когда она уже собралась сделать это, с торжеством глядя на Филиппо, всё вдруг рухнуло. Магда приготовилась к речи, и даже хлопнула ладонью по стенке старого шкафа, прижившегося в гостевых покоях, но сказать ничего не успела – вдох потонул в предчувствии и в холодке, прошедшем по её руке и шее быстрее, чем осознание. Она не видела, но уже поняла, что стук не такой каким должен быть. Это не дерево. Это пустота.

А Филиппо уже рванул дверцу шкафа. Он тоже услышал, только оказался ловчее и сообразительнее, опытнее. Его пальцы без труда нашли нужный механизм и очень узкая панель отъехала в сторону, сливаясь со стенкой шкафа и не выдававшая себя до той поры ничем, и оставила очень узкий, с дамское зеркальце, разъём, в котором забелела пара листочков.

Филиппо вытащил их бережно, хотя Магда и рванулась к нему с такой решительностью, что это опережение сыграло им на пользу – Магда, не ровен час, от переизбытка чувств, разорвала бы ещё находку!

– Что это? Что? – шептала Магда, вившаяся рядом с Филиппо, пока тот разворачивал первый лист. Лист обнажился быстро и зачернел множеством рисунков, в которых намётанный глаз Филиппо узнал коридоры и даже комнаты самой резиденции. А второй листок, куда более бедный на узорчики хитросплетённых дорог, походил на план самого Города, с подробными точками входа и выхода, малоизвестными даже самим жителям.

Магда побледнела. Она жалела о находке. Конечно, вероятность того, что это принадлежало именно виконту, была мала, но, откровенно говоря, гораздо меньше была вероятность того, что кто-то оставил столь важные карты в тайнике гостевых покоев!

– А вот и не зря, – мрачно сказал Филиппо, крутя в руках листы. Он раздумывал что делать. Сунуть обратно? А если виконт заметит и перепрячет? А если это не его? Оставался маленький шанс на то, что прежде тут обитал шпион, хорошо осведомлённый о Городе, и…

И это было ни разу не лучше.

– Надо показать Бартоломью! – сориентировалась Магда и выдернула листы из его рук. Филиппо попытался схватить края бумаги, но не смог, пальцы хватанули воздух.

– А если он обнаружит пропажу? – спросил Филиппо. – Ещё до того, как мы успеем что-то предпринять? Сами карты не улика. Мы не докажем.

– И что же, – едко поинтересовалась Магда, она была в новом для себя состоянии, и это давало её нервам непривычное возбуждение, – этот виконт будет заявлять, что кто-то залез в его шкаф?

В её словах был резон. В самом деле, допустить, что виконт Лоран, обнаружив пропажу карт, будет ещё возмущаться – мала. Вероятнее, он затаится. Или поедет прочь. А вот оставаться не следовало…

Через две минуты они уже спешили прочь от покоев. Они постарались сделать так, чтобы нельзя было увидеть сразу, что в покоях кто-то проводил обыск, но если виконт Лоран не тот, за кого себя выдаёт, он, конечно, заметит неладное.

Конрад попался по дороге слишком невовремя. Он явно удивился, увидев и Магду, и Филиппо в такой спешке.

– Я могу помочь? – спросил он, обращаясь, вроде к ним двоим, но глядя всё-таки на Филиппо. Да, Магда старше по положению, она Всадник, но привычка слушать тех, кто кажется надёжнее и опытнее – злая привычка. Магда смогла этого не заметить, сейчас ей было неважно куда там посмотрел Конрад, ей было важно скорее добраться до Бартоломью.

Но Филиппо считал иначе. Он явно не был рад встрече с Конрадом, встрече задерживающей, но не стал противиться и вынужденно остановился, а когда услышал вопрос, взглянул на Магду.

Она не сразу поняла его взгляд, и не сразу сообразила, что именно Филиппо сейчас расставляет всё по местам. Просто так, для того, чтобы был порядок.

– Нет, не нужен, всё хорошо, Конрад, спасибо, – ответила Магда и Конрад, спохватившись, перевёл взгляд на неё, кивнул и пошёл прочь. Когда он уже скрылся, пришлось признать: – ты всегда меня выручаешь, спасибо.

– Я просто не терплю того, что люди играют через голову, – сказал Филиппо, – ты Всадник, нравится ему это или нет. Это решение Верховного.

– Им надо бы стать и тебе, – Магда знала, что права. Филиппо больше подходит для этой роли. У него и опыта больше, и внимания, и уважения среди других дознавателей.

– Нам надо к Бартоломью, – напомнил Филиппо и пошёл первым. Он знал, что Магда не может его понять. Да, роль Всадника подходила ему – он и сам знал это, но нужна была ему эта роль? Эта ответственность перед Городом, перед Престолом и перед Пресветлым? Быть Всадником – это отвечать не только даже за вверенных тебе дозанвателей, что плохо ещё получалось у Магды и держалось, надо признаться, на том, что её поставил именно Бартоломью – нынешний Верховный, это ещё и всегда быть на одной стороне с Городом и Верховным, а сердце Филиппо колебалось в последнем… защищать Город – это одно, это его долг. Быть на одной стороне с Верховным? Это уже выглядело сомнительно, но Магду Филиппо не торопился просвещать, пусть думает что хочет.

У самых дверей Магда вдруг оробела.

– А если он ещё там…– прошелестела она.

– Подождём, – ответил шёпотом Филиппо.

Вдвоём припали к дверям. Нарушение, конечно, что в этот час у кабинета самого Верховного не было стражи, но это был верный признак тайных разговоров, которые не должны были даже случайно быть известны.

Бартоломью рассуждал просто – к нему не сунутся, побоятся. Откуда ему было предвидеть, что сунутся, ещё как и в неудобный час? Он дал чёткое поручение держаться подальше от этого дела, и не мог допустить даже в мыслях, что его поручение такие верные люди как Магда и Филиппо не выполнят!

Ладно ещё Филиппо, но Магда!

Однако эта горделивая вера в то, что его собственное слово превыше всего, в этот раз оказалась недоброй. Магда припала к дверям вместе с Филиппо, было трудно разобрать что-то за дверьми, но отчётливое бормотание двух голосов было слышно.

– Говорят ещё, – тихо сказала Магда, на мгновение отстраняясь от двери.

Филиппо не ответил. Его лицо побелело. Он слышал не только что разговор идет, но и услышал о чём он идёт…

Магда, поняв его, приложилась снова к двери, почти распластавшись на полу, чтобы было удобнее слушать в тонкий просвет между дверью и полом. И зря она это сделала. Впоследствии, когда на её запястье останется шрам от ожога, а сердце давно потеряет всякую надежду и нежность, она проклянет в тихих словах именно этот вечер, как тот, с которого и началось её разрушение.

В глухоте дверей сложно было что-то разобрать. Да ещё и собственная кровь почему-то очень шумно пульсировала где-то в ушах – во всяком случае, Магде так казалось. Но понемногу она обвыклась и со своим положением, и с глухотой и разум её, перестроившись, разобрал нужное.

Говорил Бартоломью. Конечно, она узнала его голос, но совсем не узнала его слов – они не могли принадлежать ему:

– Скажи принцу, что я помню про обязательство и не нужно пугать и ворошить всё в Городе ради этого.

– Гасион скоро будет в предместьях…

– Если он послал тебя ко мне, значит, тебе и быть гонцом.

– Не ссорься с Чёрным Крестом, Бартоломью! Гасион этого не простит.

– Не твоя беда и забота переживать о том, что Гасион мне простит.

Так мало, так мало было услышано, но у Магды перед глазами запрыгали чёрные точки, воздух резко стал каким-то острым и даже колючим, дышать вмиг стало трудно, она заворочалась на полу, толком не зная что делать. Благо, она была не одна. Филиппо, сообразивший, что она слышит то же самое, что и он, но для неё – это явно куда более значительный удар, бросился к ней, и потащил прочь.

Она вырывалась, попыталась закричать, не соображая, что происходит, но он закрыл ей рот и весьма бесцеремонно впихнул в какую-то тёмную выемку коридора, где можно было перевести дух, чтобы совсем не пропасть в то же мгновение.

Вовремя. Бартоломью или что-то почувствовал, или что-то услышал. Вышел в коридор, огляделся, пусто, конечно, пусто. Но они засиделись.

– Полагаю, мы договорились, – сказал Лоран, покидая Бартоломью.

Верховный не ответил, что-то не нравилось ему в собственном предчувствии. Он не знал что именно, но тревога сжала его изнутри и сковала льдом. Он не мог знать, что сейчас, буквально в пяти шагах от него, Филиппо зажимает рот Магде, которая хочет вырваться, закричать, потребовать объяснений, а может быть что-то ещё, и он борется с ней, потому что она против Бартоломью никто.

Не мог Бартоломью этого знать, но лёд в душе всё-таки креп.

Глава 29. Сломанная

От её мира ничего не осталось. Он только что был, всё в нём ей казалось понятным, и, главное – в нём была опора в виде Бартоломью. Но пара услышанных фраз превратили всё, что прежде Магда знала лучше, чем саму себя и доверяла больше, чем себе – развалилось и перестало что-либо значить.

Это было катастрофой, настоящим падением, к которому никак нельзя было подготовиться и из-под обломков которого она уже не надеялась выбраться. Страшные слова Бартоломью о Чёрном Кресте и Гасионе, с которым «не надо ссориться» звучали в её голове снова и снова, она пыталась найти в них какую-то новую реальность, иное определение, чтобы обелить Бартоломью. Но всей силы её души не хватало, чтобы сделать это. Это просто случилось, просто стало открытием, и она проклинала и себя, и Филиппо, за то, что теперь ей это известно.

Конечно, можно было ворваться в его кабинет. Можно было бы потребовать объяснений и раскрыть то, что она услышала. Но это не подходило для Магды. Во-первых, она боялась видеть Бартоломью. Ей почему-то казалось, что когда она встретит его взгляд, то увидит в нём другого человека, и тот, прежний, известный и честный Бартоломью, умрёт.

Во-вторых, она не была уверена в том, что выдержит такое испытание для себя. Призвать к ответу? Воззвать к правде и сердцу? Вспомнить о законе? О, Магда не посмела бы так себя вести перед Бартоломью. Он бы снёс всякое её желание скандала и откровений одной какой-нибудь колкой и обязательно спокойной фразой.

И как бы он тогда смотрел…

– Тихо, дура…– Филиппо шипел ей прямо в ухо, зажимал ей рот и удерживал своим телом у стены, не позволяя рвануться непонятно куда и непонятно зачем, лишь бы всё остановилось, изменилось, оказалось вдруг нелепой шуткой или кошмарным сном. – Тихо…

Одним сильным движением он втолкнул её в какую-то скрытную архивную кладовку, никогда из «уличных» дознавателей незамеченную и Магда, легко потеряв равновесие и от неожиданности не сообразив даже, что надо предпринять какие-то меры для самозащиты, полетела на коробки. Упала на них, ударилась, но даже не пискнула – боль физическая ничего не весила для неё в эту минуту.

Филиппо ввалился следом, запер за собой кладовую, поёрзал в темноте, пока она лежала без движения, в прострации и желании раствориться в пыли и коробках, но, наконец, слабый огонёк свечи осветил её лицо.

Свеча дурно пахла. То ли была сделана из дешёвого жира, то ли кто-то когда-то её чем-то залил ненароком, но это было хоть какое-то освещение.

Филиппо выхватил её лицо из темноты и сам вздрогнул. Он знал это совершенно пустое выражение лица, когда всё осмысленное и живое покидает человека, остаётся лишь что-то вроде оболочки, в которой уже, кажется, никогда не будет радости.

Филиппо понимал, что должен что-то сказать, утешить. Успокоить, но слова застряли в горле. Да и что он мог сказать? Он и сам казался себе смешным и растерянным в эту минуту, ему самому требовалось понимание и надежда на то, что услышанное – всего лишь дурной сон, а не реальность.

– Магда, – шёпот Филиппо не значил ничего для Магды, она не отреагировала, и ему пришлось склониться над ней, – Магда, надо идти.

Она не ответила, но всё же взглянула на него. То ли пыталась узнать, то ли понять о чём он говорит и что…

– Надо идти, – повторил Филиппо, – здесь нельзя оставаться. Надо подумать.

– О чём? – её голос прозвучал тускло, безжизненно и равнодушно. И, что было уже хуже – она спросила не шёпотом. Их могли услышать.

Филиппо оглянулся на запертую дверь. Вероятность того, что кто-то в этом момент проходил близко, да ещё и услышал её вопрос – мала, но она есть. То, что возможно – уже не исключено.

– Тише! – взмолился он.

– Зачем? – Магда не сбавила голоса, но зашевелилась на коробках. Филиппо подал ей руку, но, поняв бесплотность попыток, приблизился и поднял её полностью.

– Надо быть осторожнее, – сказал Филиппо, – и решить…надо решить, Магда.

Она взглянула на него мрачно и тяжело. Конечно, ей не хотелось ничего решать. Ей хотелось отдать свою жизнь, свою память, свои движения на откуп судьбе, чтобы она выключила её и распорядилась за неё всем как-нибудь без её, Магды, участия.

– Только дойдём до меня, – пообещал Филиппо, – и поговорим, ладно?

Она кивнула, не пытаясь быть осторожной, пихнула дверь, та отскочила с грохотом. Магда даже не оглянулась, пошла по коридору тяжело и медленно. Её походка была неестественно прямой, точно все силы уходили на то, чтобы идти и не упасть.

Филиппо выскочил следом. Затушил свечу, оглянулся – никого, закрыл кладовую, рванул за Магдой, подхватил её под руку, может быть, из опасения, что она всё же упадёт, а может быть, от того уберегая, чтобы она не побежала по коридорам – вперёд или назад, крича и не умея держать в себе ужасное открытие своей жизни.

Но Магда не упала. Вперёд или назад тоже не побежала. Она брела – покорная коридору и руке Филиппо, брела, хотя походка её оставалась всё такой же неестественной.

Покои Филиппо были рядом, но он весь взмок и измучился, пока Магда не переступила порог его комнаты и не рухнула в кресло. Не дожидаясь от неё никакой реакции, Филиппо запер дверь, поспешно налил и себе, и ей крепкого и терпкого вина.

Она выпила его словно воду, не поморщилась и не закашлялась, даже в лице не изменилась. Может быть, она и вовсе не ощутила вкуса.

– Надо решить, – сказал Филиппо, наливая ей ещё. – Понимаешь? Мы не можем утверждать, что верно поняли услышанное.

Про себя он знал, что всё они услышали и поняли верно. Он и не просто так подозревал Бартоломью в некоторых манипуляциях с происходящим вокруг, не просто так беспокоился и о том, как Бартоломью может прийти к власти. Все его смутные подозрения были построены на одном странном интуитивном чувстве, подтвердить которое было нельзя, можно было только злиться на себя же за недоверие к ближнему и странную тревожность.

Но Филиппо не мог прогнать от себя ни тревожность, ни недоверие. Оно строилось на чём-то большем, что нельзя было открыть и доказать легко и просто, но жило…не умирало! И теперь Филиппо догадывался, что всё было неспроста, что его интуиция – это оружие хорошего дознавателя, сыграла ему на руку, и он, ещё не зная точно, в чём тьма Бартоломью, ощутил её быстрее, хотя и не знал её основы.

– Он мог прикинуться другом…мог быть шпионом, мог действовать с подачи Володыки, – Филиппо знал, что ни один из этих вариантов не подходит для них. Но он понимал, что Магду надо держать на уровне здравомыслия, потому что их знание строится на интуиции и обрывке услышанного, а это не доказательственная база. Это, простите, посмешище.

– Я не верю…– Магда отпихнула кубок с вином. Слегка расплескав его содержимое на ковёр, обхватила голову руками. – Нет, нет…не может такого быть. Это неправда. Это обман!

– Да, – сказал Филиппо, чувствуя странное изменение в своём голосе, – вернее всего, это обман. Я знаю, Магда, как ты относишься к Бартоломью. Все это знают.

Она не отреагировала, только вздрогнула, точно его слова её ударили.

– Все, – повторил Филиппо, – все знают, что ты его любишь. И это не вызывает смеха или осуждения. Просто ты должна сохранить здравую мысль. Магда, если то, что мы услышали, хоть немного правда… ты должна допустить, что Бартоломью может быть вовлечён во что-то такое, что…

Он не договорил. Магда сорвалась. Рванулась из кресла, напрочь снеся и второй кубок с вином, бросилась к Филиппо с явным желанием его растерзать.

– Как ты смеешь! – орала она, и её молодое, несчастное лицо исказилось от бешенства и ненависти, – ты! Мерзкая тварь! Предатель! Ненавижу!

Она орала это «ненавижу» не Филиппо. Она орала это себе и даже Бартоломью. Но она не могла его обвинить напрямую, не могла смириться. Зато могла вынести свой гнев на того, кто был рядом.

Филиппо оказался ловчее. Он перехватил её руки, не давая очень уж разойтись. Пара пощёчин уже была ей даром. Но Магда не хотела останавливаться. Пришлось завернуть ей руки до боли… Магда вскрикнула, но на этот раз боль победила растерянность и ужас. Она зарыдала, перестала сопротивляться и нападать, сползла на пол, и только тогда Филиппо её отпустил.

Её тело сотрясало рыданиями. Отчаянные, злые рыдания, полные недоверия и надежды, которой едва ли было суждено сбыться.

Магда любила Бартоломью, но это не означало, что все её мысли пойдут на то, чтобы оправдать его. Да, ей хотелось оказаться неправой по отношению к услышанному, но каковы были шансы?..

– Город и Престол выше всего, – напомнил Филиппо, садясь рядом с ней. – Магда, клянусь тебе, что я буду первым, кто обрадуется, если всё окажется не так, как мы с тобой поняли. Клянусь…

Что ей его клятвы? Она рыдала, плечи сотрясало от скорби и горя, сильнее которого прежде не было в её маленькой жизни. Бартоломью дал ей надежду, дал ей новую жизнь, продвижение в мире Дознания, место в Городе Святого Престола, дал ей возможность любить себя, в конце концов! И теперь?..

– Нам надо решить, – голос Филиппо ломался и сбивался. Он сам был не рад тому, что говорит. – Надо решить как поступим. Мы не можем обвинять его открыто. Во-первых, у нас нет доказательств. Во-вторых, если мы ошибаемся, он нам не простит.

Ошибаемся… может быть, и правда – ошибка? Он ведь всегда интриговал, выбивал из преступников нужную информацию путём хитростей? Может быть, это тоже какая-то хитрость? Может быть, они напрасно решили о нём так рано и так дурно?

– Я…это не может быть он, не может, – у Магды весь голос был сломан от слёз и крика. Но она знала, что должна начать говорить, чтобы собственные мысли не съели её изнутри.

– Не может, – подтвердил Филиппо, – но всё же…

– Скажем Володыке? – спросила Магда. Её трясло, на неё напала икота от судорожных рыданий. Опухшее лицо, красные глаза и содрогание… всё это было слишком для одного вечера. Филиппо нашёл кубок – надо же, не разбился. Поднял его, налил ещё вина, всунул ей в руки.

– До дна.

Она послушалась. На этот раз её проняло, но не жаром, который идёт к терпкому и крепкому, а дрожью. Озноб охватил она, она обняла себя за плечи, спасаясь от внутреннего холода.

– Как мы скажем Володыке? – размышлял Филиппо, – да и нужно ли? Что у нас есть? У нас есть дознаватель, и не просто дознаватель, а Верховный! Если мы скажем Володыке, что подозреваем его, но при этом у нас нет доказательств, то нам цена как дознавателям и как слугам Города – где-то сломанный медяник.

– И что делать? – спросила Магда. Вопрос был глупым, но она полагалась на Филиппо, полагалась полностью, потому что больше не чувствовала ни в чём уверенности. Да, она любила Бартоломью, и если бы он пришёл сейчас и сказал, что ни в чём не виноват, и никакого чёрного Креста у него в союзниках нет, она бы ему поверила. Но он не мог прийти. Он не знал, что они слышали его слова. Слышали и теперь подозревали его.

Магда любила его… безумная горечь разливалась в ней, не утихая. Но разум включался. Он пробивался через эту горечь, кричал, что нельзя рубить с плеча и делать выводы, нужно узнать…узнать наверняка, и тогда – возненавидеть.

Либо его – за то, что он предал.

Либо саму себя – за то, что посмела в нём усомниться.

Но оставаться в сомнениях явно невозможно. Услышанное слишком опасно. Одно дело – связь с Красными Плащами, которые не так уж и враждебны, всего лишь презираемы. Другое дело – культисты Чёрного Креста, имеющие любовь к жертвоприношениям, убийствам, хаосам и прямому прославлению Малзуса – врага Пресветлого.

– Что делать… – Филиппо и сам хотел бы знать что ему делать, он бы с удовольствием спросил об этом у кого-нибудь. Но у кого? Кто ему-то поможет? И Магда ещё, которую надо держать в разуме, защищая от необдуманных поступков! – Выпить ещё, Магда.

Она послушалась. Он тоже выпил, потому что хуже уже не могло быть.

– Ну, к Володыке мы точно не пойдём, – сказал Филиппо, осушая свой кубок, – это глупо, нелепо и покажет нашу полную несостоятельность. Если Бартоломью виноват, он легко разнесёт нас и просто будет осторожнее. Если не виноват – мы взволнуем Володыку, подорвём его здоровье и никогда уже не сможем извиниться перед Бартоломью.

– Да…– Магда согласилась. С явной неохотой, потому что Володыка казался ей единственным, на кого можно было бы спихнуть столь неприятное дело. Просто прийти и сказать, что нам-де стало известно, а вы теперь разбирайтесь. Но Володыка – это не Верховный. Во-первых, Володыка служит Пресветлому, а Верховный, прежде всего, Городу. Во-вторых, возраст и здоровье Володыки не позволят ему принять мер. И потом, ну вызовет он Бартоломью, и?..

Но предложение звучало почти соблазнительно. Магда жалела, что от него придётся отказаться.

– У него самого мы тоже не спросим, – продолжал Филиппо, – он нас не станет слушать, зато заметёт следы, по случаю. Или выгонит. И потом – мы кто? Я дознаватель, ты – Всадник. Но он-то Верховный!

А как было бы просто! Прийти и спросить напрямую:

– Бартоломью, а какие у тебя отношения с Чёрным Крестом? Уж не ходишь ли ты с ними в друзьях?

Мир стал бы проще после такого, но, увы, такой возможности у них нет. Тогда что?

Прежде всего – надо молчать о том, что они услышали. Молчать, потому что они не знают что именно им стало известно. И ещё – чем это подтвердить. Это первое.

– Для начала – никому ни слова, – сказал Филиппо, с сомнением глядя на Магду. Он хотел сказать ещё кое-что, но понимал, что пока для этого рано. – Ни намёка. Ни полслова. И неважно – дознаватели, служители, горожане, да хоть голуби!

– Да у меня язык…– она скривилась, икота снова напала на неё, видимо, рыдая, Магда наглоталась воздуха, а может быть, это уже действовало вино, – не пров…не повернётся.

Филиппо кивнул. Что ж, в этом он и не сомневался. Магда никогда не расскажет про Бартоломью, даже если будет сомневаться и дальше, она будет молчать. Слова убивают. Сказать – это признать. Это сейчас, между собой, они играют в надежду, а может и всерьёз верят в то, что разгадка у услышанного ими, непрошено-услышанного, есть и попроще, позаконнее…

– Тогда дальше, – продолжил Филиппо, – нам надо доказать, что он не виновен.

Магда взглянула на него с удивлением, а затем медленно кивнула, с благодарностью понимая его мысль – Бартоломью не может быть виноват, Филиппо тоже не хочет этого.

- С чего…– Магда кашлянула, вино жгло горло, – с чего мы начнём?

Хороший вопрос! Обычно у Филиппо есть зацепка. Ни одно так другое, но что-то всё-таки выдаёт человека. А здесь именно выдаёт, и неважно, что Филиппо сказал Магде о том, что они ищут доказательства невиновности Бартоломью, для себя Филиппо уже определился – это будут доказательства вины. Потому что интуиция, вместе с россыпью фактов, вроде того разговора с самим Бартоломью власти и будущем Города – это не совпадение, это один путь. Да, один путь, в котором союз с Чёрными Крестами – всего лишь виток, и его оружие на этом пути.

Так что это хороший вопрос – с чего начать!

Может быть, с того виконта? Неплохая мысль, но он, судя по всему, не в чести у Чёрных Крестов. И труслив. Напугаешь его, и не получишь никакой информации, одни лишь расходящиеся круги на воде от скрывшихся истин.

– Может быть – Лоран? – неуверенно предположила Магда. Она очень старалась оправдать Бартоломью, но и сама понимала, что разговор у него с виконтом вышел не самый хороший, и едва ли Лоран будет свидетельствовать в его пользу. Это если они его ещё смогут заставить свидетельствовать.

– Скандала не оберёшься, – Филиппо вывернулся, избавил их обоих от необходимости беседовать, наверняка, бесплотно, с Лораном, – мы же сами его приняли. Мы дали ему убежище в Городе, когда он рассказал нам красивую сказку. В народе будет плохо выглядеть, если мы его почти сразу допросим. А эта информация просочится. Сам Лоран и расскажет. Нет, не пойдёт.

– Тогда кто…как? – на Магду теперь находила паника. Она хотела бороться за Бартоломью, за очищение его образа, его имени и поступков, бороться в глазах Филиппо и в собственных. В собственных было проще, она, может, даже смогла бы придумать какое-нибудь простенькое и лёгкое объяснение, но ведь она была у дверей не одна, и Филиппо был совестью.

Убедить его – убедить себя. Или наоборот? Чему он поверит?

Магда искоса взглянула на Филиппо, пытаясь понять: есть ли у него личные мотивы ненавидеть Бартоломью? Нет, кажется, нет. Может быть, они придумают что-то вдвоём. И всё будет так как должно быть, всё будет как прежде.

– Я попробую узнать покидает ли он Город, – предложил Филиппо.

Он сразу же понял, насколько это глупая мысль. Она не дала бы ничего. Если Бартоломью и покидает Город, то это не запрещено. Да, не поощряется, но некоторые дознаватели, и чего уж таить – служители тоже, покидают Город. Окрестности полны веселья – там женщины, там вино, у некоторых там даже тайные семьи. И все об этом знают. Посмеиваются, когда кто-то крадётся, но это и правда не запрещено – уходить.

И потом, Бартоломью не дурак, он не пойдёт там и так, как ходят другие. У него должны быть свои тропы.

Зато Магда успокоится. Он узнает, что Бартоломью не покидает Город, скажет, что беспокоиться не о чем – не чёрные же Кресты сами приходят? И она успокоится, а уже без неё в виде обузы он раскопает правду.

Почему только Магда так бледна?

– Покидал, – одними губами произнесла она.

Филиппо воззрился на неё с удивлением:

– Прости?

– Покидал, – повторила Магда, – недавно. Я видела как он шёл по двору. Было темно, но я видела. Я узнала.

А вот это было нехорошо. Это не давало отвлечь Магду и вернуть ей доверие к Бартоломью, чтобы она не мешалась у него под ногами.

– Когда? – спросил Филиппо куда резче, чем собирался. В иную минуту он бы извинился после такого выпада, но сейчас ему было не до этого. Магде тоже – она проигнорировала его резкость.

– Помнишь день, когда ты сообщил о гибели Сибиллы де Суагрэ? – спросила Магда. Она теперь была бледна, и даже как-то зелена… но голос её звучал чуть нервнее, и Филиппо не знал, что страшнее: безжизненное равнодушие или же эта нервность, грозящая неприятностями?

– Да, – конечно, он помнил. Это было совсем недавно.

– Накануне, – рубанула Магда, – накануне он уходил.

– Ты точно знаешь? – вопрос был глупым, но Магда кивнула:

– Я же говорю, что видела его.

– А куда он уходил?

Магда пожала плечами, кажется, она уже жалела, что узнала Бартоломью в ту ночь. Она была обижена, ей было нужно его общество в ту ночь, а он куда-то ушёл… нет, он был ей не обязан, но Магда всё колебалась – как бы выяснить половчее, где он всё-таки был? Тогда она даже беседовала с дознавателями, но затея её провалилась. А потом и вовсе стало не до этого.

– Когда вернулся? – спросил Филиппо.

– Кажется, незадолго до того, как ты и вошёл с вестью про Суагрэ, – она взглянула на него с печалью и болью, она понимала – её слова породили новые тени, круги в невиновности Бартоломью. Это ничего не доказывает.

– Разумеется! – Филиппо кивнул, – ничего не доказывает. Магда, это так. Мы не знаем где он был. Пил, гулял, был с женщиной, плёл корзинки из виноградной лозы – мы не видели куда он пошёл и с кем.

Про женщину было явно лишнее, но Магда сдержалась.

– Спасибо, – процедила она, – спасибо, что возвращаешь меня на землю.

– Да я не об этом! – обозлился Филиппо, – та, надо выдохнуть. Магда, я уверен, что всему есть логическое объяснение и мы напрасно переживаем. Но нам надо убедиться, понимаешь?

Про себя Филиппо не был так уверен в сказанном. Ему казалось, что всё как раз наоборот. Но сказать об этом Магде? Ну уж нет. Её нужно было убрать с пути, чтобы она и правда не мешалась ему, влюблённая женщина – страшная женщина, если она узнает что-то о Бартоломью, если что-то подтвердится, то может быть всякое: от убийства или самоубийства, до предупреждения самого Бартоломью об опасности.

– Да, – глухо ответила Магда. Она понимала и была рада одному – Филиппо на её стороне, он сам сказал, что ничего ещё не доказано и не может быть доказано из того жалкого что им известно! Это говорит о том, что всё будет хорошо. Они найдут ответ.

– Я переживаю за другое, – Филиппо подкрался к нужному, – за тебя, за твои нервы. Магда, ты любишь его, и пока ничего не ясно до конца… ты можешь на него не так отреагировать. Обидишь, понимаешь?

Иными словами – сорвёшься и всё откроешь ему! Но так сказать было нельзя, и Филиппо шёл подлой хитростью.

– Ты можешь себя контролировать? – он спросил без особой надежды, понимая, что она либо соврёт, либо даст ему печальный ответ. Потому что любит. Потому что он её мир. Она не из железа и не из камня. Она не сможет, захочет выяснить правду, чтобы знать как ей жить дальше, и можно ли вообще ещё жить?

– Я…– Магда заколебалась.

Она представила Бартоломью – его лицо, его глаза, его губы, услышала как наяву его голос:

– С тобой всё в порядке? Какая-то ты сегодня…другая.

И поняла отчётливо – нет, не сможет. Оставалось только расписаться в своей ничтожности.

– Не смогу, – сказала Магда и опустила голову, виноватясь. Слёзы – колючие и незваные заскользили по её лицу снова.

– Я так и думал, – вздохнул Филиппо, – но это нормально, понимаешь?

Понимала. Она всё понимала. А что делать-то? С пониманием и всем остальным? Куда его засунуть, чтобы снова дышать и жить? Чтобы радоваться, чтобы надеяться на то, что тот человек, которому ты обязана всем – не зло, не враг?

– Ты не сможешь с ним не пересекаться, – Филиппо поднялся с пола, он лишь сейчас понял, что всё это время так и оставался сидеть на полу. Ноги затекли от неудобства и ходьба была даже приятна, причём, сразу вдвойне – расходились ноги, давая облегчение телу, и ум, желающий начать действовать, ощутил хоть какое-то движение. – Ты всегда у него на виду.

– И что делать? – спросила Магда с нехорошим смешком, – голову простынёй? Или шею?

Эта шутка Филиппо не понравилась и он поспешно предложил решение:

– Лазарет.

– Чего? – она не понимала.

– Тебе стало плохо, – объяснил Филиппо, – переела, или съела несвежее. Такое бывает. Несколько дней обеспечены. Понимаешь теперь?

Магда задумалась. Бездействие убивало, она это понимала. Просто так лежать и ждать, когда Филиппо принесёт ей ответ было невозможно. Но пересекаться с Бартоломью было ещё страшнее.

– Я договорюсь, – продолжал Филиппо, – он тебе всё в лучшем виде нарисует. Повяжет повязку, уложит. Скажу, что надо. Он помолчит, поверь. И потом, ты же тоже человек – ты можешь заболеть, отравиться, переесть…

– Помереть!

– Не надо, – предостерёг Филиппо, – но это, как по мне, лучший вариант. К больному отцу тебе не поехать, детей у тебя нет, командировок не предвидится. Так что – лазарет.

– А что я… как я? – она уже была почти согласна, убивало и останавливало только одно – бездействие. – Я что, в кровати просто пролежу?

– Отоспишься, – фыркнул Филиппо, – ну или книгу почитаешь. Магда, нам нужно просто немного времени. Тебе, чтобы успокоиться и смотреть на него без страха и гнева, без ужаса и опасения, понимаешь? Может быть, пока ты лежишь, я что-нибудь уже и найду, и тебе даже не придётся притворяться.

Магда молчала. Она обдумывала. Предложение было заманчивым. Очень! Отдыха у неё давно не было, но она сомневалась, что сможет отдохнуть в такой атмосфере. И всё же – противостоять Бартоломью, а вдруг придётся? Нет, она не сможет таиться. Ей надо сжиться с этой мыслью, привыкнуть, привести голову в порядок.

– это же ненадолго? – с надеждой спросила она.

– День-другой, – уверенно ответил Филиппо, радуясь тому, что Магда соглашается. За это время он придумает почему Бартоломью не виноват, и тогда хотя бы Магда не будет мучиться и сможет жить в мире с собой, да и мешаться ему не будет.

– А поверят? – она всё ещё сомневалась.

– Ну можешь и правда отравиться, – Филиппо терял терпение. Он считал, что и без того уже достаточно сильно оберегает Магду, и она уже должна бы пойти ему навстречу.

Она почуяла его тон, его настрой, и кивнула:

– Хорошо, если так…хорошо.

Филиппо с трудом скрыл вздох облегчения – Пресветлый, ну хвала тебе!

***

– Какое ещё отравление? – Бартоломью не злился и не кричал, он смотрел холодно и мрачно, и от этого было тяжело. Благо, участь докладывать о болезни Магды выпала Мартину, который утром пришёл к ней и обнаружил её в плохом состоянии. То, что плохое состояние выразилось больше в похмелье, недосыпе и внутреннем ужасе – он не знал. Он слышал явные звуки тошноты и бледный вид тоже видел, и поспешил отвести Магду в лазарет.

Она даже не сопротивлялась, что, на взгляд Мартина говорило о том, что ей и правда очень плохо.

– Целитель заверил, что она просто съела что-то несвежее, – сказал Мартин. Он не чувствовал за собой никакой вины и смотрел на Бартоломью спокойно. Другие дознаватели, сидевшие рядом, молчали, ждали реакции. – Её обещали отпустить к вечеру или к завтрашнему утру, если всё будет хорошо.

– Да неудивительно, – вступил Филиппо, – у меня почти после каждого ужина желудок крутит, Пресветлый, помоги! То ли уксуса они не жалеют, то ли портят, пёс их знает! Ох, да ладно, Верховный, я думаю, что ничего страшного тут нет…

Бартоломью кивнул, но не взглянул на Филиппо. Он думал о чём-то своём. И эта задумчивость Филиппо не нравилась.

Бартоломью же чувствовал – что-то тут не так. Магда не пойдёт в лазарет, её относили туда с горячкой и лихорадкой. Она ползла на работу в любом состоянии и уже он выгонял её лечиться. Если она пошла сама – ей либо очень плохо, и дело не в ужине, либо тут есть какая-то тайна.

И во второе верилось охотнее.

Глава 30. Возвращение к истокам

– Филиппо, задержись, пожалуйста! – голос Бартоломью прозвучал вроде бы и мирно, но Филиппо всё равно не поверил в эту доброжелательность. Он знал, что такое Бартоломью, ещё задолго до того, как Магда услышала ненужное.

Но он остался спокоен и готов к делу. Хотя и не знал ещё, в чём заключено это самое дело, но был уверен – Бартоломью просто так его не задержит.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Бартоломью, когда Филиппо был готов слушать. – Откровенно говоря, мне была бы нужна помощь Магды, но раз так случилось…странное дело!

Он сделал паузу, позволяя Филиппо подтвердить странность дела. Филиппо не сдался, пожал плечами:

– Если её отпустят к вечеру или к утру, то дело не стоит замечаний. Недомогание и недомогание…мало ли? Может отравилась, может быть просто приболела, а может и беременна.

Последняя версия была предложена им из вредности и надежды смутить Бартоломью: он прекрасно понимал, что подобная история была бы чистым скандалом, поскольку ни для кого не было бы секретом, кто виновник в таком случае. Магда бы отрицала, да. Но кому нужно отрицание, когда все видели бы последствие?

Бартоломью и правда примолк. Или осознавал вероятность подобного, или же просто смутился.

– Посмотрим, – сказал он, – целители не всегда правы. Мы тоже, признаю, потому надо дождаться когда Магду выпишут. Впрочем, я думаю к ней зайти.

Это было нехорошо. Но ожидаемо. Магда должна была притвориться спящей, или уже собраться внутренне, и теперь всё зависело от неё самой – Филиппо и без того сделал всё, что только мог: он дал ей время. В конце концов, Магда – дознаватель, и ей надо научиться чему-нибудь, чтобы оправдать это звание. Прежде всего – пусть держит себя в руках.

– Мы ушли от темы, – укорил Бартоломью, – мне нужна помощь в крайне деликатном деле. Магда пока не в строю, значит, я должен довериться кому-то другому.

У Филиппо даже дыхание сбилось. Неужели сейчас он узнает что-то серьёзное? Может быть, всё сейчас и раскроется? Может быть они напрасно его обвинили? Всё могло быть! Но нужно было хранить выдержку.

– Если я что-то могу, я обязательно сделаю, – пообещал Филиппо, с трудом сдерживая внутреннее волнение. Он не знал о чём пойдёт речь, но с ним такое часто бывало – Филиппо вообще был одним из тех редких людей, которым поручали всё подряд, зная, что он справится и сделает.

– Это должно быть тайной, – предостерёг Бартоломью.

– Если это не затрагивает безопасности Города и Пресветлого, если не противоречит закону, и несёт в себе замысел блага, то я помогу, – повторил Филиппо.

Он знал, что любую вещь, любую идею, любое слово можно крутить как захочется: от Малзуса до Пресветлого. Ему было интересно другое – что всё-таки попросит Бартоломью? Тем более, если ему нужно что-то такое…деликатное?

– Что ты думаешь по поводу нашего гостя?

Вопрос был неожиданным. Выигрывая время для более точного ответа, Филиппо изобразил уточнение:

– Виконта?

– Именно.

– Это странно, – признал Филиппо, – само его появление странно. И история тоже. Я не хочу сказать, что у нас есть основания не доверять несчастному, что просил у нас защиты, но всё же…

– И мне кажется также, – перебил Бартоломью, – потому я и вызвал его вчера для беседы. И после этой беседы у меня осталось больше вопросов, чем ответов.

Возможно, ситуация начинала проясняться. Филиппо чувствовал, что у него скоро появится возможность сказать Магде, что они всё неправильно поняли, что всё не так! И она поверит, и не будет мешаться. А если что-то и выяснится…что ж – это будет когда-нибудь в неопределённом будущем, сейчас от неё не будет хлопот и не надо будет думать выдаст она или нет.

– Я хочу просить вас об обыске в его покоях, – сказал Бартоломью, всерьёз удивляя Филиппо, – тайном обыске. Мы должны знать как модно больше о человеке, который находится у нас…ты согласен?

А вот это было совсем неожиданно. Но как можно было отказаться? Филиппо притих, делая вид, что озадачен деталями, но судорожно метались его мысли, он пытался понять причину такой внезапной просьбы.

И не мог! У него не сходилось. Либо его, Филиппо, раскрыли. Либо он сам и правда не понял так, как следовало, слова Бартоломью. Что, в собственности, они слышали? Да ничего! Или что-то другое?

– Его пригласят на прогулку от моего имени, – разъяснил Бартоломью, истолковав задумчивость Филиппо за сложную попытку объяснить исполнение. – Ну так?

– Я сделаю, – в любом случае, Филиппо понимал, что должен располагать большим количеством идей и фактов, чтобы сделать верный вывод, а для этого явно не следовало отказываться от деликатных поручений главного подозреваемого.

Ради блага этого подозреваемого.

Ну а пока Филиппо получал тайные, деликатные и пока не очень ему понятные поручения, наместник Габриэль прознал о том, что Всадник Магда оказалась в лазарете с некоторым недомоганием. Слухи ползли быстро, и когда дошли до Габриэля, никто уже не сомневался, что это не просто недомогание – это что-то серьёзнее! Теперь, когда в Городе стало так неспокойно и так странно, когда враги проникли к самым ближним людям, убив одного Верховного и покусившись на Володыку, болеть было нельзя.

Габриэль, конечно, сомневался в том, что Магда отравлена или тяжело пострадала – слишком тихо было в коридорах, нигде не сновало Дознание, никто не вызывал никого на допросы, и даже атмосфера не изменилась. Но беспокойство – непонятное, странное, у Наместника оставалось. Сам не зная почему, то ли желая убедиться, что слухи лгут, то ли желая снять с себя какой-то сомнительный груз вины, он пришёл в лазарет.

– Наместник? – целитель перехватил у входа, удивился. – Вы заболели?

Габриэль кивнул, сам не зная почему лжёт, а не говорит правду. Ничего преступного в том, чтобы прийти к больному нет! Но почему-то врёт.

– Проходите, – целитель посторонился.

Габриэль прошёл по коридору, а затем свернул не вправо, где располагались целители, готовые помочь, подсказать, осмотреть и при необходимости дать лекарство, а налево – где лежали те, кому предстояло чуть более долгое лечение.

Никто не остановил его, не окликнул. Это было странно и неприятно. Габриэль прошёл в помещение и увидел, что большинство кроватей в самом лазарете пусты, только две огорожены ширмами, для того чтобы не беспокоить больных.

Не зная ещё до конца почему он так поступает, Габриэль прошёл к первой ширме на цыпочках. Не она – один из Канцелярии – спит, сопит, и видит сны, судя по растекающейся изо рта слюне.

А вот в углу была Магда. Она лежала, свернувшись калачиком, отвернувшись к стене. Её плечи чуть вздрагивали, кажется, Всадница плакала, но старалась не производить шума. Зрелище было поистине жалкое.

– Магда? – позвал Габриэль.

Она испугалась. Её почти смело с постели, она нырнула под одеяло и только потом робко-робко высунулась, чтобы взглянуть на него. В глазах облегчение.

– Га-абриэль? – прошептала она, садясь на постели. – А…что ты…как?

Она растерялась, но была рада тому, что это был он, а не кто-то другой, кого она, похоже, боялась увидеть.

– Я просто зашёл, – оправдывался Габриэль, – ему было неловко из-за того, что Магда так отреагировала, и он понимал, что, вероятно, напугал её, и сбил с мыслей и вообще –она показалась ему в неприглядном жалком, раздавленном виде.

Магда вытерла глаза, глухо спросила:

– Зачем?

– Говорят, ты заболела, – Габриэль растерялся и от вопроса, и от собственного ответа. – Я хотел… то есть, что с тобой?

– Я что-то не то съела, – Магда слабо улыбнулась, – спасибо за беспокойство.

Габриэль почувствовал себя полным идиотом. Разумеется, с Магдой не было ничего страшного – в противном случае, все коридоры уже бы пришли в движение и всё заполнило бы любопытство и вопросы Дознания. Разумеется, Магда была в порядке и, как любой другой человек, имела право на болезнь и недомогание, в том числе и с желудком!

Зачем он пришёл сюда? Почему решил так побеспокоиться, хотя Магда и не была ему близким другом? Почему сейчас не уходит, хотя она явно хотела бы побыть одна? Он застал её в неловкий момент – в момент слабости, но разве имеет он право спрашивать о причине её слёз? Нет, не имеет. И всё же спросил, осторожно подбирая слова:

– Магда, если у тебя что-то случилось, скажи, я могу тебе чем-то помочь?

Магда усмехнулась, но ехидничать не стала. Только вздохнула:

– Габриэль, ты ничем мне не поможешь. Точно не ты.

Да, конечно, такого ответа следовало ожидать. Надо было признать – Магда ответила ещё достаточно мягко, в её праве был бы ответ и похлеще. И он бы стерпел, потому что она права – зачем он лезет в её душу? Зачем, если его никто не звал, не просил, не ждал?

– Извини меня, – сказал Габриэль, в его голосе прозвучала тихая печаль и раскаяние. Он понимал как глупо всё это выглядит для неё – ещё глупее, чем для него, и поторопился уже скрыться за ширмой, когда Магда вдруг тихо сказала:

– Я не больна.

Это было что-то новое, совершенно неожиданное. Габриэль даже решил, что ослышался:

– Прости?

– Я не больна, – повторила Магда и вдруг села на постели. Она была одета в привычное одеяние Дознания, совсем не в лазаретную сорочку, но это Габриэль ещё бы мог объяснить – в конце концов, хандрить в сером бесформенном платье, не отделявшимся ни для мужчин, ни для женщин, было удручающе. Но вот её слова…

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя лучше? – уточнил Габриэль, надеясь, что понял верно, но в горле сжался комок – что-то явно не складывалось.

– Я хочу сказать, что скрываюсь тут, – Магда подняла на него глаза, опухшие, красные, печальные. – И я не должна была тебе этого говорить.

Что верно, то верно. Филиппо явно не пришёл бы в восторг, прознав, что Магда раскрыла уже не её собственный, а их общий секрет.

– Тебе угрожает опасность? – Габриэль не знал как реагировать. Не вытаскивать же её в коридор с криком, что она только койку занимает? Магда бы так не поступила. Да и работу свою она любила, впрочем, не сколько работу, сколько Верховного. Но любила же! И отсиживаться без него? Нет, на неё не похоже. – Я могу тебе помочь?

– Я не знаю, – честно ответила Магда, – помочь мне ты не можешь. Да и рассказать придётся слишком много, а я не хочу, веришь? А я уже не должна была ничего тебе говорить.

– Ты и не сказала, – твёрдо ответил Габриэль, – я никому не скажу, что ты…здорова. У тебя ведь была причина так поступить?

Магда кивнула.

– Это связано с твоей безопасностью?

Магда покачала головой:

– Если бы я была в опасности, то я бы не отсиживалась. Сам Пресветлый не запер бы меня здесь! Если бы мне угрожала опасность, я бы боролась.

Габриэль тактично промолчал. Он скептически отнёсся к её настрою, но не стал говорить об этом: в конце концов, что он мог сказать Магде? Напомнить, что никогда опасность ей и не угрожала? Или сказать, что она в Святом Городе, за спинами Дознания и самого Верховного? Да Магда и не знала, по мнению Габриэля, что такое опасность, и говорить о том, как бы она поступила, будь над её головой реальная угроза – она явно не могла.

Но зачем была бы эта отповедь? Магде было плохо, ей требовалась помощь, сочувствие, может быть, совет, и он, со своим ехидным напоминанием, был бы неуместен в целом, как личность.

Да и Магда бы не оценила и оттолкнула его. А у неё ведь было странное доверие. Может быть, именно в Габриэле она увидела опору? Может быть, решила, что он безопасен и тактичен… этого он не знал.

Но говоря откровенно, этого не знала и сама Магда. Она понимала, что совершает очередную ошибку, разговаривая столь откровенно с Габриэлем. Да, она не планировала говорить ему о причинах своего упадка, о страшных подозрениях, которые должна была переступить или которые должна была обнародовать, но сам факт того, что она призналась в отсутствие болезни… для Магды это значило много и почему же, почему она сказала столь открыто об этом ему?

Ответа у неё не было.

– Тогда что такое? – спросил Габриэль, – что?

– У меня смятение, – ответила она. – Много смятения.

Габриэль вздохнул. Он устал стоять у её кровати, и Магда, почувствовав это, указала ему на край, позволяя сесть. Он кивнул, сел и сказал:

– Эти смятения обоснованы?

– Какие-то да…какие-то нет, – ответила Магда. Она больше не плакала, говорила тихо.

Габриэль понимал, что для того, чтобы ответить честно, дать какой-то совет, нужно было знать больше. Но как не спугнуть хрупкое доверие?

– Ты можешь со мной поделиться? – спросил настоятель, – я ведь совсем ничего не знаю. Вижу только то, что ты встревожена и несчастна.

Магда покачала головой:

– Расскажу, и предам…и себя, и не только себя. И потом, всё это не точно.

Ну вот – мне плохо, но почему я не скажу.

– Просто не знаю что делать, – продолжила Магда, – с одной стороны, столько изменилось, свалилось на меня, и мне нужно быть сильной. А с другой – я сижу и ною здесь, с тобой!

Это было почти обвинением, но не Габриэля, нет. Самой себя.

– Ничего нет плохого в том, чтобы показать слабость. Сам Пресветлый в своих скитаниях нередко задавался вопросом –а существует ли Царство Истины и помнит ли Свет о нём? Не привиделось ли ему, и реально ли…– ответил Габриэль, – сомнения – это правильно. Если нет сомнений – это значит, что душа чёрствая, не желает развиваться.

– Я плохой Всадник, да? – спросила Магда. – Я не должна была им стать. Есть Филиппо, он лучше. Да и может кто ещё… а тут я. Верховного нет, да здравствует Верховный, и место свободно. И я его заняла.

– Это было решение Верховного, – напомнил Габриэль, – он же тебя знает. Лучше чем я. Может быть, лучше, чем ты сама себя знаешь. Он поставил тебя потому что всё посчитал. Я знаю Бартоломью чуть дольше, Магда, и я думаю, что ты со мной согласишься – он не тот человек, который будет страдать от сентиментальности.

Магда вздрогнула.

– Знаешь…– повторила она, думая о чём-то своём, – ты его знаешь…

Габриэль притих. Он почувствовал, что, возможно, нашёл ту самую причину хандры Магды. Вопрос только в том, нужно ли идти дальше? Или просто поддержать её?

– Да, Магда, я знаю его, – повторил Габриэль, – он может быть и жесток с дознавателями, может быть придирчив, и может быть слегка…склонен к паранойе, но это – лучший человек Города и Престола. Он бесконечно предан ему. Он много раз рисковал ради нашего спокойствия и никогда не требовал за это почестей. Та борьба, которую он устроил с культистами, многими названа была беспощадной и даже кровавой… но я считаю, что люди вроде тех, из Чёрного Креста, не совсем и люди. Они приносят в жертву других, а значит, уже прокляты, и долг вашего Дознания – уберечь Город от них.

Магда смотрела на Габриэля во все глаза. Таким она его ещё никогда не видела – не робкий настоятель Служения, а настоящий, хоть и не обличённый никаким доспехом, воин? Правда, воинственность его пока заканчивалась на рассуждениях, но всё же!

– Ты считаешь, что…– Магда не закончила вопрос. Что-то мутилось в неё, крепло решимостью, и слова Габриэля сыграли в её решении не последнюю роль.

Габриэль же ждал вопроса. Магда встряхнулась и спросила о другом:

– Ты считаешь, что наши методы оправданы?

Габриэль кивнул:

– Конечно. Вы же не за власть и не за деньги, влияние боретесь. А за Пресветлого, за Город!

Магда кивнула. Надо было обдумать его слова и собственную слабость. Теперь её слабость казалась уже ей самой преступлением.

– Я бы поспала, Габриэль, – сказала Магда, не придумав как выпроводить его мягко из лазарета.

Он поднялся тотчас.

– Да, разумеется.

– И ты не мог бы… никому не говори о нашем разговоре. И о том, что я тебе сказала, – попросила Магда.

– А ты мне ничего и не сказала, – Габриэль пожал плечами, – но хорошо, поправляйся.

Он ушёл, и Магда даже не стала задаваться вопросами – а почему он, собственно, явился? Как прошёл? И не встретил ли кого на пути? А он встретил целителя, который вопросительно на него взглянул, и Габриэль ответил что-то про головную боль, чтобы отвязаться…

А Магда осталась со своими мыслями. Рассуждая теперь, она убеждалась всё больше в том, что дура. Ничего не узнав толком, она решила, посмела подумать, что Бартоломью – предатель. Но теперь ей виделось иное. Всё-таки, жизнь подле Бартоломью и его методов оставила свои следы. Магда задумалась: а почему Филиппо не занимает пост Всадника, хотя ему было предложено?

И другое мучило её. Почему он спрятал её? Почему позволил ей отсиживаться, принимая решение? И что он делает теперь? И что он задумал? И верно ли выбрано направление е тяжёлых мыслей? В конце концов, Бартоломью никогда бы не пошёл против Города! И Магда, после разговора с Габриэлем, убедилась в этом – не она одна считала так.

А вот Филиппо так не считал. И она поддалась панике. А на деле, что они слышали? Про Гасиона непонятную фразу? Что-то про Чёрный Крест? Да бред! Почему она решила, что это что-то злое и предательское? Виконт попал к ним странно, и Бартоломью мог сыграть на этом… как Верховный он обязан был знать и имя лидера Чёрных Крестов, его знали многие дознаватели, так что, если Бартоломью предполагал, что виконт Лоран прибыл с заданием от Гасиона, он мог и подыграть ему, чтобы вызнать его планы!

Теперь Магда была уверена, что всё так и есть. Одного она не могла понять – почему же она сама не дошла до этого сразу? Почему вообще позволила себе усомниться? От этой мысли можно было сойти с ума, и Магда, которая столько времени проводила подле Бартоломью, и, наверное, в глубине души, где-то там, где дремлет самое страшное и жуткое, замечала какие-то мелочи в характере Бартоломью, а может быть, и видела нечто большее, только не хотела признавать, и, услышав обрывок фраз, сопоставила всё против воли.

Но Габриэль разубедил её. Более того, сейчас Магда могла переложить вину за свой срыв и за свою же панику на…Филиппо. Ведь он не разубедил её. Он позволил ей сомневаться.

Магда легко оправдала себя. Она дура – поверила Филиппо. А это всё его вина. И все неприятные минуты, пережитые за последние сутки – это его замысел. Кто знает, может быть, он метит на место Верховного! Только делает вид, что это ему не нужно. Или он провокатор и шпион!

Магда была уже почти уверена, что это так. Бросаться обвинениями ей не хотелось, нужны были доказательства, но она хотя бы пережила услышанное и чувствовала, что может вернуться к Бартоломью, по которому уже скучала.

Она жалела об упущенных часах вдали от него…

– Выписывайте! – велела Магда, поднимаясь с постели.

К ней тотчас бросился целитель:

– Госпожа, вы прибыли в слабом состоянии, записано, что вас ночью тошнило…

– Меня и сейчас тошнит, – ответила Магда, – от этих стен и вас, господин-целитель!

– Распоряжение дознавателя…– целитель попытался зайти с другой стороны, но Магда только рассмеялась:

– Я Всадник Дознания. И это я отдаю распоряжения том, кто распорядился вами.

– И всё же, – целитель пережил этот удар достойно и взялся за дело профессионально, – если вы чувствовал себя плохо, то я настаиваю на том, чтобы продолжить ваше обследование. Это может повториться.

– А мы за нею присмотрим! – весёлый, родной голос Бартоломью застал Магду врасплох. Невольно вздрогнув, она обернулась и увидела его. Уставший, бледный после явно бессонной ночи…

И она подозревала его? Измученного, не спавшего ночей ради блага Города?! Какая же она жалкая, ведомая, слабая!

– Верховный! – выдохнула Магда. Всё внутри дрожало, отзывалось на одно желание – обнять его, остаться с ним как можно на дольше. Может быть, навсегда, если бы он только позволил.

– Он самый, – вздохнул Бартоломью, – ну так что с тобой?

– Не выписывают, – пожаловалась Магда, улыбаясь. Ей было ещё нехорошо и выглядела она бледной и слабой, но это было от переживаний, которые Магда сейчас отвергла и прокляла.

– Серьёзно? – развеселился Бартоломью и глянул на целителя.

Тот залопотал:

– Выпишем, отпустим, но мой долг предупредить, что столь странное недомогание, возникшее внезапно и исчезнувшее, это…

– Мы спросим позже, – прервал Бартоломью, – пойдём?

Магда с готовностью подскочила к нему. Даже не спросила она куда её зовут.

– Я рад, что ты хорошо себя чувствуешь, – в коридоре рука Бартоломью легла на её плечи, приобнимая. Магда обернулась и прижалась к нему, не рассчитывая ни на что. Просто желая почувствовать его тепло и снова проклясть себя за то, что допустила столь мерзкую мысль в его отношении. – О! соскучилась?

– Верховный! – она чуть не заплакала от облегчения и счастья, когда он обнял её в ответ.

– Пора за работу, – мягко напомнил Бартоломью, через преступно короткий миг. – Рук не хватает, а сделать нужно многое.

Магда поспешно отстранилась от него. Сделать? Она сделает! Что угодно сделает, потому что неправа перед ним и виновата, пусть он об этом даже не знает – Магда-то не забудет!

Она поспешила по коридору вслед за Верховным, даже не пытаясь настоять на том, что ей нужно переодеться или передохнуть и вообще привести себя в порядок, чтобы хоть как-то снять следы от слёз.

Скребнуло сердце – он даже не спросил что с нею! Но с другой стороны, он ведь дознаватель, и не просто дознаватель, а Верховный! Он уже сам знает, ему, верно, доложили. Может быть, даже сам Филиппо, насчёт которого Магда теперь обещала себе держаться строже и с подозрением – слишком странно всё получилось, и она так легко ему поверила! Усомнилась ведь!

***

Мартин не планировал проводить весь день за разбором даже не своих бумаг. Но Агнесс просила о помощи. Сама она сослалась на нездоровье, хотя, всем было видно что это за нездоровье, канцелярские дознаватели в помощи не отказали. Мартин взял на себя разбор самого дальнего ящика – требовалось разобрать застарелые отчёты о дорожных происшествиях и происшествиях в окрестностях. Ничего интересного там отродясь не было, но кто-то должен был заняться и этим ящиком.

Мартин в битву за раздачу мест уборки и сортировки не вступил. Он понимал, что большая часть полезет разбирать переписки, приказы, чтобы вдоволь наглядеться на отпускные дни для всего Города, и на копии самых странных, подозрительных писем, да на выписки из ведомостей по жалованию – интересно же!

Мартин не участвовал в битвах и выбрал себе скромный удел. Впрочем, через полтора часа однообразного перелистывания отчётов о том, как пьяный кучер въехал не на тот двор, да напившиеся служители и дознаватели буянили в окрестностях Города, он уже жалел. Раскладывать по датам и блокам происшествия было тоскливо и невыносимо скучно. Но отказываться от работы было нельзя. В конце концов, это можно было расценивать как самонаказание. Мартина это устраивало, хотя и глаз уже скучал.

Сбившиеся с пути, заехавшие не туда, попавшие в дожди и ветра…невыносимая зеленая тоска даже для того, кто к рутине привык.

Мартин уже собирался отвлечься, чтобы сделать себе крепкого хвойного напитка – бодрящего, согревающего, обещающего хоть какие-то послабления для затекших рук, уставших глаз, когда смятый наскоро лист, прибитый среди кучи отчётов и бумаг, попался ему на глаза. Что-то было неестественное в нём, и Мартин потянул за уголок, хотя и знал, что очередь до этого листа ещё не дошла.

Лист оказался короткой запиской. Сводная новость, вот только новость была не из разряда пьянчуг и их приключений. Это было сообщение об обнаруженном теле. Записка гласила следующее: «Обнаружена девушка. Возраст примерно двадцать пять-двадцать семь лет, может быть старше или младше, так как лицо обезображено. На теле четыре колотые раны – две в грудь, одна в живот и ещё одна в шею. Найдена примерно через шесть-восемь часов после случившегося. Одета в походную одежду без опознавательных символов и знаков. Карманы пусты, ничего не найдено на теле. Украшения отсутствуют…»

Далее сообщалось о светлых волосах девушки, её росте и примерном весе, но это всё Мартина не интересовало. Откровенно говоря, его не заинтересовала бы и сама сводка, всё-таки на пути в Город умирают многие, и разбойники, и культисты тут крутятся, и всякое бывает по пути. Это ещё ничего. Оборванная жизнь – горе для Пресветлого, но Мартин смотрел не на само информационное сообщение. Он смотрел на уголок листа, на котором дрогнувшая рука, в которой можно было узнать руку Агнесс, подписала одно слово…имя «Лотара».

Лотара…канцелярская дознавательница, дружившая с Магдой, странно отправившаяся в отставку без выплаты и толком без приказа. О ней ли шла речь в записке?

Не помня себя, не понимая зачем он это делает и откуда в нём, робком и праведном, вообще взялась подобная смелость, Мартин сунул записку в карман и огляделся – не видел ли кто?

Никто не заметил. Все были поглощены своим делом и изучали бумаги всадницы Агнесс. Мартин же почувствовал что нуждается в перерыве – наизучался!

Да и Магду бы разыскать, может быть, она прояснила бы что-то… поиздевалась бы, высказала злое, но может ответила бы? О Лотаре ли речь? Всё же они были подругами!

Глава 31. Новые союзники

Филиппо понимал, что из Магды выходит отвратительный союзник и отчасти был даже рад, что она вернулась к своей вере в Бартоломью и в его правильность да праведность. В конце концов, как показала практика, Магда плохо владела собою, и Бартоломью мог легко их раскусить, ведь Магду он знал очень хорошо…

Так что всё складывалось прекрасно. Но понимал Филиппо и другое: затишье временное. И виконт появился не просто так, и Бартоломью трудится не только на благо Города, и Магда не будет смотреть на Филиппо так, как раньше: не смея обвинить себя в недоверии к Верховному, она спустит всю злость на него, а то ещё и не ровен час будет думать, что он-де специально пытался настроить её против него!

Нет, пока Магда была предельно вежлива в редкие встречи на заседаниях и вообще держала себя крайне достойно – она просто не замечала Филиппо или не говорила ему ничего, что требовалось бы сверх задания или просьбы. Но Филиппо видел – она прячет взгляд, не хочет на него смотреть, ведь он для не напоминание о её собственном недоверии, об ужасных часах, когда её вера в Верховного была подмята!

Могло ли это пройти безнаказанно? Очевидно нет. Филиппо не тревожил Магду, не делился с нею больше никакими подозрениями и про себя зарёкся: никакого союза с нею! Во всяком случае, пока она смотрит на Бартоломью так, словно он и есть Пресветлый по меньшей мере! Дальше может быть, когда она прозреет…

Но не раньше, нет!

Однако, союзники требовались. Вывести Бартоломью на чистую воду, узнать полновесно его планы или просто понять – насколько эти планы мрачны и в самом деле веют кровавыми днями, как это было уже в истории, когда Город Святого Престола был не символом, а островом веры, когда туда приходили на самом деле за поддержкой и когда местное Дознание могло пытать и даже казнить тех, кто был отступником Города или действовал не в его интересах.

Словом, требовалось хоть какое-то опорное товарищество. Возникал вопрос в одном: где же его взять-то?!

Дознание в целом не очень подходило. Тут были либо те, кого принимал сам Бартоломью, и, следовательно, надеяться на них было очень странно, ведь Бартоломью дрессировал если не преданность, то страх перед собою; либо те, от кого и пользы-то было мало. Были и те, кто хотел дождаться достойного выхода на покой. А если говорить про Канцелярию, то и вовсе всё становилось печально: там Филиппо не знал на кого можно положиться, ведь не имел с этими людьми никаких дел, кроме рабочих.

Обращаться к новому казначею было бы нелепо, к знатным семьям, которые держались в Городе – глупо, тех волновала только прибыль и громкие имена. Оставалось обратиться к Служению. И прежде всего взгляд Филиппо обратился к настоятелям: Джиованни, Симона и Габриэль. Джиованни был почти не в себе, и один факт того, что он регулярно путался в коридорах в своих ночных бдениях вызывал у Филиппо бесконечное сострадание и отрицание. Симона казалась слишком увлечена истинным служением Городу, и это было похвально, но не годилось для Филиппо. А вот Габриэль…

На него стоило обратить внимание. Он казался разумным, не лишённым здравомыслия и явно был готов и полон сил, если придётся, побороться за Святой Престол. Вдобавок, среди Служения ходил шепоток, что Габриэль едва ли не первый кандидат на роль Володыки, тот бесконечно ему доверяет! Жаль только, что молод, но это ничего, ведь в Городе Святого Престола однажды Володыкой был назначен семилетний ребёнок, от которого только и требовалось, что благословить одного королька на трон, в обмен на деньги для Города, которые, впрочем, Городу не достались.

Ребёнок, кстати, правил всего два месяца, а дальше скончался при странных обстоятельствах, но это была совсем другая история.

Нет, определённо на Габриэля следовало бы обратить внимание!

Но ещё до того, как Филиппо решился бы намёками и окольными путями выяснить что именно Габриэль думает о Городе и о некоторых его личностях, сама судьба, словно сжалившись над этим несчастным, и, в общем-то, неплохим человеком, вдруг сама подсунула ему союзника, причём самого неожиданного.

Всё случилось в пекарне. Открытая ещё к празднику Святого Пламени, она уже обжилась и стала своего рода привычкой для состоятельных горожан. Забредал туда и Филиппо. Его не сколько интересовала выпечка да самодельная наливка, которую подавал услужливый господин Сержо, сколько уединение и возможность подумать. Нет, подумать можно было и в своих покоях, спору нет, но здесь, глядя на улицу, на проходящих людей, на паломников, в конце концов, на стены, белые стены Города, ему казалось, что всё не так плохо и всё может разрешиться самым благополучным способом в любой ситуации, ведь время не щадит никого и ничего, однако, века идут, а белые стены Города всё также стоят, и также снуют горожане, и также идут паломники, значит, всё всегда разрешается, даже если не кажется разрешимым.

– Вы, кажется, не сладкоежка? – господин Сержо вывел его из очередных размышлений, появившись как-то неожиданно тихо.

Дознаватель вздрогнул. Только сейчас до него дошло, что он так и не тронул купленное сегодня пирожное с кремом, и ограничивается одним лишь яблочным напитком – на меду и крепких, налитых пахучей сладостью и солнцем яблоках, настоявшихся вместе со специями и дольками апельсина…

– Простите, – Филиппо почему-то устыдился, ему показалось, что он жутко невоспитанно и грубо поступает по отношению к этому человеку, который сам, с раннего утра печёт и готовит для Города.– Уверен, это вкусно, я задумался.

– Не извиняйтесь, – махнул рукой господин Сержо, – следовало давно догадаться. Вы сюда не за пирожными и пирогами ходите, а за уединением.

– Так заметно? – удивился Филиппо, считавший себя мастером скрытности.

– Заметно, – подтвердил пекарь, – в вас какое-то переживание. И вы не можете его разрешить. В такие минуты хорошо помогает одиночество, а я вам мешаю, стало быть…

Сержо говорил как-то просто, словно сам с собою беседовал, позволяя Филиппо не отвечать.

– Не мешаете, – поспешно заверил Филиппо, с удивлением заметив, что пекарь и правда ему не мешает. Да, Филиппо размышлял о важном, но разве пришёл он к какому-то решению? Нет. Так почему бы не побеседовать с хорошим человеком? – Вы правы, я действительно размышляю, но не прихожу ни к чему. Всё запуталось.

– Всё запуталось для вас или для всех? – серьёзно уточнил пекарь.

– Для всех, – немного подумав, ответил Филиппо.

– Так не думайте один, – предложил Сержо, – общая беда должна решаться общностью.

Ага, где только эту общность взять? Филиппо когда-то надеялся на Магду, забыв, что на влюблённую женщину полагаться невозможно, если думаешь дурное об объекте её любви.

– Люди слишком много на себя берут, – продолжил пекарь, – думают, что они одни должны бороться со всем, даже если это их не касается. А ещё этот Город…

– Вам не нравится наш Город? – уточнил Филиппо. Верить в плохое не хотелось, господин Сержо вызывал в нём симпатию, да и в его словах была какая-то логика. В самом деле, с чего это Филиппо должен взять на себя всё? Нет, не взять он не мог – внутри что-то мешало отойти в сторону, но прежде об этом дознаватель не задумывался всерьёз.

– Хороший Город, – возразил Сержо, – только жаль его. Что-то здесь есть…как будто бы ждёт. Ждёт, чтобы выйти и принести что-то злое. Знаете, как охотник, что ли? Только охотник еду добывает, а это что-то в еде не нуждается, а ищет чего-то для себя.

Филиппо посмотрел на Сержо с небывалой серьёзностью. Этот пекарь – это активный чужестранец, который жаловался на то, что всё здесь происходит медленно в оформлении документов, этот чужак, который каждый день печёт для Города, говорит о предчувствии беды? Может и впрямь дело жуткая дрянь?

– Вы хотели бы помочь? Помочь Городу? – спросил Филиппо тихо, чтобы никто не услышал. Он не знал почему вообще спрашивает и чем именно ему может помочь этот пекарь. Не знал и какой ответ тот ему даст.

Но тот кивнул с тихой серьёзностью:

– Городу? Да. У него небывалая сила и великая история. Здесь Пресветлый завещал нам как жить.

Филиппо откинулся на спинку стула и помедлил. Он не знал о чём просить. Да и как? И стоит ли? Но ощущение того, что он не один вернуло в него какую-то внутреннюю силу, и Филиппо сказал:

– Я приду к вам чуть позже, а пока всё же хотел бы насладиться пирожным.

Второго союзника Филиппо выцепил сам. Вдохновение, вернувшееся к нему, стало светом, и подсказало на кого надо обратить внимание, потому что другие этого не сделают. Не сделают из презрения, недоверия и гордыни, то есть – погорят на том, на чём горели и правители, и воители, и славные люди.

Бестолковый дознаватель. Альке! Местный изгой, которого держали то ли из милосердия, то ли из-за того, что каждый на его фоне чувствовал себя чуть лучше. Дознаватель, которому из поручений доставалось прийти-уйти-принести-подать-передать. Тем лучше! Никто не смотрел на него всерьёз, никто не замолкал при его появлении. Да и не могло такого быть! Как воспринимать угрозой человека, который до сих пор путался в коридорах Дознания и не выносил вида крови. Даже собственной.

За обедом Филиппо нарочно задержался, чтобы место осталось только у Альке, к которому садились от безысходности. Альке, у которого не было друзей, которого шпыняли, хоть и не гнали, но не пускали очень уж близко в круг, был рад такой возвышенной компании и уже к концу обеда Филиппо полностью владел его вниманием и выяснил, что Альке сегодня дежурный. Нет, это означало, что дежурить будет кто-то ещё из нормальных дознавателей, поскольку Альке надо было перестраховывать и это было нормально. Но зато это означало, что с ним можно поговорить и превратить в любую удобную фигуру.

Ну, в силу имеющихся возможностей этой фигуры, конечно.

Пока Филиппо разбирался во внутреннем и окружающем его мире, по-новому смотря на привычных людей, у Магды было счастье, смешанное со стыдом. Верховный столько всего ей поручал! А она, не особенно разбираясь, потянет или нет, разберётся или нет, да и вообще – имеет ли это ту самую пользу, о которой Бартоломью обмолвился, принимала на себя всё.

Отчёт за прошедший квартал? Да, она напишет, и неважно, что Бартоломью попросил её при этом поправить пару цифр – ей не сложно, а ему виднее, к тому же, Магда знала, что виновата перед ним, ведь допустила мысль о том, что он предал Город! А он о нём заботится.

Выборку статей про действия Чёрного креста? Ну так это очевидно – Бартоломью нужно знать всё о своих врагах, и нет, Магде не нужна помощь, она сама справится, и сделает это для Бартоломью.

Словом, Магда чувствовала себя полезной, закрывала внутреннюю вину перед Бартоломью и была с ним рядом – большего она не хотела, больше и не искала. Впрочем, лишь один раз она удивилась: Бартоломью попросил Элрика передать приказы об усилении контроля за узниками на Острове, Магде, но перед тем в Канцелярии переделать на её подпись, а не его.

По факту, в этих приказах узники – в том числе и недавно поступившие вроде Юстаса и бывшего Главы Городской Стражи Борко, получали ужесточение режимов и лишались немногочисленных привилегий, которые в мире свободном и привилегиями-то не были. Ну как можно было считать привилегией возможность добавить в блюдо соль или открыть окно? Или пройтись десять минут на природе? но блюда на Острове скудны и построены на высчете питательных веществ, о вкусе и внешнем виде никто, разумеется, не заботился. Факт того, что часть назначенного в котёл для узников всё равно исчезает в тех или иных карманах, не затрагиваем.

А окно? Когда духота, когда в камере темно и душно, пахнет потом, гнилью и плесенью – ветерок из коридора, редкий, да хоть бы и самый промозглый да колючий – это же избавление!

А возможность размять ноги, оторвавшись от тяжёлой работы каменщика или тяж ёлой и вредной работы красильщика?

И все эти привилегии следовало перечеркнуть приказом. Приказом, за подписью Всадника Магды.

– Но почему я? – изумилась Магда, когда Бартоломью отдал такое распоряжение. – Разве я могу подписывать столь важные бумаги?

– А почему бы и нет? Раз ты Всадник, ты выбрана Городом и ведёшь дела от его имени, – Бартоломью искренне изумился её вопросу. – Это, конечно, ответственность, но это ещё и честь. И возможности. И, не скрою, власть, да, она самая.

– Но это бумаги для Острова, – Магда пыталась скрыть своё смущение и откровенный страх. Нет, она подписывала бумаги и до этого, просто никогда бумаги не касались приказов, а были письмами или приглашениями, или даже уведомлениями, или рапортами… а тут – Остров! Приказы. Было от чего взволноваться.

– И что? – поинтересовался Бартоломью. – Это что-то меняет?

У него был свой расчёт. Он понимал, что приказ такого рода – это глумление и жестокость над теми, кого судьба и без того уже завела на Остров. Но он опасался того, что Остров, если сохранять все привилегии и дальше, просто не вместит в себя в скором времени всех, кого надлежит туда отправить. И приказ о лишении узников мелких радостей был одним из многих, маленьких этапов, итогом которых стало бы то, что на Острове назвали бы истреблением, а сам Бартоломью про себя именовал как «уплотнение», не особенно вдаваясь в то, что термин немного расходится с реальным положением дел. И, конечно, приказы такого рода оставались бы и в истории, и в памяти. Ровно как и лицо, их подписавшее, то есть, одобрившее. Да, может быть приказ и был сочинён кем-то из неумных и рьяных исполнителей, но какое это имеет значение, если имя исполнителя никогда не сохраняется, а остаётся лишь тот, кто приказ утвердил?

Бартоломью не хотел смешивать своё имя с чем-то подобным. Ему требовалось начать с чистого и значимого, а все малозначительные, необходимые и неприятные этапы надо было оставить за кем-то другим.

Например, за Магдой.

Нет, знающие люди, конечно, поняли бы, что за спиной Магды стоит совершенно другой человек и даже без труда могли бы назвать имя этого самого человека. Но сколько их было, знающих людей? И потом, кто стал бы вмешиваться ради каких-то Островитян? Преступников, по сути?

Работы у Магды стало значительно больше, и она даже малодушно хотела уже пожаловаться самому Бартоломью, но остановил внутренний стыд – он ей доверяет, она Всадник, и, самое главное, на ней великий грех: недоверие к нему! Недоверие к человеку, который спас её, помнил её первую, неудачную жизнь под ненавистным именем Марианны, который принял её, хотя она и не показывала высоких способностей и всячески защищал…

И всякое желание уклониться от дополнительных поручений пропадало. Хотелось угодить, хотелось сделать больше, показать, что Бартоломью может ей доверять полностью – в этом Магда видела искупление своей вины и в этом вареве закипало отвращение к Филиппо, росло с каждым днём, множилось, разрасталось чёрными ветвями.

Она пока ничего не предпринимала, была занята, но мысль о том, что Филиппо заставил её пережить несколько тяжёлых часов, не отпускала. Да, его вины, строго говоря, не было. Он не говорил однозначно, что Бартоломью имеет тёмные дела, да и с кем? С Чёрным Крестом! Он допускал с самого начала, что они не так поняли, не так истолковали, да или ещё проще – чего-то не знают. Но нужно было кого-то винить и винить Филиппо было приятнее, чем одну себя.

– У тебя какие-то сомнения? – Бартоломью заметил, что Магда замерла над папкой с готовыми приказами, которые должна была сама же и согласовать. Отмена привилегий. Отмена последних ниточек к человечности для узников. Когда-то Город Святого Престола проповедовал, что узники – какими бы преступниками они не были, всё равно остаются людьми, у них есть семьи, страхи, права…

Служба там была своего рода проклятием и наказанием, а уж доживать (а попробуй вернуться!) там последние дни – и вовсе ужасно и бесчеловечно. Тут невольно дёрнется рука, знающая, карающая и вроде бы твёрдая.

– Как-то неожиданно, – смущённо призналась Магда. Она знала что подпишет. Не колебалась даже, знала. Просто вдруг захотела понять почему вдруг вообще всплыл этот приказ, откуда?

И к чему ведёт?

– Они там не на отдыхе, – объяснил Бартоломью, – какие привилегии врагам Города Святого Престола? Они хотели разрушить нас, плели заговоры, готовили перевороты, указывали пути врагам или подходили к своим обязанностям с такой безответственностью, что это стало преступлением. Уж не жалеешь ли ты их?

– Пресветлый говорил о милосердии к своим убийцам, – тихо обронила Магда и притворилась, что изучает страницы на предмет правильности написания имён. Почему-то ей было тяжело смотреть в глаза Бартоломью, она боялась, что заявив такое малодушие, она заслужит его презрение и больше ничего.

– У тебя всё ещё доброе сердце, – в голосе Бартоломью вроде бы не звучало разочарования, но Магда всё равно не сразу посмела взглянуть на него, – и ты права. Но мы должны учитывать обстоятельства. А они изменились. У Пресветлого, да будет память его вечна, из имущества был простой серый плащ, дорожный мешок, пара сандалий и кусок хлеба для путников. У него не было Города Святого Престола. Не было стен и дворов, не было нашего уюта! Когда он шёл, за ним следовали ученики, ну ещё и враги. И всё было просто. Его встречали восторгом или отчуждением, презрением или глотком воды. Но у него не было толпы паломников и культистов, которые извратили его веру и каждое слово. У него не было необходимости создавать целое Дознание, чтобы потом искать кто и где виноват, кто связался с врагом и кто выдал рукопись тому, кто осквернит её. Всё было иначе. И милосердие было другим.

Магда смотрела на Бартоломью. Он был явно уставшим, и ей впервые пришло в голову, что она толком даже не знает над чем именно он сейчас работает. Но воодушевление не покинуло его речей, искренняя вера в правоту делала каждое его слово весомым.

– Милосердие было другим, – повторил Бартоломью, – сейчас мы его изменили под гнётом обстоятельств. Мы даём им шанс обдумать свои грехи, очистить свою душу и принести пользу Городу, который они хотели низвергнуть в хаос и преступность. Это благо! Мы не казним их. Мы даём им возможность жить и думать, переосмысливать и постигать. Содержать всех этих людей довольно хлопотно и дорого, казнить их было бы быстрее и проще, но разве мы так поступаем? Нет! Мы даём им жизнь, полную времени для искупающего труда и размышлений, для покаяний. И если кто-то умирает там, такое бывает, не спорю, он идёт к Пресветлому уже очищенный от какой-то части своего греха, ведь часть жизни он посвятил на муки и труд. Заслуженные муки и труд, но всё же – это ему зачтётся.

Могла ли Магда не подписать тотчас всё, что ей принесли? Бартоломью всегда убеждал её, без особого труда склонял Магду к таким решениям, которые казались ей самой правильными.

Однако, его обеспокоило то, что ему пришлось её убеждать. Нет, у неё должно было быть мнение, вот только оно должно было и само быть сформировано таким образом, что всё, что он ей предлагает – верно. Но она почему-то задалась вопросом, усомнилась…

И что это было? Как толковать? Простое желание его внимания – желанием вполне понятное и объяснимое, или же первые признаки бунта и чужого влияния? Не попади Магда недавно в лазарет столь странным образом, не встреть она его после с такой угодливостью и не избегай она Филиппо – а это бросилось Бартоломью в глаза – он бы пришёл к первому выводу, что Магде просто нужно его внимание. Но всё складывалось как-то уж очень странно и он, хорошо знавший её, всё больше укреплялся в подозрении, что дело не так уж и просто.

– Магда, – позвал Бартоломью, пока она покорно подписывала приказы, лишающие заключённых Острова последних связей с надеждами и благами.

Магда покорно подняла голову.

– У тебя всё хорошо? – спросил Бартоломью самым мягким тоном. Он не собирался её ругать или стыдить, или же в чём-то упрекать, нет. С Магдой этого и не требовалось. Она должна была почувствовать его заботу, его тревогу и в ней же раскрыться, благо, ей много и не требовалось.

Она не ожидала такого вопроса и не была к нему готова. Растерялась сразу.

– Я…да. То есть, спасибо. Я в порядке…– голос её сбился, Магда отвела глаза. Неладное творилось в её душе и это было всё очевиднее.

– Я надеюсь, – ответил Бартоломью, – ты же знаешь, что у меня не так много друзей и надежд. Да и положиться я могу лишь на немногих наших с тобой соратников.

Наших соратников! Наших! – Бартоломью знал как усилить свои слова, как привязать к себе Магду сетями преданности. Он показывал ей своё доверие, надеялся на неё, рассчитывал и она должна была ему помочь, стать ему спасением.

– Если тебя что-то беспокоит, скажи мне, – закончил Бартоломью, – пусть это будет бредом или горечью, но скажи. Я хочу услышать от тебя все поводы для беспокойства, лучше от тебя напрямую.

Магда кивнула. Она не поняла откуда Бартоломью угадывал её состояние и устыдилась своего недавнего промаха ещё больше. Ей захотелось рассказать ему как страшно она ошиблась, как вдруг поверила на какое-то недолгое, но всё же ведь поверила! – время, что он связан с Чёрным Крестом. Ей хотелось покаяться и свалить всю вину на Филиппо. И только один страх, что Бартоломью станет её после этого презирать и перестанет называть своим соратником и опорой, остановил её. Если он решит, что Магда может так легко поверить в козни Филиппо, а Магда уже занесла случившееся именно в козни, то как можно надеяться, что Магда будет надёжной?

И именно это остановило её слова. Про себя же она решила твёрдо и накрепко, да так, что невольно сжались зубы, словно мысль была заточена в её голове таким же преступником как островитяне.

«Я больше его не подведу!» – и стало легче.

Бартоломью был, кажется, доволен. Во всяком случае, Магду он покинул, правда, она, конечно, не знала куда и зачем он направился, но спросить не посмела – это бы плохо сказалось на его доверии, да и шло вразрез с той установкой, которую Магда приняла для себя новым законом.

Вмешательство в новую установку, отвлечение от навалившихся дел, пришло неожиданно и в самом необычном лице. Был уже поздний вечер, когда к Магде постучали.

– Да? – без всякого энтузиазма разрешила Магда. Она уже понимала, что ничего хорошего визит в столь поздний час не сулит. Да и кто пришёл-то? Она бы обрадовалась Бартоломью, но тот едва ли стал бы стучать в кабинет.

Она не ошиблась. Это был не Бартоломью. Это был Мартин. Явление неожиданное, но не самое неприятное. Где-то в глубине души Магда была даже рада его видеть.

Правда, недолго. Разговор у Мартина был дурной.

Прошло уже несколько дней с того момента, как он нашёл в бумагах Канцелярии странные сведения о гибели, как Мартин сам полагал, Лотары. Но поговорить с Магдой наедине у него вышло только сейчас. Все эти дни, едва он пытался улучить момент, как рядом с Магдой либо появлялся кто-то, либо он вдруг сам раздумывал. Всё же это были бумаги Канцелярии, секрет. Да и какое ему-то дело? Любопытство – великий грех и Мартин даже ужесточил и без того свой строгий образ жизни, надеясь, что дурные мысли о вмешательстве в не его дела покинут его. Не покинули.

В конце концов, наместник Служения Габриэль, измученный некоей дилеммой Мартина, с которой он регулярно приходил и размышлял, прося Пресветлого наставить на разумный путь, посоветовал:

– Да полюбопытствуй ты уже и потом кайся, а то изводишь и себя, и Пресветлого, а дело с мёртвой точки не идёт. Иногда нужно сорвать язву, чтобы она зажила, покрылась исцеляющей корочкой.

Габриэль. Конечно, не мог знать о чём идёт речь, но ему этого и не требовалось. Он видел муки Мартина и посоветовал ему искренне.

Вот Мартин, решившись, и выбрав удобное время, пришёл.

– Что случилось? – спросила Магда устало. Она не ехидствовала, не пыталась изобразить недовольство от его появления, кажется, ей стало всё равно. А может быть, это усталость.

– Я прошу прощения, – сказал Мартин, всё ещё заминаясь на пороге, он не знал как начать, как подвести Магду к этому. Ему запоздало пришло в голову, что она, наверное, и без того переживает о гибели Лотары. Если, конечно, приписка Агнесс на бумагах и правда относилась именно к тому, о чём Мартин подумал.

– Прощаю, – согласилась Магда, – а надо-то чего?

– Я…– Мартин робел, не знал как начать. Но отступать было уже поздно. – Я не знаю как сказать и как подойти к этому. То есть, это не совсем моё дело, я прекрасно это понимаю, но всё же есть некоторые обстоятельства, и в конце концов, простое любопытство…

– Да говори уже, – попросила Магда, – хватит жеваться. И сядь!

Он сел. Даже как-то испуганно. Обычно он стоял перед нею, когда докладывал. Но, видимо, Магде было и впрямь не до шуточек и не до ехидства.

– Я помогал разбирать бумаги в Канцелярии и кое-что нашёл, – сказать это было проще. Самое важное – начать.

– Что-то интересное? – Магда скептически изогнула бровь. Бартоломью научил её относиться к Канцелярии как к чему-то, что есть и иногда полезно, но всё же не является такой необходимостью. Он же и говорил когда-то сам, что Канцелярию надо было отнести к Служению, а не к Дознанию, а то, мол, мнят о себе канцелярские крысы!

И Магда с ним, конечно, соглашалась.

– Не знаю, – честно сказал Мартин, – я долго колебался, не знал у кого спросить.

– У начальства, – посоветовала Магда со смешком, – у тебя есть начальство.

– Я и нашёл у начальства, – неожиданно спокойно ответил Мартин, – и сделал копию. Но прежде чем сказать и показать, я хочу спросить…может быть, это я не знаю, а вы-то…

– Да о чём? – Магде стало интересно. Она предполагала, что интерес её сейчас же и сдуется, но лёгкое любопытство пробудилось и в ней.

– Ваша подруга – Лотара, – сказал Мартин и полез за бумагами.

Магда охнула. Она забыла о ней! Сколько раз в голове её проносилась мысль о том, что нужно испросить адрес и написать ей! Они были довольно дружны и расстались не очень хорошо, но Лотара, должно быть, сожалеет, да и скучает, и, наверное, поняла, что её слова по поводу Бартоломью ошибочны, и может готова вернуться…

Магда хотела ей написать. Её просто отвлекало то одно, то другое. Нет, она понимала, что захоти она по-настоящему, то выкроила бы время. Но как-то не выкраивала. А сейчас, когда Мартин сказал, Магда спохватилась, словно и сама наконец полностью вспомнила, что была в её жизни подруга – Лотара. Нет, будь у Магды выбор побольше, наверное, она не стала бы дружить именно с Лотарой, но количество женщин в Дознании было ограничено, а со служителями знаться не очень хотелось.

Так что, при отсутствии альтернатив неосознанно выбиралось…

– Как она? – спросила Магда, – я всё собираюсь ей написать, у вас есть адрес?

Мартин понял, что зашёл слишком далеко, но куда уже было бежать? Дрожащей рукой он протянул ей бумаги, и поспешил сказать:

– Я не знаю что это значит, может быть, вы узнаете больше? Я не хочу думать, что это…о ней.

Магда помертвела. Она ещё не развернула бумаг, не увидела описание тела, но сам факт – копия бумаги с надписью «Лотара», и слова Мартина – всё это уже создавало самую мрачную, полную злых предчувствий, картину.

– Извините, – глухо сказал Мартин, – извините, если это так, и если вы не знали…

Магда не ответила. Она разворачивала бумаги, вглядывалась в ледяные, страшные строки.

Глава 32. Слова, записка и союзник

– И что я должен увидеть? – в голосе Бартоломью была усталость и лёгкое раздражение. О причине первого Магда, конечно, и сама догадывалась, а вот со второго была удивлена, но ей и не надо было знать о причине раздражения, поскольку связана она была с Чёрным Крестом. В последнее время отношения между Гасионом и Бартоломью дали трещину. Гасион напоминал про Вороний Грааль, а Бартоломью, начитавшись о значимости реликвии, уже не торопился отдавать её.

Конечно, много было оккультных вещиц в схронах Города. Но почему-то Бартоломью всё-таки не слышал ни о чём столь масштабном и значимом как Воронья Чаша. Но куда теперь было уклониться от договора? И потом, без Чёрного Креста не прийти к устрашению Города, а значит, не добиться его величия, как то было в прежние времена, когда слово Володыки, как хранителя Святого Престола, ещё значило и весило!

Требовалось новое соглашение…

– Это о Лотаре, я почти уверена, – сказала Магда. Она нервничала. – Она ведь уехала. Так странно уехала тогда, пропала.

– И ты с ней не общалась? – уточнил Бартоломью. Он знал, что это так. Он и позаботился о том, чтобы Лотара пропала в смерти. В конце концов, она плохо влияла на Магду, и Магде не нужны были никакие сомнительные подруги и друзья. Вся её преданность должна была идти только ему.

– Нет, – признала Магда и покраснела. Она столько раз мимолётно вспоминала о том, что нужно взять в архивах её адрес, написать, поспешить… и столько раз находились дела важнее. А оказалось, что им уже не помириться. Ведь ссора была такой глупой и обидной! Они обе сглупили, Лотара сманила ей в пекарню, где они налакались сладкого вина, и потом Лотара обвинила Бартоломью в жестокости, а Магда обиделась, ведь Бартоломью не был жесток и ничего плохого ей не сделал.

– Я не знаю о ней это или нет, – спокойно заметил Бартоломью, отодвигая лист с заметкой от себя, – я не пророк, Магда. Таких девушек как она много. Я полагал, что твоей квалификации хватает, чтобы знать, что не все из них, к моему сожалению, добираются до нужных им мест.

– Почему тогда эта заметка хранится у Агнесс? – Магда не знала что возразить. Для неё было очевидно то, что речь идёт о Лотаре. Но для Бартоломью, похоже, были дела важнее, чем выяснение истинности этого. Может быть потому что даже среди дознавателей нет равенства и Лотара была из Канцелярии?

– Это дала тебе она? – Бартоломью не ответил на вопрос Магды, зато задал свой, куда более важный. Он даже на стол навалился, сокращая расстояние между ними, сминая бумаги. Их было много, как и полагается Верховному. И когда Магда вошла, Бартоломью был занят их изучением и мгновенно перевернул какой-то лист и сунул его под другие при её появлении.

– Нет, не она, – ответила Магда, сообразив, что выдавать Мартина будет плохой идеей. Да, она относилась к нему с насмешкой и нелюбовью, но он пришёл к ней. Если она его выдаст – этого больше не повторится.

– Кто тогда? – спросил Бартоломью, откидываясь на спинку кресла. Бумаги от его передвижек тоже пришли в движение, и он отодвинул часть из них в сторону.

Магда потупила взгляд. Она привыкла быть честной перед Бартоломью, но в последнее время в ней что-то надломилось, наверное, росло в профессионализме, потому что перед нею всё отчётливее проступала простая истина: не всё ему надо знать.

– У меня… я нашла свои связи, – ответила Магда. Она не знала – хватит ли Бартоломью этого ответа? Но ничего умнее в её голове просто не клеилось.

Бартоломью же в её ответе прочёл два нехороших сигнала. Первый: у Магды появились свои тайны, свои связи, свои подозрения. Это хорошо для дознавателя, но он хотел бы об этих связях, подозрениях и тайнах знать! А она таится. И кто знает что она ещё от него затаит уже в скором времени?

Второй сигнал был ещё тревожнее: выходило, что кто-то из Канцелярии пошёл к Магде! Не к нему. Не к Агнесс. К Магде! Это было случайностью или сговором? Это была попытка аккуратно вызнать информацию или настроить кого-то против кого-то? Или кто-то работает совсем уж на своё благо? Агнесс пораспускала всех из-за своего пьянства! А ещё метила в Верховные! Дура!

Рассудив про себя так, Бартоломью решил, что выпытывать у Магды сейчас не стоит. Во-первых, у него, на счастье, есть другие рычаги давления на неё. Во-вторых, в другой раз она может стать закрытее и уже умнее. Надо же сделать так, чтобы она раскрывала всё сама и не только в этот раз. Надо сломить всякую самостоятельность на корню!

– Ну хорошо, – согласился Бартоломью, – свои связи так свои связи. Я не думал, что ты так опасаешься меня и недоверяешь, но не хочешь говорить, не нужно.

Магда испугалась.

– Я доверяю! – заверила она и снова смутилась, сбилась. Раскрывать ли Мартина? Может зря она за него так цепляется? В конце концов, что может быть плохого, если Бартоломью узнает о том, что это он?

– Нет, как дознаватель ты поступаешь верно, – Бартоломью не сводил с неё тяжёлого взгляда. Под этим взглядом Магда робела, сомневалась и боялась. Не его, нет! Его разочарования в ней! Его страшная фраза про то, что она ему не доверяет, была сейчас куда опаснее и тяжелее…

– Я просто… – Магда не знала, что именно она «просто». Но нужно было как-то оправдаться.

– Всё как я учил, – прервал Бартоломью, – но я не могу понять, почему же ты усвоила только часть моих уроков? Почему ты, заручившись чьей-то информационной поддержкой, этой поддержке доверяешь настолько, что сразу решила идти ко мне? Если ты стала такая самостоятельная, чтобы обрастать своими связями, то, стало быть, и другие свои обязанности как дознавателя ты должна уже выполнять. Успевать выполнять.

Он не кричал, нет. Снова небрежно сдвинув бумаги в сторону, расчищая место для своих рук, он сложил их на столешнице, сцепил в замок, ограждаясь от неё. Выговаривал методично, впечатывая каждое слово, выверяя его.

Магда молчала. Она не знала, как возразить и уже жалела, что не сдала Мартина сразу. И вообще, о том уже жалела, что начала весь этот разговор.

– Это же наверняка Лотара, – промямлила Магда, всё ещё пытаясь зацепиться за причину своего появления.

– Лотара? Неужели? – Бартоломью усмехнулся. – Ты сама сказала, что ни разу ей не писала. Так откуда ты знаешь, что это она? Ты брала её адрес? Ты пыталась узнать о том, где она? Магда, это не дознание, а истерия. Ты нашла кого-то похожего каким-то сомнительным методом, и теперь отвлекаешь меня. Вот и всё.

В словах Бартоломью была правда. Магда и не искала Лотару, и вовсе забыла о ней. Человек испарился из её жизни, и, как оказалось, из памяти. Всплывал тенью, а потом исчезал. Обвинения Бартоломью следовало считать справедливыми.

Магда уже приняла свою ошибку, попыталась разозлиться на Мартина – не он ли с пути её сбил? Но злиться не получилось. Он поделился информацией, а она побежала к Бартоломью, как будто и правда не дознавателем была, не Всадником, а какой-то обычной городской девкой, столкнувшейся впервые с грубияном на улице!

Обвинить Мартина в мыслях не получилось. Магда ещё ниже опустила голову, приготовилась уже встать и уйти, когда её взгляд, бесцельно блуждающий по столу, не знающий, куда приткнуться, вдруг выхватил на столе одну из бумаг.

Но не бумага привлекла её внимание. Мало ли на столе Верховного бумаг? Её привлекло имя. Гасион. Лидер Чёрного Креста. Нет, про него тоже могло быть много бумаг, но на этом листе это имя стояло как будто бы… подпись? Да, Магда почти была уверена в том, что это именно подпись. Чуть выше, другим листом были скрытые волнистые строчки, разобрать их, да ещё и издалека, было невозможно. Но лист чуть съехал и выходило так, как будто бы это письмо от Гасиона?

Магда сообразила, что сидит слишком долго без движения и, почти наверняка Бартоломью заметил что-то неладное. Надо было срочно действовать, выйти из оцепенения и она смогла это сделать, ещё не зная, что творится у неё в душе. Подняла голову, взглянула в лицо Бартоломью и сказала:

– Мне… мне жаль. Простите. Я сглупила.

Перед её глазами, однако, прыгали не строчки из заметки про предполагаемую Лотару, а подпись. Ведь это была подпись? Или Бартоломью перехватывает каким-то образом письма Гасиона? Или Гасион и правда пишет ему? Если да, то о чём?

Магде не хватало утешительного слова, объяснений, что всё снова не так. Хотя в этот раз что-то уже в её душе было спокойнее и мрачнее. Слишком часто «не так» быть не могло. Тем более, с одним человеком. Бартоломью говорил ей, что совпадений не бывает. Так что же? Виконт Лоран сказал, что-то о Гасионе, и она мучилась, полагая, что Бартоломью с ним связан. Теперь что?

– Пора перестать, Магда, – спокойно сказал Бартоломью и передвинул листы на своём столе, то ли перестраховывался, то ли что-то заподозрил. Магда не хотела верить в последнее и понимала, что должна сыграть убедительно, чтобы у него и тени сомнения не возникло, нет-нет, она ничего не видела!

– Я поняла, Верховный, – она взглянула на него с преданностью и тут же отвела взгляд, боялась, что он прочтёт по её лицу смятение. Благо, Бартоломью и сам всего лишь перестраховывался, заметив, что обнажилась подпись Гасиона на столе. Но он не подумал о том, что Магда могла что-то разглядеть с такого расстояния, выхватить. Он не знал и про первое её сомнение, развеянное, на счастье, и вернувшееся к ней чувством вины. Так что и подозревать её было не в чем.

– Пора взрослеть, Магда, – заметил Верховный спокойно, – и прежде, чем истерить, заниматься своими обязанностями. Можешь идти.

Она вышла с облегчением в теле и тревогой в сердце. Что делать? С кем советоваться? Как это принять? Нет, он мог перехватывать письма Гасиона! Но если нет? Не просто же так Лоран упомянул про Гасиона тогда? А если это письма Гасиона к виконту?..

Пресветлый, что делать-то?!

***

– Повторный обыск ничего не дал, – пока Магда металась сама с собою, пытаясь совместить всё растущий разлад в душе со сдержанностью, сообразив, что её паника быстро может быть распознанной и ни к чему хорошему не приведёт, Филиппо докладывал Бартоломью о повторном обыске у виконта Лорана.

В первый обыск результат был таким же плачевным. По всему выходило, что виконт чист. Исчезла только карта, которую они с Магдой нашли ещё тогда. Но о ней виконт и не посмел бы заявить. Да и потом – принадлежала ли эта карта виконту? Кто знает! И, не имея возможности подтвердить это, Филиппо также не мог рассказать о ней Бартоломью.

– Ему никто не пишет, – сообщил Филиппо, – ни письма, ни записки. Только от вас с приглашением о прогулке. И всё.

Бартоломью вздохнул.

– Я и не ждал, что он привезёт с собою хоть что-то, или что обнаружит себя хоть чем-то. С кем он контактирует?

– С вами, – ответил Филиппо, ему это тоже не нравилось. В отличие от Магды он не переставал сомневаться в Бартоломью, поскольку и знал о нём куда больше. Но Филиппо владел собою и был в хорошей игре. – Один раз был у Володыки. Говорили о том, что он может оставаться здесь сколько угодно и о его безопасности. Также Володыка спросил, нужно ли известить кого-то из родственников виконта. Получил отказ. Ещё виконт бывает в Святилище.

– Молится? – поразился Бартоломью. Он знал о виконте куда больше, в том числе и о его связи с Чёрным Крестом, потому моление было бы похвально и странно.

– Молится. Или усердно делает вид. Может быть решил, что если покажет себя покаянным, то Город о нём позаботится лучше, – Филиппо пожал плечами, виконт и его присутствие ему не нравились. – В Город Лоран не выходит, ничего не просит, всем доволен. На редкость неприхотливый гость, не считая того, что обстоятельства его появления… странны.

– Пресветлый! – Бартоломью снова вздохнул, – ну мало нам проблем! Мало того что у нас нехватка рук на каждом шагу, так ещё и творится внутри Города Малзус знает что! И эти ещё…

Он с ненавистью ткнул пальцем в конверт, лежащий также на его столе.

– Сибилла де Суагрэ! Её родственники требуют расследования её гибели. И компенсации. Причём, похоже, что во втором они заинтересованы куда больше. Я с ума сойду! – Бартоломью устало потёр виски. Магда со своими истериками и подозрениями; Володыка со своим безволием; глупость то дознавателей, то стражи, то казначейства – всех менять, всех! – три знатных семейства, от скуки плетущие интриги друг против друга; переписка с Островом; Гасион и ещё эти Суагрэ… нет, нервы одного человека не могли всего выдержать. Но он должен был держаться. И не было у него союзников, которым он мог бы довериться.

– Не ругайтесь, – посочувствовал Филиппо, – тяжесть бремени ложится на тех, кто может это бремя выдержать. Помните, как у Пресветлого? Никому не даётся сверх ноши его.

– Да помню я, помню, – заверил Бартоломью, – просто это уже через край! Ты ещё отказываешься от должности Всадника! Нет бы взять и разгрузить хоть часть, а ты упёрся. Не по чину, не по рангу!

Филиппо, который и впрямь сопротивлялся всё это время, отказываясь от ответственности, неожиданно промолчал на выпад. Как человек умный и достаточно хитрый, он понимал всё отчётливее, что для того, чтобы подобраться ко всем нитям и планам Верховного, надо всё же быть подле него. Сейчас же, когда Бартоломью показывал откровенное отсутствие союзников, можно было сыграть на свой лад.

– Чего молчишь? – спросил Бартоломью. Это молчание было чем-то новым. – Раздумал?

– Я подвести боюсь, – Филиппо не был карьеристом, но сейчас нужно было им стать. Для вида! Для дела! – Я ведь тень.

– Посмотри на меня, – Бартоломью, услышав сомнение, воодушевился, – посмотри, Филиппо. Я тебя заклинаю – возьми на себя это! Ты всё равно умнее многих. Даже если ты сделаешь полную дрянь, это будет куда лучше, чем отсутствие помощи. Мои люди, конечно, исполнительны, но иной раз от болванчиков пользы больше!

– Верховный… – Филиппо развёл руками, – подскажешь если что не так?

– Подскажу! Научу! – радости Бартоломью, кажется, не было конца. – И Магда моя поможет. И кто угодно!

Он был согласен на всё сейчас. Последние дни измотали Бартоломью куда сильнее. Проблемы сыпались, а полномочий обычных дознавателей на то, чтобы, например, вести переписку со знатными семействами, не хватало. Да и понапишут те, конечно! Бартоломью ставил на исполнительность и оказался в итоге в некотором затруднении. Контролировать всё самому было сложно и оставалось воззвать к разуму того же Филиппо.

Через час, измотавшийся от бесконечных плюсов, инструкций и поручений своей внезапно новой, пусть ещё и необъявленной должности, Филиппо вышел от Бартоломью, чуть покачиваясь от дурноты и усталости. Он знал, что поступил правильно, выгадав нужное отчаяние у Бартоломью, но ему и правда не хотелось в верха, в должности. Так что это дрянное настроение распространилось на всю его суть и стало ещё дурнее, когда из-за поворота навстречу ему вышел Альке.

Только этого для полного счастья Филиппо и не хватало! Надо сказать, что с тех пор, как Филиппо нашёл в Альке неожиданного союзника, сделав послабление на умственные способности того, так с тех пор и был в курсе абсолютных мелочей, которые поручали Альке. Филиппо узнавал что ест Бартоломью на завтрак, обед и ужин, что заказывает иногда к себе воду с лимоном и ивовый настой, что ест иногда не один, а с Магдой делит трапезу.

А ещё то, что Магда по утрам, если Бартоломью её ждёт, открывает растрёпанная. И то, что она собирается очень быстро к нему. И то, что вчера, например, Альке послали относить ей бумаги, а её не оказалось в покоях и в Зале, так пришлось её искать по всем коридорам, и он нашёл её рядом с канцеляритом, а она даже не взглянула на него с благодарностью и только прорычала, что он мешает, и ещё…

Словом, если бы Альке узнавал что-то нужное, цены бы ему не было. Но Филиппо знал – от тех, на кого никто не смотрит, с кем никто не считается, порою бывает самая большая польза, и Альке старался выслушивать и даже продолжал ему благоволить. Правда, для этого приходилось оттаскивать Альке по углам, чтобы другие не видели и не задавались вопросом: чего, мол, от этого дурака Филиппо надо-то вдруг?

Но Филиппо верил, что эта жертва оправдает себя. И точно! Прервав поток очередных «откровений» от Альке, Филиппо вычленил для себя странное, когда решил спросить:

– А ты чего здесь, а не в зале?

На самом деле, Альке и правда редко отправляли. Он мог заплутать в коридорах. Ходил только по Дознанию, да в столовую. На сколько знал Филиппо. Но этот коридор был общим, а до ужина было ещё долго.

– Записку несу, – Альке был горд собой. – В трактир.

– В какой трактир? – не понял Филиппо. – От кого?..

Смутное предчувствие прохватило его как дознавателя.

– В предместьях, – Альке был легкомысленным, – «Три горы» называется. Верховный просит прислать ему бутылку вина. Я часто туда хожу и совсем не боюсь. У меня и разрешение на выход есть, стража пропускает. Ну я побегу, а то Верховный будет злиться, если я буду долго возиться.

– Ты приносишь ему вино? – не понял Филиппо. У него не складывалось.

– Нет, только записку. А вино ему хозяин трактира посылает, – объяснил Альке и рванул вперёд, конечно, споткнувшись по дороге.

Филиппо так и стоял, глядя ему в спину. У него не сходилось. Нет, можно было допустить, что Бартоломью настолько устаёт от личности Альке, что даёт ему задание на устранение с глаз долой. Можно было допустить и то, что Бартоломью, не желая того, чтобы Альке чувствовал себя ущемлённым, давал ему какие-то мелкие поручения. Но можно было допустить и другое…

То, что Бартоломью, как и Филиппо, считал, что незаметный блаженный дурачок, взятый непонятно из какой жалости, не будет вызывать ни у кого подозрений. И станет идеальным… кем?

Поставщиком вина? Бред! Бартоломью стоит только пальцами щёлкнуть, как ему и Город, и предместье принесёт. И ещё кланяться будет, чтоб взял. Да и не пьёт Бартоломью так много. И потом, в резиденции есть винный погреб.

Не может же вино из какого-то трактира, будь хоть три горы, хоть четыре, быть лучше вин Города?

Филиппо сомневался в том, что может. Значит, тут какое-то из трёх намерений. Либо Бартоломью избавлял себя от общества Альке, либо не давал ему чувствовать себя совсем уж никчёмным, либо…

Либо надо было идти в эти «Три горы» и допытываться ответа там, потому что этот вариант казался ему возможнее других. Бартоломью был умён, очень умён, а потому он мог легко использовать глупого Альке для…

Вот это «для» и следовало определить хотя бы себе. Для передачи записки о том, что Бартоломью нужно вино? Очень смешно. Одно слово Бартоломью и хозяин «Трёх гор» привозил бы ежемесячно или еженедельно запас для него одного. Так что нет, истинность намерений, как она показана Альке, нереальна.

Тут что-то другое, куда более зловещее и страшное.

Чисто в теории, это могло быть знаком для хозяина трактира. Но опять же – знаком к чему? К встрече? К действию? К передаче чего-то кому-то? Ну не вина, конечно, но чего-то! Письма, поручения, предмета, например! Более важного.

А забавно придумано. К Альке не подобраться. Даже если стража его перехватит, у того записка. И ещё – полное доверие к этой записке в глазах. Пошли Бартоломью кого другого, тот бы, может и сходил, раз-другой, но Альке? Альке сказал, что ходит туда часто и не боится. Правильно, чего бояться-то с запиской от Бартоломью? Значит, Бартоломью что-то регулярно надо? Передача чего-то? Организация чего-то?

Нет, если бы Бартоломью было бы нужно что-то получать – новости или письма, ему не нужен был бы никакой трактирщик. Просто не нужен! Его почту бы не стали проверять. И потом, он знает лучше многих как эту самую почту и проверку обойти. Значит, ему нужно что-то другое. Не письма, а… предметы? Тоже бы протащили. Люди? Ну в трактире бывает много людей, тут не поспоришь. Поручения? Трактирщик передаёт поручения? Почему? Какие поручения он может передавать? Или не поручения, а что-то другое?

Только тем, кому Бартоломью нельзя показываться на глаза. Или тем, с кем показываться нельзя вовсе. Или тем, кто не знают про то, что что-то идёт от Бартоломью.

Филиппо размышлял сам с собою, возвращаясь к своим покоям. Множество мыслей, одна тревожнее другой, путанее, нереальнее, пленили его разум. То ему казалось, что он сам себя сводит с ума и ничего в отлучках Альке важного нет – просто Бартоломью избавляется от его общества; то мерещился почти заговор над целым Городом, в котором, конечно, главную злодейскую роль фантазия Филиппо отвела именно Бартоломью.

Нужны были какие-то цепочки, какие-то более надёжные и более информативные, чем этот Альке со своей блаженной придурью! Но где их взять?!

Магда, которую он не ожидал увидеть, почти выбросилась на него из-за проёма в стене.

– Филиппо! – позвала она.

Это было так неожиданно и так неуместно, что он аж выругался от переизбытка чувств и тут же спохватился:

– Твою! Магда, ну нельзя же так над ещё живыми издеваться!

Но страх отступил. Напугала или нет, но сделала она это не из праздности. И ждала тоже. Её лицо было сосредоточенно и бледно, но хотя бы полно решимости.

– Ты один? – по очень разумного вопросу тоже следовало понять, что она напряжена до предела.

– Я и я, мы шествуем вдвоём, – ответил Филиппо, но огляделся. Коридор пуст. Где-то вдалеке слышны были шаги дежурного и от него, пожалуй, надо было спрятаться. – Зайдёшь?

Она кивнула, без колебаний скользнула в его покои и замерла, прислушиваясь.

– Тут точно никого? – спросила Магда нервно.

Филиппо, закрывая за ними дверь, и, проворачивая, на всякий случай ключ в скважине, заметил:

– Ты сегодня меня пугаешь. Что случилось?

В том, что случилось, он не сомневался. Она бы и не пришла иначе. После того неудачного подслушивания у дверей Бартоломью, о котором сам Филиппо уже пожалел, Магда его избегала, старалась не говорить с ним и от неё веяло злобной враждебность. Филиппо отчасти понимал почему – Магда не могла злиться на одну себя, а ведь она тоже поверила на какой-то миг в то, что Бартоломью скрытничает в отношении своих дел с Чёрным Крестом, и теперь обвиняла заодно с собой ещё и его.

Филиппо даже порадовался тому, что она не начала мстить, как он опасался. Это бы на неё походило, но, кажется, это он о ней плохо думал, а сама Магда оказалась разумнее.

– Я не знаю к кому пойти, – сказала Магда, мрачно глядя на него. Сейчас, в полумраке освещения его комнаты, она казалась ещё моложе своих лет. У Филиппо даже какой-то приступ жалости промелькнул, пока он, конечно, не вспомнил, что эта совсем ещё молодая девушка уже легко выпытывала исключительно нужное у пленников по приказу Бартоломью и, похоже, не испытывала никогда угрызений совести на этот счёт – она же действовала для Города Святого престола и для него, Бартоломью.

Услышав же эту фразу, Филиппо подавил в себе желание отправить её по прямому адресу к Бартоломью. К нему она пошла бы и сама. Но не пошла. Почему?

– Я сегодня была у Бартоломью, – шёпотом сказала Магда, косясь на дверь, – мне дали бумаги. Странные бумаги. Кажется, они о гибели Лотары. Но теперь я не уверена. Уже нет.

– Лотара? Канцелярская девочка, что неожиданно сбежала без расчёта? – уточнил Филиппо. – Ну помню, да. У неё что-то дома случилось, кажется. И она погибла?

– Может быть, – Магда снова призналась в том, что забыла о ней, – я не писала ей с тех пор.

– Вы же дружили? – удивился Филиппо, но смял удивление. – Твоё дело, ну и?

– Дружили, – сказала Магда с горечью, – кажется. Пока я её не забыла. А теперь не знаю, жива она или нет. Я взяла её адрес в Канцелярии, написала. Надеюсь, что это не про её гибель я прочла…

– Ты пришла к Бартоломью, – напомнил Филиппо. Страдания и детали этого страдания его не интересовали. Дружба не могла быть в его глазах дружбой, если один человек легко забывал другого сразу после отъезда. Но по этому поводу Магда к нему бы и не пошла.

– Да, – вспомнила Магда и помолчала, собираясь с духом, – я видела на его столе кое-что странное.

Она рассказала, стараясь держаться отстранённо, про подпись. Гасион. Лидер Чёрного Креста. Тот самый лидер, про которого упоминал виконт Лоран в той злополучной беседе.

– Как думаешь, что это может значить? – спросила Магда, закончив нехитрую историю и тту же вздрогнула: в дверь Филиппо постучали, затем дёрнули ручку.

Филиппо приложил палец к губам, но она и без его предостережения уже замерла. В удушливой тишине они дождались, пока незваные гости уйдут и Филиппо погасил несколько ближних к нему свечей. Если ищут всерьёз – ещё придут.

Магда шумно вздохнула в темноте. Ей явно было неуютно.

– Слушай, – сказал Филиппо тихо, чтобы она слышала, и только она, – может быть многое. Например, то, что ему приносят копии писем. Или то, что он перехватывает их. Или готовит провокацию виконту. Или что Гасион ему и правда пишет безответные угрозы… или небезответные. Может быть что угодно. Но я хочу тебя спросить – оно тебе надо?

– Что? – Магда аж растерялась.

– В прошлый раз ты расползлась как смазливая девка! – мстительно напомнил Филиппо, – а потом ещё на меня же зверем косилась. Да из тебя союзник против твоего любимого Бартоломью, хуже, чем решето в пожаре!

Он знал, что это лишнее. Но он не мог сдержать себя. Его собственное бешенство и бессилие давали о себе знать.

– Ты прав, – сдавленно ответила Магда, в её голосе отразилось какое-то надрывное бульканье.

Филиппо с тревогой вгляделся в темноту. Он не хотел её расстраивать.

– Магда, просто определись, надо оно тебе или нет, – сказал он, стараясь быть мягче.

– Совпадения, слишком много совпадений, – ответила она, видимо, решившись. – Я не могу жить спокойно, зная, что могу ошибаться в нём. Я хочу любить его. я буду молиться за него Пресветлому. Я дура!

Последнее она произнесла с надрывом, несмотря на темноту и скрытность. Филиппо не с тал с ней спорить, утешать тоже – пусть соберется. Когда Магда затихла, Филиппо сказал:

– Тогда сегодня, возможно, нам с тобой нужно сделать первый шаг. Готовь плащ и бессонную ночь. Мы с тобой пойдём в трактир.

– Ка-акой трактир? – она аж икнула от удивления.

– В «Три горы», это в предместии, – спокойно ответил Филиппо и не без мести добавил: – наш с тобой Верховный, кажется, очень уж полюбил местные вина!

Глава 33. Трактир "Три горы"

Из Города крались в мрачном молчании. Конечно, никто бы их не остановил, если бы они пошли и через главные ворота, но они тогда неизменно попали бы в список происшествий, а этого нельзя было допустить – мог узнать и Бартоломью, и кто-нибудь ещё лишний.

Впрочем, даже сборы в предместье гладко не прошли. Оказалось, у Магды совершенно отсутствует привычка скрытничать. Прежде, когда она выбиралась в предместье вместе с другими дознавателями по каким-нибудь проверкам или праздникам, она не думала скрывать свою принадлежность к Дознанию и легко облачалась в плащ с эмблемой Дознания – два серебряных меча. Теперь же это было явно лишним. Но плаща без эмблемы у неё… не оказалось.

– Может отпороть? – задумчиво предложила Магда.

– А потом пришить, да? – Филиппо вздохнул. Конечно, хотелось выругаться. Но винить Магду он не мог – она не была виновата в том, что несмотря на своё положение оставалась обычно девчонкой, не умеющей играть в скрытность. Это не она себя продвигала на более высокий пост, так что нужно было исходить из того, что есть. – Неужели ты никогда не скрывалась?

– Нет, – растерялась Магда. Она знала, что выглядит глупо. Звучит, наверное, тоже и ей было стыдно за свою неловкость и несостоятельность. В который раз она поняла, что просто не доросла до поста Всадника.

– Несчастье, – посочувствовал Филиппо, – наденешь один из моих плащей. Там нет эмблем. Правда, по размеру великовато, но это лучше, чем идти с твоими значками как с фонарём.

Магда повеселела и завернулась в один из плащей Филиппо. Она в нём почти утонула, но кое-какие хитрости в виде ремешка (без эмблемы, не всё потеряно!) и пара булавок сделали картину чуть лучше.

– В темноте никто и не увидит, – успокоил её Филиппо. – Так, а теперь свою дневную форму отдай в стирку. Когда мы вернёмся неясно, а так завтра в чистом пойдёшь хоть. И потом, если кто схватится, скажешь, что была где-нибудь в Городе, или вовсе, не выходила даже. Вот, у целителя была! И вообще – форму сдала, самой дурно стало. Главное, стоять на своём.

Филиппо чувствовал, что вся ответственность за скрытность легла на него полностью и бесповоротно. Но с этим он был готов справиться. Заодно и подучить Магду было уже пора: как скрыть своё отсутствие, как выбраться из Города, как научиться скрываться в ночи…

Выйти из Города втихую, незаметно, для Филиппо было простой задачей. Он не хуже Бартоломью знал тайные тропы и понимал, куда нужно деться, чтобы их не поймали, не схватили, и не внесли в рапорт.

– Откуда же ты знаешь, – не выдержала Магда и возмутилась шёпотом.

– Опыт, – усмехнулся Филиппо.

До предместья можно было идти спокойно и по дороге. Вероятность встречи в тёмный час с кем-нибудь в пути был низок. Низок, но не равен нулю, особенно учитывая то, что вероятно сегодня этой дорогой мог пройти и Бартоломью, потому двигались рядом с дорогой, впригибку, скрываясь за кустами.

Магда явно устала от такого пути, но надо отдать ей должное – не жаловалась. Да и не могла она пожаловаться: во-первых, сама напросилась; во-вторых, мысли её были заняты Бартоломью. Она пришла к Филиппо поделиться сомнениями, а услышала от него зацепку насчёт трактира. Сердце сжималось в предчувствии плохих вестей, но Магда надеялась, что всё разъяснится и если для этого нужно было потратить ночь, чтобы подтвердить, что Бартоломью и правда всего лишь получает бутылки с вином из трактира – она была готова её потратить.

Но интуиция говорила, шептала ей тихо и мягко, что нужно готовиться к худшему. К самому худшему. Потому что невозможно не считаться с тем, что совпадения одного и того же рода подкрадываются к одному и тому же человеку. К её любимому человеку.

Пару раз хотелось вернуться. Магда представила, что вот Бартоломью по какой-нибудь причине захочет её найти, и что же? Как она объяснит?

Но малодушничать и трусить было поздно. Да и возвращаться назад… Филиппо явно не пойдёт с нею, он верит в то, что нужно идти в трактир и искать разгадку, ну во всяком случае, зацепку, там. А она что? Пойдём, мол, назад? Магда ясно представляла, что он только с презрением ответит:

– Иди.

А сам пойдёт вперёд.

Обратный же путь пугал и казался невозможным. Магда точно понимала, что если пойдёт, вероятно, нарвётся на патруль и попадёт в рапорт. А тогда уж точно придётся объясняться с Бартоломью и хорошо, если только с Бартоломью.

Так что пришлось отругать себя за глупость, убедить, что всё ради собственного спокойствия и робко спросить:

– А мы успеем?

– До рассвета-то? – усмехнулся Филиппо, но сжалился, видя, что Магде непривычно в подобной обстановке и невесело: – да не дрожи! Если кто тебя и спросит, я за тебя всё объясню. Мы ненадолго. Трактир уже рядом, я просто побеседую с его хозяином, а ты там посидишь. Даже не будешь вмешиваться, идёт? Только где-нибудь в углу, чтоб тебя, если что, не заметили. И капюшон не снимай.

Если что, это, конечно, если придёт Бартоломью…

Но Магда надеялась, что этого не случится. Расклад Филиппо же ей понравился, ровно как и слова о том, что идти недалеко, а особенно, что ей не придётся ничего делать – только посидеть.

– Идёт, – согласилась она. – Где трактир?

– За поворотом, – ответил Филиппо, – только осторожно.

Остережение оказалось своевременным. Магда оступилась, в темноте она не разглядела ямку и оступилась, едва не упала. Филиппо был, кажется, готов и успел её поддержать.

– Сказал же, осторожно! – но в голосе его не было упрёка.

Трактир и правда оказался за поворотом. Они сначала услышали его, потом только увидели. Впрочем, с трактирами всегда так – музыка на простеньких инструментах, незатейливые трактирные песенки, ругань трактирщика с постояльцами или помощниками – всё избито и старо как сами эти трактиры.

А в трактире жарко и душно от ароматов. Особенно от масла, на котором готовят пирожки, и курицу, и не сливают остатки, а лишь доливают свежее…

Специи, винный дух, пережаренное масло, жареное тесто, сыры – всё это создаёт во многих трактирах тот особенный аромат, знакомый каждому путнику.

«Три горы» был относительно вычурным трактиром. Здесь не было той простоты обращения, присущей дешёвым трактирам, это позволяло владельцу говорить с гордостью о том, что скандалы и драки здесь случаются куда реже, чем в других, более дешёвых местах, ведь не каждый в пути готов раскошелиться на то, что буквально через два дома будет стоить дешевле, а по вкусовым качествам и не уступит вовсе!

Впрочем, владелец местного трактира и не особенно гнался именно за постояльцами. Его настоящей жизнью были особенные заработки, известные каждому содержателю трактира. Своё состояние господин Лино построил вовсе не на жирных ужинах и обедах, а на женщинах и вине. Первые жили в одном незаметном домишке, тут же, в предместье, и предоставлялись по запросу, разумеется, тайно, и за тайну надо было доплачивать. О том, откуда у Лино берутся новенькие прекрасно знал Бартоломью, и, прознав, рассудил, что уничтожение небольшой группы тех, из-за кого девушки не доезжают порой до Города или пропадают в пути, минуя его – это гиблое дело, всегда появятся другие. А вот взять их под свою защиту, пугать и покрывать… что ж, это другое.

Так Лино сделался вечным должником Бартоломью. Именно он сообщал о том, кто, куда и как заходил в «Три горы» из Города, кто проезжал мимо, а ещё кто о чём беседовал, заодно и доставлял записки Чёрному Кресту, связной которых был ему хорошо знаком и тоже поставлял девиц по мере надобности. Надобность была небольшой, в предместье действовали и более дешёвые трактиры, но Лино, действовавший тайно, ручался за свой товар, за его здоровье и особенную покладистость. Также обещал он и скрытность.

Вторую же статью дохода для Лино делало вино. В предместье, которое жило по законам Города Святого Престола, любое вино должно было быть оформлено по документам – когда и кем собрано, где, какой сорт, а также на каждой бочке ставилась проба качества. Бартоломью ещё всегда шутил, что ставить пробы на вино – это самая нелепая работа в мире, поскольку в трактире всё равно все пьют дешёвку, а в Городе ещё может повезти по-разному. Но господин Лино, наладив в своё время связи с южным краем, поделывал документы на вино и продавал в своих трактирах вино, которое, по сути, не было оформлено истинным сортом и пробой. Вино было неплохое, но законнее от этого оно не становилось.

Лино не был дураком. Женщин он не держал помногу, а после года-другого работы, а то и раньше, выпускал, если та обещала молчать и он видел, что она готова сдержать клятву. Если же нет… что ж, сам он не пачкал рук, тот же Чёрный Крест приходил на выручку.

А что касается вина, так и он не занимал весь подвал одним подделом. Несколько бочек того, несколько бочек другого… и если он видел, что посетитель из Города или из числа богатых, то наливал самое лучшее, припасённое и отмеченное по-настоящему. Порою даже не беря платы. Это был осторожный человек и с первого взгляда, да даже со второго, заподозрить его в чём-то было невозможно. Он весь лучился трактирским обаянием и простотой гостеприимства.

И в гости к этому осторожному человеку сейчас они и пришли. Посетителей в этот час было немного, но затеряться среди них всё равно было возможно. Они скользнули незамеченными, не снимая капюшонов, по пути Магда заметила, что некоторые и ели, пили в капюшонах, видимо, не желая открыть лица, что ж – тоже неудивительно для трактиров.

– Сядь в углу, – шепнул Филиппо, указывая ей на дальний угол, – сиди, только тихо, незаметно, а я пойду пообщаюсь по-дружески с Лино.

Магда послушалась и торопливо уселась, чувствуя себя неловко. Ей казалось, что на неё обратят внимание, и она не сможет скрыться, но все были заняты собой или собеседником, а может быть в трактирах все уже давно приучились не замечать того, что к ним не относится.

– Вина, госпожа? – перед её столиком возникла женщина. Очень красивая, хотя и красота её уже чуть оплывала, но с добрыми глазами и разрумянившимися от жара печей и зала щеками.

Магда подумала, что если она откажется, и будет просто сидеть, это будет странно. Потому она согласилась, кивнула и женщина тотчас поставила перед нею кувшин и стакан, даже услужливо налила.

– Рекомендую похлёбку из свинины и цыплёнка, – приветливая женщина не желала уходить. Магда пригубила стакан, чтобы куда-то деться от неловкости. – И ещё наш пирог с беконом и картофелем. С дороги самое оно! Желаете?

– На ваш вкус, – тихо ответила Магда. Она не думала о том, правильно ли поступает. Её больше беспокоило то, что фигура Филиппо пропала из поля её зрения.

Женщина кивнула и ушла. Магда почувствовала жар и сняла капюшон, забывшись, что Филиппо советовал ей так не поступать.

Ждать было невыносимо. По ощущениям Магды прошла вечность. Чтобы чем-нибудь занять себя, она отпила ещё вина и не заметила, как стакан опустел. Подлила ещё… перед нею уже возникла тарелка с хорошим куском цыплёнка, кожица которого аппетитно пропекшись, переливалась золотистым под тусклым освещением трактира, да кусок пирога, а Филиппо не появлялся.

Магда не хотела есть, но ткнула вилкой, чтобы отвлечься и не вызывать подозрений. На удивление цыплёнок оказался вкусным, и она съела добрый кусок от него, когда её снова отвлекли и снова не Филиппо.

– Могу присесть? – голос был мелодичным, мягким.

Магда подняла голову. Перед нею стоял молодой мужчина в чёрных одеяниях, в которых даже в полумраке можно было разглядеть бархат и дорогую кройку. У незваного гостя оказалась очень располагающая внешность, на редкость гармонично сложенная и шедшая даже к его голосу. Каштановые кудри, тонкость черт, чуть пухлые губы…

Магда понимала, что сейчас не время знакомиться с кем-то и уж тем более заводить друзей, но он уже усаживался сам, не дождавшись дозволения.

– Не могу видеть как красавица находится в одиночестве, – продолжил незнакомец, в нём чувствовалось какое-то живое веселье и, кажется, молчание Магды не смущало его. он поставил свой стакан, полный вина, на стол и продолжил: – догадываюсь, что вы не ждали компании, но если уж так надоест моё общество, можете взять мой стакан и облить меня вином.

Магда собрала мысли и слова в кучку и решила, что от лёгкой беседы вреда не будет, тем более, Филиппо всё ещё не было даже видно, он словно растворился в трактире.

– Не буду я вас обливать, – ответила она.

– О, у незнакомки есть голос! Что ж, не хотите вином обливать, можете зарядить пощёчину. Прямо сейчас. Хотите?

Незнакомец откровенно забавлялся. В иной ситуации Магда бы, наверное, разозлилась или начала раздражаться, но сейчас почему-то не могла и против воли улыбнулась.

– Не хочу, – ответила она и сцепила руки в замок.

– Неужели врежете мне ногой? – притворно испугался незнакомец.

Магда снова улыбнулась, на этот раз шире.

– Нет, не думаю.

– Ну тогда я точно правильно присел, – незнакомец изобразил облегчение. – Красавицы пошли, скажу я вам откровенно, жутко своенравные!

– Я могу запустить в вас тарелкой, – заметила Магда. Ей нравился этот непринуждённый тон общения, и манера, да и этот незнакомец вызывал какое-то расположение.

– Ох… – незнакомец усмехнулся, – об этом я не подумал. Прямо с цыплёнком?

– Я всё равно не особенно хотела есть, – призналась Магда, – но почему-то начала.

– Все трактиры устроены одинаково, – незнакомец посерьёзнел, – вы приходите в них, преисполнившись надежд и усталости. А потом видите жиры, плавающие в бульоне, чувствуете винный дух, и видите местный хлеб. Вам кажется, что вы съедите это только раз и то, с голоду. Вы начинаете есть и понимаете, что это всё удивительно вкусно. И даже вчерашний пирог, который вы, вероятно, отвергли бы дома, здесь обретает особенную магию. И эта похлёбка с плёнкой жира вкуснее самого привычного любимого супа дома! Впрочем, вам это скучно, да?

– Вовсе нет, – призналась Магда, – это как-то… непривычно. Я никогда не думала о подобном.

– Вы и в путешествиях не бывали, да? – незнакомец оказался наблюдательным. – Вы озираетесь по сторонам, вам здесь непривычно и неуютно. И вы вздрагиваете… кого-то ждёте?

Магда не ответила.

– Ждёте, – удовлетворённо кивнул незнакомец, – мужчину, конечно?

Магда снова не ответила, спряталась от ответа в стакане с вином. Незнакомец смотрел на неё, не сводя взгляда. И от этого взгляда Магда одновременно смущалась и чувствовала тепло. Ей был приятен его интерес.

– Ну что ж, значит, пока он не пришёл, у меня ещё есть шанс получить по лицу от вас, а не от вашего спутника, – незнакомец улыбнулся. – Второе, признаюсь, расстроило бы меня больше.

– А вы часто путешествуете? – спросила Магда, желая сменить тему разговора.

– Я? Да, пожалуй, часто. Я обитаю рядом, на самом деле, и большая часть моих путешествий связана с тем, чтобы работать в местах не столь далёких от обитания.

– А кем работать? – у Магды проснулось искреннее любопытство. Сейчас ей хотелось уже, чтобы Филиппо не приходил ещё пару минут.

– В основном переводы, разного рода переводы, – ответил незнакомец. – А вы? Куда держите путь?

– Я… – Магда поняла, что говорить правду нельзя. Да, он был располагающий, но она здесь не ради развлечений. Но солгать? Что? Быстро в голову не приходило и она ответила, не подозревая в себе прежде, что вообще способна на кокетство: – позвольте мне не отвечать, пусть это будет как тайна.

– Загадочная красавица! – он рассмеялся. – Мне нравится таинственность. Я потому и занимаюсь переводами, что люблю тайны. Про имя спрашивать тоже не имеет смысла? Таитесь?

– Марианна, – давно забытое имя, данное при рождении, оказалось весьма кстати. Под этим именем её толком никто и не знал, разве что Бартоломью.

Бартоломью! Мысль о нём оглушила, в глазах сверкнуло.

– Что с вами? – испуганно вопросил незнакомец и коснулся её руки. Его прикосновение смутило Магду ещё больше, тепло – чужое, но удивительно приятное, разошлось куда большим пятном по её коже, проникнув через плащ. Во всяком случае, так ей почудилось.

– Я… я в порядке.

– Пьёте всякую дрянь, – с лёгким раздражением вынес вердикт незнакомец, – но не ваша вина. Лино иногда любитель поэкономить! Может быть вам остановиться здесь? Собрать силы? Здесь есть вполне приличные комнаты, я могу позаботиться об этом.

Незнакомец обвёл глазами залу.

– Странно, что я не вижу Лино. Куда этот господинчик делся. Ну да пёс с ним, услышит про деньги и появится. Так как?

Он смотрел с тревогой на Магду. Это было приятно и смущающее одновременно. О ней, кажется, хотели позаботиться, и ещё, похоже, она понравилась этому человеку. А он ей?

Магда спохватилась. Она не имела права думать о нём. Её вообще не должно было быть здесь. Более того, она даже имя его не выяснила, рассудив, что не стоит знать имя человека, которого она встретила случайно и не должна больше встретить никогда.

– Не стоит, – резко отозвалась Магда. Эту беседу надо было прекращать, ни к чему хорошему она не могла привести.

Незнакомец взглянул на неё с удивлением. Непонимание перемены её настроения было явным. Но Магде было уже всё равно. Она увидела, как за свою стойку вышел, видимо, трактирщик, тот самый Лино, и его вид ей не понравился. Грузный, добродушный мужчина, отирал от чего-то алого руки…

– Если я вас чем-то обидел, – начал незнакомец, всё ещё не понимая причины такой перемены, – или если как-то выразился, что вы могли неправильно понять…

По залу шёл человек в тёмном плаще. Сомневаться в том, кто это, не было возможности. Он уже приблизился к ним, рванул Магду вверх. Прежде Филиппо не позволял себе такого поведения, но Магда не стала спорить и поспешно рванулась за ним, бросив на ходу несколько монет, превышающих стоимость ужина.

– Эй, поосторожнее! Вы ещё кто? – незнакомец встал на пути Филиппо и тот, глянув на него, вдруг отшатнулся, словно увидел кого-то знакомого, которого не ожидал увидеть. – Верни девушку на место, не хватай её руками как свинья.

– Всё в порядке, в порядке, – заторопилась Магда, – спасибо за беседу, я ухожу.

– С этим? – удивился незнакомец.

Магда не ответила и скользнула прочь. Филиппо, теперь уже он спешил за нею, поспешил следом, видимо, отпихнув с пути изящного незнакомца. Магда не теряла времени, не останавливалась, не спрашивала, она понимала, что реакция Филиппо могла быть подобной только в одном случае – что-то пошло не так.

В темноте, на выходе из трактира, Филиппо догнал её и оттолкнул в темноту, за угол.

– Ну? Что случилось? – шёпотом спросила Магда. Она ждала, что сейчас Филиппо извинится перед нею и всё расскажет.

Но вместо извинений он напустился на неё:

– Ты обалдела? Ты совсем обалдела, Магда? Где голова твоя? Ты что творишь?

Подобное было слышать удивительно и неприятно, а самое главное – непонятно, ведь Филиппо никогда не позволял себе подобных фраз по отношению к ней.

– Да что случилось-то? – зашипела Магда.

– Ты серьёзно? Ты ещё спрашивать решила? – Филиппо не сразу утих. Только когда освещение трактира и луны выхватило искреннее недоумение на лице Магды, он выругался и спросил с отчаянным смешком: – ты что, получше места не нашла, чтоб друзей завести?

Магду даже смех разобрал.

– Да он просто подсел ко мне! Ничего серьёзного. Он переводчик. Живёт где-то рядом.

– Переводчик? – перепросил Филиппо с хриплым смешком. – И что же он переводит? Души невинных? Магда, ты правда дура или притворяешься?

Магда молчала. Она не могла понять в чём провинилась. Ну да, возможно не стоило заговаривать с незнакомцем. Но это же не повод называть её дурой! И потом, она ему даже имя своё не сказала, то есть, то, под которым известна. И не сказала кем и где служит!

– Похоже, что дура, – решил Филиппо. – Ну тогда просвещаю. Только что ты мило болтала и флиртовала с принцем Гасионом, известным как лидер Чёрного Креста, поздравляю!

Сначала Магда нервно хихикнула, решив, что Филиппо шутит, потом хватанула ртом воздух – как-то тяжело стало дышать, потом обхватила голову руками и сползла на землю, пытаясь сообразить что натворила.

Нет, она и не обязана была знать как какой культист выглядит, но только она могла так вляпаться! А ведь он показался таким милым, и такое тепло было от его взгляда, и…

– Это точно? – тихо спросила Магда, когда мысли перестали путаться. – Ты не шутишь?

– Это была бы самая моя паршивая шутка, – ответил Филиппо, – я такой ужас даже в новостях не прочитал бы. Ты как умудрилась, болезная?

– Он сказал что он переводчик, – упрямо повторила Магда, руки её сжались. Получается, она беседовала с одним из врагов Города Святого Престола? Сидела так близко? И он прикоснулся к ней…

Осознание этого прикосновения оказалось почему-то болезненнее всего прочего. Магда вскочила с земли и принялась оттирать рукав плаща, к которому прикоснулась рука врага Города.

– Свихнулась, – констатировал Филиппо, перехватывая её руки, – ну уймись, уймись. Ничего не случилось, верно?

Магда сомневалась.

– Надо было капюшон не снимать, – упрекнул Филиппо, – я тебе говорил? Говорил. А ты? Тьфу…

Он уже не злился. Растерянность Магды, её состояние ужаса и отвращения, перекрыли злость. Что сделано, то сделано. Надо было лишь прикинуть последствия. По идее – вероятность новой их встречи была мала. Но она и до этого была мала, чтоб её!

– Гадство, – прошелестела Магда. – Ладно я хоть не сказала кто я.

– Ну хоть что-то, – одобрил Филиппо. – Имя назвала?

– Как по рождению. Марианна.

Филиппо взглянул на неё с удивлением, но Магде некогда было выпытывать знал ли он или нет её настоящее имя, да и у Филиппо хватило такта не уточнять.

– У тебя что? – спросила Магда. Они стояли под прикрытием темноты и навесом. Тут начинался двор, но здесь не было освещения, и, похоже, здесь оставляли лошадей, когда приезжали, чтобы позже, ловкие люди трактира уводили их в конюшню, если гость хотел задержаться.

– Паршиво, – признал Филиппо, – не знаю даже настолько ли паршиво как у тебя, но паршиво.

– Мне не паршиво, мне досадно! – разъярилась Магда. – Враг Города был на расстоянии моей руки…

– Он бы тебе эту руку вырвал, – спокойно ответил Филиппо, – уймись, женщина, не лезь в драку. Он воин. Не обманывайся.

Магда притихла.

– Но мужиков ты выбирать, конечно, умеешь, – продолжил Филиппо, – один – лидер культистов, а другой…

– Что? Что «другой»? – Магда даже проигнорировала фразу насчёт выбора, которую в иных обстоятельствах сочла бы грубой и оскорбительной. Вопрос с Бартоломью интересовал её больше. – Что с Бартоломью? Ты что-то узнал?

– Он часто встречается здесь с Гасионом, – рубанул Филиппо. – Только не ори. Они держат связь через Лино. Лино не хотел со мной разговаривать, но пришлось. Так вот, Бартоломью передаёт через Альке записку… как пароль. Лино связывается с Гасионом и сводит их. Какие меж ними дела он не знает, ну или не скажет уж точно. Здесь уже я не напугаю. Добро хоть он сам трус, сам же молчать будет пред обоими, но много из него не вытрясти, и…

– Заткнись! – прошипела Магда, – ты не знаешь о чём говоришь! Бартоломью не может никаких дел…

– Я думал, и ты никаких дел не можешь иметь с Гасионом, – заметил Филиппо, – а потом вернулся и увидел как ты с ним флиртуешь. Магда, вероятность того, что лидер Крестов просто здесь гуляет, мала!

Он затих. По двору кто-то пошёл и, кажется, в их направлении. Филиппо втолкнул Магду подальше, в темноту. Магда не сопротивлялась. Она и сама понимала. Всё понимала, но не верила. Если у Бартоломью и есть какие-то дела, то это… это необязательно во вред Города! Может быть, он вызнаёт хитростью его планы?

– Может быть, – в этом Филиппо сомневался, но не стал спорить. – Тихо! Твои идут!

Магда не поняла о каких «твоих» идёт речь. Но луна выхватила из темноты Бартоломью, который, укрывшись плащом без эмблемы, шёл к трактиру. Он не дошёл несколько шагов, когда трактир отворился и на пороге возник, как уже узнала Магда – Гасион.

– Старвис! – Гасион был всё также мелодичен, так же мягок в голосе. Магда невольно дёрнулась назад, ещё дальше в темноту. На самом деле, они стояли не так уж и далеко от их встречи, всего в нескольких шагах, но им помогала ночь и то, что их никто не ожидал здесь увидеть. – Лучингре а мела пьем-ра?

– Вполне добра, спасибо, – ответил Бартоломью тихо. – Жевен а монго?

– Лучингре эно гонте, старвис, – ответил Гасион и в следующее мгновение они вдвоём пошли прочь от трактира в сторону лесной тропы, темнеющей словно большая змея. Они шли быстро, не отставали друг от друга, не обгоняли. Почтительная вежливость.

Магда почти рванула за ними.

– Стой! – зашипел Филиппо, перехватывая её, – мы не знаем куда они! И сколько их там!

– А если Бартоломью…

– Да он явно в безопасности! Они как друзья идут!

Филиппо остановил Магду, но, по-видимому, некоторый шум они произвели, потому что и Гасион, и Бартоломью обернулись в сторону трактира, напряжённо вглядываясь с темноту. Переговорив меж собою, они скрылись в кустах, не доходя до тропинки, похоже, тоже осторожничали.

– Нельзя за ними, – Филиппо оставил Магду. – Мы не знаем куда они и зачем.

– Почему он с ним говорит? О чём они вообще говорят? – Магда не находила себе места. То, что Бартоломью оказался действительно знаком с Гасионом и вёл себя с ним как друг, дало ей определённую теорию: Бартоломью просто вызнаёт у Гасиона планы, вот и всё!

– Я не знаю этого языка, – признал Филиппо, – но, Магда, ты должна понять, что мы ничего не знаем… мы не можем утверждать этого. Хотя, если честно, выглядит паршиво.

– Он всё делает ради Города! – в этом Магду было не переубедить.

Филиппо и не собирался.

– Хорошо, ради Города. Я и не сомневаюсь. Давай вернёмся назад, ты поспишь. Только скажи, ты сможешь завтра работать, смотреть в глаза Бартоломью и не выдать себя?

Это было важно. Но Магда и впрямь изменилась.

– А ты сможешь сохранить тайну, что я болтала с врагом Города и не поняла этого?

Про себя она решила, что Бартоломью всё равно не виноват, у него всего лишь есть какая-то тайна, объяснение. И она сможет с этим жить, с этой верой. Вот и всё. Куда больше её обидело то, что тот человек оказался воплощением зла для Города, а ведь его взгляд был таким тёплым и живым! А ведь если верить слухам, именно он приносил в жертву людей и творил страшные мессы.

– Паршивая ночь, – Филиппо вздохнул, – давай возвращаться, завтра поговорим.

Магда не стала спорить и нырнула за ним в черноту кустов. Она уже жалела что пошла куда-то, а не осталась в своих покоях. Вот куда её Малзус тянул, а?

Глава 34. В надежде и безнадежности

По возвращению, которое Магда, погружённая в свои мысли, и не заметила, разойтись, чтобы отложить разговор на завтра, не удалось. Нет, Филиппо, честно проводив её до коридора, разделяющего их миры и этажи, пошёл к себе. Он, привычный к бессоннице, собирался подумать обо всём случившемся. Не удалось.

– Иди спать, Магда, – посоветовал Филиппо, когда она его окликнула. Тихо, неуверенно, но в ночи это было ещё тяжелее слышать. И заметнее!

– Я не усну, – возразила она. – Надо хотя бы до чего-нибудь договориться.

Резон в её словах был. Филиппо пришло в голову, что надо бы научить её вести себя так, чтобы Бартоломью ничего не заподозрил. Получится ли? Остаётся надеяться что да, получится.

– Надо, Магда, – Филиппо не собирался отдавать остаток ночи, жалкий, скомканный остаток, утешению её. В конце концов, от неё пока ничего и не требовалось, пусть только не выдаст себя. – Веди себя утром как обычно, а потом поговорим, ладно? Мы ведь ещё так мало знаем.

Она кивнула, но не двинулась с места. Филиппо покачал головой:

– Ты не знаешь как быть, да?

Отчасти он понимал её. Несколько часов назад Магда кралась из своих покоев, что были ей крепостью, из своего уютного прекрасного мира, где она знала каждую линию, каждый предмет, и теперь всё это не имело значения. За какие-то пару часов у неё появились основания подозревать человека, которому она была всем обязана, и которого любила, в связи с силами, превосходящими силы Святого Города.

И это если не брать её глупость с капюшоном и знакомством с одним из лидеров Чёрного Креста!

– Ладно, пойдём, будем разговаривать, – Филиппо сдался. Торчать в коридоре было и правда подозрительно, надо было сдаться, исчезнуть, привести её в чувство.

В комнате Магды всё было так, как всегда. Внешне точно было. Внутреннее же наполнение на взгляд Магды изменилось, стало каким-то чужим, душным. Она смотрела на комнату и не узнавала её. Впервые в глаза бросился вечный беспорядок, который ей был незаметен и привычен, и руки безотчётно схватились за какую-то вещицу, принялись разглаживать…

– Уймись, – посоветовал Филиппо, выдирая вещь из её рук, – это плохая привычка. Сначала предметы, потом руки, потом ногти, волосы… со стороны противно. Учись владеть собой, ты же дознаватель.

Она кивнула, села, сложила руки на коленях, потупилась и спросила робко:

– Что мы будем делать?

Этого «мы» Филиппо не хотелось. Но с другой стороны, от Магды могла быть определённая польза.

– Ты будешь вести себя так, как вела прежде. Никакой самодеятельности, бегающего взгляда, вопросов, никакого подозрения!

– Я смогу, – заверила Магда, и знала, что не лжёт. Это нужно было вынести, пережить, чтобы успокоить нехорошее подозрение, которое могло отравить всю её жизнь. После всего она решила покаяться перед Бартоломью. Она была уверена, что ничего не найдёт ни она, ни Филиппо, просто потому что и искать-то нечего! Ведь это он – самый надёжный, самый лучший. Без него ей самой не будет жизни.

Так что да – она сможет во имя Его.

У Филиппо на этот счёт, конечно, были свои соображения, но он не стал их озвучивать из чувства такта. В конце концов, Магда и правда могла быть полезна. И потом – необязательно посвящать её во всё!

– Что ж, я надеюсь, ты сможешь, – сказал Филиппо. – Тогда мы должны установить несколько правил. Правило первое: слушаем меня. Я опытнее, я больше умею и проходил через разные обстоятельства.

– Да, я согласна, – она не спорила. Да и не могла она поспорить! Её собственный опыт, тот опыт, который даёт только настоящая, а не тепличная жизнь, был мал. Бартоломью делал из неё удобную марионетку, когда осознанно, а когда нет, и при этом оберегал от обстоятельств, которые могли её привязанность к нему ослабить. Можно сказать, он не уследил случайно, а так Магда и жила бы в счастливом неведении.

– Согласна! – передразнил Филиппо, – сначала она согласна, а потом снимает капюшон и кокетничает с врагом Святого Престола!

– Я не кокетничала! – вспыхнула Магда и невольно отвела взгляд. Ей очень не хотелось этого признавать, но внимание этого негодяя было приятно. Разумеется, пока она не узнала кто он такой, после того, как знание коснулось её, хотелось только отмыться. Но ведь было мгновение, когда она даже наслаждалась его обществом! И Магда не могла теперь понять, как в таком человеке может сочетаться такая враждебность к свету, коварство, жертвоприношения и умение располагать к себе?!

– Успокоилась? – поинтересовался Филиппо, наблюдая за красными пятнами, которыми пошла Магда. – Дура ты, честное слово. А если бы я не вернулся?

– Это был диалог, – возразила Магда. Решительность возвращалась к ней. – Мои чувства к Бартоломью…

Она дрогнула, но только на мгновение. Филиппо снова промолчал, не отзываясь никаким едким словом на то, что всем вокруг, пожалуй, уже давно было очевидно.

– Я не скрываю, нет, – она усмехнулась, – видишь? Я тебе говорю открыто.

– Да у тебя на лице написано, но правило номер один это не отменяет. Если я в следующий раз скажу, чтобы ты не снимала капюшон, то, значит, не снимай его! Магда, я дрянь не посоветую, – Филиппо не злился на неё. Как он мог бы это сделать? Она была Магдой, которая не знала жизни, не видела толком подлости, кроме той, малой, что была поймана. И она любила Бартоломью, а всех прочих мужчин не замечала, привыкнув к ним. Гасион же нарушил её привычный уклад, он просто был не похож на тех, кого Магда привыкла видеть каждый день, и он не походил на Бартоломью. Вот и всё!

– Я поняла, – тихо подтвердила Магда.

Что ж, в это можно было бы поверить.

– Второе правило: никому не говори. Ни о результатах, ни о том, что мы делаем, ни о том, что найдем… или не найдём.

– Я что, в твоих глазах не умнее морковки? – спросила Магда, взглянув на Филиппо с обидой. – Ещё скажи, что третье правило касается того, что я должна не забывать зубной порошок использовать!

– По опыту знаю, что разбирая одну тайну, почти всегда есть риск попасть на другую, связанную с другим человеком. Соблазн рассказать велик, Магда.

– Я что, не понимаю?!

– Ты и про капюшон вроде поняла!

Магда притихла. Можно было бы обидеться, сказать, что он не имеет права припоминать ей эту оплошность так долго, но Магда понимала, что он в своём праве. Филиппо рисковал собой, а она? Благо, её никто не узнал…

Наверное.

– Слушай, я не нарочно, правда, – слова дались легко, Магда понимала, что уже показала Филиппо свою глупость, и скрывать ей уже нечего. – Я не хотела. Я знаю, что сглупила, и постараюсь больше не делать ничего подобного. Ты подсказывай мне, ладно?

– Ладно, – согласился Филиппо и поднялся, – время уже к рассвету, тебе нужно хотя бы немного поспать, не спорь! После подумаем. И помни – ты не должна ничем выдать себя!

Он ушёл, оставив Магду один на один с мыслями. Она вздохнула, не зная за что взяться. Лечь спать? А есть смысл? Что даст ей два несчастных часа?! Но Магда обещала слушать Филиппо и покорно побрела в постель, легла, толком не разбирая одеял – к чему? Только лишние хлопоты. Чистая одежда уже ждала её завтрашнего утреннего выхода, но что будет в этом утре? О чём они договорятся с Филиппо? К чему придут? С чем им вообще начать?

Магда попыталась представить себя тем, кем её делала жизнь – дознавателем. Бартоломью, стало быть, превращался в дело, в поручение. И она подозревала…

Нет, не подозревала! Она должна была подтвердить его невиновность и показать преданность Городу! Так с чего начать?

Мысли не шли. Ступор был сильнее необходимости размышлять. Магда выругалась тихонько, глядя в чёрный ещё потолок, которого не тронуло медленно сереющее небо. Надо же было быть такой бестолковой!

Ну хорошо, ещё разок. Зачем Бартоломью регулярно встречается с Гасионом? Ответ очевиден: он хочет знать, что замышляет Чёрный Крест, чтобы опередить их злодеяния. Зачем ещё-то? Так! А почему Крест должен ему верить?..

Вопрос был плохим. Вернее, сам вопрос не был ни в чём виноват, но Магда смутно понимала, что ответ ей не понравится в любом случае, хотя бы потому что даже ей очевидно, что доверие врагов надо было заслужить! А чем? Что такого мог дать или обещать Бартоломью, что пришлось бы по вкусу Чёрному Кресту, да ещё и доверие им бы внушило?

Магда не знала, но сомневалась, что Бартоломью обещал им бутылку да хоть бочонок вина! Нет, он должен был дать что-то куда более серьёзное, весомое, значимое… что?

Магда перевернулась на другой бок, уверенная в том, что последние часы перед рассветом будут для неё полны мучительных переживаний и размышлений и не дадут ей сна, и неожиданно для себя почувствовала, как её веки тяжелеют, а мысли, словно напитавшись какой-то железной тяжестью, идут всё путанее и тяжелее.

Она не заметила как заснула, это было неожиданно и даже как-то легко, Магда не была готова к тому, что её разум, который должен был бы переживать всю эту трудную и странную ночь, просто сдастся под грузом всего произошедшего и отправит её в сон, отдалив на время от Бартоломью, размышлений о том, что он обещал Кресту и от Креста.

***

Бартоломью не мог знать того, что эта ночь стала своего рода новой дорогой для Магды. Он, обычно осторожный, совершил ошибку гордецов: он уверовал в собственную неуловимость. Бартоломью казался себе умнее всех, хитрее всех и осторожнее всех, и эта ложная вера в самого себя стала для него тем самым опасным краем, за который он перешёл, даже не заметив.

Да и куда ему было оглядываться? Зачем? Ему нужно было решить куда более сложную проблему, и спастись от более сложного дела, чем какая-то там осторожность!

– Старвис, ты заставляешь меня нервничать, а ведь я этого не выношу, – Гасион не повышал голоса, нет, он оставался спокоен, и это было хуже всего. С таким спокойствием он убивал. С таким спокойствием принял в свой круг Бартоломью.

– Я знаю зачем тебе Чаша, – сказал Бартоломью, – и если ты думаешь, что я отдам тебе её в пользование насовсем, ты ошибаешься!

Это было неожиданно. Чёрный Грааль, он же Вороний Грааль, он же – Чаша Смерти, созданный Малзусом, врагом Пресветлого, должен был быть среди последователей Малзуса! А Чёрный Крест себя относил напрямую к таким последователям. Даже то, что сам Грааль этот хранился в бесконечных архивах Города Святого Престола, хранился в небрежности, забытый, отнятый – это было уже оскорбление!

Бартоломью знал всё это. Он провоцировал Гасиона, но тот оказался сдержаннее.

– Это… можно обсудить, хотя это меня и огорчает. Изначально мы договаривались о том, что мы помогаем тебе занять твою власть, а ты отдаёшь нам Чашу. Теперь ты меняешь договор в одностороннем порядке, а так дела не ведутся.

Гасион сдержался. Может быть решил, что хоть какой-то договор куда лучше, чем развязывание войны и прекращение всех договорённостей. Может быть, даже он был готов к подобному. Впрочем, в своём ответе он не добавил слова «старвис», что значило «друг», как добавлял прежде, много раз, нервируя и раздражая Бартоломью, и это тоже было знаком.

Они переходили на другой язык – насквозь официальный, лишённый притворства.

– Может быть, но мы договаривались, что я отдам тебе Чашу, когда объединю в себе Дознание и Служение, и Город станет моим полностью. Ты начал требовать Грааль раньше.

– Я не всюду могу тебе помочь. Кое-что ты должен был сделать и сам, поторопившись, – Гасион оставался равнодушен к ответу Бартоломью, в котором тот пытался выдать своё обвинение.

Бартоломью не ответил на это. Да, некоторые силы вмешались в его дела. То эта дурная Сибилла де Суагрэ, то Агнесс, то Рогир со своими попытками плести интриги , то Володыка со своим внезапно сильным здоровьем…

Всё это отвлекало, требовало времени. И положиться было не на кого! Другое дело, когда он станет во главе Города Святого Престола и тогда всё уже будет подчинено ему официально, а пока союзники не должны знать о том, к чему ведут его, и это значит, что всё нужно держать в уме.

В своём уме, на себя одного надеясь.

– Ты не сказал мне правду о Чаше. Ты говорил, что это просто символ.

– Так и есть.

– Символ, из которого испил Малзус? – Бартоломью усмехнулся, – злая сила, боровшаяся с Пресветлым? Кровь Пресветлого была собрана в Светлый Грааль, и в нём сохранилась, и тогда враг его, завидуя, злясь на то почтение, создал вторую Чашу – Чаша дверь, кровь в ней ключ, и только не было жертвы…

– У нас это звучит иначе, – заметил Гасион, он улыбался. Ледяного презрения в нём не было, теперь он снова смотрел на Бартоломью как на друга, на равного собеседника. – У нас говорят, что Пресветлый не донёс своего послания людям, а потому запечатал свою силу в Чаше, в надежде на то, что вернётся или однажды появится достойный, кто, испив из неё, обретёт продолжение Пресветлого в себе и будет говорить его устами. Малзус же не любит превращать людей в чревовещателей. Он создал свою Чашу по образцу Светлого Грааля, но напитал её собою, и тот, кто сделает всё верно, пригласит Малзуса в мир, получит его силу, его сознание, его ум.

– И в чём разница? то же чревовещание.

– Малзус дарует свободу выбора, а ваш Пресветлый говорит о том, что ведано им лишь одним.

Бартоломью покачал головой. Да, он мог брать в союзники Культ Чёрно Креста, но понимать их он так и не научился. Со слов Гасиона выходило, что в мире Пресветлого нет свободы, а ведь она была, и Бартоломью чувствовал её в себе и в Городе. Более того, отрекаться от Пресветлого Бартоломью не собирался. Он веровал: и в Город, и в Пресветлого, и в Престол Его. И для того, чтобы вернуть величие всех этих священных для себя вещей, для того, чтобы защитить их и возвысить вновь, собирался стать во главе и для того заключил договор с врагами Города, Пресветлого и Престола Его.

И мир не рухнул. Бартоломью не считал себя виноватым и в предатели тоже не торопился записаться. В его мироустройстве всё складывалось так, как должно было, и вело на благо Города и Пресветлого мира.

– Но мы не будем спорить об этом, – опередил Гасион, – мы будем умнее. Мы оба можем извлечь выгоду. Мне нравится, что ты не боишься нашего союза и нравится, что не боишься, что об этом союзе кто-то узнает. Это хорошо.

Не боялся? Бартоломью и правда больше не боялся. Нет, в начале, после первой встречи, его трясло осиновым листом и казалось, что все вокруг знают или подозревают о той встрече, что произошла, и о разговоре, и о первой договорённости… Время прошло, и страх отступил, Бартоломью с удивительной ясностью ощутил на себе, что стал неуязвим, потому что дерзнул сделать то, что другим даже в голову не приходило сделать.

И это стало ему откровением: люди вокруг невнимательны! Даже дознаватели! Обмануть их оказалось просто, они сами желали быть обманутыми.

– Это не меняет моего решения, Гасион, я не хочу передавать вам в пользование Чашу навсегда. Это противоречит всему моему миру. Если бы ты сразу сказал, что ты разыскиваешь, я бы ещё тогда подумал.

– Подумал бы, да всё равно согласился.

– Мы этого не узнаем.

– А ты полагал, что я ищу какую-то безделицу и тебе помогаю ради твоих убеждений? – поинтересовался Гасион. Он не злился, нет, и это было ещё хуже. Он впечатывал свою логику в слова, и был прав: Бартоломью не задумывался тогда, когда соглашался на обмен, о подобных вопросах. Ему нужен был союзник и этот союзник обещал помощь в обмен на какой-то артефакт.

– Этого мы тоже не узнаем.

Гасион помолчал. Он раздумывал о перспективах, хотя, конечно, разрывать свой союз с Бартоломью не собирался. Да и плохой, унизительный мир он находил куда полезнее войны, да и любое соглашение можно со временем переправить.

– Твои условия? – спросил Гасион.

– Вы получаете Чашу лишь на полгода с гарантией, либо можете использовать её не более десяти раз, каждый раз в присутствии верного моего человека или меня.

– А если нам нужно больше?

Бартоломью покачал головой:

– Я думаю, в десять раз можно уложить то, что вам нужно.

– А какие гарантии ты хочешь?

– Заложника.

Молчание повисло снова. Гасион обдумывал слова Бартоломью. Всё не так страшно. В какой-то момент Чашу можно и правда не вернуть, пусть это и грозит смертью кому-нибудь из его рядов. Ну, конечно, если Бартоломью им больше ничем не будет полезен.

– Старвис, – Гасион повеселел, – я думаю, нам нужно с тобой новое соглашение. На крови.

Бартоломью изменился в лице лишь на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы ощутить собственную досаду и понять: Гасион её тоже заметил. Конечно, Бартоломью не был из мучеников Пресветлого, что предпочитали жить безгрешно и тенью, лишь бы не навлечь на себя гнева, но всё же – от Чёрного Креста можно было ожидать многих гадостей!

Тут любой бы дёрнулся.

– Стыдно, старвис! – Гасион тихо засмеялся, – неужели ты думаешь, я позволю запятнать тебе твою белую веру? Хотя, наши методы тебе были бы ближе.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Бартоломью, его голос дрогнул от тихого бешенства, которое он вынужден был сдерживать, и подступающего ужаса.

– Я хочу, чтобы мы отметили друг друга кровным родством, договор на словах у нас вышел плохим, от того, что был на словах.

Гасион не издевался, нет. С каким-то тёплым беспокойством он говорил теперь о разрушенном соглашении и даже пытался вроде бы не допустить подобного омрачения впредь. Правда делал это тем способом, который часто практиковали культисты. Особенно Чёрный Крест. Клятва на крови, братание – на самом деле, Бартоломью видел в этом отвратительное варварство, к тому же, риск – кто там знает, что в той или иной крови содержится? Но культы практиковали и как-то жили, даже гордились своим «исходом от корней», традициями, видели в них рыцарство.

Своё, тёмное рыцарство. Но отказывать в этом было бы неуместно. Соглашаться не хотелось, но Бартоломью решил не дразнить более Чёрный Крест и на время сгладить те неумолимые противоречия, которые всё равно должны были поднять голову и разъединить их союз.

– Кровь? Ну хорошо, я согласен, – Бартоломью вернул себе спокойное состояние.

Гасион кивнул и вынул из-под плаща длинный кинжал. Бартоломью заметил что у кинжала довольно необычное лезвие: очень узкое, оно имело у основания и у самого края мелкие зазубрины.

Гасион заметил его взгляд, пояснил:

– Страх и боль открывают врата Малзусу.

Бартоломью оставил ответ без собственных замечаний. Он понял назначение этих зазубрин. Чёрные крестоносцы убивали не просто ради убийства, они не стремились облегчать муку и страдание своим жертвам, напротив, чем больше жертва мучилась, чем сильнее страдала, тем было лучше и правильнее для их убеждений. Отсюда и нож – узкий, чтобы лезвие не прорезало слишком широко, зазубрины, чтобы впилось острее и больнее, разворотило рану…

– Сам или помочь? – весело спросил Гасион.

– Сам, – ответил Бартоломью и взял отвратительный кинжал. Боли он почти не почувствовал, когда разрезал ладонь и тёмная кровь проступила на его коже. Не до боли ему было, не до неё. – Я, Бартоломью, Верховный страж Дознания, служитель Города Святого Престола, защитник Пресветлого…

– Я, Гасион, принц Чёрного Креста, сын хаоса и предвестник Малзуса, перст Тьмы, властитель боли, свободный от лживых убеждений…

– Я заключаю этот союз. Я обещаю, что в обмен на помощь Гасиона и его людей, помощь, которая позволит мне взять истинную власть над Городом Святого Престола и наречь себя его Хранителем, я обещаю предоставить ему или любому сыну Чёрного Креста, на которого он укажет, во временное пользование Воронью Чашу.

Они говорили вместе, но говорили о разном. Пока Бартоломью произносил свою клятву, Гасион рёк свою:

– В обмен на помощь этому сыну света, заблуждений и службы, я получу Чашу Грааля в пользование, временное пользование и распоряжусь ею по своему усмотрению, надлежу, убеждению.

У обоих были лазейки. Оба знали это. Оба надеялись, что смогут, когда придёт время, перезаключить соглашение. Кровь смешалась на их ладонях.

– Старвис…– Гасион склонил голову, – когда ты пришёл к нам впервые, мы хотели тебя убить, но подумали, что нам ни к чему ссориться с достойными сынами.

Бартоломью отнял руку, замаранную его кровью и кровью врага Города. Хотелось отереться, уничтожить сам след, сам порез, чтобы не было никакого свидетельства, чтобы не было этого заключённого соглашения. Конечно, оно не значит много. Тем более, оно не значит для Бартоломью – это не его убеждение, и клятва на крови для него всего лишь архаизм. Но сам факт того, что это соглашение всё же есть, его не радовал.

– У тебя весьма хорошее настроение, – заметил Бартоломью, – рад нашему договору?

– Я всегда рад друзьям, – ответил Гасион, – да и пока тебя ждал, поверь, время прошло незаметно. Эти края иногда подбрасывают как из ниоткуда настоящие ценности.

– Это какие? – Бартоломью нахмурился. Хорошее настроение Гасиона его настораживало.

– Здесь много красавиц, – Гасион и правда пришёл в хорошее расположение духа, – с одной из них я скоротал время.

Бартоломью выдохнул с облегчением: тьфу ты! А он уже напридумывал себе невесть что. Впрочем, как тут себя винить, если говоришь с одним из непредсказуемых людей этого проклятого времени?

– Ну, желаю хорошей ночи, вернее, её остатка, – Бартоломью заметил, что время неуклонно играет против него, этот разговор занял больше времени, чем он рассчитывал. Да и выбраться в этот раз из Города было сложно – стража всё крутилась рядом, балагурила, пытаясь не заснуть на постах, оно, конечно, правильно, но ему-то надо было проскользнуть!

– Ночь уже не вернуть, она уходит, – Гасион оставался верен себе, ему некуда было спешить, – впрочем, всё возвращается, всегда возвращается.

***

Бартоломью поспешил назад вовремя, но всё равно опоздал: воистину, этой ночью стражники Города Святого Престола были против него! Они снова мешались, мелькали, не могли приткнуться и пришлось выжидать, терять время. А всё уже приходило в оживление, правда, оживление это было связано не сколько с утром, а сколько с тем, что ещё не пролилось вестью на улицы Города, но в стенах резиденции Престола, уже шелестело.

Магде вообще показалось, что она только-только глаза прикрыла, как вдруг – стук в дверь, яростный, панический крик:

– Всадник! Всадник Магда!

С таким криком придут явно не погоду спрашивать, и не время, так что Магда, отбросив всё своё нытьё на потом, вскочила и рванула в коридор. Тут уже было людно, кто-то нёсся, но Магда не могла сообразить – куда? И только последовав за потоком дознавателей, вклинившись в него, пробившись через ряды их – её пропустили, распознав в сонном растрёпе, ведь она была Всадником!– только тогда стало ясно в чём дело.

– Горячка, – тихо объяснил Филиппо. Он был уже тут, у самой постели Володыки. Были тут и служители, и прежде всего – Настоятели. Но Магда не смотрела на них. Она смотрела на Володыку, на лбу которого лежала прохладительная повязка, которая не могла принести ему облегчения, ведь жар его шёл изнутри, свидетельствуя яснее любых слов, о том, что конец близок.

Твёрдые руки лекарей прижимали повязку, протягивали пить, но губы Володыки не слушались, жизнь стремительно покидала его…

– Сердечная болезнь, – тихо передалось по рядам, – боюсь, он не увидит вечера.

Болезнь! Володыка был стар, разумеется, и недавняя попытка предполагаемого отравления нанесла ему вред, но всё же видеть его ослабленным, умирающим?

Лекари, обретшие власть над комнатой, погнали всех лишних прочь.

– Ему душно, понимаете? – бунтовали они, выпихивая одинаково и служителей, и дознавателей. Все осели в коридоре, осознавая. Магда забилась в какой-то угол. Филиппо поддержал её.

– Бартоломью нет, – заметил он тихо, чтобы слышала только она.

Магда оглядела собравшихся безумным взглядом. Не может быть! А что, если тот подлец его убил? А она сидит здесь?!

– Ужасно, да? – Габриэль оказался рядом совсем некстати. Опечаленный, сбитый с толку, смешно всклокоченный от сна. – Ему стало дурно четверть часа назад, он крепился. Я зашёл проведать его, и…

Магда с трудом собирала в общий смысл его слова. Тревожное состояние оплело её уродливой липкой паутиной, не давая продохнуть. В момент, когда всё было потеряно, когда отчаяние, бессонница и тяжесть мыслей уже почти захватили её, родной, любимый и самый страшный одновременно голос тревожно велел:

– Расступись! Ну? Сейчас же!

– Туда нельзя! – вступился Габриэль, но Бартоломью, а это он, он! – вышагивал по коридору, обращая на себя внимание своей мрачной уверенностью и тревогой.

– Пошёл прочь, – Бартоломью легко отодвинул его в сторону и, даже не заметив больше ни от кого сопротивления, вошёл к Володыке.

Глава 35. Смерть Володыки

Бартоломью казалось, что он готов. Он должен был быть готов. В конце концов, Гасион ему говорил уже почти открыто о том, что готовится непоправимое, так почему же по всему его телу прошла тень дрожи? Почему дрогнули руки, привычные к тяжести бумаг и решений? Почему в глазах стало как-то неприятно сухо…

Володыка! Когда-то красивый символ, гордый символ Великого Города Святого Престола – о, как он сейчас был ничтожен, слаб и терялся даже среди своих же подушек и покрывал. Может быть от того и дрогнули руки, да в глазах неприятно стало да сухо? Вспомнилось, что все люди смертны, все люди стареют и он, Бартоломью, который перехитрил, кажется, всех, и совсем скоро займёт всю власть в Городе и вернёт, наконец, его величие, тоже.

Получается, и он будет также слаб и ничтожен.

И он будет утопать, теряться в своих подушках?

Бартоломью казалось, что он готов, он должен был быть готов, но близость чужой смерти внезапно и неприятно напомнила ему о собственной уязвимости. Кто он, по сути? Человек. И всегда будет человеком.

– Ты пришёл… – Володыка повернул голову, желая увидеть нарушителя последних своих минут. Нет, удивления в нём не было. – Я хотел, хотел, чтобы ты пришёл.

– Я знаю, Володыка, – Бартоломью приблизился. Вблизи он мог разглядеть как кожа Володыка, его лицо, когда-то просветлённое, словно напитанное бременем мудрости, стало желтоватым, неестественным. Что ж, Чёрный Крест знал своё дело. – Я всегда знал чего ты хочешь.

Это было правдой. Володыка помнил и свои мечтания. Ему хотелось, чтобы Город Святого Престола перестал быть красивым символом для паломников, чтобы к нему вернулась власть, чтобы знать, короли и империи всё ещё искали одобрения и боялись приговора Володыки. Так было давно, и так всё рухнуло, потому что Володыки и Верховные, занимавшие посты в Городе, были слишком уж человечны и любили подарки и власть не меньше тех же королей и империй. Так и закончилось величие. Нельзя уважать и бояться то, что можно купить.

– Что будет дальше? – спросил Володыка. Его голос был слабым, но лекари старались на славу, и последние минуты, что ему оставались, он мог ещё говорить, и говорить связно. Пусть тихо, но разумно!

Дальше? Бартоломью боялся того самого «дальше». В этом «дальше» существовал Гасион, и он был в долгу перед ним и перед Чёрным Крестом. Надо было решить с ними, с Чашей, с властью, навести порядок, и тогда… всю знать, все знатные семейства, что годами твердили когда и что проводить, кого звать, а кого нет, кого кормить и перед кем лебезить – прочь из Города. Нового Города.

Потом возвращение прежнего порядка. Прежнего, который был ещё в первых чертах Города. Всех торговцев, что запятнали себя – прочь. Всех чужаков, что молятся кому-то другому, кроме Пресветлого – прочь. Здесь должны жить те, кто служит Пресветлому, кто помогает обрести веру и борется с многоликим злом.

А дальше призыв… призыв тем, кто верит Пресветлому. Призыв явиться, покаяться за неправедные поступки и поступки вопреки воле Пресветлого. Бартоломью уже почти видел это. Толпы, да, толпы. Поначалу покаяние станет чем-то новым, модным. Людям приедается шум, а шума в последние десятилетия много. Они потянутся за смыслом, пожелают обрести просветления, а здесь окажется, что просветление ещё надо заслужить, и теперь Город решает чья душа достаточно свободна, чтобы быть среди тех немногих, кому будет позволено существовать.

Как этого добиться? Гасион сказал однажды, что страхом. Сказал, что Город и Чёрный Крест надо объединить, что Малзус и Пресветлый не могут друг без друга. Что ж, теперь Бартоломью не кажется, что это безумие.

Может быть, это то спасение?

– Дальше будет жизнь, а ещё слава, наша слава, – сказал Бартоломью. Он взвешивал ответ, знал, что не имеет права ошибиться. Конечно, Володыка уже умирает, но никто не помешает ему сейчас приказать что-нибудь нелепое и бредовое, что потом испортит Бартоломью всё.

Слава! Та слава, которую уже забыли. Город Святого Престола – это знак, символ, просто красивый жест среди прочих городов, диковинка.

– Не забудь служение Пресветлому, – голос Володыки стали ещё тише. Силы покидали его. Он упорно хотел жить, сопротивляться, но не было в нём уже мятежного духа и молодости, время его угасало и сам он уходил из подлунного мира, быть может жалея о том, что не увидит того, что грядёт, а быть может и радуясь тому, что не увидит того, что грядёт.

Ведь он знал Бартоломью! Знал его характер, амбиции, и помнил, что сам Верховный, тот самый, который так странно был убит, не доверял до конца своему же первому последователю. Как он про него говорил, этот старый друг? Как о чудовище, о фанатике, который, кажется, полагает себя истинно правым и самым верным.

Бартоломью, впрочем, даже побелел от тихого бешенства.

– Я, Володыка, всегда служу Пресветлому, и все мои слова. все мои поступки направлены на то, чтобы возродить его величие.

Володыка вздохнул. Величие. Величие Бога в том, что он бог. Ему не нужны кровавые знамёна в его честь, жертвы и золото. Ему нужна вера и хорошие поступки во имя его. А всё остальное нужно людям, и только людям. Но разве сам Володыка не был молод? Разве сам не хотел того, что хотел Бартоломью? У него не достало сил, понимания как прийти к этому, а этому достанет и об одном стоит молиться – чтобы Город Святого Престола не утонул в крови.

***

– Неужели Володыка умрёт?

– Он уже стар.

– И столько перенёс.

– Кто будет вместо него?

– Надеюсь, что Габриэль. Он очень хорош собой.

– Он молод!

– Джиованни стар и почти безумен.

– Тише! Он же здесь…

Шёпоты были тихими, но они были. Кажется, люди, собравшиеся здесь, не понимали, что присутствуют при настоящей трагедии, которой и является смерть. Они уже считали Володыку мёртвым и думали о будущем. Для умных людей это было бы разумно, но умные люди не шепчут так и думают о будущем заранее.

И уж явно не обсуждают одного из настоятелей Служения тут же, при нём. Да, у Джиованни как всегда пришибленный, потерянный вид, но это же не значит, что он глух? Когда-то, Магда даже сама помнила, он был весьма и весьма серьёзен в речах. Правда, потом стал заговариваться, бродить по ночам и путать имена, но разве это говорило о том, что его следует гнать со счетов? Володыка оставил его одним из трёх настоятелей, то есть, прямых продолжателей своего дела, а это значило, что он видел и ценил его.

Пытаясь отвлечься от собственных мыслей, Магда задумалась о будущем и о новом Володыке. Да, сейчас Володыка ещё жив, но всё ведь уже ясно? и Магда не дитя, чтобы от самой себя таить мысли о том, что всё может обойтись. Даже если сейчас какое-то чудо и спасёт Володыку от смерти, она уже давно за его плечом, и это значит две вещи.

Первая – в резиденции слишком много глупцов. Вон, стоят, обсуждают. И самое главное, намешались же все! И служители, и дознаватели – сбились в кружок, думают, кто ж будет следующим, наплевав, а может быть надеясь спровоцировать одного из потенциальных кандидатов.

Вторая вещь – кандидатов трое, да. Но если подумать? Симона – женщина. Робкая, добродетельная, даже сейчас она молится, игнорируя смешки и перешёптывания. Конечно, она всё прекрасно понимает – в Городе женщина не может быть Володыкой. Ровно как и Верховным. Строго говоря, ещё какие-то тридцать лет назад женщина и Настоятелем быть не могла, как и Всадником, но времена меняются, и вот она – Симона-настоятель Служения, тому доказательство. Как и Магда-всадник Дознания.

Но до следующей ступени ещё лет тридцать. А может и больше. И потом, захотела бы сама Симона такой себе участи? Едва ли. Она слишком добра и слишком милосердна. Она робка и не умеет вести переговоры и отличаться красноречием.

Джиованни, хоть глупцы и заметили громко, что показало даже Магде и их глупость, и грубость, а заметили верно. Он как не в себе. Бормочет, стоит, мнётся с растерянной улыбкой, такой виноватенько-жалкой. Володыка ли это?

Остаётся Габриэль. Он молод, верно, очень молод. Но разве это может быть серьёзным препятствием? Магда помнила из истории, что однажды Володыкой был назначен ребёнок, как самый чистый отрок и последователь Пресветлого. Десятилетний мальчик взял власть над Светлым Город и Престолом. Прожил, правда, недолго, но было же! а Габриэль не дитя.

– Простите, – Мартин напугал её. Он появился тихо, неожиданно, а может быть и нет, просто Магда вынырнула из своих переживаний о Бартоломью в переживания о будущем Города, с приятным удивлением понимая, что ей далеко не наплевать что будет с Городом, Престолом и Володыкой. Странно даже было, ведь Магде всегда казалось, что важнее Бартоломью ничего и никого нет. – Я не хотел вас пугать.

Магда хотела сказать что-то едкое, но передумала. Во-первых, это было неуместно. Во-вторых, ничего в голову не шло. В-третьих, она вдруг почувствовала, что издеваться над этим человеком, очень скромным, ни разу ничем не ответившему ей, уже просто неинтересно. Ну вот такой он! До жути исполнительный, нелепый, пусть даже и лицемерный в убеждениях. Как же – отказываться от масла в салат, удобного матраса и подушки, но при этом служить в Дознании!

– Всё в порядке, – выдавила Магда, – насколько это возможно.

Она не удержалась от взгляда в сторону той двери, за которой скрылся Бартоломью. Какое там «в порядке»? Она больше не может верить Бартоломью всей душой, пока не поймёт что же он всё-таки делает, она флиртовала с врагом Города и ей это нравилось, пока, конечно, Филиппо её не просветил, Володыка умирает…

– Я хотел сказать, что если вам нужен отчёт о дежурстве, то я оставил его у вас на столе, – сказал Мартин.

Магда не поверила своим ушам. Ей даже почудилось, что она неверно поняла его.

– Ты про тот ежедневный отчёт?

– Да, про него. Если он вам понадобится, он у вас на столе, – Мартин не был смущён, он был очень спокоен.

Магда же смотрела на него, не веря. Получается, что даже сегодня, в такой роковой день…нет, в такую роковую ночь и начало дня, он, точно зная уже о состоянии Володыки, продолжил жить так, как было заведено им же самим прежде? Он принёс ей отчёт, который она даже и не вспомнила. Да и не могла вспомнить. А Мартин же считал, похоже, что сделал то, что должен был сделать и для него это не было удивительно.

Все служители и дознаватели, теснившееся здесь или забегавшие сюда справиться о новостях, явно сегодня решили взять выходной. Как и большая часть лекарей, кухарок… всем было не до службы. Все ждали конца Володыки и не думали даже в полной мере приступить к своим обязанностям, пока это не случится. Даже кухня сегодня не гудела, а так – попискивала, похоже, разогревали остатки или готовили что-то на скорую руку, но без подобающей положению Города тщательности меню и подхода.

Даже на улицах было тихо. Люди высыпали из домов, тени шепотков пошли по улицам и проулкам, и все ждали, готовые оплакивать того, кто вот-вот должен был закрыть глаза навеки.

И только один человек в Городе, только один человек сейчас продолжал работать. Не на посту, а в самой резиденции.

– Я… – Магда задохнулась, слов не хватало, она не знала как реагировать. Что-то было неправильное в этом Мартине, что-то чужое и даже жуткое, в этой его размеренности и готовности работать тогда, когда другие просто ждут. Ждут неизбежного. – Спасибо.

Это слово по отношению к Мартину было редким гостем от неё, но оказалось, не так страшно. Сегодня слово «спасибо» сошло с её губ легко и просто.

– Спасибо, – повторила Магда, удивляясь себе, – но я боюсь, что сегодня не до этого отчёта.

– Я понимаю, – заверил Мартин всё тем же спокойным голосом, каким отвечал на все её выпады, шутки и откровенное пренебрежение, ни разу не позволив себе ничего большего. – Я понимаю, Магда, но никто не снимал с меня этой обязанности и я выполняю свой долг.

Выполняю свой долг… кажется, Магда и впрямь взрослела внутри самой себя. Может быть общение с Филиппо помогло, а может быть и просто пришло время, но Магда вдруг взглянула на Мартина иначе и поняла, что из него выйдет прекрасный союзник. Правда, зачем ей был нужен союзник она ещё не представляла, но решила, что будет отныне с ним мягче.

– Я ценю, – сказала Магда.

Она хотела добавить ещё что-то, но Бартоломью появился в дверях. Все взоры обратились на него, а Магда даже забыла о Мартине.

– Володыка плох, – сказал Бартоломью очень тихо, но в тишине коридора его слова прозвучали громче, чем ожидалось. – Друзья мои, мы должны быть готовы.

Бартоломью обвёл взглядом собравшихся, ища кого-то, раз или два его взгляд скользнул по Магде и она невольно отвела глаза, понимая, что пока не может смотреть на него, ведь он снова застал её врасплох.

– Габриэль, – позвал Бартоломью, – Володыка хочет видеть тебя.

Габриэль вздрогнул. Это было знаком. Встрепенулись шептавшиеся, Джиованни отмер, рассеянная улыбочка сошла с его губ, он проводил взглядом растерянного Габриэля, которого Бартоломью уже вводил в священные двери. Магда почему-то думала, что он выйдет, оставив Володыку беседовать с Габриэлем, но этого не случилось – он растворился с ним.

– Вот значит как, – сказал Мартин, подавая голос.

Магда воззрилась на него. Оказывается, Мартин тоже следит за событиями.

– Что ж, это лучше, чем можно было опасаться, – Филиппо уже протиснулся к ней. Ему тоже хотелось обсудить новость и присутствие Мартина его не смутило. – Взгляни на Джиованни!

Она уже видела и сама. Настоятель был явно мрачен. Никакой застенчивой рассеянности, никакой улыбочки –только мрачность. Неужели он планировал быть следующим Володыкой? Зачем тогда сам себя низвергал? Зачем вёл себя так, словно ему нужна помощь лекарей и ивовый отвар?

– Он же сейчас лопнет от обиды, – заметил Филиппо.

Мартин нахмурился – ему явно не нравился тон Филиппо, и раньше бы Магда этого бы не заметила, а может быть, даже сама бы стала подтрунивать над этим защитником обиженных и оскорблённых, но сейчас Магда была какая-то другая, что-то в ней менялось словно бы само собой, и она сказала:

– Не время для этого.

Филиппо кивнул:

– Да, просто забавно.

– Извините меня, я пойду, – Мартин поспешил откланяться, но Магда промолвила ему, да так, что и другие услышали:

– Спасибо за работу.

Кажется, Мартин всерьёз удивился – вся невозмутимость оставила его, точно схлынула и сам он воззрился на Магду так, будто бы она впервые оказалась на его пути. Он даже ушёл не сразу, только когда сообразил, что таращится на неё. Впрочем, как и другие дознаватели да служители, прекрасно знавшие, что Магда Мартина не выносит и издевается над ним.

– Ты в порядке? – поинтересовался Филиппо, – я ж говорил, надо поспать.

– Я просто больше не хочу его мучить, это не доставляет мне никакого удовольствия. По крайней мере сегодня, – ответила Магда, и ответила честно. – К тому же, у меня на столе лежит его отчёт. Сегодняшний. Понимаешь?

Филиппо кивнул, понял:

– Он страшный человек. Как бы сильно не менялся мир, какие бы волны не хлестали по городу, он будет работать.

– Разве это страшно? – удивилась Магда.

Филиппо подумал, пожал плечами:

– Я бы испугался, но я всегда держался одиночкой. Ну пытался. Ты вот навязалась мне в помощницы.

– Я не навязалась, – вздохнула Магда, – я…

Что она? У неё не было слов. Филиппо подобрал самое верное. Она навязалась ему. Из любви, из страха перед любовью и за неё, но навязалась, и теперь уже точно нельзя отступить. Далось оно ей? Почему влезла? Но сейчас уже поздно.

– Заметила, как Бартоломью с ним ушёл? – Филиппо сказал ей почти на ухо, чтобы точно не подслушали. Конечно, и перешёптывания двух дознавателей-всадников не останутся без внимания, но это ничего, пусть лучше слухи, чем услышанная правда, потому что всё, что касается Бартоломью, сейчас очень важно.

***

Бартоломью перехватил Габриэля уже почти у дверей. Ещё миг и он бы вышел в коридор, но Верховный не дал ему такой возможности. Конечно, сам разговор Габриэля с Володыкой он слушать не стал, тактично остался в стороне, но подслушивать было и не нужно – всё и без того было очевидно. Разумеется, речь шла о Городе Святого Престола и о новом назначении.

Габриэль явно пытался возражать, может быть от испуга, а может и от недоверия, а может быть и от природной скромности, что так легко перегорает при вступлении во власть. Но Володыка явно его убеждал. Теперь убедить оставалось Бартоломью.

Он и сам давно прикинул все данные. Габриэлем можно было управлять, у него была сестра в Красных Плащах, и он не захочет разрывать с ней все связи. Да, он стыдится её, скрывал в анкетах, но всё же иногда навещал её, даже с согласия Володыки. К тому же ему понадобится помощь на посту. Да, Бартоломью определённо может пообещать ему поддержку, куда большую, чем Габриэль может ожидать.

– Не спеши, мой друг, – Бартоломью перехватил Габриэля, растерянного и бледного, у дверей. – Вас можно поздравить?

Габриэль с трудом сообразил:

– Поздра… вы считаете, что это повод к поздравлению?

Он не спрашивал что именно понял Бартоломью, да и зачем? Всё уже было очевидно. Габриэль никогда всерьёз не примеривался к посту Володыки, и теперь был растерян, хотя кандидатов лучше него и правда не было. Володыка же велел ему держать Город в справедливости служения Пресветлому.

– Я считаю, что это ваша жизнь, – объяснил Бартоломью, – Пресветлый забирает души к себе каждый день. Наш Володыка сделал много хорошего и окажется в его чертогах на почтенном месте. Полагаю, теперь наступает ваш черёд.

– В чертоги? – Габриэль был бледен. Он не был готов к такой ноше и не представлял, как предстать перед всем Городом в новом качестве. Возникала и ещё одна мысль, страшная – а вдруг его не поддержат? Вдруг не поверят в него, как в Володыку?

– Делать хорошие дела, – сказал Бартоломью, – вы боитесь? Это правильно. Это значит, что Володыка сделал правильный выбор. Ведь только глупей обрадуется тому, что свалится на его плечи.

– Я не хочу… – сказал Габриэль тихо, – я этого не хочу.

– Но вы не отречётесь? – уточнил Бартоломью. – Не отречётесь, знаю. Вы не для того скрывали свою сестру и строили карьеру, чтобы сейчас бежать. В начале всегда бывает страшно. И это хорошо. Вы живой человек, мой друг.

Упоминание сестры, внезапная поддержка и ещё более внезапное назначение – всё перепуталось в мыслях Габриэля, и он совершенно заметался.

– Что же мне делать? Они не признают меня! не поверят! Я подведу… я подведу.

Он боялся подвести. Боялся не оправдать той ответственности, что должна была уже скоро упасть на его плечи, и это означало, что Бартоломью выпадал уникальный шанс. он верно рассчитал время.

– Мой друг, ты же не думаешь, что я тебя покину? – Бартоломью заговорил мягко и тихо. – Я, как и ты, верный слуга Пресветлого и Города Святого Престола. Как и ты, я посвятил свою жизнь ему. Как и ты, я начинал с малого. Как и ты – я нуждался в поддержке и нуждаюсь в ней по сей день. Верховный и Володыка – это две основы, на который стоит весь Город, это опора для всего, что может быть надеждой для тех, кто верит Пресветлому. Сейчас, когда вокруг нас Чёрные Кресты, когда у нас происходит то одна смерть, то другая, и доверие к нам падает, мы должны быть едины. Это значит, что мы с тобой должны быть заодно. Скажи, мой друг, ты готов помочь мне? Ты со мной заодно? Во имя Города. Во имя Пресветлого!

Как он мог бы отказать? Он – ещё мальчик по сравнению с Бартоломью, талантливый знаток всех молитвенников Пресветлого и его последователей, он не был политиком и сейчас растерялся. Как мог он отвергнуть его помощь, завёрнутую во множество покрывал из красивых слов?

– Да, заодно! Заодно! – Габриэль благодарно взглянул на Бартоломью, угадывая в нём защиту и опору для самого себя. Это было удобно, это было чудом – кто-то готов был взяться за него, помочь, подсказать, спасти!

– Наши враги повсюду, – продолжал Бартоломью, – и прежде всего, они попытаются разбить нас. Наше доверие должно быть нерушимо. Ты понял?

Он понял и поспешил подтвердить это. Сейчас, впрочем, Габриэль подтвердил бы и то, что вся планета квадратная, если бы это помогло бы ему разделить новое неожиданное бремя.

– И мы должны быть вместе, и помнить об этом, – наставлял Бартоломью. – Тогда и только тогда мы сможем победить всех наших врагов. Я скажу тебе, как Володыке, скажу то, что говорил ему, и, знаешь что? Я даже получил его одобрение!

Лицо Габриэля просветлело.

– Что же это? – с волнением спросил он. Володыка был ещё жив, но его время заканчивалось. Но раз Володыка одобрил! Габриэль не позволит себе сойти с уже начертанного, выбранного курса и продолжит его дело! да, продолжит.

Дышать стало сразу как-то легче.

– Я задумал вернуть городу его величие. Как в старые времена. Город был важен, он не был символом для туристов, он был центром, куда приезжали за помощью и поддержкой, за справедливостью и судом.

Речи прохватили Габриэля где-то под сердцем. Он посмотрел на Бартоломью так, как посмотрел бы на самого Володыку. Он слышал, что Бартоломью бывает жесток и даже как-то неумолим, но простил ему, ведь оказывается, его вела вера в Город!

– И мне нужна твоя помощь, – печально подтвердил Бартоломью, – мне придётся просить тебя о помощи, добавлять тебе новые беды.

Габриэль покачал головой. Какие беды?! Что они значили, если цель их была святая?

– Я помогу, мы станем едины, – пообещал Габриэль, словно имел уже на это право, и протянул Бартоломью руку. В его лице было восхищение, смешанное с ужасом, любопытство, печаль… он переживал сейчас слишком многое: утрату Володыки, что почти свершилась, резкое возвышение, страх, открытие будущего, полученные надежды. От него едва ли можно было много требовать, и Бартоломью не требовал. Он пожал протянутую руку и Габриэль пошёл прочь.

Остановился он сам. Беспомощно обернулся на Бартоломью:

– Как же мне объявить это? – спросил он свистящим шёпотом. Большего ужаса и представить себе было сложно! Как они все посмотрят на него? Как на лжеца? Как на юнца? Наглеца? Поверят ли они ему? Пойдут ли за ним? он не представлял.

И ещё – ему ведь придётся обратиться к Городу. Объявить им последнюю волю Володыки. И ещё нужно объявить об этом всей той части мира, что верит в Пресветлого и регулярно поддерживает либо навещает. И как же ему выйти перед всеми? Как объявить? И как не разочаровать в себе?

Чего они станут от него ждать? Защиты, мудрости, справедливости. Готов ли он?

Паника поднялась в его желудке, перекувырнулась, вызывая приступ тошноты, запульсировала в горле. Как сложно оказалось возвышение! Как страшно.

– Друг мой, – спокойно сказал Бартоломью, наблюдая за его меняющимся, побледнелым лицом, – неужели ты думаешь, что я тебе не помогу и в этом? я сам объявлю тебя! объявлю и поддержу.

Бартоломью не лгал. Он и сам рассчитывал на то, чтобы поддержать Габриэля, заручиться поддержкой которого оказалось проще, чем отрезать кусок хлеба: так тот был испуган новой ролью и волей Володыки, озвученную им в тяжелых муках, агония снова подступала, и на этот раз была уже последней.

Бартоломью понял это по забегавшим лекарям, и остался с ними дожидаться.

***

– Посмотри на него, – заметил Филиппо, когда Габриэль, чуть пошатываясь, появился в коридоре.

Но все итак уже смотрели. Весь вид его, вся бледность приковали к себе внимание всех, кто ещё бродил, сидел или шептался в коридоре. Одни искали в его лице ответ на вопрос: кто теперь Володыка? Он или не он?

Другие пытались пробиться через переживание и понять – жив ли ещё Володыка?

– Ну как там? – спросили наконец его. Габриэль не Бартоломью, у него можно было выдрать информацию.

– Молитесь со мной! – призвал Габриэль и сам рухнул на колени посреди коридора. Его губы зашептали молитву. Кто-то покорился, и дознаватели, и служители, а кто-то остался стоять.

– Молитвой тут уже не поможешь, – оценил Филиппо, – Пресветлый заберёт его.

Он обращался к Магде, за которую ощущал большую ответственность. Магда сейчас же колебалась. Она не хотела молиться и хотела. Она понимала, что это не поможет, но боялась, что кто-то может расценить её промедление как неуважение к Володыке.

– Ты не обязана если не хочешь, – сказал Филиппо, – всё, что тебя касается, про тебя уже было сказано.

– Что? – не поняла Магда.

– Тебя уже много раз обсудили. За молодость, за красоту, за то, что ты стала Всадником такой молодой, за то, что любишь Бартоломью. Это не секрет. Это видно.

Магда вспыхнула, но тут же овладела собой.

– Мне нет дела до сплетен, – сказала она дрожащим голосом.

– Тогда не трать время на то, чтобы ползать на коленях по коридору. Здесь это уже не поможет, – предложил Филиппо. – Лучше скажи, как думаешь, что будет дальше? какой из Габриэля будет Володыка?

Магда не знала. Она пыталась быть проницательной, и Габриэль по человеческим качествам, умению находить слова поддержки, ей, в общем-то, нравился. Но помнила она и другое: у него есть сестра. Нет, дело даже не в том, что она оказалась в культе Красных Плащей, это бывает! В конце концов, это даже не преступление.

Проблема в том, что Габриэль сумел это скрывать. То есть, он лгал ради своего благополучия. Конечно, редко какой человек не умеет этого делать, но почему-то Магду это коробило – видеть Володыку таким человеком, который умеет лгать в анкете и скрывать родственником, что считает позором, ей не хотелось.

Но опять же, из кого выбирать?

– Он будет глиной, – сказала, наконец, Магда. Она знала что это правда. Она понимала, куда уходит власть в эти минуты. Любя Бартоломью, она не могла не замечать, что у него очень сильная воля и прекрасное умение так или иначе прогибать под себя обстоятельства.

– Пожалуй…– согласился Филиппо.

Развить предположение им не довелось. Дверь распахнулась, являя Бартоломью. По его лицу всё уже стало ясно. Задолго до слов очертилось свершившееся, но он всё равно сказал:

– Володыка скончался, друзья. Скорбите со мной, он с Пресветлым!

Глава 36. Глина в руках его

Это было даже как-то дико и неправильно: тело Володыки сейчас омывали, готовили к последнему его обряду, народ горевал на улицах, толпясь у резиденции, ожидая новостей, а они сидели здесь, на заседании, которое должно было определить, что будет дальше. Причём большая часть собравшихся полагала, что вопрос стоит не сколько в «что» будет дальше, а в том «кто» будет дальше.

Но Бартоломью, созвавший всех, смотрел вперёд. Пришёл час его триумфа, час его власти и оставалось только сделать первый настоящий шаг, чтобы прийти к чему-нибудь стоящему, к тому, о чём мечталось.

Он был собран и полностью готов к борьбе. Его лицо выражало заученную скорбь, но глаза жили, вглядывались, искали, прикидывали шансы…

Кто был на его стороне из собравшихся? Магда, это, конечно. Без споров и возражений. Она и умудрилась сесть ближе к его месту, точно не хотела ничего пропустить, быть рядом, хотя бы тенью напоминать о себе. Глаза её были красными. Плакала. Может быть от утраты, а может быть, потому что так полагалось?

Бартоломью взглянул на неё. Нет, не полагалось. Просто она ещё очень молода и наивна. Она верит ему и в него, и даже подписывая приказы об ужесточении дисциплины на Острове, умея пытать, она словно и не ведает жизни.

Но на неё можно положиться.

Дальше – Мартин. На него тоже можно положиться. Он человек без человечности, но всё же надёжен. Даже в критической ситуации он продолжил работать, в чём Бартоломью убедился на собственном опыте менее четверти часа назад, когда Мартин сообщил ему о прибытии какого-то родственника чёртовой Сибиллы де Суагрэ, которую они уже и сами схоронили без почестей и шума, не дождавшись никаких вестей. Что ж, теперь предстояло заключить ещё и с ним мир. Но это позже. Позже Бартоломью будет убеждать его не лезть в тайну смерти Сибиллы, потому что тайна явно дрянная и бросит тень на весь Город Святого Престола и продолжать дружить с Городом. К тому же, нельзя было забыть и про капиталы дурной дамочки!

Но Мартин ничего – поддержит. Бартоломью даже смешно стало: надо же. Какие дела воротит, а переживает за поддержку от всяких Мартинов, точно тот значит чего-то! но нет, значит. Многое значит каждый человек, знакомый с порядком.

Филиппо…

Здесь Бартоломью сомневался. Филиппо смотрел на него в упор, смотрел прямо и спокойно, взгляда не прятал, не укорял, но было не по себе. Филиппо сам по себе. Чего надумает, того надумает, а поделиться – так не дождёшься.

Спорно-спорно!

На Агнесс можно внимания и не обращать, с ней всё ясно. Её смещать пора, и он это сделает. Она понимает и будет молчать. А если сдуреет вдруг, так он её просто выбросит быстрее, да на помощника её заменит, благо, Агнесс сама в своих грехах да в пропаже документов покаялась.

Впрочем, толку с её покаяния. Да и с документами всё ясно. В этом Городе всё идёт либо от Бартоломью, либо от Чёрного Креста. Они не просто так рядом крутятся, ждут и дождутся, теперь Бартоломью понимал это отчётливо.

С Дознанием ясно. Что со Служением? Габриэль бледен, его аж трясёт. Но он поддержит Бартоломью во всём и всегда, теперь поддержит, когда Бартоломью и сам его обещал провести к посту Володыки. Может и не думал Габриэль о том, чтобы взойти так высоко, но сейчас он уже не сможет не думать и станет целиком принадлежать Бартоломью.

Симона слова не должна сказать против тоже. С ней всё, конечно, расписано. Ей больше подавай о работе, о том, как устроить достойные проводы Володыки, а не о том, что будет после и дальше. Может быть, она своё тоже думает, но Бартоломью не ждал от Симоны противоречий.

А вот Джиованни… где же твой вечно дурашливый вид, настоятель? Где же твоя чуть рассеянная улыбочка, с извинением в глазах? Почему сидишь ты собран и мрачен? Неужели все эти годы ты лишь прикидывался слабым и почти помешанным? Если да – почему? Тебе это не заслужило доброго дела, ты показываешь слабость, и не вызовешь доверия даже у ближайших твоих друзей.

Но ругаться с Джиованни ему не хотелось. Не прилюдно. Нехорошо было бы, всё-таки Джиованни был при Городе и Престоле очень долгие годы, прибыв сюда задолго до самого Бартоломью! Его надлежит мягко отстранить в случае неповиновения.

Что дальше с тем самым повиновением? Глава Городской Стражи? Ну, здесь тоже не стоит ждать проблем. Приказ есть приказ, вот и весь расклад. Осберт – главный казначей с недавних пор?

Тоже не стоит ждать подлянки! Осберт показывает себя знатоком монет. Крадёт, конечно, но меру знает. Это не Юстас. И спорить не станет – опять же, не в пример предшественнику! Покладистый человек, у которого на уме цифры.

И знать… конечно, представители трёх знатных семейств, которые так привыкли собирать с Города деньги и вкладываться в его мероприятия и события только ради своей выгоды. Ничего, скоро их не станет, и Город Святого Престола обретёт тот самый, нужный и суровый вид, вернёт своё значение.

Словом, расклад неплохой.

– Благодарю всех, кто прибыл так скоро, – Бартоломью по праву взял слово. Он прошёл к своему месту. – Сейчас мы все переживаем одно горе и для нас нужно пережить это сообща, сплотившись.

За столом сразу понеслось ожидаемое:

– Какая жалость! Ведь мог бы ещё жить и жить!

– Трагедия, без сомнения, это трагедия для нас!

– Скорбим вместе с вами!

– Да будет Пресветлый милостив к нему!

– Да подарит ему вечный покой…

На взгляд Бартоломью фразы были запоздалыми. Подарит или не подарит, будет покой вечным или нет – это большой вопрос, а вот то, что есть сегодня, что осталось, это вопрос помельче, как раз для них, для смертных, что остались жить на этой земле.

Но традиция есть традиция! И правила приличия никто не отменял. Пришлось терпеть, кивать и даже самому сказать что-то такое же уже незначительное, но обязательное. Нельзя было выделяться, нельзя было показывать своё собственное состояние, нужно было действовать аккуратно. Сейчас, когда ситуация ещё не провисла напряжением и не дошла до предела и нужно было обойти большее количество препятствий.

– К сожалению, мы относимся к той части Города Святого Престола, которой не подобает даже в час большой скорби скорбеть и поддаваться слезам, – когда со скорбной частью было покончено, Бартоломью перешёл к делам. – Мы здесь – представители Города, слуги Пресветлого и от нас сейчас зависит многое. На наши плечи ложатся все тяжести.

– Как вся власть над Городом? – поинтересовались слева от него. Поинтересовались негромко, но Бартоломью не мог не услышать, впрочем, этот человек и не собирался скрываться. Кардо. Один из знатных. Богач, любитель властвовать на ярмарках и празднествах во имя Пресветлого.

– Я не понимаю вашего намёка, – Бартоломью ответил убитым голосом, словно усталость от всего пережитого и горестного сама по себе была тяжёлым изматывающим бременем. – Если вы желаете что-то сказать, скажите открыто, не играйте с нами в эти игры.

Напряжение воцарилось сразу. Кто знает – может быть оно росло понемногу, и в знатных семействах уже давно обсуждались разные возможности?

Симона поспешила исправить ситуацию:

– Господа, давайте сейчас поговорим о том, что действительно важно.

Что ж, они и говорили. Начали во всяком случае, вот только важное для них было разным.

– О важном, – подхватил Джиованни, – о том, что будет после. Кто. О том, кого поддержит Совет.

Бартоломью на мгновение прикрыл глаза, зарывая внутрь себя бешенство. Как же они изматывали его – эти незрячие наглые самозабвенные эгоистичные люди!

– Тело Володыки ещё не выставлено для прощания! – это возмутилась уже Магда. вот уж кого точно не хватало. – Что вы такое говорите?

– Девочка, мы должны думать о благе Города, – Джиованни обрёл снисходительный тон.

– Вы говорите с Всадницей Дознания, – вступил Филиппо, его замечание было произнесено холодно, чтобы у Джиованни не осталось никаких сомнений в том, что сама фраза его насквозь пропитана неуместностью, и никто не собирается спускать ему этого.

В молчании остались только Глава Городской Стражи, казначей Осберт, Габриэль и Мартин. Пришлось начинать с самого начала.

– Тихо! – призвал Бартоломью. – Мы здесь, потому что скорбим и потому что Города понёс большую утрату. Будет свинством с вашей стороны начать выяснять кто прав, а кто нет, кто будет назначен, а кто нет до того, как мы обсудим каким именно образом проводим Володыку! Настоятель Джиованни, у вас будет возможность высказаться. Господин Кардо, у вас тоже. как и у других представителей знати. Магда, Филиппо – уймитесь и вы.

Он стоял, возвышаясь над ними, снова усевшимися, вернувшимися в деловой, полный холодной вежливости тон, возвышался скорбный усталым духом.

– О насущном и горестном, – напомнил он. – Проводить Володыку – будет непросто. Понадобятся и стражники, и открытые ворота, и средства.

– Это незапланированный расход, если позволите, – вклинился Осберт, – разумеется, у нашей казны есть возможности, но это практически дыра к зиме.

Разумеется, дыра. Большая часть средств Города уходит не на благо этого Города, а на то, чтобы выживать и лавировать в мире, где Пресветлый стал символом.

– Мы примем участие, – подал голос Согер. Обычно знать говорила так, что каждый представитель отвечал за себя, но Согер, может быть как старший, а может быть как миротворец, заговорил первый, и только после огляделся на других. – Или только мой род примет участие?

Ну как они могли отказаться после такого?

– Мой дом поддержит вас финансово, – сообщил Кардо. О том же поведал Балек. Что ж, с финансовой стороной покончено.

Следующим вопросом стала безопасность. Бартоломью настаивал, что врата Города Святого Престола должны быть открыты все те дни до прощания с Володыкой, но это требовало дополнительных вливаний в стражу – в жалование и в численность.

– Предместья вместят в себя желающих проститься, может быть и Город тоже, но врата надо запереть, – настаивал Джиованни, который больше не возвращался к рассеянному и расслабленному своему образу, чем удивлял всех. Непривычно было видеть его таким собранным и разумным, сейчас все отчётливо понимали, что прежнее его состояние, было некой маской, но не понимали для чего?

– Если запереть врата, то не будут вмещены все желающие, – резонно заметил Бартоломью. – Все должны проститься с Володыкой.

– Если позволите, это снова расходы, – Осберт, конечно, слышал, про помощь семейств, но он не мог не заметить очевидного.

– Володыка был всем, хранителем Святого Престола, – Магда вмешивается, разумеется, поддерживая Бартоломью. А как иначе? Даже сейчас, подозревая его, опасаясь его, ненавидя саму себя за подозрения, она встаёт на защиту его идей. Может быть это привычка, а может быть и болезнь – она сама не знает.

– В такое смутное время наши враги захотят воспользоваться этим, – Джиованни даже не смотрит на Магду. Она ему неинтересна. Ему интересен Бартоломью, поскольку не надо быть умником, чтобы понять, кто здесь правит большую часть бала, если не весь бал. – Красные плащи, Чёрный Крест…

При упоминании Красных Плащей вздрагивает Габриэль. Ещё бы! У него там и знакомые есть. Близкие очень уж знакомые. Но при упоминании Чёрного Креста вздрагивает уже Магда. у неё тоже там есть знакомый, оказывается. Филиппо перехватывает её тревогу, во взгляде его поддержка.

К счастью, все очень заняты, чтобы разобрать эту дрожь.

– Это может и правда случится, – замечают знатные семейства осторожно. Конечно, не хочется всерьёз верить в то, что кто-то вломится на прощание с Володыкой и испортит святой миг. Но вдруг? Ведь есть враги у Города Святого Престола? Есть. Так кто сказал, что они не возьмутся за то, чтобы разнести их ряды какой-нибудь провокацией?

– С чего вы взяли, что в наших рядах есть какое-то смутное время? – интересуется Бартоломью и по его тону становится ясно, что он всё уже просчитал наперёд, просчитал лучше каждого из здесь присутствующих. – Разве у нас сейчас нет сплочения, единства?

– Есть, – соглашается знать, опять в единственном лице, которое, кажется, отвечает за решения прочих. – Мы все готовы поддержать Город.

– Это наш долг, – поддерживает Кардо, подтверждая единство трёх знатных семейств. Согер просто кивает.

– Разве есть расхождение в наших рядах? – Бартоломью оглядывает всех по очереди. Знать высказалась, но не она одна ведь за столом! – Разве кто-то разуверился в Городе или в Пресветлом?

Нет, никто не разуверился. Во всяком случае, за столом единодушие.

– У нас нет Володыки, – объясняет позицию сомнений Глава Городской Стражи и Бартоломью впивается в него взглядом, в котором смешаны и ненависть к выскочке и благодарность – кто-то должен был поднять этот вопрос!

– Володыка мёртв, – соглашается Бартоломью, – но перед смертью он назвал своего преемника.

Габриэль оглушён. Он всё ещё в ужасе, в недоверии и в несчастье. Утрата Володыки и внезапное назначение, которое не подтверждено, пугает его. И хорошо, что не подтверждено, где-то в глубине души он малодушно надеется на то, что другие не поддержат его кандидатуры. Но не на тех напал!

Неловкое молчание повисает над столом. Каждый думает о своём, но Джиованни вступает первым:

– При всём уважении к Володыке, и к вам, Верховный… но этот мальчик всё ещё мальчик. Разве может он быть Володыкой? И потом, лично я не слышал от Володыки его воли.

– В истории были примеры и более молодых Володык! – мгновенно вступается Магда, хотя Бартоломью и едва ли нужна ее защита.

– Магда! – мягко одёргивает её Бартоломью и на мгновение она забывает про всё, что подозревает и хочет опровергнуть, потому что встречает его взгляд. Взгляд дорого ей человека. – Джиованни, вы, как настоятель, вправе сомневаться… и одновременно не вправе. Я слышал волю Володыки, слышал её и Габриэль. Опровергая это, вы подвергаете нас обоих обвинению. Вы осознаёте?

Габриэль молчит. Ему хочется, чтобы всё поскорее кончилось. И лучше без его участия.

– Вы могли не так её толковать, волю-то… – выкручивается Джиованни.

– Вам просто завидно! – шипит Магда. Да, Бартоломью просил её помолчать, но этот чудак ей никогда не нравился. Габриэль у неё вызывает больше симпатии.

– Один из настоятелей становится Володыкой, – напомнил Бартоломью. – У нас их трое. Симона, Габриэль и Джиованни.

– Я верую в волю Володыки! – поспешно заметила Симона и с сочувствием взглянула на Джиованни. Верила она или нет, но спорить она точно отказывалась, как и всегда. Более того, понимая, что сама не может наследовать по причине того, что родилась женщиной, она отступила поспешно и разумно.

– Вы же вовсе были в бессоннице, вечном разгуле и блуждании по ночам! – Бартоломью принял поддержку Симоны и рубит уже по Джиованни. – Вы прикидывались чудаком, путали слова, терялись в резиденции, а теперь что? Излечились? Господа, по-моему, здесь даже нечего обсуждать. С одной стороны у нас Джиованни, который заслужил определённую репутацию забывчивого старика, с другой – названный наследником самим Володыкой…

– Справедливости ради, – вклинился Согер, откашливаясь, – если говорить об исторических примерах, то нельзя не вспомнить того, что в Городе проходили и выборы. Когда не было кандидатов, или когда ни один кандидат не отвечал требованиям Города…

Замечание это осторожное, но Бартоломью знает – всякую оппозицию, даже теоретическую, надо рубить на корню. Пускай ободряется Габриэль, для которого это какие-то значимые слова – он трусит, но оно и понятно, огромная ноша вот-вот ляжет на его плечи, не убежишь! Но Бартоломью должен быть сильнее. И сейчас он покажет им то, что должен – покажет власть и будущее.

Неважно, что далеко не все из присутствующих здесь, попадут в это будущее. Его будущее, будущее Города Святого Престола.

– А вот это, господин Согер, уже и есть смутное время в наших рядах, – в голосе Бартоломью нет злости, спокойствие, уверенность ведут его куда лучше, чем бешенство.

– Я вовсе не…

Поздно оправдываться. Бартоломью даже где-то был рад вспыхнувшей именно сегодня идее о выборах. Это полезно. Им же самим полезно.

– Я напоминаю то, что было сказано, – Бартоломью даже слушать не стал, прервал сразу, грубо, это было бестактно, но он не жалел ни слов, ни усилий. – Я напоминаю, что у Города Святого Престола очень много врагов. Те же Чёрные Кресты, к примеру. И я напоминаю, что Володыка – был и будет тем, кто хранит Святой Престол! Престол Света, знание Пресветлого, молится ему, пока последователи Малзуса и прочих еретических учений пытаются вербовать сторонников и проникнуть в Город! Я напоминаю, что перед Городом Святого Престола стоит задача не только охранять молитву для Пресветлого, не только принимать тех, кто нуждается в спасении души и в утешении, но и в том…

– Я не…– Согер снова сделал попытку оправдаться и пролезть через страшные слова Бартоломью, но, конечно, потерпел поражение. Его даже свои не поддержали.

– Но и в том, – продолжал Бартоломью, – чтобы всё знание, когда-то отнятое у наших врагов, врагов Города, все артефакты, все гнусные ритуалы и книги, созданные и используемы для обрядов, хранились в Городе! В тайных комнатах, в подземелье, не возвращаясь к врагу! Если наши враги увидят то, что мы не уважаем волю Володыки, оставившего нас, если они узнают, что мы стали спорить друг с другом, если они узнают, что у нас выборы и мы сами не можем переназначить нового Володыку, они полезут со всех сторон. И тогда нам не помогут даже ворота, которые так настойчиво рекомендует запереть Джиованни!

Бартоломью смерил настоятеля мрачным, полным презрения взглядом.

– Мы должны показать именно в эти дни, что мы едины и что у нас есть Володыка, что у нас есть Хранитель Престола. И мы не таимся за воротами. И мы не закрываем их. Нам нечего опасаться, мы готовы стоять за Город и за Пресветлого!

Бартоломью перевёл дух, оглядывая собравшихся. Габриэля било мелкой дрожью. Симона смотрела на него с уважением, Джиованни смущённо избегал взгляда – кажется, до него дошло, что он не выиграет в этой битве. Магда чуть ли рот не раскрыла, так гладко стелил Бартоломью! Филиппо смотрел спокойно, точно не был удивлён. Казначей же едва слушал, он уже углубился в подсчёты; Глава Городской Стражи тоже внимал с серьёзностью и напряжением, точно ничего важнее не было на свете.

Согер, Балек и Кардо переглядывались, но хранили молчание. Не спорили, обдумывали слова. Уже хороший знак.

– Скажу вам честно, друзья, – Бартоломью вздохнул, расчётливый это был вздох, чтобы не думали, что это ему очень уж легко даётся. – Да, скажу то, что думаю. Я в ужасе. Да, в ужасе.

Немота напала на всех собравшихся. Бартоломью? В ужасе? Пресветлый, слышишь ли ты это?!

– Я не знаю, что будет. Но я знаю, что мы должны отстоять Город и сделать его сильным. Я не знаю, как Габриэль примет на себя эту ношу, но я буду тем, кто поможет ему.

Габриэль поднял глаза на Бартоломью. Да, раньше он говорил об этом, но теперь, при всех? Как сильно зазвучали его обещания.

– Его назначил Володыка. Я буду Верховным, а он будет Володыкой. Мы будем хранить Город, и сделаем всё, чтобы наши враги не почуяли никакой смуты в наших рядах! Габриэль, я не знаю, как ты распорядишься своим долгом, но я верю в то, что прозрел в тебе Володыка. Я верю в то, что мы можем быть опорой для Города. Но вместе.

Это было как заклинание. Габриэль смутился, смялся и, конечно, тотчас вскочил, заверяя, что будет действовать на благо Города Святого Престола, во имя Престола и во имя Пресветлого! А большего от него и не требовалось.

– Вы должны знать, – Бартоломью обратился ко всем, – последние месяцы мы с Володыкой кое-что готовили… для всех. Для врагов, для последователей, что видят в нас только объект обязательного символа, а не веру, не мощь.

– Мы – мощь! – возразил Джиованни, ему нелегко давалось отступление, но под напором Бартоломью он смял всякое противление.

– Были мощью, – возразил Бартоломью. – Когда короли приезжали просить нашего совета, когда мы останавливали войны волей Володыки. Когда мы не запятнали себя дурнотой мнений, что нас легко купить золотом и дарами. Каждый из вас знает, что когда-то наш Город был башней, величиной,а не диковинкой туристов и редких паломников, настоящих паломников, а не тех, кому важно поставить галочку, мол, были в Городе Святого Престола!

– О чём речь? – Филиппо явно не нравились эти речи, но Магда поняла это только потому что хорошо уже его знала. Для других тон Филиппо едва ли показался подозрительным.

– О том, чтобы изгнать врагов. Вернуть их туда, где они и были, пока Город был велик. Вернуть всю прежнюю славу, – объяснил Бартоломью. – Мы хотели этого. Я и Володыка.

Он не лгал. Володыка и правда хотел этого, только не хватило у него средств и смелости. Но Бартоломью молод, силён и наглее. Ну а то, что никаких мер самим Володыкой не было принято, так это ещё ни о чём не говорит! В конце концов, сам Володыка им не ответит.

– Мы не успели. И не могли успеть. Но теперь если вы поддержите нас, наш Город, мы справимся. А для начала нужно единство.

– Как этого добиться? – спросил Филиппо. – Не единства, с этим понятно… величия?

– Истребив врагов, – коротко ответил Бартоломью, – изгнав всех неверных из Города. Изъяв всё, что было отнято у Города у тех, кто торгует от нашего имени прощением Пресветлого и благодатью. Мы покажем всем, что истинное прощение только в Городе. Только у нас.

– Но это же… кровь? – Габриэль, от которого никто не ждал ничего, поднял голову и спросил тихо, но все услышали.

Бартоломью не собирался считаться с такой мелочью, но понимал, что собравшиеся могут истолковать это дурным образом, на то они и собравшиеся.

– Это выбор. Их выбор. Кто захочет вернуться к чистому и истинному, того вы, Володыка, можете простить…

Бартоломью замолчал. Он ждал реакции, решения. Прежде всего, от знатных семейств. Для этого и было произнесено про «изъяв всё…» – эти люди должны были почувствовать наживу. Недаром они сохранили себе капиталы. Они и сами делали деньги на праздниках Города, но явно не считали себя теми, кто торгует чем-то от имени Города. Весьма самонадеянно. К тому же, все трое полагали, похоже, что без них Город растеряет всех союзников. Тоже глупо.

– Лично я против кандидатуры Габриэля ничего не имею, – сказал Согер, первым собравшись с мыслями. – Но я считаю, что по первому времени, по крайней мере, в силу молодости и неопытности, он будет прибегать к советникам.

Габриэль кивнул. Он и сам не представлял себя без совета. И нет, никто не спасал его. Впрочем, малодушие его от речей Бартоломью поугасло. Теперь даже было как-то горделиво признавать, что он спасёт Город. Не один, но ведь спасёт! Вернёт величие. Да, пусть дрожат руки, но он не один! У него много последователей! Советников!

– Тогда, да здравствует Володыка! – провозгласил Согер и приложил ладонь к сердцу, показывая почтение.

– Я в свою очередь надеюсь, что наша помощь не будет забыта, – Кардо поднялся следом, – и вами, Верховный, и вами, Володыка.

– Не будет. Мы всё помним, – заверил Бартоломью.

– А вы? – поинтересовался Кардо.

– Я всегда буду ценить вашу помощь и отплачу за неё благодарностью, – заверил Габриэль, получив едва заметный кивок от Бартоломью.

– Да здравствует Володыка! – решил Кардо.

Балек поднялся следом, сказал просто:

– Да здравствует Володыка!

Что ж, с тремя было решено. Дело пошло! Бартоломью не знал, с кого из этой троицы начнёт, но был уверен, что всей этой троице знатных людей конец. Вместе с семьями. Они всегда будут тянуть власть на себя, потому что у них есть деньги. Значит, денег у них быть не должно. И жизней.

– Да здравствует Володыка! – Симона тоже не стала расспрашивать и уточнять, она поднялась легко-легко, точно была готова к этому, и ни малейшей тени сомнения не мелькнуло в её лице.

– Да здравствует Володыка! – Глава Городской Стражи поднялся за нею. – Если вам понадобится наша помощь, наша опора, мы здесь, с вами. И с вами, Верховный.

«Какой идиот! Но полезный!» – развеселился Бартоломью.

– Да здравствует Володыка Габриэль! – Филиппо встал, но на Габриэля он взглянул лишь мельком, а вот в Бартоломью вгляделся внимательно, точно хотел прочесть что-то в его лице. Но Бартоломью оставался спокоен и внимателен. Конечно, ведь он ждал этого совета, ждал решения, которое было очевидным. Ждал власти. Теперь единоличной. Ослу ведь понятно, что заболтать Габриэля будет легче лёгкого?

При этом Бартоломью будет искренне считать, что действует в интересах Города!

– Да здравствует Володыка! – Магда прокричала это радостно, даже неуместно как-то. Она была рада за него, даже гордилась. Совесть колола её – что если Бартоломью и правда хочет всего лишь счастья и величия Городу, а она боится, подозревая его в чудовищном?

Но надо убедиться… надо всего лишь убедиться в этом! И повиниться окончательно.

– Осберт? – позвал Бартоломью.

Казначей поднял голову, спохватился. На листе перед ним бежали строки цифр, он уже что-то судорожно высчитывал.

– Да здравствует…– промямлил он, явно не соображая почему никто не может пройти мимо и засчитать его голос как надо? Очевидно же, что всё уже решено, а у него пять в уме, шесть в отлоге…

Джиованни поднялся последним. Он явно не хотел желать здравствовать Володыке Габриэлю, но слова Бартоломью пошатнули всякое недоверие, теперь отступать было нельзя. да и заигрался он в чудака. Когда-то давно это было нужно сделать, когда бывший Верховный, тот, что был до Бартоломью, стал его подозревать в тёмных делах, нужно было отвести подозрения и стать чудаковатым подзабывчивым стариком. А теперь оказалось, что его никто всерьёз и не воспринимает и он почти молиться должен на то, что его не выгнали из настоятелей.

– Да здравствует Габриэль… – промолвил Джиованни и так взглянул на Габриэля, что если бы во взгляде его был бы огонь, от Габриэля бы только горсть пепла и осталась бы! Но во взгляде Джиованни не было огня, и яда тоже. Всё, что он мог показать, было смирением.

Пусть временным!

– Я… – Габриэль понимал, что должен что-то сказать, но от волнения у него перехватило горло. Он нашёл взглядом Бартоломью, надёжного верного соратника, который кивнул ему, ободряя… – Я благодарю вас всех за доверие. Обещаю быть мудрым и справедливым, обещаю слушать советников. Обещаю делать всё во славу Пресветлого. Обещаю быть защитником Престола.

«Разошёлся!» – подумалось Бартоломью, но он не нарушил речи Габриэля. В конце концов, это он сейчас обещает, а после кто упрекнёт? Когда они увидят, что Город стал лучше, что его снова боятся и уважают, разве будет важно кто и сколько обещаний нарушил? Важна будет лишь власть, их власть! Их достижение!

И жизни не жаль было Бартоломью бы отдать за свою правоту. Впереди предстояло многое, но начало было положено. Габриэль станет глинет в руках его и вместе они сделают то, чего хотел Володыка, но на что у него не хватило смелости!

Но у других хватит. Во имя Пресветлого хватит!

Глава 37. Последние приготовления

Хлопотно в Городе Святого Престола, мрачно, траурно и суетливо. Все спешат обсудить последние новости, ещё бы – Володыка умер, но уже известно, кто станет следующим Володыкой! Кто не знает, тот слухами кормится, а позже и сам их несёт, гордясь теми крупицами, что удалось выхватить. Кто знает хоть что-то, больше молчит, крепится, но и то вдруг выдаст что-нибудь, вроде:

– Молод ещё!

И презрения больше в этом возгласе, чем почтения.

Обсуждают и другое – повышенные меры безопасности. И то, что никто против молодого Володыки не пошёл, и то, что выбрали его очень быстро, не успели ещё прежнего Володыку проводить в последний путь. Всё это странно для Города Святого Престола, в котором каждое событие проходило медленно, тянулось в обсуждениях и было долгим досугом для всех горожан.

А тут? Володыка умер – да здравствует Володыка!

– Вся власть, – шепчутся в кофейне гражданина Сержо, – сейчас в руках одного человека. Он и других наставляет, и этого в оборот уже взял. Тот же чего, молоденький ещё! Чего он понимает?

Это они, конечно, о Бартоломью.

Сержо это не нравится. И чувствует он, что за этими разговорами есть опасность, может быть, ещё неосязаемая, но есть она, рядом живёт, вот-вот голову поднимет. Видит он, что стены стали укреплять, что больше стражи стало у ворот и что врата теперь уже закрыты не только по ночам, а с вечера, и что тот, кто поздним часом в ворота ломится, уже не получает полушутливый выговор, а получает… заточение.

Да, это тоже было потрясением в Городе, когда вышло жёсткое постановление Верховного, объявляющего, что в дни траура и дни, следующие за ним, дисциплина ставится во главу угла, и всякий нарушитель её будет считаться нарушителем закона и отправится для разбирательств в темницу.

Толком и не поймёшь – брали кого всерьёз в темницу или нет. В одном углу говорят, что чуть ли не стража вся разошлась в своей воле и каждого, кто неугоден, таскать в темницу готова, а в другом утверждают, что никого так и не взяли ни разу, а постановление оно так, для острастки, не больше!

И много такого выползает. Вспомнилось кому-то в суете имя Сибиллы де Суагрэ. Дескать, померла знатная женщина странно, чуть ли не убита по самому высокому приказу, и вроде бы всё обошлось, а тут явился какой-то дальний родственник, и требует не то следствия, не то выдачи тела…

и ещё этот виконт, прибившийся к Городу. Прибился изгнанником, защиты искал, а живёт уже сколько?

И стены укрепляют. И люди стягиваются в Город, чтобы с Володыкой проститься. И семьи знатные не вступают ни в какое противоборство, никто из них не заикнулся даже, что Володыку нельзя выбирать так скоро!

Нет, что-то странное творится, нехорошее.

– Чем языками трепать попусту, лучше бы делом занялись! – гражданин Сержо, как и многие прочие одёргивает особенно болтливых горожан. За длинный язык расплаты пока вроде бы и нет, и потому некоторым, особенно молодёжи, смешным кажется страх дельца. Но страх этот безотчётный. Видит Сержо то, что и они. Слышит он то, что и они. А выводы делает сердце другие: затевается что-то, грянет вот-вот!

А когда грянет и вспомнится всякий, кто неладное, ненужное болтал.

Пока же по Городу растягивают траурные ленты, расставляют цветы для прощальных букетов, толпы собираются у резиденции, лишь бы чего проведать, прослышать, а если повезёт – увидеть нового Володыку.

– Говорят, он молод и красив, – обсуждают на одной улице.

– Марионетка он! – цедят в другом проулке. – А управляет им один человек, один!

– В истории были примеры и более молодого Володыки, – вспоминают где-то в третьем месте.

– И чем кончилось? – иронически интересуются осведомлённые.

Никто не знает к чему определённо склониться, во что поверить и суетливо, душно в городе. Вроде бы и холодно на улице, ветер не щадит, как всегда, а душно от разговоров и толпы. От ожидания, что зависло густым плотным облаком душно!От шёпотов, что по стенам ползут и в окна чуть ли не залезли уже – тошно.

Впрочем, что там на улицу-то ходить? Разве в стенах есть укрытие? Те же люди. С тем же знанием. Передают друг другу, что было сразу после смерти Володыки заседание Совета – это все знают. А дальше уже расхождения.

Одни утверждают, что сидели не больше часа. Другие – аж до утра. Кто-то говорит о ссоре. Кто-то упрямится: ссоры не было, всё было тихо.

– Ещё б не тихо! Всех там запугали! – перешёптывания стен ползут на улицы, чтобы стать новыми слухами, вырасти в удивительные истории, в которых так мало истины, но так много народа.

– Ага, таких запугаешь! – но это уже не аргумент. В это не верится. Верится в страх, властвующий над всеми и в каждом.

А какой-нибудь иной мелковес с бездельем выйдет к народу, вроде бы по делам, стоит, лениво к стене прислонившись, словно он и не здесь. А сам нарочно на свету стоит, чтобы сразу разглядели кто он и что он – Дознание ли, Служение?

Теснится народ. Особенно ловкие и приметливые к нему жмутся и ластятся, угодничают:

– Чего там делается-то?

– А ты угости прежде, – смеётся мелковес, – а после спрашивай.

Пустяковое дело! угостить недолго! Что значат монеты, когда можно из первых рук вести получить? Слушать жадно, дыханье затаив, а потом и другим передать? А кто в таверне или кофейне притеснился, тоже послушает, и сам хозяин-трактирщик ещё угостит чем-то на свой счёт. И получает мелковес такое внимание, какого никогда уж, верно, не получит! Как тут не говорить?

– Виконт Лоран метит в Совет попасть! – утверждает мелковес. Кто-то в толпе охает, кто-то выражает сомнение. Первую реакцию мелковес пропускает спокойно, а вторая приводит его в ярость. – Да ты меня послушай! Кто в резиденции живёт? А? то-то же! и потом, ну сами посудите, с чего он так долго у нас торчит да всё около Верховного трётся? Ну? Сообразили? Думаете, укрыться ему негде от Чёрного Креста? Ан нет!

Ну да, логично. Бартоломью, правда, хохотал, когда Магда принесла ему эту весть с улиц, но логично же?!

Так и идёт шёпот. Три дня готовятся похороны Володыки и три дня улица живёт домыслами и слухами, сумятицей и сказками. Иные слухи безумнее других, и вот уже кто-то говорит, что Бартоломью вроде бы сам метит в Володыки…

– Оно ему на что? – возмущается кто-то поумнее. – Он и сам власть, да такая, что нынешний Володыка мальчик!

– Он и есть мальчик! – обиженно замечает очередной блестящий теоретик, которого не поддержали в блестящем предположении, что Бартоломью метит выше всех.

Город живёт суетой. Даже ночью кто-то ходит по улицам, стража окликает рьяно и живо, никогда не было такого:

– Кто таков? Куда идёшь?

Нет закона, запрещающего по Городу ходить, а стража тут как тут! Ну что за дело?

– Свободный человек! – огрызается тот или иной зубоскал на подобный окрик, и хмурится стража, не нравится ей такое обращение.

Все ждут чего-то, каких-то перемен, и три дня кажутся бесконечно долгими и тревожными.

В эти дни все сбивались с ног. Служение и Дознание сплотилось, стало неразрывным, перенимало обязанности друг друга. Да и чего уж там, сплетни друг друга! Обязанность размещать гостей, прибывших на прощание с Володыкой, была возложена на Служение, но тут и там можно было увидеть дознавателей, которые спешили помочь своим братьям и сёстрам. Или, например, обязанность по деловой переписке была возложена на Дознание, и что же?.. на некоторых письмах был почерк служителей!

Магда сбивалась с ног. Её нынешнее положение, положение Всадника, было, конечно, весьма и весьма соблазнительным в спокойные дни, но спокойных дней она уж и не помнила и теперь выматывалась, поскольку была нужна везде.

Не хватило мест для гостей, потому что знатный гость приволок всю семью, о чём не заявлялся? Ничего, нужно просто быстро перепоручить это кому-нибудь, или самой живо найти место, если под рукой никого нет. Кто-то прислал злую записку без подписи, обещавшую, что смерть Володыки – начало падения Города? Есть идиоты на свете, но нужно провести дознание. Кто принёс, кто передал, кто что видел.

Никто не видел, никто не передавал. Сама собою возникла! Значит, для острастки надо кого-нибудь наказать. Хоть бы плетьми!

Раньше она бы так не сделала. Теперь была зла и устала, так что попавшая под руку разносчица писем и газет получила пять ударов за глупость.

Кто-то подрался в таверне. Кто-то пытался кого-то ограбить, кто-то соблазнился молодой приезжей прелестницей… что делать – чем больше народу, тем больше проблем. Значит, зачинщикам драки и жертве сутки провести в темнице и выплатить штраф, хозяину таверны штраф – за беспорядок. Ограбленному посочувствовать и попенять, пообещать милости Города. Прелестнице…

Магда не придумала ничего лучше, чем попенять за позднее шатание по улицам в одиночку. Потом, правда, утешила, но девица уже успела повторно разрыдаться.

И так с утра до вечера. Всё время что-то происходило. Или кто-то желал засвидетельствовать почтение, или кто-то что-то терял, или кто-то что-то хотел… словом, Магда должна была реагировать – посылать людей Дознания и Служения, тут уж кто под руку попадётся, кого-то слушать, провожать, указывать дорогу. Присесть надолго не удавалось. Поговорить с кем-нибудь не о делах тоже. Все дознаватели были в делах и на бегу не удавалось перекинуться словом. Филиппо Магда вообще почти не видела с самого Совета – на него была возложена обязанность по проверке всех ходов и ворот Города, и это означало, что он лазил и шастал по самым закоулкам со стражниками.

Бартоломью желал безопасности Города.

Так как Магда всё время находилась на улице и в движении, от неё не укрылось несколько фактов, которые привели её к печальному выводу: всё Дознание, в том числе и Морис, и Конрад и Элрик, всё было какое-то… расслабленное. Никто не был похож толком на дознавателя в эти дни. Все они были не против потрепаться, пустить слухи или напитаться ими, и ещё спихнуть по возможности часть своей работы на кого-нибудь другого, кто не умел уворачиваться и не был наглым.

Магда даже сделала замечание Конраду, когда увидела, что он отдаёт бумаги на проверку бестолковому Альке, хотя она сама поручала это ему, Конраду!

– Да ладно тебе, – пожал плечами Конрад, – пусть учится!

Он даже не смутился, словно она и не была авторитетом. Задумавшись об этом, Магда поняла, что и впрямь – она им не такой уж и авторитет. Может быть, в коридорах ей ещё кланяются и приветствуют, может быть, встают, когда она входит, но… на этом всё.

Под тяжестью выводов Магда направилась к Бартоломью, который все эти дни подготовки к похоронам Володыки прежнего, проводил у Володыки нового, то есть, у Габриэля.

– А, вот и ещё один твой друг! – Бартоломью приветствовал Магду весело. Несмотря на все обстоятельства и траур дней, у него явно было хорошее настроение и Магда застала его, что-то показывающего Габриэлю в книге. Габриэль, что-то записывающий, прервался и взглянул на Магду с удивлением. Её не ждали. Похоже, что Габриэль и вовсе никого не ждал. Бледный, ещё бледнее, чем в ту ночь, когда умер Володыка, он осунулся, стал походить на больного.

– Здравствуй, Магда, – сказал Габриэль тихо.

– Прошу прощения за беспокойство, – Магда устыдилась своего вторжения. В конце концов, что мешало ей дождаться Бартоломью и с ним обсудить уже всё дело? зачем же пришла? – Я не хотела мешать…

– Ничего, мы всегда рады друзьям, – заверил Габриэль, и Магда заметила краем сознания совсем чуть-чуть, но всё же покоробившее «мы».

– К тому же, давно пора прерваться, – Бартоломью, однако, его тоже поддержал. – Как в Городе?

В Городе… о Городе Магда и пришла поговорить. Но выливать полностью своё неудовольствием своими же дознавателями она не стала. Начала с малого, рассказала о слухах. Поначалу она говорила осторожно, боясь, что какое-то её высказывание будет звучать обидно для Габриэля, всё-таки среди всех служителей он вызывал у неё какую-то симпатию, вдобавок, ему предстояло быть Володыкой и Магда была уверена в том, что кандидата на эту роль лучше и не найти. Но его не задевали слухи. Кажется, Бартоломью подготовил его. Магда поняла это по тому, как Бартоломью наблюдал за Габриэлем, пока Магда говорила, как считывал его реакцию, и, похоже, был весьма доволен.

Габриэль не расстроился, спросил только:

– Все так говорят?

– Говорят самое разное, – заверила Магда, – кто-то говорит и в твою… в вашу пользу, Володыка.

Только сейчас до неё дошло, что это уже не просто Габриэль, простой её собеседник из числа Служения, примерно равный е й по званию. Это Володыка. Володыка Святого Престола, его Хранитель, служитель Пресветлого.

Запоздало она склонила голову.

– Магда… – голос Габриэля изменился, потеплел, – не надо так, Магда. Мы ведь с тобой друзья, верно?

– Как пожелаете, Володыка, – тихо отозвалась Магда, которой уже не удавалось пересилить себя и заговорить с прежней беззаботностью. Удивительное дело! ещё какие-то ничтожные пять минут назад она говорила с ним легко и просто, и тут до неё дошло, что нет, не будет прежнего мира, и прежнего Габриэля нет, и теперь новый пост разделяет их. Навсегда расширилась эта пропасть. И она не такая, как у неё с Бартоломью, ведь Бартоломью она любит.

Хотя и страдает от ужасных, и, о, Пресветлый, сжалься! – напрасных подозрений на его счёт.

– Полагаю, вам, Володыка, нужно выспаться, – ситуацию спас Бартоломью. Он понял какая неловкость завладела Магдой. Ему-то было легче, ведь Габриэль был и младше его, и сам являлся глиной в его руках. До того, как она помешала им, Бартоломью готовил с ним первую речь на прощание Володыки и делал наметки к речи посвящения.

Всё должно было быть идеально. Он должен был показать свою силу как Володыка и дать Бартоломью исключительные полномочия.

Но и правда пора было прерваться. Самим Бартоломью владела усталость. В эти дни он отдавал редкие распоряжения, а сам больше времени проводил с Габриэлем, готовя из него то, что было нужно ему самому. Порядок в Городе лёг на плечи Магды, Филиппо и Служения.

– Да, верно! – Габриэль одобрил идею Бартоломью и поднялся изо стола, но тотчас им овладела новая мысль: – как считаете, может быть, мне уже сейчас нужно обратиться к Городу?

Бартоломью задумался и вскоре отверг эту идею:

– Нет, друг мой. Это будет лишнее. Это будет спешкой. Мы сейчас слышали, что говорит Магда. на улицах и без того говорят о спешке. Это будет ударом по нам, если мы сейчас наспех будем убеждать толпу, что вовсе никуда не торопимся. Это будет смешно. Выступить надо на похоронах. И так выступить, как мы обсуждали. Магда, как считаешь?

Магда, которая понятия не имела, как они там обсуждали, считала также.

– Ну и хорошо, – обрадовался Бартоломью, – тем лучше! Габриэль?

– Да, разумеется, – Габриэль не пытался отстоять своего мнения, и для Бартоломью это было хорошим знаком, – вы, Верховный, лучше знаете Город и его обитателей, я поступлю так, как вы скажете.

– Я скажу только одно, – Бартоломью вздохнул, – отдыхайте. Завтра тяжёлый день. Доброго вечера. Магда?

Магда, кивнув Габриэлю, выскользнула следом за Верховным, насквозь смущённая тем, как Бартоломью обращается с Верховным и своим собственным поведением, пока она не осознала с кем говорит.

– Тяжёлые дни, – сказал Бартоломью, вдруг остановившись в коридоре. Магда не ожидала этого, чуть не налетела на него, но успела застыть. – Тяжёлые. Хорошо, что мне есть на кого положиться, и что нашему Володыке есть на кого положиться. Извини, что весь этот груз лёг на тебя, Магда, но я думаю, что мне лучше находиться подле Володыки, нельзя его оставлять.

Бартоломью протянул к ней руку, сам нашёл её ладонь, крепко сжал, да так, что у Магды всё тело содрогнулось, и на миг стало противно от собственных мыслей о том, что этот человек может быть в чём-то виноват. Ведь не может, не может. И вся его встреча с Гасионом, будь он неладен, это какое-то недоразумение, или хитрый план, не больше…

– Прости, Магда, скоро будет легче.

– Я… – голос предал Магду. Она не хотела, чтобы Бартоломью отпускал её руку, в этом касании сосредоточилось для неё столько смысла, и всё стало неважным. Но он отпустил её ладонь и мысли снова завертелись, как прежде. – Я и хотела поговорить об этом. На меня можно положиться, это так. Но на других!

Слова обиды потекли из неё сами. Она и сама не думала, что так давно замечала слишком долгое или неаккуратное исполнение своих приказов и просьб. Сейчас же слова шли сами, и она запоздало осознавала их.

– На них положиться нельзя… – подвела итог Магда и взглянула глазами, полными слёз, на Бартоломью. Страх шевельнулся в её душе: не сочтёт ли Бартоломью её слабачкой, которая не может даже своих людей удержать?

Нет, не счёл. Помрачнел, конечно, слушать такое о своих было неприятно, но что же? в конце концов, он и сам в последнее время больше сосредоточился на делах иного рода, и мог весьма расслабить своим отвлечением Дознание.

– Это всё не так страшно, Магда, – сказал Бартоломью спокойно. Он уже владел собой. Он вспомнил, что готовится к самому нужному и важному, какие тут могли быть дознаватели из числа ротозеев и лентяев? Останутся только исполнительные и преданные. – В скором времени произойдут некоторые перемены. Наш Город станет великим. Ты же слышала, что я говорил на заседании Совета?

Да, она слышала и поддержала. Правда, тогда до неё смысл фраз о возвращении былой славы толком и не дошёл, не до того ей было. Зато сейчас она чувствовала те самые грядущие перемены, которые кружили над Городом и его обитателем.

– Так что это неважно, – заверял Бартоломью, – важно только то, что мы делаем для Города. Мы с тобой. Володыка поддержит нас, а мы поддержим его. А те, кто не пожелает следовать за дисциплиной и былой славой Города, кто не поддержит возвращение Города к его истокам, Городу и не нужен.

– Но… как же это? – Магда растерялась. Маленькая, жалкая, она была смешной и нелепой в своём удивлении. У неё в голове не укладывался весь масштаб перемен, задуманных Бартоломью. Впрочем, для Бартоломью это было не в новинку. Он знал, прекрасно знал, что обречён на одиночество, что нет ему возможности с кем-то в полной мере обсудить свои мысли и идеи.

– Это будущее, успокоил Бартоломью, – потерпи немного и всё начнёт меняться.

– Где же мы возьмём новых дознавателей? – она ещё не понимала.

– Найдём, – Бартоломью снова развеселился, жизнь казалась ему прекрасной и давала энергию. – Ты очень устала?

Магда очень устала, но она не могла в этом признаться Бартоломью и не стала, более того – нашла в себе силы улыбнуться.

***

Пока Город готовился к прощанию с Володыкой, обсуждал Володыку нового и прочие сплетни; пока Габриэль писал совместную речь с Бартоломью, а Магда выяснила, что Дознание следует обновить, если не вовсе поменять, Филиппо был занят делом.

Строго говоря, делом он был занят всегда, но не всегда это было только порученное ему дело. Вот и сейчас было то же.

Ему дали поручение, и поручение основательно – проверить все врата и все ходы к Городу, известные Дознанию. Дело благое, хорошее и хлопотное. Пришлось убить на это два полных дня и множеством собственных сил. К тому же, одному с таким делом не справиться – нашлась и стража на подмогу. Стража громыхала, недовольная тяжестью поручения, ведь стоять на воротах было куда проще, чем обозревать их разрушение или обнаруживать тайный ход.

К тому же, стража была медлительная, не умела ориентироваться так, как Филиппо, и тормозила его тут и там. Но он не роптал. Привыкнув работать одиночкой, Филиппо не утратил дипломатичности и потому ни словом, ни жестом не выдавал своего раздражения.

Обнаружив очередную прореху, ведущую в Город, Филиппо тотчас оценивал – как и чем её следует перекрыть, хотя бы на временное закрытие, чтобы в ближайшие дни в Городе не было незваных гостей. Конечно, такая работа и для любителей улизнуть и Города в предместье составит хлопоты, ведь как ходить к девицам и вину? Но ничего, безопасность пока важнее краткого веселья.

Оставив одного или двух на закрытие прорехи, Филиппо делал себе пометку и шёл дальше. Обнаружив развороченные врата, никем не охраняемые, ставшие местом уличной торговли, Филиппо усердствовал целых три часа, криками и угрозами разгоняя любителей поторговать на проходе. Потом врата закрыли, запечатали…

Ворот у Города оказалось много. Лазеек ещё больше. Два дня без сна и отдыха сказались на состоянии Филиппо, который из экономии времени даже не заходил на обед, а предпочитал перекусывать прямо в поле. Стража его уже проклинала почти что вслух, но Филиппо твёрдо следовал за поручением, позволявшему ему отвлечься от иных мыслей.

На третий день работа была закончена, но докладывать о ней Филиппо не спешил. Пообещав страже, что доложит об усердии каждого, а пока в последний раз осмотрит все ворота и лазейки, Филиппо оставил своих двухдневных спутников спокойно стоять на воротах и ненавидеть себя, а сам смешался с толпой.

Двигаясь в ней, вслушиваясь в речи, в обсуждения, в слухи и сплетни, Филиппо делал выводы. Его мысли, отвлечённые от труда физического, вернулись к мыслям более серьёзным и тяжёлым. Также как и другим жителям Города, Филиппо стало очевидно то, что перемены грянут и он предполагал, что это будут за перемены, ведь он был на заседании Совета, и слышал о величии Города, о планах, по возвращению величия, да и сам догадывался о делах Бартоломью.

Тревожило Филиппо и другое. Все эти дни не было видно самого Бартоломью! Разумеется, он был занят, но Филиппо понял из обрывков чужих разговоров, что никто не встречал Бартоломью, или, в лучшем случае, видел его тень. Так где же он?

Впрочем, и эту разгадку Филиппо нашёл спустя четверть часа своего свободного времени. Свинство, конечно, он и сам понимал, что все заняты, а он праздно вроде бы шляется, ничем не занятый, но для себя Филиппо считал, что у него задача куда более важная, и под силу ему одному.

А разгадка оказалась проста: Бартоломью все эти три дня почти безвылазно сидит в покоях Габриэля. Неудивительно – марионетка должна полностью успокоить своего создателя, и подчиниться ему, прежде, чем быть продемонстрированной!

Нет, к Габриэлю Филиппо относился положительно, но опасался, что и трети прежних помыслов в голове Габриэля – Володыки Города Святого Престола – уже не осталось.

Но это раскрывало ему новую идею. Раз уж Бартоломью занят, то, быть может, следует наведаться в его покои? Тихой тенью скользнуть, не касаясь толком бумаг, осмотреться, чтобы получить подтверждение его связям с Чёрным Крестом и планам?

Идея была крайне дерзкой, и осуществить её следовало в одиночку, либо вовсе отказаться от осуществления. Но уж точно не следовало вмешивать Магду – она ещё не сдержится, запаникует, а уж если он чего и найдёт, не простит.

Филиппо хотел бы разделить свои мысли с кем-нибудь, поделиться планами, в последнее время, он всё острее ощущал эту потребность и в шутку списывал на сентиментальность, возрастающую с возрастом, но разум побеждал всякую сентиментальность.

Его никто не остановил. В эти часы почти все дознаватели и служители толклись на улице, разрешая бесконечное количество проблем, разбирая жалобы и прошения. Так что путь был свободен!

Филиппо постучал. Конечно, он беспокоился о своей безопасности, но уже не так как прежде. Ему никто не ответил, как и ожидалось, и уже в следующее мгновение Филиппо извлёк из кармана плаща длинный тонкий крючок. Дверь следовало вскрыть аккуратно, ещё аккуратнее следовало осмотреться, не забыв прикрыть за собой дверь, и потом, выходя, запереть, словно ничего и не было.

К тому же, важно, чтоб никто не ломился. И чтобы у Бартоломью не было никаких ловушечек, вроде ниток, которые рвутся, фиксируя каждого гостя… у дознавателей свои фокусы.

Филиппо везло. Он очутился в комнате быстро, едва-едва протиснувшись в узкую дверную щель – не следовало распахиваться очень уж, мало ли? увидят ещё!

Некоторое время он стоял в покоях, присматриваясь и привыкая. Убранная постель, идеальный порядок на столе. Стол, пожалуй, и следовало оглядеть. Быстро и ничего не трогая, стараясь не трогать.

Разумеется, Бартоломью, как умный человек, не стал бы ничего хранить в столе. Если он вообще что-то хранил, то хранил это в тайниках, известных лишь ему одному или в виде шифровок.

Но Филиппо всё же оглядел столешницу. Приглашения на похороны, несколько скорбных записок, прошений с Острова – всё это было принесено даже не этим утром, а как минимум, прошлым. Что ж, это значит, что Бартоломью не разбирал почту.

Чернильные приборы, перья, ножи для отточки, всё как всегда – ничего интересного. Впрочем, что это?..

Кое-что Филиппо всё же нашёл. Нет, само наличие переписанных от руки, его, Бартоломью, рукой, листов из книг о Вороньем Граале, это не преступление. Но если подумать – зачем ему этот чёртов артефакт? И почему он настолько важен, что нужно было переписывать?

«Как известно, кровь Пресветлого была собрана в Светлый Грааль и Грааль впитал её в себя, как высшее благо, что вызвало зависть у врагов Пресветлого. Зависть стала идеей, а идея привела к попытке воссоздать столь же сильный артефакт как Светлый Грааль, но для тёмного бога, самого воплощения мрака, имеющего множество имён, одно из которых Малзус…»

Малзус, которому поклоняются в Чёрном Кресте… могло ли это быть совпадением? На взгляд Филиппо могло, но тогда он, Филиппо, ничего не смыслит в интригах!

Филиппо не наглел. Он тихо затворил за собой дверь, не позволив себе рыться дальше. Пока у него были свободные ещё минуты, он спешил прочесть побольше о Вороньем Граале, чтобы ещё раз убедиться в своих предположениях.

Глава 38. Володыка мёртв - да здравствует Володыка

Бартоломью был повсюду. Каким-то чудом он умудрялся контролировать хоть краем сознания практически всё. Распорядитель для Дознания и Служения, и как так вышло, что Служение, лишившись Володыки, стало исполнять его поручения и искать у него защиты? – он направлял деятельность и людскую силу на труд. Утешитель для Габриэля – нового Володыки, у которого сегодня была очень тяжёлая и ответственная задача. Да, Габриэль выучил речь, которую они так тщательно составляли на пару, но ведь важно было ещё правильно произнести её, произвести нужное, верное впечатление и от этого зависело слишком многое, чтобы выпускать Габриэля из виду.

Скорбитель для толпы. Всё же, и этого не отменишь, он потерял своего наставника в некотором роде. Да, в последнее время у него с Володыкой было всё больше разногласий и сам Володыка не очень-то и ведал чего делает когда-то лучший ученик семинарии на самом деле. Но всё же – скорбь никто не отменял.

А ещё Бартоломью приходилось быть настороже. Но тут виновата была даже не обстановка и не огромная толпа – тут он не волновался, и Дознание, и стража в полном составе должна была ж хоть на что-то сгодиться? А вот разговор, который произошёл до начала церемонии прощания, признаться, сбил его с толку.

Бартоломью, проверив перед выходом состояние Габриэля и ободрив его (лишним не будет!) отправился и сам собираться. Верховный должен был появиться в достойной одеянии, отвечающем скорбному случаю. Но тут его отвлекли. Согер – один из трёх представителей знатных семейств, самый старший, попросил аудиенции.

– Это необходимо? Гости уже собрались у резиденции, – заметил Бартоломью с тенью колебания. В конце концов, Согер никогда ещё ничего у него не просил, да и откровенно говоря, для Бартоломью вся троица знатных семейств была на одно лицо. Оказывается, она тоже может разделяться! – Я мог бы принять вас позже.

– Я украду у вас всего минуту, – заверил Согер. Он выглядел безупречно. Ещё бы! Для него что прощание с Володыкой, что приветствие нового Володыки, что Праздник Пламени – всё лишь способ показать своё богатство и влияние.

Бартоломью уступил. Необычность этого визита подкупила его.

– Минуту, – кивнул он. – Чем могу служить?

– Я только хочу лично засвидетельствовать вам своё почтение, – сказал Согер спокойно. В лице его не было и тени улыбки, он был серьёзен. – Я хочу сказать, что вы поступаете правильно. Всё, что вы говорили… вы действительно можете дать Городу новую жизнь, вернуть ему прежнюю славу, и я ясно вижу это. Не всем это понравится, но вы не должны обращать на это внимание. А что касается поддержки знати…

Тут он заколебался, хмыкнул, видимо, признавая про себя какую-то давно тревожащую его мысль:

– Я с вами. На Кардо и Балека надежды нет.

Это было что-то новенькое. Мало того, что трио оказалось разлепляемым, так смотрите-ка, оно интриговало в лице Согера!

– Благодарю, – Бартоломью даже несколько растерялся.

– Если что-то понадобится, обращайтесь ко мне, лично ко мне, – Согер явно не планировал долгих бесед, как и обещал. Он протянул руку, но не для рукопожатия, а для того, чтобы положить тяжёлый бархатный мешочек на стол. Мешочек знакомо звякнул.

– Я не понимаю, – Бартоломью был сбит с толку.

– На ваши планы нужны ресурсы. Я не воин, но у меня есть золото. Это вам. Приходите ко мне, если понадобится помощь или совет. Любая помощь, – Согер склонил голову в почтении и покинул Бартоломью.

Такого он не ожидал.

К слову, Согер солгал. Может быть, беседа их и была недолгой, но он украл не минуту. Мысли Бартоломью теперь неотступно ходили вокруг этой троицы. А события текли, текли… приходили люди – знать из стран и городов, кланялись и прощались с телом Володыки. Бледный Габриэль держался с достоинством, но сколько это могло ещё длиться? А поток не заканчивался.

– Прощайте, Володыка!

– Да будет Свет с тобою…

Прощания на разный лад. Где-то всхлип или вздох, где-то слово. И каждому приходилось ответно свидетельствовать почтение. И ещё – не замечать взглядом приехавших на Габриэля. Слухи ползут быстро, слишком быстро.

– Мир тебе…

– Славься, Володыка!

Звучала и иностранная речь. Бартоломью был здесь и следил за всем и всеми и одновременно всё же не здесь. Утреннее происшествие слегка выбило его из привычного ощущения всезнания и всевластия.

К тому же, он просчитывал теперь как разобраться со знатными семействами и с кого из двух оставшихся начать? С Кардо и Балеком ему тоже довелось встретиться уже в начале церемонии. Печальная траурная процессия несла тяжёлое ложе, последнее ложе Володыки, в людском море любопытных шумело, и Бартоломью торопился вниз, когда столкнулся и с другими двумя представителями знати Города.

Они, кажется, ждали. А может быть, это была и случайность. Во всяком случае, и Кардо, и Балек вздрогнули, точно не ожидали его встретить именно сейчас.

– Минутку, Верховный! – попросил Балек.

– Неуместно, – заметил Бартоломью, однако, остановился, – вам так не кажется?

Им не казалось. Люди ещё собирались, толпились, мерно гудели, обсуждая меж собой всё произошедшее и обмениваясь слухами.

– Мы только хотим сказать, что скорбим с вами, Верховный, – сказал Балек, – но, как бы ни была высока потеря, это не отменяет рутины. Мы хотим личной встречи по поводу возвращения наших… убытков.

– Назначьте нам час, – поддержал Кардо, – мы вложились, и вложились достаточно.

– Это же было ваше решение, нет? – Бартоломью почувствовал подступающее к горлу бешенство.

– Мы не хотим возвращения деньгами, но всё же хотим, чтобы Город отметил наши заслуги, – ответил Балек.

Что ж, всё было ясно. Этим поганцам, решившим, что в отсутствии Володыки, при новом приходе его, при перевоплощении, Город можно терзать и мучить. Они явно хотели или титулов, или земли. А может и без «или» – просто, того и другого, и можно без хлеба.

Логика их была проста и зла. Они вложились и до того вкладывались. Они не видели власти и считали, что власть держится ими.

Определенно, с этих поганцев следовало начать.

Пришлось, однако, пока уступить и назначить встречу. На церемонии прощания скандалы были ни к чему, как и задержки. Он нужен был там, а не здесь, в коридоре, с двумя торговцами из знати, которая решила собрать урожай.

Но выйдя на площадь, к людям, Бартоломью всё ещё обдумывал поведение этой троицы, от того некоторая часть его собственных движений была механической. Он склонял голову, прижимал руку к сердцу, наблюдал, ободрял и… думал, много думал.

И всё отчётливее понимал – ему нужен кто-то, с кем можно разделить полностью все истинные мысли и размышления, не опасаясь осуждения или ужаса. Настоящий соратник, иначе, на него одного легло слишком многое.

За этими размышлениями Бартоломью едва не пропустил начало речи Габриэля. Тот нервничал – ещё бы! – сегодня он представлял собою нового Володыку! И пусть его уже официально объявил сам Бартоломью, сославшись на то, что это было общим решением всего Совета Города Великого Престола, толпа ждала как проявит себя сам Габриэль.

Одетый в светлые одежды, он казался бледнее обычного, но тут ничего не поделаешь – Володыка всегда обряжается в светлое и золотое, ныне это постоянные цвета Габриэля!

Он говорил отчётливо, ясно, разделяя слова той самой нужной паузой, какая нужна для того, чтобы смысл каждого слова дошёл. Так учил его Бартоломью и Габриэль впитал эти уроки. Поприветствовав всех, засвидетельствовав всем свою благодарность за присутствие на столь скорбном событии, Габриэль и сам повторил, что был избран Советом как новый Володыка.

– Это честь и ответственность, которую я принимаю с большой гордостью, – возвестил Габриэль.

Официальное и ожидаемое было сказано, теперь нужно было обозначить главное: перемены грядут.

– Город Святого Престола нуждается в переменах, в укреплении своих сил, в истреблении своих врагов, как внешних, так и внутренних, чтобы никакая тень не касалась более ни стен Города, ни Святого Престола, ни Пресветлого…

После этих слов по толпе прошёл шепоток. Слова были новыми, произносил их молодой человек, и произносил без крика или истеричного убеждения, а холодно и взвешенно, и это означало, что он продумал все эти слова.

Про перемены и врагов было пока ещё неясно, особенно про врагов внутренних, но звучало многообещающе и вызывало любопытство.

Бартоломью считывал реакцию народа. Конечно, он рисковал. Габриэль и сам упорствовал некоторое время, склоняясь к тому, что вариант про врагов и их истребление – это не то, чего ждут от Володыки, ведь дело пахнет дурно…

Да чего скрывать? Кровью пахнет! Это Габриэль уже учуял и пока Бартоломью готовил его к выступлению, попытался смягчить:

– Может быть, не стоит говорить про истребление? От Володыки ждут утешения и надежды…

Бартоломью тогда усмехнулся. У него уже был готов ответ, и что важнее – он верил в этот ответ.

– От Володыки, мой друг, ждут только одного – защиты Пресветлого! Откровенно говоря, Володыка был стар, он боялся каких-то радикальных перемен, но в своём сердце поддерживал их. Теперь Володыка ты, и ты молод, у тебя достанет и сил, и уверенности, чтобы истребить врагов Города и Пресветлого, начиная от различных шпионов Чёрного Креста, засевших в Городе и заканчивая самим Чёрным Крестом. Враги должны быть уничтожены, а народ должен знать – слуга Пресветлого защитит их.

– Всё это ужасно, я не хочу крови, – напоминал Габриэль.

– Никто не хочет, – соглашался Бартоломью, – но кровь всегда будет. И это будет благом. К тому же, на это у тебя есть Верховный.

Габриэль задумался. Он не хотел никакой жестокости и боялся того, что может случиться. Но с другой стороны – разве Бартоломью не показал себя истинным защитником Города? Наверное, он прав. К тому же, учитывая то, что в последнее время Чёрный Крест и правда был безумным, проявлялся всё отчётливее, правота Бартоломью очевидна – враги у Города есть, а с врагами надо бороться.

– Я хочу процветания для Города, – сказал Габриэль. Колебания всё ещё не оставляли его.

– Как и я, – кивнул Бартоломью. – Но янапомню тебе, дорогой друг, что среди последователей Пресветлого были рыцари и воители, и они защищали последователей Его от врагов. Они шли на жёсткие меры… взять хотя бы ту историю, когда в Городе последователи Пресветлого только обосновались, а к ним пришли торговые караваны и предложили им сменить убеждения и торговать с ними. И что было? Помнишь?

Габриэль помнил. Некоторые страницы истории ему не нравились, и Бартоломью затронул одну из них. Тогда первые последователи Пресветлого, солгав торговцам, предложили им застолье в честь будущего союза, а во время него всех заперли и сожгли, объявив, что Пресветлого предавать не станут. Габриэль считал, что это слишком. Одно дело не предавать, другое дело жечь людей, которые предложили торговать, но выставили условие – мол, не могут с иноверцами торговать, предлагаем породниться.

Но было ведь, было! И эти смельчаки, эти первые последователи вошли в сонм Пресветлого и во всех книгах их поступок преподносился как героический.

– Могу и дальше продолжить, – заметил Бартоломью, – но я думаю, это без надобности. Мою мысль ты понял, а примеры и сам знаешь, у тебя хорошее образование. Врагов надо уничтожать. Пресветлый не сочтёт это грехом. Мы будем отстаивать Город, очистим его от скверны, от предательства, шпионов и всякой дряни, превратив в то, чем он должен был быть всегда – местом, где живут по заветам Пресветлого и чтут Его!

Но дальше продолжать не пришлось – Габриэль принял правоту своего наставника и поверил ему.

Сейчас, слушая его с необыкновенной даже для себя придирчивостью, Бартоломью решал: справляется он или нет? Люди внимали, но больше из любопытства, чем из истинного понимания всего, что желает сказать и должен сказать Володыка. Они смотрели на него, изучали, примеривались…

Но это ничего. Люди вообще глупы. Особенно, когда держатся толпой.

– В эти времена нашего укрепления и возвышения, мы хотим особенно подчеркнуть ценность наших союзников, – продолжал Габриэль, и вот это уже Бартоломью не нравилось. Нет, в речи про союзников было, но не было речи про «наше укрепление», всё было связано с Городом, и только с ним. По замыслу Бартоломью образ Города должен быть неотделим от образа Володыки, так и только так! Не критично, конечно, но на будущее надо учесть и поправить Габриэля, чтобы он всегда говорил о Городе.

– Володыка мёртв, – речь же шла к концу. Приходило время окончательного прощания и перехода в новую эру. – И Мы все знаем его заслуги перед Городом…

Далее шли формальности. Строго говоря, по мнению Бартоломью, особенных заслуг у Володыки не было. Он был хранителем Города, но внёс очень мало в его устройство и возвышение. Природная робость и трусость мешали ему, так и прошли годы силы. Теперь придётся это изменить. Но толпе нужны подвиги, и прошедшие подвиги, и грядущие, и эта часть далась Габриэлю неожиданно хорошо.

Он был искренним, когда говорил о подвигах и деяниях Володыки. Приукрашенных, конечно, ради скорбного дня, но звучащих очень правдоподобно из уст Габриэля, с удовольствием верившего, что так оно и было. Привязанный к Володыке, видевший в нём своего наставника прежде, Габриэль нёс бесконечное тепло и нежность к нему.

Для Бартоломью это был и плюс, и минус одновременно. С одной стороны, у костной части общества это вызывало симпатию, и даже сейчас, во время церемонии зажжения последних прощальных свечей было видно, что более консервативный люд уже легко увидел в Габриэле продолжателя и Володыку – недаром они стали склонять головы перед ним, ставя свечи у последнего ложа прежнего Володыки.

Это было хорошо.

С другой стороны, если так будет продолжаться, то Бартоломью постоянно придётся преодолевать сопротивление Габриэля! Не хватало ещё, чтобы и он стал робким!

Нет, в себя Бартоломью верил, конечно, и надеялся одолеть сопротивление в таком случае, воззвать к разуму, но оно ему надо? Новые затраты сил! А у него и без того дел и забот хватает с лихвой.

Впрочем, может быть пока рано делать выводы? Габриэль сбит с толку, потерян и нуждается в защитнике. Таким защитником можно стать и уже тогда…

Но Бартоломью всё же не заходил далеко в своих мыслях. Праздновать победу преждевременно – это привилегия глупцов и безумцев, а ни к тем, ни к другим он себя не относил.

Церемония шла к завершению. Речь кончилась. Габриэль ещё раз поблагодарил всех пришедших простится с Володыкой и собрался покинуть толпу. В тот же момент, заранее подготовленная и проинструктированная группа из дознавателей и служения, из числа слабых, но мешающихся под ногами и от того требующих какого-нибудь занятия, переодетая в обычные городские одежды, сделала то, что должна была.

– Володыка мёртв, да здравствует Володыка! – прокричали из толпы и Габриэль. Сходящий по ступеням со своего помоста, вздрогнул и замер, словно только сейчас осознал, что это относится к нему.

– Володыка мёртв, да здравствует Володыка! – повторили уже громче и больше, присоединились к этому крику и воспрянувшие, спохватившиеся члены Совета, и, конечно, Бартоломью.

– Да здравствует Володыка! – это уже гости и горожане, слегка неуверенно, но не решаясь спорить с толпой, подхватили призыв.

Грянула музыка. Торжественная и печальная. В начале одного возвышения лежит чьё-то падения или чья-то смерть. Это закон мироздания и Габриэль, оглушённый и смущённый внезапным новым шумом, сошёл со ступеней и скрылся в темноте, укрывавшей проход в резиденцию.

В толпу вышли музыканты, разносчики сладостей и мелких даров – лент, монет, маленьких листочков с переписанными воззваниями и молитвами к Пресветлому – началось привычное одаривание. Гости же могли принести последнее прощание – ещё раз подойти к уже закрытому ложу и выразить прощение, а также пожертвовать любую сумму ставшим ловкими служителями.

– Пресветлый, я сейчас потеряю сознание! – сообщил Габриэль, практически падая в руки Бартоломью. Скрытые темнотой и шумихой, они были уже недосягаемы для толпы, которая получала дары, прощалась, оглядывалась по сторонам, шепталась, жертвовала… жила, как и полагается жить многоликой, многоокой толпе.

– Всё в порядке, мой друг, всё в порядке, – заверил Бартоломью, – отличная речь, ничего лишнего и ничего робкого. Никакой запутанности и абсолютное достоинство. Ты справился.

– Это утомительно, – сказал Габриэль, – я никогда не думал, что это так утомительно…

Некоторые члены Совета уже возникали в коридоре. Бартоломью хлопнул Габриэля по плечу, выражая ему полную свою поддержку и шёпотом предложил крепиться. Члены Совета – почти все, за исключением Магды и Филиппо, которые, ясное дело, следили за порядком на площади, торопились засвидетельствовать своё почтение. Бартоломью даже не стал очень уж наседать со своим вниманием к этому, уж с этим-то Габриэль справится, не мальчик!

А зря…

Балек – один из трёх представителей знатных семейств, горячо пожимая руку новоставленному, признанному Володыке, выразил не только поздравление, но и прошелестел тихо-тихо. Чтобы даже рядом стоящий Согер на расслышал:

– Нам надо поговорить с вам, Володыка…

И быстро отошёл, не давая себя выдать. Габриэль моргнул, запоздало спохватываясь, но всё же не выдал. Он не видел пока ничего страшного в таком поступке, и потому даже не стал сообщать о нём Бартоломью.

***

Магда, как это и всегда бывало на мероприятиях, не чувствовала ног. Конечно, как Всадник, она вроде бы и не обязана была сама теперь бегать по всей площади, помогая и сообщая, показывая, разнимая, встречая…

Вроде бы и не обязана, но, во-первых, она столько лет этим занималась, что теперь не смогла бы даже остаться на месте, если бы её даже и не позвали бы в толпу для работы. Во-вторых, в последнее время она всё больше разочаровывалась в своих же дознавателях, отчётливее видя их общую лень и нежелание лишние шаги сделать, так что доверия к ним у неё уже не было. И это вызывало у Магды некоторую тоску.

С одной стороны, Бартоломью дал ей понять, что скоро будет новый порядок, в том числе и среди дознавателей, и вроде бы беспокоиться не о чем. С другой – столько лет службы вместе, бок о бок, и, оказывается, она даже не замечала прежде этих людей, не видела их дурных сторон и нежелания работать? Как это возможно? Или это было не так? Может быть, они стали такими, а не были всегда? Может быть, это её возвышение так влияло на них?

Магде неприятно было думать о том, что её возвышение до Всадника могло так повлиять на хорошо знакомых, казалось бы, людей. Но и думать о том, что долге годы она просто не замечала их безделья, было трудновато…

А между тем, за день она только Элрика шуганула раза три или четыре! Тот пользовался любым случаем посидеть где-нибудь среди гостей. Первый раз Магда была тактична, а вот в последний… она не хотела этого вспоминать, но усталость и раздражение привели к тому, что она просто накричала на Элрика, не примериваясь к толпе, которая могла слышать.

– Если хочешь посидеть, только скажи, я тебе все ноги переломаю! – пообещала она, – пока одни работают, ты только и знаешь, как плюхнуться бы поскорее на свой зад!

Элрик, на которого Магда прежде никогда не кричала, только глазами хлопал. Он не видел Магду такой никогда. Она всегда была улыбчивой, спокойной и даже равнодушной, а тут стала истеричной. Было о чём поразмышлять! Сам Элрик же трагедии не видел. Да, он устал, и хотел уклониться от бесполезной и муторной работы, пользуясь каждым случаем. Но не увиливал же он уж совсем? Не увиливал. Так, просто…

Но Магде он об этом говорить не собирался. Если и говорить о таком, то только своим же, дознавателям, заодно и на неё пожаловаться можно будет – такие выводы сделал Элрик, пока Магда обещала ему стул с гвоздями, чтобы стать не смог!

Ну и ещё один вывод тоже напросился сам собой и был для Элрика очевидным – Магда-то того, спятила! На людей налетает. А значит, лучше не показываться ей на глаза…

И Элрик смог это осуществить.

Магда же продолжала работать. Разбирая толпу, указывая, кому где сесть, отвечая на вопросы где туалет или вода, где можно поесть и правда ли новый Володыка уже здесь, Магда управляла толпой, стараясь не чувствовать ни раздражения, ни ноющей боли в ногах. Первое было сложнее второго…

Когда всё слегка стихло, и наступил блаженный час, когда можно было немного выдохнуть, Магд нашла себе тумбу, подвинула цветы и присела. Конечно, сейчас кое-кто начнёт уже покидать Город, церемония близится к концу, но несколько минут у неё есть.

Желая отвлечься от всё той же, не дающей покоя боли в ногах, которые гудели с самого утра от постоянной ходьбы и беготни по коридорам и площади, Магда принялась оглядываться по сторонам, разглядывая иностранных гостей, пришедших почтить Володыку. Ничего особенно интересного – всё как всегда. Разные ткани, узоры, лица… множество гостей пришло не сколько проститься с Володыкой, сколько показать своё прощание с ним и свою привязанность и дружбу с Городом.

Оглядывая собравшихся, с трудом вмещенных как площадью, так и на каждом балконе (особенно предприимчивые, конечно, продавали свои балконы гостям), Магда вспомнила слова Бартоломью о том, что любовь к Пресветлому нынче в моде. Тогда она не поняла его слов, а теперь понемногу осознавала…

Магда оглядывала людей неспешно, не запоминая их. Всего лишь пыталась отвлечься, а потом её взгляд скользнул к арке, что была совсем близко к ней самой и ужас прохватил её насквозь ледяным ветром. Она даже вскочила, забыв про усталость и тут же пожалела об этом – резкое движение могло привлечь внимание. Притворившись, что занята завязками на обуви, Магда сползла вниз, пряча голову. Сердце быстро стучало, и в груди даже сделалось как-то больно. Но ошибки быть не могло. Она точно узнала того, кто стоит рядом, в той арке, до которой было всего шагов пять.

Это был Гасион – лидер Чёрного Креста, того самого, что был враждебен Городу, и с которым Магда имела неосторожность говорить и даже по незнанию ощутить некоторую симпатию.

Магда запаниковала. Узнал? Не узнал? Это были первые мысли. И эти мысли не были мыслями дознавателя. Она помнила, как выкручивалась, откровенно наслаждаясь его обществом, от правды, и понимала – если Гасион её узнал, он может… что он может? Сказать Бартоломью, что уже видел её? Да, пожалуй, это будет страшно, тогда Бартоломью точно поймёт, что она ему не доверяет, а ведь она даже не знает в чём именно план Бартоломью! Но ведь он есть! Не может просто так Верховный общаться с лидером вражеского объединения, и…

Паника была сильнее разума. Магда заставила себя подняться нарочито спокойно, и отвернувшись в другую от Гасиона сторону. Затем натянула на себя даже капюшон, а вдруг он её ещё не узнал?

Паника и стыд заливали всё существо Магды. Она не знала как поступить. И только с запозданием задалась вопросом: а что вообще он тут делает?

Дознаватель проснулся в Магде.

Она была уверена, его сюда не звали. Более того, появление лидера Чёрного Креста здесь – это скандал! Стоп. А он здесь один? Без последователей? Без союзников?

От этой мысли стало совсем тошно. Нужно было что-то делать, но что? Крикнуть всем, что здесь лидер Чёрного Креста? Нельзя. Это глупо и будет скандал. Сказать Бартоломью? Придётся объяснять, что она знакома с Гасионом и познакомилась с ним тогда, когда следила за ним с Филиппо…

Филиппо. Вот кто поможет!

Магда огляделась. Филиппо поблизости не было. Она попыталась вспомнить, когда сегодня она видела его в последний раз? Выходило, что ещё… за завтраком? Пресветлый, где же он?

Церемония тем временем кончилась. Люди зашумели, задвигались, Гасион тоже шагнул вперёд и Магда запаниковала ещё больше. Что делать? Хватать его? При всех? Нет, не вариант. Следить?

Магда метнулась вправо, затем влево, не зная точно что вообще хочет сделать. У неё была только одна надежда – Филиппо! Он умнее, он найдёт способ!

– Магда? Ты чего? – Симона попалась ей под ноги случайно и невовремя. – ты такая бледная. Ты хорошо себя чувствуешь?

Ага, какое там «хорошо»? всё плохо. И страшно. И, похоже, надо самой принять какое-то решение!

– Отстань! – прошипела Магда, отпихивая Симону в сторону. Важно было не упустить Гасиона и не попасться ему на глаза. А ещё важнее, если честно, было найти Филиппо, чтобы он сам решил, что делать. Он, не она. Магда не была готова принимать на себя ответственность.

Но Филиппо, как назло, как в землю провалился!

Глава 39. Провал

Надо было что-то делать и срочно. Но что? Рядом не было Филиппо, который мог взять на себя обязательство по принятию решения на себя, рядом вообще никого из тех, кто мог что-то подсказать не было. У Магды даже появилась идея: она вообще сделает вид, что не видела Гасиона! Да, малодушно, но что же? Он может её узнать. Наверняка даже узнает. Или нет? Виделись они недолго и едва ли он может вспомнить её…

Впрочем, от этой мысли вопреки логике и здравомыслию стало даже как-то грустно. Нет, конечно, он не узнает.

«Весь мир висит на волоске, а я дура!» с досадой подумала про себя Магда и окончательно решила, что не пойдёт за ним. Пока он на площади, будет следить, да, а как только исчезнет… что ж, а что она в общем-то может сделать? Ей надо поддерживать порядок на площади! Да, вот так, и никак не меньше. А что до дел иного профиля… так она не профессионал. Она Всадник, и ей нужно…

Она не успела осознать что именно ей нужно, и чем ещё можно бы себя успокоить, потому что в ту самую минуту, когда пришло решение не следовать за Гасионом дальше площади, Магда вдруг поняла, что вообще-то она на площади его и не видит.

– Пресветлый… – выдохнула Магда с облегчением и ужасом одновременно. Ей даже уже пришло в голову, что ей вовсе почудилось! В конце концов, не мог же лидер Чёрного Креста, враждебно настроенный к Городу Святого Престола, прийти на прощание с Володыкой и провозглашение нового Володыки? Это как-то очень уж заметно и грубо. Это ошибка и грубая ошибка.

– Пресветлый не поможет, – голос был знакомый. Он прозвучал очень тихо, и Магда не должна была бы его даже разобрать в шуме толпы, которая переходила от прощания к поздравлениям: у людей это всегда как-то очень легко и просто получается сделать, точно жизнь и смерть и правда не так уж и важны как повод по отдельности для торжества.

Магда не должна была его услышать, и всё же услышала. Может быть, потому что боялась его услышать, а может быть наоборот – надеялась?

Она замерла. Мир замер с нею. Нет, он, конечно, не замер. Поздравляли Володыку, желали ему просветления и мудрости, суетились люди, вспоминали умершего Володыку, но всё это для Магды уже не имело значения. Мир замер, сжался до точки.

– Обернётесь, или мне говорить с вашей спиной? Дело, конечно, весьма соблазнительное, но, боюсь, неуютное, – он откровенно издевался. Этот проклятый лидер такого же проклятого Чёрного Креста имел наглость стоять за её спиной и откровенно насмехаться над нею е!

Она обернулась. Может быть резче, чем следовало. Он не изменился. Всё также не похож на негодяя и злодея, на котором из самого малого людские жертвоприношения. Насмешлив. Чуть позади него двое.

– Стало быть, не ошибся, – с удовлетворением произнёс Гасион, разглядывая её. Магда подумала, что побледнела, почти наверняка, но обещала себе, что сдержится. Должна сдержаться. – Загадочная красавица, таинственная незнакомка, исчезнувшая посреди самой милой беседы, стоит передо мною в плаще Дознания.

Может быть он уже давно узнал её, заприметил, разгадал. Теперь издевался, зная, что останется безнаказанным.

– Очень смелое решение приходить сюда, – Магда хотела звучать твёрдо и спокойно, всё-таки, это он враг и вторгся в Город! Но получилось несколько хуже, чем ожидалось.

– Конечно, здесь же так много вас, дознава-а-ателей, – Гасион откровенно забавлялся её смущением, растерянность, гневом – всё это смешалось в Магде и отражалось без всякого сокрытия в её глазах и на её лице.

Магда спохватилась. В самом деле! Он прав, здесь много дознавателей и стоит только дать сигнал…

Она даже обернулась, угадывая, кому из стражи или Дознания повезёт сегодня и на долгие годы – поимка врага Города, это не шутка, это достижение! Но Гасион легко и просто перебил её попытку, при этом даже не повысил голоса:

– Не зови их, Марианна, не стоит. Будет бойня. Но бойней таких как ты не напугать, да? Что ж, будет бойня и разоблачение.

Магда вздрогнула. Не от тона и не предупреждения о бойне. Она забыла, что он знает её первое, забытое, ненавистное имя. И это тоже сбило её настрой, лишило храбрости на какую-то секунду.

– У тебя ничего нет против меня! – запальчиво заметила она, и решительность почти вернулась к ней в полной силе. Магда смотрела в его лицо без страха, и не могла не заметить, что всё-таки, вопреки всему, он всё ещё вызывает у неё внешнюю симпатию. Как это возможно? До встречи с ним Магда считала, что в Чёрных Крестах одни уроды – обезличенные, ужасные, а оказалось, что даже их лидер вполне себе молод и хорош собою, что он не похож на обезличенную субстанцию и даже вызывал у неё расположение. Правда, тогда она ещё не знала кто он, но ведь вызывал?

– Шаг назад, – лениво велел Гасион, обращаясь к двум сопровождающим. Те покорно отступили, а сам Гасион переступил поближе к Магде. Та решила, что уж ей-то отступать нельзя и мужественно осталась на месте. – Ты думаешь, я буду разоблачать тебя? А за что? Разве ты что-то сделала?

Он разглядывал её лицо, не искал ответа, а питался её ужасом, страхом, гневом, бессилием, смущением, безнадёжностью – всё это Гасион много раз видел в лицах жертв, которые надеялись, что их не принесут в жертву, их оставить жить. Пусть даже искалечат, но оставят. Отделят, возьмут кровь, но не убьют.

И он смотрел на них, запоминая… всех, конечно, уже не вспомнишь, но некоторых Гасион помнил. Не из жалости, нет. И не из брезгливости или сострадания. Это были всего лишь необходимые приготовления и жертвы Малзусу.

– Мы разоблачим Бартоломью, – легко закончил Гасион, не давая Магде собраться. – Красивая будет история. Очень красивая. Что, хочешь сказать, не поверят?

Да, она хотела это сказать. И должна была сказать – больше того! Молчание в данной ситуации имело признаки согласия с тем, что Бартоломью и правда есть в чём разоблачать, и если бы Магда не знала бы ничего о тайной и неясной связи Бартоломью с Чёрным Крестом, если бы не мучилась от своих подозрений на его счёт, она бы и закричала, что его не в чем обвинить, что он сам чист и назван всем Городом верным слугой Пресветлого!

Всё это должно было случиться, если бы Магда была бы уверена в невиновности Бартоломью. Но твёрдой веры уже не было. Она не знала что думать на его счёт, не знала, какую игру он ведёт и на чьей стороне находится. Она не знала, хочет ли вообще знать правду на его счёт и понимала только одно: ей было так просто любить его ещё недавно, и так сложно было любить теперь, пока какие-то смутные тени, тайны и обрывки всего услышанного-увиденного терзали её собственные мысли.

– Конечно, у вас много будет возможностей сказать, что это всё моя ложь, и мы всего лишь хотим уничтожить его, ведь он Верховный, но ты готова рискнуть его репутацией? Готова поверить в то, что у нас нет доказательств и его причастности? – Гасион разгадал её привязанность к Бартоломью и её сомнение на его счёт. Не нужно было долго гадать, чтобы разобрать – той ночью, оказавшись в том трактире, она следила за Бартоломью. Следила, а не выводила на чистую воду в пределах Города. Почему? Боялась? Не хотела огласки? Не имела сторонников?

Так или иначе, она явно не могла рискнуть сейчас. Гасион этим и пользовался.

– Мы не хотим крови и скандала, – сказал он миролюбиво. Бешенство и бессилие в глазах Магды делали этот день ещё приятнее, чем прежде. – Мы хотим мирно уйти, и мы уйдём, если ты, дорогая моя, не будешь чинить препятствий. А ты не будешь, да?

Он выиграл. Легко и просто выиграл и даже не удивился своему выигрышу.

– Ты чудовище, – Магда с отвращением отпрянула от него. – Переводчик, да?

Она рассмеялась со злостью и без всякого веселья.

– Ты убийца и интриган! Отступник! Служитель тьмы! Падальщик! – она сыпала оскорблениями, не зная, слышат ли её, замечают ли. Ей казалось, что она кричит, но крика не было. Был только голос, тихий голос, который дрожал от бешенства и невозможности сделать большее, чем просто обвинить. – Пока мы служим Пресветлому, истинному и благому…

– Не пожелавшему соперников, – Гасион слушал обвинения молча, его они не задевали, и когда он перебил её, голос его оставался спокойным, что было хуже всего. – Так вернее. Но я не буду тебя пугать, и не буду портить тебе настроение. А что насчёт того, что ты сказала…

Гасион обернулся к своему сопровождению и кивнул им, показывая, что сейчас пойдёт. Магда сверлила его взглядом, желая, чтобы Гасион не ушёл, а провалился сквозь землю к своему обожаемому Малзусу и тем облегчил ей жизнь.

Этого не произошло. Возможно потому что для того, чтобы это случилось, молиться надо было не Пресветлому, а тому самому Малзусу.

– Вас всех ждёт та же участь. Убийства и интриги, – он усмехнулся, – а для кое-кого эта участь уже пришла. Так что, дашь нам уйти?

Отпускать их было преступлением. Не отпускать – риском. Магда молча посторонилась, показывая, что он может убираться и поморщилась, когда проходя мимо, Гасион с преувеличенной вежливостью сказал:

– До скорой встречи, таинственная незнакомка-дознаватель.

Он был собою доволен. Но прежде, чем он убрался и Магда снова смогла дышать и жить, произошло ещё кое-что. Пробегавшая мимо Симона, увидела её и крикнула:

– Магда, подойдёшь потом? Нам нужна помощь.

Гасион это услышал. Он обернулся, глядя на Магду-Марианну с улыбкой, от которой уже Магде захотелось провалиться сквозь землю и принять любые кары подземного владения. Имя, вернее, прежнее, уже не всем, вернее – мало кому известное имя, было её последним щитом. Он не знал её настоящего имени и Магда чувствовала себя спокойнее. Да, это было нелепой защитой и случись что, легко установлено было бы с кем беседовал Гасион. Бартоломью и вовсе знал её прошлое. Но всё же хотя бы какой-то слабый внутренний щит это давало. И тут Симона всё испортила.

Впрочем нет, Симону нельзя было винить, хотя хотелось. Всё испортила сама Магда. Она не нашла выход, она поддалась на провокацию и она отпускала врагов Святого Города за пределы его стен. Гасион, взглянув на неё, снова пошёл прочь, зашелестели плащи и его сопровождения. Сейчас его выпустят. Через несколько мгновений он покинет Город и скроется так, что никто его не найдёт. И во всём этом виновата будет Магда.

Магда, которая усомнилась в Бартоломью. Это ли не провал? Это ли не падение её как Всадника, как дознавателя, как слуги Города? Тут были враги Города, враги Пресветлого, а она беседовала с ними и отпустила их. А ведь могла всё закончить. Могла, наверное.

– Магда? – позвала Симона, но Магда даже не взглянула на неё. Какая разница? Что могла сделать Симона? Кто вообще такая Симона? Добродетельная настоятельница Пресветлого? Какая молодец! Магда такой не будет, она только что пала в собственных же глазах на самое дно самосознания.

***

Бартоломью был в прекрасном настроении. Да, некоторые разговоры его уже сегодня утомили, а если быть честным – его утомили все сегодняшние разговоры, но итог выходил прекрасным. Похороны Володыки прошли? Прошли. Торжественно, как надо, скорбно, как полагается и спокойно – как ожидалось. Речь Габриэля произнесена? Произнесена. Реакция такая, какую примерно и ждал Бартоломью.

Возникла небольшая возня с покойной де Суагрэ, вернее. С каким-то её родственником, прибывшим для выяснения обстоятельств, но Бартоломью всё же сговорился с ним об отступных во имя молчания за какую-то нелепую гибель гостьи. К тому же, у Суагрэ должно было остаться наследство и как понимал Бартоломью – немалая его часть должна была отойти Городу.

Разговор с Кардо и Балеком был сложнее. Им явно не нравилась проступающая из тени новая политика. Но что же? Этого следовало ожидать. Представители знатных семейств рассчитывали, что очень обязанные им представители Дознания и Служения будут покладисты и щедры. Но только вот в планы Дознания и Служения не входило ни то, ни другое. По мнению Бартоломью, это семьи Кардо и Балека должны быть покладисты и щедры – к тому же, в скором времени он рассчитывал ничего от них не оставить. Благодарность благодарностью, но Город нужно было очищать от лишнего, шумного и зарвавшегося. С кого же начинать как не с перегнившей знати?

Разумеется, их нужно было успокоить. Бартоломью взял слово и заверил, что именно он и его Дознания определённо готовит уже проект на согласование Володыке о том, как возместить все неудобства знатным семьям, а то, что вокруг произносятся страшные речи о перекройке всего Города Святого Престола, так это издержки – народ должен быть уверен в том, что у него сильный лидер, сильный Володыка.

– Володыка наградит вас, – пообещал Бартоломью, не вдаваясь в подробности того, что именно за проект готовит Дознание для подписи Володыки. В том, что Габриэль подпишет, Бартоломью даже не сомневался.

Этим успокоилось.

Интереснее была беседа с Согером. Кажется, тот поверил в себя, или решил, что ухватил удачу за хвост. Правда, он не желал давить на Город, на его правление. Он хотел получить свой кусок иным методом, и ему самому мешали и Кардо, и Балек, имевшие определённое влияние.

Влияние и капитал, которыми не прочь был бы завладеть Согер.

И его пришлось успокоить тем, что Город и его правление непременно вознаградит всех по заслугам, и особенно – преданных друзей.

– По-настоящему преданных, – повторил Бартоломью так, чтобы у Согера не осталось никакого сомнения, что он не просто услышан, а его желания исполнятся, потому что он говорит с Верховным на одном языке и этот диалог будет только укрепляться.

С Согером тоже разошлись доброжелательно.

Встречу с Гасионом Бартоломью изначально отвергал. На его взгляд, появление врага Города в этом самом Городе – было рискованной затеей, которая грозила неприятностями. Но Гасион уверял, что его никто не знает в лицо и не поверит, что он явился. К тому же, вопрос безотлагательный. По мнению Гасиона, его дружба с Бартоломью снова пошатнулась, и Чёрный Крест это не устраивало – Чёрный Крест желал получить гарантии того, что Бартоломью всё ещё их сторонник.

– Разве не ты Чёрный Крест? – с преувеличенной тревогой удивился Бартоломью.

Он знал правду. Знал, что Гасион всего лишь принц Чёрного Креста, то есть, фигура, чьё влияние неоспоримо, но всё же небезгранично.

Впрочем, издевайся или нет, а встретиться с Гасионом пришлось. Чёрный Крест, отринувший свою поддержку – это то, что Бартоломью было совершенно не нужно. Напротив, именно сейчас нужно было укрепить свои позиции и свою дружбу с ним. Так что пришлось рискнуть. Бартоломью успокаивал себя тем, что народу будет и правда много, а мало кто из Дознания знает как выглядит Гасион. Мало кто имя-то это знал, чего уж про лицо говорить!

И всё же, было неспокойно. Только когда Гасион, получив подтверждение – копию проекта, того самого, обещавшего воздать по заслугам первым представителям знатных семейств, покинул кабинет, стало спокойнее.

Проект – это ещё ничего. Главное Бартоломью сказал Гасиону лично. И это главное было важнее копии бумаг. Бартоломью щедро предлагал Чёрному Кресту всё то, что планировал отнять у Кардо и Балека и их семей.

– Мёртвым капиталы не нужны, они нужны союзникам, – улыбнулся Бартоломью и закрыл очередные за этот неимоверно тяжёлый день переговоры на удачной ноте.

Гасион покидал Бартоломью с оптимизмом, в довольстве оставался и Бартоломью. Всё складывалось удачно, и даже удачнее, чем он сам себе представлял. Это означало только одно – пора было позволить себе немного отдыха, очень даже заслуженного! И может быть даже следовало раньше лечь спать.

В хорошем настроении Бартоломью был ровно два лестничных пролёта. На третьем его угораздило глянуть в окно, чтобы оценить – много ли гостей в Городе? Конечно, часть уже схлынула, но кое-кто оставался. Ему не повезло увидеть Гасиона. Нет, это ещё ладно, а вот то, что он говорил с Магдой…

Узнать её было легко. Магда не накрыла голову капюшоном и даже в уходящем закатном солнце поблескивала эмблема Всадника Дознания. Узнавался и Гасион. Бартоломью даже замер у окна, напрочь забыв об отдыхе. Тревожное нехорошее чувство леденило его изнутри, начиная от желудка и доходя до сердца. Это было неправильно. Отсюда нельзя было увидеть их лиц, и уж тем более понять, о чём они говорят, но сам факт того, что они говорили уже был тревожным знаком сам по себе.

Конечно, могло быть и так, что Гасион не отказал себе в удовольствии пообщаться с молодой девушкой, всё-таки он никогда не упускал случая поохотиться на женское любопытство и кокетство. Но не делать же этого с девушкой, одетой в плащ Дознания! Ещё и с эмблемой Всадника! А Гасион прекрасно знал их знаки, так что речь об ошибке не шла.

А может быть Магда заподозрила в нём что-то? Узнала? Да нет, не могла она его узнать! Она ж его даже не видела и до сих пор проявляла удивительное равнодушие к Чёрному Кресту. То есть она знала, что он есть, но ничего толком о них не знала, кроме их зверств.

И потом, если бы она узнала о том, кто это, она бы не раздумывала даже – созвала бы стражу, Гасион и дёрнуться бы не успел. А так они стоят, разговаривают…

Бартоломью с удивлением почувствовал дрожь в пальцах. Она давно не посещала его, почти всегда он владел ситуацией, либо создавал какие-то основы для возникновения ситуации. Здесь же всё создалось без его участия, ведома и понимания. И это было хуже всего.

Они знакомы? Невозможно. Откуда? О чём говорят?

Он пошёл на площадь, забыв про все свои победы в этом тяжёлом дне. Он не знал что думать, как овладеть собой и тревожное чувство всё больше и больше росло в его груди. Мешало вдохнуть и мыслить. Бартоломью понял, но даже не удивился, что меньше всего желает знакомства, хоть какого знакомства Магды с этим мерзавцем. И уж тем меньше желает, чтобы она знала хоть что-то большее чем о ей разрешал знать.

Пока Бартоломью пересекал площадь, пока искал в толпе Магду, пробираясь через любопытных, знающих его и желающих с ним заговорить, отбиваясь какими-то нелепыми фразами от их участия, всё кончилось: Гасион ушёл, пропал из видимости Города Святого Престола, его собственного поля зрения и видимости стражи. Магда же оставалась стоять.

– Кто это был? – не было сил и возможности обдумать своё поведение, и запоздало, когда уже ничего нельзя было изменить, Бартоломью понял, что нельзя было вызывать в ней такого испуга и волнения, нельзя было на глазах у всех, кому ещё не отказали зрение и внимание, хватать её за плечо, разворачивать, вглядываться в её лицо так, словно на нём можно было прочесть печать присутствия Гасиона.

А он её изрядно напугал! Вон как побледнела и даже задрожала. Это отрезвило. Бартоломью отпустил её.

– С кем ты говорила, я хотел спросить, – сказал он чуть мягче и даже улыбнулся, видя, что Магда не просто бледна, а, кажется, вот-вот упадёт в обморок. Настолько она его не ждала. Пресветлый, до чего же хилая натура!

– Я..? – она силилась прийти в себя и ответить. – Когда?

– Только что. Господин в чёрном бархате. Мне он показался знакомым. Кто он? Вы говорили, не отрицай.

Нужно было быть мягче, осторожнее, но у него не хватало выдержки. Всё должно было разрешиться сейчас. И никакого отступления быть не могло!

– Я… – Магда тряхнула головой, а затем всё ещё неокрепшим от испуга голосом, ответила: – он спрашивал дорогу, как быстрее добраться до Тракта. Из предместья до Тракта.

Недоверие кольнуло острее, чем Бартоломью ожидал. Это Гасион-то? И дороги не знает? Да он все предместья знает на три раза лучше, чем Магда, которая, кажется, и стен Города не покидает.

С другой стороны, может быть, он просто дразнил Бартоломью или проверял свою неуязвимость? Хотя, опять же, Магда напугана…

– И всё? – уточнил Бартоломью уже спокойным голосом. Ответ не был страшен, не так страшен, как мог бы быть.

– Всё, – подтвердила Магда, и отвела взгляд, как бы случайно, в толпу.

Лгала. Как же неумело она лгала.

– Я просто всё думаю, кто же он и почему знаком, – примиряющим голосом объяснил Бартоломью, хлопнув Магду по плечу, – жаль, не выяснили. Он точно не представился?

– Только спросил как добраться до дороги, – повторила Магда уже увереннее, но от толпы взгляда не отвела, хотя едва ли видела народ.

Бартоломью кивнул. Если она лжёт, это уже очень плохо. Но давить на неё, во всяком случае сейчас – идея глупая, он покажет себя слабым, не более.

– Ну хорошо, извини, что напугал, – Бартоломью улыбнулся уже спокойно, – день был тяжёлым, не находишь? Думаю, что всё самое трудное мы одолели. Спасибо тебе.

Она вздрогнула. Не понимала, не могла понять на что его «спасибо» было рассчитано. Не на благодарность, а на муку.

– Ну как? – удивился Бартоломью её непонятливости. – Я без тебя никогда бы всего этого не выдержал, пришлось бы контролировать всю площадь и прочее, а так я мог подготовить Габриэля и провести несколько переговоров. Без тебя у меня ничего не вышло бы.

Он знал как действует на неё и для закрепления эффекта взял её руку в свои.

– Ты чудо, Магда.

Так Бартоломью добивал её. Своей признательностью, благодарностью, чувством вины, напоминанием о том, что она любит его и обязана ему. Бартоломью знал, что это ещё работает. Магда могла начать лгать, могла заобщаться с его другом-врагом, но вот любить его и быть привязанной к нему она ведь не перестала!

И судя по потухшему безжизненному взгляду Магды, для которой это и правда стало мукой, он был прав, тысячу раз прав.

– Пойдём, пройдёмся, – предложил Бартоломью, и взял её за руку, повёл по площади.

– Увидят…– сдавленно прохрипела поверженная, сбитая с толку Магда.

– Ну и пусть, – отмахнулся Бартоломью, – у нас больше нет тут врагов.

***

– Ты дура? – спросил Филиппо тихо. – Нет, ты просто ответь.

Они сидели в его комнате. Было уже утро. Магда знала, что Бартоломью ещё крепко спит, а вот ей самой сон уже не был доступен. Не сегодня. Разошлась, стихла площадь. Всё было спокойно и прошло должным образом, достойной. Народу не следовало знать о том, что Город посетил гость.

Не имея возможности выдержать всё это в одиночестве знания, Магда, едва узнав, что Филиппо в своих покоях, бросилась к нему. Он её принял с тревожным удивлением – они не виделись целый день и её приход означал, что случилось что-то важное. Но то, что при этом плохое настолько, он не был готов узнать.

Он не хотел её ругать, не имел желания, но вопрос сорвался сам.

Магда закрыла лицо руками. Бледность бессонной ночи легла некрасиво на её лицо, сделало его больным.

– Я знаю, – ответила она, – я упустила его. Но что я могла делать? Он обещал рассказать… он обещал разоблачение.

– И что? – громыхнул Филиппо, не выдерживая. Он зашагал по комнате взад-вперёд, пытаясь унять бешенство. – И что? Сколько бы людей поверили врагам Города?

– У них могли быть доказательства.

– А могли и не быть! И потом, что такое их доказательства? Слухи? Переписки? Мы могли бы всё отрицать. Мы могли провести внутреннее расследование. И потом, Магда…

Он перевёл дух лишь на мгновение, чтобы найти слова помягче.

– Магда, это враги Города! Враги Пресветлого! И если бы они утянули за собой твою больную любовь, Город бы не потерял!

– Не смей! – Магда вскочила с кресла. Она была зла и напугана, и ещё больше ожесточена его словами. – Он не виноват!

– Чего же ты тогда их отпустила?

– Он… – Магда понизила голос, – он не настолько виноват. Он не чудовище!

– если он в союзе с чудовищами, то чудовище! – возразил Филиппо. – Ты хотя бы понимаешь, что это измена? Измена трону Пресветлого? Ты отпустила его врагов из боязни потерять репутацию своего любовника, хотя даже не знаешь степень его вины. Ты после этого не просто дура, ты такая дура, что я даже слово подобрать не могу!

– Ну так сдай меня, – посоветовала Магда. Она не плакала. Отчаяние владело ею. – Сдай то, что я отпустила врагов Города. Я не скажу и слова. Не скажу.

– Сядь, – посоветовал Филиппо мрачно и сам сел. Его ещё потряхивало от злости. – Вот почему я работаю один. Ты его любишь и готова отпустить врагов Города. Женщины… кто вас пустил в Дознание?

Магда молчала. Она знала, что с точки зрения Города Филиппо полностью прав. Если Бартоломью виноват, это не повод отпускать врагов Города, явившихся к ним. Если же не виноват, это ещё хуже.

– Тебе вообще нельзя принимать решения, – сказал Филиппо, чуть успокаиваясь. – Будем надеяться на то, что ты испугалась больше слов про бойню и решила не рисковать здоровьем невинных жителей и гостей Города. Это не такое уж и похвальное и достойное оправдание, но это хотя бы на что-то ещё похоже.

Он успокаивался. Гнев гневом, а что сделать? Время назад не вернёшь. Магду не перевоспитаешь. Любовь её не вырежешь… во всяком случае, пока она не узнает сама о том, что творит Бартоломью.

– Не страдай, – сказал Филиппо мрачно, – страдать здесь должен я. Дал Пресветлый союзницу! Но да ладно, назад уже ничего не вернёшь, значит, будем осторожно исходить из того что есть. Только больше так не делай. Лучше вообще ничего не делай в следующий раз, ладно?

Магда кивнула. Она знала – неправа. Знала, но всё равно была готова поступить так ещё раз, лишь бы отвести хоть на мгновение беду от Бартоломью. И всё же – Бартоломью! Он был связан с Гасионом и это было истиной, и Гасион, вероятнее всего, навещал сегодня именно его. Зачем?

– Не страдай, – повторил Филиппо. – Всё, хватит. Дура и дура, ну с кем не бывает? Правильно, со мной не бывает, но я связался с тобой, а значит, не умнее.

Магда подняла на него глаза. Не знала, что сказать, просто смотрела на его растерянность и недоумение, на его злость, уже затихшую, но оставшуюся тенью и чувствовала огромную вину.

– Смотри, есть идея как поступить, – сказал Филиппо, – только ещё раз – во имя всего благого, Магда, давай без импровизации? И без нарушения плана! И без…

– Я тебя искала, – сказала Магда тихо. – Где ты был, когда я тебя искала?

Филиппо вздохнул.

– Это не очень-то… но да ладно, как пожелаешь! Расскажу. Может быть, отвлечёшься.

Глава 40. Враг, друг и сомнение

Оглядываясь назад, уже много позже, когда всё прожитое будет казаться всего лишь каким-то дурным липким сном, Магда попытается ответить на вопрос: когда по-настоящему началось? Не для других ответить, а для себя самой, чтобы понять, когда же она так была слепа и когда прозрела, а когда поняла, что ситуация не просто ухудшается, а становится действительно страшной и небезопасной.

Она попытается ответить и поймёт, что всё дело началось не с гибели Верховного и становлением Верховным Бартоломью, и даже не с гибели Володыки. Нет! Всё это было лишь предвестье, тени, которые расходятся кругами и не могут нанести истинного вреда. Всё по-настоящему началось с мелочей.

С мелких указов, запрещающих, но запрещающих здраво. Было усилено наказание за нарушение комендантского часа и появление на улицах Города Святого Престола без разрешительного пропуска. Но с другой стороны – разве то не есть разумная мера? Город – это не место, где можно жить так, как в любом другом месте. Здесь извольте соблюдать покой и почтение, здесь, знаете ли, служат высшим светлым силам!

Вроде бы разумно. Но так оно и началось.

Потом были указы, запрещающие покидать Город Святого Престола без уведомления Дознания. В принципе, мера тоже здравая. Люди, которые живут в Городе Святого Престола, отличаются от других людей. Даже если они не связаны работой в Дознании или Служением, они имеют доступ к святыням и событиям, которые для других могут оставаться мечтой, и видят людей, которые стоят у власти – божественной власти! Так что если они покидают Город, да ещё и в такое неспокойное время, то, быть может, и правда стоит уведомлять Дознание о цели поездки, сроках отсутствия – хотя бы примерных! Ведь Город будет волноваться! Городу нужно знать, что ты не имеешь связи с радикальными врагами и нарушителями покоя, что ты не сдаёшь планы и расположения ратуши и резиденции тому же Чёрному Кресту!

Здраво? Магда согласилась тогда, что да, разумно. Смущало её только то, что за нарушения – даже такие, совсем свежие, полагается совсем нешуточное наказание, вплоть до отправки в призрачный и серый Остров.

Кстати, были приказы и на его счёт. Затребовали списки тех, кто располагается на Острове и по какому делу, на какой срок и подлежит ли возвращению. Вдобавок – требовали на каждого свою характеристику, как он, мол?

Магда, узнав об этом, даже обрадовалась – может быть будут какие-то снисхождения? Но нет. Снисхождений даже близко не предполагалось, просто Бартоломью хотел узнать какого рода компания ожидает новых поселенцев на Острове. Выходило, что не самая худшая – там было мало истинных врагов, сектантов или убийц, изменников, всё-таки в Городе не было большого числа преступников. Или были, но не попадались?

Может быть, и не могли попасться.

А потом начались аресты. Нет, не такие шумные и ничего серьёзного, но гроза перемен, которые были обещаны и Габриэлем, и Бартоломью, обещавшие новый облик Города и возвращение прежней его власти, уже были ощутимы.

Арестовали цветочницу. Ну так разве она не сама нарвалась? Кто её просил и кто неволил распускать слухи о том, что вроде бы и не было у Совета никакого выбора, кроме как назначить Габриэля Володыкой и что принуждены были члены Совета к такому решению? Какой враг научил её таким речам? Кто распустил ей эти глупые слухи, которые она так охотно подхватила? И потом, из глупости ли это? А вдруг иные помыслы были? На вред Города? Надо разобраться, а где разобраться как не в Дознании?

Арестовали торговца зеленью. Ну а он не виноват разве? Разве в пьяном веселье не шутил, что будет следующим Володыкой? Туда, мол, попасть ныне легко, надо лишь подружиться с Бартоломью, и тогда уж…

Опять же – из пьянства ли? Из глупости? Но ведь распустил дрянной язык! А за это отвечать нужно. А где отвечать как не в Дознании? Кто лучше разберётся и различит злой умысел и пьяную глупость?

Арестовали гражданина Сержо, державшего хорошо знакомую Магде пекарню. Магда, конечно, расстроилась – почему-то именно это известие ковырнуло её, но она не стала спорить, в конце концов, разве Сержо не жаловался всем и каждому, что в Городе Святого Престола всякое оформление документов и любое заявление рассматриваются и делается очень медленно? Зато теперь он убедился, что аресты за такие слова происходят очень быстро, и придётся ему объясняться в Дознании, что на нём нет вины, а так, болтал от глупости!

– Если на нём нет вины, то ему нечего бояться, – сказал Бартоломью, заметив тень её беспокойства и это были, пожалуй, самые тёплые его слова за несколько дней. Теперь они даже не всегда виделись. Во-первых, прибавилось работы. Во-вторых, Магда поймала себя на том, что сама избегает встреч с ним. Сердце её хотело быть рядом, смотреть на него, ловить его взгляды, но ужас жил в ней, она всё больше и больше понимала, что у Бартоломью есть такие тайны, которые ей бы не хотелось знать. А если говорить откровенно, и только самой себе, то она бы и вовсе не хотела даже бы догадываться ни о чём. Да, если он преступник, то это было бы малодушием, но тогда она была бы в неведении и это принесло бы счастье и покой.

Она бы просто любила его. Любила и не догадывалась, не сомневалась, не мучилась…

Город ещё не чувствовал тревоги. Впрочем, самые проницательные, конечно, что-то уже подозревали, но пока не было принято никаких мер. Кто-то разве что стал осторожнее. По сути, никакого вреда, напротив – всё объяснялось заботой о Городе и его жителях, ведь всем известно, что на жителях Города Святого Престола лежит куда большая ответственность, чем на других, ведь они служат Пресветлому!

Впрочем, помимо арестов появились и ещё одни предвестники перемен. В Город стали приезжать значительные лица из числа знатных и влиятельных, очень лояльных людей. Магда не знала цели таких визитов, но пока и не было повода для тревоги, кое-кому и правда было удобнее и проще, привычнее или надёжнее перед чем-то важным попросить благословения Володыки.

Откуда она могла знать, да даже бы просто предполагать, что все эти визиты – это не формальность и не вежливость, а настоящая вербовка. Приглашались многие из числа лояльных к Пресветлому, обладающие капиталом или связями, а лучше и тем, и другим. Это уже значительно сужало круг – в конце концов, далеко не все, прибывающие в Город по праздникам, были готовы съездить туда по приглашению Володыки, для кого-то Город был и вовсе формальностью, необходимостью покрасоваться, чтобы составить о себе мнение у врагов, членов семьи, друзей или покровителей – всего лишь часть образа, как рубашка.

Дальше сложнее. Получивший приглашение мог и не приехать. Но если приезжал, то Бартоломью приходилось применять всё своё обаяние. Сначала нужно было поговорить с кандидатом, хорошо и откровенно поговорить, чтобы узнать его мысли, мечты, прикинуть способности. После этого осторожная вербовка. Либо на фанатизме, либо на ожидании…

Задания были разными. Так, например, некий граф М., который провёл в Городе два дня и не пожелал представить никому полным именем, но обитавший по личному приглашению Верховного, получил задание в виде победы над своим политическим врагом при дворе своего короля, сближение с королем и… склонение того к истинному и яростному служению Пресветлому. Графу М., были вручены некие конверты, в которых была весьма компрометирующая переписка, позволяющая ему расправиться с честью и положением врага, а также дана инструкция о том, как склонить престарелого короля к Пресветлому пока сам король ещё жив, и даны собственные пожелания к ситуации. Граф М. должен был стать проводником Пресветлого в королевстве. Если ему удастся склонить короля к активной поддержке Пресветлого, то сразу же королевство будет под властью Города, ведь Володыка есть слуга Пресветлого, приближённый слуга…

И Город станет могущественнее. Проблема, правда, в том, что король стар, и после его смерти может пойти обратная реакция, но это придётся разбирать позже – через наследников и того же графа М.

Граф М., удалившийся от двора из-за непримиримости с главным своим врагом при том же дворе, принял решение вернуться и… вести королевство к спасению, к повиновению Пресветлому. Это был удивительный человек, практически готовый фанатик, которого нужно было лишь направить и убедить в том, что для спасения многих нельзя думать о собственном комфорте и совести.

Кому-то было проще. Баронесса Вельгедская, к примеру, получила задание в виде откровенной, щедрой благотворительности. Она сама предложила и получила разрешение построить школу и поставить там обучение таким образом, чтобы идеи Пресветлого и почитание Города Святого Престола были в приоритете даже перед чтением и письмом. Впрочем, в отличие от графа М., баронесса рассчитывала на такое же щедрое вознаграждение от Города.

Бартоломью обещал ей это и планировал сдержать обещание, если аппетит баронессы не будет очень уж неукротимым.

Так они и расходились. Кто-то шёл вербовать других, кто-то распространять благотворительность – пищу, кров и знания под именем города и Пресветлого, кто-то манипулировать при дворах и знатных домах…

Это всё было очень сложной, тонкой, деликатной работой, и на неё Бартоломью тратил практически всё время. И это давало пока ещё скромные результаты, но он планировал вербовать и дальше – ведь нужны были не только знатные. Нужны были верные Пресветлому целители, учителя, актёры, музыканты, учёные…

Все, кто имеет вес. Все, кто контактирует с большим количеством людей. Где уж тут было справиться в одиночку? Одному было дальше никак. Это пока шли основные узелки могущественного шитья власти Города ещё можно было управляться, но дальше?

Бартоломью с ужасом и восхищением думал о будущем.

Но всего этого Магда не знала и пока просто удивлялась внезапному интересу знати к Городу в дни, когда не было тут ни празднеств, ни событий.

***

– Я не понимаю твоего довольства, Гасион, – голос лучился ядовитым смешком, глаза смотрели с ледяным презрением. Благо, они говорили хоть наедине, иначе репутации Гасиона пришёл бы конец. Но никто ведь не отчитывает своего же ставленника при его солдатах?

– Мой король, – попытался воззвать Гасион, но его оборвали.

– Разве я давал тебе слово?

Гасион опустил голову. Слова ему и правда не давали. Вообще в эту минуту Гасион не был похож на себя. Увидь его Магда или Бартоломью, они были бы удивлены, поскольку Гасион не производил ни впечатления опасного врага, ни такого же опасного союзника. Весь лоск его, вся почти мистическая привлекательность поблекли в эти минуты.

Довольства, в котором его упрекали, сошло на нет уже давно, но Гасион и не смел заикнуться об этом. Не здесь, не сейчас!

– Уже не первый месяц твой дружок обещает нам Вороний Грааль, но до сих пор не сдержал своего обещания. Как ты это объяснишь? Он просит то одной услуги от нас, то другой, и всё, что мы получили взамен – это обещания?

Гасион молчал. На самом деле, он не всё поведал главе Чёрного Креста. Он не стал говорить о том, что Бартоломью не намерен возвращать им Грааль навсегда, а готов дать её только в пользование. Это, на взгляд Гасиона, не имело никакого значения, в конце концов, никто не заставит вернуть их Чашу ему. Но говорить об этом было бы заведомым просчётом.

– Отвечай, – дозволили ему и Гасион сказал то, что много раз слышал от самого Бартоломью:

– Хранилища Города весьма и весьма обширны, он ищет в одиночку и тайно, чтобы не было известно его соратникам и прочим служителям, и это требует времени.

Объяснение было хиленькое, но иного Бартоломью не давали не мог дать – не говорить же правду о том, что у него нет никакого желания выполнять договор?

Гасион знал, что однажды ему начнут задавать вопросы, но пока проходило, пока это миновало – он мог прикрываться объяснениями Бартоломью, абсурдность которых и сам понимал. Но это был не конфликт, это был не шантаж, и это была возможность тянуть время в надежде, что Бартоломью всё-таки станет нуждаться в них и сдастся. Гасион даже решил, что обещание Бартоломью отдать капиталы богачей Города в пользование Чёрного Креста – это хорошее начало и оно обязательно ободрит главу Чёрного Креста.

Но нет, здесь принц промахнулся.

– Нам нет дела до его сложностей. Он просил нас, мы ответили, исполнили всё, чего он хотел и продолжали исполнять. Время выполнять свою часть договорённостей, разве нет?

– Это так, мой король.

– А раз это так, то почему ты ничего не делаешь для того, чтобы заполучить Чашу?

– Я делаю, мой король. Я ведь встретился с ним…

– И что ты получил? Обещание капиталов богачей для нас? – вопрос был справедливым, но Гасион не стал отвечать, это не требовалось. – Разве я посылал тебя требовать у него деньги? Разве нам не у кого их взять?

– Мой король, – Гасион чувствовал в голосе ненавистную дрожь, но он не мог совладать с собою, потому что обвинения были справедливыми и заслуженными. Он и правда мог проявить больше рвения и неуступчивости. Но вот только не очень хотел портить отношения с Бартоломью, представлявшим собой Город. Гасиону льстила мысль о том, что Город, где служат, кто бы поверил, Пресветлому, зависит от последователей противников Пресветлого! Ему нравилось видеть, как безысходен Бартоломью, когда вынужден обращаться к ним. И ещё ему нравился некий глубинный, затаённый испуг в глазах Бартоломью, когда Гасион появлялся снова и снова, напоминая о себе. А уж визит на похороны Володыки, встреча с Верховным в самом Городе, под носом у всех дознаватаелей…

О, как это щекотало нервы! Как льстило, как пьянило и мутило кровь!

– Я не закончил, Гасион, – ему снова не дали договорить, – и я не давал тебе слова, а потому молчи. Ты говоришь о том, что у него трудности? А я говорю тебе о том, что трудности уже у тебя. Если я не получу Чашу до следующего полнолуния, я назначу принцем другого, более расторопного и более сознательного, у которого хватит и стали, и яда, и прочих средств на истинное дело!

Гасион почувствовал, как бешенство прилило к его лицу краской, как затрясло изнутри…

– Ты меня понял?

– Да, мой король, – бешенство помогло ему справиться с дрожью в голосе и неожиданно дало силы совладать с собой.

– В таком случае, иди, Гасион, и не разочаровывай меня, я и сам не хочу этого, – улыбка на суровом, не знавшем даже тени сомнения лице, была совсем ни к месту и казалась чужеродной, словно бы оторванной у кого другого. – Номре старвис а номре лучингре!

Гасион поклонился и вышел. Его всё ещё трясло от бешенства. Одно дело – разбор и требование обещанного, тут понять можно, Гасион знал, что придёт этот день, совсем другое дело – то, что ему обещали замену. Ему! Он был принцем с далёких двенадцати лет, когда жестоко и беспощадно расправился с жертвой во имя Малзуса и Луны, доказав Мариусу и остальным, что он не слабее их.

Мариус тогда благоволил к нему. Разрешил обращаться просто: «мой король». а теперь что? Замена?

Нет, он этого не допустит. Благо, есть идея как реализовать пожелание Мариуса. Через ту же девицу, попавшуюся ему два раза на глаза. Магда. Она Всадник, она приближена к Бартоломью и, судя по всему, очень и очень не хочет для него неприятностей. Значит, надо выйти на неё снова и надавить уже на неё. Да и это будет приятнее – девица ему понравилась, и в своём испуге, в той второй встрече она показалась ему ещё красивее.

Решено! Эта самая Магда получит предложение о помощи своему бесценному Бартоломью. Любовь всегда заставляет делать людей глупости!

***

Хранить в себе тайны было сложно, но Филиппо знал, что раскрыть те вещи, которые он успел узнать, Магде – неправильное решение. Она не показывала себя сильной и сдержанной, она могла натворить глупости и история с тем, что она отпустила принца Чёрного Креста из своих рук подтвердила это.

А между тем подтверждения были. Подтверждения самым страшным предположениям. Филиппо провёл в библиотеке не один час, но выяснил много интересного. Он понял, что Бартоломью обещал Чёрному Кресту в обмен на услуги Вороний Грааль – полулегендарный, полумифический в своих свойствах, но очень значимый артефакт для Чёрного Креста, созданный не то для их обожаемого Малзуса, не то им самим в насмешку на Светлым Граалем Пресветлого.

Заметая за собой следы, Бартоломью распорядился изъять и часть книг из разряда сказаний и легенд, не желая, чтобы кто-то нашёл информацию, которую ему находить не следовало.

У Филиппо насчёт всего этого оставался только один вопрос – передал ли Бартоломью Вороний Грааль Кресту? Или он только планирует это сделать?

Сложилось у него и другое. Убийство предыдущего Верховного, отлучки Бартоломью… всё складывалось в единую картину. Складывалось туда и то, что в Город начали приезжать гости из знати – Филиппо подозревал их вербовку, но пока не мог подтвердить.

Всё это означало только то, что надо было бороться с Бартоломью, но как именно он пока не знал. Мешалась и Магда, которая не знала ничего из того, что успел заподозрить, узнать и понять он, и металась в сомнениях, опасениях и надежде на то, что всё не так как ей кажется и у Бартоломью есть какое-то объяснение, которое позволит ей его любить по-прежнему.

Для того, чтобы успокоить Магду и подумать самому, требовалось её отвлечь. Филиппо сказал ей, что у него есть план о том, как узнать что-то стоящее, если есть о чём узнавать и действительно придумал план! Его идея заключалась в том, чтобы заставить Магду проникнуть в кабинет Бартоломью и самой порыться в его бумагах. Он был серьёзен и проработал целый вариант как она должна это сделать, как отвлечь Бартоломью и как сделать так, чтобы никто в тот момент не пошёл по коридору и случайно её не увидел.

Магда исполняла всё в точности как он предлагал. Боясь каждого шороха, растрачивая свои немногочисленные ресурсы на то, что на самом деле не имело смысла, Магда полезла в стол и нашла только сведения о гостях, которые должны были приехать и отдельно тех, что уже приехали.

Всё это она показала Филиппо, чем укрепила его подозрения о вербовке знати.

– Зачем это? – Магда не понимала.

– Наверное, хочет поднять значимость Города и показать Володыку в действии знатным гостям, – выкрутился Филиппо, у которого не было никакого желания посвящать Магду в свои подозрения. Союзник из неё был никакой.

Но дело о связи Креста и Бартоломью не двигалось.

– Нужен новый план, – требовала Магда.

Филиппо не спорил. Он придумывал кого назначить шпионить за Бартоломью и как попытаться узнать содержимое его писем, но всё это было пустотой. Верховный не оставлял очевидных следов. Магда всё ещё была в сомнениях и в бешенстве от того, что не могла их ни разрушить, ни подтвердить. Кажется, она была уже готова на любую правду!

– Пойдём с другой стороны, - успокоил Филиппо, – найдём кого-нибудь из Чёрного Креста и попытаемся узнать у него. Бартоломью ходил в предместье, помнишь? Значит, они иногда там появляются…

Магда приняла это как план и теперь всё выспрашивала у Филиппо как его вылазки в предместье? Он, занимавшийся совершенно другим, настоящим расследованием и узнавая всё больше о гостях Города и беседах Бартоломью с ними, ни в какие вылазки не ходил, но исправно докладывал, что никого нет, или, напротив, было много…

– Может арестовать всех? – спросила Магда.

– Они за пределами Города.

– Но где-то же они пьют и едят, а таверны и трактиры по Тракту принадлежат и нам, – напомнила Магда и это было неожиданно здравым решением. Филиппо даже обругал себя за то, что сам не догадался и не вспомнил. Что ж, долго играть в эту игру не было возможно, а человек из Чёрного Креста был нужен и ему самому.

– надо подумать как арестовать, – сказал Филиппо. – Они же не заходят с порога и не говорят, что из Чёрного Креста? И потом, не все ведь наверняка знают столь неожиданный союз. Какой-то случайный крестовик нам не поможет.

Магда признала его правоту и тут же сказала то, что ещё больше его удивило:

– А если этого…как его? Гасиона?

Она притворилась, что забыла его имя, чтобы показать Филиппо как этот ужасный человек, который когда-то привлёк её внимание, да и чего уж таить – держал его до сих пор, безразличен ей.

Но он понял и это ему не понравилось.

– Магда, ты понимаешь что ты творишь?

– Просто попросим рассказать его.

– И поверим? Даже если он с ума сошёл и принялся рассказывать!

– Мы пойдём вдвоём, – убеждала Магда, – тогда он нам ничего не сделает.

– А его люди сделают нам, – возражал Филиппо, – ты спятила.

Но иного решения ему не виделось. Гасион, конечно, не должен рассказать правды, но если скажет – как понять что он лжёт или говорит правду? С другой стороны, браться всё равно не за что. А если Гасион донесёт Бартоломью?..

Может уже донёс, что Магда была ночью у леса и беседовала с ним? Нет, бред как не убеждай себя. Но тупик скоро будет таким безысходным, что, возможно, придётся спасаться и этим.

– Это ты спятил, когда решил рассказать той женщине кто ты! – огрызнулась Магда. Она думала о том же. Установить связь Бартоломью с Чёрным Крестом можно только поймав его за руку, разоблачив. Значит, в следующий раз они его подловят! С этим Филиппо согласился. Проблема в том, что последние недели он не ходит дальше двух или трёх комнат в резиденции…

Филиппо вздохнул. Малзус его дёрнул рассказать, а? с другой стороны он пытался отвлечь Магду от совсем уж грустных размышлений в день похорон Володыки и день, когда она упустила лидера Креста.

А история забавной не была. Зато была совсем простой и даже обыденной. Людей собралось много в день прощания с прежним Володыкой и день провозглашения нового. И среди толпы Филиппо – этот достаточно циничный по отношению к жизни человек, увидел незнакомку. Чем она тронула его мысли? Какой-то тихой красотой и свежестью взгляда? Кротостью улыбки? Он и сам не знал, всегда предпочитая весёлых женщин, не был готов к тому, что его взгляд в общем-то будет искать эту непримечательную вроде бы девушку. Да, она была миловидной, но легко бы потерялась среди красавиц. Но что-то было в ней и другое, тихое, надёжное, светлое…

Филиппо нашёл её. Не зная, о чём говорить, поздоровался. Она взглянула на него и приветливо пожелала хорошего дня, заметив, что день для этого скорбный.

– Но и радостный, ведь мы сегодня встретим нового Володыку, – добавила она.

– Меня зовут Филиппо, – он не знал зачем тратит время, но не мог оторваться от неё.

– Мина.

Филиппо решил, что может произвести на неё впечатление и сказал:

– Володыка, которого провозгласят сегодня, хороший человек, я с ним хорошо знаком.

Мина восторженно взглянула на него и её глаза – бездонно-синие, показались ему морем, тем самым древним морем, которое омывало когда те земли, на которых и вырос Город Святого Престола.

– Вы знаете его? – восхитилась Мина. – Вы служите Пресветлому?

– Служу, – застенчиво ответил Филиппо, – уже не первый десяток лет.

Но тут она увидела эмблему на его плаще. Скрещенные меч и топор. Когда он стоял прямо перед нею, эмблемы не было видно, Мина её не замечала, но он чуть сместился, чтобы быть ближе, и она увидела. Её лицо – светлое и открытое, потемнело, словно туча нашла в безоблачный день.

– Вы дознаватель? – спросила она тихо, словно и сама не желала верить своим глазам.

Филиппо, понимая, что это явное завершение неоформленных ещё надежд, признался:

– Да, дознаватель.

И по её взгляду понял, что всё кончено.

– Вы убийца, шпион, и ваши руки в крови! – сказала она негромко. Привлекать внимания ей явно не хотелось. – Служитель Пресветлого не может брать в руки оружие. А вы, все вы – дознаватели, нарушаете его запреты! Вы служите Пресветлому? Вы предаёте его. Когда он шёл по землям, с ним не было стражи!

Филиппо слышал это много раз. Повсюду были люди, считавшие, что у Святого Престола не должно быть Дознания, подземелий, наказаний. Но ведь даже в Городе Святого Престола живут люди, которые совершают преступления и оступаются! А ещё есть те, кто лезет в Город, желая шпионить, грабить, сеять еретическую смуту и убивать! И как с такими быть? Ждать, когда Пресветлый покарает?

– Тогда были другие времена, – сказал он спокойно. Он понимал, что Мина сейчас не будет убеждена, что она уйдёт, а он, не зная полного её имени и откуда она, не сможет её найти. И не захочет, наверное, всем своим разумом, потому что её убеждения идут против его убеждений.

Он Дознание. Он служит Пресветлому. Он не служит прихотям тиранов или королей.

– Убийца! – сказала Мина и в самом деле пошла прочь, оставив в душе Филиппо раздражённое смятение и тоску.

Она не понимала. Она была глупа, смотрела на мир только с одной стороны… и всё же в её глазах было то самое, древнее море, и он утонул в нём, оставшись телом на суше.

Об этом и рассказал Филиппо Магде. И она не упускала случая то посочувствовать, то подшутить. Не имея возможности любить Бартоломью без чувства тревоги и смятения, она желала счастья хотя бы ему и периодически набрасывалась, чем, мол, ты думал? А иногда сочувствовала и жалела, говорила, что Мина просто дура. Бывало, что и шутила…

Филиппо мог сказать ей, что это не её дело и что она со своими чувствами к Бартоломью разобраться не может, и что её саму можно укорить за многое, но не говорил. Зачем? Магда не изменится. Она обидится, закроется от него, будет страдать. А так она хотя бы у него н виду и под контролем.

– Вот ты спятил! – сообщала сейчас Магда. – Зачем ты ей сказал кто ты? А я предлагаю план.

– Чтобы поговорить с Гасионом или поймать Бартоломью с поличным, надо, чтобы хотя бы состоялась их встреча или найти Гасиона. Если ты не знаешь как это сделать, то уже неважно, спятил кто-то из нас или нет, – заметил Филиппо.

И Магда замолчала. Как всегда он был прав. Но ей-то что делать? Как избавиться от мыслей о возможной и почти наверняка истинной вины Бартоломью?!

И что делать, если это так? Как узнать, чтобы определиться с тем, что делать дальше?

***

Ответ пришёл сам, хотя Магда не ждала его так быстро.

Бартоломью зашёл к ней вечером, когда она уже хотела ложиться спать, изрядно измотавшись за день. На нём был плащ, причём тёплый – значит, куда-то собирался. У Магды мелькнуло в мыслях, что придётся потратить свой сон и следить за ним, но зато может быть всё и раскроется?

– Не спишь ещё? – спросил Бартоломью. – Это хорошо. Я хочу поговорить с тобой.

– А… да, конечно, – Магда оправила одежду, сообразив, что растрепана и сидит перед ним в не самом лучшем виде. Но куда уж было деваться? – Что-то случилось?

– Случилось будущее, – сказал Бартоломью, усаживаясь напротив неё. – Будущее для Города. Я буду говорить прямо, я устал лавировать между всеми, выбирать слова, чтобы не казалось, что я говорю совсем иное. Я устал, а ты мой ближайший союзник. Ведь союзник?

Он испытующе глянул на неё. Это решение пришло к нему не сразу. Он колебался. С одной стороны, ему и правда нужна была помощь, с другой – Магда могла повести себя неоднозначно. Но она уже говорила с Гасионом и врала о содержании их разговора. И опять же – как подать? Если он скажет, что пытается победить Чёрный Крест, что это он диктует им условия, то она поверит.

– Союзник, – ответила Магда. Общение с Филиппо научило её кое-чему и она добавила: – союзник на защите Города Святого Престола.

– Это хорошо, – кивнул Бартоломью, не заметив уточнения, которое могло бы позволить Магде пойти против любого, кто окажется против Города, если она найдёт в себе силы это сделать. – Итак, как ты заметила, я в последнее время принимаю много гостей. Это вызывает у тебя вопрос?

– Это не вызывает, – Магда помнила версию Филиппо на этот счёт и довольствовалась этим.

– А что-то другое вызывает? – теперь Бартоломью заметил её тон.

Магда поколебалась. Решение было глупым на её взгляд и Филиппо явно назовёт её за такую самодеятельность в лучшем случае дурой. Но сколько можно изводиться? Пусть будет ложь, но это будет ответом, хоть каким-то ответом.

– А я… я могу спросить вас? – уточнила Магда. Она не знала на что надеяться – на отказ или на согласие.

– Конечно, – Бартоломью был явно удивлён. – Разве я тебе когда-либо запрещал задавать вопросы? Просто ты не спрашиваешь, так спроси.

Она помолчала, собираясь с силами, а затем выпалила:

– Вы как-то связаны с Чёрным Крестом?

И опустила глаза, боясь увидеть реакцию Бартоломью, который от такого вопроса должен был прийти в бешенство и едко напомнить, что Чёрный Крест, на минуточку, враг Городу и какой же из неё Всадник и дознаватель, если она забывает такие простые вещи?!

Но он не гневался. Не спрашивал, билась ли она головой или не пила ли чего-то лишнего… он молчал и это молчание было страшнее всего.

– Значит, Гасион спрашивал всё-таки тебя не о дороге, – медленно произнёс Бартоломью, а Магда против воли вцепилась в столешницу. – Что ж, так тоже хорошо. Ты слышала выражение, что врагов надо держать к себе ближе, чем друзей?

Магда заставила себя взглянуть в его лицо. Неужели…

– Нет…– выдохнула она, – нет, вы не можете. Это же Чёрный Крест!

– Чёрный Крест, которому я диктую волю Города, который держу на расстоянии от Города и который не сунется сюда пока я Верховный? Магда, я знаю лучше тебя кто они такие. И я знаю, что необходимо сделать и сказать, чтобы они в нашу сторону даже не смотрели. Я знаю это, Магда. И настанет день, когда Чёрный крест будет стёрт.

Она очень хотела верить! Это давало бы ей право не сомневаться в нём, не ждать в нём врага. Но общение с Филиппо изменило Магду. Она смотрела на него и сомневалась, понимая, что ей безумно страшно.

Страшно от правды, которая начинала проступать.

Глава 41. Схождение врагов

Магда верила и не верила. Конечно, не пообщайся она с Филиппо, слова Бартоломью показались бы ей истинными и она не подумала бы даже усомниться в них. Но она успела пообщаться с Филиппо и кое-что от него перенять. К тому же, некоторое время Бартоломью был занят исключительно своими делами и его влияние на Магду немного ослабло – она редко видела его, и этого оказалось тоже достаточно, чтобы не разувериться в нём, но усомниться.

Что её поразило в себе самой – так это то, что она смогла прикинуться. И перед кем?! Она в целом-то лгала достаточно редко, да и то по мелочам. Но и сама чувствовала, что делает это не особенно изящно. Но оказалось, что перемена в ней всё же случилась, и эта перемена была для неё самой в новинку. Пока Бартоломью, глядя на неё испытующе, рассказывал, что врагов надо держать ближе, чем самых преданных друзей, при этом касался её руки, что прежде бы парализовало её волю полностью, Магда умудрилась даже как-то начать кивать.

Но вот внутри у неё всё ещё было сжато, словно пружинка. Она понимала, что хочет верить, но не может. И понимала то, что может изобразить полное доверие…

Оказалось, что это не так и трудно. Может быть Бартоломью и не рассчитывал на то, что Магда может ему не поверить и потому даже не особенно вглядывался в её настоящую реакцию, а может быть ему было достаточно её слабенького согласия с его действиями, да и в конце концов – что она могла-то? Так или иначе, но Бартоломью заметно успокоился.

– Я не хочу, – сказал он, – чтобы кто-то ещё знал об этом. Не все могут правильно понять. Ещё решат, что я в сговоре с Культистами! Ты понимаешь? Ты же понимаешь, что я действую только на благо и счастье Города Святого Престола?

– Понимаю, – слабо согласилась Магда, – просто это… это неожиданно.

Она набралась в себе наглости и добавила:

– Я бы не смогла даже ради такого благого дела общаться с этими гадами!

Бартоломью снисходительно улыбнулся:

– Поэтому я Верховный, Магда. Защищать Город легко, когда ты на малой должности и почти не обладаешь властью, чем ниже пост, тем понятнее. Чем выше твоё положение, тем больше приходится на себя брать, принимать решения, которые могут быть непонятны другим, брать на себя то, что другие сочтут грехом – надо замараться, Магда, понимаешь? Власть – это как раз об этом, сделать то, что не смогут сделать другие. Ты и сама, став Всадником, делала то, что не смогли бы обычные дознаватели, взять хотя бы последние приказы.

Ну да. Те, что были ради безопасности. Те, что были вроде бы логичны, а на деле понемногу сжимали кольцо вокруг Города, делая его непроницаемым, делая каждого его жителя подконтрольным.

– Это власть, – печально сказал Бартоломью. – Не всякий может пойти на то, на что мы идём. Мы с тобой.

Он ловко примешал её с собою, отрезая путь к отступлению. Магда покивала головой, повздыхала, стараясь казаться прежней. Только в этом разговоре она поняла окончательно и бесповоротно, что прежде была полной дурой, ведь прежде это бы на неё подействовало абсолютно.

Бартоломью был доволен – он поверил.

Магда же долго сидела в темноте. Свеча прогорела полностью и комната упала во мрак, как назло и ночь была безлунная – всё небо заволокло тучами, но ей было всё равно. Она думала над словами Бартоломью, и ещё над тем, что сделать теперь ей? Первой мыслью было всё рассказать Филиппо, но Магда отвергла её с негодованием.

Филиппо обрадуется только, если она передаст ему весь свой разговор, обрадуется тому, что был прав по поводу Бартоломью, а она этого не желает допустить.

Не нужно ему говорить! Вернее, не нужно ему говорить всего. Нужно сказать, что Бартоломью подумывает о том, чтобы связаться с Чёрным Крестом, в этом, дескать, он и признался. Для чего наладить? Чтобы запустить в сеть Культистов шпионов, вот для чего! Бред?

Магда и сама понимала, что это бред. Но ещё она понимала, что совсем ничего не сказать Филиппо она не сможет, тот и сам может до чего-то докопаться. А может быть, Магда не права? Может быть Бартоломью и правда свёл союз с Чёрным Крестом ради того, чтобы сберечь Город Святого Престола? Бывает же такое?

Магда не знала. Она не верила в эти минуты ни Бартоломью, ни Филиппо, ни себе. По е мнению они все втроём круто увязли. Ей легко было представить, что Филиппо и сам может просто хотеть быть Верховным, а она... а она дура.

С другой стороны, они и правда видели Бартоломью с Гасионом. Но ведь и Магда общалась с Гасионом. Причём в последний раз совсем не весело. Но он мог ей лгать, говоря, что Бартоломью замешан в делах. То, что она их видела, это ещё ничего. В конце концов, Магда ведь тоже общалась с ним, и что, она теперь союзница Чёрного Креста?

– Пресветлый, – Магда редко молилась, эту привычку у неё отбили ещё в детстве, и это было, конечно не совсем подобающее поведение для того, кто служит в Городе Святого Престола, но Магде не о чем было особенно просить Пресветлого, а возносить молитвы благодарности, как то было положено, она как-то забывала, – убереги меня от ошибок, защити меня, защити мою жизнь, защити мою веру. Я не хотела бы вообще ничего знать, чтобы не мучиться совестью и не терзаться сомнениями, но разве это теперь возможно? Помоги мне, Пресветлый, выведи на истину…

Она испугалась своих слов. Истина ведь могла ей не понравиться. Она могла оказаться такой, как говорил Бартоломью, а могла оказаться такой, как предполагал Филиппо.

Как загадать заранее?

Но Магда к рассвету задремала. После молитвы стало легче, хотя она и проснулась совсем разбитая, и за завтраком, не найдя, конечно, в зале Бартоломью, подсела к Филиппо, у которого, вопреки всему, аппетит не пропадал никогда.

– Привет, – буркнула она.

– Доброе утро, – поприветствовал он, – ешь кашу, она сегодня с маслом.

Магда глянула на кашу. В центре тарелки расползался золотистыми ручейками кусочек масла.

– Не хочу, – она поморщилась. – Зачем только так делают? Почему нельзя масло отдельно подавать?

Это не было важным, но раздражение от несвоевременного и дурного пробуждения надо было куда-то деть. Она и не рассчитывала на ответ, но Филиппо отозвался:

– Чтобы не слиплась, – ответил он, – это же масло! Не положи его, и каша превратилась в комок, и потом – вкус от него мягче.

– Жирно, – пожаловалась Магда.

– А ты перемешай, и с хлебом. Хлеб ещё дышит, чуешь? – Филиппо протянул из корзины ей кусок. Хлеб и правда ещё дышал. Он чуть-чуть обжигал пальцы своей корочкой, а мякиш и вовсе был обжигающим. Его недавно достали из печи для их завтрака.

Магда покорилась. За едой можно было не говорить, оттянуть время.

– Правильно, – одобрил Филиппо, – есть надо. Даже если совсем плохо, надо поесть. Организм в истощённом состоянии плохо работает, в результате, и сил нет, и голова плохо соображает. Желудок и мозг крепко связаны.

– Откуда тебе-то знать? – фыркнула Магда. Она и правда ела уже без каприза. Оказалось, проголодалась, а она ведь и не заметила.

– Я дознаватель, – напомнил Филиппо. – Людей мне приходится знать. Иной раз смотришь на человека, и думаешь, что его не докормили, вот и поглупел!

Филиппо улыбнулся и Магда тоже не сдержала улыбки, хотя так и не поняла до конца – шутит он или говорит серьёзно.

– Выглядишь разбитой, – продолжил Филиппо без перехода, – паршиво, если честно выглядишь.

– Ну спасибо! Всякой женщине приятно такое слышать!

– Так ты не женщина, ты дознаватель, Всадник, – Филиппо не смутился, – и я тебе как Всадник говорю… что случилось?

Оттянуть беседу за завтраком не очень-то и получилось.

– Имела весьма интересную беседу, – сказала Магда, ковыряясь ложкой в тарелке, аппетит снова пропал.

Филиппо оглянулся. С одной стороны, здесь были свои и можно было говорить просто. Ближе всех к ним сидят Элрик, Конрад и Морис – неудивительно и не ново. Они заняты беседой меж собой, плюс расстояние до них… но нет, Филиппо решил, что риск здесь не оправдан.

– Поделишься? – только спросил Филиппо, – после завтрака.

– У меня дела, – Магда вздохнула, ей нужно было готовить новые приказы, которые вчера она не успела даже посмотреть – все текстовые наброски Бартоломью оставил, но добираться до них не хотелось. Магде вообще не нравилось делать приказы, так она ставила себя как бы их автором, а их содержание становилось всё менее безобидным. Конечно, это можно было объяснить, причём объяснить убедительно, что всё это продиктовано безопасностью, заботой о Городе и прочими, весьма логичными вещами, но Магда всё равно чувствовала, что её имя словно б увязает.

– Пять минут найдёшь, – Филиппо не спрашивал, а утверждал, – у меня тоже дела, уж поверь.

Он усмехнулся, и Магда сдалась. В самом деле – её дела хотя бы большей частью провисали и жили в кабинете, а вот его дела вели Филиппо то по всему Городу, а то и в его предместье, застать его на месте иной раз было сложно до ужина.

– Ну и хорошо, – Филиппо увидел, что она сдаётся и остался доволен этим, – а сейчас ешь.

Магда заставила себя поесть. Аппетит пропал, но она понимала, что так ни к чему не придёт. Слишком много тревог жило в ней, а их нужно было чем-то питать, поэтому ела.

– Молодец, – оценил Филиппо, – всегда надо есть, а то доживёшь до истощения.

Магда не ответила, а только поднялась из-за стола и пошла прочь. Она собиралась в сад, и надеялась, что Филиппо хватит соображения не бросаться за нею следом. Конечно, никто не удивится, если они уйдут вместе, но лучше быэтому не бывать.

В саду, однако, беседу снова пришлось отложить. Ожидая Филиппо, Магда вышагивала взад-вперёд между несколькими деревьями и скамьёй и обдумывала как и всё ли скажет. Погрузившись в свои мысли, она не сразу услышала оклик, и только со второго раза сообразила, что её, вроде бы, звали, обернулась.

– Доброе утро, Володыка, – Магда склонила голову в почтительном приветствии. Володыка Габриэль был весьма бледен, лицо его стало как будто худее и несчастнее, но он улыбался ей.

– Задумалась? – спросил Габриэль. – Два раза звать пришлось!

– Простите, Володыка, – смутилась Магда, – да, задумалась.

Он смотрел на неё с какой-то печалью, наконец, покачал головой:

– Володыка…я всё никак не привыкну, знаешь?

Она не знала. Да, Магда и сама не могла привыкнуть, всё ещё не могла привыкнуть к тому, что она – Всадник. Но ведь это всё равно другое! Володыка – это больше и значимее, важнее!

– Я… всё будет хорошо, всё придёт, – сказала Магда убеждённо, – может быть и не сразу, но ведь придёт. По делам вашим…

– По делам? – он перебил без всякого почтения, усмехаясь, – Магда, ты как ребёнок! Мои дела не принадлежат мне. Также не принадлежат мне мои решения, мои поступки и даже речи!

Магда внимательно посмотрела на него. Габриэль всегда вызывал у неё симпатию, он был сильным и находил для неё правильные слова, пусть и был всего лишь в Служении, которое Магда, с подачи, конечно, Бартоломью, не очень-то и уважала. Подумаешь, молятся и постятся! Но Габриэль вызывал у неё дружественное расположение и сейчас она встревожилась, разглядев его несчастный вид.

– Что с тобой? – спросила она, отбросив «Володыку». Да, это было неправильно, выходить из почтительного тона, но как она могла иначе?

– Я как кукла на нитках, – ответил он, – вот и всё, понимаешь?

Она не очень понимала, но ощущение было ей знакомым.

– Кто тобой управляет? – спросила Магда, прекрасно зная ответ.

– Верховный, – Габриэль подтвердил её подозрения. – Он говорит мне как я должен себя вести и что сказать, каждый день не отходит от меня и всегда знает про всё, что я делаю. Мои идеи он переворачивает так, чтобы казалось, что я совсем глупец.

Магда ощутила жалость, смешанную с презрением. Володыка! Какой ты Володыка, если в саду перед Всадником жалуешься? Но с другой стороны, Магда понимала, что так и будет, и не очень-то даже удивилась. В конце концов, она ведь тоже помнила, какое влияние Бартоломью умеет оказывать на людей.

– Он действует из соображений благополучия и безопасности Города! – Магда сказала то, что должна была сказать, надеясь, что её тон и правда звучит искренне.

– А я что, вреда хочу? – поинтересовался Габриэль с тихим смешком, в котором не было и тени веселья. – Три дня назад хотел облегчить положение горожан и снять часть запретов, чтобы люди могли хотя бы передвигаться свободно. И что думаешь?

– Это не безопасно, мы должны знать, где находятся люди, – Магда ответила словами Бартоломью, стараясь не думать о том, что сама чувствует на этот счёт.

– Именно, – печально подтвердил Габриэль, – я говорил, что это неправильно, что люди начнут сбегать, если задушить их, если лишить свободы. И ведь раньше так не было. Он сказал, что раньше так не было, а потому в Город лезли всякие шпионы и мерзавцы.

– Так убили Верховного, – напомнила Магда.

Габриэль взглянул на неё, точно впервые увидел.

– Ты что-то знаешь о его гостях? – спросил он осторожно. – Почему он созывает к себе знать из разных уголков?

– Не к себе, а в Город, – поправила Магда, предпочитая не отвечать на вопрос.

А что она могла сказать?

Габриэль помолчал немного, ожидая, видимо, что она ответит, потом сдался:

– Я надеялся, что ты будешь на моей стороне, Магда. Я честно верил в это, ведь ты была всегда за Город и Пресветлого. Я надеялся, что ты повлияешь на него, скажешь, что я тоже умею принимать решения, но теперь я вижу у тебя его взгляд, а в твоих словах я слышу его слова, а значит, мои просьбы бесполезны. Доброго дня.

Он пошёл прочь. Магде стало невыносимо совестно и неуютно. Она попыталась даже крикнуть что-то ему ободряющее, а потом поняла, что никакого ободрения, доступного ей сейчас, не хватит, потому что Габриэль прав – она и правда говорит и действует словами Бартоломью. Да и всегда действовала, и не узнай она случайно о связи Бартоломью с Чёрным Крестом, так и осталась бы в глубокой преданности, считая каждое его слово единственно верным.

Как стало бы проще жить!

– Чего он хотел? – Филиппо приблизился неслышно, но Магда не испугалась, она уже привыкла к тому, что Филиппо появляется неожиданно, – я решил не мешать вам, это могло бы повлиять на ход беседы.

– Да не было никакой беседы, – ответила Магда, скрывая и печаль, и раздражение, – была лишь жалоба.

– Жалоба? – Филиппо поперхнулся от удивления. – И на что ему, молодому мужчине, ставшему Володыкой, не обделенному ни вниманием, ни умом, жаловаться? Туфли давят?

Ситуация была не очень-то и весёлой, но Магда не смогла сдержать улыбку:

– Решать ему не дают. Самому не дают. Всё говорят, и, похоже, впрямь всё. Ему не нравится.

– Вот это проблемы у человека! – восхитился Филиппо, но тут же помрачнел: – а чего он хотел? Ты сама была там, на Совете, ты помнишь, что Бартоломью практически и не скрывал, что выбирает не Габриэля, а фасад, за которым остаётся сам.

– Не говори так! – обозлилась Магда, – он действует так ради Города! Допускать ошибки ему нельзя. Ровно как и колебания совести…

Под взглядом Филиппо её речь угасла, а запал иссяк. Она понимала, что несёт полный бред, что Филиппо не верит ей ровно так, как и она сама себе не верит. Да, может быть Бартоломью поступал так из-за высших побуждений и исключительно благостных, но факт есть факт даже если эти побуждения были насквозь добродетельны, то методы были ужасны. Но даже не в методах дело. Дело в амбициях. Магда отчётливо поняла это. Он ставил себя выше всех, мнил себя самым понимающим и единственно достойным для того, чтобы спасать Город Святого Престола и наводить в нём порядок, ведомый только ему.

Это ли не гордыня? Это ли не грех, осуждаемый Пресветлым?

– То, что ты его любишь, понятно всем, – ровно произнёс Филиппо, – но то, что ты одурела ещё можно скрыть. Что за разговор у тебя был вчера?

Он спрашивал спокойно, без злости на неё, просто ждал ответа. И увильнуть не было никакой возможности. Да и желания. Но можно было не делиться своими мыслями!

– Он сказал, что контактирует с Чёрным Крестом и это позволяет держать культистов на расстоянии от Города, знать их планы и тем беречь Город, – ответила Магда как можно спокойнее.

– Признался? – обрадовался Филиппо.

– Он контактирует с ними ради Города, это план, – повторила Магда и рассказала коротко о состоявшейся накануне беседе, аккуратно убирая собственные эмоции и размышления о том, что враги, даже если они в связке ради контроля, всё равно враги.

Филиппо выслушал, не перебивая. Признание Бартоломью, а это было именно признание, насторожило его. За этот рассказ он понял две вещи. Первая – Бартоломью совершенно перестал опасаться, а значит, ему не страшны никакие разоблачения. И это наводило на невесёлые мысли. Вторая – Магда темнит, что-то она не рассказывает, и пытается сделать вид, что честна, а это, учитывая её интеллектуальные способности, о которых он был не самого лучшего мнения, уже дурной знак.

– Так что, дело закрыто, – сказала Магда, – он не виноват. Вернее, виноват только в том, что бережёт Город. Ему надо просто знать что они планируют, чтобы опередить их. Вот отсюда его встречи с этим… Гасионом.

Она попыталась выплюнуть имена лидера Чёрного Креста с презрением, но не получилось. Вернее, получилось ровно наоборот – без презрения, с некоторым замиранием. И это тоже было нехорошим знаком, означавшим, что первое впечатление, произведённое им на Магду, осталось очень уж крепким.

Филиппо не стал спорить. Если Магда делает вид, что она обрела мир и успокоилась, избавившись от лишних подозрений, она всё равно его не послушает, надо, чтобы её розовый мир разбился сам, и тогда она сама поймёт, что всё это ложь. Если же она верит по-настоящему, тем лучше для Филиппо, ведь он понял и сам, что влюблённая женщина – плохой союзник в поиске истины о том, в кого она влюблена.

– Что ж, – преувеличенно бодро сказал Филиппо, – это даже не так плохо, как мы думали, а?

– Да! – Магда выдохнула с явным облегчением, вердикта Филиппо она очень опасалась, понимая, что ещё плохо лжёт.

– Думаю, нам пора работать, – Филиппо улыбнулся, – сегодня Конрад должен привести новичков. Я считаю, пора обновлять кадровый состав. Чего только этот полоумный Альке стоит! Да и сам Конрад, если честно, ленится.

– Отправила его в Канцелярию, к Мартину, чтобы принёс мне с подписи и регистрации приказы, и в результате не дождалась, сам Мартин и принёс, – пожаловалась Магда. – Он, конечно, ничего не сказал и сделал вид, что так и надо, но сама его постная рожа…

– В Канцелярии вообще неладное, – подтвердил Филиппо, – по факту, Агнесс не при деле, всё через Генрика.

– Что с ней, кстати? – спросила Магда. – Я давно её не вижу.

– Болеет, – пожал плечами Филиппо, решив не уточнять, что болеет Агнесс только пьянством и утратой доверия. Вот тебе и Всадник! – Генрик, впрочем, себе на уме, я не очень его жалую. Мартин был бы лучше.

Магда скривилась.

– У него порядок как у безумца, – объяснил Филиппо, – и нет таких амбиций как у Генрика! Но да ладно, об этом надо будет крепко подумать. Моё мнение простое – менять их всех надо! Вообще всех!

Магда подумала и согласилась. Мартин, конечно, раздражал её, но у него всегда всё было в таком порядке, что, вероятно, слова Филиппо имели смысл. Да и своих надо было менять – они помнили Магду ещё помощницей, обычным дознавателем и от того отказывались ей подчиняться как Всаднику, вероятно полагая, что она как кандидат не самый достойный.

Разве ж это можно было долго терпеть?

***

Габриэль знал, что вероятно совершил ошибку, когда поделился своими мыслями и болью с Магдой. Она всегда была близка к Бартоломью, каков шанс на то, что она скроет от него его недовольство? Но с другой стороны, ситуация и правда была абсурдной – даже Настоятели, получив прямое его указание, интересовались, согласовано ли это с Бартоломью?

А ведь раньше такого не было. Слова Володыки были законом. Неужели же он настолько слаб, что даже для своих служителей не власть и не авторитет?

Джиованни, не особенно смирившийся с назначением Габриэля, добавлял соли на рану. С каждым новым приказом и каждым новым словом, он издевательски и заискивающе интересовался:

– Володыка, а Верховный это одобрил?

Чем вызывал бешенство, недостойное Служителя.

– Почему он должен одобрять или не одобрять мои действия? – спрашивал Габриэль, стараясь казаться спокойным, – Володыка я, а не он.

– Но он Верховный, и он вступился за вас, Володыка, – объяснял Джиованни с таким честным лицом, что сомневаться в его издевательских намерениях не приходилось. – Мы вот и беспокоимся. Нет, я-то глубоко уважаю вас, Володыка и считаю, что пост вами заслужен, но вот Верховный так неотступно следует за вами, что я уж и не знаю, с кем надо советоваться – с вами ли, с ним?

– Со мной, – отвечал Габриэль и ярость росла в его сердце.

Джиованни кланялся, обещал запомнить, а после начиналось всё с самого начала. Желая избавить себя от его присутствия, Габриэль почти перестал передавать ему поручения, чем неосознанно увеличил нагрузку на Симону.

Та, кстати, принимала слова Габриэля как верные и не издевалась. Она оставалась серьёзной и преданной делу, не спорила, не возмущалась, не жаловалась на то, что на её плечи падает дел больше, чем прежде.

– А ты, – не выдержал Габриэль как-то сам, – ты тоже считаешь, что мною управляет Верховный?

Он знал, что это так, ему было важно знать, как сильно это бросается в глаза и есть ли что-то значимое в нём самом в глазах хоть кого-нибудь, или все видят власть Верховного?

– Я считаю, что вы управляете вместе, – спокойно ответила Симона и даже не удивилась вопросу, – я считаю, что это правильно, потому что вместе вы приведёте и защитите Город, вернёте ему облик сурового и преданного Пресветлому.

– Некоторые, – осторожно заметил Габриэль, – считают, что Верховный слишком много и часто мне советует.

– Я не из таких, – сказала Симона, – я считаю, что его советы нужны и появляются своевременно.

Итак, Симона одобряла! Джиованни издевался. Сам Габриэль чувствовал себя куклой на ниточках и не знал что с этим делать.

А делать хотелось. Молодость искала действия, власть, пусть и формальная, требовала движения – и он сам искал случай проявить себя и, возможно, даже взбунтоваться против всё более укрепляющихся сил Бартоломью.

***

Филиппо рассчитывал, что череда неприятностей подходит к концу. Наконец-то он избавился от Магды в виде неудачной союзницы, которая боится истины, и может заниматься настоящей работой в полную силу.

В этот день он и правда был необычно продуктивен – за то же самое время, что и вчера, он успел сделать гораздо больше. То ли способствовало этому облегчение от того, что Магда больше не была той тенью, о которой надо было заботиться, то ли просто так сложились звёзды, но настрой был приятным.

Филиппо с аппетитом поужинал, чувствуя, что каждый кусочек приносит ему радость. За ужином Магда не присоединилась, ну и правильно – пусть работает с бумагами Верховного! Ему уже хватило на день своей бумажной работы – он наконец-то добрался до Канцелярии, где совершенно и беспощадно властвовал один лишь беспорядок. Ну ещё и Генрик с его бегающим взором.

С Генриком, впрочем, Филиппо обошёлся неласково, попросил помощи у Мартина, тот принёс все реестры и регистрационные журналы последних писем, не выразив никакой удивлённости. Более того, даже вопроса лишнего не задал, точно его это и не касалось. Это даже раздражало, Филиппо немного проникся тем, что Магда над Мартином была особенно жестока и откровенно его высмеивала – трудно было не высмеивать настолько покладистого и спокойного человека.

Но Филиппо сдержался и провёл часть дня за бумажной работой, часть за подвижной и был собою доволен, он успел сделать достаточно много и разузнал что там с гражданином Сержо, чьи речи достигли всё же врат Дознания. Выходило, кажется, недурно… то есть, шанс был. Филиппо пообещал себе поговорить с Бартоломью назавтра. Он бы с удовольствием закончил этот вопрос и сегодня, но Бартоломью опять был у Габриэля – всё чаще он покидал своё место Верховного и всё больше был с Володыкой.

Беспокоить его ради трактирщика, который вкусно готовил да неудачно ляпнул – было бессмысленно. Узнав же от Конрада, что гражданин Сержо не упал ещё духом, а содержится в очень даже приличных условиях, Филиппо решил заняться им завтра, а сегодня лечь раньше.

Он с наслаждением умылся, отправил грязные рубаху и пыльные брюки к прачкам, лёг в мягкую и тёплую постель. Тёплая постель была его слабостью. Дознавателям, да и вообще – всем слугам Пресветлого, не полагалось в общем-то роскошеств. Правда, многие это игнорировали, но Филиппо всё же старался скромничать, за исключением вот этой вот слабости – мягкой кровати, он не мог спать больше на жёстком, хватило на обучении да и в детстве.

Равнодушный к изыскам, он просил лишь этого послабления.

Сон пришёл почти сразу. Лёгкий, невесомый, чистый… он упал как кружево на его сознание, обнял. Вот только насладиться этим сном Филиппо не удалось. Стук в дверь, необычно громкий от того, что ситуация была обидной, разбудил его.

Выругавшись, но спохватившись – мало ли что случилось? – Филиппо открыл дверь. Он был сонным, но разум его, разум дознавателя, цепко выхватывал реальность, отодвигая сладкое кружево сна.

На пороге была Магда. Бледная, растрёпанная, какая-то напуганная.

– Ты мне ещё днём надоела, – честно сказал Филиппо, – если у тебя сейчас не умирает на руках смысл твоей жизни, то иди-ка ты к Верховному, там и проводи ночь!

Магда не отреагировала. Она протянула Филиппо письмо. Грубая бумага, неровные крупные буквы.

Филиппо, прощаясь мысленно со мной, взял лист и тотчас проснулся. В письме было лишь несколько неловких строчек, но их содержание его заинтриговало.

«Приходите в трактир «Три горы», вас ждёт ваш новый знакомый, который встретил там вас впервые. Приходите будущей ночью. Лино».

– Так, ну-ка погоди, – Филиппо поморщился. Сон, конечно, уходил, но не так быстро, чтобы успеть совладать с обрушенным известием.

– Лино, это тот трактирщик, у которого мы были, – медленно и тихо сказала Магда, – в ту ночь, когда видели его…

Она осеклась, видимо, чтобы произнести его имя в такой связке, требовалось мужество.

– Верховного и Гасиона.

– Это когда ты ещё флиртовать умудрилась? – хмыкнул Филиппо, но смешок был невеселым.

Магда кивнула. Не отрицала. Не тот был случай.

– Подожди, – сообразил Филиппо, окончательно проснувшись. Он отступил в комнату и Магда, не спрашивая разрешения, скользнула следом, прикрыла дверь. Она не заботилась о том, что кто-то может увидеть её в коридоре, подумать совсем уж не то о ней и Филиппо. Это было сейчас неважно. – Ваш новый знакомый…который встретил там вас впервые?

– Да, – подтвердила Магда. – Адресовано было прямо мне.

– Новый знакомый? – Филиппо уже понимал. Речь шла о Гасионе – лидере Чёрного Креста. Он был новым знакомым и он ждал Магду. По крайней мере, если верить трактирщику. Другой вопрос – можно ли ему верить? И ещё одно – зачем Гасиону Магда?

Надежда на сон рухнула. Филиппо зажёг свечу и мрачно сказал:

– Шла бы ты лучше в Служители, тогда б у кого другого голова болела.

– Мне уйти? – спросила Магда совсем бесцветным, потерянным голосом.

– Сиди, – обозлился Филиппо, – тебя отпусти, ты же проявлять инициативу начнёшь. Нет, здесь надо подумать. Хорошо подумать.

Магда не ответила и на эту колкость и это снова подтвердило, что она напугана. Филиппо снова принялся вертеть письмо в свете свечи, мысли его путались.

Глава 42. Встреча

– Мы совершаем ошибку, – Магда испуганно оглянулась по сторонам, проверяя, не следуют ли за ними тени, не увидела ли их стража, не выдал ли кто… – Мы точно совершаем ошибку!

– Тихо, – предостерёг Филиппо, – услышат.

Магда примолкла. Угроза была страшной и похожей на правду. Её действительно могли услышать и тогда грозы не миновать. Она поняла это и сама, замолчала. Но её мужества хватило точно до границ Города. Едва они выскользнули уже знакомой тропой к предместью, как к Магде вернулась паника.

– Может не надо? – жалобно пискнула она, прячась от луны за спиной Филиппо.

Филиппо потерял терпение и резко развернулся, так, что Магда чуть не влетела в него.

– Так, – тихо, но очень строго сказал он, – ну-ка, подруга, остановились. Не ты ли меня уговаривала, что это хорошая идея, хоть и опасная?

Магда не ответила, но ответ и не требовался. Уговаривала, да. Филиппо предлагал порвать записку и не ходить на встречу с Гасионом, не к добру. Магда считала, что нужно, по меньшей мере, узнать, чего он хочет. Да и не станет же Гасион нападать на неё в трактире?

Аргумент был слабым, но Филиппо подумал тогда о другом. Гасион искал встречи. Почему? Заманивал Магду в сети? Рассчитывал через неё повлиять на Бартоломью? Если это так, то не ходить на встречу не поможет. С умением Магды принимать идиотские решения, она всё равно увязнет и попадётся. Да и так ли нужно Гасиону подбираться к Бартоломью, учитывая, что не так давно он легко пробрался в Город? нет, тут что-то другое. Но что? Союз? Вполне возможно! И опять же – Магде нельзя доверять важные решения, она легко поддаётся эмоциям.

Так что, поразмыслив, Филиппо решил, что встретиться нужно. Но одну Магду не отпустил. Та, впрочем, даже обрадовалась.

– А если ты уговаривала, то чего ж ты сейчас ноешь? Храбрости только в разговоре хватило? – Филиппо знал, что грубит, но он чувствовал безумную усталость от навалившейся на его плечи ответственности. – Если так, ты скажи откровенно и пойдём обратно в Город, я тебя проведу даже!

Магда пристыженно молчала.

– Всадник! – с презрением усмехнулся Филиппо,– заяц ты!

Магда прикрыла лицо руками. В темноте нельзя было видеть, плачет она или нет, но то, что скрывает свой стыд было очевидно.

Филиппо смягчился:

– Не знаю уж какой истиной ты живёшь, но сейчас всё зависит от тебя. Либо идём дальше и ты берёшь себя в руки, либо возвращаемся назад и ты веришь всему, что говорит тебе Бартоломью и никогда не сомневаешься в нём. Третьего не дано.

Магда собралась. Она отняла руки от лица и глухим, чужим голосом сказала:

– Извини меня. Я жуткая трусиха.

– Повзрослей, – посоветовал Филиппо. – Ну?

– Идём, – она решительно шагнула к нему и даже обогнала, но осеклась. Дорога была незнакома.

– Жест красивый, – оценил Филиппо и сам обогнал Магду, чтобы указать ей дорогу.

Дальше шли молча. Магда чувствовала, как сильно и страшно бьётся сердце. Если это Гасион, то как же выдержать? Что ему нужно? Она почти была готова молиться на то, чтобы всё оказалось ловушкой, потому что терпеть этот страх перед служителем Чёрного Креста было невыносимо. Да, сейчас с нею был Филиппо и это облегчало положение, но до покоя было ещё очень далеко.

Филиппо больше не упрекал её, не укорял. Высказавшись раз, он довольствовался тем, что Магда борется сама с собой. Конечно, он мог бы её подбодрить, но искренне считал, что дознаватель, а уж тем более Всадник должен быть сильнее своих страхов и сомнений. Магде пора было становиться отдельной личностью, которая несёт ответ за свои поступки и не следует слепо за решениями Бартоломью или Филиппо. Её решения, её ответственность, её страхи.

Может быть момент был и выбран недостаточно удачный для такого резкого преображения, но Филиппо и не мнил себя наставником. Он действовал так, как считал нужным, зачастую опираясь на собственное чутьё.

К трактиру вышли около полуночи – это Филиппо определил по теням и расположению звёзд. Перед дверьми он обернулся к Магде, пошутил:

– Хоть на этот раз капюшон не снимай, а?

Магда даже ответила ему нервным смешком и на деревянных ногах вошла внутрь.

Пахнуло теплом, перетопленным жиром, капустой, вином… свет ударил по глазам – тут было много свечей и много жизни. Да. В этот раз посетителей было куда больше, но может быть это и к лучшему, среди пьяных от вина и полупьяных от усталости странников затеряться было куда легче.

Шумело со всех сторон: играли в карты и в стаканы, переговаривались, кто-то шептался, кто-то яростно рассказывал историю, видимо, весьма значительную для рассказчика, но скучную для его полусонного ленивого собеседника.

– Сюда, – Филиппо пихнул Магду в бок и сам нырнул между столами. Магда торопливо последовала за ним, с трудом разбирая дорогу, чтобы не запнуться среди выставленных ног, отодвинутых скамеечек и бутылок.

Филиппо был прав. Гасион их ждал. Он не особенно скрывался. Вернее, ему не нужен был капюшон или маска, он ограничился тем, что сидел ближе к тёмному углу, к лестнице, и его лица не было видно с порога.

Гасион тоже увидел их, приветственно поднял кубок.

– Добрый вечер, – сказал он мягко. – А без охраны-то никак?

Он, казалось, не был ни удивлён, ни раздражён тем, что Магда пришла не одна. Но пропустить себе колкость не мог.

– Прежде, чем мы начнём, мы хотим знать, что нас тут не поджидают ваши друзья, – Филиппо сел за стол первым. Он был решителен и собран. Магда, потоптавшись, юркнула следом.

– А я хочу знать, что меня не поджидают дознаватели, – отозвался Гасион с доброжелательной улыбкой и улыбнулся Магде, – не хотелось бы драки. Я, знаешь ли, рисковал, чтобы связаться с тобой, и вот ты здесь, но у меня нет гарантий. Ты не одна.

– А ты один? – спросила Магда и запоздало спохватилась, разозлившись на себя же. Ну почему, почему она сначала говорит, а потом думает?

Филиппо же проигнорировал вопрос Магды к Гасиону – он услышал другое, и куда более интригующее. Гасион и в самом деле рисковал, у него не было и нет гарантий того, что его сейчас не схватят. Откровенно говоря, Филиппо и хотел бы его прихватить сейчас, но он не знал как повернётся разговор и не мог рисковать, посвящая в тайну кого-то из дознавателей. В конце концов, он мог бы и в одиночку схватиться с Гасионом…

Но вопрос не в этом. Гасион действительно рисковал и не мог этого не понимать. И всё же – искал встречи с Магдой. Неужели в его жизни всё плохо?

– Да, один, – ответил Гасион примирительно. – Я один, без охраны. Признаться, это было глупо, и с моей стороны, и с твоей, но у меня нет выхода. Я хочу вести переговоры миром и закончить всё миром. Что же привело тебя?

Гасион испытующе смотрел на Магду. Филиппо почувствовал себя третьим лишним, но мысленно тут же себя одёрнул – глупости! Они тут по работе. Магда не могла быть рада встрече с этим чудовищем. Хотя, это ж Магда… ей уже хватило дурости влюбиться в другое чудовище, которое оплетает всё, что сотворено Пресветлым, собственной волей и выдаёт это за решение и возвращение величия Города Святого Престола.

– Я… – начала Магда, но появление трактирщикаспугнуло её слова.

– Вина, – ответил за всех Гасион, – только не той паршивой кислятины, что годится для ваших дураков, нормальное!

Трактирщик заулыбался, закивал, показывая, что всё понял. Может быть он и правда понял, не просто же так передал он записку Магде и не был удивлён приходом Гасиона.

– Давно он работает на Чёрный Крест? – спросил Филиппо, проводив его взглядом.

– Он не работает на Чёрный Крест, он просто любит деньги, – отмахнулся Гасион. – И мы, и вы используем одни и те же методы. Зачастую люди даже не знают на кого они работают и кому передают записки, слова, слухи… разве не так? Но да ладно. Что же привело тебя, Магда? Я мало верил в успех, откровенно говоря.

– Я не боюсь врагов Города Святого Престола, – отчеканила Магда, хотя для этого ей пришлось смотреть не в глаза Гасиону, а чуть-чуть левее, на его волосы.

– К врагам приходят с арестом, – Гасион не испугался. Он вообще вёл себя так, словно назначил дружескую встречу и теперь распоряжался на ней. – Я же свободен.

– Мне это исправить? – поинтересовался Филиппо спокойно. – Мы пришли сюда не болтать впустую.

– Да, верно, – согласился Гасион, – а жаль. Мне иногда хочется поболтать с тобой, Магда. Не о деле, а о чём-нибудь приятном.

Гасион шутливо игнорировал Филиппо и обращался к Магде, показывая, что именно с нею он будет вести разговор о важном.

Магда, однако, отреагировала разумно.

– Мне не о чем вести разговоры с врагами Города. Вы нас позвали сюда. Говорите. Говорите, что вы задумали…

– Позвал я тебя, – напомнил Гасион, – но пустое, не будем ссориться. Итак, я полагаю, что ты уже знаешь, что я с Бартоломью в большой дружбе?

– Верховный не водит дружбы с врагами Города, – отозвалась Магда.

– Да, поэтому я ушёл спокойно из Города, хотя был узнан Всадником Дознания, – кивнул Гасион. – Будем считать, что да. Но скажу тебе честно, Магда, наша дружба зашла в тупик. Он упрямец. Он не хочет помочь себе и вынуждает меня в скором времени прибегнуть к методам, к которым я не хочу прибегать.

– Это к каким же? – спросил Филиппо, не давая Магде возмутиться и заявить, что никакой дружбы у Бартоломью с Гасионом быть не может. Этот спор был лишним, отнимающим время.

– Сталь, яд, шантаж, убийства, – спокойно перечислил Гасион. – Я хочу, чтобы Город был прежним.

– Почему? – Магда вырвалась из-под остерегающего взгляда Филиппо. – Вы же нам враги!

Гасион усмехнулся и ответил честно:

– Мне нравится, что Город нуждается в нашей помощи.

Что ж, Бартоломью говорил что-то похожее. Он утверждал, что взаимодействие с представителем Чёрного Креста оберегает Город Святого Престола, мол, так можно держать врагов на расстоянии и диктовать им свою волю.

– И мне нравится испуг Бартоломью, – продолжил Гасион и внимательно взглянул на Магду: – и твой испуг тоже нравится. К тому же, лишняя кровь портит настрой. Да и проблемы с дознавателями нам не нужны. Мы, видите ли, готовимся к возвращению нашего положения, к новой власти, к величию.

«Надо же, и эти тоже!» – мрачно подумал про себя Филиппо, поражаясь про себя в очередной раз тому, что даже самые яростные враги, называющие зло своим добром, не так уж и далеки по методам и средствам от тех, кому противостоят. Здесь то же самое – величие, власть, контроль…

– Словом, я хочу решить всё мирно, – Гасион улыбнулся снова. Казалось, у него прекрасное настроение. – Решить так, чтобы все остались в выигрыше. Мы остались при том, что принадлежит нам и что нам никак не желает возвращать Город, а вы… вы избавитесь от нашего общества.

– Тебе же нравится то, что Город нуждается в твоей помощи, – напомнил Филиппо.

– Нравится, – не стал спорить Гасион, – но я понимаю, что придётся чем-то жертвовать. Я готов отступить, готов убраться, пока, конечно, не понадоблюсь. Но лить при этом кровь и оставлять горы трупов в мои планы не входит. Повторюсь, мне не нужна сейчас злость и охота на моих соратников. Мы не готовы к этому.

– А к чему же вы готовы? – спросил Филиппо.– О каком величии идёт речь?

– Всё тебе расскажи! – засмеялся Гасион и приложился к кубку.

Только теперь Магда увидела, что пальцы у него немного дрогнули, когда он взял этот кубок. Неужели он и правда в безвыходном положении?

– Вам кто-то угрожает? – напрямую спросила Магда и Филиппо чуть не взвыл от бессилия.

Гасион медленно отставил кубок, глаза его опасно и яростно блеснули.

– Ты думаешь, что знаешь о жизни всё? – поинтересовался он спокойно. И этот спокойный голос, не пожелавший сорваться на крик и оскорбиться, был сильнее всего. – Думаешь, то, что любовь твоей жизни работает с врагами Города – это трагедия, которая позволяет тебе встать над всеми и размышлять о других судьбах?

– Мы хотели бы знать, что именно вы хотите получить, – вклинился Филиппо, пытаясь сгладить ситуацию.

Гасион не сразу отвёл взгляд от покрасневшей, смутившейся Магды. Ему нравился её испуг, нравилось её смущение, он словно питался им – в таком состоянии она казалась ему красивее прежнего и он запоминал эту беззащитную красоту.

– Вороний Грааль, – ответил Гасион, отводя, наконец, взгляд от Магды и удостаивая взглядом Филиппо.

Ответ был простым. Но что же, он объяснил многое. И интерес Бартоломью к этому артефакту древности и полулегенд тоже.

– Воронья Чаша? – поперхнулась Магда, отойдя от предыдущего нападения Гасиона, – и всё?

– И всё, – подтвердил Гасион, улыбаясь как прежде, дружелюбно и мило, – видишь, какая малость? А твой ненаглядный Бартоломью упрямится и не желает нам её отдавать.

Филиппо отношение Магды к Чаше не разделял. Он знал, что это полулегендарный артефакт имеет большое значение для Чёрного Креста. По легенде, злой бог Малзус, противник Пресветлого, перенял идею о Чаше Грааля и решил сотворить свою Чашу. И первое убийство во имя Малзуса было совершено, и кровь первой жертвы пролилась в неё…

В конце концов, все артефакты имеют не сколько мистическую силу, сколько силу воздействия. С артефактов легче, например, говорить о величии, вербовать и утверждать о принадлежности к высшему смыслу. Так что никакой артефакт не может быть отнесён к вопросу: «и всё?».

И потом, если Бартоломью не отдавал артефакта… нет, он же не глупец! Не отдавал, значит, была причина.

Магда явно выглядела расслабленной. Она не пыталась даже понять мрачности Филиппо, но что-то всё-таки насторожило её в его лице.

– Разве он реален? – спросила Магда, не зная что сказать. Она ждала явно заведомо худших предложений.

– Реален, – коротко ответил Гасион.

– Для чего он вам? – спросил Филиппо. Он пришёл всё отчетливее к мысли о том, что Бартоломью мог откупиться от них. Но не стал отдавать Чашу. Почему?

Значит, отдавать её нельзя.

– Мы питаем слабость к вещам, которые нам принадлежали, хотим их исторического возвращения, – ответил Гасион всё с тем же неугасимым дружелюбием.

– Почему же тогда Верховный не отдал её вам, раз всё так просто?

Играть и прятаться не было смысла. Магда нахмурилась от такого вопроса, она кажется и не подумала о нём. Филиппо же старался держаться спокойно.

– Ему нравится держать нас обворованными, – Гасион не смутился. – Нам нужна Чаша и мы уйдём далеко от Города. Уйдём, не навредив ни жителям, ни дознавателям.

– В противном случае, оставите трупы, – вспомнил Филиппо, – из-за артефакта?

Теперь Магда окончательно помрачнела. До неё начало доходить, что слова Гасиона несут в себе какой-то зловещий смысл, намерение. Воронья Чаша, ради которой они готовы поубивать? Это при том, что культисты не готовы к погоням и преследованиям?

– Всё так, считайте это ответом уязвлённой гордости, – подтвердил Гасион.

– Не вяжется, – усмехнулся Филиппо. – Мы не идиоты.

– И не должно, – согласился Гасион, – я не стараюсь вас убедить. Я стараюсь сделать так, чтобы мы все остались в выигрыше. Что вам важнее, наши планы, которые вас не касаются или безопасность вашего Золотого Города? Вы же дознаватели, должны заботиться о людях, или я путаю ваши обязательства?

– Слишком щедрое предложение, – с сомнением протянула Магда, – от врагов Города.

– Это человеческое предложение, – ответил Гасион, – не согласитесь работать так, как я сказал, будете работать с кем-то менее милосердным. Но всё равно Чёрный Крест получит своё.

– Это всё требуется обдумать, – осторожно заметил Филиппо, – нельзя вот так сразу…

Он осёкся, поднял ладонь, призывая к молчанию. Магда и Гасион послушались, притихли, но Магда точно ничего не уловила.

– Что-то происходит, – сказал Филиппо, оглядываясь. Как он мог что-то услышать среди жующих, говорящих, спорящих? Магда не знала. – Надо посмотреть.

Филиппо заметно побледнел. Это было дурным знаком. Хуже было только колебание, которое отразилось в его лице.

– Посмотри, – предложил Гасион, – я не съем её.

Он тоже встревожился, то ли что-то разобрал в шуме, то ли просто почуял, а может быть Филиппо заразил его своей тревогой?

– Останешься? – с сомнением спросил Филиппо, глядя на Магду. – Точно?

Магда не горела желанием оставаться один на один с Гасионом, но кивнула. Надо было быть сильной и мужественной. К тому же, не станет же Гасион причинять ей вред при всех?

– Я быстро, – решил Филиппо и поднялся с места. – Гасион, без подлостей, надеюсь?

Тот кивнул, не удостоив ответом. Зато тревожно проводил взглядом удаляющуюся фигуру. Стоило Филиппо отойти на расстояние, за которым уже не будет слышно слов, Гасион немедленно накрыл своей ладонью руку Магды. Она вздрогнула и с запозданием, успев почувствовать неожиданное тепло и мягкость его кожи, дернулась, пытаясь высвободиться.

– Хоть ты подумай, – горячо и тихо заговорил Гасион, – я же не шучу. Я хочу сделать так, чтобы всем было лучше. Какое тебе дело до того, что мы сделаем с нашим артефактом? Какая разница? Тебе важен твой Город? Так сделай то, что нужно. Иначе будет смерть, а знаешь с кого мы начнём? С того, кто упрямился, с твоего любимого Бартоломью! И поверь, смерть имеет много лиц…

Гасион отпустил руку Магды, словно сам удивился тому, что она всё ещё под его рукой, вздохнул:

– Будь умнее. Всех не спасти, так спасай тех, кто тебе важен.

Магда – слабая, бледная, оглушённая этими речами, совсем запуталась. Он был как будто бы прав, и это пугало её больше всего. И руки у него были тёплыми, живыми, мягкими, словно не знали крови и жертвоприношений.

– А за себя, – сказал Гасион, придвигаясь к ней ближе, – можешь не бояться, даю слово.

Магда знала, что нельзя верить ему, нельзя с ним говорить, нельзя даже близко находиться. Но в нём было что-то природное, почти мистическое и привлекающее. Она вспомнила против воли их первую встречу и как ей тогда захотелось с ним пообщаться, и как она почти расстроилась, когда появился Филиппо, обрушивший на неё страшную правду.

Магда всё прекрасно знала, но разум – это не всё и теперь, она яростно выбиралась из нелепой ловушки, которую нельзя было ей предугадать.

– Когда Бартоломью стал контактировать с Чёрным Крестом? – спросила она, надеясь застать врасплох Гасиона.

Тот, однако, не поразился вопросу. Бартоломью не имел для него большого значения тогда, когда решалась его собственная судьба и он просто пожал плечами.

– Точно не скажу, но мы поздравляли его с назначением Верховным. И даже способствовали.

Магда отшатнулась, насколько это было возможно, сидя. Новый вопрос ей задать не удалось. Филиппо – верный и преданный друг, умеющий появляться тогда, когда это больше всего необходимо, появился у стола.

– Надо уходить, – коротко сказал он, – сейчас же.

– Что? – Магда вскочила, но в разуме у неё ещё не улеглось. Уходить? Почему? Кто-то застал их? Увидел?

– Облава, – объяснил Филиппо и уже к Гасиону: – нам надо подумать.

– Не задерживайте ответ. Завтра передайте ответ трактирщику, он предупрежден.

И Гасион набросил на плечи плащ, поспешил к лестнице, видимо, решил уходить через второй этаж.

– Пошли! – Филиппо уже тянул Магду к выходу, но не к тому, который она знала, а к тому, из которого доставляли продукты. Трактирщик Лино не протестовал. Да и как бы он протестовал, если Филиппо по пути сунул ему монету?

Магда испуганно спешила следом, стараясь быть ловчее и не путаться в плаще. Облава… это новое изобретение Бартоломью, извлеченное из истории Города Святого Престола. Когда-то они были популярны, и дознаватели накрывали после захода солнца, а то и по ночам, всех, кто не жил в Городе или кто собирался на неустановленные и запрещённые собрания. Даже если собрания были посвящены общей молитве Пресветлому, дознание разгоняло и арестовывало всех участников – Володыки тех лет считали, что любое сборище людей опасно, а значит, должно быть согласовано.

Потом Город Святого Престола растерял свою таинственность и суровость, погряз во внутренних разборках и потерял влияние, оставшись символом. Теперь же, когда Город возрождался, когда его адепты, завербованные Бартоломью, возвращались в свои дома и несли власть Города, перетягивая честным и обманным путём последователей, позволяя Городу диктовать свои условия всё большему числу людей, облавы вернулись.

Ради безопасности гостей и горожан, разумеется.

Первые облавы были для Магды удивительны и даже веселы. Но вскоре наскучили – проверка документов, регистрации и много арестованных для выяснения всех обстоятельств. Словом, Магда стала уклоняться от облав, уступив организацию Морису, Конраду и Элрику. Дело было несложное и они справлялись, докладывали без особого рвения ей, а она и не сильно проверяла.

И не следила даже толком за запланированными облавами. А они были и простёрлись уже за пределы Города к предместью. Теперь и в предместье могли нагрянуть дознаватели, чтобы узнать кто чем живёт и дышит.

– Как ты не знала? Это же твоё поле деятельности? – тихо спросил Филиппо и у Магды не было ответа. Она прекрасно и отчётливо понимала, что не заслуживает доверия Города и не может быть настоящим Всадником. А это означало только одно – она поставлена не для того, чтобы быть настоящим Всадником, она поставлена для того, чтобы быть там, где это угодно Верховному.

Это открытие, впрочем, не сильно уже и удивляло.

– Надеюсь, не сглупила пока меня не было? – спросил Филиппо, утаскивая Магду в темноту. Он шутил. Он был уверен, что пара минут – это всего лишь пустяк. Гасион не должен был сказать ничего важного, да и Магда выглядела слишком напуганной и растерянной без него, куда б упали слова проклятого культиста?

Отвечать не потребовалось. Не до того было. Погоня спешила за ними, гналась тенью. Должно быть, кто-то из более глазастых, и сейчас нельзя было точно сказать кто именно, заметила их. Вот и рванули. Теперь дело было в ловкости и скорости. С первым беда была у Магды, со вторым у Филиппо – он не очень-то рассчитывал на побег и не подготовился, да и Магду надо было тащить за собой.

Бежать по тропе, в открытую, было невозможно. Филиппо понял это сразу и впихнул Магду при первом же удобном случае в темноту кустарника. Кустарник был колючим, оцарапал руки, чудом не задел лица, но Магда повалилась мешком на холодную в ночи и пахнущую сыростью землю.

Филиппо тревожно и почти бесшумно опустился рядом.

Опасность была близка. Опасность от своих. Она мчалась рядом, оплеталась у кустов, кто-то даже остановился, должно быть пытаясь понять направление бегства, но сглупил и поспешил не туда. Магда запоздало вспомнила, что по другую сторону есть развилка, ведущая к предместным домам…

Дознаватели ошиблись. Они решили, что беглецы направились туда. Что ж, это говорило о том, что дознаватели измельчали. Магда понимала, что пора менять их. Но как могла она говорить об этом сейчас, когда сама признала своё несоответствие посту?

– Пронесло, – заметил Филиппо, когда погоня удалилась, – но возвращаться так, в открытую, нельзя. Пойдём другой тропой. Тут будет дальше и паршиво, скажу сразу, но безопасно. Ну?

Магда поднялась с земли. Запах сырости напомнил ей – совершенно внезапно и неприятно, о Лотаре – старой подруге, которая сбежала так внезапно и, вероятно, погибла. А ведь Магда взяла её адрес и даже писала…

И совершенно забыла об этом. Гнилью земли вернула неприятное воспоминание. Не о Лотаре, не о том, как та скрылась, а о самой Магде, которая, оказывается, не так уж и дорожила этой самой Лотарой.

Кем она, собственно, дорожит? Филиппо, пожалуй. Бартоломью, конечно. Вопреки здравомыслию она всё ещё дорожит им. Габриэлем… тот весьма мил, хотя и из Служителей, ну ладно – пусть сейчас Володыка. А ещё кем?

Магда поднялась с дрожью, со странной тишиной и ещё большей неуклюжестью. Она отыскала в своей памяти ещё одно имя. Имя единственного человека, который всегда относился к ней одинаково и оставался честен, хотя она беспощадно смеялась над ним.

Канцелярская мышь, Мартин! Святоша… который оставался верен себе и Городу, своему посту и обязанностям.

Магда даже позавидовала ему, пока плелась, стараясь не вспоминать последних слов Гасиона и не думать о необходимости принятия решения. О том, что сказал Гасион, Магда решила не сообщать Филиппо. В конце концов, ответ врагу должна была дать она сама.

***

– Это точно? – спросил Бартоломью очень тихо. Доклад сбил его с толку, а это было неприятно, очень неприятно. Он не любил удивляться от поступков тех, кого считал изученным.

– Трактирщик опознал её, – дознаватель и сам был не рад тому, что ему выпала сомнительная честь делать доклад Верховному. Что делать, более расторопные Конрад и Элрик спихнули ему это дело, сообразив, что дело дрянь.

– С кем она была? – спросил Бартоломью. Он стоял у окна, вглядывался в рассвет, словно тот мог дать ответ. Но ответа, конечно, не было.

– Этого трактирщик не знает. Или делает вид, что не знает. Говорит, что двое мужчин. С одним она пришла, другой их ждал.

Бартоломью обернулся резче, чем планировал. Магда расстроила его, удивила и это было неприятностью.

– Оставь доклад! – велел он, цедя слова сквозь зубы. Ненависть и досада кипели в нём, и эта ненависть требовала ответов, объяснений и кары.

Глава 43. Невидимые бои

Бартоломью не стал долго ждать – не то было настроение. Конечно, он мог заставить себя справиться с первичными чувствами и затаиться, притворяясь, что ему ничего неизвестно, тем временем самому собирать сведения. Но он не стал делать ничего из этого. Вместо всего этого он вызвал Магду к себе, передав, что она должна явиться немедленно.

Магда, не успевшая даже толком прийти в себя после пережитого, чего уж говорить про сон, испугалась по-настоящему. Предчувствие резануло её где-то в желудке и она только спросила – может ли она переодеться?

– Сказали явиться немедленно, – напомнили ей.

– Я поняла, – сказала Магда и поспешила на зов Бартоломью, на ходу отряхивая рукава от пыли и плотнее застёгивая плащ, чтобы не было видно посеревшей уже блузы. Она понимала, что выглядит далеко не самым лучшим образом, что лицо у неё бледное, что под глазами тени, и Бартоломью, в самом лучшем случае, решит, что она больна.

Но что она могла успеть? Она и в резиденцию-то едва-едва успела вернуться!

– Оставь нас! – Бартоломью встретил её мрачно, а посланцу ответил слишком резко и тот, чувствуя неладное, унёсся прочь, довольный, что в мире многих возможностей и значений он всего лишь посланец.

– Верховный, – Магда чуть отступила во мрак комнаты, куда не доставало пламя свечи, надеясь, что так её лицо не будет её выдавать, – что-то случилось? Я, признаться, была удивлена таким вызовом.

– Я тоже не ждал, что в сегодняшнем докладе услышу твоё имя, – Бартоломью не улыбнулся, не заговорил приветливо, нет. Он поднялся к окну, сам распахнул тяжёлые портьеры, впуская серое ещё утро в кабинет. Утро пришло как и всегда – ему-то всё было безразлично. Свечу Бартоломью тоже загасил. В хмарном утре в ней уже не было особенного смысла. Магде это почти помогло, она вышла к столу, чтобы рукой незаметно на него опереться, не боясь, что теперь Бартоломью мог увидеть её лицо.

– Прошу прощения?

– По трактирам потянуло? В предместье понравилось? – спросил Бартоломью очень тихо, но Магде показалось, что от звука его голоса что-то лопнуло в её голове и, как по заказу какого-то злого шутника, разлилась головная боль. Недосып, нервы, переживания – всё это и вызвало головную боль, но что делать сейчас?

– Я не понимаю, Верховный, – прошелестела Магда, про себя пытаясь судорожно придумать что-то более убедительное. Головная боль мешала сосредоточиться, но она должна была что-то придумать! Во-первых, прояснялось только одно – её видели. Во-вторых, было неясно, видели ли только её? Если опознали только её одну, это хорошо. Она может что-то придумать, попытаться выкрутиться. Но если её видели и узнали с Филиппо…

И хорошо, если только узнали Филиппо! А если кто-то из тех, кто делал облаву, знает на лицо Гасиона?!

С другой стороны, если узнали только её, то к чему шум? Она вроде личность свободная, и как и другие дознаватели может себе позволить маленькие, не очень-то разрешённые, но всё же не до конца запрещённые радости. Плохо, что попала под облаву, но это её вина, да. Надо было знать о том, что готовится.

– Не понимаешь… – Бартоломью кивнул, а затем в два шага оказался рядом с нею, рванул к себе, разворачивая лицом, без всякой осторожности, – не понимаешь, конечно. Ты забылась, Магда. В себя поверила или подсказал кто? Решила, что ты за моей спиной можешь плести какие-то дела?

–Я ничего не делала! – пискнула Магда. Из хватки Бартоломью она даже не пыталась выбраться, краем сознания вспомнив, что когда-то была бы счастлива даже такому его прикосновению, настолько он был далеко. От этой мысли голова загудела ещё сильнее.

– Что ты делала в предместье? – Бартоломью отпустил её. Он не исчез, не отошёл, не смягчился. Он ждал конкретного ответа на конкретный же вопрос.

Магда поняла, что совсем уж отрицать не выйдет. Это глупо. Если её видели и опознали, то надо сказать хоть что-то. Да и общение с Филиппо её кое-чему поднаучило. Потупившись, она тихо ответила:

– Вино пила.

Бартоломью шумно выдохнул. Иногда он забывал какой же Магда всё-таки слабый человек, вылепленным им же, но всё ещё слабый.

– Какое, к Малзусу, вино? – прошипел он. – Ты с ума сошла?

– Медовое, – зачем-то ляпнула Магда, понимая, что делает себе только хуже. Бартоломью не был идиотом. Никогда не был.

– А здесь уже не пьётся? – поинтересовался он.

– На воздухе лучше. А тут везде комендантский час, – Магда решила выворачиваться до конца и даже взглянула на Бартоломью с некоторой обидой, мол, он сам виноват, что ей пришлось ковылять в предместье и пить вино там!

Он помолчал, видимо, собираясь с мыслями. Наглость Магды вышла за пределы его понимания и спокойствия, переполнив чашу терпения. Он не хотел быть жестоким, но она сама не стала каяться и не оставила ему выбора.

– С двумя мужчинами пила? – вкрадчиво поинтересовался Бартоломью, – причём, один из них тебя уже ждал?..

Магда судорожно вздохнула. Она не знала как выкрутиться, не знала и того, опознали ли кого-то из этого вечера кроме неё. Подумать логично и холодно ей мешала головная боль, которая не нарастала, но продолжала напоминать о себе ноющим ощущением.

Можно было уйти в отрицание, но насколько бы это помогло ей? Можно было играть в эту игру до конца и сказать, что она свободный человек и может общаться с кем угодно…

Но что-то подсказывало Магде, что оба эти варианта не годятся и разозлят Бартоломью по-настоящему.

И она пошла новой дорогой.

– У меня были некоторые дела, – сказала она тихо, – по вопросам моей службы Всадником. Некоторые люди не хотят обращаться напрямую к Дознанию или из страха перед Дознанием, или из страха за себя. Пришлось пойти на уступки.

Это могло бы и сработать. Если бы у Магды получше работала бы голова и она сама была бы понаглее, то справилась бы с натиском Бартоломью и даже сплела бы какую-нибудь сказочку о том, как её попросили о встрече и помощи, и она, не желая идти в одиночку, попросила кого-то из дознавателей себя сопроводить. Дальше всё зависело от фантазии. Можно было сказать, что назначивший встречу безумен, или что он скрывается от преследования Чёрного Креста, или же, что он хочет служить в Дознании… да мало ли было вариантов?

Да, это могло бы сработать.

– И что же? – кажется, даже Бартоломью усомнился в своей правоте и почувствовал какое-то приходящее понимание.

Магда же молчала. Головная боль не давала ей собраться с мыслями.

– Ну? – поторопил Бартоломью.

– У меня болит голова, – призналась Магда, – очень сильно. Откровенно говоря, мне даже говорить тяжело. Верховный, можно ли отложить беседу?

– Выпей воды, – посоветовал он спокойно, страдание Магды не произвело на него никакого впечатления, – или как станет светлее пошлю за целителем. Но говорить будем сейчас. Кто и что хотел с тобой обсудить?

Он понимал, что любая передышка для Магды – это уход от правды. Позови целителя или отложи он разговор, то всё – она успеет придумать и уклониться от его вопросов.

Магда же почувствовала злость. Ей было настолько обидно и яростно, что даже головная боль ненадолго стихла, сдаваясь под натиском сильнейшего гнева. То есть она переживает, думает как бы спасти его, как бы избавить от влияния Чёрного Креста, как спасти его репутацию, рискует собой и общается с этим Гасионом, который вынуждает её принимать меры и решения самостоятельно, а он?

А он даже ивового настоя у целителя ей не позволяет! Так во имя чего всё страдание? Во имя какого чувства? Любви? Но он её не любит – в этом Магда себя не обманывала. Да, может он благодарен ей и привязан, но не любит, нет. Так во имя чего? Страха? Так это его собственное дело и он, как Верховный, должен сам заботиться о безопасности Города и его жителях!

Чего же тогда? Зачем она во всё это лезет и почему должна скрываться, когда ей самой ничего не грозит, ведь её не за что судить! Ну почти. Только если осудить её растерянность и неумение сразу остановить врага, но разве Бартоломью сам остановил или арестовал Гасиона?

Злость победила разум. Взглянув прямо в глаза Бартоломью, Магда сказала с каким-то злорадным удовольствием:

– Я общалась с Гасионом из Чёрного Креста, он рассказал о договорённости насчёт Чаши… невыполненной договорённости. Сказал, что если не будет Чаши, они будут убивать дознаваталей и жителей Города.

Первые полминуты ей было даже весело. Бартоломью сделался забавным, и его лицо сменило мгновенно несколько масок. Он был в ужасе, затем в растерянности и, наконец, в злости. Потом пришло самое худшее – лёд.

Магда забыла, что Бартоломью был ласков и добр с ней только потому что видел в ней преданную соратницу, глуповатую, безнадёжно любящую её. Он не терпел самодеятельности от тех, кого считал слабее и глупее себя, а Магда в его мировоззрении относилась именно к такой категории людей. Магда забыла, что Бартоломью – это не просто обычный дознаватель, это Верховный, который сейчас управляет и решениями Володыки, и всем Городом Святого Престола и ещё многими людьми, которые шли из разных богатых домов и через Пресветлого и службу ему захватывали власть в своих домах, в своих землях, устанавливая таким образом власть Пресветлого и, конечно, Бартоломью.

Магда забыла, что Бартоломью пусть и сам уже редко спускается в подземные тюрьмы и сходит на нижние этажи в пыточные камеры, но это не значит, что он их забыл также, как Магда забыла с кем имеет дело.

Веселье прошло и накатил ужас. Магда поняла, что сказала слишком много и это было явно лишним. Но слова нельзя забрать, а такие слова уже и не обернуть в шутку. Всё было кончено.

Бартоломью резким рывком вдавил её в кресло, заставляя сесть. Его хватка была по-настоящему железной, но Магда и пожаловаться не посмела – знала, что виновата.Бартоломью навис над ней.

– Вот как? – поинтересовался он холодно, – значит, с врагами Города за моей спиной ведёшь дела?

Он раздумывал как поступить. На раз-два можно было прямо сейчас спихнуть Магду в камеры и заявить, что она общалась с Чёрным Крестом. После этого – суд и Остров, где она закончит остатки своих дней в жалкой жизни. И никто не воспротивится. И даже если Магда будет нести своё, что он, дескать, сам водится с Гасионом, ей никто не поверит. К тому же, пытки всегда умеют приводить человека к даче правильных и нужных показаний.

Но для того ли он потратил столько времени и сил на неё? Сейчас выращивать нового соратника было трудно, времени катастрофически не хватало. Проще было доломать сопротивление старого.

– С вас беру пример! – Магда ещё попыталась выскользнуть из кресла, но куда там. Её жалкая попытка вырваться и спастись была совершенно безнадёжной.

– Дура, – промолвил Бартоломью спокойно. – Ты не знаешь во что лезешь и с чем играешь. Решения подобного уровня только для тех, кто знает все риски. А ты развесила уши… это Гасион, верно?

Догадаться было несложно. Слишком наглое решение, да и Магда уже была с ним знакома.

Магда не ответила и это было ответом.

– И что он тебе наплёл? Что я работаю с Крестом?

– Вы обещали им Чашу…

– Обещать можно только тем, кто праведен или кто служит праведным целям. Я уже тебе объяснял, что держу врагов Города Святого Престола ближе, чем его друзей. Какая часть моих объяснений была тебе непонятна?

Бартоломью отошёл на шаг от кресла. Не для того, чтобы дать ей свободу, нет, а чтобы посмотреть на её испуг. Он скрестил руки на груди, ограждаясь от неё. Для себя Бартоломью уже определил свои действия. Магда должна испугаться, а он её хорошо испугает. Она должна уяснить, что всякая её самодеятельность – это прямая погибель для неё же.

После этого можно будет и простить.

– Я ошибался в тебе, – Бартоломью окинул её оценивающим взглядом, – думал, ты умнее и понимаешь, что враги Города, и наши с тобой лично ждут нашего раздора. Они готовы сказать и сделать всё, что угодно. Ты знаешь, что я много чего слышу про них. Ты знаешь и то, что я всегда поступаю на благо Города, даже если для этого приходится водиться с его врагами и плести вокруг них сети. Методы не выбирают, Магда. Мы не Служение, мы Дознание. Дознавателей в белых перчатках не бывает, как и в белых плащах, и я ошибался в тебе, когда решил, что ты понимаешь это. Вместо того, чтобы быть моей соратницей, ты выставляешь себя моим врагом и врагом Города. Тебя видели в обществе врага, а это значит, что тебя вполне стоит отправить в тюрьму.

Магда побелела и сползла на пол прямо из кресла. Вид у неё стал ещё более жалкий.

– К-как… – сил на полновесный вопрос не хватало.

– А как ты думала? – усмехнулся Бартоломью. – Даже я тебе не верю, а что говорить о тех, кто тебя опознал? Ты Всадник, а ведёшь себя как неразумная кобыла, что идёт к отравленной, но яркой траве. Слышишь, Магда? Я тебе не верю. Я не верю в то, что ты на нашей стороне.

Магда сдалась быстро. Бартоломью легко размолотил всякую её уверенность. Он просто стёр до ничего всякую её самостоятельность и она разрыдалась как обычная девчонка, натворившая глупостей. Её плечи сотрясались, она пыталась успокоиться, но не могла, сил не хватало, самообладание предавало её. Всё сделанное показалось ей преступным. Она приходила к решению, что действительно напрасно влезла во всё это. Ну какая уже разница с кем работает Бартоломью и как, если все решения его направлены на Город? если он ни разу не попался, а она…

И как ей теперь доказать свою невиновность? Неужели тюрьма и суд? А потом страшный безжизненный Остров, на котором нет ничего из жизни, а всё только из угасания.

– Он сказал, что будет кровь… убийства, – она выдыхала эти жалкие оправдания из последних сил, цепляясь за них как за что-то возможное. – Что он начнёт с вас, что всех не спасти, и что нам не должно быть дела до того, что будет с Чашей…

– И ты ему поверила? – устало спросил Бартоломью. Он ожидал куда более серьёзной борьбы, а она сдалась так легко и просто!

– А если он и правда убьёт вас? – это Магда выкрикнула уже в истерике. – Прежнего Верховного ведь убили, что им мешает…

Она не смогла закончить, забилась в новом потоке рыданий. Бартоломью почувствовал растущее раздражение. Дознаватель! Удобная кукла, которую можно передвигать с места на место и диктовать свою волю. Только пусть возьмёт себя в руки, что ли.

– Встань, – велел Бартоломью холодно, – не позорься больше, чем сейчас.

Она медленно встала. Это было неуклюже и слабо, но она встала. Её трясло.

– Я не хочу в тюрьму…– прошелестела Магда. – Я не хочу, что вам причинили вред.

– Больше вреда, чем ты? – усмехнулся Бартоломью. – Магда, повзрослей. Враги всегда угрожают смертью близких и невинных, слушать их необязательно. Твои слёзы не помогут. Тебе поможет только разум и сила воли. Либо тебе стоит бросить всё прямо сейчас и покинуть Город, я не держу.

Магду всё ещё потряхивало.

– Слушай меня и делай только то, что тебе велено, если хочешь остаться здесь. Это единственное условие, последнее условие для тебя. Ещё одно самоволие и будет тюрьма, и убеждать в своей невиновности тебе надо будет уже не меня. Решай.

Он был спокоен. Он знал, что она выберет. Куда ей было идти? С кем? Для чего? Тут у неё была жизнь и тут был хоть какой-то смысл. К тому же Магда ничего не умеет кроме того, как быть дознавателем.

Хотя таких дознавателей… но Бартоломью просто физически не успевал ещё и обновлением состава заниматься.

– Я буду, – прошептала Магда, бледная до такой степени, что казалось, она сейчас упадёт в обморок. – Я буду делать только то, что мне велено. Пожалуйста, простите меня…

Она и сама точно не знала в чём её вина. Чувствовала, что нет ей оправдания, что её жизнь висит на волоске, но пульсирующая головная боль и ужас не давали ей сосредоточиться.

– Ступай, – равнодушно разрешил Бартоломью, – приведи себя в порядок, у тебя много работы.

Когда она ушла ему стало легче и свободнее, всё же он ненавидел ни слёзы, ни слабость. Успокоило Бартоломью то, что Магда влезла не так уж и глубоко в его дела с Гасионом, зато принесла подтверждение – будет резня.

Он ожидал этого, но не боялся. Во-первых, к нему самому подобраться было не так просто как он сам подобрался к прежнему Верховному. Во-вторых, если Чёрный Крест прольёт кровь, Город станет сговорчивее и у него будут все основания для объявления войны и уничтожения всего Чёрного Креста.

И никакой Чаши они не получат ни временно, ни постоянно. Бартоломью хотел сделать Город Святого Престола великим, вернуть ему смысл и истину, хотел власти, которая будет строиться не на подкупах Володыки, а на истинном значении. Для этого он всё и затеял. Для этого прибывали гости из великих домов и разных земель и уезжали, заручившись поддержкой Города, уезжали, чтобы нести слово Города и Пресветлого на родине, их именами захватывать свою власть, что должна была стать марионеточной и совершать благие деяния во имя Пресветлого – всё, чтобы перетянуть население на нужную сторону и возвысить авторитет Города Святого Престола.

Но даже в этой борьбе Бартоломью не забывал о том, что есть артефакты, которые не должны попасть в ненужные руки.

***

Внешне Магда привела себя в порядок, а вот внутри… нет, она запретила себе думать о лишнем, даже Филиппо не кивнула, когда прошла мимо, чем обозначила своё поражение. Филиппо даже удивлён не был – он быстро сопоставил все события и пришёл к выводу, что Магда попалась и смалодушничала.

Что ж, в одиночку работать всегда было проще.

Магда подписывала бумаги, не глядя в них и не вчитываясь в смысл, бессмысленно кивала своим дознавателям, которые докладывали об очередных пустяковых арестах в Городе, в котором больше не было пустяков, но едва ли смысл их слов достигал её сознания. Дознаватели это видели. Они и сами видели перемены, но понимали, что сейчас будет или отставка или смирение. С учётом того, что большинство из них ничего не умело и не помнило из жизни светской, отступать было некуда.

Да и трусость никто не отменял. И да, они видели аресты, видели и совершали их сами. Появились и совершенно глупые причины – сказано не то, сделано не то, позже комендантского часа вышел на прогулку…

Бартоломью лепил из Города Святого Престола что-то новое, совершенно лишённое своеволия, подчинённое дисциплине. Дознаватели желали видеть хоть какие-то ответы и надежды от Магды, которая, как всем было известно, была приближённой к Бартоломью, но в её глазах были пустота и смирение, точно она сама отсутствовала на месте.

Выходя от Магды, Морис заметил первым:

– Она словно спит.

– Пусть спит, – тотчас влез Элрик, – спит и видит сны.

Они видели, что всё идёт иначе. Видели, что люди уже опасаются говорить на улицах, что не стало никакого прежнего веселья и лёгкость тоже исчезла, и чувствовали запоздалую ответственность за это. Но что-то предпринимать? Пока что они медлили.

Магда же не заметила, предпочла не заметить их переглядки и красноречивые вздохи. Она думала о том, что сегодня Гасион ждёт от неё ответа, и если она не даст его, то он перейдёт к делу. И что тогда? Кого он убьёт? Обещал, что начнёт с Бартоломью. Но Бартоломью эту угрозу как будто и за угрозу не считает!

Магде пришла в голову страшная злая мысль, что если Бартоломью вдруг исчезнет, просто исчезнет, как бы по волшебству, то ей станет легче дышать, но она заставила себя отогнать эту проклятую мысль от себя как можно дальше, сама ужасаясь той злости, которая находила на неё волнами, мешая вздохнуть.

– Вы меня пугаете, – голос Мартина вывел её из этих мыслей, в который она прятала свой ужас, свою ненависть, свой страх и свою слабость. Не зная куда деться от самой себя и своих размышлений, Магда была погружена в предчувствия и смурное настроение, и правда как будто бы спала, если смотреть со стороны.

Магда вздрогнула и взглянула на Мартина с усталостью, которую он прежде и не знал в ней.

– Что? – смысл его слов не дошёл до неё сразу. – Пугаю?

– Вы меня снова не оскорбляете и как будто бы даже слушаете, – он не шутил, да и вообще едва ли умел бы это делать. – Вам позвать целителя?

– Я так ужасна? – спросила Магда тихо. – Почему же вы терпите?

– Вы дознаватель, теперь вы – Город, а значит, защищаете имя Пресветлого. Я, признаться, не в восторге, но тех, кто несёт имя Пресветлого, не выбирают люди, их выбирает сам Пресветлый и сам призывает выбранных на защиту своего слова и своих последователей.

Мартин говорил чётко, уверенно. Он не пытался произвести на неё впечатление и даже не заботился о том, как она воспримет его слова. Он всего лишь доносил свою позицию.

Магда покачала головой. Знал бы он как она защищает имя Пресветлого и его последователей! Знал бы, плюнул бы и ушёл от неё, чтобы никогда больше не посмотреть даже в её сторону. И правильно.

Защитник Пресветлого не должен сдаваться. Защитник его слова не имеет права отступать и отдавать горожан на убой, даже если это грозит потерей собственной свободы и отставкой. Защитник не может защищать одного, неся вред остальным. Да, она хочет спасти Бартоломью от возможной потери репутации и даже жизни, но разве не он сам влез в дела с Гасионом и Крестом? Не он ли обещал им вернуть артефакт? Не он ли…

Хватит. Магда тряхнула головой, пытаясь разобраться в потоке собственных мыслей и вынести весь тот ужас, что находил на неё вместо страха, сжимая и выкручивая слабую её жизнь.

– Вы бледны, – заметил Мартин, – может быть всё-таки целителя?

Гасион ждёт её ответа. Гасион ждёт её решения. От её решения зависит, будет ли жить Бартоломью и другие в Городе. Бартоломью же утверждает, что она не должна лезть во всё это. Он знает о том, что вероятна кровь, и всё равно спокоен. Вместо того, чтобы искать выход, он обвиняет её в том, что она лезет не туда и грозится лишить её свободы и выгнать.

И что делать? В такой ситуации хорошо бы получить чей-нибудь совет, чтобы положиться на него целиком и полностью. Но от кого? Филиппо явно против договора. Бартоломью хочет её отстранить. По сути, решение за одной Магдой, и как бы она ни решила…

– Можешь сделать кое-что для меня? – спросила Магда. Сейчас стыд жёг её. Чего она испугалась? Возможности умереть и потерять свободу? Но опять же – как договариваться с Гасионом? Вдруг он нарушит своё слово? Сколько вообще весит слово культиста?

Мартин явно не ожидал такого поворота, но кивнул.

– Что я могу сделать?

– Проводи меня в молитвенную залу, – прошелестела Магда. Дознание не дало ей ответа, может быть поможет Служение? – у меня кажется голова кружится, я боюсь упасть.

***

– Мы не можем идти на поводу у врагов Города, – Бартоломью обозначил свою позицию сразу. Собственно, гадать с кем была Магда, тоже долго не пришлось. Он вычислил её спутника мгновенно и пригласил к себе. Разумеется, уже без угроз. Филиппо сильный, а ещё он умнее, чем она и у него есть воля. В иных обстоятельствах он был бы идеальным соратником. – Сегодня они требуют одно, завтра потребуют что-то ещё.

Филиппо не стал отпираться. По Магде ещё с утра он понял, что всё проиграно и установлено.

– Они требуют то, что им обещали, – напомнил Филиппо, – обещал конкретный человек. Я не стану его называть, но если мы говорим откровенно, то этого мне и не придётся делать.

– Обещал, – согласился Бартоломью, – но и что? Они остались врагами.

– Они угрожают Городу.

– Они дают нам шанс расправиться с ними, – Бартоломью уже и сам не знал наверняка планировал ли он вообще отдавать нужное за услуги Креста или изначально хотел оставить артефакт себе и превратить свою личную договорённость в войну? Но сейчас он давно уже пришёл к мысли – не отдавать, ни под каким видом не отдавать.

– Будет бойня, – напомнил Филиппо спокойно. – Наши горожане могут пострадать и вы тоже можете, Верховный.

– И они могут, – Бартоломью это не испугало. – Зато когда мы победим, Город будет обновлён. Новые люди, новые служители и дознаватели…

Филиппо хотел сказать, что проблемы-то останутся старыми, что вопрос не в победе, которая будет когда-то, а в том факте, что до неё ещё можно и не дойти. Но он не сказал. Такой характер как у Бартоломью Филиппо уже знал давно и понял – бесполезно, его слова только будут раздражать. Остаётся промолчать и сделать по-своему.

– Но надо усилить безопасность, ещё раньше начать комендантский час, никого не пускать без разрешения, – перечислял Бартоломью. – Может ещё есть идеи?

– Подумаю, – сухо пообещал Филиппо. Он тоже не знал что хуже и рассчитывал перехватить врагов Города в самом Городе, успеть до того, как они нанесут свой удар по мирным людям. А они нанесут, ведь не умеют иначе. Да и понять их отчасти можно – они не получили то, что им обещали дать.

Бартоломью кивнул, он явно был доволен результатом и покладистостью Филиппо. Не таясь от него, он делал ставку на то, что Филиппо приложит все силы по защите Города, ведь ему-то, в отличие от самого Бартоломью, жизни людей были важнее отложенного успеха. Объединяясь с ним, Бартоломью как бы снимал перед людьми ответственность за то, что могло произойти и передавал контроль над ситуацией тому, кто действительно мог противопоставить что-то врагам Города Святого Престола.

***

– А чего ты хотел? – Мариус криво усмехнулся. Он ждал этого возмущения, ждал его с тем предвкушением, с каким ждут что-то очень приятное. Нет, Мариус по-прежнему относился к Гасиону с некоторой теплотой, выделяя его среди множества соратников, но в последнее время Гасион на его взгляд зазнавался и ещё – он стал мягчеть душой. Поручение, самое важное поручение, он оттягивал, не проявляя необходимой для Чёрного Креста жестокости. Такое неповиновение, такую слабость надо было душить сразу же, и Мариус поступил так, как должен был поступить. – Ты заставил меня ждать слишком долго.

– Я же договорился! – Гасион старался держаться мужественно и твёрдо, но выходило дурно, новость была слишком уж ошеломляющей. – Я дал им срок – сегодня.

– На Чашу?

Да если бы!

– На ответ, – выдавил Гасион с трудом, – на ответ, будут ли они мирно сотрудничать или придётся лить кровь.

Мариус фыркнул.

– Это издевательство. Это слабость, всё слабость! У тебя было достаточно времени ты им не воспользовался, предпочитая бесполезные переговоры. Я устал ждать. Сейчас меня мало волнует дипломатия.

– Но, мой король! – взмолился Гасион, – вы же сами дали мне время до следующего…

– А потом забрал его, – перебил Мариус, – и кому ты пожалуешься? Пресветлому? Иди, поплачь, и может быть твои новые друзья тебя простят.

Гнев вскипел в крови Гасиона. И этот гнев была даже сильнее того удивления, которое он испытал, узнав, что Мариус уже отправил своих служителей в Город, чтобы пролить там кровь и если получится – прибить Бартоломью. Это было не по плану. Это противоречило тому, что обещал и старательно выстраивал Гасион!

Но это было решение короля Чёрного Креста. Гасион мог подчиниться ему или умереть.

– Реши наконец с кем ты, – посоветовал Мариус, видя, как белеет от бешенства Гасион и забавляясь его бессилием. – Ты же не думаешь, что стал совершенно незаменимым? Тебя жаль терять, но если ты не справляешься и не хочешь справляться, мы легко потеряем тебя. И даже переживём это без всякой скорби.

– Я с Чёрным Крестом! – выпалил Гасион, превращая внутреннее бешенство в согласие, чтобы выдержать полученное оскорбление.

Мариус посмотрел на него со смешком.

– Докажи, – сказал он просто.

Глава 44. Бойня

В чём они были виноваты? В чём провинились перед Пресветлым или перед Городом Святого Престола? Где была вина цветочницы из предместной лавки, забывшей перед сном подвязать готовы назавтра розы? В том, что она выскочила на пять минут, нарушив комендантский час? Вина, очевидно, но стоило ли за это её убивать?

В чём была вина торговца зеленью, который знал и обожал рассказывать анекдоты, и засиделся в тот вечер (ну хорошо, почти что ночь), в таверне, тоже позабыв про комендантский час? В том, что ему нравилось внимание и чужой смех? В том, что по природе своей он был одинок и в компаниях коротал время, рассудив, что его, маленького и незаметного, никто и не должен-то тронуть?

В чём была вина молодой женщины которая вышла в недобрый час на порог дома, даже не переступив его, ведь она-то как раз и помнила про комендантский час и была воспитана в благостных традициях, что, собственно и не давало ей уснуть, ведь видано ли – в сердце её – молодом и здоровом цвело чувство и она страшно нервничала от этого чувства и боялась признаться родителям, боялась того, что будет днём, когда её возлюбленный должен был переступить порог, тот самый, на котором стояла она, и объявить о своём желании соединиться с нею? В чём была её вина? В мечте о счастье? В том, что она тайно беседовала с возлюбленным, страшась быть узнанной?

А в чём была вина стражника, который совершал обход по площади, по-доброму загоняя запоздалых и весёлых по домам? Ему надлежало их записывать, да арестовывать, чтобы передавать сведения Верховному, но он не делал этого, помня, что этот Город был когда-то свободным…

Впрочем, на нём и была вина. Он не мог остановить смерть, которая прошла по улицам Города, но он мог бы позвать на помощь, если был бы расторопнее и внимательнее. Он был обречён, но другие ещё не были обречены. Успей он крикнуть, успей хоть прокричать:

– Стой именем Пресветлого!

И всё могло бы пойти иначе.

Да, пожалуй, на этом страже и правда была вина. Такая же, какая была на тех трёх стражах, которые охраняли одну из тайных тропок, да позабыли меж собою, что даже самый скучный патруль – это всё ещё патруль. Они полагали невозможным, что кто-то знает об этой дороге и от того не были готовы. Пожалуй, в этом они были виноваты, но поплатились не только они.

Три глупых стражника, один усталый страж, одна молодая женщина, одна цветочница и торговец зеленью – им не нужно было умирать, они не были готовы к тому, что смерть придёт так быстро и так просто, так пошло и так легко. Они не были к ней готовы, ведь не будешь готов к тому, что смерть стоит за поворотом твоего дома?

Стражники мешали и могли поднять шум, а остальные просто были свидетелями. Что делают с ненужными свидетелями, которые не успевают отступить в тень и сообразить хоть что-то? Их убивают.

Так умерли в эту ночь молодая женщина, торговец зеленью и цветочница. Они были просто свидетелями. Усталый страж отчасти был мешающим звеном, отчасти свидетелем, и он просто попался на пути, на котором должен был попасться и не отреагировал так, как должен был.

Чёрный Крест же готовился.

Пятеро убийц, осведомлённых ещё через Бартоломью, о тайных дорогах, были готовы. Они шли убивать, и потому были настороже и безжалостны. Они шли сеять хаос и напомнить о том, что бывает с теми, кто не держит слово, а называл ведь себя другом Чёрного Креста!

Они скользнули в ночи, выбрав ночь как нарочно, глухую и тёмную, когда само небо было затянуто тучами и способствовало такому варварскому проникновению в чужие судьбы. Они убили стражников, словно цыплят, потому что те не понимали ценности своей службы, полагали её беспечной и близкой к тоске, а от того и дались легко, практически без боя.

Совершив это, убийцы скользнули дальше, по улице, к резиденции. Через площадь их путь не пролегал, они пошли по одной из цветущих буйным цветом аллей, и тут им на пути попался усталый страж. Он стоял спиной, выглядывал тех, кто запаздывает…

И он даже не успел пискнуть, когда длинный искривленный нож прошил уродливым лезвием его горло. Тяжело упало бьющееся в последних секундах жизни тело, а тени уже торопились дальше. Им нужен был не этот страж, чьего имени не знали не только они, но и даже многие из дознавателей, рассудив про себя, что знать каждого стражника – дело хлопотное.

Дальше был трактир. Спасибо комендантскому часу – трактир был тёмен. Может быть там и были люди, сидели, таились, не просто же так выполз оттуда торговец зеленью, ещё довольный от того, что сумел вызвать много смеха? Но во всяком случае, выполз только один, а не как прежде, когда всё время хлопали дверьми и кто-то ежеминутно выходил подышать и проветрить голову…

Дальше был дом. Простой, хороший уютный дом. И женщина, которая топталась на пороге, смотрела в небо, тщетно искала звёзды, волновалась…

Они убили её волнение вместе с её чувствами, нераспустившейся жизнью и неувиденным счастьем, впустив в уютный дом тоску.

Потом была цветочница. Она всегда жила вблизи резиденции, и это помогало ей всегда получать самые лучшие заказы, самые богатые. Едва справляясь с ними, она милостиво отмахивалась от более дешёвых и простых. Цветочница верила, что должна все цветы пропускать через свои руки и не особенно доверяла помощницам. Она вкладывала в каждый букет и венок душу, и верила, что успех в этом. Успех-то может быть и был в этом, но в этом же была и её погибель, ведь вспомнив о мелочи, она выскочила в темноту со свечой и вскоре свеча упала на землю и затухла, вместе с её жизнью и только несколько капель крови попали на нежные цветы. Впрочем, кто это увидел бы в темноте?

Этого не увидели и после, когда все собрались на площади…

Но это было потом. Убийцы не знали, что их ждёт. По сути, они просто получили приказ и не особенно верили в успех. Бартоломью знал с кем связывается, так глуп ли Бартоломью? Неужели он не позаботился о своей безопасности? Хотя, если учесть и стражу, и горожан…

Нет, убийцы не загадывали про успех. Они шли, чтобы попытаться исполнить приказ, даже не представляя, куда их это заведёт. У них не было отступления и шансов это отступление пережить. Попытка исполнить приказ – это шанс к жизни, бегство из Города –однозначная смерть от рук своих.

В резиденцию они даже не смогли прокрасться.

Стража, совершенно слабая на улицах, оказалась куда сильнее, чем они ожидали, в стенах. Но было и ещё кое-что. Был один из испуганных стражников, который видел уже одно тело на улице и поспешил найти хоть кого-то…

Этим человеком оказался Филиппо.

Выслушав сбивчивый, полный дрожи и испуганного лепета рассказ, Филиппо строго запретил поднимать всех по тревоге на улицах. Это давало суматоху и могло позволить людям Креста скрыться.

Вместо горячей встречи на улицах, встреча была в резиденции.

Пятёрка неудачников не сразу поняла, что происходит. Почему вокруг стало вдруг так светло, почему вспыхнули все факелы, откуда выросли все эти люди, ведь колонны были пусты, за ними не было слышно и шороха? И откуда же взялись дознаватели и стража – все вперемешку, кто-то ещё сонный, кто-то неестественно бодрый?

Казалось, резиденция спала таким же мертвенным сном, как и всё в Городе Святого Престола, но нет – их тут ждали.

– Положите оружие, – мрачно посоветовал Филиппо, выступая вперёд. – Вы уже ничего не добьётесь, разве только решите перерезать себе глотки сами.

Нервы у всех разные. Кто-то из убийц прикинул, что можно ещё выкрутиться если не сопротивляться. Другой решил, что будет сотрудничать – в Чёрном Кресте однозначная смерть, а святоши должны быть подобрее. Третий решил молчать и умереть, если придётся – он верил в идею Чёрного Креста по-настоящему. Четвёртый решил не доходить до пыток и умереть ещё до того – он верил в Чёрный Крест, но не верил, что выдержит пытки. А вот пятый… пятый не верил в то, что всё кончено. Он был отчаянный малый, безумец по сути, который не мог отступить никогда и ни за что.

И этот пятый решил спастись, ведь если поднимется суматоха, если произойдёт что-то, что отвлечёт стражу и дознавателей, они сумеют скрыться!

– Сдавайтесь! – повторил Филиппо. Дознаватели и стража подступили ближе. Они были готовы к драке, они побеждали численным преимуществом.

И тогда отчаянный пятый убийца предпринял свою безумную попытку к освобождению. Подняв кинжал так, чтобы он блеснул в свете факелов, он притворился, что готов сдаться, пока другие его товарищи уже бросали оружие, решив свою судьбу каждый по-своему, но не был брошен пятый нож на пол.

Движение было быстрым, стремительным. В него было вложено всё, что могло только быть в мыслях наёмника. И нож этот летел почти вечность, а вместе с тем всё же преступно быстро и попал…

Тотчас хрустнула челюсть у отчаянного. Один из дознавателей – крупный, похожий на медведя, заехал ему кулаком в лицо и сбил с ног. Кровь потекла во рту у поверженного и сознание помутилось, а по телу – как по его, так и по телу товарищей уже прохаживались дубины и сапоги дознавателей и стражей. Всем хотелось поучаствовать.

– Всех арестовать! – крикнул Филиппо.

Он не сразу понял куда попал нож. Он не сразу понял, что и кровь, которая пропитала его рубашку – это его собственная кровь.

Магда, белая как смерть, подскочила к нему откуда-то из темноты. Она была здесь, но не принимала участие в расправе.

– Всё нормально, просто рана, – успокоил Филиппо. Боль разливалась по раненой руке вместе с кровью. – Благо, хоть левая.

Магда повернулась в оживающую темноту коридора, откуда уже спешили наспех запахнутые служители и остаток дознавателей, не вскочивших в первой волне или нетронутых в спешке и закричала:

– Целителя! Скорее!

***

Бартоломью сохранял убийственное спокойствие. Казалось, он с таким же равнодушием читал бы любой другой отчёт.

– Всех посланцев надо пытать, – сказал он спокойно, дочитав до конца, – каждого в отдельную камеру и давить пока не выдаст всё, что только знает. Нам нужны имена – кто помогал им из Города и кто известен им в самом Чёрном Кресте, как их найти и что они планируют.

Магда даже боялась пошевелиться. Она не понимала его спокойствия. Ночью было совершено дерзкое нападение на Город, а он? Спокойно пьёт воду и читает отчёт о событиях прошлой ночи, словно ничего и не было, а поймали каких-то пьяных дебоширов!

– Учитывая, однако, некоторые обстоятельства… – Бартоломью отложил листы, – пытки я предлагаю возглавить тебе. Они могут называть моё имя. Ты понимаешь?

Магда кивнула. Она так и предполагала. Она не очень-то жаловала эту ветвь своей службы, но никогда не считала её особенно ужасной, скорее уставала от рутинности и обязательств.

– Разумеется, мне должен поступать полный отчёт, – продолжил Бартоломью, – со всеми данными. Посмотри кто главарь, кто может знать лишнее и тех возьми себе. На остальное возьми неболтливых. Порекомендовал бы Филиппо, но он в лазарете, а дело не ждёт. Как он, к слову?

В голосе его проявилось участие.

– Рана несерьёзная, как мне сказали, – отозвалась Магда прибитым голосом, – крови потерял не так много, да и прошло как же… по касательной, вот. Но целитель хочет подержать его пару дней и ещё порекомендовать отсутствие нагрузок.

– Ну вот, – Бартоломью развёл руками, – что делается… Тогда возьми Конрада и Элрика. Они лучшие. Конрад – мастер пытки, Элрик – исполнительный. Думаю так.

– Может быть следует взять ещё Мориса? – осмелилась Магда. – Всё же нападавших было пятеро. Так мы разберёмся быстрее.

– Морис… – Бартоломью задумался на мгновение, потом покачал головой,– нет, ему поручи усиление охраны. Впрочем, нет, я сам поговорю с ним об этом. Сразу после тебя.

Магда поняла почему он не хочет участия Мориса. Тот был хорошим дознавателем, но в нём не было ни ума Конрада, понимающего, где надо промолчать, ни исполнительности Элрика, готово, если что, молчать. Если эти нападавшие и впрямь знают что-то об участии Бартоломью и скажут об этом Морису, для того это станет предательством и ему уже не объяснишь как объяснял Бартоломью Магде необходимость такого союза.

– Хорошо, – дрогнувшим голосом согласилась Магда и не ушла. Разговор вроде бы был закончен. Бартоломью сказал уже, что похороны погибших будут организованы силами Служения, что охрану он усилит, что комендантский час был введён не просто так, и даже о том как пытать отдал уже распоряжения, а она не ушла.

– Что-то ещё? Поинтересовался Бартоломью.

Магда знала, что должна была промолчать, но это было выше её сил.

– Они же обещали нам бойню…– прошептала она. – Они обещали…

– Семь человек – это ещё не бойня, – Бартоломью не удивился её реплике, он ждал её, зная, что она не сможет промолчать. – Семь человек, из которых две женщины, один пьянчужка и четверо забывших свой долг стражников – это не бойня. Это то, что я понял уже давно – нам нужна дисциплина, и не та, что была и та, что есть сейчас. Настоящая. Мы переходим в войну и нам нужны бойцы. Нам нужны те, кто не смотрит в небо, находясь на страже Города!

Магда не ответила на это. В глубине души она знала, что Бартоломью прав отчасти. Четверо стражников были глупы и ослаблены. Трое гражданских – это всего лишь трое гражданских, нарушивших комендантский час. Но почему же это звучало так бесчеловечно?

– Они приходили за вами, – сказала она вместо того, чтобы пытаться найти в себе мораль. – Они искали вас.

– Как пришли, так и попались, – отмахнулся Бартоломью, – им же хуже. Всему их поганому Чёрному Кресту хуже. Теперь мы будем их рубить безо всякой пощады.

– Они попытаются снова, – сказала Магда и поразилась тому каким сухим и скрипучим стал её голос. Что-то изменилось и в ней в эту ночь, а может быть в разговоре? Она не жалела убитых. Она жалела себя, ведь теперь ей придётся заняться тем, что она не хочет и потратить на это кучу времени и сил. Ещё она боялась повторения ночи. Ещё пыталась быть Всадником, достойным Города, пусть для этого и надо было замараться и последовать за идеей Бартоломью. И где-то внутри, на самом дне, она пыталась быть прежней и отыскать в себе ту любовь к Бартоломью, которую испытывала и тот восторг. Не находила. Была привязанность, было уважение, но был и страх, причём ещё больший, чем всегда. Раньше она дрожала от каждого его прикосновения, даже случайного, и мечтала о нём, но сейчас вздрагивала, как будто бы это был другой человек, и в нём больше не было прежнего Бартоломью.

И это откровение, совершенно новое, странное, не сколько напугало её, сколько притупило все чувства, добавив равнодушия и какого-то даже презрения…

– Пусть попытаются, – Бартоломью не стал спорить, – им не повезло тогда, не повезет и в следующий раз. Они будут разгромлены и никто никогда не вспомнит о том, что они были на свете. И разобьёт их Город Святого Престола, слуги Пресветлого!

– Вам не страшно? – спросила Магда. Она не стала примериваться и размышлять – имеет ли она право на такой вопрос, просто спросила.

– От их угроз и попытки меня убить? – Бартоломью явно развеселился, – нет, нисколько. Они самонадеянны, а это никому не идёт на пользу. Мне страшно от того, что мои приказы не будут выполняться, Магда.

***

– Я не умираю! – возмутился Филиппо, увидев Магду, робко переступившую палату лазарета. – Хватит ко мне ходить!

– Кто-то ещё…– начала Магда, но осеклась, увидев, что у стены, скрытый для первого взгляда, стоит Мартин. Значит, тоже пришёл навестить? Как мило! – Не знала, что вы такие друзья.

– Я выполняю поручение Верховного, – сразу отозвался Мартин, – мне было поручено выяснить состояние здоровья Всадника Филиппо.

– Всадник Филиппо устал от всех! – отозвался Филиппо. Он был бледноват, но производил впечатление вполне себе здорового человека, разве что рука была перемотана. – От всех, кто пришёл ему посочувствовать, так и передай!

– Попросил тебя? – не поверила Магда. – Ты же из Канцелярии!

– Тем не менее, я дознаватель, – напомнил Мартин спокойно, – по крайней мере, на сегодняшний час.

– И Верховный отправил тебя? – у неё всё ещё не укладывалось в голове. Он мог отправить кого угодно! В конце концов, она сама сегодня была у него, но нет же – ей ни слова, а его отправил?

– Всё верно.

– А Агнесс знает? – ехидно поинтересовалась задетая за живое Магда. – Или хоть помнит?

Вышло слабо, она и сама это понимала, но не могла же она оставить без внимания такое?!

– Этого мне неизвестно, – Мартин не поддался на провокацию. – Я выполняю поручение Верховного.

– Считай, что выполнил, – вклинился Филиппо, – лекарь просто варвар и хочет, чтобы я стал бездельником! Чувствую я себя прекрасно, правда, еда здесь всё же отвратительная – вся несоленая.

– Я желаю вам выздоровления, – Мартин слегка склонил голову, выражая почтение и пошёл прочь.

– Иди в свою Канцелярию! – прошипела ему в спину Магда, но Мартин или не услышал, или предпочёл не реагировать.

– Зря ты так, – укорил Филиппо, – он хороший человек. Да, с двойными стандартами, которые запрещают ему есть салат с маслом, но не запрещают лезть в чужую почту из благочестия, но всё же – хороший. Он всегда на посту и выполняет все поручения. Агнесс – пьянчуга, её часы сочтены. Вместо неё, полагаю, поставят Генрика, как опытного и первого, но я бы поставил Мартина, наверное…

– Он странный, – Магда не сделала попытки оправдаться, просто дёрнула плечом, – слишком!

– Мы разве нормальные? – спросил Филиппо. – Тебе я скажу то, что сказал ему. Лекарь хочет устроить мне отпуск. А я хочу на службу. Чувствую себя прекрасно, еда – дрянь без соли.

– Тебя не хватает, – призналась Магда.

– Я по твоему лицу вижу, – кивнул Филиппо, – но против целителя не пойдёшь.

Он немного помолчал, потом спросил:

– Этих уже пытают?

Магда поморщилась. Конечно, пытать начали сразу. Первым был тот, кто бросил в Филиппо нож. Он был безумен и раздражал. Магда, переломав ему пару костей, спихнула на Элрика, решив, что таким безумным не доверят важной информации. Вторым был молчаливый и мрачный человек… он плюнул в лицо Конраду. Магда оставила его на нём, посоветовав напоследок обыскать его повторно и связать…

Предчувствие не давало ей покоя.

Остальные достались ей.

Третий обозначил резко, громко и как будто бы даже радостно:

– Я ничего не скажу! – и это означало, что ему почти наверняка есть что сказать.

– Это мы посмотрим, – кивнула Магда. – Выбор твой, я бы лучше подумала над своими ответами. Пока навещу твоих товарищей.

Четвёртый обозначил свою позицию просто и ясно:

– Что мне будет если я решу сотрудничать?

– Можно это обсудить, – согласилась Магда и послала записку Бартоломью. Торговаться она не умела и не любила, это было слишком сложно – как понять за что можно продать и купить информацию? Да и потом, Верховный должен всяко знать о том, что не все одинаково приветствуют жертвенную смерть.

Филиппо не задавал лишних вопросов, свою работу и обязательства Магды он знал.

– Если бы целитель меня только отпустил! – вздохнул он, – слушай, поговори с ним, а? скажи, что я нужен.

Магда покачала головой.

– Нет, ну уж нет. Хоть кто-то должен быть нормальным и восстановиться полностью.

– Но тебе же нужна помощь!

– Я Всадник, – тихо сказала Магда, – должна вести себя как Всадник. Они пришли в наш город и нет ни одной гарантии, что они не попытаются это сделать снова. Нужно принять меры.

– И какие меры обещает Верховный? – спросил Филиппо. – Усиление стражи?

– Не только, – Магда решила, что не стоит быть скрытной. В конце концов, скоро это будет объявлено всем. – Он готовит войну.

– С Крестом?

Магда не ответила, её преследовало стойкое чувство, что войну он готовит со всеми.

***

На площади было людно. Слишком людно, ещё хлеще, чем в праздник. Только тише, пожалуй. Все были поражены случившимся ночью, все ждали того, что скажет Володыка.

– Точнее, Верховный, – добавляли те, у кого нервы и душевное состояние были чуть крепче, чем у остальных. Но злословие оставалось незаметным. Кто бы там ни говорил, а нужна была уверенность и защита! Нужно было знать, что будет с теми, кто посмел нарушить покой Города Святого Престола и убил невинных людей!

Мёртвые тоже были здесь. Их тела лежали на наспех собранном ложе. Омытые, укрытые, они свидетельствовали о том, что случилось. Может быть это и было уже слишком, но Бартоломью не жалел чувств людей. Он считал, что все должны проникнуться ужасом и состоянием войны, а потому приготовил ещё кое-что, жестокое, но весьма красноречивое.

И Володыка Габриэль, и Верховный Бартоломью уже были здесь. За их спинами стоял Совет в несколько смятом настроении духа, как и весь народ Совет полагался на то, что скажут Бартоломью–Габриэль.

Габриэль выступил первым. Речь его была о скорби. Он говорил о том, что должен был сказать как Володыка. О молитвах за убиенных, о том, что их проводят в последний путь…

Эта речь не встретила бы одобрения ни в одно тревожное время. Бартоломью знал это, но решил соблюсти приличия. После того, как Габриэль попрощался от лица всего Города Святого Престола с несчастными, Бартоломью выступил вперёд.

– Мы знаем, – начал он, – кто совершил это преступление и почему. Это были враги Города Святого Престола, это были люди из Чёрного Креста, которые пробрались сюда, в стан врага, чтобы нести хаос и смерть, чтобы осквернять Пресветлого…

Глухой ропот и ужас прокатились по толпе. Бартоломью дал людям время, а потом заговорил снова.

– Мы можем пойти по пути смирения и в следующий раз найти на утро тела наших дочерей, жён, матерей… это будет смирением перед врагами, которые вышли на тропу войны, которые осквернили убийством Город Святого Престола, Город Пресветлого. Это будет смирением, которое принял Пресветлый, приняв свою мученическую смерть. Но разве мы Пресветлый? Мы его слуги. Мы должны защищать его наследие, его имя, его веру и при этом мы всегда останемся людьми. А люди защищают то, что им дорого. Люди воюют. Люди убивают, если приходится. Убийство противно Пресветлому, но если оно – правосудие и защита?

Люди любят действие. Люди любят, когда в час испуга появляется тот, кто спокоен и знает что делать. А ещё люди любят кровь и чувство собственного величия. Бартоломью говорил недолго. В его словах не было скорби, в его словах была ярость и она ложилась на испуг людских душ, отравляя собой всё их существо.

– Мы покараем каждого, кто замешан в делах Чёрного Креста! – бушевал Бартоломью и толпа ревела. И отзывался на этот рёв даже Совет. Богатые семьи, входившие в него, решили, что это – нажива. Служение нашло отклик в служении Пресветлому. Дознание… и даже вышедший ради такого случая Филиппо, не могли не поддержать Бартоломью.

– Объявим войну! – крикнула Магда, но голос её потонул. Она и не хотела кричать очень громко. Она боялась, что её услышат, а так вроде и при деле, и нет. Она понимала, что идёт неотвратимость, но что было в ней? Кровь и только кровь.

Бартоломью знал, что его поддержат. Но он хотел закрепить успех. Щёлкнув пальцами, он подозвал помощников, чтобы те приволокли его сюрприз…

Отчаянный, пятый нападавший, едва не отнявший жизнь Филиппо, ведь целил, подлец, именно на это, был брошен к ногам Бартоломью.

– Поднимите его, – велел Бартоломью.

Его подняли, не примериваясь ни к какой мягкости.

– Этот человек, – сказал Бартоломью, – был один из тех, кто вломился в наш Город и убивал в нём. На ваших глазах, чтобы ни у Чёрного креста, ни у робких не осталось сомнений, я совершу правосудие.

Правосудие было бы, если бы состоялось заседание. Но какое там! Людям не нужны речи. Людям нужны действия.

– Ты виновен в преступлениях против Города Святого Престола и его жителей, ты осквернил Пресветлого…

Губы обвиняемого кривились в уродливой ухмылке. Его уже хорошо потрепали, зубов почти не осталось, сам он скорее висел, нежели мог стоять, поддерживаемый дознавателями, и всё же силился хоть что-то прохрипеть.

– Малз…ус…– звал он своего бога, но напрасно. Пресветлый приходил к своим слугам, а Малзус нет. Таково было разделение богов.

– Повесить, – негромко бросил Бартоломью.

Магда хотела отвернуться, но Филиппо пихнул её здоровой рукой и она очнулась. В самом деле, нельзя показывать слабостью есть только сила. Она сильная, она – Всадник.

Толпа не стала роптать, не стала требовать и обвинять Бартоломью в том, что тот совершает убийство на их глазах безо всякого суда. Напротив, с огромным восторгом и даже яростной радостью она взревела, всячески поддерживая его решение. Он избавлял их от страха. Он объявлял войну и они принимали его решение.

– Да примет его Пресветлый, да осудит его…– провозгласил Бартоломью, когда верёвка была наброшена.

Отвернулся Габриэль. Володыке не престало на такое смотреть, но кто бы это заметил? Толпа, восторженная, принявшая в Бартоломью безоговорочного лидера, приняла смерть врага как должное и нужное.

– Что теперь будет…– прошептал Филиппо, стараясь не смотреть на покачивающееся изувеченное тело. Он не одобрял самосуд, а это был именно он и все были рады.

Глава 45. Война начинается

– А я тебе говорю, я своими глазами видел, как тот мерзавец плакал как девка, когда его волокли на виселицу!

– Я тоже был там! Он кричал проклятия!

– Это первый, а второй?

– Какой второй? Одного же повесили!

– Не одного, а троих!

Гасион слушал этот спор вполуха. Он знал это удивительное свойство людских душ – перекроить увиденное на свой лад, который будет казаться единственно верным и справедливым. Этим пьянчугам, прильнувшим к трактиру как к единственному спасению и смыслу, мало было одной простой казни. Они знали, что нападавших было не то пятеро, не то семеро, и всем хотелось, чтобы казнили всех. Желательно – мучительно. Ещё лучше, если все казнённые будут перед тем молить о пощаде и мочить штаны. Совсем здорово, если им доверили бы вершение судеб!

Но Верховный почему-то ни с кем из них не посоветовался и повесил только одного. Кто-то из них это и вправду видел, остальные напитались слухами и переложили их на свои мысли. Так было правильнее, в мыслях-то. Неважно, чего там вещал Бартоломью, как он говорил о том, что объявил войну Кресту, что каждый его служитель будет повешен и далее, далее – это было неважно. Народу хотелось крови незамедлительно и побольше!

Гасион не был на площади. Он не был безумцем настолько, чтобы проникнуть туда, где много стражи и объявлена война против Чёрного Креста. Более того, он не страдал никаким сочувствием к тем, кто попался. Куда больше его заботила собственная участь.

Мариус дал понять Гасиону, что не считается с ним, что Гасион предал его доверие и плевать хотел на его жалкие переговоры. Это-то и тревожило. Конечно, после провала неудачников, решивших впятером напасть на Город Святого Престола, Гасион должен был предстать перед Мариусом для получения новых инструкций и перехода на военный режим, но он этого не сделал. Интуиция, та самая, которую возносили все служители Чёрного Креста, считая, что чувство предвестия – это благословение Малзуса, говорила ему, что пора отходить от этих дел. Нет, он оставался верным Малзусу, но он не хотел быть в одних рядах с теми, кто юросает пятёрку людей на убийство Верховного, который не только ведает про них, но и сотрудничал с ними!

Азначит – должен был бы и догадаться про то, что за ним придут.

К тому же, объявленная им всем война – это путь в неизвестность. Если Город разозлился, что, конечно, и произошло, то Гасиону лучше держаться подальше от битв. Он не воитель. Про себя Гасион вовсе знал, что несколько трусоват. Все годы, что он был подле Мариуса, ему не приходилось воевать. Он убивал, приносил в жертву, был циничен, был язвителен, но никогда не сталкивался в откровенную драку. Кое-что, разумеется, он умел, но испытывать удачу не хотелось.

Так что Гасион, преисполнившись малодушия и тоски, скрывался в трактире вблизи Города, и рассуждал о том, что делать. По-хорошему выходило так, что надо затаиться. Рано или поздно Мариус будет свержен и тогда можно попробовать вернуться…

Но это плохой план. Чёрный Крест помнит своих сынов.

Можно было бы попытаться добыть Чашу. Это было бы хорошей идеей. Вернуться героем, сказать, мол, пока вы бьётесь, я добыл то, чего вы не смогли достать!

Это было опасно, но лучше.

Откровенно говоря, Гаисон тянул время. Он не хотел участвовать в войне, не хотел рисковать и хотел, однако, получать продолжать то восхищение и ту власть, которой пользовался все эти годы. Проблема была в том, что эту власть надо было подкрепить чем-то. Но подкрепление – это явно не путь безопасности. Чем-то приходилось рисковать всё равно. Гасион рисковать не хотел, а потому просто тянул время, раздумывая как же всё-таки поступить, чтобы не оказаться ни в бою, ни в риске, и не быть впутанным ни во что реально опасное. Сидение же в трактире создавало ему иллюзию размышления над планами. Конечно, он не сколько размышлял, сколько пил вино и сокрушался про себя, что оно всё так обернулось, но это было лучше, чем скитания по лесам. К тому же, тут его развлекали чужие разговоры, заглушая собственные, постыдно-трусливые мысли.

– А я вам вот что скажу, давить их надо! Моя бы воля…

– У тебя руки трясутся!

– А я б их и дрожащими…

– Пресветлого позорят! Нашего бога!

Гасион едва сдержал смешок. Пресветлого позорят! Надо же! Они, честно заявившие, что их бог – это Малзус, честно служившие ему, позорят? А эти пьянчуги, что восхваляют смерти людей, которых даже не знали, да рассуждающие о том, что маловато убито, не позорят?

– Привет тебе, воин, – Гасион дёрнулся от этого голоса, прозвучавшего прямо над ним, но было уже поздно. Филиппо – собственной персоной, шутка ли? – уже садился напротив. Он был бледноват, да и двигался несколько скованно, но это был он с кружкой эля в руках.

Гасион не ответил. Он напряжённо вглядывался в лицо дознавателя. Разумеется, встреча такого рода могла произойти, но Гасион полагал, что его всё-таки не очень-то и знают в лицо.

– Не боишься сидеть в предместье? – спросил Филиппо вполне дружелюбно. – Верховный вашему брату войну объявил.

Гасион огляделся. Филиппо, похоже, был один. Во всяком случае, дознавателей за его спиной не наблюдалось.

– Я один, – успокоил Филиппо, – если хочешь знать, то из-за твоего соратника я вроде бы как в лазарете.

Он кивнул на свою же руку.

– Я думаю, что здесь никто из ваших не догадается искать, – ответил, наконец, Гасион, – вы же и сами любите это место. Какой враг сюда сунется?

– Это верно, – согласился Филиппо, – полагаясь на людское, мы слишком многое упускаем. Мы думаем, что враг будет далеко, но он на расстоянии вытянутой руки.

– Я под арестом? – спросил Гасион. Он видел, что Филиппо держится почти с дружелюбием, но не понимал насколько можно доверять этому дружелюбию.

– Я в лазарете, – напомнил Филиппо, – один из ваших решил метнуть нож. Не знаешь разве?

Гасион неопределённо повёл плечами. Он знал и не знал. За всё то время, что он блуждал в окрестных трактирах, собирая информацию, чтобы оценить своё положение и понять что делать, он слышал много чего. Он слышал о том, что кого-то ранили, но всё время разное говорилось ему. То Верховного, то Магду, то кого-то вовсе убили…

– Твои тебя не жалуют, – Фиилппо не спрашивал, он констатировал. – На подступах засады, а верные Верховному люди в других городах объявляют сторонников Чёрного Креста врагами, которых нужно уничтожать. Но ты не со своими. Ты здесь, шатаешься по трактирам…

Филиппо подмигнул.

– Не осуждаю, не думай, – продолжил он, – у каждого свой подход к жизни и к смерти, а вы, ребята, изначально какие-то странные. Ну, по нашим, Пресветлым меркам. Не хочешь воевать, не надо. Но здесь тебе лучше всё же не показываться. Признают ведь!

– С чего такая забота, дознаватель? – спросил Гасион. Он не понимал этого человека. Нет, пока тот вёл себя как дознаватель, вопросов не было, но теперь, когда он вёл себя как друг?

Филиппо не спешил с ответом. Он отпил из кружки, поглядел по сторонам, вздохнул, затем всё же нашёлся:

– Мне не нравится то, что происходит. Мне не нравится, когда вешают людей. Даже врагов. Спору нет – ваши это заслужили, но мы заслужили тоже. Наш Верховный связался с вами, мы оба это знаем. Но пострадали люди, которые не имели никакой вины. И всё же, скажу честно, я не одобряю объявления войны вам всем. Хорошо было бы жить на свете, если бы вы поклонялись своему богу где-нибудь подальше от нас.

– Я предлагал вам это, – напомнил Гасион, – я предлагал вам отдать мне Чашу, и тогда всё было бы так, как ты того желаешь. Вы этого не сделали.

– Откуда тебе знать? – усмехнулся Филиппо. – Я умею считать. Ваши напали в тот вечер, когда мы вам ещё не дали ответ. Верно?

Гасион побледнел. Он не думал, что Филиппо так хорошо осведомлён о его разговоре с Магдой и выставлению ей конкретного срока. Не обладай Филиппо этим знанием, Гасион мог вести себя как тот, кто давал милостивый шанс, теперь же Филиппо ясно указывал – он знает, что предложения Гасиона не имели реальной силы, что он сам, похоже, не так уж и значим для своих же.

– Не суди её, – посоветовал Филиппо, – она хорошая, просто не годится для этой работы. А ещё она любит Бартоломью. Во всяком случае, раньше точно любила. Сейчас она его как будто бы и не узнаёт. Но это её дело, не твоё и не моё. Но вот рассказала она интересное. Это, знаешь ли, наводит на мысль…

Филиппо снова отпил из кружки, глядя прямо на Гасиона.

– Тебе нельзя к своим, вот на такую мысль это меня наводит. По всем дорогам наши засады, твоих ловят, и будут казнить, это я тебе обещаю. В крупных городах, где у Бартоломью есть соратники, вашим объявлено изгнание и плен. А ты сидишь здесь. Из трусости? Из ненужности? Ты, предложивший сделку, но не имевший власти для её реального осуществления.

– Тянет утопиться! – Гасион не стал отвечать прямо, зачем, если этот человек и без того всё понял? Гасиону некуда податься. Он промедлил в самом начале, не желая вмешиваться, теперь его отсутствие среди своих уже явно замечено. От трусости он потерял драгоценное время, так куда же податься?

– Самоубийство Пресветлый не приемлет, – напомнил Филиппо, – да и Малзус, как я помню, считает, что все жизни его подопечных принадлежат ему и умирать им надлежит по его воле. Что ты так смотришь? Я хорошо учился, я читал о вашем боге. Врагов надо знать.

– Не думай, что ты поймёшь нас! – вспыхнул Гасион.

– Я сказал знать, – повторил Филиппо спокойно, – это не одно и то же. Вы говорите о свободе, но ты вот сидишь здесь… либо ты не со своими, либо не такие уж вы свободные. Впрочем, мне до этого нет дела.

– Что тебе нужно? – Гасион не стал отвечать на догадки. Он себе-то не мог ответить точно. Ему казалось, что он легко может пойти до конца за своего бога, но вот дело дошло до реальной борьбы, и он… он сидит по трактирам. Биться не хотелось. Хотелось пугать своим присутствием, хотелось, чтобы глаза святош смотрели на него с ненавистью, боялись выдать хоть кому-то своё знакомство с ним, а что сейчас? Появись он перед кем угодно, уже не будет такого оцепенения.

– Мне нужно ещё пару дней в лазарете, так целитель говорит, – ответил Филиппо, – а ещё мне нужно, чтобы Город Святого Престола стал прежним, а ещё мне нужно, чтобы твои собратья убрались и не позволили честным служителям Пресветлого замарать о них руки.

– Сам же сказал, я у них не в чести, – рассмеялся Гасион, но смех вышел неудачный, как обрубленный, – да и Чаши…

– А ты не торопи меня, – перебил Филиппо всё тем же спокойным голосом, – и я тебе объясню как тебе поступить, чтобы все были довольны. Тебе, мальчик, поступить, не сомневайся!

***

– Сегодня ещё четверо! – доложили Магде, а вернее сказать, почти выкрикнули в лицо. Радость блуждала по коридорам. Не такая, от которой светло, а какая-то бешеная, безумная радость от того, что жизнь ещё четверых врагов сегодня оборвётся. Магда сама видела, что на площади натягивали новые верёвки на виселицу.

– А с нашей стороны что? – спросила она тихо.

– Двоих, – ответили ей рублено, коротко. Но радость от этого ответа не угасла. Она не могла угаснуть. Подумаешь, какие-то два человека! Не они же, стоящие на ногах, и ладно!

Магда кивнула, принимая ответ, но ничего не стала говорить сама, поспешила дальше.

За последние дни и Город, и всё вокруг изменилось окончательно. Виселица, ставшая страшным свидетелем происходящего, ещё пару недель назад, теперь обосновалась плотно, жестко. Почти каждый день там вешали тех, кого поймали. Почти каждый день там обрывались жизни тех, кто служил Чёрному Кресту, под радостный рёв толпы.

И Магда знала, что почти каждый день там погибают либо совсем ничтожные служители Чёрного Креста, которые едва были приняты, либо вовсе те, кто даже не знал на кого работал. Как может знать пекарь кому он печёт хлеб? Как может знать торговка цветами для каких целей у неё купили четыре огромных куста розы? Как может ведать мясник или лавочник, кто пил у него в трактире и ел его мясо? Простые гости, простые странники, у которых водились деньги.

Но Бартоломью был неумолим. Каждый из случайных людей объявлялся врагом Пресветлого и служителем Чёрного Креста. И каждый был допрошен, а потом повешен. У Магды уже не было никаких чувств ужаса и сочувствия к происходящему, она просто как бы вышла из своего физического тела духом, и осталась висеть позади, пока её тело ходило, пытало, казнило как бы отдельно от неё, от её мыслей.

Сначала она пыталась заступаться, но ликование толпы было слишком сильным. Ещё сильнее была решимость напуганных дознавателей. Бартоломью же вовсе посоветовал:

– закатай рукава и работай на благо Города Святого Престола!

Он был необычайно популярен в эти страшные две недели. Популярность его затмила популярность Володыки Габриэля, который, став лишь марионеткой в руках своего ловкого покровителя, произносил то, что нужно, публично отпускал грехи казнённым и был всё бледнее.

Бартоломью же всё креп.

Проблема была ещё и в том, что многие из его подопечных, расползающихся по странам, обретшие с популярностью Города и свои силы, где подкупом отнятых у богачей Города денег, где страхом, тоже старались показать, что сражаются с Чёрным Крестом и присылали своих пленных. А некий герцог Д., который принял в единоличное владение обширные земли на севере, путем получения финансовой поддержки от Города (а деньги когда-то принадлежали одной из трех богатейших семей Города), и вовсе доложил, что самолично казнил два десятка врагов Чёрного Креста во славу Пресветлого.

– И сколько из них было действительно предано Чёрному Кресту? – тихо спросила Магда, узнав об этом.

Бартоломью, сообщивший эту новость всем доверенным лицам, в том числе и Всадникам, поднял на неё взгляд:

– Ты сомневаешься в наших союзниках?

Магда промолчала. Надо было сказать, что она сомневается в качестве врагов этих союзников, или сказать, что она им не доверяет, но она просто промолчала и отделила себя от происходящего.

– Они бьются за нас, и я хочу, чтобы в Городе сегодня славили этого герцога и его преданность! – объявил Бартоломью.

И никто не стал спорить.

Были и потери. Враги Города иногда оказывались и правда его врагами, и оказывали сопротивление. А дознаватель Элрик – тихий, исполнительный, но никогда не проявляющий рвения, был и вовсе захвачен в засаду и перебит вместе с шестью стражниками…

Впрочем, ни на что это не повлияло.

– В Городе скоро заканчивают учёбу новые слуги Города, – сказал Бартоломью, когда ему доложили о потерях. – Мы вырастили себе новых дознавателей.

Чтобы привести в порядок финансовые дела, Бартоломью развернулся вовсю. От городов, где были его люди, он потребовал за поддержку деньги. Теперь его ставленники, его силы, наследники семей и просто люди, которые хотели прийти кКресту, либо получить какую-то поддержку в народе, вынуждены были и сами платить Городу. Но этого было мало.

Оставшееся имущество от канувших в кипении Города трех знатных семей, поступило в распоряжение Города. Также поступили и новые налоги – всё предместье, желавшее пользоваться защитой Дознания, обязано было платить Городу. Оно и раньше, конечно, платило, но мало и кое-как. Город жил почти своими силами и теми праздниками, которые приносили много пожертвований. Теперь Город тянулся ко всем, к кому мог.

Разумеется, в такой обстановке не нужно было многого.

Сокращено было число Служителей, причём, как в числе действующих, многих из которых спешно сплавляли в другие города для служения Пресветлому и собрания паствы там, так и обучающихся. Володыка Габриэль, вместе с Настоятелями Симоной и Джиованни, попытались отбить этот вопрос, но Верховный был неумолим:

– Идёт война, Володыка! Когда всё кончится и у Города не будет врагов, нам понадобятся люди и мир, нам понадобятся Служители, а пока нам нужны воители.

– Мы служим Пресветлому! – напомнил Габриэль, – не говорите со мной как с ребёнком. Эта война мне известна, и она шла всегда.

– Я говорю с вами как с Володыкой, и потому я говорю вам правду. Город надо удержать и возвысить, а это можно сделать только путём сокращения и переориентировки численности, – Бартоломю не смутился. – Я сожалею, Володыка, что мои решения приносят вам тоску и печаль, но так нужно, для того, чтобы Город обрёл прежнюю силу нужно.

– Да простит нас Пресветлый, – сказала Симона, привычно смиряясь с новым порядком вещей.

Джиованни же лишь хмуро смотрел на Бартоломью. Ему не нравилось происходящее, ему не нравилось и то, что Габриэль так легко попался во власть Верховного, хотя должен был стоять с ним в равенстве или возвышаться над ним.

– Когда будет мир, Настоятель, – сказал Бартоломью, легко угадывая недовольство Джиованни, – вы будете судить меня вместе со всеми моими недругами, а пока дозвольте мне поступать так, как должен поступать Верховный, когда над Городом опасность.

Словом, Бартоломью вышел с правом абсолютного первенства и первого голоса. И всё это в две недели.

Но погнали и других.

Агнесс – проштрафившаяся бывшая всадница с числом неугодных и лишних канцеляритов, была отослана прочь с позором и отъёмом выплат и средств.

Магда сама видела как тяжелой вереницей уходят из Города Святого Престола ненужные переписчики и архивариусы, как оглядываются в растерянности на Город, на его стены, надеясь, что это неправда, что это шутка, что сейчас их позовут обратно…

Не позвали.

Магда, которая ненавидела Канцелярию, было трудно смотреть на этих людей, с которыми она много раз пересекалась в коридорах, над которыми подтрунивала, но никогда не желала им зла. Ей тяжело было смотреть на то, как они бредут, спотыкаясь, к воротам, тащат свои тяжёлые свёртки и котомки, как пытаются идти, не зная сами куда идут…

– Торжествуете? – спросили тихо.

Магда вздрогнула, отшатываясь одновременно от окна, точно её застали за чем-то неприличным. Но это был всего лишь канцеляр Мартин – печальный и мрачный, гораздо сильнее, чем обычно.

За дерзость следовало бы дать ему по уху. Или хотя бы обругать! Но между этим верным решением и сегодняшним вопросом прошло две страшных недели, в которых Магда не узнавала ни себя, ни Город, ни Бартоломью.

– Нет, – сказала Магда бесцветным голосом, – я не торжествую, я скорблю.

– Вы считали нас ниже себя… – Мартин, казалось, был удивлён её ответом, – и всё же?

– Я и сейчас считаю, наверное, – Магда не отреагировала ни колкостью, ни смешком. Время смеха кончилось. Давно кончилось, и Магда забыла уже как смеяться. А ведь прошло всего две недели! Две недели этой страшной, кровавой ужасной войны. Она спала плохо, но когда проваливалась в сон, кровавые пятна от мук несчастных расползались в её мыслях, вызывая пробуждение и новую тяжесть. – Я уже не знаю. Ты остался?

– Оставлен. – подтвердил Мартин, – Пресветлый знает наши дороги вернее нас.

– Дороги, – Магда повторила это слово с каким-то особенным горьким чувством. – Дороги… Мартин, у тебя нет сомнений?

Он взглянул на неё с удивлением, словно она сказала несусветную глупость.

– Сомнения – это искушение Малзуса, – сказал он твёрдо. – Тот, кто не верит, тот служит ему.

– Я уже не верю, – сказала Магда. – Это всё одна большая чудовищная ошибка.

– Ошибаются все, – Мартин не смутился от её слов. Он был твёрд в своих словах и убеждениях, и это давало ему истинную силу. – Вспомните, что даже Пресветлый когда-то усомнился в существовании света, но он обрёл истину, прозрел и был прощён.

Магда не ответила. Она завидовала Мартину. Ей хотелось верить, как верит он, в непогрешимость Города, в его правоту, пусть даже и ошибочную на время, но прямую и верную, чистую в конечном счёте. Ей хотелось сказать бы также, ей хотелось бы также утверждать, как утверждал всё он, но она не могла.

– Я получила ответ, – сказала Магда хрипло, отворачиваясь к окну, где тянулось печальное шествие уже ненужных работников Города. – Я писала Лотаре, помнишь?

Лотара, верная когда-то подруга, спешно сбежавшая из Города после лёгкого, такого далёкого проступка, вызвавшего гнев тогда ещё любимого безоговорочно Бартоломью. И Магда забыла о ней, закрутилась, пока не узнала от того же Мартина, что на дороге была найдена убитая девушка, по описанию точь-в-точь Лотара. И Магда написала ей домой, убедиться, что это не она…

Сколько раз с тех пор Магда вспоминала о ней? Сколько раз жалела об их дружбе? Перечесть по пальцам руки. Оказалось, ей легко не помнить человека, если он далёк и не настолько был нужен.

– Помню, – Мартин удивился переходу, но не показал удивления, только кивнул.

– Она не доехала до дома, – продолжила Магда, – а это значит, что она была убита. Вернее, та убитая на дороге, из найденных тобой заметок, это она и есть. Она сбежала отсюда без пособия и выплат, без приказа. Или её выгнали. Но не дали уйти. Вот что я думаю.

Мартин молчал. Он тоже об этом думал, только ему не нужно было писать даже домой Лотаре, чтобы дойти до этих мыслей.

– И ещё я думаю, что я плохой человек, – сказала Магда всё также бесцветно, – потому что не вспомнила о ней, потому что легко забыла и потому что не хочу расследовать её смерть. Я знаю, кого могу найти. Я плохой человек, Мартин.

Она взглянула на него с безнадёжной усталостью.

– Вы Всадник, – сказал он твёрдо, – вы не можете быть плохим человеком. Вы служите Городу, вы служите…

– Могу, – перебила Магда. – Я любила чудовище, я флиртовала и радовалась вниманию другого чудовища, я плохо выполняю свои обязанности, я не умею быть безжалостной. И ещё одно – я плохой служитель. Я не верю в то, что происходит и не нахожу это правильным.

Мартин даже растерялся. Он знал, что Магда бывает странноватой, но она обычно грубила и редко показывала настолько откровенно свою слабость. К тому же, что он мог ей сказать? Почему она доверилась ему?

– Молитесь, – сказал Мартин, – Малзус искушает вас! Малзус хочет, чтобы вы оставили Город и Пресветлого, он хочет, чтобы вы сдались и отчаялись! Молитесь, и ваша душа обретёт уверенность и покой.

– Не обретёт, – возразила Магда, – потому что Малзус не станет меня искушать, я не нужна ему. И он мне не нужен. В этом-то и проблема. Ты говоришь, что сомнение – это от него, а я говорю, что мы ему даром не нужны. Мы все. Мы сомневаемся потому что думаем, а не от искушения. Но я уже не сомневаюсь, нет. Я просто не верю. Ни себе, ни тому, что делаю.

Это зрело в ней две недели. Начавшись раньше, копясь, оно достигло в ней своей цели. Не сомнение, нет, а решение. Магда поняла отчётливо, лёжа в кровавых тенях бессонницы, что не может больше так и не может больше здесь. Она любила Бартоломью когда-то, любила и боялась, а теперь не понимала и боялась. Она любила этот Город, но Город стал другим. Она любила свою жизнь дознавателя, но оказалась не готова быть постоянным палачом и Всадником. Её не стали больше уважать или бояться, её приняли за должное, и стали терпеть, увлекшись новой игрой, которую предложил Бартоломью – игра в войну с Чёрным Крестом.

Правда сам Чёрный Крест почти и не проступал в этих игрищах по-настоящему. Бартоломью стращал всех, по факту лишь развязывая себе руки, позволяя себе действовать так, как ему казалось правильным, и она не могла более этого выносить.

Она не была готова. Она не соответствовала этой жизни и должности. И всё это отчётливо зрело в её сознании все две страшные недели.

– Что вы хотите? – Мартин не стал повторять слов убеждения, он понял, что они ей не нужны. Все его слова уже приходили ей в голову, но все они были отвергнуты.

– Я? – Магда вскинула голову, точно застигнутая врасплох этим вопросом, затем ответила, – я ухожу. Ухожу этой ночью.

– Как? Куда? – не понял Мартин. – Вы не можете! Это дезертирство! Предательство!

Магда не ответила. она сама не знала куда пойдёт. Она не знала что станет делать, ведь ничего, откровенно говоря, она делать-то и не умела. Только подчиняться Бартоломью, и это давало ей смысл на долгие годы. А что дальше?

Но она рассудила, что ещё молода, а значит, ещё способна научиться чему-нибудь и принести пользу и мир самой себе. Не всё же измеряется Городом? Она не знала иной жизни, не помнила, когда была за пределами его власти, и страшилась, откровенно говоря, того будущего, которое сама себе выбрала.

Но оставаться здесь Магда не могла. Даже ради прошлого, даже ради Бартоломью, который всё ещё был противоречивым чувством во всей её душе. Не могла! Всему есть предел и Магда достигла своего предела.

– Может быть, – сказала Магда. – Я не знаю куда идти. Но я пойду. Этой ночью и пойду из Города.

Мартин смотрел на неё с изумлением и даже отвращением. Он не умел видеть оттенки мира, он видел только однозначность и она только что сменила свою однозначность в его глазах.

– Я должен сообщить об этом, – сказал он.

– Сообщишь, – согласилась Магда, – но завтра и Верховному. Сегодня я ещё Всадник и запрещаю тебе рассказывать.

Она метнула на него злобный взгляд, но злоба быстро прошла, уступив место усталости.

– Ты единственный, кому я говорю это, – произнесла Магда неожиданно даже для себя, – ни с кем более я не прощаюсь. Ты – канцелярская крыса и ты не поймёшь меня. Но ты единственный, кто передаст всё то, что я сказала Верховному, в точности, без искажений. А это важно.

– Вас станут искать, чтобы судить! – напомнил Мартин. Он говорил с неприязнью, но и правда не мог нарушить приказ молчания сегодня.

– Не думаю, – усмехнулась Магда, – у Города много работы. Сегодня надо казнить четырех бедолаг. Кто они? Молочник, пастух, швея и?

– Сапожник.

– Ну вот, куда тут до меня?

Магда отошла от окна. Цепочка ненужных завершила свой ход за ворота. Они уходили открыто, а ей предстояло уйти тайком, и это не нравилось Магде. Но это был последний побег, как она думала и хотела надеяться.

План её был отвратителен, но лучшего она не придумала. Не советоваться же с Филиппо? Он не уйдет из Города, он надеется принести ему пользу. А она нет. Значит, придётся выбираться сегодня ночью, идти тайной тропой, вроде бы как в засаду, если кто спросит, а там трактир, где переждать бурю первого побега, и на ближайший тракт!

Конечно, ни готовить, ни шить она не умеет. Но, скажем, посуду мыть сможет, если совсем туго придётся. Или ещё чего?

Магда не представляла какая жизнь стоит за стенами Города, не знала, что будет делать, но оставаться больше не могла. И это определило её роковую встречу.

Глава 46. Встреча, снова встреча

Новый путь был лёгким только первые двадцать минут, то есть ровно до того момента, как за спиной остались ворота Города. Останавливать Всадника никто не посмел, все решили, что если она идёт, значит, того требуют обязательства. К тому же, Магда рассудила верно – сегодня была казнь и общество было занято больше ею, чем побегом какой-то там Магды.

Да и стража привыкла уже к тому, что с наступлением темноты кто-то часто идёт в ловлю новых врагов Города. В этом случае присутствие Магды, как единственной охотницы, было бы, разумеется, удивительным, но всё же её пропустили.

Магда не знала сколько у неё времени до того, как её хватятся и начнут искать, а в поисках дойдут до стражи и кто-то из них обязательно скажет, что она ушла за ворота и с нею был небольшой мешок. Брать с собой много вещей было бы неразумно, но не взять ничего было бы ещё глупее. Магда надела на себя две рубашки, тёплую шаль и ещё одни брюки завязала на себе, под плащом всё равно не разобрать. Плащ дознавателя Магда натягивать не стала – она понимала, что там нашивка на плече и по ней её легко будет вычислить, потому облачилась в простой чёрный плащ, который был тоньше, но зато не имел никаких признаков того, кем она была.

Во внутренние карманы плаща легло немного золотых и серебряных монет, маленькая книжечка с молитвами Пресветлому, которую Магда, наверное, со времён учёбы толком и не открывала, но всё же это было хоть какой-то защитой от неизвестности и пара цепочек с подвесками – подарки Бартоломью, которые были памятью и ещё одним способом оплаты на всякий случай.

В мешке же была провизия: вода, хлеб, сушеное мясо, орехи – то, что можно было нести долго, и некоторые личные вещицы вроде зеркала и пудры. Взять больше было опасно. Магда, собираясь, даже поразилась тому, как мало у неё, по сути, вещей.

И как мало вещей личных.

Всё, что походило на форму дознавателя, имело знаки Дознания, она оставила, опасаясь разоблачения. Остальное было почти всем тем, что она унесла с собою. Остались только мелкие украшения в виде простеньких браслетов, которые плела ей Лотара, собственные записи, гребни, помады, пудреницы, флакончики духов…

Магда даже подумала о том, что если бы кто-то нашёл её покои, то был бы явно разочарован скукой её жизни, посвящённой Дознанию. Впрочем, не сколько Дознанию, сколько Бартоломью, которого она теперь оставляла, не сумев вынести той войны, которую он объявил и вёл.

Правда, против кого они воевали? Против Чёрного Креста? Официально да. Но истина и святость этой войны заканчивалась там, где за смыслами начинались люди. Люди, и чего уж скрывать – Бартоломью в особенности, прикрыли жажду власти этой войной.

Это Магда поняла. Поняла и увидела сама. Увидела и кровь, невинную кровь, и не стала принимать никаких мер, попросту сбежав от того, что пугало её до жути.

Плотный и вязкий ком сомнения сплёл весьма удачное гнездо в её душе и поселился так тихо и незаметно, что к тому моменту, когда Магда его обнаружила, он уже оплёл корневищами всю её душу и запутал, засеял теми тенями, которые не смогли ей позволить остаться.

Магда понимала, что совершает трусливое бегство. Она знала, что ей некуда идти, но как остаться там, где всё изменилось и стало пугающим? Да, можно было бы бороться, но кого взять в союзники?

Магда видела ликование толпы. Магда видела, что народу нравится, когда уничтожают врагов Города Святого Престола, причём неважно насколько опасны и жестоки были эти враги и были ли вовсе врагами или только названы ими – кровавая радость, затемнявшая собою ужас и страх перед врагами, была сильнее и важнее всякого сомнения. Это видение, это осознание стало для неё роковым и страшным – никогда Магда не видела прежде человеческие души с такой стороны.

Это открытие отвратило её от людского, от Города, в котором, как оказалось, жили совершенно обычные, приземлённые, жалкие и ужасные люди, которые забыли милосердие Пресветлого и увлеклись жестокостью.

Выбравшись в предместье, Магда свернула к кустам. Чувствуя себя преступницей и одновременно какой-то трактирной девкой, стянула лишние слои одежды, развязала всё то, что спрятала под плащом, впихнула в мешок. Мешок вышел объёмным – не тяжёлым, но заметным.

Ну и ладно – зато не так жарко.

Теперь надо было идти. Священный вопрос – куда?

Магда рассудила, что если пойдёт известной тропой в предместье, мимо трактиров и домишек, в которых так часто находили приют слуги Города, то её быстро поймают. Вероятно, что её отсутствие уже обнаружено. Может быть за нею уже пущена погоня!

Ну ладно – пока ещё не погоня, но если Бартоломью озадачится её отсутствием, то до погони – мгновение. И нет, не потому что она очень уж важна Бартоломью, как бы, конечно, этого Магде ещё не хотелось в глубине души, но это было не так, а потому что Бартоломью не отпустит её на условиях самой Магды, решив, что она принадлежит ему и её решения, соответственно, тоже подчиняются его желаниям.

Так куда идти? Этот вопрос надо было продумать ещё в Городе, и Магда даже честно пыталась это сделать, но не преуспела – она чувствовала, что надо идти, но не знала куда. Пошла другой тропой – в другую сторону от предместья, где был выход на большую дорогу, на Тракт, откуда к ним и добирались почти все гости.

Шла кустами, мелким леском. Она точно не знала выйдет ли в нужную сторону или всё же отклонилась – какая разница? Везде живут люди. Магде может даже отклониться было бы вернее?

Магда хотела пройти как можно дольше, отклоняясь от встречи со всем живым, чтобы потом прийти к какому-нибудь маленькому городку и поискать себе работу. Какую именно работу – она пока старалась не думать, в конце концов, кроме пыток и бумаг она ничего не умела делать. Более того – Магда в принципе не имела представления о том, что это вообще значит – искать работу.

Эти неприятные мысли и открытия она отложила на потом. На то самое, волшебное «потом», когда достигнет какого-нибудь маленького городка и назовётся там своим нелюбимым, но настоящим именем, чтобы окончательно смыть следы и запутать, если Бартоломью продолжит её искать.

А может и вовсе назовётся каким-нибудь третьим, новым именем? Магда пока не знала. Она сжилась с тем именем, которое дал ей Бартоломью целую жизнь назад. Тогда он был совсем другим, и она безумно любила его. Теперь он изменился. И не важно даже, был ли всегда Бартоломью таким и просто скрывался или в самом деле с ним что-то произошло, но перемена случилась, и Магда не знала что чувствует к нему кроме страха и непонимания. Что-то ещё было определённо, может быть тоска по старому образу Бартоломью, но что-то оставалось.

Магда поразилась тому, как легко ей оказалось покинуть Город Святого Престола, в котором, по сути, прошла значительная и яркая часть её жизни. Она просто пошла и вышла за его ворота, и только лёгкая досада осталась на душе.

Может быть, она не верила что уйдёт? Может быть, полагала, что её догонят? Или просто ещё не поняла…

А может быть, и не хотела даже уходить навсегда? Ведь она любила этот Город. Она любила его стены. Она любила Бартоломью, который делал то, что считал нужным, но для блага Города Святого Престола!

Магда даже остановилась от этой мысли. Несмотря на то, что она сняла лишнюю одежду, ей стало жарко, кровь прилила к лицу, бросилась в мысли обжигающим потоком понимания. Что же она наделала? Очередную глупость! Очередной бред! Очередное…

Магда даже не знала что именно, но в панике обернулась назад. Надо вернуться! Надо скорее вернуться в Город и бороться там. Остаться с Бартоломью, уговорить его, защитить невинных… она же дознаватель, а Дознание – это защита Города от врагов, причём от внутренних и внешних. Это защита Города, а не бегство из Города!

Чувствуя обжигающий стыд и ненависть к самой себе, Магда почти побежала леском в обратную, как ей казалось, сторону. Какой, к Малзусу, мирный городок и новая работа? Можно подумать, она сможет мыть тарелки и подавать эль в трактирах! Или торговать! Или… что там делают порядочные люди? Её руки в крови, её мысли с Бартоломью и надо молить Пресветлого о том, чтобы её истеричное бегство осталось незамеченным.

Так нельзя поступать с жителями. Так нельзя поступать с собой. Пресветлый не поймёт. Она саму себя тоже не поймёт.

Магда не знала даже сколько прошло времени. По её внутренним ощущениям не так много, но она всё же успела пройти незнакомой дорогой значительное, как ей казалось, расстояние. Надежда оставалась только на то, что её ещё не начали искать всерьёз, потому что иначе придётся выкручиваться на ходу и придумывать каки-то оправдания, не говорить же всем, что в очередной раз совершила великую дурость?

Магда не смотрела в небо, чтобы не пытаться даже отвлечься от обратной дороги. Она метнулась по лесу, но в панике спутала тропку. Она ведь и не была знакома с этим местом, она и Город-то покидала редко, да и то в основном в последнее время.

Магда не сразу поняла, что её вынесло не туда. Значит, надо было вернуться, миновать эту полянку и…

Она осеклась в своих мыслях. Полянка была занята.

Около дюжины человек стояли кругом вокруг какого-то камня, огромного, словно кусок скалы. Но не в камне было дело, и не в людях даже сначала – а в белой женской фигуре, которая была распростёрта на этом камне.

Магда не просто свернула не туда. Магда попала на ритуал жертвоприношения Малзусу и с трудом успела нырнуть в черноту деревьев, боясь пошевелиться.

Никогда ещё она не видела столько врагов, ещё и вблизи Города. Никогда не видела и подобного ритуала.

А фигуры в чёрных плащах двигались вокруг камня, медленно-медленно, словно бы плыли, и руки их, чуть расставленные в стороны, были обращены ладонями к земле. Всё верно – Малзус живёт под землёй, и ему воздают славу.

Магда слышала чужие слова. Она не понимала ничего из сказанного на грубом, почти ломаном языке, не понимала и заклинаний, но видела, как к белой фигуре – абсолютно спокойной, подходят с кинжалом.

На мгновение у неё мелькнула мысль о том, что всё может не так плохо, в конце концов, если эта женщина идёт на заклание так смиренно, может быть, она хочет этого? И во имя Пресветлого люди приносили себя в жертву!

Но покой фигуры кончился. Женщина начала дёргаться, она не кричала, но билась в явном страхе…

Магда отвернулась и краем глаза успела заметить позади себя тень. Руки её схватили рукоятку ножа – слишком маленького для того, чтобы отразить реальную угрозу в случае чего, но значимого, чтобы не умереть совсем уж впустую.

Тень вынырнула за её спиной, оказалась ловчее, и Магда сама не поняла, как её руки оказались перехвачены, а рот заткнут. Её удерживали, не давали вырваться, не давали крикнуть…

– Тихо, Магда, не надо привлекать внимания, – прошелестели ей прямо в ухо.

Магда замерла. Её назвали по имени. Кто?

С полянки же тем временем донеслось непонятное, но очень громкое:

– Норге а ра? Эдвин, монго!

– Доигралась? – прошипели ей в ухо, а в следующее мгновение, хватка стала жёстче, сильнее, и её повалили на землю, куда-то в мягкую рыхлую плоть всего сущего, откуда прямо в лицо пахнуло гнилью и перепрелыми листьями.

Следом упало тело – не то врага, не то друга, но кого-то, кто знал её. Рядом зашагали.

– Только дёрнись! – пригрозили ей, но Магда и сама не думала шевелиться. Она понимала, что это уже серьёзно, и никто не спасёт её. А тот, кого она не видела, по меньшей мере, всё-таки не до конца враг.

Впрочем, она уже догадалась кто это был. И когда опасность миновала, когда на полянке возобновились молитвы, и Магда почувствовала свободу и осторожно поползла прочь, не рискуя уже встать на ноги, она уже знала, кто рядом.

– Надо убраться отсюда, – сказал Гасион, конечно, это был он, и тут чутьё Магду не подвело.

Вдвоём, точно они команда, они поползли прочь, в темноту леса на ту самую тропу, на которую должна была выйти Магда. Убравшись от полянки, осторожно поднялись и, пригнувшись, двигались ещё какое-то время, скрываясь за кустами. Только через четверть часа, окончательно выдохшись, они остановились среди плотной тишины деревьев. Магда уже узнавала это место – здесь она шла, когда хотела идти самостоятельной, своей дорогой.

– Почему ты не с ними? – спросила она. Страха перед Гасионом в ней не было. Он куда-то делся разом, как его спугнули. Место страха перед Гасионом заняли досада на саму себя и собственную самонадеянность, и ещё – страх и отвращение перед увиденным.

– А ты почему так далеко от своего любимого Бартоломью? – огрызнулся Гасион.

Магда не дрогнула. Ничего не изменилось в её лице, и это слегка остудило пыл Гасиона.

– Я не очень-то держусь своих, знаешь ли, – ответил он.

– Почему?

– Тебе какое дело?

– Ты должен был выдать меня своим, а не укрываться со мною в тени! – она почувствовала в себе странную власть. Как этот человек мог прежде её пугать, если он выглядел таким бледным и растерянным? Она бы даже сказала, что напуганным. Ладно Магда, она хотя бы находилась не так далеко от своих владений, и она шла назад, к вере и Пресветлому. А он? Почему он поступил так, как поступил?

В этом была тайна, и Магда наступала на него с полным основанием.

– Может быть, я не хотел, чтобы ты погибла.

Ответ был слабым. Он делал из Гасиона всё ещё предателя.

– Почему? – спросила Магда снова. – Ты должен был поступить как адепт Чёрного Креста, а не как спаситель дознавателей.

– Ты, судя по всему, уже не дознаватель!

– Это не тебе решать.

Магда не желала отпускать столь красивое и интересное чувство власти, хотя слова Гасиона полоснули больно – а вдруг и правда Бартоломью не вернёт её? Он должен злиться. Он должен даже возненавидеть её. Но она повинится, упадёт на колени и заверит в преданности.

Потому что это был порыв слабости. Это был порыв, который недостойно скажется на любом дознавателе.

– Я не хочу воевать, – признался Гасион, глядя в сторону. Он явно стыдился своего положения и признания. – Твой любимый Бартоломью объявил нам войну.

– Потому что твои люди пришли в Город и убили невинных!

– Это были не мои люди. Я ждал твоего решения, если помнишь! Я надеялся, что мы друг друга поняли!

Они стояли друг против друга, злые, взбешённые своими неудачами и проступками. Они оба были виноваты в том, что не справились с ситуацией и сами с собою и каждый знал за собой и чужую вину, и что хуже, свою собственную.

– Ладно, – Магда сдалась первой. – Ладно, дело твоё. Не хочешь воевать, не надо. Не хочешь быть со своими, тоже не надо. Только почему ты меня спас?

– Потому что ты шла назад, верно? – Гасион взглянул на неё, прямо в глаза, ища ответ, который уже, похоже, знал. – Ты хотела сбежать, а теперь решила вернуться?

Магда почувствовала как к лицу приливает кровь. Стыд хлестанул внутри.

– Да, – сказала она, находя в себе силы признаться. – Да, я хотела сбежать. Мне не нравится кровь. Мне не нравится то, что творится, но после того, что я увидела на полянке, я не хочу больше скрываться. Я не хочу уклоняться от этой войны. Чёрный Крест приносит в жертву людей!

– Ты бы ещё знала как он это делает… – усмехнулся Гасион, но в лице его не было никакого настоящего веселья.

– Как? – спросила Магда, чувствуя, что не хочет знать. Но она должна была спросить, потому что она возвращалась в Город, и ей нужна была ненависть к врагу.

– Убийц должно быть трое, шестеро, девять или двенадцать, – начал Гасион. – Убивают вме. Каждый должен отметиться, чтобы потом не сказать, что Малзус его не заметил. У каждого нож с зазубринами. Ты не видела?

Магда покачала головой.

– Чтобы дольше мучить, – объяснил Гасион. – Кровь и боль должны быть слышны Малзусу, а он далеко. Жертва должна жить как можно дольше, чтобы Малзус услышал её страдания.

Магда знала, что не хочет слушать больше ни слова, но она собиралась вернуться и ей нужна была правда.

– Малзус любит женщин, – продолжал Гасион каким-то чужим, отстранённым голосом. – Во-первых, они выносливее мужчин, как оказалось. Во-вторых, они иначе чувствуют боль. В-третьих, они громче кричат.

Он рассмеялся. Магда отшатнулась, едва не запутавшись в кореньях.

– Не бойся, – сказал Гасион, увидев её отвращение и испуг. – Не бойся, Магда. Я рассказываю тебе то, что есть, чтобы ты знала, с чем ты столкнулась и от чего я тебя спас. Когда мы убиваем, мы вытаскиваем клочки кожи и внутренностей из жертвы, но так, чтобы она ещё долго жила и дышала чтобы мучилась, чтобы каждый её вдох был мукой и стоном…

– Вас надо вешать! – Магда скривилась. – Впрочем, когда ты говоришь «мы» и когда я говорю «вас», едва ли это имеет отношение к тебе, верно?

– Пока да.

– Но ты убивал, – Магда покачала головой, – значит, тебя надо убить. На площади. Повесить.

– Повесь, – согласился Гасион, – но сейчас тот момент, когда мы оба можем достичь того, что нам нужно. Ты вернёшься свой Город к миру, мы уберёмся от ваших земель… по сути, дались мы тебе? Или вы нам? Нам нужна чаша. Я напоминаю наш договор, Магда.

– У тебя разве есть право заключать договоры?

Магда понимала, что заключать договор с кем-то из Чёрного Креста, будь он хоть трижды отступником того самого Креста – дурная затея. Тем более, после того, что она увидела. Но ей было интересно, сможет ли она извлечь какую-нибудь пользу для Города Святого Престола и Пресветлого, прежде чем решит и сможет уничтожить Гасиона, а уничтожить его надо было обязательно, может быть не от того, что она увидела, но от того, что он рассказал ей.

Он мучитель и убийца, он предатель всего добродетельного и он должен понести наказание.

– У меня есть право думать о будущем, – Гасион уклонился от ответа, – но я хочу, чтобы мы с тобой понимали друг друга. Магда, у нас нет причин воевать, я тебя и вовсе спас.

– Как и свою шкуру, надо полагать.

– Как и свою шкуру. Но ваш Пресветлый говорит вам умирать за него, наш М алзус говорит нам жить за него, ты чувствуешь разницу?

– Я чувствую ложь и не чувствую смысла в заключении союза с тем, кто не в состоянии показаться на глаза своим собратьям!

Гасион вздохнул, намереваясь возразить, но слова не шли. Она была права – он всего лишь обычный трус, который хотел на чужой войне обрести свою победу и уже знал как бы это можно было провернуть, присутствие Магды же помогало ему ускорить этот процесс, но Магду нужно было ещё уговорить, преодолеть отвращение в её взгляде.

– Ты мне надоела, – сказал он честно, – с самой нашей первой встречи ты показалась мне загадочной и прекрасной, но когда я узнал тебя, я понял, что ты всего лишь испуганная, растерянная девчонка, которая при этом очень избалована судьбой. Ты не знаешь реальной жизни, ты не знаешь ничего о мире за пределами Города! Готов поспорить, что ты в первый раз видела как приносят жертву.

– В первый, – согласилась Магда. – Да, я разбалована, да испугана и нет, я знаю кое-что о мире. И ты надоел мне не меньше. Твои планы не сбываются, твои идеи не свершаются, и ты больше не вселяешь в меня страх. Ты слабак и трус!

Она сама поражалась тому спокойствию, которое обитало теперь в ней. На неё это было вовсе не похоже, но это было её состоянием и она чувствовала себя так, словно бы повзрослела.

– И всё же, – продолжила Магда, – я выслушаю то, что ты мне скажешь, потому что мои заботы о Городе начинаются с того, чтобы дать шанс каждому. В том числе и таким слабым духом людям, как ты, Гасион. Что ты хочешь мне предложить?

***

– Стоять! Стоять на месте! – голоса дознавателей раскатисто разносились вокруг, и Магда даже улыбнулась против воли – она дошла до Города. Впрочем, она уже знала, что дойдёт, но ноги гудели от усталости и радостно было закончить этот путь.

– Я стою! – Магда остановилась на самом деле. К ней уже спешили дознаватели и во главе всех Морис – всё также похожий на медведя, несколько неуклюжий, видимо, сегодня был его черёд осматривать предместье.– Я безоружна! Я Магда! Морис, узнаёшь меня?

Он узнал. Лицо его исказилось в удивлении и каком-то некрасивом смешке. Он остановил свой небольшой отряд, состоявший, как заметила Магда, не только из дознавателей, но и из горожан, вооружённых чем попало. Что ж, отчасти это было хорошей идеей, вооружить свободных людей и предложить им защищать Город Святого Престола.

– Ты что ли? – он остановился, настороженно глядя на неё. – Точно… а мы думали, ты сбежала!

– Мартин сдал? – Магда рассмеялась, но веселья в её смехе не было. Она знала, что встреча будет сложная, и если на местных и на Мориса плевать, то вот как объясняться с Бартоломью? Этого она не знала.

– Кого сдал? – не понял Морис.

По тому, как он озадачился, Магда поняла, что, похоже, Мартин и не выдавал её планов. Таких нелепых, избалованных жизнью и неизвестностью настоящей жизни планов!

– С чего вы решили, что я сбежала? – спросила Магда. Она чувствовала на себе взгляды всего отряда, их любопытство, их недоверие. Как пить дать – завтра же поползёт слух, что она пыталась переметнуться к врагам и те её отвергли, или приняли и завербовали.

– Тебя не было. Стража сказала, что ты ушла. Что это, как не бегство, в такой сложный час? – поинтересовался Морис. – Ты арестована, Магда.

– Отведи меня к Бартоломью, – попросила она. Ареста она не боялась. – Он знает о моей отлучке.

Это была ложь. Наглая, глупая очень ложь, которую Бартоломью был и не обязан поддерживать. Но это сработало.

– Ты выполняла его поручение? – с подозрением спросил Морис, подходя ближе. – Я тебе не верю. Он поднял всех на уши!

– Это было… необходимо, – Магда со значением улыбнулась, хотя это и далось ей с большим усилием. – На самом деле необходимо. Отведи меня к нему.

Морис сомневался – она видела. Верить в предательство Магды и в её отступничество он не мог, слишком было бы странно, но ведь её не было и Верховный распорядился её искать! Однако, эти двое часто мутили воду. Может и правда было какое поручение? Какое-то, неподвластное ему? Могли с ним не поделиться?

– Руки! – рыкнул он грубее, чем планировал. Всё ушло в досаду на осознание того факта, что да, с ним могли не поделиться. Влёгкую могли. Потому что просто не считали его важным для себя.

– Пожалуйста, – улыбнулась Магда, протягивая руки. Она не охнула, заставила себя сдержаться, когда верёвки грубо впились в её кожу и когда стало ещё больнее от того, что Морис быстро зашагал вперёд, таща за собой верёвку.

В Город Магда вошла странно. На неё смотрели, её узнавали, перешёптывались. Понимая своё положение, Магда не злилась на них, да и знала – заслужила, ой-как заслужила! Она старалась улыбаться, и это удавалось ей, хотя руки ныли под тяжестью и грубостью верёвок, гудели от усталости ноги, а солнце, неожиданно яркое и смелое слепило глаза.

Но они дошли до резиденции. На ступенях их ждали. И Володыка, и Верховный, и Филиппо…

– Она сказала, что отсутствовала по вашему поручению, Верховный, – Морис подтянул Магду ближе, так, что она едва не упала, и чудом удержалась.

Магда встретила взгляд Габриэля. Тот был изумлён и встревожен её видом, но молчал, ясно уловив суть – надо молчать, говорить и указывать что сказать, может только Бартоломью. Потом Магда взглянула на Филиппо. Тот не скрывал изумлённо-усталого разочарования. Что ж, она его понимала, но понимала, что больше не подведёт Город.

Самое страшное было в том, чтобы взглянуть на Бартоломью.

Он смотрел на неё внимательно, очень внимательно, и в глазах его была такая обжигающая ненависть, что Магда понимала – всё кончится, и очередной план Гасиона, который показался ей логичным в лесу, провалится, не успев начаться.

– Всё верно, – сказал Бартоломью тихо, – Магда отсутствовала по моему приказу.

Он и не должен был её выдавать. Не так, не здесь, не при всех. После, как только она переступит порог своих покоев, он явится всей своей силой, всей яростью и презрением.

– Отпусти её, – велел Бартоломью и в голосе его прозвучало что-то такое страшное и жуткое, что Морис практически полетел выполнять его приказание. Тяжёлые грубые верёвки упали на землю. – Иди к себе.

Магда склонила голову, показывая, что всё понимает, и переступила порог. Она шла, держа спину непривычно прямо, чувствуя на себе десятки глаз. Внутри, за пределами улицы, было не лучше. Тут её тоже встречало удивление. Похоже, весть о её бегстве разнеслась далеко и легко.

– Магда? – удивился Мартин. Он стоял с бумагами, с целой кучей каких-то бумаг. – Вы вернулись?

Она подошла к нему.

– Ты был прав, – сказала Магда. – Ты был прав, когда сказал, что сомнение даётся Малзусом.

Мартин улыбнулся с какой-то тихой печалью:

– Я рад, что вы вернулись. Я уже привык к тому, что меня унижают, а я человек привычки.

Магда поравнялась с ним и только тогда спросила:

– Ты правда не выдал меня?

– Я собирался, – серьёзно ответил Мартин, – но вы уже успели к тому часу вернуться.

Магда кивнула, принимая ответ. Ей было некогда – у неё оставалось совсем мало времени на то, чтобы побыть наедине с собой и своими мыслями, разобрать вещи, которые промокли и кое-где запачкались землёй.

Она едва-едва успела сменить рубашку, когда появился Бартоломью. Он вошёл без стука, потому что имел на это право и запер дверь за собою, потому что иначе кто-то мог решить навестить Магду, а это было лишним.

– Я разочарован, – сказал Бартоломью без всяких предисловий, – я настолько разочарован, что с трудом поборол в себе желание сказать правду, что не было никаких моих заданий.

– Простите меня, Верховный, – Магда знала, что этот разговор придёт и знала, что его нельзя избежать, и всё же перед ликом неизбежности голос дрожал. – Я думала, что не могу выносить эти методы. Мы убиваем невинных и называем это войной с врагом.

– И вместо того, чтобы поговорить со мною, попытаться вмешаться или подать в отставку, ты попросту сбежала? – уточнил Бартоломью. Он не кричал, он никогда не кричал, и от этого было ещё хуже. – Я ошибся в тебе, Магда, когда решил, что ты достаточно зрелый дознаватель и вообще… дознаватель. Тебе место в Канцелярии. Пожалуй, я об этом позабочусь.

– Воля ваша, – к глазам Магды подступили слёзы, но она заставила себя сказать то, что обещала себе сказать, – я провинилась, я подвела вас, я показала вам свою слабость, мне нет прощения. Но вы не знаете почему я вернулась.

– Потому что ты ничего в жизни не умеешь, полагаю. Впрочем, ты и дознавателем быть не умеешь.

– Нет, – возразила Магда и нашла в себе силы взглянуть в лицо Бартоломью.

– И почему же? – спросил он. – Дорогу спутала? Вспомнила, что хотел пойти в другую сторону?

– Я увидела врагов, – ответила Магда. – Людей из Чёрного Креста. Они приносили жертву.

– Жертву? Где? – Бартоломью оживился. Сообщение о врагах поблизости не входило в список причин возвращения Магды.

Магда поведала всё. Ну, почти всё, за исключением встречи с Гасионом и их разговора. Она сказала, как бы сама видела, о том, как убивают враги.

– У них ножи с зазубринами, чтобы жертва мучилась дольше, – сказала Магда. – И я видела это.

Бартоломью выслушал в ледяном молчании. Когда Магда закончила, он спросил коротко:

– Они тебя не видели?

– Я спряталась в кустах.

– И они не обыскивали их?

– Нет. Наверное, они не думали, что кто-то будет в тех краях.

– Показать сможешь?

Магда задумалась. В прошлый раз она спутала дорогу, но всё же как-то выбралась? Направление точно покажет.

– Не уверена, – призналась Магда. – Но то, что я видела, послужило причиной моего возвращения. Я поняла, что я готова к смертям невинных и к жестокости, которая ошибается, если… если это поможет истребить настоящее зло. А теперь вы можете гнать меня в Канцелярию или за ворота.

Она боялась, что он и правда погонит, но её смелость возымела положительный эффект.

– Ты слабая, – объявил Бартоломью, – и это твоё клеймо. То, что ты вернулась, смягчает твоё преступление, но не отменяет его. Ты должна быть более крепкой, чем другие жители Города, а ты побежала… это карается.

Магда кивнула.

– Завтра ты покажешь направление, где встретила их. А потом вернёшься… только не сюда, а в камеры. – Бартоломью не смягчился в тоне, но Магда видела его глаза, и в них не было ненависти, было успокоение. – Три дня ты проведешь в камере. Три дня без света, прогулок и мягкой кровати. Будешь буянить, продлю срок. Глупость в военное время должна наказываться особо!

Магда сглотнула комок. Три дня в маленькой тесной, сырой камере без света? И это с её усталостью, с её желанием вытянуться в кровати, отлежаться? Она знала камеры, знала, что там толком и дышать нельзя полной грудью – тянет плесенью и гнилью, да ещё и затхлой водой.

– Да, Верховный, – сказала Магда, склоняя голову. – Позволите ли вы мне перед заточением поговорить с кем-то из Служения? Мне надо помолиться.

Помолиться не требовалось. Магда не была уверена, что Пресветлый не разозлится на неё, но ей нужно было для общего, глобального плана мира и прежней жизни встретиться с кем-то из Служения, и лучше, конечно, с Габриэлем!

Но настаивать она не смела.

– Можешь, – поразмыслив, решил Бартоломью.

Уж выходя, он сказал:

– Ты разочаровала меня, Магда. Моё доверие придётся заслужить.

– Я сделаю всё, Верховный…– пообещала Магда и когда осталась в одиночестве, закончила свою мысль: – для Города сделаю.

Глава 47. Тяжёлое время

Три дня в камере без света, прогулок и мягкой кровати. Что ж, Магда и не думала, что это будет легко, но всё-таки это оказалось куда более худшим испытанием, чем она могла себе представить.

Без прогулок она бы выжила и дольше – выходить на улицы Святого Города было уже не таким и привлекательным занятием. Солнце проникало мало в камеру через маленькое окошечко под самым потолком, впрочем, решётка была такой плотной и жёсткой, что Магда даже не пыталась задирать голову. Воздух был затхлым, это верно, но и это можно было бы терпеть.

К тому же, три раза вдень открывалась дверь, еду-то ей приносили, и в этом, надо сказать, её положение отличалось от положения обычных заключённых, которым подавали еду прямо через небольшое оконце в двери камеры. Нет, различие было ещё в еде. Бартоломью не позволил держать Магду в голоде, за что она была благодарна. Изысков не подавали, но подавали простую, горячую еду и это было здорово.

Самое же тяжёлое оказалось в том, что Магда обнаружила себя не только в клетке тела, но и мыслей – это было связано. Она совершенно не знала чем себя занять и только выхаживала шагами камеру по тысяче раз на день, и день тянулся и тянулся, и тянулся… различать время можно было только по еде, которую ей приносили – завтрак, потом обед и ужин.

Но даже несколько часов между завтраком и обедом вынести было невозможно. Магде не давали никакого занятия, что и было самым суровым наказанием. Она шаталась по камере, ворочалась на жёстком тюфяке, на котором невозможно было удобно спать даже в самых смелых мечтах. Она сходила с ума от бездействия.

Всё, что оставалось ей – думать. Оказалось, что думать безотрывно, не имея больше никакого занятия – невыносимо.

Она погружалась всё больше в воспоминания прошлом в мысли о будущем. Эти две совершенно разные вселенные сплетались у неё в причудливую паутину-кашу мыслей, и Магда не могла понять, как одно перетекает в другое, как отвратительная память подбрасывает кусочки полуголодного несчастного и холодного детства, а страх и ужас того, на что она согласилась во имя Города и Пресветлого отдавались ноющей болью.

Не вынеся размышлений лёжа, Магда вскакивала и снова вышагивала по камере. Утомившись, она садилась на ледяной пол. Не выдержав долго, вставала, ходила опять, потом ложилась и снова вставала – время было как бы резиновое и от этого Магда ощутила все три дня как нечто невообразимо суровое.

Магда перебирала в уме всю свою жизнь, и видела всё отчётливее, что как человек и профессионал она из себя мало что ценного представляет. Не будет её – никто не заметит и небо не упадёт на землю. Магда и Магда.

– Марианна, ты должна слушаться! Только так из тебя будет толк! На кого ты опять похожа, негодяйка? – голос сестры-настоятельницы, отзвучавший много лет назад, затихший далеко отсюда, будто бы снова зазвучал в камере.

Магда вздрогнула. Задремала, сама не заметив. Или не задремала, а просто столь отчётливо вспомнила в темноте камеры, что сама испугалась. А она испугалась и даже подобрала ноги на тюфяк, чтобы чувствовать себя в своём тепле, в связке и защите своего тела.

Марианны не было уже давно, тот приют, в котором она воспитывалась, уже изменился, теперь там были совершенно другие условия, умерли почти все сёстры-настоятельницы, скошенные таким полуголодным существованием.

Собственно, там и была нищета и голод тоже был. Только тогда Маринна-Магда этого не понимала, и сёстры-настоятельницы казались ей злыми и беспощадными безо всякой причины. Но теперь Магда знала ясно – ресурсы не доходили до Пресветлым забытого приюта. Сёстры тянули всё так, как умели. Кто-то стал жёстче и беспощаднее, а кто-то пытался спасать и уговаривать как умел. Первых, как казалось Магде, было больше.

Она помнила удары. Она помнила такие же заточения без света, только тогда был ещё и голод. Помнила постоянные выговаривания…

– Я похожа на саму себя, на ту, какаяесть, – сказала Магда в темноту, которая не могла ответить и отомстить.

Когда-то Магда бесилась и злилась на своё прошлое. Бартоломью не поддерживал и не отговаривал, просто замечал:

– Это часть твоего прошлого.

Она не хотела такого прошлого. Она хотела расти в настоящей семье. Она хотела выбирать себе иную дорогу и прийти в Дознание не по милости Бартоломью, а через академию.

Сейчас Магда понимала – это и правда часть её прошлого. Это то, что сделало Магду такой.

– Ты никем не станешь, если будешь так себя вести!

На этот раз она задремала. Сама удивилась, что смогла задремать сидя. Сама удивилась, что её память выхватывает не те моменты, когда она была бита или лишена ужина, а те моменты, когда её воспитывали всего лишь словами. Что значат слова, когда желудок был пуст? Тогда они ничего и не значили. Просто нудёж над ухом. Но сейчас вспоминались именно они. Много раз заданные вопросы о том, кем станет Магда и на кого она похожа, восклицания о том, что никакого будущего за нею нет, что никто о ней не позаботится и никому она не будет нужна такая.

Какая, впрочем, такая? Сёстрам было нужно, чтобы она была покладистая и беспроблемная. Это же было нужно Бартоломью – покорность. А что такое Магда на самом деле, как не продукт чужих желаний её покорности?

Вырывая Магду из мыслей, скрипнула дверь, провернулся ключ. Магда дёрнулась, не зная, кто пришёл и какое сейчас время. С трудом вспомнила – завтрак был, значит время обеда.

Факел выхватил и лицо прибывшего, и поднос.

– Решил навестить тебя сам, – сказал Филиппо. – Куда поставить?

– Какая забота! – хмыкнула Магда, но поднос приняла, устроила на более ровном куске тюфяка.

– какая есть, – он не обиделся. – Ты как, Магда?

– Жива, сыта.

– А состояние как? – ответы Магды Филиппо не успокоили.

– Нормально, – она не собиралась откровенничать. Вообще не собиралась. Больше ни с кем и никогда. Только с Пресветлым, перед которым явится в самое скорое время – в этом Магда не сомневалась, так как задуманное не несло даже в мыслях ей никакого шанса на выживание – и перед ним только Магда собиралась сдаться и показать всё то, чем он стала за земную глупую жизнь.

– Ещё немного, – Филиппо ей не поверил, но счёл её состояние результатом тюремного заключения, применённого в виде наказания. Сам Филиппо такого решения не разделял, но спорить с Бартоломью не стал. Во-первых, спор не имел смысла, раз сама Магда даже не пыталась оправдаться и отрицать свою вину. Во-вторых, Филиппо считал, что он не мастер спора. Он полагал, и полагал вполне справедливо, что он умеет талантливо справляться с другими вещами, а вот в открытом противостоянии ему лучше держаться в тени.

Ну, и не без, в-третьих. Филиппо считал, что Магда заслуживает некоторого порицания за свои проступки. Бежать в военное время – глупо. Бежать без плана – ещё глупее. К тому же, от этого замысла несло трусостью, а трусость Филиппо считал недостойной чертой для дознавателя, и уж тем более дознавателя-Всадника. В своих мыслях Филиппо готов был её понять по-человечески и оправдать, но как дознаватель к дознавателю испытывал некоторое раздражение и даже лёгкую насмешливость.

– Да, знаю, – легко отозвалась Магда. – Ещё один завтрак, обед и ужин.

– Обед и ужин, – поправил Филиппо. – Завтрак я тебе принёс.

Он уже звучал тревожнее. Магда, впрочем, осталась равнодушна. Что ж, какое ей было дело до того, сколько она находится здесь, если находиться здесь ей ещё какое-то время и всё равно она пока ничего не может сделать?

– Спасибо, большое спасибо, – Магда поблагодарила с равнодушием. Она заметила, что особенного аппетита в темноте не приходит. Она ела, но если бы кто-то спросил её о том, что именно было ею съедено, то Магда едва ли смогла бы ответить сразу и верно. Это было каким-то равнодушием, в темноте не было аппетита, не было желания есть.

Когда-то Магда радовалась кусочку хлеба, данного тайком одной из самых младших сестёр-настоятельниц. Но она тогда и была, откровенно говоря, не Магдой. До Магды ей предстояло ещё долго пройти.

– Ты точно в порядке? – спросил Филиппо. Состояние Магды его не радовало. Он понимал, что даже краткое заточение меняет людей и меняет очень быстро, но видеть такое в Магде ему всё же было странновато.

– В порядке, – заверила Магда. – Я просто хочу на воздух.

– Да, здесь не хватает чистоты, – согласился Филиппо. – Впрочем, знаешь, в Городе сейчас тоже… не особенно свежо.

Он не рассказывал больше. Он не мог рассказать ей сейчас, но Магда догадалась и сама:

– Кровь и страх, да?

Филиппо кивнул. Факел выхватил осторожное движение, но не слово.

– Я знаю, – заверила Магда, – но там воздух. Там я могу ходить.

– Осталось совсем немного, – повторил Филиппо. – В наших рядах уже вовсю идёт вливание новичков. Я обучаю их так быстро как могу, но мне нужны руки. Ещё одни руки, Магда. Такие руки, которые не дрогнут.

– Я больше никогда не дрогну, – Магда знала это твёрдо. После того, что она обсудила и пережила в том чёртовом лесу у неё и не было других вариантов. – Но сейчас дай мне дожить эти часы в покое. Я устала, хочу спать.

Филиппо не стал спорить. Он понял, конечно, трудно было не понять, что Магда его выставляет, не желая общаться больше и делиться своими мыслями, но настаивать он не стал. Исчез факел, стихли шаги, провернулся ключ – темнота вернулась во всём своём великолепии.

Магда не набросилась на еду. Она отодвинула тарелку, а после передвинула её на пол, и легла на жёстком тюфяке.

– Ты ничего не добьёшься, маленькая дрянь! – крик настоятельницы был только в ушах Магды, но она улыбнулась темноте. В этом крике была и правда, и неправда. Она ничего не добилась? Ну как знать. Мало какого дознавателя сажают в его же камеру. И мало какой дознаватель готовится после этого сделать всё для союза со старым врагом, который сейчас честнее.

– Прости, Пресветлый, заблудшую дочь свою. Прости, что бегала от воли твоей так долго! – прошептала Магда в темноте и реальность снова уплыла от неё, уступив место каким-то грёзам-полусну.

***

– Как она? – Бартоломью не оторвался от бумаг, когда Филиппо вошёл к нему в кабинет. – Живая?

– Живая, – подтвердил Филиппо, безо всякого спроса усаживаясь напротив. У них сложилось какое-то странное полуехидное существование. Филиппо не скрывал, что видит планы Бартоломью насквозь и читает в них жажду власти и только потом защиту Пресветлого, а Бартоломью был с ним более откровенным и напоминал, что всё-таки Город становится лучше.

Это было так. В Город Святого престола стали стекаться богачи. Многие из первого состава гостей Бартоломью понесли новую веру и новую мод на веру в Пресветлого в свои земли. Кому-то Город помог деньгами и властью, а кому-то и правда подарил надежду, кого-то же заразил фанатизмом, показав – ты не просто человек, нет, ты воин Пресветлого, рыцарь его!

Так или иначе, но сторонники города расползлись по своим краям и землям и там уже начали вести новую линию. Мода на Пресветлого вернулась. Пусть и в виде увлечения в основном, для богатой толпы, пресыщенной удовольствиями и увидевшей в любви к Пресветлому что-то вроде искупления и освещения своего жизненного пути, полного грехов и праздности.

Потянулись богачи. С пожертвованиями и скорбью. С обещанием поддержать и действительной поддержкой Города Святого престола в его войне с Чёрным Крестом. За богачами пошли отчаянные и нищие, кто-то шёл, ища лёгкую добычу и новую судьбу, а кто-то считал, что Пресветлый возвращается в новой реальной власти и теперь-то всё будет иначе…

– Ест? – Бартоломью поднял глаза от бумаг. Филиппо даже не пытался понять что там в этих бумагах, наверняка что-то важное и умное, что никак не касается Филиппо.

– Ест, – подтвердил Филиппо, – но неохотно.

– Как выглядит?

– Как Магда.

Помолчали. Бартоломью обдумывал короткие, рубленые ответы, понимая, что ничего лучше он и не получит.

– Заточение ломает быстро, – сказал Бартоломью, подумав. – Как считаешь, она сломана?

– Нет, – сразу ответил Филиппо. Себе он уже задавал этот вопрос. – Она не сломана. Напугана, мрачновата, очевидно нуждается в ванной, но не сломана.

Бартоломью не ожидал такого ответа. В его представлении Магда должна была уже быть в слезах и ужасе, отсчитывать минуточки до освобождения. Да, он должен был её вернуть в мир живых, к тому же она и правда вела себя на редкость спокойно, но чтобы совсем не быть сломанной? Либо Филиппо что-то скрывает, либо он недооценил Магду. Второе хуже – в такое тяжёлое время не до разборок.

– Плачет? – с надеждой спросил Бартоломью.

– При мне не плакала, – осторожно ответил Филиппо. Это было истиной. Он ожидал увидеть Магду заплаканной и забитой в угол, а она отвечала ему и даже на еду не набросилась, не просила пойти к Бартоломью, чтобы выпросить ей снисхождение.

Это совсем не понравилось Бартоломью.

– Надеюсь, она усвоила урок.

– Полагаю, что да, – Филиппо тоже на это надеялся. Откровенно глупые поступки других вредили и ему. – Мне нужна помощь, я не справляюсь с обучением новичков, а ведь ещё нужно поддерживать порядок в Городе!

– Порядком займётся Магда, – успокоил Бартоломью, – новички поручаются тебе полностью.

Что ж, разумно. Магда, конечно, прошла школу Дознания, но всё-таки ей всегда покровительствовал Бартоломью, который на тот момент и сам был Всадником и мог позволить себе не сильно уж беспокоиться о том, что какая-нибудь Магда не будет слишком уж образована, главное, чтобы она была ему верна и предана Городу Святого Престола. Сейчас же требовалось именно качественное знание и преданность. Новички, не знавшие ещё жизни, прошедшие Академию, должны были быть подготовлены Филиппо в самые короткие сроки. В их обязанности входило слишком многое – от поддержки порядка до разоблачения и уничтожения врагов, в особенности людей из Чёрного Креста.

Размышляя об этих новичках сейчас, раз уж пришлось к делу, Филиппо спросил то, о чём и сам думал, но не мог найти ответа:

– Мы взяли новичков гораздо больше, чем всегда. Даже с условием военного времени это… многовато, разве нам найдётся для всех них дело?

Город Святого Престола был небольшим сам по себе. С нынешним же подходом, на каждой его улице можно было поставить по три-четыре новичка для обеспечения порядка. Отбор в этом году был щадящий, практически все, за исключением откровенно дуболомных вроде бестолкового Альке, получили знак Дознания – скрещенные меч и топор.

Да, Филиппо понимал, что нужно усиление мер и количества дознавателей, но ведь противостояние с Чёрным Крестом кончится – либо они схлынут как можно дальше от Города Святого Престола, либо и вовсе будет заключен мир – мерзкий и непрочный.

Филиппо знал хорошо – такое бывало не раз. По его примерным оценкам, глобальная война Пресветлого и последователей Малзуса начиналась каждые двадцать-двадцать пять лет, когда одна стороны вознамеривалась уничтожить другую. Это был бесконечный цикл чужих амбиций и истинной веры в то, что одна сторона может сгубить третью.

Так что – рано или поздно все эти богатые или же напротив слишком бедные гости Города, а также казни тех, кто хоть случайно связан с Чёрным Крестом, введение комендантского часа, усиление патрулей, перехват всех писем, поступающих в Город и уходящих из Города…всё это должно было кончиться так или иначе. И тогда возникал вопрос – куда девать тех, кого так спешно Город Святого Престола сделал своими дознавателями? В мирное время они в такое количестве не нужны. Нужно Дознание, нужна Канцелярия Дознания, нужен ещё один Всадник по внешним делам и всё. Каждому по три-четыре, ну хорошо – пусть пять или даже шесть человек, а остальных-то куда?

Этот вопрос занимал Филиппо.

– Эти новички не останутся с нами, – Бартоломью выжидал некоторое время прежде, чем ответить, точно оценивал, стоит ли говорить Филиппо правду. Наконец решил, что стоит. Филиппо не разделял всех убеждений Бартоломью, но оставался истинным патриотом и служителем Пресветлого, а это означало, что он останется, даже если услышит то, что ему совсем не понравится.

– Прошу прощения? – Филиппо изумился резче, чем должен был, но слишком он был удивлён, чтобы контролировать свой тон.

– Не останутся, – повторил Бартоломью всё также спокойно. – Они отправятся в земли, дружественные нам, и будут там служить Пресветлому и Городу Святого Престола.

– Не служители Пресветлого, не проповедники? – ещё раз уточнил Филиппо. Услышанное не укладывалось в его голове. В его представлении, в его мире, если кого и следовало отправить нести слово Пресветлого, так это служителей, и их следовало бы набирать. Но Бартоломью сократил их численность и повыкидывал тех, кого считал лишним, сократил должности. Проповедь он отдал же дознавателям?

– Проповедников всегда можно найти на месте или научить их, – усмехнулся Бартоломью, – это не такие уж и важные люди. В каждой земле есть те, кто несёт слово Пресветлого, но пользуется ли они чем-то, кроме слова? Почётом, уважением, поддержкой золота и меча? Мало кому улыбнулось такое счастье.

Он не скрывал своих рассуждений и это было хуже всего, потому что Филиппо даже сам себя не мог обмануть теперь тем, что всего лишь неправильно понял планы Бартоломью! Напротив, Верховных был откровенен так, что у Филиппо не оставалось никакого иного толкования его словам.

Выходило, что Бартоломью отправлял новичков для насильного усмирения, если придётся, для контроля – и это в самые разные земли из числа тех, где ему удалось получить или подкупить друзей.

Нет, само собой, и раньше во многих землях были проповедники Пресветлого! Вот только они были там в одиночку, не считая тех, кто ходил молиться и поддерживал их – нет, одиночество было в плане силы. Проповедников в чужих землях никогда прежде не поддерживали дознаватели Города Святого Престола.

– Они что, будут раскрывать там заговоры и насильно гнать к Пресветлому? – прямо спросил Филиппо.

– Не насильно, – поправил Бартоломью, – каждый выбирает истинную веру сам. Не людская вина в том, что истинная вера зачастую скрыта от людского мира, да и живёт в мире множества ложных верований. Людей здесь винить нельзя. Надо им помогать. Те, кого ты обучаешь, отправятся в земли, дружественные нам – княжества, герцогства, поместья, королевства, усадьбы… там они помогут поставить дело Пресветлого на новый лад. Одних проповедников мало, чтобы привести людей к вере и защитить их. Проповедник научит тех, кто желает истинной веры, молитве и постам, научит их праведности, а дознаватель просто защитит их от врагов.

– От инакомыслящих, неугодных и тех, кто не пожелал обрести спасение?

– От тех, кто вредит праведникам и тем, кто желает верить в Пресветлого, – напомнил Бартоломью, – научись говорить правильными словами. Научись, Филиппо, это тебе пригодится. Правильное слово поможет тебе найти друзей.

Филиппо обдумывал услышанное. Не про правильные слова, нет. Он уже давно знал как это называется на самом деле, но только сейчас истинный смысл и масштаб происходящего открывались ему.

Бартоломью не только нашёл себе подкупом, уговором и верой друзей в разных землях, нет. Это ещё были пустяки, на которые не следовало и внимания обращать! Он через своих друзей собирался запустить в эти земли дознавателей.

Теперь подумаем. Конечно, кому-то дружба с Бартоломью не очень-то и нужна, и кого-то очень скоро затянет скукой это признание Пресветлого и дознаватель под боком. Может такое быть? Вполне. Но ведь всегда найдутся и те, кто истинно заражён яростной верой в Пресветлого, для кого будет великой честью следовать за проповедями и мечом, что щедро жертвует Бартоломью!

Может такое быть? Вполне. Фанатиков всегда и везде хватает, им только нужна идея, хорошая идея, а Бартоломью умел править нужными словами, чтобы пробудить эту идею.

Ну и наконец ещё вариант развития событий. Есть и те, кто не фанатичен, кто не желает отворачиваться от Города, но не из любви к Пресветлому, а потому что увидит возможность. У кого нет врагов? У кого нет тех, кого можно было бы раздавить, присвоив соседние земли и богатства себе? Бартоломью выходил на знать, а там всегда такого хватает, стало быть, не за горами час и день, когда кто-то разглядит, если уже не разглядел, в прибытии дознавателей и поддержке Города Святого Престола возможность стать чем-то лучшим и значимым для себя!

Пойти войной на соседа, назвав его неверным слугой Пресветлого. Уничтожить богатого дельца в своих землях, захватив всё, что он нажил, себе – и тожеприкрывшись Пресветлым. Да мало ли!Все имеют свои цели. Если новичок окажется деловитым и деятельным, если сумеет показать возможности Города Святого Престола во всей красе, то немудрено, если власть Пресветлого, прежнее его величие, пусть и построенное на ином фундаменте, вернутся.

– Ты побледнел, – заботливо заметил Бартоломью, – душно?

О, разумеется, он побледнел! Как тут не побледнеть? Филиппо полагал всё происходящее интригой и амбициями одного человека, который хочет власти в одном только Городе, а оказалось, что всё ещё хуже и ещё страшнее.

– Голова заболела, – Филиппо не солгал, от обрушенной на него бесстыдной правды и правда запульсировало в висках.

– Ты иди в лазарет, – забота из Бартоломью прямо-таки лучилась. – Тебе нужно выдохнуть. И ещё – набраться сил.

– Это я уже понял, – бормотнул Филиппо и спешно покинул Верховного. В голове его пульсировало столько мыслей, догадок, страшных образов и видений, что он почувствовал отчётливо – ему нужно прилечь. Кто-то должен быть разумным и этим кем-то придётся быть ему и много, позвольте спросить, он нарешает, если в это тяжёлое военное время он будет чувствовать непроходящую мигрень?

Филиппо так ослабел за этот разговор, что решительно отказался присутствовать на заседании в этот вечер – всё равно, по его мнению, там ничего интересного не должно было быть. Впрочем, в этот раз Филиппо ошибся – кое-что интересное там всё же случилось.

Дело было не в Бартоломью, а в Габриеле. Володыка был мрачен и суров – в последнее время все уже привыкли к этому, потому не особенно удивились. Удивление было в другом – от Габриэля отчётливо шёл запах вина. Нет, само по себе это не возбранялось, но запах был уж больно устойчивый, который говорил ясно о том, что выпито было больше, чем того требовали правила приличия.

Бартоломью, конечно, тоже учуял вино, но не стал ничего говорить – слова могли помешать, всё-таки Габриэль был Володыкой, да и понятно было почему он это делает. Габриэлю категорически не нравилось то, что происходит в Городе Святого Престола, его не устраивало сокращение служителей, ему не нравилось то, что на площади вешают тех, кто лишь случайным знакомством, но был связан с Чёрным Крестом.

Всё это недовольство не могло сложиться в слова, не мог он сопротивляться откровенно и Бартоломью, а потому прятался в своих мыслях и помогал себе вином.

Бартоломью заметил его состояние также как и все, но перешёл к повестке заседания и чётко, отрепетировано, изложил свои мысли и необходимость мер.

Казначейство было согласно сразу. Вливание золотых масс сыграло на руку, казна не могла спорить с решениями Бартоломью. Городская стража была нужна для формального соглашения и, понимая это, поспешила дать согласие.

Генрик – занявший место изгнанной Агнесс, пока ещё формально, не по приказу, тоже выдал своё согласие. Он понимал, что от его лояльности всем поручениям зависит его собственное место и торопился показать, что предан Бартоломью и Городу.

Симона, с сочувствием глядевшая на Габриэля большую часть собрания, кажется, вовсе прохлопала суть вопроса и только рассеянно кивнула:

– Да-да.

Филиппо не появился, но его мнение Бартоломью счёл как положительное, всё-таки Филиппо всегда трудился на благо Города Святого Престола.

Джиованни, хмуро глянув на Бартоломью, кивнул, не потрудившись даже открыть рта. Ему не нравилось то, как его обошли во власти все, даже этот мальчишка Габриэль, но вступать в открытый конфликт он не собирался, к тому же, мальчишка, по его мнению, сейчас вёл себя именно так, как было нужно Джиованни.

– Володыка? – мягко спросил Бартоломью, когда очередность вопроса уже наступила, а мнения так и не последовало, точно Габриэль и вовсе не собирался отвечать.

Габриэль поднял голову, тряхнул ею, точно хотел разогнать дурные мысли, затем поднял мутный пьяноватый взгляд на Верховного и ответил:

– Нет.

– Прош прощения? – Бартоломью не изменился в лице, но глаза стали другими. Он слышал бунт. Бунт против себя и своей власти, и от кого, простите?!

– Нет! – рявкнул Габриэль и даже ударил ладонью по столу, подкрепляя своё мнение. – Я не желаю, чтобы наши дознаватели отправлялись к чужакам. Я не желаю славить их дело! Я не желаю, чтобы именем Пресветлого они лили кровь! Я не желаю этого!

Это короткое выступление далось ему трудно. Весь запал ушёл на эти несколько фраз, а затем Габриэль обессилел и как-то обмяк в своём кресле под ошарашенные взгляд казначея и стражи, под смешливый взгляд Джиованни и под расстроенно-испуганный – Симоны.

Бартоломью не стал кричать. Более того, он даже не стал объяснять при всех и строго, что Габриэль не понимает великой цели этого расселения новичков, что там, в чужих землях, от них будет больше пользы и блага, чем здесь! Нет, всего этого не было, потому что Бартоломью понял одну простую вещь: вопрос был не в повестке заседания, а в том, чтобы пойти против него, в любом случае. Габриэлю не по нраву было всё, и это он высказал.

Вот это было уже опасно. Покладистость его куда-то делась, и нужно было срочно исправлять ситуацию. Да, разумеется, Бартоломью и без согласия Володыки сделает то, что нужно, но когда между Верховным и Володыкой царит мир и единство – это всё-таки куда полезнее и безопаснее для Города Святого Престола!

Нет, с этими выступлениями надо было заканчивать раз и навсегда!

– Володыка устал, – тихо, но очень твёрдо сказал Бартоломью, – прошу всех покинуть заседание, благодарю за участие, ем нужен отдых.

– Я не устал! – Габриэль наклонился вперёд, к столу, желая доказать что-то, но доказывать было некому. Все, кто присутствовал на заседании, торопились прочь, не глядя на Габриэля, потому что понимали за кем реальная власть.

Умница Симона подхватила Габриэля и потащила его прочь, шепча ему что-то утешительное, ласковое, убеждая собраться с мыслями и силами, обещая ему счастливый завтрашний день.

Бартоломью проводил их холодным взглядом, не останавливая и не задерживая – зачем? Симона и правда спасала ситуацию, пока Габриэль, этот мальчишка, этот щенок…

– Весело прошло! – Джиованни, про которого Бартоломью и думать забыл, оказывается, был рядом, просто отступил во мрак, пока все не вышли, теперь вышел на свет.

– У вас ко мне какое-то дело? – сухо спросил Бартоломью. Он знал, что Джиованни злорадствует в душе своей и даже ликует. Как знать, может быть он и подтравливает Габриэля против Бартоломью?

– Нет, никакого дела, – заверил Джиованни и взгляд его стал осмысленным, серьёзным. – Просто я хотел сказать, заметить, если позволите, что между Верховным и Володыкой должно быть единство.

– Благодарю за совет, – холодно отозвался Бартоломью. – У вас всё?

Джиованни пожал плечами и пошёл прочь с видом человека, который исполнил свой долг. Но в дверях хитрец остановился и сказал вдруг снова серьёзно и негромко:

– Только чтобы вы знали… если бы я был на месте этого юнца, я бы точно знал кому нельзя говорить и слова против, и молчал бы. Подумайте над этим!

И прежде, чем Бартоломью успел повернуться за ним, чтобы ответить что-то резкое, покинул залу, оставив Верховного в раздумьях.

Глава 48. Всё на своих местах

– Надеюсь, урок усвоен, Магда? – Бартоломью и в самом деле на это надеялся, у него не было ни сил, ни желания, ни, что хуже всего – времени, чтобы снова разбираться с нею. В конце концов, он и без того дал ей слишком много и ещё больше прощал, сколько же можно? И без того уже приходит мрачная мысль об ошибке на её счёт.

– Усвоен, Верховный, – она не плакала, но и в глаза не смотрела. Она выглядела подавленной, но не билась в истерике, как он смутно того боялся. – Я приношу свои искренние извинения за свою слабость и глупость, я обещаю, что никогда больше не подведу Город Святого Престола.

Она намеренно не сказала «не подведу вас, Верховный», потому что для этого пришлось бы просидеть в камере ещё некоторое время, возможно что и пару недель, чтобы совсем доломаться и сдаться, смирившись с тем, что она слаба. Сейчас же, пока были ещё силы, Магда не собиралась считать себя слабой. Путь виделся ей так ясно, как не было уже давно, и самое главное было – обмануть Бартоломью, усыпить его подозрительность.

– Хорошо, – ответил Бартоломью, – хочу, чтобы ты знала, что я сам не в восторге от того, что пришлось сделать. Но это было необходимо. Откровенно говоря, это было пощадой, ты понимаешь?

Магда понимала. Понимала и даже радовалась этому – разве это не доказательство того, что Бартоломью не видит в ней серьёзной угрозы? Да и вообще – угрозы. Она в его глазах слабая, некомпетентная истеричка, напуганная происходящим, так чего же от неё прятаться ил опасаться?

– Да, Верховный, я понимаю, – сказала Магда.

– Отлично, – Бартоломью был доволен. – Сейчас ты приведёшь себя в порядок и пойдёшь знакомиться с новичками.

– С новичками, Верховный?

– С новичками, – подтвердил Верховный. – Если ты помнишь, то у нас ещё война. А пока у нас война, нам нужны новые люди. Тебя введут в курс дела. Работы много, поэтому советую не затягивать с переодеванием и умыванием.

Магда и не собиралась. Конечно, она не отказалась бы от того, чтобы принять полноценную ванную, но на это уже не было времени, и без того три дня ушли в ничто, сгинули в тёмной камере, где она держалась за будущее и прошлое, изгоняя настоящее.

В свои покои Магда почти ворвалась, ей казалось смешным и нелепым то, что она меньше, чем четыре дня назад, покинула их с твёрдым намерением не возвращаться. Как можно было не вернуться туда, где каждый предмет был поставлен для тебя? Как можно было уйти в неизвестность? Теперь Магда искренне этого не понимала, не могла понять – безумие и страх спали, отчётливо очерченный путь вёл, совершенно не пугая настоящим, и прошлые поступки казались уже совершенно детскими и истеричными.

Магда решила, что если выживет, обязательно посмеется над собою, а пока – умыться, переодеться, собрать волосы…

Только оказавшись у зеркала, она позволила себе замедлиться. Переживания не проходят бесследно – Магда видела их на своём лице, в своей бледности, в кругах под глазами, в искусанных от волнения губах. Что ж, спрятать следы тревоги она могла с помощью нехитрой косметики, но сложнее было спрятать мысли.

Однако их спрятать было важнее, чем следы тревоги и пережитого.

– Итак, ты не можешь отступить, Магда, – Магда вгляделась в свои черты, которые вдруг показались ей чертами совершенно чужой, незнакомой женщины, она даже тряхнула головой и всё же узнала себя. – Что ты о себе знаешь? Ты плохой Всадник, Магда. Ты допустила, чтобы в Городе Святого Престола творилось всё это и ты вступила в сговор с врагом, пусть и во благо города, но вступила же?

Впрочем, в итоговом знаке этого поступка Магда сомневалась. Она даже нахмурилась, сообразив, что пошла размышлять не с того.

– Ты плохой Всадник, потому что не можешь навести порядок, – она поправила свою мысль. – И да, ты допустила всё это. И тебя не уважают твои же дознаватели, потому что тебя, Магда, уважать не за что.

Это осознание было с ней давно не отозвалось болью. Она знала, что чужая для всех этих дознавателей, что были старше её и опытнее. В конце концов, что они могли подумать, глядя на её возвышение?

– Ты плохая последовательница Пресветлого. Но это ты хотя бы планируешь исправить…

Да, исправить. Ценой чего угодно. Хотя бы остановить происходящее. Как договорились с Гасионом, врагом Пресветлого – подумать только, что за падение?

– И ещё… ты отвратительная подруга, Магда, – Магда криво усмехнулась и отражение, то будто бы чужое, а то будто бы её, повторило это. – Ты ни разу не попыталась всерьёз выяснить что случилось с Лотарой, как и когда. Ты обиделась на неё, когда она тебя предупреждала…

Магда вздохнула. Это должно было быть виной, но разве мало на ней вины? Магда решила, что за все свои глупости она всё равно уже не успеет ответить, так что будет держать ответ за то, что в её силах. Остальному – до царства посмертия, где будет великий суд Пресветлого. Уж ему-то не солгать, он всё увидит.

Он и спросит.

– Прощай, Лотара, – Магда прощалась не сколько с Лотарой, сколько с собой – прежней, непригодной, слабой. Теперь ей надо было сделать то, что привело бы её жизнь к какому-то смыслу, а чувство вины не имело больше смысла. – Прощайте все. Мне нельзя отступать.

Магда поправила ленту в волосах. Её образ стал строгим и собранным, как полагается Дознавателю. Глубокий вдох изменил и выражение лица – не глупое больше, не растерянное и не испуганное, а чуть мрачное, выражение готовности.

Собралась она очень вовремя. В двери постучали.

– Мне сказали, что я должен ввести вас в курс дел, – Мартин – прежний, неизменный, стоял на пороге покоев.

– Садись, – кивнула Магда. – Мне сказали, что прибывают новенькие?

Мартин изложил события коротко и сухо. Он не ходил вокруг да около, а общался с Магдой ровно так, как всегда, словно ничего не было с нею. Он рассказал о значимых визитах, рассказал о планах.

Магда слушала молча, не перебивая, что было для неё редкостью.

– И как ты относишься ко всему этому? – спросила Магда осторожно.

– Володыка и Верховный поступают во благо Города Святого Престола и Пресветлого! – Мартин не колебался.

– Мы все поступаем на благо Города и Пресветлого. Но их методы… есть и другие, ты не думал?

– Побег? – поинтересовался Мартин таким невинным тоном, что у Магды дёрнуло руку, не то, чтобы плеснуть в него водой из стакана, не то, чтобы врезать. Кто бы знал, что Мартин способен на шутки такого рода?

– Не только, – ответила Магда. – Пресветлый не одобряет кровь. Помнишь, как говорилось? «Достижение, полученное силой крови и слезами, не будет во имя меня, но будет во имя тех, кто полагал, что говорил со мной».

– Из «Послания»? – удивился Мартин, – не знал, честно говоря, что вы…

Он смутился, не договорил. Магда не стала ехидствовать, и без того всё ясно – даже Мартин сомневается в её уровне образования, чего уж теперь?!

– У Пресветлого были защитники, – продолжил Мартин, – в том же «Послании» сказано, что всякий, поднявший меч во имя Пресветлого, будет прав в деле своём.

– Как-то… не очень верно, – Магда и правда не помнила дословно всего «Послания». В этом она не могла соперничать с Мартином, она зацепилась за одну из заученных фраз. – То есть, как-то противоречиво, разве нет?

– Контекст, – Мартин улыбнулся. – Пример, который ставите вы, говорит о том, что людское царство заблудилось и выбрало власть лживых царей, которые свои собственные желания подали как желание Пресветлого, помните? То, что говорю я – это о царствии праведных, которые защищали своё дело и храмы Пресветлого от врагов.

Что-то такое было, да. Теперь, когда Мартин озвучил это, Магда вспомнила это.

– И кровь, пролитая мучениками, будет смыта дождём…– закончила Магда.

– Именно, – подтвердил Мартин.

– И ты в это веришь? В то, что происходит? Сам же сказал, царствие праведных, нападение. Разве на нас кто напал?

Мартин посерьёзнел, перестал улыбаться. Глаза его впились в лицо Магды, точно он там искал ответ. Он молчал целую вечность, потом осторожно, словно каждое слово давалось ему с большим трудом, произнёс:

– Магда, вы хотите сказать, что вам не нравится происходящее в Городе? Вам не нравится то, что Дознание ведёт борьбу с Чёрным Крестом?

– Нет, я хочу сказать не это, – поспешила Магда. – Можешь меня заложить, твоя воля. Но я просто хочу понять… ты же человек Пресветлого. Ты служитель его. Ты должен понимать, что это не совсем то, что должно быть с нами и у нас.

Мартин кивнул:

– Мы присягали Городу.

– Тогда мы можем ему помочь. По-настоящему.

Мартин прищурился:

– Помочь Городу… как?

Магда покачала головой. Она чувствовала, что на лбу у неё проступила испарина, хотя, казалось, всего лишь простой разговор, что такого?

– Я не могу сказать тебе всего, я просто хочу знать, что не только я вижу то, что происходит. По-настоящему вижу.

– В одиночку видеть бесполезно.

– Именно поэтому я рискую, говоря с тобой.

Мартин поднялся, прошёл к её окну, не спрашивая никакого дозволения. Магда, глядя в его спину, поняла, что она привыкла к этому человеку, что она ценит его и даже доверяет, причём так доверяет, что ему, а не Филиппо раскрывает то, что её не устраивает происходящее в Городе, а значит – то, что делает Бартоломью.

Потому что он и есть Город Святого Престола, его голос, его рука, его власть.

– У вас есть план? – спросил Мартин, оборачиваясь к ней. Он не робел, не стыдил, не требовал разъяснений и даже не злорадствовал, он интересовался как человек, который имеет право знать.

– Да, – ответила Магда. – Только… я не могу сказать. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Мартин, – просто скажите, он лучше вашего плана побега?

Магда против воли хмыкнула.

– Гораздо лучше. И мне правда нужно знать, что я не одна, что есть те…

– Не говорите, – посоветовал Мартин, – лишнего никому не говорите. Особенно тогда, когда вас ждут. Если у вас есть план и он лучше вашего плана побега, если вы и правда можете что=-то сделать, и вам нужна помощь – скажите мне, что и когда от меня требуется.

Магда почувствовала такое облегчение, которого не знала уже несколько долгих недель.

– Только если у вас действительно есть план, – напомнил Мартин. – И если вы не хуже… не хуже, чем они.

***

Тяжёлые мрачные дни продолжали безжалостный ход. Филиппо, увидев Магду – покорную и трудящуюся, поздравил её с возвращением и коротко спросил – чего она планирует?

– Нужно подыскать новое место для заключённых, Остров уже не всех вмещает, – сообщила Магда. Это было одним из первых открытий, которое она обнаружила, вернувшись на своё рабочее место. Остров, хранивший доблестно и верно всех неугодных и проштрафившихся, прислал гневное письмо с требованием больше никого не присылать – мест нет!

Письмо, как оказалось, было подкреплено фактом – Островом пожелали воспользоваться новые соратники Бартоломью, сослав своих врагов и недоброжелателей под предлогом их сочувствия Чёрному Кресту. Партию позорно развернули и отправили в Город.

Пришлось срочно списываться с Рудниками и за бешеные деньги пристраивать заключённых как физическую силу на рудники. Правда, не все могли трудиться, но ни Город, ни Рудники это не волновало – если человек умер в работе, значит, не стало врага, и вторичен вопрос – чьего врага? И вообще почти не существует ещё один вопрос – реален враг или надуман?

Так что первое задание Магде было дано ясно – нужно паршивое место, новый Остров, на котором можно сгноить неугодных как Городу, так и друзьям Города…

Магда ввязалась в долгую и нудную переписку, понимая, что время играет против неё. Благо, были Рудники, которым нужна была новая сила, но они отбирали сильных и выносливых, да и туда надо было посылать стражу или дознавателей, чтобы следили за преступниками. И потом, куда девать женщин, подростков и стариков, которые оказались неугодными?

Пришлось складировать, а иначе про этот людской несчастный груз и сказать было нельзя, в каменных пустошах, где местное население, почуяв, что их несчастным и убогим краем заинтересовались, пусть и как раз из-за этой убогости, весьма оживились и пообещали стараться и не давать пленникам спуску, а если помрут от соленого ветра, плохого питания, холода или нехватки солнца, так такова судьба и путь, и врагом не будет.

Задание такого рода было для Магды как испытание. Бартоломью дал его ей, чтобы узнать, увидеть наконец – с ним Магда или нет. Она оказалась с ним и даже глазом не повела, не всплакнула ни разу, когда отправила первую десятку в пустоши.

– Это понятно, – кивнул Филиппо, – сама как? Не думаешь больше бежать?

– Бежать, когда Городу нужны люди, глупо, – ответила Магда, перебирая бумаги.

– Бартоломью сказал, что ты и сама возвращаться хотела.

– Да.

– Сказал, ты видела культистов.

– Видела, и поняла – я должна отдать все силы на борьбу с ними.

Филиппо смотрел на Магду с неослабевающим подозрением. Он понимал, что она изменилась, должна была измениться, но всё-таки не верил ей.

– Ты что-то задумала? – спросил он.

– Я задумала борьбу с врагами Города Святого Престола, – Магда даже в голосе не изменилась.

Филиппо изучал её ещё почти минуту, прикидывая, стоит ли выводить её на чистую воду. Разумеется, будь он обычным человеком, он бы почувствовал обиду и досаду за недоверие к себе, да и от кого?! От Магды! Но он был дознавателем, а потому мысленно прикинул несколько вариантов происходящего.

Первое – Магда напугана или сломана, и теперь никогда не пойдёт против Бартоломью. Для неё это хорошо сейчас и плохо в дальнейшем, когда рано или поздно власть Бартоломью ослабнет.

Второе – Магда изображает покорность, понимая, что Бартоломью следит за ней и ни с чем она не смирилась, просто не знает что делать, потому что строить планы, особенно сложные – это не её.

Третье – у Магды есть план и она играет роль покорности. И вот это хуже всего остального, потому что в составлении планов она плоха, а в выборе ролей не преуспела. Да и тогда получается, что либо Магда не доверяет ему, что обидно само по себе, либо недооценивает, что оскорбительно, либо боится за него, что, собственно, вообще идиотство, ведь собой-то Магда рискует в таком случае.

Не думает же она, что он, Филиппо, слабее? Или что ему дорога его собственная жизнь?

Но Филиппо был дознавателем. Он никогда не делал поспешных выводов, это вредило работе и шло вразрез с его характером, потому он кивнул, делая вид, что верит ей.

– Ты хочешь как-нибудь пройтись? – спросил он осторожно.

– У меня много работы. После того, как победим, будем прохаживаться, – ответила Магда и снова ткнулась в бумаги, показывая, что занята так, что не имеет никакой возможности отвечать.

Филиппо не стал настаивать. Он понимал, что это бесполезно, что это только напугает Магду и если он прав, и она находится во втором или третьем состоянии, пусть и с незначительными вариациями, то будет только хуже.

Она вообще ничего не скажет.

– Если что-то будет нужно, скажи, – напоследок произнёс Филиппо. Оставаться долго там, где ему не доверяли или таились, он тоже не мог и не желал, да и собственная работа, заявленная на подготовку новичков, тоже не могла ждать вечно.

Впрочем, Бартоломью ведь не собирался стоять над ним с утра до вечера? Не собирался. А значит, идеологическая ковка новичков могла быть скорректирована руками Филиппо.

Осторожно, ненавязчиво.

***

К Габриэлю Верховный пришёл через два дня после откровенного непослушания Габриэля на заседании Совета. Пришёл не как друг, который может подсказать удачную фразу для выступления или направить мысль – так Бартоломью приходил раньше, когда Габриэль был податлив и спокоен, когда он ужасался, но принимал слова и волю Бартоломью как единственно верную.

Теперь Габриэль показал себя строптивцем и Бартоломью не желал быть ему другом. Он был творцом, снизошедшим до иллюзии дружбы, но творение решило, что у него есть свои мысли, и следовало вернуть всё на свои места.

– И что это было? – спросил Бартоломью так, что от его тона могло бы замёрзнуть трусливое сердце человека, у которого не было и нет никакого смысла и цели.

– Верховный, какая честь! – Габриэль слегка дрогнул. Он не был тем человек, у него были и смысл, и цель, но он прекрасно понимал, что такое Бартоломью и что он может сделать. Ложь же давалась ему всегда с огромным трудом, как и любому добродетельному ученику, выбравшему путь Служения. – О чём вы?

– О том позорном для вас, Володыка, заседании. Вы появились в непотребном виде перед своими соратниками, передо мной и высказывались как глупый мальчишка. Вы не только не поддержали мою точку зрения, хотя ваша поддержка – это единственное, что может быть сейчас ценным для меня, вы ещё и возразили мне при всех. Вы понимаете, что вы сделали?

Габриэль понимал. Понимал он и то, что виноват, и что не следовало пить, и уж тем более, срываться. Но понимал он и другое – эта власть, оказавшаяся марионеточной, не для него. Он думал, что сможет служить Городу Святого Престола, что его деяния восславят Пресветлого…

Он думал о себе слишком многое. И всё это было одним из грехов – это всё было гордыней.

Он оказался мальчишкой, которым управляли и будут управлять и через год, и через десять, и до самой смерти – его или Бартоломью. И он будет покоряться, и он будет делать то, что нужно кому-то другому. Он не сумеет преподнести ни войну, ни убийства, ни вторжения, ни заточения как то, что угодно Пресветлому, потому что Пресветлому это ни разу неугодно.

Да, Габриэль знал, что не должен был так поступать и всё же выпил в тот вечер. Не в первый раз перед встречей с Бартоломью, но впервые в таком количестве.

– Я приношу свои извинения, – тихо сказал Габриэль. – Это было недостойно.

– Недостойно – это затащить кухарку в кладовую! – рявкнул Бартоломью и тут же спохватился – повышать голос – это слабость, просто за последнее время ему слишком часто говорят об извинениях и о том, что этого больше не повторится, как будто мало того, что уже один раз случилось и как будто извинениями можно что-то исправить!

– Приношу свои извинения, – повторил Габриэль, – это было вызвано нервным напряжением.

Откровенно говоря, Габриэль знал, что этот час придёт, что Бартоломью, проигнорировав его день-другой, придёт и станет воспитывать, ругать, потому что имеет на это право. Габриэль внутренне готовился к этому часу, и даже представил себе пышную, красивую речь о том, что он, вообще-то, Володыка и хранитель Святого Престола, а не какой-то там юнец из канцелярии! Это, как минимум, стоит уважения! И ещё – да, он, Габриэль, конечно понимает, что его возвышение – это заслуга Бартоломью, но это когда было-то? И потом, Бартоломью использовал это в своих целях, бескорыстие которых ещё требуется доказать, на минуточку! Словом, Габриэль, конечно, всё понимает и не умаляет заслуг Верховного, но требует считаться со своей точкой зрения, а не прилюдно вертеть его волей так, как ему, Бартоломью, выгодно и удобно!

Речь была заготовлена и приди Бартоломью к нему сразу, случился бы этот скандал. И было бы много неприятного сказано с обеих сторон, и в этом противостоянии слабый, по сути, Габриэль, проиграл бы и точно вспомнил бы своё место.

Но Бартоломью никогда не устраивал разборок в воспитательных целях на горячую голову. Он выждал время, позволяя Габриэлю самому осознать свои ошибки, а себе – успокоиться, и в этот раз это сыграло против него.

Магда успела добраться до Габриэля первой.

Освободившись от наказания, узнав дела основные, она потребовала и сведения о разговорах, слухи, события внутри резиденции. Ещё Мартин обмолвился о том, что между Верховным и Володыкой что-то произошло, какой-то скандал, но подробности его не интересовали. Впрочем, выяснить подробности произошедшего было не так и сложно – слухи расползлись, обросли подробностями, которые не имели ничего общего с правдой, и Магда пришла к Габриэлю, примерно представляя суть конфликта.

Он встретил её настороженно, но Магда выразила осторожное сочувствие и понимание его ситуации, и Габриэль быстро поверил ей. Лишённый иной поддержки, он схватился за слова Магды как за спасение.

– Вы же понимаете, что он угроза? – спрашивала Магда тихо. Она постоянно играла в страх, оглядывалась, прислушивалась к звукам, которые ей вроде бы казались и вздрагивала. Габриэль, не видевший её никогда прежде в таком состоянии, да и в общем-то мало осведомлённый об отношениях Магды и Бартоломью, видел совершенно ужасную картину. Выходило, что Бартоломью управляет и не жалеет даже её – свою приближённую.

Побег Магда обставила как попытку найти свой путь. Она не играла в притворство, не пыталась скрыть, что это ошибка, но выставляла иначе – именно эта ошибка, а потом пережитое заточение по воле, к слову, Бартоломью, показало ей, что нужно делать и как важно держать в Городе Святого Престола именно в мрачные и трудные для города дни.

Счастье Бартоломью и Города, что Магда оказалась хоть и не самой умной, но порядочной – будь она истинным врагом Города или подослана Культом чёрного Креста, то и тогда могла получить в распоряжение дружбу и доверие Володыки!

Хорошо, что ей это не было нужно.

– Магда, но что мы можем? – удивлялся Габриэль, и молодость его души, его тела билась в нём, рвалась в бой, и поднималась подмятая Бартоломью воля, и хотелось, чтобы Магда сказала, что у неё есть план.

Она точно услышала его и сказала:

– У меня есть план. Нужно только немного времени. И всё это время нужно вести себя тихо. И мне, и тебе, мой друг.

Это было уже сложнее. Магда подозревала, что ей придётся уговаривать Габриэля действовать, но даже Мартин сопротивлялся ей в итоге дольше. Сложнее оказалось уговорить Володыку не рубить сгоряча, а таиться, покоряться, терпеть – делать всё, чтобы Бартоломью ослабил надзор, остальное, так и быть – она возьмёт на себя целиком и полностью.

– Никто за тобой не пойдёт, – объясняла Магда, стараясь не раздражаться на Габриэля, который от обиды и досады на свою долгую несостоятельность как-то заметно поглупел. – Никто не будет защищать тебя перед ним. Ты скажешь, что он плохой, что он интриган, который рвётся к власти и бойне. Они не услышат тебя. У них не будет доказательств, зато будет факт измены.

Габриэль выглядел жалко. Магде даже сталь жаль его, она подумала, что наверное не имела права говорить с ним так жестоко и беспощадно, но отогнала вовремя свою неуместную жалость – он старше, чем она и у него больше прав и возможностей к вмешательству, но всё, на что его хватило – это на неловкий пьяный бунт юнца!

И бунт этот, как знала Магда Бартоломью, будет подавлен в самое ближайшее время. И скорее всего, Бартоломью не будет выбирать мягких методов – он сделает так, чтобы Габриэль больше не мыслил о подобных выходках, а потому перехватывать его надо было именно сейчас.

– Мы должны бороться, но так, чтобы у нас появились шансы и сторонники, мы должны провернуть всё сами, – уговаривала Магда.

И уговорила. Габриэль – податливый, слабый на самом деле, боящийся Бартоломью больше, чем непонятных планов и потенциальных заговоров, согласился, и Магда в который раз с горечью поняла, что будь она и правда замешана в заговорах, чья цель совсем не благо Города Святого Престола, ей бы удалось и это.

И сейчас Бартоломью пришёл уже не к прежнему Габриэлю, а к Габриэлю, который связан был надеждой с Магдой, а вернее с тем, что она разберётся, исправит, сделает, и не будет больше страшных виселиц, судилищ и смены отрядов Служения на Дознание.

– Нервным напряжением? – переспросил Бартоломью. Он ожидал, что Габриэль сейчас будет высказывать ему в лицо всё скопленное недовольство, и придётся задать ту ещё отповедь, чтобы победить врага его же напыщенными речами, но этого не было – было смирение, смущение и извинение.

– Мы все в состоянии войны, Верховный, – Габриэль опустил глаза, так было проще подчиняться, – мы там, где должны быть ради защиты Города Святого Престола, но выносить это… не каждый дух может быть также силён, как ваш.

Бартоломью редко был сбит с толку, и это был один из тех редких случаев. Он в изумлении взирал на своего марионеточного Володыку, не зная, на что решиться в первую очередь.

– Ваши выходки неуместны.

– И я понимаю это.

– Наши друзья, слышите? Даже наши друзья не должны видеть, что у нас с вами есть хотя бы намёк на разлад.

– И они более не увидят, Верховный, я обещаю. Позвольте заверить, что я действительно раскаиваюсь за эту глупость и приношу искренние извинения.

Бартоломью разглядывал Габриэля, надеясь поймать в его словах, в его тоне – намёк на издёвку. Не получалось – Габриэль выглядел очень искренним и бледным.

– Все говорят только о вашем несогласии, о вашей выходке, – заметил Бартоломью уже без тени гнева – гневаться на человека, который настолько заранее раскаивался перед ним, да и всё осознал задолго до отповеди, было даже как-то нелепо.

– И я предлагаю вам, если вы, конечно, одобрите, развеять эти слухи, – Габриэль спрятал руки в рукава своего плаща, скрывая дрожь. Это решение было нелёгким, своими руками он должен был отпустить в другие земли дознавателей, которые понесут служение Пресветлому. Не служителей отпустить, а дознавателей!

Но Магда утверждала, что это единственно верное решение, которое, во-первых, успокоит бдительность Бартоломью, а во-вторых, очистит Город Святого Престола от лишних дознавателей.

– И в конце концов, он всё равно это сделает! – отрезала Магда, убеждая Габриэля сдаться, – только так он продавит и будет давить дальше, видя твою непокорность!

И Габриэль согласился.

– Как же? – Бартоломью удивлялся всё больше.

– Я хочу объявить об отбытии дознавателей в другие земли, – ответил Габриэль. Руки дрожали и он не собирался выпускать эту дрожь из рукавов, плащ стал ему защитой. Слабой защитой, но иной у него не было.

– Вы меня очень… радуете, – Бартоломью благосклонно склонил голову, улыбнулся даже. В самом деле, может это и было разовым срывом? Вон, осознал!

Выходя от Габриэля, Бартоломью снова вспоминал этот разговор, но уже не с точки зрения слов, а вспоминал взгляды, жесты, интонацию. Всё было на своих местах, если подумать – власть в Городе при нём, мятежник Габриэль склонил голову, мятежная Магда осознала свою дурость, Филиппо готовит новичков.

Всё на своих местах! Всё так, как должно быть, но почему же так мрачно и тревожно на душе?

Глава 49. Старые друзья

Нет, Гасион подозревал, конечно, что его, мягко говоря, запоздалая встреча с Чёрным Крестом, где он назывался принцем, пусть уже и формально, но назывался же! – пройдёт плохо. Более того, сам Гасион надеялся, что до встречи со всеми клановцами не дойдёт. Он планировал встретиться со старым соратником, которого мог бы назвать другом, если бы они оба не были бы служителями Малзуса.

Но старый соратник, пусть и питавший когда-то бесконечную симпатию и не скрывавший свою преданность личность Гасиону, оказался далёк от того образа, что представлял себе Гасион. Стоило только сесть за шаткий липкий столик в таверне, куда не ступала нога приличного человека, стоило только произнести привычное:

– Номре старвис а номре лучингре! – приветствуя соратника как старого друга и ставя его имя вровень с именем луны, как он уже понял и сам – всё пропало.

– Старвис? – переспросил недавний ещё соратник, и в его глазах не было ничего, кроме презрения, – кьено а менти!

– Это не ложь, – попытался вступиться за самого себя Гасион, но было уже поздно, таверна, незалюдненная прежде, словно бы лопнула, зашумела, зашелестела и на лестнице, в дверях, у погребка – повсюду! – появились, словно бы из пустоты, служители Чёрного Креста.

Гасион оглядел их – отступать было некуда. Простой разговор с бывший соратником привёл к неизбежному. Гасион напрасно надеялся на то, что его авторитет в прошлое, в мирное время, будет стоить столько же, сколько сейчас – в дни бойни и кровавого противостояния с Городом Святого Престола.

Отступать было некуда. Гасион понимал – его не просто ждали, его ждали с яростью и затаёнными вопросами. Может быть, среди этих одинаковых в полумраке таверны фигур и был кто-то, кто не верил в трусость Гасиона, кто ждал настоящих объяснений о его самоустранении от битвы с дознавателями, но все выполняли свой долг и рассчитывать на помощь не было смысла.

Что ж, Гасион с самого начала понимал, что предприятие рискованное, но он рассчитывал на прошлые заслуги! Да, может быть это было смешно, но он рассчитывал на то, что его приближённость к Мариусу, его звание защитят его от лишних вопросов. Может быть, так и было бы. Но в эти дни, когда Город Святого Престола без всякого промедления вешал на своей площади всякого, кто хотя бы вино в недобрый час подал служителям Чёрного Креста, это уже не имело значения.

– Старвинес! – Гасион оглядел собравшихся. Убить на месте его не должны были – слишком уж заметной фигурой он был, а потому следовало сохранить лицо. – Лучингре а мела пьем-ра?

Да, он вёл себя так, словно встреча была запланированной. Со всеми запланированной и от того приветствовал служителей, называл их друзьями и спрашивал – добра ли была луна к их дороге?

– По приказу главы Чёрного Креста, – голос проступившего чуть вперёд, не желающий отозваться на ласку приветствия и даже изобразить хоть какую-то видимость прежнего величия, был холоден, – вы арестованы и провождаетесь в Штаб Креста, Гасион.

Да, это было двойное оскорбление. Во-первых, с ним говорили как с ничтожеством, как с обычным двуногим непосвящённым, даже не утрудившись прочесть приказ на языке культа. Конечно, они разговаривали в целом на общем языке, это было универсальным решением для выходцев из разных земель, но отдельные слова, и особенно – традицию приветствия, приказов и обращение к Малзусу, произносили на языке Культа. Обращаться на общем языке, приказывать на нём, можно было только тому, кто не относится к Чёрному Кресту.

К Гасиону сейчас так и обратились, точно он был непосвящённым.

Во-вторых, его назвали по имени. Не принцем, не сподвижником, не преемником, ни даже уважительным «соратник»… просто имя, обычное имя, которое не значило для культа ничего.

– Принц Гасион, – так как второе было обиднее и оскорбительнее первого, особенно для его больного самолюбия, Гасион не стерпел такого пренебрежения самим собой.

– Больше нет, – отозвался тот же холодный голос.

Вот как… Мариус отнял его титул. Тогда всё кончено. Нет, разумеется, Гасион понимал, что встретившись лицом к лицу с соратниками, он столкнётся с некоторым недопониманием, хотя бы из-за того, что пока они рискуют собой, он скрылся. Но изначально Гасион рассчитывал встретиться с соратниками лицом к лицу много позже, когда всё уже будет закончено и Чаша вернётся к ним с помощью Магды.

И потом – Гасион не рассчитывал на то, что Мариус рискнёт открыто признать его трусость и отсутствие. Признаться в этом, не найдя прежде самого Гасиона, не вызнав у него причин отсутствия – это расписаться в собственной слабости и нанести себе же репутационный удар. С учётом того, что все культисты должны были брать пример с Малзуса, с их покровителя, а тот не привык выглядеть дураком, не мог им выглядеть, это было серьёзное и непримиримое решение.

Гасион даже растерялся. Его лишили титула. Не встретив его, не выслушав, не осудив – лишили за спиной, наплевав на репутацию, на то, что Гасион даже не объяснился ещё, а скрываться мог по разным причинам, разве нет? Но Мариус не счёл нужным даже выяснять это – приказом своим он сделал его самым обыкновенным человеком, с которым даже приказывать не нужно на языке культа.

– Не сопротивляйтесь, – предостерёг всё тот же голос с холодным равнодушием. Равнодушием, к которому Гасион, откровенно говоря, не привык. – Не сопротивляйтесь, нам разрешено применить силу.

Стало быть, всё кончено. Кончены блестящие дни прошлого, пропала его репутация, пропал титул, исчезла всякая надежда, а скоро закончится и жизнь – Чёрный Крест не прощает тех, кого нарекает предателями, а с учётом того, что его лишили титула, не дождавшись хоть каких-нибудь объяснений, его уже сочли предателем и объяснили всё за него.

Сопротивляться толпе было глупо. Впасть в неравную борьбу – это верный путь к погибели, вероятно они отчасти даже желали бы, чтобы он начал сопротивляться?

Нет, он этого не сделает. Может быть его жизнь кончена, его честь разбита, его надеждам не сбыться и за углом поджидает бесславный конец, но в его силах только одно – уйти с достоинством.

– Я не буду сопротивляться, – тихо пообещал Гасион, пытаясь узнать в полумраке таверны кто же с ним говорит, голос был знаком, очень знаком, но от волнения разобрать толком не получалось, да и большую часть внутренних своих сил Гасион оставлял на то, чтобы держаться смело, как полагается…

От одного только не удержался Гасион, когда ему завязывали глаза, чтоб не показать, как уже непосвящённому и недостойному дорогу, он со смешком воззвал:

– Морне а старвис! – призывая их быть осторожнее по отношению к нему. И все, к удивлению Гасиона, промолчали. В этом был или зловещий знак игнорирования или запоздалое неугасшее ещё до конца почтение.

Его вывели под руки через порог, не позволяя расшибить голову, дальше, за порогом, обхождения уже не было – был только тычок в плечо и обращение:

– Шагай! –и снова не на языке культа, а на общем, словно бы они стремились, эти недавние соратники, называвшие его «принцем», подчеркнуть, что он больше не с ними.

Гасион зашагал, стараясь применить все свои внутренние силы на поддержание оставшегося самообладания и попытку почувствовать дорогу. Расшибиться не хотелось, не хотелось и предстать перед судилищем своих же в разодранном виде. Надо было держаться и потому Гасион собрался и внял своим внутренним ощущениям, начисто игнорируя сопровождение. Да и смысл было слушать их? Он знал прекрасно, что они обсуждают между собой – то, как поживились в таверне… что ж, трактирщику не повезло попасться им на пути – они не привыкли щадить и оставлять тех, в ком не нуждались, когда их было много и они были злы.

А их было много и они были очень злы.

Хорошо, если трактирщик был один в своём деле, и не было у него ни жены, ни сестры, ни дочери, ни какой-нибудь молоденькой девицы в помощницах – тогда бедняжке не позавидуешь, умереть-умерла, но перед смертью пережила она многое.

Но всё это не интересовало Гасиона. В конце концов, его собственная судьба значила для него больше, чем судьба каких-то там людей из таверны, к которым он никогда не вернётся и которых даже не знал. Был только путь вперёд, путь к неизвестности, в которой, вероятно, ничего хорошего не ждало…

***

– Наш трусливый принц! Бывший принц! – Мариус не собирался щадить самого себя, сразу же подчеркнув, что да, этот человек был принцем, стало быть, вторым человеком в Культе. Но это было в прошлом и да, Мариус признавал свою ошибку.

Повязку сдёрнули, самого Гасиона толкнули вперёд, лишь слегка, чтобы он предстал перед собравшимися и особенно – перед Мариусом. Свет множества свечей показался ему днём, но только лишь на мгновение, шум от вздохов и шелеста одежд оглушил, но пришлось овладеть собою, впрочем, до конца у него это всё равно не вышло, и если бы кто-то спросил его сейчас, сколько человек в зале, он бы и не ответил – десять? Пятьдесят? Сто?..

Мариуса он видел, но остальные были для него тенями – злобными, вражескими тенями, видевшими его позор, да, позор – лицо Мариуса не предвещало ничего хорошего.

Слишком широко он улыбался.

– Мариус, властитель, – Гасион заставлял себя не смотреть по сторонам, в этом уже не было смысла, все решения тут принимал один человек. Конечно, люди Чёрного Креста называли себя свободными, но это было добровольным заблуждением. Принимая плащ из рук Мариуса, нельзя было отречься и назваться более свободным. – Я не знаю, по какой причине ты так возненавидел меня, но позволь тебе всё объяснить!

Пока Мариус не вступил, Гасион отступил от своего сопровождения, пусть и вынужденного, но он всё ещё пытался сделать вид, что это его свита, и обратился ко множеству теней, чьи лица скрывались под капюшонами, и к кому он уже, кажется, не имел права обращаться.

– Ме старивнес! Мон номре Гасион…– но он начал бодро и звонко и только взмах ладони Мариуса остановил его.

– Нет у тебя здесь друзей, – перебил Мариус, – и имя твоя никого здесь не интересует. Нет, впрочем, если ты снимешь свой плащ, которого не заслуживаешь и кто-то из моих соратников снимет плащ, назвав тебя другом, тогда не возражаю. Но пока мы в плащах, ты не смеешь говорить с нами на языке, который предал и носить плащ…

Взмах руки был быстрым, решительным, но, видимо, оговорено было заранее. Гасион попытался сопротивляться двум парам рук, которые грубо перехватили всякое его сопротивление и стянули с него плащ – знак принадлежности, последнюю связь с миром Малзуса.

– Ты не заслужил его, – продолжил Мариус, – твой плащ сожгут.

– Дайте мне сказать! – это лишение плаща показалось Гасиону страшнее прозвища «бывший принц». Это было последним, разрывающим его жизнь знаком и нужно было попытаться что-то сделать именно сейчас, это был последний шанс на спасение и на защиту. – Вы унижаете меня, вы оскорбляете меня и вы же не даёте мне даже возможности защититься и объясниться!

– Объясниться? – Мариус обвёл взглядом собравшихся. Собравшихся было много – смотреть за падением принца Креста было увлекательно, также увлекательно, как участвовать в резне в роли палача. – Ну что ж, это твоё право. И мы, твои бывшие товарищи и друзья позволяем тебе воспользоваться этим правом. Мы ставим тебе в вину трусость, уклонение от борьбы в тот момент, когда от тебя ждали решительных действий, и мы ставим тебе в вину то, что ты заигрался в интриги и в самопровозглашённого бога и не смог добыть артефакт, добыча которого и привела нас туда, где мы есть!

Ропот был со всех сторон. Он ещё долго звучал в ушах Гасиона, но Гасион по-прежнему заставлял себя не смотреть по сторонам. Надо было говорить с Мариусом, взывать к нему.

– Я отвечу, – сказал Гасион. – Артефакт… да, признаю, с артефактом я затянул. Но верно будет сказать, что это мы затянули, потому что в самом начале, когда святоша был у нас в руках и когда мы резали глотку прошлому Верховному, мы могли потребовать своё! Потребовать жестоко! Но вы говорили мне, что нужно быть мягче.

Да, ради этого стоило бы и собраться. Было такое, кое-кто явно помнил, как Мариус призывал Гасиона не доводить до крайностей и жестокости взаимодействие с Городом Святого Престола и соглашаться на уступки и ожидания. Почему? Говорили, он сам хочет мира. Говорили, он не готов к войне. Говорили, он хочет остаться незамеченным…

Говорили, говорили и говорили, а в итоге слов всё равно не хватило.

– Это не означает, что ты должен был быть мягкосердечным дураком, – Мариус, однако, не смутился. – Дело было поручено тебе и у тебя появилось разрешение действовать любыми способами. Что ты делал вместо этого? Шастал с ним по лесам, угрожал, появился в Городе… это не добыча артефакта, это игры мальчишки, которому нравится вселять ужас своим присутствием и знать, какое впечатление он производит на других. Не больше!

Это тоже было правдой. Он заигрался, ему нравилось видеть ужас и ненависть, нравилось быть ловким, сильным… артефакт был рядом, он напоминал о нём и верил, что дожмёт его. А то, что его торопили, так то было не всегда и не каждый раз, хоть и было – да.

– И когда ты получил шанс действовать как тебе вздумается, что ты сделал? – Мариус говорил тихо, но он легко перекрывал гул одобрения, скользящий по рядам. – Ты решил действовать через ту бабу! Наверное, от того, что сам ты по сути своей и есть баба, и это мы увидели когда дело дошло решительных мер!

Хохот. Глумливый хохот. Мариус позволил им смеяться над ним. Мариус позволил им выплеснуть свою военную злобу на его трусость через это глумление. Строго говоря, ему, как управителю всего культа, было очень важно показать, как низко может пасть любой, кто отвернётся от дела и не проявит себя так, как того от него ждут, и неважно, что титул у этого падения был на ранг ниже, чем у самого Мариуса.

– Ты не выкрал, не шантажировал, не угрожал… ты вёл уговоры с бабой, да и то не осилил! – Мариус и сам захохотал.

Гасион позволил себе заметить:

– Вы не дали ей шанса. Вы послали наёмников.

– Потому что только идиот будет уговаривать любовницу Верховного пойти против Верховного! – Мариус явно потерял терпение.

Гасион промолчал. Ну, что ж, зато очевидно было, что посвящать их в сговор с Магдой, и тот факт, что она и правда пошла против Верховного, но совсем не так, как они думают, не стоит совершенно.

Не поверят!

– В любом случае, – ярость оставила Мариуса, он снова стал прежним, – я ставлю тебе это лишь в третью вину. Добыть Грааль. Добыть священный артефакт нашего покровителя и властителя тебе оказалось не под силу. Но не это я ставлю тебе в вину, слышишь? Не в первую вину!

Да, Гасион понимал, что не это. Эту чёртову Чашу добывали уже какое поколение! Насколько он знал, несколько сотен лет она просто лежала незамеченная и неизвестная в схронах Города!

– Я ставлю тебе в вину не это, – повторил Мариус, – я ставлю тебе в вину то, что ты, называясь принцем Культа Чёрного Креста, присягавший Малзусу, бежал как крыса, когда началась бойня! Я ставлю тебе в вину то, что ты не участвовал ни в одной битве. Я ставлю тебе в вину то, что ты не откликнулся на зов и в тот час, когда каждый был нужен, где ты был? Ты не был с нами. ты не помогал своим друзьям. Ты не защищал имя Малзуса. Ты не был здесь! И в этом твоя первая вина и вторая.

– Послушай, – Гасион знал, что этого обвинения ему никогда не отбить, но попытался, – это не значит, что я предал дело Малзуса, это только был небольшо-оо…

Договорить он не смог. Один из сопровождения, повинуясь быстрому взмаху руки Мариуса, выполнил то, что так хотели выполнить другие и от души ударил Гасиона прямо в живот. Гасион не договорил, охнул, согнулся пополам и второй удар, пришедший уже ногой всё также по животу перенёс несколько легче, потому что ждал. Третий удар был по голове – кулаком, не примериваясь…

– Довольно, – спокойно остановил нападавшего Мариус. – Видишь ли, Гасион, все так разочарованы твоим поведением и твоей трусостью, что мы все тянули сегодня жребий. Как только узнали, что ты хочешь встретиться с Ависом, так и тянули. Я тоже. Мы все хотим тебя ударить, но эта радость выпала лишь одному из нас.

Авис… конечно, Авис предал сразу. Авис, наверное, и не ждал такой удачи.

– Пока ты прохлаждался неизвестно где и с кем, Чёрный Крест лил кровь, Чёрный Крест терял друзей. Знаешь ли ты, что в Городе Святого Престола вешают даже тех, кто стелил нам постели в тавернах и носил нам грелки? Знаешь ли ты, что в своих землях множество богатеньких графов и баронов, обалдев от крови и власти, и от слов, что Пресветлый всё простит, режут тех, кто хоть раз указал нам дорогу?

Знал. Гасион всё это знал.

– И где же, спрашивается, всё это время был ты? – Мариус подошёл. Он не кричал, не возмущался, он говорил тихо и твёрдо, потому что не было у него никаких сомнений и потому что участь Гасиона была решена давно и общно. – Ты трусливо бежал. Ты не явился. Ты не захотел драться. Когда был мир, когда они нас боялись, ты ходил принцем и резал девок в угоду Малзусу, но когда пришла пора отомстить за всех нас и защитить его имя с оружием, ты трусливо бежал!

Ропот зазвучал со всех сторон, он был морем гнева и недовольства тех, кто видел в Гасионе прямое предательство себя самого. Каждый из этих людей был на своём месте и каждый из них рисковал. Все знали, что Город не берёт никого для переговоров, только для драки и для казни на площади. Все знали это и все шли отстаивать Малзуса и его правду, а принц… бывший принц Гасион, который так вдохновенно пугал невинных во время ритуалов и приносил кровавые жертвы, прятался!

И теперь ещё требовал какого-то оправдания себе?

– Жаль, что мы тянули жребий, – сказал Мариус. – мне очень жаль, что мы тянули жребий. Много людей, наших людей, впрочем, к тебе «наши» уже не относятся давно, пожелали бы встать рядом со мной и спросить с тебя всё, что только остаётся спросить с твоей трусливой и гнилой души.

Гасион медленно поднялся. Он знал, что стоит неуклюже и робко, всё ещё не оправившись до конца от трёх ударов, доставшихся ему от его же собрата по Чёрному Кресту.

– И много ли вы добились? – спросил он, с трудом преодолевая странное онемение языка, к которому совершенно не был готов. – Вы все? Многого ли вы добились? Пока вы бились… да, доблестно бились, я, зная, что я плохой боец, пошёл дальше. Я пошёл дальше, я пошёл к тем, кто недоволен Верховным в самом Городе и сделал их своими союзниками!

«Их» – это Магда. И дальнейшего успеха Гасион не мог предполагать. Это уже она сама поняла, кого можно привлечь к себе в союзники и в друзья, и то каждый шаг давался ей рискованно и осторожно.

– Болтовня! – фыркнул Мариус. – С кем ты сговорился? С пекарем, что налогом недоволен?

– Нет, с теми, кто ближе всех к Верховному! – Гасион попытался вернуть себе значительность, но с немеющим языком и шатающимся равновесием это было сложно. – Я придумал как это остановить. Пока вы воюете, доблестно и славно, я знаю как это всё закончить!

Восторга не последовало. Вообще ничего не последовало – только тишина стала ему однозначным и беспощадным ответом. Никто не радовался сомнительному и странному плану Гасиона, никто не выспрашивал подробностей, это было уже неважно.

– Пока мы бились, ты даже не пришёл к нам, – подвёл итог Мариус, – ты предпочёл трепать языком и плести интриги, называя это заботой о своих соратниках. Ты спрашиваешь, чего мы добились? Мы добились права решать твою судьбу, потому что сам ты это право потерял, когда пришёл не к своим собратьям, пришёл не поддержать их, не встать с ними в один строй и даже не вознести молитву Малзусу, как это сделали наши дети и женщины, а ты предпочёл скрыться! А сейчас ты говоришь, что знаешь как это закончить, что у тебя союз…

Мариус позволил снова глумливому хохоту расползтись по залу.

– И ты надеешься на то, что тебе хоть кто-то из нас поверит? И ты надеешься, что этого будет достаточно? Ты надеешься, что этим ты вернёшь себе титул и плащ?

Мариус пошёл прочь, на прежнее место, к возвышению, чтобы видеть весь зал, всех собравшихся, он-то явно знал кто присутствует на собрании, на котором пришлось низвергнуть недавнего любимца, который, к сожалению, оказался всего лишь гнилой натурой, ни на что негодной, ни к какому союзу неприспособленной.

– Знаешь, бывший принц, – сказал Мариус, не позволяя Гасиону больше говорить и обрывая его попытку заговорить весьма красноречивым жестом, – мы долго думали как с тобой поступить. Большая часть из нас, и я, в том числе склонялись к тому, что тебя следует повесить.

Смешок слева, смешок справа. Гасион почувствовал, как его пробрало липкой неприятной дрожью. Повесить! Неужели повесить, как вешают в Городе?

Ему представилась виселица и он – перекошенный, с синим лицом и сломанной шеей.

– Но мы не Город Святого Престола, мы не будем вешать, раз они уже вешают, – продолжил Мариус, – и потом, у нас, как оказалось, нет умельцев-палачей в этом деле, а я видел сложность перелома шеи и удушения и потому заявляю, что здесь без помощи не обойтись. Потом мы хотели заколоть тебя. Каждый ударит хоть раз. Но это даст много крови… словом, каждый новый способ умерщвлял тебя, и мы внезапно поняли, что это плохая идея.

– П-почему, – Гасион уже не контролировал своего испуга. Там, далеко от своих собратьев, ещё где-то посылая записку Авису с просьбой встретиться для того, чтобы узнать с какой стороны лучше пробираться в Город Святого Престола, Гасион верил в свою удачу и в свой авторитет, и в то, что может держаться достойно в любых ситуациях. Оказалось, что ему до самообладания и мужества также далеко, как до луны, имя которой ставили вровень с именем друга те же самые люди, что сейчас глумились, хохотали и, оказывается, решали каким же способ его следует убить.

– Потому что твоя смерть сделает тебя ближе к Малзусу, – объяснил Мариус, – ты попадешь к нему, ты предстанешь перед ним, а если прольётся много крови в результате поножовщины, например, ты ещё и почтишь его этим! Но это не дело – почитать кровью мерзавца нашего властителя! Потому мы решили, что мы тебя не убьём. Ты не заслуживаешь этого.

Гасион почувствовал облегчение, а затем непонятное жжение в глазах. Слёзы, что ли? Странные какие-то слёзы, злые. Хотя радоваться надо – он ведь будет жить! Что же это значит?

– Мы лишили тебя титула, плаща и права называться последователем Малзуса, – Мариус улыбался широко-широко и в подступивших к глазам слезах он двоился, и улыбка его казалась шире и чудовищнее. – Мы вышвырнем тебя от нас… как я уже сказал, мы тянули жребий.

Гасион только охнул, когда ему на голову натянули мешок, а затем грубо потащили куда-то, приложив по пути пару раз. Дальнейшее он помнил смутно и обрывками – всё слилось в бесконечную тягучую боль, пролившуюся, кажется, по всему его телу. Его швыряли, пинали, ударяли, и наконец швырнули.

Задыхаясь от вони и сырости, в избытке проросшей в мешке, он стянул дрожащей рукой мешок с головы и вдохнул свежий воздух. Он был в полном одиночестве, лежал на траве и всё тело его ломило от жуткой боли. Рядом никого не было и не могло больше никого быть – от его прежнего мира не осталось ни плаща, ни имени, ни титула.

Он был один и вся надежда, весь его дерзкий и от того глупый план держались теперь на Магде, у которой тоже всё не очень-то и славно складывалось.

Глава 50. Пойманные тени

– Почему ты уверен в том, что это заговор? – в голосе Бартоломью ничего не изменилось, не дрогнуло, хотя вести были дурными и он сам давно уже подозревал подобное: больно уж всё спокойно сложилось, Филиппо покорен, Магда смирная, даже Володыка Габриэль мигом признал свою вину. Нет, могло быть и совпадение, но вот что-то не верилось Бартоломью в простые совпадения. И правильно, видимо, не верилось.

– Ну а как же? – удивился служитель и даже обиженно вздохнул. – Видно же!

Бартоломью посмотрел на гостя повнимательнее. В служителях он не очень-то и разбирался – не считал их важными, так, проглядывал карточки служителей, но не более. Видимо зря. Стоявший перед ним юнец был в форме служителя, но суть у него была дознавательская, правильная суть.

– Что же видно? – спросил Бартоломью насмешливо. Он нарочно не показывал того, что верит своему гостю.

– Всадник Магда вместе с Мартином-канцеляристом навещает Володыку. Всегда, когда рядом более никого нет. Иногда Мартин и сам приходит. Только тоже, когда никого нет. Они говорят недолго – всегда не более пяти минут и разбегаются, и всегда окольным выходом, через вторую дверь, а не через главную!

Мартин? Это уже за гранью приличия!

– И что же? – Бартоломью подавил волнение, должен был подавить и потому не выдал себя, – что в этом дурного? Всадник и дознаватель навещают Володыку!

– Всегда без свидетелей, всегда быстро и всегда уходят так, чтобы их никто не видел? – уточнил служитель со смешком.

Бартоломью помолчал. Нет, конечно, может быть и действительно дело какое… да и Мартин очень уж предан молитвам и постам, может и на исповедь заглянуть, а Габриэль добрый малый, может лично принять. Но вот только одна неувязка есть – Магда и Мартин – эта связка не должна работать, ведь Магда всегда унижала Мартина и никогда с ним не считалась, так какого, спрашивается, Малзуса, она с ним таскается к Володыке?

– Напомни, как тебя зовут? – спросил Бартоломью уже более деловым тоном.

– Орвеус, господин Верховный, – служитель даже голову склонил, выказывая своё особенное почтение. В самом деле – правильный служитель! Чистая редкость!

– И как же ты, Орвеус, если они скрытны, увидел, что они ходят?

– А тут просто! В первый раз я… – Орвеус помялся, потом решил, что дознавателю, тем более, Верховному, уж скрывать нечего, тем более. Сам он пришёл к нему: – я с девкой был в потайном коридоре, когда их увидел. Рот зажал ей, а сам думал, что надо бежать. Пока думал, что и как они уже тем же путём и вышли. Тогда мне показалось это странным, ну то есть не сразу показалось, а как только страх прошёл, так и показалось. Я потом в этот коридорчик вернулся – понял, что там есть проход, но обычно по нему не ходят и всё захламлено там было, как в хранилищах подземных.

– Было, – подтвердил Бартоломью и не стал рассказывать, что сам же распорядился вывезти как можно больше хлама их всех стен резиденции. У него были и более глобальные планы – он хотел и порядок навести в подземных хранилищах, да только не успел…

– Потом мне стало интересно, как это так? Может и тайна какая, а может и что похуже… – продолжал Орвеус, ободрясь от того, что Бартоломью его слушает. – Стал я их там ждать. Стоял, ждал, думал, что дурак. Но потом повезло. Они и не увидели. Я думал, что в этом ничего такого нет, а потом понял – Всадник Магда что-то замышляет и не хочет, чтобы её видели, чтобы знали, что она к Володыке ходит! И опять – пару минут – и вышла! А в третий раз, в другом, правда, уже было коридоре – они там стояли оба…

– Кто стоял? – спросил Бартоломью, чувствуя, что теряет терпение.

– Магда и Володыка, – охотно объяснил Орвеус. – Я не разобрал о чём они тихо говорили, но они явно не хотели, чтобы их видели. Я сначала, правда, решил, что у них там того… ну, встреча личная. Потом понял, они просто говорят.

– О чём? О чём говорят?

– Вот чего не слышал, того не слышал, – признался Орвеус, – но я считаю своим долгом вам это доложить. Выглядит это всё подозрительно.

– Ты обвиняешь Володыку и Всадника в заговоре? – усмехнулся Бартоломью. Орвеуса он понял – тот был наблюдательный, но далеко не очень умный. Впрочем, умным должен быть Бартоломью.

– Нет! Нет, ни в коем случае! – Орвеус испугался, – просто… я слышал, что Володыка выступил против вас…

Естественно, все слышали.

– У нас было разногласие, но позже Володыка согласился со мной, – напомнил Бартоломью, и сам же раздосадовался – на кой он объясняет это и ещё кому? Смешно сказать!

– Так-то да, – Орвеус занервничал, он понимал всё отчётливее, как выглядит его обвинение, которое ему самому ещё четверть часа назад казалось донельзя логичным. – Но Всадник тоже бежала… так говорят.

– Она отбыла по моему приказу, не забывайся, служитель!

– Так-то да… – Орвеус сглотнул, наверное, он уже жалел, что пришёл со своими наивными и глупыми подозрениями к Верховному, но Бартоломью внезапно смилостивился:

– Твои подозрения ни на что не годятся и никуда не ведут. Ты что-то услышал, что распространяют мирные жители, далёкие от наших дел и что-то себе придумал. Но то, что ты поторопился мне рассказать – это верное дело, это хорошо, хвалю. К сожалению, большая часть работы Дознания состоит в том, чтобы проверять всё самое невероятное и самое невозможное на предмет…

– Заговора7

– Нет, наличия ошибок. Мы все люди. Люди, знаешь ли, ошибаются. И моя задача, как Верховного, предостеречь такие вот ошибки. Это ведь наши друзья, наши товарищи – кто о них позаботится, если не мы? Ведь – мы?

– Простите? – Орвеус растерянно взглянул на Бартоломью.

– Ты пришёл ко мне рассказать о Володыке, – Бартоломью легко понимал такие вещи, – не к нему пошёл с вопросом, а ко мне, значит – доверяешь мне больше. И ещё – значит, ты чего-то хочешь. Верно?

Орвеус осмелел и взглянул в глаза Бартоломью:

– Верно. Хочу быть Настоятелем Служения.

– А чего не Володыкой? – развеселился Бартоломью, – но да ладно… это нужно заслужить, мой друг. Если мы с тобой сработаемся, ты станешь Настоятелем. Мне давно кажется, что пришло время обновить кадровую политику нашего Служения. Но для этого ты должен свою преданность доказать сначала мне…

***

И всё-таки Бартоломью не мог в это поверить! Даже когда тени стали очевидными, и когда вокруг него началось уже ощутимое шевеление, которое всегда бывает, когда вчерашние жертвы пытаются напугать своего хищника, он всё ещё надеялся на то, что они все не так глупы, чтобы собраться для хоть сколько-нибудь реальных действий.

Но и Орвеус, и дознаватели, которых Бартоломью отрядил на установление истины в этом странном деле, были беспощадны – они доносили, что Магда общается и не по службе, о нет! – с Габриэлем и Мартином. Первое ещё было объяснимо, второе уже выбивалось.

При этом содержание бесед, конечно, установить не удалось – всё-таки Магда помнила ещё о том, что она дознаватель, пусть и только в маскировке.

Но с этим определённо пора было заканчивать. Бартоломью рассчитывал застигнуть её врасплох и потому появился неожиданно, без предупреждения и в поздний час.

Первое, что неприятно кольнуло, было то, что Магда даже не особенно-то и удивилась, словно в её жизни всё шло к тому, что визит Верховного в поздний час без всякого предупреждения – это какая-то устоявшаяся норма. Бартоломью рассчитывал, что она смутится, испугается или ещё каким-то иным способом покажет свою неподготовленность к визитам такого рода, но всё, что сделала Магда, это просто поднялась ему навстречу со словами:

– Добрый вечер.

Второе неприятное было в том, что у Магды на столе были бумаги. Прежде это было редкостью даже при отсутствии в ней от природы врождённой аккуратности. Магда обычно оставляла бумаги в общем кабинете или вовсе не утруждала себя ими. Конечно, сейчас, когда весь Город Святого Престола был занят войной с Культом Чёрного Креста, бумаг стало больше – это были и донесения завербованных друзей Бартоломью, и простые доклады мирных горожан в разных точках мира о том, что происходит и как удалые люди борются с теми, кто хотя бы чем-то запятнал себя и связан был хоть тенью с Чёрным Крестом.

Но всё же – бумаг было много. И Магда сидела за ними. Это было неприятно, поскольку полностью показывало изменения в её характере, который прежде никогда бы не позволил ей допоздна засиживаться за письмами и приказами, которые Бартоломью благоразумно не подписывал сам, а оставлял на подпись ей.

Что делать – он заботился об истории!

Но бумаг было много и в них легко было спрятать не только рабочие, но и личные моменты, в том числе и заговор…

– Не удивлена? – заметил Бартоломью, устраиваясь поудобнее. Он по-прежнему показывал себя хозяином положения, хотя впервые усомнился в том, что это всё ещё так. Одно дело, если Магда прежде проявляла непокорность и даже бежала от Города, другое – если она замыслила что-то такое, что он сам ещё не понимал.

– Нет, – признала Магда, – в последнее время у нас слишком много работы, приходится отучиться удивляться.

– Тебе не нравится то, что происходит, верно? – спросил Бартоломью. Он не стал отвечать на её замечание и возможно скрытый укол. Конечно, она была непривычна к такого рода работе. – Тебе не нравится, что нам пишут, что нам рассказывают, что повсюду люди избавляются от тех, кто замаран дружбой с культистами…

– Мне не нравится то, что всё это не имеет контроля, – признала Магда. – Сегодня я читала доклад о булочнике, которого запинали на площади, назвав другом врага. И всё его преступление лишь в том, что он продал кому-то из культистов хлеб.

– Этого мало?

– Ну что же ему, у каждого спрашивать молитву Пресветлому?

Магда взглянула на Бартоломью прямо и открыто. В глазах её – выцветших, почти безжизненных, стоял этот невысказанный вопрос, это непонимание, которое она усилием воли научилась прятать, понимая, что ничего больше не ждёт её в жизни, кроме Города, но сейчас прорвалось, чтобы угаснуть, возмущение.

– Почему бы и не спрашивать? – Бартоломью не смутился. – Надо знать врагов. Надо знать друзей. И надо отвечать за то, что путаешь. Я согласен с тобой, есть, прямо скажем, некоторые… перегибы.

Это слово он нашёл не сразу. Но для себя он давно объяснил это ценой, той необходимой ценой, которую придётся заплатить во имя возвращения величия Городу Святого Престола.

– Да, перегибы, – слово понравилось ему, и он его повторил, утверждаясь всё больше в своей правоте, – люди боятся и творят то, что хотят. Они убивают на площадях, сводят счёты, и да, по разным землям вооружены нашей вестью, нашей борьбой.

Магда молчала. Она не возражала, не спорила, не соглашалась. Молча перенимала она его мысли, его размышления, но нельзя было сказать, поддерживает она их или хотя бы понимает.

– Когда мы уничтожим всех из Чёрного Креста всё будет иначе, – продолжал Бартоломью. – Когда уничтожим их главарей, мы начнём восстанавливать порядок. Мы покажем всем, что Город Святого Престола – это не только ярость и война, но ещё и закон. И этот закон они все у нас будут вынуждены перенимать. И мы будем карать за то, что будет вне закона. И перегибы эти мы, Магда, тоже вспомним и будем смотреть, где они были от глупости, а где с расчётом, сама знаешь – это разные категории вины.

Магда не ответила сразу. Она думала об этом странном сочетании «категории вины» и понимала, что давно уже должна была начать действовать. Не благо для Города Святого Престола ищет Бартоломью, не его величия, а своего собственного, и ему всё равно, сколько людей пострадало, сколько лишилось жилья из-за наветов и случайных ошибок, тяжесть которых была вроде тяжести вины того булочника, который вроде бы в том виноват, что продавал хлеб всем подряд.

Бартоломью говорил о порядке, который обязательно наступит, о том, как Город Святого Престола разберётся и покарает, узаконит, разберётся… но сколько должно пройти времени до этого дня? И кого, кроме себя, Бартоломью назначал в узакониватели, каратели и разборщики?

Ответ был очевиден: никого. Он считал себя правым и называл эту правоту заботой о величии Города Святого Престола, потому что верил в это.

– Да будет так, – сказала Магда, чтобы хоть что-нибудь сказать. Она понимала, что он пришёл сюда не просто так поговорить о планах Города или, вернее сказать, своих планах. Он пришёл для чего-то, и она хотела бы скорее узнать для чего, чтобы закончить этот разговор и эту встречу. Чудно дело! Ещё несколько месяцев назад Магда была счастлива проводить с ним каждую минуту, теперь она боялась и ужасалась ему, и всё же…

Нет, не до конца. Любовь, даже созданная привязанностью, не умирает до конца и сразу. Магда жалела его, жалела его заблуждения, боялась его, но понимала, что он не прав, и она боялась этого осознания точно также, как его самого. Магда очень хотела бы, чтобы всё было по-прежнему, чтобы он был обычным Всадником, а она просто была бы при нём, ведь тогда всё было

– ясно и хорошо, тогда он был собою, это позже с ним что-то стало, когда он превратился в Верховного.

Да, именно тогда…

Иного Магда и принимать не хотела.

– Ты ведь веришь в это? – спросил Бартоломью.

Нет, она не верила, но отвечать как подобает научилась – разум встал на место.

– Я верю в это, Верховный. Воссияет свет Пресветлого над Городом Святого Престола и да прольётся он благодатью над другими землями.

Бартоломью посмотрел на неё внимательно, рассчитывая найти в её словах хоть тень ехидства или саркастичного смешка, но нет – спокойно было её лицо и даже глаза, которые прежде выдавали каждое волнение в её душе, были спокойны и взгляд не метался, не прятался, боясь столкновения с его взглядом.

Что ж, всё ясно. Она ничего не скажет сама. Она не отступит, если и правда что-то замыслила, во что верить не хотелось.

– Знаешь, Магда, я привязан к тебе, – сказал Бартоломью и эти слова показались ему самому лёгкими, естественными. – По-настоящему привязан. Я прощаю тебе то, что не простил бы никому. И я надеюсь на то, что ты будешь рядом. Это глупо, на самом деле. Если бы я был таким, каким ты меня всегда видела, я бы так не поступал.

Магда дрогнула. Она ждала других слов, может быть подозрений и обвинений, но не слов привязанности…

– Да, определённо бы не поступал. По-хорошему, тебя здесь быть не должно уже давно. Да и когда была, ты не должна была стать Всадником. А я тебя тяну, я в тебя верю, – Бартоломью усмехнулся, – это не твоя вина, это, скорее, моя личная слабость. Но слабости проходят, Магда. Со слабостями нужно бороться и я, поверь мне, борюсь.

Он поднялся, ему больше нечего было сказать, он всё уже понял и сам – в молчании её, в спокойствии, которое ей было несвойственно.

Голос Магды прозвучал как-то глухо и неестественно:

– А вы моя слабость, Верховный. И я не могу с этим жить спокойно.

Она хотела добавить, что ненавидит себя за это, что ненавидит за то, что он позволил ей усомниться и встать на тот путь, с которого ей уже не уйти и не свернуть. Это ведь он разлил в её душе жестокость и разжёг предательство! Как славно было верить ему…

Бартоломью обернулся, но не стал ничего ей говорить, просто взглянул, может быть запоминая, а может быть, и просто пытаясь найти что-то, что прежде не увидел, какую-то зацепку, позволяющую ему не тронуть её, разувериться в том, что почти ему открылось, но не нашёл и вышел прочь, чтобы не мучиться самому.

В конце концов, он ей не лгал!

***

Мартин не удивился аресту. Может быть, этот мир совершенно спятил и перестал казаться незыблемым и вечным, Бартоломью пока не разобрался, но похоже, что все вокруг перестали удивляться. И даже когда он отдал приказ об аресте Мартина, пусть и пока до выяснения всех обстоятельств, дознаватели не удивились и просто стащили его с постели.

– Ты удивлён? – спросил Бартоломью, разглядывая ещё не очнувшегося от сна Мартина, который, меж тем, всё-таки умудрился надеть на себя рабочий плащ, чтобы не являться арестованным в одном домашнем наряде.

– Полагаю, что если я арестован вами, то в этом была необходимость, – Мартин держался ровно.

– Была, – согласился Бартоломью, – но может быть, до того, как мы начнём выяснять эту необходимость, у тебя есть желание в чём-то покаяться?

Мартин помолчал. Бартоломью начал с него не просто так. Брать Габриэля было невозможно – он оставался Володыкой, брать Магду, не имея чётких оснований и окончательного понимания – бессмысленно. Подозревал Бартоломью и Филиппо, но того вовсе голыми руками не взять…

Оставался Мартин. Он не был дознавателем из числа полевых дознавателей, с пытками не сталкивался и, что важно – Магда за жизнь сказала ему много обидных слов. Если же даже допустить, что они спелись в какой-то союз, то он всё равно должен был это помнить, ведь именно так поступают люди – они помнят.

– Есть, – сказал Мартин, найдя в себе решение. – В самом деле, Верховный, у меня есть это желание. Я хочу во многом покаяться.

Бартоломью едва не возликовал. Вот оно! Слабое звено! Всегда слабое!

– Начинай, – разрешил Бартоломью, – и я помогу тебе, сознательность ещё никому не вредила.

– Я хочу покаяться в том, что тайно мечтал о месте Агнесс, – голос Мартина упал до трагического шёпота.

Бартоломью поперхнулся. Он вовсе не считал важным кто там правит в Канцелярии, немного времени и он бы посокращал вовсе местные единицы! А тут – Агнесс! Вспомнил пьянчугу!

– Чего-чего? – Бартоломью выдал удивление против воли.

– Да, – Мартин уронил голову на руки, которые уже лежали на столешнице, – я грешен. Я хочу покаяться в том, что желал ей провала, что надеялся, что все увидят и узнают, как много она пьёт, как равнодушно относится к документам, как ей на всё наплевать. И когда она потеряла бумаги… о, это было недостойно, но вы знаете – я злорадствовал!

Бартоломью уже напрочь забыл об этом. Холодок, впрочем, его сейчас просёк надвое – он так и не исследовал ни это дело, ни многие другие, произошедшие за всё время, в том числе и смерти тех, кого он также забыл. Для него это было неважно. Для него это было равнодушно и не имело смысла – смысл имело только будущее, величие Города Святого Престола!

– Я не об этом, – оборвал Бартоломью. – Я говорю о настоящих грехах и предательствах.

– Да как же не об этом! – возмутился Мартин, – в этом и есть настоящее предательство и такой же настоящий грех. Я предал того, кому служил. Я мечтал, я завидовал. Сейчас, если честно, я завидую Генрику. Он, конечно, ещё только формально Всадник, но… его ведь поставят. А он не Агнесс, он так глупо не попадётся!

Бартоломью тряхнул головой. Всё шло не по плану. Какой, к Малзусу, Генрик? Кого это вообще волнует?

– Я говорю не об этом, – сказал Бартоломью мрачно, – и ты можешь мне здесь не рассказывать о том, что мечтаешь о чьей-то должности. Ты должен рассказать мне другое.

Мартин поднял голову, напряжённо вглядываясь в лицо Бартоломью. В этом напряжении и была подсказка – дело идёт в верном направлении.

– Что ты так смотришь? – усмехнулся Бартоломью. – Думал, что ты и Магда умнее всех? Умнее меня? Не держи грех предательства и измены на душе, раскрой что вы планируете и что задумали, и тогда, быть может, твоя жизнь будет ещё что-нибудь значить.

Мартин побелел. Он не был дознавателем в той мере, в какой желал бы Бартоломью, но это было на благо. Сейчас Мартин всерьёз испугался, и это было славно – если умный, упорствовать и запираться не станет.

– Я не понимаю о чём вы, Верховный, – в голосе Мартина звучало неподдельное почтение, но лицо было белее. Он не владел собою до конца, непривычно ему, канцелярской крысе, было всё это.

– Понимаешь, – улыбнулся Бартоломью, тепло так улыбнулся, почти по-дружески, – понимаешь прекрасно, но почему-то таишься от меня, от своего Верховного. Но разве я враг тебе? Или, быть может, я враг Городу? Скажи честно, если считаешь меня врагом, и я, быть может, даже с тобой соглашусь!

Он был добрым, очень добрым, как и полагается быть добрым с тем, кто болен, но ещё не осознает глубины и тяжести своей болезни.

– Я не считаю вас врагом! – заверил Мартин, – ни себе, ни Городу, ни Пресветлому, никому. Но я на самом деле не понимаю чего вы хотите от меня узнать?

– Что вы с Магдой так часто обсуждаете меж собой и Габриэлем? – спросил Бартоломью уже без прежней мягкости и дружелюбия. Всё выходило слишком долго! По его ощущению Мартин должен был уже сейчас скулить и просить пощады, а он что?

Тень пробежала по лицу Мартина. Он был как книга, не умел держать эмоции, но голос его прозвучал честно, словно так и было:

– Как я уже сказал, Верховный, я хочу получить место Всадника и об этом я говорил с Всадником Магдой и с Володыкой, чтобы они помогли мне избавиться от этих грешных и предательских мыслей.

С Володыкой бы это ещё сработало, но Магда?

– Хочешь сказать, что Магда тратит своё время на то, чтобы помочь тебе справиться с твоим злорадством и жаждой поста Всадника? – это было даже забавно, если бы так не раздражало, и если у него было бы больше времени.

– Точно так, Верховный. Магда рассказывает мне о том, сколько обязанностей у меня было бы, и напоминает мне о долге перед Городом, а Володыка говорит о том, что это грех перед Пресветлым.

– Магда тратит время на то, чтобы подтирать тебе сопли? – уточнил Бартоломью, с трудом сдерживая смешок.

– Точно так. Она очень добрая, – Мартин не выражал всем своим тоном никакого сомнения, только лицо было бледным.

– Та самая Магда, которая тебя презирает?

– Не презирает, она очень хорошая.

– Та самая Магда, которая издевалась над тобой, высмеивала, приглашая даже свою подружку из того что канцелярского звена, подшутить над тобой тоже?

– Вы говорите о Лотаре, которую убили на дороге неизвестные Городу враги? – уточнил Мартин. – Если о ней, то ничего, это у Магды шутки такие. Она не от зла.

– Та самая Магда, – Бартоломью упрямо проигнорировал уточнение о Лотаре, – которая ненавидит тебя и всегда посмеивалась над тем, что ты, весь такой праведный, служишь там, где праведность отступает перед долгом? Ты молишься, держишь пост, спишь на жёстком, не рискуешь добавить масла лишний раз, чтобы не показать себя перед Пресветлым жадным и погрязшим в роскоши, но при этом вскрываешь письма, готовишь доклады о том, кого арестовали и лжёшь?

– Не лгу, – Мартин опустил голову, – А Магда… меж друзьями всякое бывает. Она и я – мы просто разные люди, живём по-разному, мыслим по-разному, но в этом и есть дар дружбы, чтобы поделиться своим миром с другим.

Бартоломью молча разглядывал Мартина. Что за напасть такая? Почему так трудно стало найти сговорчивых и преданных делу людей? Откуда они взялись – эти упрямцы? Почему вдруг стали упрямы, если не были упрямцами до того?

– Ты понимаешь что с тобой будет? – спросил Бартоломью тихо. – Тебя будут пытать. Жестоко пытать, Мартин. Я ведь знаю, что вы что-то готовите. Я слышу это в твоём голосе, в твоих ответах – мои подозрения укрепляются. Так во имя чего ты упорствуешь? Уж не рассчитываешь ли ты выдержать все пытки? Не думаешь ли ты, что у меня нет методов против тебя, канцелярист?

Мартин судорожно вздохнул. Пытки страшили его, но он не мог отступить. К тому же, даже в таком состоянии он заметил, что Бартоломью не упоминает никак ничего из их дел, и это вселяло робкую, но всё-таки надежду. Стало быть, он не знает?.. или подозревает больше, чем может в самом деле доказать? Что он ставит в вину?

– Я не понимаю что вы мне вменяете и чего ждёте, – сказал Мартин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

– Понимаешь, – возразил Бартоломью, – у вас заговор. У тебя, Магды и Габриэля. И я хочу знать всё. И видит Пресветлый, лучше тебе сдать всё самому, потому что только так ты сможешь искупить вину перед Городом и перед Пресветлым за этот заговор. Только так ты можешь ещё послужить Городу и Престолу! А иначе ты просто грязь, предатель, изменник, покрывающий предателей и изменников.

Бартоломью высказал всё это спокойно, без крика, надеясь, что благочестие Мартина и его преданность Престолу победят его страх или ложные убеждения.

– Я не понимаю, – упрямо повторил Мартин.

– Это связано с Чёрным Крестом, не так ли? – Бартоломью пропустил упрямство мимо ушей.

– Я не понимаю, – тихо произнёс Мартин, – я всегда преданно служил Городу.

– Жаль, – Бартоломью вздохнул, – жаль мне тебя, Мартин. Оно того не стоит. Ты мог бы ещё столько полезного сделать. Может быть передумаешь и вспомнишь то, что мне нужно?

И тут Мартин совершил ошибку. Большую ошибку! Если до этого момента Бартоломью ещё где-то сомневался и шёл наощупь, то после того, как Мартину привиделся бесславный, но мученический венец, о котором он, будучи весьма преданным Пресветлому, втайне грезил, сомнений не осталось.

– Даже если бы я знал, я бы ничего не сказал, потому что мне не в чем себя упрекнуть – я остаюсь преданным Городу и Пресветлому!

– Ну-ну, оставайся, – согласился Бартоломью и обратился к дознавателю: – в камеру! В шестую. Пусть сидит, думает. Может и надумает чего. Потом обыскать его покои. И не шумите лишний раз – и без того голова раскалывается.

Голова и в самом деле раскалывалась. Может от духоты? Может от того, что Бартоломью не спал в последние недели больше трех-четырех часов? Может быть от того, что взяло его раздражение… причин было много, но какая разница какая была из причин верной, если боль не отпускала?