Вороньи сказы. Книга первая

Присказка

Привет тебе, если вдруг читаешь эту книгу!

Зовут меня Враной. Странно так ребёнка нарекать, но, может, знали мои родители, что колдуньей стану, вот такое имя колдовское и подобрали.

Никогда до того я длинных строк не пряла, буквы в научение лишь, а после — весточки короткие для суседей. Но знаю, что знаткие так делают — пишут книги, и очень это колдовское умение. А я ведь как есть колдунья, и пригодится мне книга эта в моём странствии. Хочу я поглядеть, что в мире творится, дальше деревни своей, дальше даже города, в иных совсем краях. Хочу колдовству учиться, тайны вызнавать, нечисть разную увидеть хочу и других колдунов.

Живу я в деревушке Обережной, что в Рувии, в Левоморском княжестве, рядом с городом Граем, близко к морю. Я, хоть дальше города ещё не бывала, хорошо знаю, где какие земли, есть у меня и карта старая, по ней глядеть буду. Сундук стоит в нашей избе, нет в нём приданного, а есть сокровища, что мне больше пригодятся: медьки и луньки, немало так, хватит в пути быть, да пергамент и бумага, много, думаю вот, как нести. Всё это мне бабка Мила оставила. Преставилась она уж седмицу как, последняя у меня была, дед Храбр в прошлом году помер. Недолго помирала, всего три ночи в свечах лежала, а на четвёртый день сожгли её сразу. Меня пожалели деревней всей, да всё одно — никто меня к себе не возьмёт. И родичей больше нету. Мила и Храбр мне не родные были. Они-то оба — рувы, голубоглазые, а под сединой видно, что медовые волосы у бабки были, а у деда — рыжие. Меня, такого воронёнка, в лесу нашли малую совсем, бегала уже сама, говорила, да по-рувски. А с виду во мне рийнская кровушка: и волосы чёрные, вьются чуть, и глаза светло-серые, лицо острое. Сама ничего не помню, не то, где жила, не то, как в лес попала, будто лес меня и родил, а не матушка. Так что другим я даром не нужна — я невеста Тёмнова. Не будет у меня мужа иного да детишек. И не надо мне — хочу колдуньей знаткой становиться! Чего-то я уже и умею, проклятье Тёмново во мне четыре года как, а бабушка моя рассказала про то, немного, но колдовство у меня выходит… Думаю, знаткие всякие дела — самое то для книги, поэтому буду тут про такое писать. Вот, например, как я поняла, что стала невестой Тёмновой…

Двенадцать вёсен мне было, когда странности начались. Голоса мне чудились, будто из ниоткуда, казаться стало, что всё смотрит кто-то на меня исподтишка. Пойду в лес по бруснику, слышу — шелест за спиной, оглянусь — а за мною целая уйма змей ползёт, но не трожут. Я первый-то раз от страха так закричала, что леший, в дупле спавший, выскочил. Глаза навыкате, усы растопырены, зубёнки оскалил. И здоровенный такой, от кончика крыла до другого, наверно, я бы вся влезла. Но не накинулся, в небо взмыл с уханьем да подсвистом — только я его и видела, даже птицею покричать не успела, чтоб отвадить. Так-то у нас лешие, бывало, детей таскали, а меня вот не тронул. Мне в тот же день бабка Мила сказала:

— Это, милая, знак. Уродилась ты невестой Тёмновой.

Ой и рыдала я тогда, будто уже костёр для меня складывают. А бабка ничего, гладит меня да приговаривает:

— Ну уж чего плакать, раз так вышло. Зато тайны сведаешь, какие людям обычным не познать, к нечисти подход находить будешь, а иная и вовсе тебя не тронет, побоится. А если доброй будешь, так нескоро тебя и заберёт, ему такие не нужны. А хитрой будешь, умненькой, так придумаешь, как умолить, чтоб не забрал… Вот что, не рыдать нужно, а покумекать, где учителя тебе найти. Наш-то колдун, ишь, девку точно не возьмётся учить, гордый очень, а женщин знающих в округе нету… Ну да вот чего. Покуда я тебе порассказываю, что знаю. Я, конечно, не колдунья, но ведаю. Да не реви ты насмерть, ну Светл-батюшка!

Потом по деревне слухи поползли, не утаишь такого, как на ладони всё видно: иду с поля, а за мною туча катится. Или жабы прыгают. Или ещё твари какие. Вороны стали над деревней кружить больше обычного, иногда прямо в окна заглядывали, глазом чёрным сверкали. Зато как-то храх к деревне вышел, большой такой, пяточком водит, иглы распушил. Я от испугу закричала, мол, уходи-ты прочь, он тут же и ушёл. В общем, поняли люди всё. Кто и сторонился, но больше добры стали. Жалели. Ну и приходить начали, помощи просить. По мелочи по всякой, за которую лютого цеха не дозовёшься. Домовых выводила, если здоровенные стали, кошкою уж не взять. Я так придумала: приду в избу, у кого завёлся, сяду, и начинаю его ласково уговаривать, чтобы ушёл. Если не слушает — тут начинаю его Светлом стращать, а если и этого не боится — так и Тёмном, мол, я невеста у него любимая, слушать не будешь — я ему пожалуюсь! И домовые уходили. Или, вот, ещё болотницы. Совсем меня не трожили, прямо руками возьму её, она лапки подожмёт, колечком совьётся — и несу куда поглубже от людей, отрядили мы на болоте край, куда я их носила. Или если биси похмельные прискачут, так я ходила им врать, мол, у нас тут один забулдыга, а вот там-то (и придумаю место какое небывалое) — цельная деревня не просыхает день и ночь, туда уходите. Эти забавные даже, как маленькие человечки, только с рогами, копытами и волосатые, кланялись мне, мол шибко невесту их батюшки-Тёмна уважают, и убегали.

Бабка Мила мне травки всякие показывала и научила, для чего каждая, да вот только целительское дело мне не давалось никак. Травы знаю, а как начну их меж собой мешать — в лучшем случае ничего дельного не выйдет, а то и отрава какая. Не любит женишок мой, когда невесты его людям помогают.

Про нечисть, про мир и богов мне рассказывала. Я сюда запишу интересное, и мне на память, и на память о бабушке.

Хоть она и не колдуньей была, а объяснила, что колдовству учиться надобно, но покамест можно и без учителя, самой даже что-то пробовать, из сказов черпать, а пару заклятий мне бабушка сама подсказала. Говорила, что колдовать-то я могу сразу, да без научения получаться будет и вкривь, и вкось, и не когда захочу… Вот не очень у меня ловко и выходило, до сих пор не понимаю, как получается. А ведь ещё и дурное лишь наколдовываю: разозлюсь на кого, в сердцах брошу «чтоб тебя слепень заел!» так на него целая уйма налетит! Захочу, чтобы не свидели меня, шепчу: «Не гляди, не гляди» — и отведу глаза как-то, сама не пойму. Скажу, что жарища на улице, охолониться бы — и холодину в дом занесу посреди летнего дня. Обожгусь в печи, брошу в сердцах «Да чтоб ты потухла!» — и мигом огонь гаснет. Может, поэтому мне никто слова обидного не говорит, и я сама за словами-то следить стала, слово силу колдовскую имёт.

А вот добрые людские дела совсем негодно у меня выходят: готовлю ужас как, пряжу рву, скотину посреди поля теряю, шить начну — все руки исколю. Не нужна Тёмну, видать, жена рукастая, а нужна злая, людей нелюбящая. Ну и пусть с ним. Вот вздумает меня забрать, я ему такой каши наварю, пожалеет ещё, что проклятие мне подарил.

Поэтому нужно идти учителя искать.

Я думаю, оставлю избу суседям, пусть, кто хочет, живёт, только бы за кошками и псом нашим приглядел, да за курями. А сама тропами знамыми да незнамыми отправлюсь.

Только пока запишу бабушкину историю хоть одну…

Про Темнобоя и кошек

Я уж с суседями сговорилась — Лада, завсегда ко мне добрая, приглядит за животьём. У неё мальчишке лет как мне, дружок он мой детский, вот пусть ему и семье его (ведь будет скоро!) сразу и изба готовая. Только я крепко сговорилась, чтобы пса нашего, Хола, не гнали прочь даже когда стар станет. Хол он от того, что чёрный и лохматый. И кошечек чтобы вдоволь кормили, ну это и напоминать не надо. Кто ж в своём уме кошку обидит? Лада за мною приглядывала всё, еду приносила, теперь вот помогла в дорогу собраться: крепкую котомку большую из сукна для меня котами и птичками вышила, одёжу мою всю починила, сухарей в путь насушила, орехов и даже мяса навялила. А я чернил наварила и перьев настругала гусиных. Мысль у меня вот какая: пойду по окрестностям сперва, по Левоморью, колдунов поспрашиваю, может, нужна кому ученица. Ежели не нужна — дальше пойду, может, в Игривское княжество. В Рийну думала плыть (или идти, если плыть дорого очень, луньки поберечь хочу), но я же только с виду ихняя, ни языка, ни правил не знаю, а там, бабка сказывала, не всё, как у нас.

Ни в Грай, ни в стольный град, в Ветрогор, не пойду. В городе колдуны совсем не те (тоже бабка говорила), да ещё и денег за научение берут. А в лютые охотницы меня никто не возьмёт, им нечисть рубить надобно, а не по холке гладить да уговаривать. Ну и мечом я махать не умею и не желаю.

Так что буду колобродить, пока не возьмёт меня кто-нибудь в ученицы, а по пути сама всякие знания собирать, в книгу записывать.

Думала, тяжко мне будет с места уходить, а нет никакой горести на душе. Бабушку жалко, но она хорошей женщиной была, доброй, её точно Светл в хоромах своих золочённых приветит. Деда жалко, но он с бабушкой свидится хоть. А дом не жалко, и с дружками расставаться не жалко. Хоть виду и старались не давать, а как я невестой Тёмновой стала, уж меньше со мной дружили. Девчонки боялись проклятие подхватить, а мальчишки, видать, сразу прикинули, что меня уж в жёны не возьмёшь…

Ну да я не про это хотела. А хотела записать в память о Миле и Храбре сказку мою любимую, про Темнобоя и кошек. Я один лист испишу — в книгу вложу, а на другом то же нарисую, тут оставлю в память о моих старичках и внучатам Лады в наученье.

Мила мне так сказку сказывала…

Когда ещё не было оборотней, жили тогда в лесах другие волки, маленькие, на четырёх лапках бегали. Вот те маленькие, они людей редко трожили, ели зверей в лесу. А люди их всё равно не очень-то жаловали, так как скот они таскали в голодные годы, и даже ребёнка уволочь могли. Волков Тёмн, конечно, налепил, как увидал, что Светл собак сделал: умыкнул у Светла земли, с которой псы вышли, да подсадил к солнечным семечкам лунных. Так что волки те с собаками были, считай, братья. А когда оборотни появились, с волчьими мордами и хвостами, испугались люди и перебили всех волков лесных. Думали, что они проклятье несут. Так братьев песьих и не осталось.

Пришёл тогда Тёмн к пёсьему князю да молвит:

— Ты, князь, смотри, вы людей защищаете, предупреждаете, когда дети мои подходят, жалеете, а они-то всех братьев ваших перебили. Ну и что, что непутёвые братья были, кровушка-то одна. Нехорошо, князь, так. Неровен час, и вас перебьют. А, коль не станете людям помогать, тут уж тебе от меня и спасибо будет.

Подумал пёсий князь, что спасибо от бога — это тебе не репка старая, да и люди несправедливо с братьями-волками обошлись, и объявил гонцам:

— Люди-то всех наших братьев поубивали за то лишь, что морды их у оборотней. А мы людей от нечисти защищаем. Неровен час, и нас перебьют, не посмотрят на службу нашу верную. У нас-то морды тоже на волчьи похожи. Отселе повелеваю людей от Тёмновых детей не защищать, а кто ослушается, того ждёт Тёмнов гнев!

Что делать, разнесли гонцы пёсьего князя весть по всем краям. Ну а собаки уж, кто испугался, кто волков пожалел — перестали людей защищать от нечисти. Дом от татей хоронили, в охоте помогали, а нечисть увидят — слова не гавкнут. Не добро из этого вышло, страх на земле начался, оборотни незаметно к самым домам подходили, людей в лесу ловили. Не услышит ведь ухо человеческое поступь волчью, не учует нос опасность.

Но жил один пёс, звали его просто Пёс, Собака, Псина — не придумали ему имени, был он приблудный. Большой, сильный, но нрава доброго. Детишек любил и даже кошек. Но стоило только со злым умыслом подойти — тут уж всё, ярился Пёс страшнее бури. Ему тоже гонцы весть принесли, да только отмахнулся Пёс хвостом, сказал:

— И на кого я детишек оставлю? Чтоб оборотни эти всю их кровушку выпили? Да пусть ступает пёсий князь к Тёмну!

Сызнал про то пёсий князь, и действительно к Тёмну пошёл, нажаловался ему на Пса. Ну Тёмн и послал к Псу оборотней первых. Так их и звали — Первая и Второй. Пришли они в деревню, а Пёс их издалека учуял, людей предупредил и дорогу волкам заступил. Другие собаки в лес убежали, как только докумекали, что волки идут. Только Пёс да кошки в деревне и остались.

Первая сказала:

— Уйди, старый пёс, или не слышал ты приказа князя своего? Дай пройти к людям, а то и тебя на клочки изорвём, полетят шерстинки по ветру.

Второй сказал:

— Долг долгом, пёс, но разве своя шкура не дороже? Уйди с дороги!

А Пёс ничего не сказал, кинулся он на оборотней, стал их кусать да драть когтями. Ну а волку Тёмнову что собака. Схватила его Первая, да и переломила старому Псу спину.

И кончился бы тут сказ, если б кошки за Пса, помня доброту его, не вступились. Стали они кричать, звать Светла, на волков кидаться. А кошки-то вёрткие, захочешь схватить, а её уже и нет. И пока Первая и Второй от кошек отмахивались, Светл крики кошачьи услышал да спустился посмотреть, что творится.

Первая и Второй только завидели Светла, взмолились:

— Не губи, Светл-батюшка, Тёмном посланы, выбора у нас нет!

А Светл махнул рукой, да и провалились волки под землю в ледяное царство.

Кошки Светла обступили, стали наперебой рассказывать, что случилось, да как Пёс деревню спас. Растрожили сердце бога. Светл коснулся Пса рукою, и поднялся тот, невредимый да молодой, а шерсть лоснится, глаза ясные, да и больше стал, чем был!

— Кошки тебя Псом зовут, а я тебя нарекаю Темнобоем за храбрость твою и силу! Не убоялся князя своего, волков да самого Тёмна, детей моих защитил. За это дар мой тебе: будешь ещё сильнее и храбрее, и сам по себе, пёсьему князю не слуга, и все потомки твои такими будут.

— Спасибо тебе, Светл-батюшка! Да только бы без кошек не справился я. Они волков сдержали, тебя позвали.

Светл тогда рассмеялся да говорит:

— Малы они с волками драться, а храбры! Ну пусть теперь когти их да зубы нечисть Тёмнову золотом жгут, чтоб сподручней волков гонять было.

Так и стало.

С тех пор пошло, что кошки все до единой нечисть не боятся, гонят её, а собаки — только те, у кого Темнобой прадедом был.

Как Светл и Тёмн мир делили

Ухожу завтра. Пока стол есть, запишу бабушкин сказ про сотворение мира, а то потом неведомо, когда снова за бумагу возьмусь. С пером шутки плохи, навесу да на пенёчке не попишешь — размажешь всё сразу, дырок наделаешь. Пока в пути, буду запоминать всё, подмечать, да в головушку, как в котомку, складывать, а потом уж записывать.

Бабушка моя вообще сказывать всякое любила, не только для детишек. Я по малости не всё разумела. Про то как дед Храбр кикимор с болота выводил, или как сама бабка с кошкой домового ловила — это мне понятно было и смешно. А другие всякие сказы, навроде про Светла с Тёмном, как мир они творили, как ссора между ними легла, это мне непонятно было, малой-то. Теперь разумею, что в сказах тех мудрости было, как у иных колдунов в голове не бывает. Такие вещи мне рассказывала, что диву сейчас даюсь — откуда знала. Да и читать она меня научила, и писать… Думаю, бабка моя Мила с кем-нибудь из колдунов зналась, может, по молодости, с Храбром-то они, вроде, не сразу поженились. Ну да уж теперь не проверишь, не спросишь.

Ясно так помню, как это было обычно: сядет бабка у печи, травки перебирает да и начнёт ни с того ни с сего рассказывать:

— Мудрые люди сказывают, что миру нашему три раза по тысячи лет, три тысячи, стало быть. А до того не было ни солнца, ни луны, ни гор, ни рек. И людей не было. Не свидел никто, как мир-то создавался, кроме самого Светла с Тёмном, а всё же знаем про это. Понятно откуда — сами боги и рассказали людям. Ни раз такие истории бывали — зайдёт в деревню какой старичок, или, наоборот, паренёк, попросит на порог присесть да ковшичек водицы. Местные видят — не свой, ну и давай, понятно, с расспросами приставать, откуда идёт, что видал. Выпьет холодной водицы, выдохнет, да начинает сказ, складный такой. И из которой деревни родом расскажет, и от чего в путь пустился, ну и невзначай рассказ поведёт к колдовскому всякому, начнёт рассказывать, сколько в мире всего чу́дного, и как боги это всё делали. Да так сказывает, будто сам рядом стоял. Это, значит, Светл или Тёмн явился посмотреть, послушать, что у людей делается.

— Баб, а как вызнать, кто пришёл-то? — спрашивала тогда, даже ежели по десятому разу слыхала историю эту. За окном темно, дождик бьёт, а у печи хорошо, травки, кошка, самое то — истории рассказывать.

— А то легче простого, милая: Светл всё себя нахваливает — каких-то он ладных людей сделал, каких животных, а вот если бы Тёмн, позавидовав, что сам ничего толкового создать не может, не подпортил его работу семечками лунными — и не было бы ни злобы в людских сердцах, ни нечисти всякой. Тёмн, понятно, Светла поносит, мол, сам он ничего бы без Тёмна не выдумал.

— А чья правда, баб?

— Уж не знаю, но я такое слыхала… Явились, дескать, Светл с Тёмном сюда, когда ничегошеньки не было, а всё было сухо да мертво. Грустно им стало, Светл сердца коснулся да его огнём зажёг солнышко, чтобы грело. Дыхнул он — зазеленела трава да деревья, да побежали реки и ручьи. Тёмн поглядел на брата, и тоже творить взялся. Коснулся сердца — а оно еле тлеет, пепел один, а в нём угольки голубые. Сгрёб этот пепел да слепил луну и угольки раскидал — это звёзды стали. Ну и сели они в пустом-то мире. Скучно, разве друг на дружку глядеть. Тогда Тёмн предложил: давай тварей сделаем всяких, чтобы траву ели, воду пили. Земли набрали, замешали её на солнечном да лунном свете — и за дело. Что Светл не слепит — красота, звери ладные, к рукам льнут. Ну вот кошка, к примеру, заглядение же! А у Тёмна одни гады выходят, черви да пауки. Тёмн старается, а брат над ним подшучивает, мол, а чего тут лапы прилепить забыл, а там вон все восемь налепил. Ну и тогда ещё Тёмн разобиделся на Светла-то. Налепили животных, а всё равно не то что-то. Говорит Тёмн: надо хозяев сделать наподобие нас, чтобы за всем тут следили, а то вдруг мы отлучимся куда. Слепили из земли людей, Светл посадил в них солнечные зёрнышки — и ожили они. Тёмн лунные зёрнышки взял, сажает, а у него только мертвецы выходят. А Светл так людей полюбил, красивых да ладных, что и говорит Тёмну: ты, братец, лучше отдохни, слаб ты такую жизнь творить ещё, зёрнышки свои убери, не надо, чтобы они в мою землю попали. Тёмн, конечно, осерчал очень. В пику брату стал зёрнышки лунные и в людей сажать и в зверей. И злоба его в них поселилась. Люди стали друг с дружкой спорить да биться, звери многие стали дикими, на людей кидались. И умирать все начали. С лунными зёрнышками Тёмн в нас и смерть посадил. Вот тогда-то братья и рассорились. Что Светл не выдумает хорошего да пригожего — Тёмн ему в ответ что-нибудь дурное слепит. Зёрнышки лунные в людях мёртвых прорастали — и рождалась нечисть. Тёмн нечисть всю детьми своими назвал, и защищал не хуже, чем Светл своих детей. Так и творилось не пойми что, Светл нечисть огнём выжигает, а Тёмн болезни да смерть на людей насылает, солнце с луною на небе толкаются, не понятно, когда день, а когда ночь, нечисть кровь человечью распробовала, да и люди сами брат на брата пошли…

Я смотрю в печь на угольки, а мне в них всё это и вырисовывается, будто красные — то люди, а чёрные — нечисть, и перемешались они в битве. А бабушка дальше сказывает:

— Светл достал из земли камень самый огромадный, вложил в него семечко солнечное, и вылупилась Каменная птица. Напоил он её солнечным светом, и полетела птица к людям, над всеми краями, где присядет на гору — там яйцо золотое оставит. А к яйцу этому никакая нечисть подступиться не может. Завидали это люди, и стали из яиц этих оружие делать против нечисти. Какие яйца не тронули — те в горы ушли, до сих пор там хранятся. Тогда Тёмн собрал всю землю, на которой кровь людская пролилась, вылепил из неё гада ползучего о трёх головах — Трёхглава-змея, зёрнышко лунное в него посадил, и зашевелилось чудище, клыки ядом запенились. Накинулся змей на птицу. Уж так они дрались, что земля трещала, добра ни людям, ни нечисти не было. Поняли Светл с Тёмном, что в прах сейчас все дела свои обратят. Отозвали зверей, поглядели друг на друга хмуро — и давай договариваться, как дальше суседствовать…

— И правила установили, — как бабушка передохнуть останавливалась да воды выпить, я тут-то и лезла, вроде как разумница, помню всё.

— Так всё, милая. Договорились братья, что доброго и злого, живого и мёртвого в мире пополам будет, что день будет сменять ночь, что нечисть будет кровь человечью пить, но людям золото и огонь защитой станут. Что на каждую беду должно быть спасение. В Уложение Мировое записали. Так и стали жить. С тех пор-то, что Тёмн не придумает нового, какую нечисть сильную да хитрую не родит — тут же должен против неё спасение назвать.

— А Тёмн хитрит?

— Ой как хитрит! Ну вот, к примеру тебе: кощей не может закона гостеприимства нарушить, коль пригласил его или попросился к нему — не тронет. Ну так тот кощей подождёт, покуда ты выйдешь из дому-то и схарчит тебя. Или ещё дорожница, можно её отвадить, если всклад с нею говорить — а многие ли сходу складывать могут?

— А если горелец появится, то надо ему кувшин воды поднести! А если леший налетит, то надо покричать птицей! — я завсегда припоминать начинала всякие правила божие. — А если мокрец, то надо в колодец золото кинуть!

— Ну это не правило, это тебе любой присоветует. Золото всегда защитит. А правила эти — ну навроде для знающих. Вишь, милая, давно это всё было-то, большинство правил уж позабылось. Раньше-то их уйму знали, да не по одному на нечисть. Теперь только колдуны и ведают, да и то не всё.

— Баб, ты ж не колдунья! Откуда ты знаешь?

— А я ведающих спрашивала, — скажет так, и замолкнет, в огонь глядит, и кончились сказки на сегодня.

Я потому и думаю, что уговор у неё с кем-то был, со знающим и ведающим. Травы знала, правила знала, про нечисть могла не хуже цехового лютого рассказать... А, может, и с Тёмном самим зналась… Может, он ей истории про сотворение мира сказывал. Потому как я другие истории слышала — так в них Тёмн от самого начала Светлу зла желал, а Светл ему всё прощал. И жрецы Светловы рассказывают, что Тёмн лишь зла хочет, потому как природа это его, ну, то есть, уродился таким. А так выходит, что Светл Тёмна оттолкнул, от того он и обозлился. Может, если бы помог брату да слово доброе к месту сказал — было бы у нас два благих бога, и жили бы как в Светловых садах все. Не знаю, где правда, а конец один — зол Тёмн на людей. Может быть, когда-нибудь сама у него про то расспрошу, да только вряд ли он мне правду вскроет.

Как колдун Хлад учил меня Уложение Мира читать

Отправилась я в путь, как и хотела, по Левоморскому княжеству. Хорошо у нас летом! Солоно да зелено, да воздух звенящий такой, чистый. Море чуется сдалека. Вокруг — леса да поля, солнышко в речках играет, радость сплошная летнею дорогой идти. На постой я в деревнях оставалась, про колдунов расспрашивала, где медькой за доброту платила, а где и умением колдовским нечисть усмирить. Видела жадюжного бися в одной деревне, у них голова, говорят, вечно скупился, просили тыщу раз хоть бы бродячего лютого нанять, чтоб изловить в лесу беспокойника, а тот прижался, мол, нет, лютых с цеха подождём, подать за них плачена. С беспокойником я побоялась связываться, а вот бися прогнала, сказала, что в темна-нави сам Тёмн каждой нечисти по кувшину крови раздаёт, его как ветром сдуло.

Нахрабрилась после и решила к колдуну нашенскому зайти, обсмеёт так обсмеёт, а спрошу, думаю. Да только дома его не застала, или не вышел ко мне, сколько я ни кричала. Прождала там до вечера и в деревню ближнюю вернулась. На след день его тоже не было, тогда уж я прочь пошла.

Так и попала к колдуну Хладу. Он недалече от царицы-реки Игривы живёт, в избушке у озера. Красотища там, конечно, глаз не оторвать: всё реки, Игривины детушки, ручейки, поля золотые, луга васильковые, леса тёмные. Я будто бы красоту эту лишь и видала, а что в пути меня кто статить может или нечисть какая схарчить, про то и не думала. Ну так, конечно, и вышло. Пристали мужики на дороге, шуганули меня в лес. Я с дуру нет чтоб голосить, что я невеста Тёмнова (кому ж охота Тёмна злить), бегу как прижжённая, сердце колотится, думаю, ну всё, кончилась моя дороженька. Да и выбежала к Хладовой избе. Мужики отстали, не сунулись к колдуну, а что там колдун — то видать сразу было. На избе черепа, даже и человечьи есть, и звериные, и такие, что непойми кто их носил. Ну, думаю, судьба, искала колдуна, так может он ученицу тоже ожидает. Хлад, дед старый, уж на костёр пора, меня встретил, хмыкнул да говорит:

— Куда мне ученицу, девка! Я уж столько отучил, а не сегодня-завтра Морива за мною прискачет. Обдурю её, стану кощеем, так тебя ж первую, дурёху, сожру. А ты ещё и невеста Тёмнова, вот уж мне с ним проблем ни к переду ни к заду.

(То, что я невеста, кстати, понял без всяких змей да жаб, лишь глянув).

— Ты хоть расскажи самую соль, как колдуны колдуют! Тайны хочу понимать. А я уж и за избою пригляжу. И вообще я писать да читать умею, ещё как! Буду тебе и лягух пасти, если надо, и росу утреннюю собирать. А потом я своей дорогой пойду, не останусь бисем на шее! Ну пожалуйста, мудрый ты человек!

Поглядел Хлад на меня, поскрипел, в затылке почесал.

— Так-то, конечно, дома у меня сорно, что в храховом логове, Мориву встречать стыдно. А с другой стороны, я её один хрен обдурить хочу… Ай, да ладно, оставайся! Тайны с тебя возьму в плату.

— Ой… нет у меня тайн-то, я как вон татей отвадить не знаю, а ты про тайны!

— Как нету?! Ты, дурёха, с них вся и состоишь, — и смеётся, как ель на морозе трещит.

У меня глаза по солнышку, видать, сделались, так что Хлад совсем раздобрел (ну любят колдуны умом красоваться), в дом меня пустил и каши навалил полну миску.

— Жуй да слушай. Всё на свете Светлом и Тёмном в Уложение Мира записано, оттого у всего есть своя тайна на книжном языке богов. У вещей простых, навроде, вот, стола иль скамьи, иль миски, у каши тоже, у животного, у не колдуна тайну эту еле видать, если и прочитаешь, то в голове она не заночует. А у всего, в чём хоть крупинка колдовства есть, тайны эти яркие. И по многу тайн бывает, чем колдовства больше, тем тайн больше. Прочитаешь, так она в разуме у тебя устроится намертво, ляжет в копилочку знаний, как монетка. Ей, как монеткою, и пользоваться можно. Хошь — отдай или обменяй, хошь — перекуй, хошь — в зелье завари, хошь — выкинь прочь. Надо только научиться читать по-божьи. Колдуны хоть самые завшивые, язык этот знают, с колдовскою искрою в огонёк души проникает. Да только знать и прочитать — вещи разные. Вон ты читать умеешь, а дай книгу чурбану какому, так он ею сраку подотрёт. Вот так и с божьей речью, надо учиться понимать, как оно в Уложении пишется.

Я сижу, двух ушей не хватает слушать. Хлад оторвался водички попить, а я уж встреваю:

— Это что мы, все божьими буквами исписаны?

— Ну, вродь того. Если хочешь колдуньей знаткой быть, тебе надобно учиться буквы эти понимать.

— Я готова! — так подскочила, что чуть кашу не перевернула.

— Да тишь ты, едрёна. Вот гляди на меня, до ряби в глазах гляди, чтоб зенки повыскакивали.

Я давай тужиться да пыжиться. Вроде что-то вокруг Хлада летает, мельтешит, но будто бы просто пятна в глазах от солнышка в оконце. И ощущения такие, небывалые, будто вот-вот пойму что-то.

— Эх, да уж. Так до Моривы не управимся…

— Ох! А покажи, как сам читаешь. Может, я и пойму.

Хлад смехнул в усы:

— Ну гляди.

И смотрит на меня просто, совсем не тужится. Сморгнул только пару раз, будто не понял чего, ну и говорит:

— Вот, к примеру: ты — невеста Тёмнова из Левоморского княжества.

— Ого! Прям на мне написано?! А чего ещё там?!

Хлад глазами впырился сильно, глядит, не оторвать. А потом вдруг будто и дышать перестал.

— Ну что? Хлад, ты чего?

— Истории ты в пути решила записывать, вот такая тайна.

— Ага!

— Ну, доедай давай, а потом и прибираться пора! Возьму тебя поучиться ненадолго, будешь у меня каждый день на колдовское глядеть, мож и почуешь буквы.

А чувствую — не то сказал, что хотел. Но приставать не стала, чтоб, не дай Светл, не прогнал меня.

Теперь уж буду у него учиться, что успею, что подхвачу. Буквы бы эти разобрать, а там и проще станет.

Какие колдуны бывают

Нелегко у Хлада учиться, но интересно. По дому много чего делаю, да много по колдовству помогаю — травы перебираю, косточки вывариваю, озеро да лес обхожу с Хладовыми заданиями, навроде найти гнездо лешего, в котором змея поселилась. Совсем немного времени сказы писать, ну я уж попусту марать бумагу не стану, буду пусть реже, но самое главное рассказывать.

Не соврал Хлад — увидала я буквы! Пока только с его помощью. Оказывается, тайны эти из копилочки можно брать да ими что-нибудь подписывать: для этого желание нужно и вслух произнести. Хлад на мне так тайну того, что он умелый колдун, написал — и я ярко буквы божьи увидала, и даже слова разобрала. Но выветрилась тайна (Хлад сказал, что будто бы сам мир скоро понимает — не так что-то, и меняет всё обратно, вроде как угольком тайна писана, стирается быстро), и опять пред мною не буквы, а точно мошкара в воздухе дребезжит.

Ещё стал меня Хлад учить колдовать, по-настоящему, а не как я до того. Выйдет с утреца на порог, потянется, воздуху озёрного дыхнёт — и как зачарует меня, чтобы дорогу к дому найти не могла или чтоб на каждом шагу спотыкалась, или чтоб мёрзла иль горела вся как огнём. Хлад смеётся, кричит мне, пока я, как кутёнок слепой тычусь:

— И чего ты молчишь? Сила — в словах! Ежели я тебя заговариваю: «Как туман над водицею, как снег в оконце, марево глаза закрой, взгляд отведи…» так ты возражай мне давай словами. У тебя колдовская душа, хоть Тёмн её и подпортил, похотник старый. Я те «туман», ты мне «ясно», я те «снег», ты мне «огонь». Вот, давай, говори, да от всего сердца, из души: «Как ясное солнышко огнём своим тьму прогоняет, так я марево развею, дорогу себе освещу».

Я повторю пару раз — и получается, вновь понимаю, где что, не морочит голову Хлад больше.

— Так, конечно, на всякий случай заклятий не наготовишь. Надо на ходу уметь их складывать. Какие-то всегда при себе держи, ну навроде от стрелы там, от меча, от дурного глаза, от нечисти разной. А дальше уж по наитию. Из тайн знамых слова бери, они силою божьей обладают.

Я отдышусь, и давай опять отбиваться, как Хлад учил, одни слова супротив других. Так, конечно, цельный день можно, если б язык уж не немел.

— А что, Хлад, только так колдовать можно? А я слыхала лютые охотники без наговоров умеют и огонь зажечь или ещё чего!

— Пфф, разве ж это колдовство? Баловство! Может, и без наговоров, да только всё равно хоть единое слово, но говорят, ну навроде «Гори!». Тебе волю свою колдунскую надо миру сообщить, а то как он поймёт, что менять?.. Да и заклятия у лютых на один пшик, а у настоящего колдуна долго заклятие мир не затирает, так оно крепко сказано. А для крепкого сказа нужно, чтобы слов побольше, да покрасивее, похитрее. Ежели ты доску на один гвоздь приколотишь, её и ребятёнок вырвет. А ежели на десять? Во. Одну веточку кто хошь согнёт, а цельный веник? То-то. Ну давай, расколдовывайся, пойдём в избу, я тебе расскажу, как разные колдуны колдуют…

Ну а что мне, расколдовалась с десятого разу и пошла слушать, теперь вот записываю. Даже человеку знаткому такое интересно б было, а уж мне, которую колдуны не учили, и подавно!

Когда рождается дитя, с первым вздохом вдыхает оно огонёчек солнечный, Светлом посланный, душу человечью. Некоторые из этих огонёчков благословлены богами на то, чтобы мир менять. Это души колдовские. Спит сила в ребёнке до тек пор, пока он в отрочество не войдёт, тогда пробуждается.

Девочку ещё сверх благословить Светл может или Тёмн. Но с Тёмном это как поглядеть, с одной-то стороны, конечно, и нечисть невесту Тёмнову не очень-то трожит, злое колдовство легко выходит, и всякое она такое умеет, что никто не умеет, ну, навроде заглянуть на перевёрнутые страницы Уложения, в прошлое стало быть, а с другой — втемяшится Тёмну, так он её и живую в подземное царство заберёт. А Светл-батюшка нет, добр, невест своих только любит, он их не для себя, для людей выбирает, чтоб помогали, исцеляли, защищали. Светлова невеста пригожа да здоровьишком пышет, всё у неё ладится, колдовство ей легко даётся, по одному слову.

Мальчики же, кому колдовские души достались, либо колдунами и становятся, либо охотниками лютыми. Как Хлад мне сказал, так тупые да сильные в охотники идут, а умные да хитрые — в колдуны. Ещё бывают девицы с колдунскою душою, которых боги то ли проглядели, то ли не захотели в невесты взять. Так те тоже лютыми или колдуньями становятся.

Колдуны учатся всю жизнь, тайны мировые собирают, силу колдовскую растят, до таких-то высот, что уж почти как боги мир менять могут, хоть и не навеки. Заклятия выплетают, чем длиннее, тем лучше, тем сильнее. Ну и меж собой длиною да витиеватостью заклятий меряются.

Лютые ратному делу учатся, чтобы людей от нечисти защищать, кто даже и за бесплатно. Колдовство их короткое да несильное: огонь зажечь, заклятье дурное разбить, рану заживить, всё, что в их ратном деле сгодится.

И получается так, что вроде невесты Тёмновы и колдуны — это знаткий люд, тайною тёмной овеянный, к царству подземному близкий, а невесты Светловы и охотники лютые ближе к людям да солнышку. Но Хлад сказал, что всякое бывает. И колдуны добрые, и невесты Светловы, что против людей повернулись… Потому как вместе с жизнью вдохнул Светл в нас разуменье. А кто своей головою думает, тот и путь свой сам выбирает.

И правда, я вот зла людям не желаю, хоть и обидно мне думать, что Тёмн меня забрать может. Ну так уж вышло, не с людей спрашивать за то. Лучше я буду знания копить да помогать, чем смогу. Может, найду так заклятия да друзей добрых, что Тёмну в руки меня не отдадут.

Я это Хладу рассказала, а он посмеялся.

— Ой, не могу… Ну чего ты скуксилась как упырь на крупу. Я смеюсь-то не с твоейной душеньки доброй, а с того, что знаний ищешь, а к Тёмну не хочешь.

— А что, дед, такого? Ты вон сам тайн сколько ведаешь.

— А то, что умных Тёмн любит. Я уж не знаю, чегось у него на такое колышек вздымается, но сколько раз видал, чем знаткей невеста, тем быстрей он за ней придёт. Ты ежели к нему не хочешь — дурёхой оставайся, оно спокойней.

Я ещё больше насупилась, конечно, но колдовское дело не брошу с такого.

Какая нечисть бывает

Не только колдовать дед Хлад меня учит, но и многое про нечисть уже рассказал. В округе, на озере и в лесу, её полным-полно, но вся присмиревшая, Хладом запуганная. Я вот его и решила расспросить:

— А чего ты её всю вовсе не прогонишь? Добра людям не хошь, так луньками возьми!

— Э, младоумка ты, Врана. Ты иди вон лучше сома моего прикорми и слезу у него собери зеркало колдовское протереть, потом бы перьев леших набрать на оберег, тайну надо у водяницы выведать, я её в зелье заварю…

— Ой, да поняла я, дед! Без нечисти и колдовства не будет. А зелья и обереги потом людям помогут.

— Во. Растёт ум-то, как на дрощах!.. Но, раз уж сам взялся с умишки тваго колобок лепить, расскажу тебе кое-что про нечисть... Ты прикормку-то сомью бери, не отлынивай.

Я ведро с овечьими головами взяла, волоку, а Хлад рядом шагает, покряхтывает, будто это он тяжёлость тащит.

— Не всю нечисть, конечно, прикармливать стоит. Некоторая тобою прикормится — пикнуть не успеешь.

— Вроде кощея?

— Ну да, кощеи, марьки, люти… С какой-то нечистью и договориться можно, не обязательно её рубить на рожки да ножки. Если волк не королобый, так с ним за кровь сговоришься шерсти с него начесать. Какую нечисть и припугнуть можно. А какую и распотрошить без лишнего словца. А дело в том, что бывает она разумная и не очень-то. Та, что разумная, она чаще из людей родится, из семечка лунного, что Тёмн в душу человеку кладёт. Только кто в канаве помрёт — ну вот, получай нежить. Не сожжёшь такое семечко, она и проклюнется. Какая нежить выйдет — это от человека зависит. Был, скажем, крестьянин простой, так из него ничего путного да страшного не выйдет, разве побродяк какой. Побродяки, к словцу, скорее уж неразумные, даром, что из людей. А, скажем, колдуна ежели не сжечь, это вурдалак будет, сам колдовством владеет да портить его умеет. Вот ты если помрёшь где без костра, царевна ночная с тваго тела выйдет. Но ты-то скорее живой в темна-навь отправишься, особливо если много уши развешивать будешь.

— Сколько её, нежити разной?

— Да только Тёмн и знает. Это её скока в Рувии разномастной, а есть своебытная и в Рийне, и в Нёдланде, в Тузулькесе тож, в Великой Степи. А кто говорит, что и за морями земли есть, и там своя нежить из людей родится.

— Ух! Как бы её всю поглядеть…

— Ну то ж, девка, жизни не хватит. И это только та, что из людей. А есть, что из природы родится, вроде вот леших или домовых. Тёмн семечки свои, знаешь, везде раскидывает. Упадёт лунное семечко туда, где кровь человечья пролилась — и уж кикимора оттуда растёт. Она не зверь и не человек — дух нечистый. Тож с разуменьем бывает, ну вон как наша водяница озёрная, а бывает и не умнее животины. Животина тоже нечистью бывает, это, стал быть, третий её род. Пока Светл всяких нужных животных лепил, Тёмн обзавидовался, и давай в них лунные семечки сажать. Ну и сам чего-то там уродливого налепил. И вот тебе и храхи, и пыри и заглоты болотные. Ну и есть волки. Эти вообще особливо стоят. Не с любого волк выйдет, а только с того, кого волк и покусал. Да только человечий разум сохранит, не совсем Тёмновым дитём станет. У него вроде как одна часть души от Светла остаётся, а у других-то она отлетает, только Тёмного семя растёт, поэтому и может волк в лапы себя взять да на людей с ходу не кидаться. Но то и хуже. Ему средь людей легче прятаться.

Я головы под бережок сваливаю, только булькают, Хлада слушаю. Сом приплыл, усами колышит, лицо разевает, будто тоже слушает.

— Хлад, а сом твой — это нечисть?

— Не, это рыба моя колдовская. Я его зачаровал, чтоб поумнее был, крошечку своей души ему скормил. Он мне на дне тайны квасит. Не самому ж в озеро нырять.

— Как же ты от души крошечку отделил? — дивлюсь.

— Я б тебя научил, но ей-Светл, некогда, а там учёбы не на лучинку, знаешь. К концу лета прочь тебя погоню, у меня там осенний урожай и тайны, которые никому глядеть нельзя.

— Ох, ну чего ты интересней-то делаешь!

— Ну тык.

Я только вздохнула и остальные головы сому вывалила. Ну уж что, когда-нибудь да научусь и заведу. Кошку, может, или вообще ворона — мне и по имени, и для колдуньи птица что надо.

Как колдун Хлад с лютью справился

Стирала я давеча Хладовы рубахи вечерком. Водица плещется, рыбка реденько играет, а вокруг тихо так, как до рожденья мира. И слышу вдруг — воет кто-то вдалеке, надрывается. Ну я скорее к Хладу.

— Ты, — говорит, — не бойся, не волк это, а лешки-пересмешки, курицы драные. Намудрились по-волчьи выть, сам, бывает, ночью подскочу, а нет, прислушаюсь, не волчий вой.

— На волка похоже, жуть! — говорю.

— Э-э-э, девка, это ты волков мало слыхала, — и ус потёр, довольный.

Я и правда волков пару раз всего слышала (если, конечно, это не лешки были), но всё равно ж не отступилась:

— А если не лешки, а если просто не волк, а лють уже!

— Ну тоже, лють. Лють ты ни с волком, ни с лешкой, как она стараться не станет, не перепутаешь. Лють когда воет — кровь в жилах подземным холодом скрадывает, и понимаешь — ну всё, Тёмн тебя щас на уд посадит.

Я прикраснела немного. Ругался Хлад, конечно, будто я и не девица тут, и не невеста. Вот уж с ним говорить должно быть страшно, как про матушку что скажет — так проклятие и полетит. Но чего я заметила, так это что, когда ведаешь, как колдовать, проще колдовство в себе удержать. Ругнёшься — а ничего, если взаправду дурного не хотела.

— Говоришь, дед, будто сам слыхал. Только что-то ты живёхонек для того, кто лють слышал...

— Малознайка ты, Врана. Я лють не то, что слыхал — видал. И под землю, стервь, загнал.

— Да ну!

— Ну да. Было дело. Молодой был, только из обучения вышел. Приспичило мне, такому красавцу, на озеро к русалкам. Вроде как колдун, человек ведающий — не страшно с нечистью порезвиться. Груди они груди и есть, хоть мокрые, хоть какие. На озеро пришёл, а там ни то, что русалок, даже водяницы какой нет. Озеро чёрное, холодное, луна на нём бликами играет, и тихо так… И вот в этой-то тиши она и завыла. Чуть душу Светлу не отдал, как услыхал я ейный вой. Смотрю — на том берегу в темноте глаза горят огнями, да не волчьими красными, а холодными голубыми, Тёмновыми огнями. Ежели бы снег гореть мог, вот он бы так и горел. Сама лють — здоровенная, что два волка вскладчину, зубы оскалила, руки у неё длиннющие, когти огромные, землю скребут. Завыла ещё разок и как кинется вдоль берега. Я бежать хотел броситься, да спасибо учителю моему — вбил в головёху, что сперва подумай, а потом уж делай. Вот и думаю я — хрена дивьего я от ней убегу. А вот как сладить с лютью знаю с учительских рассказов. Я скорей тростинку выдернул, нашептал заклятье, чтобы играла сама собою. Хорошее заклятье, девкам очень нравится. Но да не про то. А лють уж рядом совсем, у меня губы трясутся, руки трясутся, чуть портки не обмочил, а заклятье всё ж договорил — и заиграла свирелька моя. Лють только услышала — встала как вкопанная, пасть открыла, с пасти смрадом таким несёт, что я чуть и не преставился. Но смотрю — стоит, не кинется, свирель слушает. А после легла на землю да глаза закрыла. Ну я ещё и нашептал, чтобы земелька её, значит, прибрала. Теперь у озера местечко есть, там завсегда летом лютики цветут — это в месте, где лють под землю ушла…

— Погоди-ка, тут что ли? У озера, где я портки твои стираю?!

Хлад давай хохотать, пень скрипучий.

— Да не. Хоть глазки у тебя такие, чтоб наврать мне тебе в ответ веселее, а нет всё же. Храбрость — это к лютым охотникам, колдуну умом шевелить надо. А тут наука простая — видишь лютики, беги прочь. Хрен же ж её, лють эту, знает, когда проснуться ей вблажится. Они бешенные совсем, безразумные. Может говорим мы, а она там уже людей потрошит. А, может, корешками её всю перевило, не выбраться, и только воет в землю глухо, и вой этот катится по озеру…

— Ух, сказы у тебя под стать имени, дед! — я уж на печь залезла, а всё равно холодком прошибло, как представила.

— Ну тык.

Послушала я так Хлада и решила, что недурно и свирельку с собою носить. Не приведи Светл, конечно, да вдруг с лютью встретиться придётся.

— Вырезать бы мне свирельку. Играть я малёк умею.

Хлад цокнул.

— Эт всё хорошо, но ты девка с оглядкою с этим вот. Ты, конечно, Тёмнова невеста, и он за тобою поглядывает, но, знаешь, есть ещё всякие охотчики на девицу, особливо, если она колдовство ведает, да особливо, если на свирельке играет…

— Что ж за охотчики такие? — мне смешно даже стало — ну кто в своём уме на Тёмнову невесту заглянётся.

— Ну ты смейся, смейся, а опаску имей. Слыхала про паренька, которого Пастухом зовут? Только пасёт он не овечек да коровушек, а огни болотные, души потерявшиеся. На свирельке им играет.

Я такого не слыхала, уцепилась за Хладовы слова тут же:

— Расскажи! Не слыхала, а теперь уж интересно, сил нет!

— Ну, я-то, положим, немного знаю. Слыхивал, что девок он за собой в болото уводит, особливо колдуний. Поиграет им на дудочке-то, и поминай, как звали…

— Кровушку что ли пьёт? Кощей какой, может?

— Не кощей, нет. Он из тех, кто давненько по миру ходит. Из нечистых он Князей, должно быть, из Былинных. Ну и силушку за это время нагулял такую, что только Тёмн и страшнее. Слыхивала про Былинных Князей?

— Это вроде хозяйки Сребрых гор? Сказки слыхала, конечно.

— Ну то сказки, в сказках Княгиня-Ящерица добра обыкновенно. А они хитрые и вовсе недобрые, берегись их.

— Да хорошо, дед Хлад! Только как бы мне понять, кого беречься. Я слыхала, что вроде бы их много, не одна Княгиня, как пойму, что Князь нечистый предо мной?

— Они сильнее любого знаткого, но слабее Тёмна со Светлом. Мир меняют вокруг легко. Тайны ведают такие, о которых живые и не слыхивали, да и навы тож, обличия меняют… Ну да, девка, хрена ты поймёшь, что с таким повстречалась, если уж он не в своём обличье излюбленном выйдет. Ну вот Княгиня, говорят, красавица, чернобровая. Высокая, платье ейное из камня зелёного, а струится, как ткани рийнские, и венец княжий на голове с каменьями. А ещё ящерица огромадная, как гора — она же.

— Да уж, такую, пожалуй, не спутаешь ни с кем… А Пастух этот почему Пастух, а не Князь? Странно назвался.

— Этого я не ведаю, — Хлад говорит, и всё глядит на меня странно так.

Не пойму, чего он про Пастуха этого заговорил, раз уж не стал больше про Князей Былинных рассказывать. Я спрашивала — а он отмахнулся, мол, устал.

Жалко, скоро уж лета конец — придётся мне от Хлада уходить. Я бы и дальше у него училась, вон уж буквы божьи разбирать стала и навострилась тайны в головушку складывать, и заклятия выплетаю нехудо, и с лёту тож выдумываю. И гадать показал, как, и зелья кой-какие варить научил. За лето больше, чем за четыре года до того смогла!

Думаю, как выучусь полновесно, вернусь сюда глянуть, что с Хладом сталось, умудрился ли покощееться. Интересно же ж.

Как я Пастуха повстречала

Уж пламень загорелся листвою, потух и любий начался, как я у деда Хлада в гостях побывала. За то время помоталась по Игривскому княжеству, где польза от меня была, там людям помогала, и они в долгу не оставались — кто угощеньицем, кто монеткой радовал. Теперь уж я не безучка совсем, а колдунья молодая, кое-чего ведаю. Тайны вот начала собирать, простые сначала: с кикимор на болоте, с храха. Полевика даже встретила: ком такой кореньев большущий, по полю катился, на меня сперва кинулся, но не тронул, крутанулся противосолонь и в землю упрятался. Стало быть, тоже невесту Тёмнову за свою считает.

Я ещё свирельку купила, красивую такую, у одного деда в деревне. Он по дереву узоры распрекрасные пускает, нашла среди его свирелек одну с вороном, её и взяла. Чтоб в дороге веселее было, ну и чтобы от люти беречься.

И вот среди бродяжничеств моих подвернулась мне вблизи деревушки Сорки работёнка. Осень уж глубокая, всю работу брать надобно, а то былинку сморгнуть не успеешь, а там зима, и на зиму надо где-то остановиться. Луньки мои быстрее выходили, чем я сперва подумала. Ну ясно, не умею я денежки считать и беречь, никогда таким не занималась. Сапоги купила очень хорошие вместо лаптей, кожушок новый на меху, простенький, без вышивки, но тёплый. На еду деньги тратила, чтобы кашу горькую не жевать. И ещё купила бутылочек разных, скляночек для зелий и чернил. Вот и приходится по монеточке всё скапливать теперь, чтобы на зиму дом себе взять, если учителя так и не найду.

Так вот, старшой этой Сорки, Крепен, говорит:

— Ты, гляжу, сведущая… Есть беда у нас тут, под боком, цеховые не берутся, мол, покуда вас не едят, так и неча отвлекать. Ну, за монету, стал быть, хотят! Болото у нас тут рядом, да ты, небось, видала по дороге, там, где роща берёзовая будто, вот там и болото. И на болоте этом уж с месяцок кто-то каждую ночь стонет. И на разные голоса, и баба вроде, и мужик, и ребёнок. Ночью жутко из дому в нужник отойти! Может ты глянешь, чего там такое-то? Ребятишек днём отряжу, они тебе болота покажут, ребятишки ловкие, за ягодой туда ходят. Ночью уж одна, ребяток боязно отпускать. Мы тебе тут и лавочку выделим, и накормим от пуза, и кое-какую монетку-то наскребём, но не как лютому, ты уж звиняй, не богаты мы.

А я уж на всё согласна:

— Давай, — говорю, — посмотрю, что у вас тут на болотах.

— Вот и славно-то как! — засветился аж весь старшой. — Ну спасибо тебе, Вранушка!

— Погоди благодарить, может, так выйдет, что и поделать ничего не смогу. Ну коль не смогу, там решать будем. Ты мне расскажи, Крепен, не выходил никто с болот, за собой не звал? Может фигуры туманные какие с огоньком в груди?

Крепен аж сплюнул, видать, доводилось про моро́к слышать.

— Не, такого не бывало, Светл миловал. Отдельно огоньки, бывает, светят на болоте. Ребятишки говорят, что и днём их видали, но тут не знаю, мож и брешут. Вишь, цеховые не взялись, ну, значит, не пожрут нас всех, но ночью прям сил нет, как стонут.

— Ладно, пойду с ребятками погляжу болота, а ночью сама схожу.

Ну и пошла. Отрядили мне пятерых ребятишек, троих мальчишек и двоих девчонок, всех младших. Белобрысые все, весёлые, болота и вправду знают до того, что про каждую кочку мне рассказывают. Поводили меня, показали всё, заодно ягодок насобирали. Огоньков никаких не видали, стонов не слышали, вообще не болото, а загляденье так-то: берёзочки торчат, где водица, а где и сухо, воздух холодный птичьими песнями полнится, ягод видимо-невидимо…

Погуляли с ними, а уж как солнышко обратно к Светлову терему покатилось, я одна вышла. Днём ещё ребята справили мне посошок берёзовый, а я лучинку зачаровала, чтоб горела долго да ярко, нож взяла, простой, не золотой, так скорее для собственного упокоя, и оправилась на болота.

Покуда солнышко совсем не опустилось, всё чин чином было, и не жутко вовсе. А вот как потемнело, да луна ярко разгорелась, тут-то я и услышала стоны эти. Будто жена по мужу убитому надрывается, или ещё горе какое. Похолодела вся, но иду. Раз уж не съели до сих пор никого, может, и не нечисть какая, может, колдовство… Лучинку на посохе ближе к земле держу, чтоб не оступиться и в болото не ухнуть. И вижу — замаячили вдалеке огоньки. Один, другой, да и третий показался. Голубенькие, красивые, так и манят следом. Но знаю я такое наваждение, огоньки и зачаровать можно, и нечисть всякая их послать может, потому сразу нашептала заговор от очарования-то. А они всё равно кружат да будто за собою зовут, и стон этот то умолкнет, а то заново другим голосом начнётся. Решила я пойти за огоньками. Очень уж интересно мне стало поглядеть на того, кто души заблудившиеся заставляет людей подманивать, да сказать ему пару Тёмновых слов, чтоб уж впредь всё желание отбило на такое. Но иду за огоньками, и никого вокруг, только живность всякая беспокоится. Мелькнуло что-то чёрное во тьме, вроде как кикимора. Я тогда заторопилась, а то вдруг не кикимора. Уж перепрыгиваю с кочки на кочку, бегу почти, и огоньки припустили, а стоны всё ближе да ближе. Гляжу — огоньки остановились, и давай хоровод водить. И стоны-то сразу стихли. Ничего такого вокруг, только камень большой из болота торчит. Днём такого не стояло, да и мокрый весь, хоть дождя и не было. Будто из трясины только поднялся! Давай я на него светить лучинкой… и уж тут обомлела вся. Вижу на камне лица человеческие, которые будто статуи рийнские, а которые и черепа.

— Ох, Светл-батюшка, что делается-то! — говорю и Светловым солнышком себя осеняю. А огонёчки голубые давай скакать, будто сказать что-то хотят, хоровод вокруг камня водят.

Я посошок в землю воткнула и давай камень этот обходить да осматривать. Огромадный кусок руды болотной, я таких отродясь не видывала. Коснулась — стонет, и искорки вокруг сразу же голубые да красные.

— Что ж такое тут случилось, — бормочу. А и вправду, думаю, погляжу-ка я, что случилось! Хлад говорил, что Тёмновы невесты могут прошлое ведать, да не пробовала никогда такое делать, не учил меня он, понятно. Ну, думаю, а на что я невеста Тёмнова?! Уж он-то всё на свете ведает, может через него как получится.

Дальше уж по наитию всё устроила: выбрала лужицу, где луна отражалась, заговорила свет её — и будто бы зеркальце стало.

— Зеркальце лунное, именем Тёмна, жениха моего, покажи, что тут было, да что за камень такой! — говорю, и смотрю, чтоб голосок не дрогнул.

Холод по рукам заструился, да слышу, будто шёпот с болота прилетел: «моя». Ну а больше никакой жути, и Тёмн-то за мною не явился. Зато жуть вся будто в зеркальце осела: вижу идёт болотом мужчина, взгляд чёрный, недобрый и тяжёлый, а за ним трое — мужчина тоже, женщина да мальчишка маленький, все будто очарованы. Вижу потом как камень этот из-под воды поднимается, как хватает этот Чёрный Взгляд мужчину, нож выхватывает, бьёт по горлу — и кровь его на камень проливает, прямо на лица и черепа, и те стонут и воют.

— Возьми, Князь Омутов, подношение моё кровью людской! — кричит. — Силы дай ещё, ещё знаний!

Когда женщину за волосы схватил — я уж смотреть не стала, ударила рукой по воде, зеркальце будто и разбилось, и снова лишь лунное отражение передо мною.

Сижу, сердце ухает, будто от люти убежала. Князь Омутов — это, должно быть, из нечистых князей, я слыхала, он вроде наместник у Тёмна над всеми болотами. Да вот не слыхала, чтоб жертвы человечьи ему кто приносил. Посидела, подышала воздухом ночным, на огоньки поглядела, как всё кружатся да прыгают. То ли сам Князь Омутов меня к камню позвал, мол, смотри, где силы колдовской добыть, то ли души убиенных помощи искали — вот и думай. Думала я, правда, недолго. Поднялась и накрепко решила камень этот разворотить. Пусть он Князя болотного, думаю, пусть на меня серчает, а больше такого не надобно тут. Пригодилось мне опять моё Тёмново колдовство — прокляла я камень этот так, чтобы раскололся весь, рассыпался. Ох и тяжко было! Заклятый камень, да как бы не самим Князем Омутов-то! От мысли этой мне, конечно, чуть горделиво стало, ну как я его разломаю! Только первая трещинка в нём наклюнулась, а из неё — скок! — огонёчек. И пошли из этого камня огонёчки сыпаться, разноцветные всякие, который красный, а который и вовсе белый. Тумана натянуло так, что ног не видать, только огоньки в нём пляшут. Слышу — болото стонет, воет, и давай в тумане мелькать что-то чёрное да большое, да мелкое, и пищит и рыкает, и булькает. Не по нраву Князю пришлось, что камень его разрушила. Вся болотная нечисть поднялась ко мне — и пыри, и кикиморы, и болотницы, вода вокруг забурлила. Глазки у них горят, да не похоже, что в этот раз не тронут. Ну всё, думаю, конец, ножом не отбиться от такого. Давай заклятия ограждающие читать да Тёмном тварей стращать, а их только больше становится. Огоньки вокруг меня вертятся, вроде защитить хотят, но не по силам им, душам измученным. Ладно, думаю, Морива-смерть их найдёт теперь уж, да и меня заодно. Жалко только, что пожила так мало, не все тайны мира сведала, да и путь мне в темна-навь. Вот уж первые морды оскаленные рядом показались, жабьи, большие, а зубья как у вепря, а когти, как у рыси на перепончатых лапах — пыри, значит. Хотели на меня броситься, да вдруг дудочка в темноте заиграла. И мелодия такая весёленькая, ну чисто на празднике. Только пыри от этой мелодии как завизжали, как кинулись в разные стороны. Чувствую, меж ног кикимора проскочила, а рядом другие — и все наутёк. А огоньки знай себе пляшут. Сыграла песенка, и никого не осталось из тварей болотных.

Вокруг туман, лучинка из него ничего и не выхватывает. Дудочка затихла, и тишина такая настала, что громом сердечко моё бьётся. Вижу — в тумане голубой огонёк горит повыше других.

— Ау! — кричу. — Есть кто тут? Кто на дудочке сыграл? Покажись!

— Есть, — слышу голос молодой. — Только, коли покажусь тебе, не пугайся.

— Да после такого разве страшно будет! — ему в ответ кричу со смешком, а у самой сердце к хребтине жмётся.

Туман расползаться начал, и вижу я его: молодой паренёк, меня постарше с виду, волос медовый, а заместо глаза одного дырка как у черепа и в ней огонь голубой горит. И руки — не руки, кости!

— Ой, — говорю, и назад от него, ногою в болото!

А он ко мне подался — ловить. Тут я пуще прежнего давай дёргаться, чуть вместе с ним в болото не свалилась. Схватил меня рукою костяной, да говорит:

— Осторожней, девица! Я тебе зла не сделаю, смотри сама, хотел бы зла, уж не стал бы нечисть прогонять!

— А… ежели сам кровушки моей хочешь!

— Ах, вот что подумала, девица… — вытащил меня из болота, отпустил. — Наведар меня звать, я пастух огоньков. В болотах, в лесах их ищу и к дорогам вывожу, чтоб Морива быстрее их нашла.

— Знаю про тебя! Мне наказали тебя беречься… — и смотрю ему в глаза-то: один зелёный, человечий, а один огненный.

— Про меня всякое сказывают, всё больше дурного, потому как, смотри, красавец я какой. Видно, что не Светл в макушку поцеловал. Хочешь — бойся, а из болота я тебя выведу. А то, ишь, работу мою отнимаешь!

И смеётся. А огоньки вокруг него уж крутятся.

Я как отдышалась с первого-то впечатления, меня тут же любопытство разобрало. Вопросы с губ полетели: кто таков, почему таков, откуда? А он волосами трясёт, смеётся:

— Ты бы хоть назвалась, а то так и буду девицей звать! Оттуда я, девица, таков я, девица…

— Прости, Наведар, есть за мною беда, как интересное что-то встречу, вперву очередь думаю, как бы побольше разузнать. Зовут меня Враной. Спасибо тебе, что от нечисти болотной спас!

И кланяюсь ему в ноги.

— Ну будет тебе! Ты тут доброе дело сделала, души томящиеся спасла, это мне тебе кланяться надо. Пойдём, Врана, провожу до дороги, да и души выведу.

Достал он дудочку из-за пояса, чёрную, будто костяную, как руки его, поднёс к губам — и полилась мелодия звенящая да манящая. Огоньки тут же за нами двинулись, покачиваясь.

Он всё играл шёл, а я уж молчала с расспросами-то, потому как делом он занят. Вывел к дороге, подальше от деревни, тут и огоньки в травку сели.

— Заберёт их Морива к рассвету, всех развезёт по нави — кого в светлу, кого в темну… А тебе, Врана, доброго пути!

— Стой, — говорю. — Ничегошеньки про тебя я и не сызнала!

А он мне улыбается.

— Ну раз больше не боишься, хочешь, погуляем с тобой как-нибудь под солнышком, я под солнышком краше. Пойдёшь утром из деревни, возьми дудочку и наиграй вот…

И сыграл простенькую такую мелодию. Я легко её повторила. И успокоилась как-то: ну раз под солнышком, так всё не так жутко. А он поклонился мне — и в туман нырнул болотный, только я его и видела.

Всё любопытство моё, как верх берёт — так и нету во мне страха. Ну ладно, думаю, сразу не съел, так, может, зря Хлад жути нагонял. Нагадал он что ли, что я Пастуха встречу? Всё думаю, чего речь про него вообще завёл. Если нагадал — так гадание на будущее, какой бы ты колдун знаткий ни был, это ученье неточное. Это как глядеть на страницы ещё не написанные, по былому додумать можно, что будет, но может и по-другому выйти. Другое дело на уже написанное в Уложении гадать, это вот точно, да только когда Хлад про Пастуха речь завёл, я даже и не знала, что в Сорках окажусь. Углядел он там в моей судьбе что-то смутное, вот и распереживался. А я всё же попробую, не каждый день с таким нечистым-то встречаешься, надо знания хватать, пока дают.

Как и чему Пастух меня учил

Села писать, а сердце всё колотится и руки трясутся. Но попробую толком рассказать, что со мною творилось, уж запомнила так ярко, что вовек не забуду и без книги.

Встретилась я с Наведаром поутру. Не соврал он, под солнышком Пастух ровно что княжич какой, глаза необычные, разноцветные, один зелёный, а тот, что огнём ночью горел — синий, как у сверведа. А руки не костяные вовсе, тёплые, людские. Красен, другого и не скажешь про него. Уж я перья-то распустила, будто птица-паулин, сама вид делала, что и не нравится он мне, что меня колдовство заботит да истории его, а всё смотрю исподтишка — улыбается али нет. И думать забыла, что нечисть передо мною.

Проводил он меня от одной деревни к другой, говорили о всяком — и про колдовство, и про жизнь нашу, на дудочке мне играл.

Я и спросила у него:

— А чего ты Пастухом зовёшься? Я слышала, что ты большой силы…

— А кто же я, как не Пастух?

— Князь…

Внимательно он на меня так глянул.

— Только ежели над дудками. Над душами Морива княжит.

И сразу-то давай меня пуще прежнего про жизнь расспрашивать, да про невестину долю. Очень уж его волновало, люба ли я Тёмну.

— Ну тоже ты, Наведар! Откуда мне знать, раз я его не встречала, слава Светлу, ни разу.

— Не пропустишь такое. Коли ты умная, нечисти помогаешь или людям вредишь — обратит на тебя внимание всенепременно. Слышать шёпот его начнёшь, в зеркалах видеть его лик, подарки дарить будет. Ну и колдовать поможет, коль что.

Сердечко прямо и застыло — колдовала именем Тёмна-то.

— Я, конечно, умная да умелая, но всё больше людям помогаю. Не интересна ему, небось, такая невеста.

— Хорошо, если так! А то будет соблазн к нему обратиться за помощью, а помощь у него, всем ведомо, с горчинкой. Ты лучше, даже если совсем худо, даже если Князь Омутов какой к тебе явится, Тёмна не моли, сама спасайся.

— Думаешь, сильно я его рассердила, Князя Омутов-то?

— Сильно, — и кивает, и вздыхает. — Ему там, видать, кто-то кровью людской дань платил, а ты всё нарушила.

Ну приуныла я тогда, конечно.

— Может, Светла о заступничестве попросить?

— Толку меньше, чем от Тёмна. Давай я тебя лучше песенкам поучу разным, глядишь, помогут.

У меня подозрения в душе зашевелились змейками сперва, и тут же как громом поразило — ну нечисть же Наведар, а не пастушок простой. Я ему осторожно в ответ:

— Ты не обижайся, Наведар, очень мне про тебя интересно, и про игру на свирельке тоже, но всякое я слышала…

Он погрустнел весь с ходу, вздохнул:

— Понимаю, навий сын я, а ты — человечья дочь. Тебе меня опасаться Светлом от рождения нашёптано, не извиняйся за божьи ссоры. Думаешь, беда с тобой случится от того, что со мной водиться станешь. Может такое статься, я по правую руку от Моривы хожу. Но сам я зла в сердце не держу на людей, не Тёмн. Грустно мне, одиноко, вот и ищу с кем поговорить.

Я растерялась, а он будто всё чует:

— Ну да ладно, не беда! Песенку мою ты знаешь, если вдруг надумаешь на свирельке играть поучиться — позови.

— Хорошо, — говорю.

Вот довёл он меня тогда до деревни, и пропал. Я выдохнула сперва — ну пронесло, вроде. Денёчки побежали, а я, работу делая, нет-нет, да подумаю: а хорошо бы заклятьям свирельным научиться. Вообще-то я даже не знаю, как лють засыпить, хоть свирелька и есть: просто ли на ней играть или вдруг особая песенка есть… Собралась, в общем, через седмицу. Только решила, что сразу заплачу, как нечисти: порезала себя да набрала крови в бутылочку. Ну и пошла ночью дудеть его песенку, чтобы обликом красивым не обманываться.

Наведар явился из дымки, кланяемся друг другу:

— Здравствуй, Наведар! Решила я у тебя всё же поучиться на свирельке играть. Вот, возьми от меня плату наперёд.

И бутыль ему протягиваю.

— И ты здравствуй, Врана… Какую же плату… А, ясно. Решила, что со мною, как с нечистью надо.

И голос такой у него грустный-грустный, и смотрит на меня — глаз огнём горит.

— Что ж, возьму твою плату, но только потому, что в тебя обратно её уж не залить! Бледная-то какая, ой зря.

— Нет, я честь по чести хочу.

А сама и правда на ногах не очень держусь — голова кружится. Усадил меня Наведар на пень, сам напротив сел на кочку. Я в лес подальше зашла, чтобы людей не напугать, да сама что-то забоялась — меня-то тоже никто не услышит. Но так себе решила, если будет Наведар меня убивать, прямо сразу Тёмна позову. А он ничего, бутылочку за спину убрал, а дудочку из рукава достал.

— Ты, главное, каждый день мне такие подарочки не носи, а то Морива за тобой раньше времени прискачет, — и улыбнулся, жутковато с глазом огненным-то.

— Хорошо, — киваю. — Я, знаешь, свирельку завела от люти, а вот думаю: не нужна ли мелодия особая для того, чтоб засыпить её?

Наведар призадумался:

— Так… Особая не нужна, но знаю я мелодию, которая не только лють, от которой это Светлово спасение, усыпит, но и вообще любого, прямо всех вокруг. Только дай сперва зачарую тебя другой мелодией, чтобы ты не уснула. Её вот тоже поучить можем.

Понеслась мелодия над лесом — тихая, будто ветерок в траве шуршит, а после как будто то ли затихла, то ли вправду с ветром слилась.

— Готово, а теперь слушай и вон на птичек смотри. О, белка, гляди! Сейчас мы её тоже зацепим.

Другая мелодия полилась, чисто колыбельная, тягучая, я аж зазевала во весь рот.

Гляжу, птички, что на ветвях были, там умолкли, а некоторые и попадали! Белка на ветке клубком свернулась.

— Вот, спят, маленькие. Но она и человека возьмёт, и нечисть.

— Чуднó! Как так выходит? Ты слов не говоришь, как мир понимает, чего ты хочешь?

— Так слово, это что? Это звук. Умеют же колдуны по-змеиному колдовать, по-ветряному, только лишь звуками, вот и я так.

Я как с кем знатким говорю, так чуть не порвусь. Скажет чего, ему само собой, а меня от вопросов распирает сразу: как по-змеиному, как по-ветряному.

— А как…

— Ежели что, я так не умею, только дудочкой. Речь змей да ветров учить надо, это в Степь, верно, идти. Там точно колдуны такие есть. Давай я лучше покажу, как дудочку держать. Если не боишься!

— Не боюсь я ничего.

Присела обратно, смущённая. Он мне всё показал — как пальцы ставить и как дуть, к утру я уже песенку эту выучила. Распрощались с ним, уговорившись, что он меня может и другим мелодиям научить. Я специально притаилась за берёзками, хотела посмотреть, что Наведар с кровью делать будет — сразу выпьет или унесёт с собой. А он взял бутыль да вылил всю кровь под дерево, зашептал, а корни её впитали.

Странно это, конечно, было, что нечисть крови не жаждет, прислушалась я к себе — ничего плохого не почуяла. Ну и успокоилась. А зря.

Как поутихли мои тревоги, стала я всё-таки днём с Наведаром видеться: и теплее, и светлее, и веселее. Проверить его, всё ж, решила: как он просил, не стала больше плату кровью приносить и следила, не смотрит ли на шею мою. Он как заметит, что я исподлобья кошусь — смеётся. Но крови не просил, и ни разу на меня не кинулся, даже жадно не глянул. Я и послабилась. Учения его слушаю, сама повторяю, а между говорим с ним о всяком. Решилась я его спросить:

— Имя у тебя… странное такое. Кто ж ребёнка своего так назвать не побоится? Навий дар. Или ты сам себе такое взял, как колдуны делают? По-другому тебя от рождения звали? — щебетала я, пока передышка у нас, хлеб водой запивала, а он поглядел на меня так пристально, что я чуть не подавилась, и говорит негромко:

— Нет. Имя у меня от рождения такое. Только не навий я дар, а дар наве.

— Тебя мертвячке отдали? — не поняла я сразу.

— Родила меня нава. Только тайна это, тебе скажу, потому что знаю, что во зло её не используешь.

Подсел ко мне на ствол поваленной берёзки и зашептал на ухо, да так близко, что волосы его мне щёку щекочут.

— Сын Моривы-смерти я. Потому ей и помогаю. Ты бы если её видала хоть разок — сразу бы всё поняла, она днём прекрасней всех лучезарниц вместе взятых, а ночью у неё пол лица — кость. Силы мне колдовские от неё достались, поэтому души меня слушают, за дудочкой моей идут.

У меня хлеб поперёк горла встал, насилу проглотила. Гляжу на него, напряглась вся, а сама прочитать не могу, пятнами божьи буквы плывут, слова в копилочку не ложатся. А он улыбается, как будто довольный, что такой секрет мне открыл.

— Так значит, полюбила Морива кого-то? — я уж не сразу нашлась, что сказать. — А можно ей так? Светл с Тёмном не прогневаются?

Улыбка у Наведара совсем недобрая стала, я отшатнулась даже, проговорила быстро:

— Да жутко это. Ведь если Морива кого полюбит, ей потом душеньку его всё одно забирать. Горько!

— Отец мой душеньку Мориве не отдаст, да и не помрёт просто так.

— А кто отец твой?

— Это вторая тайна. За неё плату попрошу.

Ну вот, думаю, доспрашивалась, придётся шею подставлять, тайну-то вызнать жуть как хочется, небось, никто такую не знает.

— Пообещай, что со мною год проведёшь, каждый день вместе.

На кровь я готова была, а такого забоялась. Так-то я не каждый день Наведара звала, потому как после учений его голова у меня трещала, и сил не было, тяжко дудочка колдовская мне давалась. Ну это я так думала. А тут будто шепнул мне кто в голове (уж надеюсь, не Тёмн, а Светл) — не соглашайся, мол, вдруг это он из тебя силы тянет. А он и правда после учений наших весел был, а меня будто волк жевал.

— Страшная, видно, та тайна. Ты не злись на меня, Наведар, я к тебе и так приходить буду учиться. Но с тобою рядом тяжко, видно, потому, что простой я человек, а ты Моривин сын, боюсь, что не сдюжу год-то рядом.

Он тогда погрустнел сразу весь, и ещё тише говорит:

— А я боюсь, что не придёшь, один останусь.

Руку мою взял — и целует! А губы у него тёплые, человечьи. Я тогда и смутилась, и напугалась (не очень-то ко мне до того мужики липли, только ежели тати на дороге), и Тёмн ещё знает сколько чувств во мне переборолось. Подскочила с берёзки, аж свирельку выронила.

А он глядит грустно.

— Извини, — говорит. — Хочешь, так тайну расскажу?

— Может, и не надо мне её знать, — говорю, а уж голос дрожит.

— Может, и не надо, — кивнул тогда, свирельку подобрал, мне протянул.

А сам поклонился, и в лес пошёл. Только я моргнула — пропал в солнечном блике меж листвы золотой. Ой я и перепугалась тогда, а вдруг не отзовётся больше на песенку! Но не того боялась, глупая. Отозвался, как следующий раз позвать решилась.

Так и не сызнала, кто у Наведара отец, но думки у меня про это — одна другой страшнее.

Побоялась я парочку дней, и опять позвала учителя своего, снова стали играть да говорить. Он будто бы и не помнил про отказ мой, такой же весёлый, взгляда дурного не кинет. Мелодий он уйму знал, а если которую не знал, выдумать мог на ходу. Хочешь — песенка, чтоб не видел тебя никто, а хочешь — наоборот, чтоб нравиться всем, взгляды притягивать. Или чтобы огоньки-души за тобой шли, чтоб нечисть разбегалась — всего уж и не перечислишь, что он дудеть умел. Даже такую песенку мне придумал баловства ради, чтобы волосы сами собой в косу заплетались. Играешь, а они как змейки по плечам ползут да перевиваются, и коса тугая такая выходит, нигде волоса не торчит — загляденье!

Тяжелей всего мне мелодия далась, что душеньку за собой зовёт.

— Хочешь, — говорит мне Наведар, — научу тебя огоньки звать?

Я от Наведара уйти скоро собиралась. Хоть осень и тепла была, что шёрстка у Огнеуха, а всё ж последние дни осенние шли. Пока мы меж деревнями бродили, я себе домик нашла у двух старичков в деревне Сохне под городом Лесоречьем (это всё в Игривском княжестве, ближе к Угольскому уже), так не к ним же Наведара звать. Думала, придумать не могла, как ему сказать, а ну осерчает! Он хоть речь про то, чтоб с ним на год остаться, и не заводил больше, а всё что-то грызло меня. Как не погляди на него — хороший он парень, даром, что нечисть. То ягод лесных принесёт — крупных, сочных, то яблочек диких, но сладких. Уж больше за руки меня не хватал, а всё видно — льнёт. Под подол ни разу не лез и вообще не неволил ни к чему, мол, хочешь — приходи, а не хочешь, устала аль ещё чего — не приходи. Вроде даже сил от меня убывать меньше стало, а на душе всё одно тревога. Говорю ему тогда:

— Ну уж если огоньки зачаровывать научишь — это я у тебя всему выучусь, пожалуй!

Посмотрел на меня, улыбнулся. Но вижу, что намёк-то уловил.

— Не всему! Ещё я песню знаю, которая двери в Дрёму открывает, но этому учиться долго, сразу не выйдет.

— Да ну, в Дрёму? Там только сны людские гуляют, и не каждый колдун туда даже заглянуть может, а ты говоришь — дверь!

А он знай, улыбается, мол, вот такой уж я.

Про Дрёму мне страсть как интересно стало, но и про огоньки узнать хотела.

— Эх, давай уж про огоньки. Жалко их, бедных. Если встречу где в болоте или в лесу много, буду знать, как к дорогам вывести.

И стал он меня мелодии этой учить. Я несколько дней старалась, пока вышло! Он когда первый-то раз заиграл, к нам скоро огонёчек красный из леса приплыл по туману, будто ладья рийнская, качаясь. Мы его потом к дороге вывели, оставили Мориву ждать. А мелодия эта до того тревожная, кажется, что и твоя душенька за ней плыть хочет. Вот это-то сложней всего было — играешь, а на тебя тоска такая накатывает, и ноет в груди. Насилу справилась я с этим чувством. Но, думаю, часто такое играть либо привыкнешь, либо умом тронешься. Сама огоньки звать стала — отзывались! Ещё я некоторых из леса вывела, не очень-то нечисти пугаясь. С Наведаром рядом казалось, что и кощей не пристанет, а лють какую и вообще самим охотить можно.

В общем, научилась я мелодию эту ладно играть, а Наведар мне говорит:

— Есть ещё одна. Чтоб души живых звать. Покажу тебе, ты только не пугайся, я осторожно.

Я пока решала, что сказать (и жутковато мне стало, и любопытно, ну как всегда у меня), он уж и играть начал. Я-то думала та мелодия тоскливая да тянущая. А вот нет! Будто руку кто ледяную мне в грудь опустил, рядом с сердцем заскрёб… А потом в глазах потемнело, так меня дёрнуло! И вижу уже, Наведар меня на руках держит — только со стороны вижу, будто путник какой случайный. Лежу я, глаза закрыты, бледная — ну чисто нава. Только будто бы дышу… На руки гляжу — на те, что при мне, а не у тела моего — а они полупрозрачные и дымные такие, как туман с болота. И вся я такая дымная. А в груди огонёчек горит белый с голубым ободком. Тут я перепугалась уж не на шутку — морокой меня сделал!

— Не бойся, Врана, вот тело твоё, когда захочешь — ты в него опустись — и вновь человеком будешь. Оно не скоро без души помрёт, будет лежать как в непробудном сне… Ах, какая душенька у тебя необычная, красивая! Не видел я таких. Дай, полюбуюсь…

Я со страхом тогда не сразу справилась. Но как справилась, стала я парить над землёю, со всех сторон себя разглядывать — как есть, морока. Душа заблудившаяся. А Наведар на пенёчке сидит, тело моё держит — осторожно так, бережно и на огонёчек глядит, а я отблеск его в глазах Наведара вижу… В общем, перепугалась опять, толком морокой и не побыла, только подумала, что хочу обратно в тело своё, к нему поплыла, опускаться стала. Огонёчек груди живой коснулся, и всё на место встало, и вот лежу я уже на руках у Наведара, холодею.

— Вот так можно из человека душу вызвать.

Говорит и целует меня в лоб, в щеки, в губы! Глаза прикрыл, лицо блаженное. Мне бы заклятием его каким приложить, а из головы все слова тут же пропали, и дёрнуться не могу, сил никаких. Зажмурилась, начала лопотать слова обережные, а они сыплются, как листья осенние, крошатся. Вдалеке чумка закричала надрывно, и вороны взвились в небо, закружили, загалдели.

Думала, что всю-всю жизнь из меня выпьет Наведар, но чувствую —отпускает. Только проморгалась — никого нет вокруг, а я лежу на мхе в траве, и рядом моя свирелька валяется. Лицо горит, а тело холодеет, будто к кольям ледяным, что в Тёмновом царстве, прислонилась. А в груди стонет, томится душенька.

Больше я Наведара не позову, Светл видит, не позову. До сих пор душа болит, кошмары снятся и тоска такая накатывает, хоть волком вой. Получается, цена такая за знания колдовские, что не каждому ведомы. Что же дальше на моём пути случится? Хорошо хоть, первый снег начался, зиму отдохну без научения.

Как девушка Весна Князю Омутов сердце отдала

Поселилась я у Василёны и Лета. Мальчишки их давненько уж дома не жили, все в княжьей дружине, а единственная дочь по большой любви с бродячим лютым ушла. Вот так и вышло, что места в избе много, а всё пустое. Хорошие они люди оказались, а меня приняли, как доченьку родную, от платы отказывались, я уж еле умолила чуточку лунек с меня взять.

Дни зимние долгие. Я бы, наверно, на стену полезла, если б не Василёна. Хоть и думала, что наученья с меня хватит пока, а скоро захотелось ну хоть чего-нибудь, хоть крупицу. Котов зарисовала, шерсти с них начесала, когти собрала. За снегом ходила — высматривала на полотне белом, может, хоть домового какого следы. К далёкому вою прислушивалась, пыталась угадать — лешка или волк.

Дед Лет из дерева стругал ложки да миски, а баба Василёна вышивала. Ну а когда руки заняты, языку так и охота поплясать. И оказалось, что Василёна интересное всякое знает, да ненашенское. Родом она была с деревеньки на границе с Пристепским княжеством. Рассказала, что не смогла больше там жить, пошла лучшей доли искать, вот Лета и нашла. А всё из-за истории, что с нею в детстве приключилась. Такой сказ баяла, что кошмары мои ещё жутче стали. Может, Наведар веселился, а, может, виною то, что я Князя Омутов разозлила, камень для подношений его разломав. Зато про Князя самого я много чего сызнала, записываю вот.

(Далее словами Василёны).

Деревенька моя — от городов далеко, на самой границе, с болотом большим рядом. Цеховые лютые не очень-то расторопятся, если что, да и бродячие редко бывают, а нечисти много. Кому её выводить? Вот и повелось издревле у всех деревень, что на границе болот, Князю Омутов подарочки носить, подношения. Задобрить его, чтоб и нечисть поумерил, и руда болотная чтоб богаче шла. Больше всего Князь, конечно, оружие любит, да из хорошей стали — рийнской ковки или захольской. Но такое, понятно, покупать надобно, вокруг руда только болотная. Зато меча хорошего до зимы хватало Князя задобрить — и руда шла, и нечисти поменьше было. А есть ещё, что Князь любит — это кровь человечья. И ею частенько платили-то. Страшно, конечно, перед Светлом стыдно. А ведь повылазят из болота пыри, болотницы да кикиморы — с ними чашей крови не расплатишься, всё высосут. Вот и носили кровь. В болотах идол его стоял. Большой камень такой, чёрный, гладкий. Лицо мужское на нём высечено, а руки — лодочкой, для подношений. Вот в ладони в эти миски с кровью ставили, а то просто лили в них. Громко про то не говорили. Но делали все.

У сестры у моей горе случилось. Жениха её болото прибрало. Пырь, может, утащил или сам оступился, трясина съела — не знаю. Но пропал на болоте. Любила она его сильно. Рыдала денно и нощно. Её уж и успокаивали, и ругали — толку нет, пропадать стала девка. На глазах тухнуть лучинкой. Думали — с горя, а правды не знали. Я вот знала, только малая была, побоялась сразу рассказывать, сестрица меня шибко напугала.

Приболела я тогда, болотница меня покусала. У неё зубки маленькие, остренькие, кожу сразу прокалывают, а на зубах яд. Я ягоды собирала, не заметила её. А она шурх — кусь, в руку вцепилась, кровь пьёт. Насилу её скинула, но она, видать, напилась, побежала прочь. От яда этого плохо очень. Я сначала лежнем лежала, но потом оправилась. Уж и по дому работала, и всё, а рука ныла очень. И ныла несколько седмиц. Так, что ночью я просыпалась, уснуть не могла. Вот и заметила, что сестрица моя, её Весной звали, по ночам из дома уходит. Решила я за нею проследить, думала, может жениха нового нашла. А оказалось, она к идолу ходит, и каждую ночь кровь ему носит свою. То-то, думаю, чего это она то ножом обрежется, то на косу наткнётся, как блажная, ей-Светл.

Нальёт крови в ладони идолу, на колени упадёт — и плачет, молит, чтобы Князь ей обратно жениха отдал. Но это уж и не самое страшное. А страшнее, что гляжу — шевелится идол, и ладони ко рту тянет, и пьёт кровь. А после рядышком с нею поднимается из болота жених её — нав навом! Бледный, мокрый, губы синие. А она к нему на шею, целует прямо, обнимает, слова любовные шепчет.

Ну я и пикнула. Весна меня за подглядыванием поймала. И обещала, что меня Князю отдаст, если скажу кому. И чтоб не ходила за нею больше. Я никому не сказала, но всё равно ходила. Тянуло меня что-то, самой страшно, ноги трясутся, слёзы по щекам, а иду. Никак мне взгляда не отвернуть от нава этого было. Спрячусь меж кочек за деревьями и гляжу как с ним милуется. Нав её тоже говорит нежные слова, только совсем голосом другим, ледяным таким, не как у живого был. Сестра совсем плоха стала, бледная как морока. Столько крови давала. Вот однажды и пришёл за нею сам Князь Омутов. Шагнул к ней прямо из идола — высоченный мужчина, статный, чёрная кольчуга на нём и плащ, на голове — венец княжий, только кован будто из шипов переплетённых, на поясе меч в ножнах красивых, борода с волосами чёрные, и глаза — как будто воды из омута в них налили по ночи. А в груди — дыра, а в дыре этой сердце бьётся, светится светом лунным и светом кровавым.

— Ты, — говорит, — краса, помрёшь скоро, коли так каждую ночь приходить будешь.

Голос у него глухой, так и стелется над болотом, будто сама топь говорит. Я замерла вся, дышать забыла, а сестра будто и не испугалась, вскинулась:

— Ну так отпусти его, княже! Цену назови! Хочешь — жизнь отдам!

— Жизнь не нужно. Сердце своё отдай, любви полное, поношу его седмицу, любви испробую — и верну. И жениха твоего верну. Даю тебе твёрдое слово.

— Согласна! — кричит.

Князь к ней шагнул, руку протянул, прямо в грудь опустил — и достал сердце сестры моей. Другою рукой своё вынул — и в грудь ей вложил. А её сердечко к себе приладил в дыру.

— Это чтобы ты не померла без сердца-то. Потом обратно поменяемся. Через седмицу приходи за женихом.

И исчез Князь, обратно в идол шагнув.

А сестра моя так жениха домой и не привела. Угрюмая стала, злая. К колдуну на поклон даже пошли, чтоб помог разобраться, что с нею, да не успел колдун. Как срок вышел, взяла моя сестра ночью топор из доброго железа, не местного, и пошла на болото. Я уж готова была за нею следить. Пришла она к идолу, а там Князь ждёт, а с ним жених её. Руки к ней протянул, бледный, мокрый, зовёт её по имени. А сестра размахнулась топором и снесла жениху голову с плеч. На Князя замахнулась — тот топор поймал одной рукою, другой её поймал за поясок, смеётся, зубы белые скалит. Не зубы даже, клыки волчьи. От смеха его вода по болоту рябью идёт. И вдруг смотрит прямо туда, где я в кустах сижу.

— Что, краса, а у тебя желание какое будет? — говорит.

Тут уж я не выдержала — побежала, что сил есть, Светлу молясь, колёсиком себя осеняя три да по три раза. В деревне подняла всех. С утра пошли на болото, а там ни сестры, ни Князя, ни нава безголового, только топор у идола лежит и поясок Веснин.

Так сестру я больше и не видела, только говорят люди, слыхали, как кто-то на болотах бранится женским голосом да плачет иногда. Это я думаю, Весна с Князем ругается.

Как Тёмн Гадючьего Князя наказал

Бабка Василёна много хольских историй знала. Из колдовского да интересного ещё рассказала мне историю про Гадючьего Князя и брата его — Ужьего Князя. Ужий — он чаще у нас встречается, в Рувии, а вот Гадючий Холывынь любит (эта так сами холы свою Степь называют, Василёна сказала, а себя — холтумы и значит это «народ солнца»; я у Василёны сколько-то слов хольских вообще понацепляла, уж пожалуй и объясниться бы по-простому с холом смогла). И в Холывыне Гадючьего уважают. Нечисть он, конечно, Тёмном посаженная на княжение, и неугодно Светлу, чтобы ему в ноги кланялись, но Василёна сказала, мол, попробуй ты в Степи пожить, да ни разу с гадюкой не встретиться. Вот и умасливают его, задабривают помаленьку (у Светла-то и прощения попросить можно потом, зато гадюка коня твоего или ребёнка не ужалит, коли Князя уважить).

Заговорили мы как-то про Гадючьего Князя, Василёна и рассказывает:

— Жуткий он, страшный с виду, глянет — не то, что человека, дружину целую убить может. Взгляд у него ядовитый. Губы чёрные от яда и вместо крови — яд, от того прожилки чёрные по всему телу его. И глазницы чёрные, ядом изъеденные, нет там глаз, заместо них два уголька тлеют, что у твоего волка, Светл помилуй. Ходит он в кафтане шёлковом алом, в сапогах из мягкой кожи. Ползут по степи его гадюки, везде смотрят, всё слышат… Ему холы дары носят, кто Светла страшится — те гадюк молоком поят, а кто нет — те и кровью людской! Князь, говорят, на дары щедр, и за услужение милостью своей одаривает.

— Это как же Светл-батюшка его ещё не извёл, солнцем гадину такую не спалил? — удивляюсь.

— Хитрый, князь этот. Вёрткий очень. Разгневается Светл, а тот ему давай говорить, как людей от Тёмна защищал, потому как с Тёмном он в разладе, ну у Светла сердечко и дрогнет…

— Погоди, бабуль, ты же говорила, что Тёмн его над гадами посадил.

— Всё так, Вранушка. И посадил. Ты дальше-то слушай, не перебивай.

(Далее словами Василёны).

Налепил Тёмн гадов видимо-невидимо, гады эти и давай расползаться везде, по норам прятаться — не уследишь. Ну тогда Тёмн и посадил над ними двух князей-братьев, ну навроде как у нас княже наместников по городам саживает. Хотел Тёмн, чтоб братья гадами правили, следили, чтоб те не прятались, а зло роду людскому творили, как Тёмном задумано. Ну и стало так. Ужий-то помягче нравом слыл, Тёмна слушался. А Гадючий Князь больно гордый был, что Тёмн не скажет — всё равно по-своему сделает. Так стал над гадами княжить, что те только его и слушаются, а Тёмна не страшатся. Долго ль, коротко, а Тёмн осерчал. Зовёт к себе братьев-князей да говорит:

— Ты, Князь Гадючий, позабыл, кто тебя княжить посадил. Делай, как велю!

А князь ему в ответ:

— Ты, Тёмн, налепил гадов-то, да распустил, и уж не знал, не ведал, что у них и как. Не следил. А я знаю их лучше тебя, знаю как мне с княжением своим быть и сам.

Ну, возомнился Князь Гадючий, в общем. Усмехнулся тогда Тёмн да говорит:

— Ну раз так, раз ты лучше меня с гадами управляешься, то жалую тебе над Трёхглавом моим попечительство. Будешь ему указывать, как души людские изводить в царстве моём. А коли не управишься за три дня — накажу тебя, Князь, да так, что пожалеешь.

— Управлюсь, — князь ему смеётся. — Что мне твой Трёхглав — змея большая!

А Тёмн совсем недобро смотрит, зовёт Трёхглава. Тулово у него змеиное, огромадное, чернее ночи безлунной, пастью дружину заглотить может, а пасти целых три. Спереди-то у него лапы с когтями длинными да острыми, саму землю вспарывают, где идёт, а сзади хвост змеиный в тысячу колец заворачивается.

Стал ему Князь Гадючий командовать, а Трёхглав не слушается, да норовит Князя растоптать. Успокоит Князь одну голову, зачарует пением, к другой пока идёт — а та первая уж и очнулась, и давай зубами клацать. Намаялся Князь. Брат его жалеет, помощь предлагает, а тот всё гордится:

— Сам справлюсь!

Так три дня-то и пролетели. Вызывает Тёмн к себе Гадючьего Князя, а тот, хоть искусан весь да истоптан, всё равно взгляд на него вскидывает, но сказать нечего, не управился.

— Как по уговору, Князь Гадючий. Не справился ты с Трёхглавом, держи наказание моё: будет яд твой тебя самого жечь… Если не склонишься предо мной да не признаешь, что я хозяин твой.

Только сказал, Гадючьего Князя перекрутило всего, закричал страшно так, что навов подземных всех распугал, а на колени всё равно не упал, держится, только бы спину пред Тёмном не согнуть.

— Ну как хочешь, — махнул Тёмн рукою.

А у Ужьего Князя за брата сердце болит. Поднялся он в светла-навь, поклонился Светлу-батюшке, рассказал, как всё есть, да испросил водицы живой из рек, что по Светловым садам текут, в чашу набрать, чтоб брата напоить да исцелить. Светлу радостно от того, что брат за брата вступается, разрешил водицы набрать. Да только спустился Ужий Князь вниз, а тут его уже и Тёмн ждёт — прознал откуда-то.

— Тебе, гляжу, за брата горестно, — говорит. — Так раздели долю его.

И тут Ужьего Князя тоже скрутило-перевертело, так, что воду всю из чаши и разлил. Яд его собственный жечь стал.

Тогда только Гадючий Князь на поклон к Тёмну и пришёл, и говорит:

— Проклятье отыми от брата моего, он тебе верно служил и не перечил. Ты-то со своим братом с рождения не в ладах, не понять тебе, что такое любовь братская, на что способна.

Кланяется Князь, а в словах — ни капли почтения-то. Тогда Тёмн разозлился вправду. Говорит ему, а голос такой, что мороз по земле бежит:

— Отыму я у брата твоего весь яд его, чтобы не жёг. Только деть мне его некуда, в землю не пустить, в реки не вылить — со Светлом у меня уговор. Придётся тебе всё забрать. Станет брат твой без яда, зато жечь его не будет. А тебя за двоих выжжет.

Думал Тёмн, что откажется Гадючий Князь, хотел показать ему, что нету у них любви-то братской. Сильно больно его слова княжьи задели про братьев-то. А Гадючий Князь и говорит:

— Делай так, Тёмн.

Тёмн совсем взбеленился, отъял весь яд Ужьего Князя, Гадючьему отдал. Думал, помрёт тот в муках. А он, вон, до сих пор по белу свету ходит, только нутро ему всё выжгло да глаза. Вот с тех пор-то Гадючий Князь и взглядом убить может, и гадюки такие ядовитые, а ужи вовсе без яду, как и Князь их. А Тёмн до сих пор на Гадючьего Князя злится, да думает, как бы ему ещё насолить. Но и Гадючий Князь в долгу не остаётся, хоть на поклон к Тёмну ходит, а всё втихую от него дела свои делает.

Как я повстречала Фёргсварда и про первых оборотней

Зима та, что я у Василёны и Лета жила, холодная выдалась, трескучая. Намаялись мы, тут от меня толку не было ни капельки — не могу огонь сильнее разжечь, не могу человеку теплее сделать. Вот наоборот — сколько угодно, Тёмновой-то силой. Из дома носу не казали да поближе к печи спали.

А одна ночь такой холодной случилась, что казалось, будто по снегу там лошадь Моривы копытами переступает. Сидим мы, слушаем трески-то эти, да вдруг как начнёт кто-то в ставни бухать.

— Ну всё, — Василёна говорит. — Видать пора нам с Летом, сама пришла!

— Да что ты, баб Василён! Не померли вы ещё, а Морива за живыми не ходит, — говорю и тут же спрашиваю. — Кто там?

А из-за окна хрип:

— Пустите, люди добрые…

Голос незнакомый, не суседский. Мы переглянулись — страшно, я ещё лешек вспомнила, что голос человечий подделать могут… Но всё ж, а если правда человеку помощь нужна?

Спрыгнула я с печи, пока в сени иду, кричу:

— Я открою, а ты смотри, коли со злом — так я невеста Тёмнова!

А оттуда опять хрип:

— Не… Не со злом.

Двери распахиваю, а он мне прямо под ноги валится. Здоровенный мужик, волосы серебряные. Да смотрю — голышом почти, только плащ с опушкою на нём. Я лучинкою-то свечу, а пол в крови!

— Ну мужик! — только и выдохнуть смогла.

— Кровь… След за мною. Придут по нему.

Гляжу на улицу — правда пятна на снегу под лунным светом серебрятся.

— Василёна, Лет, помогите мужику, — кричу, — я сейчас!

А к нему склоняюсь, самой страшно, а пугаю:

— Если что со стариками мне сотворишь, я тебя до Тёмна провожу!

Мазнула по крови ладонью, кожушок свой схватила — и прямо на мороз бросилась. Крови порядочно накапано, но я снегу взяла, с кровью перемешала, и зашептала заговор, чтоб снег кровь-то всю припрятал. Я ещё с хитростью так, мол, для тварей Тёмновых, для нечисти стараюсь, пусть поглубже в землю уйдёт — там хворунов накормит. И бегу, всю кровь прогоняю, а след до леса и глубже. На край стала, и давай пуще прежнего заговаривать, чтоб заговор мой подальше покатился, чтобы всю кровь смыл. У самой в ушах сердце стучит, а слышу сквозь стук голос будто из-под земли да холоднее ночи: «Моя…» Только глаза опустила, пригляделась, а под ногами волчьи следы!

Я скорее домой. Только и думаю, как бы беды не вышло… Но ничего, старички мои нетронуты, кое-как с мужиком управились, поближе к печи его подтащили. Я кровь из сеней прогнала, дверь на все засовы заперла, только потом уж выдохнула.

Мужик лежит, хрипит, да ясно от чего — грудь у него вся исколота, живот исколот — не жилец по всему. Коли б человеком был.

— Василёна, Лет, вы не бойтесь, воды мне тёплой принесите, ветоши. Не зовите никого.

Они перепуганы, не понимают ничего, но делают. Покуда они с водою возились, я к самому его уху наклонилась и говорю, про себя Светлу молясь, чтоб голос не дрогнул:

— Ты, волк, сразу думай: али не тронешь никого, али я тебе сейчас гвоздь золотой в глаз вгоню — и дело с концом.

Гвоздя золотого у меня, конечно, не было.

Смеётся через хрип:

— Невеста… Даю тебе слово колдовское, что не трону людей в деревне.

Чувствую я, что колдовство творится, я уж подскочила, а оборотень спокойный, не шевельнулся. Вижу, буквы божьи замельтешили над нами, и в уговор сложились.

— Это чего? — спрашиваю.

— Так уговор колдовской, — удивляется. — Иль ты мне на слово уверовала? Нет, я бы из без договора никого не тронул, но решил, что тебе так покойнее, чем гвоздём стращать. Коль нарушить решу — и так помру, без всяких гвоздей.

Я про такое и не думала, а ведь и правда — колдовское слово мир слышит, и Тёмн со Светлом вечно уговоры заключают, а чего бы и колдунам так не уметь. Я уж промолчала, чтоб за умную сойти, а оборотень улыбается — понял, что малоучка я.

— Больно очень, — говорит. — Раны золотые.

— Терпи, — отвечаю. — У меня, может, и получится твои раны заговорить. Человечьи не смогу, а твои смогу.

— Судьба, значит, — и смеётся всё, хоть кровь со рта течёт. — Фёргсвард меня звать, Светлов Меч по-рувски.

— Хорош Светлов меч... А я — Врана.

— А я уж доверился тебе…

— Потому что волосы у меня вранового цвета! — прикрикнула даже на него, а самой смешно и страшно. — Ты поверь, гвоздь, ежели что, воткну!

— Нету у тебя гвоздя-то.

— Был бы — не забоялась и воткнуть!

Спорить даже не стала, не очень-то Фёргсвард гвоздя этого страшился. Да ещё и кошки проснулись поглядеть, что за шум, сели кто куда, и на печь, и на лавку, а всё за оборотнем внимательно глядят. Но не воют, не кидаются на него.

— Смотри, Врана, даже кошки не в тревоге, — кивает. — От того, что чуют — не со злом я. Иначе бы изукрасили мне лик коготочками. Кошка — умный зверь, кошке верь!

— Ты и гусляр ещё…

— Это у нас поговорка такая, а в перевод на ваш всклад получается.

— Ну я-то не дорожница…

Фёргсвард рассмеялся так весело, что я даже улыбнулась — приятно, когда шутку непростую ценят. И вообще мне Фёргсвард понравился. Понял ведь, что вру, но клятву колдовскую сам произнёс. Стала я его лечить. На лавку уложила, старичкам своим велела не пугаться, да тихо посидеть, не смотреть, что делаю. Воду Тёмновым холодом заговорила, стала золото из ран вымывать. Фёргсвард сидит — краше на костёр кладут, да в шею мою всё смотрит, зубы стискивает.

— Только не кинься, — предупреждаю.

— Да ты не бойсь, я себя за холку крепко держу… А руки у тебя… чу́дные. Как проведёшь — так боль отступает. Слыхал я, что невесты Тёмновы нечисть исцелять умеют, да не видел ни разу.

— Я волков так-то тоже не гладила, — говорю.

Раны все вычистила, в плащ его завернула, а сама в сени отошла, ножом по руке полоснула да крови ему чарку набрала. Возвращаюсь — уж носом водит ровно как пёс, что молоко унюхал.

— Пей, — говорю. — Скорее твои раны затянутся.

— Да зачем ты, Врана, я крепкий, так бы справился…

Но вижу, как не терпится ему, как губы кусает да зубами скрипит. Жуть оно — волком быть, думаю.

— Пей, давай. А то придут преследователи твои, а ты на лапах не стоишь. Я след кровавый замела до самого леса и глубже в лес, но лучше тебе поскорее восвояси уходить отсюда, раз за тобой погоня какая.

Он чарку взял, головушку передо мной склонил, а после в один глоток всё выпил, стенки облизал. Бороду-усы вытирает, а я гляжу — раны на нём схватились, будто уж месяц в постели пролежал.

Смотрит на меня глазами своими сверведскими, синими совсем, будто тёмная вода:

— Не знаю, чем тебе отплатить за такое, Врана.

— Тайн с тебя возьму. Да послушать хочу, кто за тобой да зачем гонится, что случилось.

— Расскажу. Спать всё одно не стану, караулить буду.

Собралась я Фёргсварда слушать, в одеяло закуталась — продрогла сильно на морозе, а он смотрит, хмыкает, и выдыхает вдруг резко так: «Тепло!». И тут же огонь в печи взмётнулся, а по телу по моему тепло волной прокатилось. Чувствую как от него силой колдовской веет, и сразу буквы божьи разглядела.

— Что это ты, колдун ещё? — удивляюсь. — Я и не почуяла!

— Лютый охотник я. Слыхала, небось, байки вполголоса, что каждый второй лютый оборотень. Не совсем то байки. Кусаны, пожалуй, все, кто на волков ходит. И умирают лютые, сама понимаешь, нередко. А, что колдовскую силу, что волчье проклятье я скрывать умею.

Старички мои выглядывают, что, мол, у вас тут. Я тогда со спокойным-то сердцем им и отвечаю:

— Фёргсвард — лютый охотник, да недруги его сильно поранили, пусть у нас пока побудет.

Василёна и Лет даже повеселели от таких-то вестей. Лютого пригреть — это хорошо и понятно, уж не знаю, как бы я им говорила, что Фёргсвард волк. Не говорила бы, верно, совсем соврала. В общем, уложила я своих старичков, к Фёргсварду вернулась.

Меня уж интерес так изъел — ни в сказке сказать. И сказ охота послушать, и про волка-лютого.

— Вижу, ты тоже охотница, до сказов! — смеётся.

Ну ещё бы — я на месте ужом ёрзаю от нетерпения-то.

— Я вот не слыхала, чтобы люди говорили, что лютые — волки, — говорю.

— Ну как же?! — аж возмутился Фёргсвард. — А про Первого лютого охотника хотя бы?

Я припомнила:

— А, так-то да. Его Первая оборотница по воле Тёмна волком сделала.

— Не по воле Тёмна вовсе! — возразил Фёргсвард. — От любви же.

— Да ну, придумываешь!

— Не очень-то я на придумки силён, а за охотничество своё много слышал. Вот ты знаешь, кем Оборотница была?

— Да, Тёмновой невестой и была. Сперва, правда, колдуньей умелой и прекрасной. От неё Тёмновы невесты пошли.

— Ну и вот! — так сказал, будто всё ясно.

— Не понимаю я, давай толком уж рассказывай, раз начал! — я поближе к печи и Фёргсварду пересела.

Вижу, он даже с охотою рассказывать стал. Я уж потом, как сказ про обращение его послушала, поняла, от чего ему разойтись сперва хотелось — тяжко такое сказывать. Ну и поняла, от чего про любовь начал.

— Всё так было: действительно влюбился Тёмн в колдунью, явился к ней, а она его отвергла. И не мог Тёмн её заставить никак, ещё и Светла страшился, ведь колдунья человеком была, могла и к батюшке своему воззвать. Тогда хитрость Тёмн придумал. Пришёл к Светлу и давай ему расписывать, какую он вещицу хорошую выдумал для брата, в примирение: мол, а выбери ты себе среди людей девушку (или девушек!), назови их невестами своими, а то одиноко же, да и без женской руки в доме плохо. Светл сперва отказался, тогда Тёмн стал умасливать, мол, да ты их сразу в жёны не бери, надели, вон, силушкой людей исцелять, пусть тебе на земле помогают. И так красиво вырисовывал, как они людей защищать станут, что Светл и согласился. Ну Тёмн тогда обрадовался, мол, для равновесия нашего и я буду невесту выбирать. Светл и не рад, а назад поворотить заупрямился. Вписали в Уложение Мира себе невест. И Тёмн явился к колдунье, сказал, что будет та его невестой. А она ему, мол, да я лучше на волке женюсь. Это тогда волки тоже были, но на четырёх лапах бегали, как собаки, Тёмн их налепил супротив Светловых псов. Они скот таскали, детей иногда, животных лесных загрызали, в общем, не любили их люди. Тёмн улыбнулся зло, да показывает ей Уложение, мол, правило мира теперь такое. А она его колдовством в ответ! Понял Тёмн, что не уговорить колдунью никак, тогда сказал: «Можешь ты колдовством спасаться, но я-то вечен, всю жизнь на то, чтобы бегать от меня, потратишь. Не до тайн тебе станет, не до знаний». А она, конечно, пуще всего знания да тайны любила. «Но хочешь, уступку тебе дам: ты моё благословение возьми, и можешь со мной не идти, покину тебя… А благословение такое: не сможешь среди людей быть, кого полюбишь, того убьёшь, жаждой будешь мучима, но сильной станешь». Колдунья подумала и согласилась: она и так-то отшельницей жила, а любила лишь знания, а чтобы Тёмн её оставил, ей, конечно, хотелось. Тогда коснулся её Тёмн, и переменилась колдунья ликом, шерстью покрылась, когти у неё выросли, и лицо волчьей мордою страшной стало. Так вот Тёмн Светла дважды провёл: и невест себе заполучил, и оборотней. А Светл и сделать ничего не может — сама колдунья согласилась на такое. Это первая часть.

— Да, — говорю. — Слыхала похожее. Её люди стали бояться, Лютью звать. Охотники, ещё обычные, стали ловить, да заодно волков всех перебили.

— Не, волков потом перебили, когда ещё страшнее случилось. Там про любовь как раз… Вот, слушай: ушла колдунья-волчица в дремучий лес, чтобы никого не тронуть. Поняла она, что жажда её — жажда крови. Стала с волками жить, вместе с ними охотилась, да не унять жажду животной кровью было. Ни думать не могла толком, ни тем более тайны познавать. Тогда выбрала она самого дурного человека на свете, по смерти которого никто слезинки не проронит — и съела. А оказалось, что по нему гореватели сразу нашлись, лишь увидели тварь лютую с глазами горящими да представили, что она так каждого съест. Вот тогда и вызвался первый охотник на Лють лесную. Был он и стрелком хорошим, и клинком владел, следы читал лучше всех. Испросил у Светла благословения, у колдуна золотой меч и стрелы справил — и на охоту пошёл. Это, кстати, с тех пор люди золото стали пользовать не только для защиты, но для охоты…

— И что, скажешь, что влюбился он в неё? — я аж фыркнула, такой неправдою мне показалось, что человек в волка влюбится.

— Вот и скажу! — Фёргсвард не растерялся. — Потому всё, что следил он за нею долго, подобраться всё пытался, нагляделся и как она человеком обращается, тайны собирает, как волкам запрещает на людей кидаться, как другую нечисть изничтожает, как плачет ночами и Тёмна клянёт, а раз в луну берёт дань кровавую — худшего человека, убийцу. Тогда решил он к ней выйти и поговорить, как никто не делал. Попервой она, конечно, думала, что на бой он пришёл — сцепились с Охотником, но тот уговорил Лють, что не со злом теперь, когда всю жизнь её нелёгкую видел. Предложил он попробовать расколдовать Лють, у Светла ли испросить, у колдунов ли выведать, а пока, мол, будет её сам защищать. И стали они вместе искать спасения. Узнали друг друга, да зародилась меж ними любовь.

— Она его убила? — спрашиваю, и сердечко замирает.

— Уговорил он её людей не трогать, даже худших убийц. Она согласилась. Но от жажды не сдержалась — ему в шею впилась. Явился Тёмн тогда полюбоваться, что сделал, и придумал тут же, как ещё хуже сотворить. «Хочешь, исправлю всё? Сделаю, чтобы благословение твоё мёртвых подымало…» А она на всё уж согласна была, не было ей ближе Охотника никого. Застал её Тёмн в самый чёрный миг. Поднялся тогда Охотник сам волком, да такое горе его обуяло, такой гнев, что бросился прочь бежать. В ярости на людей стал бросаться, а кого кусал — те волками поднимались. Вот тут уже люди волков старых и перебили, думая, что от всех от них Тёмного проклятье идёт. Остались только волки-оборотни.

— Фёргсвард, а что с Лютью и Охотником стало? Я слыхала, что запряг их Тёмн в повозку, и ездит на них, на первых двух волках. Так оно?

— Ты так спрашиваешь, будто я у них гостил, — улыбается, а чую, что нерадостно ему. — Я все эти истории из цеха знаю. И вроде бы да, запряг. За то, что Лють нагнала Охотника и разум ему вернула, уговорила людей не кусать. Да уж поздно было, искусал он многих, а они — ещё больших. Так оборотни и расплодились по земле.

—Первая и Второй, — киваю. — Главные у Тёмна слуги. Несладко им, верно. Уж, думаю, не от сердца ему служат волки эти…

— И я так думаю.

Помолчали немного, а у меня всё вопрос свербит, да только как такой задашь, больнее стрелы ударить может. Подумала я, а правда ли то, что волк, кого любит, того губит. Но так и не спросила, а потом только утвердилась, что и правда, и хорошо, что не спросила…

Как девушка Свана с волком в лес сбежала

Посидели мы с Фёргсвардом немного, я сухарями перекусила, а он глядел на меня, будто я кушанья ахронта рийнского (это у них навроде нашего князя) уплетаю.

— А ты еду человечью совсем не ешь? — спрашиваю.

— Могу, если надо человеком сказаться, но не насыщает такая еда.

— А правда, что волки не пьянеют? — уж у меня вопросов волчьих накопилось.

— От браги нет, только от крови.

— Бабушка моя говорила, что гостя нежданного надо чаркой встречать, сразу проверить, захмелеет ли гость.

— Ну это добрый обычай, как не погляди, — Фёргсвард смеётся. — Но надёжней попросить за золото подержаться. Если задымится — точно нечисть.

— А ты… откуда кровь берёшь? — спросила всё же ещё один вопрос свербящий.

Фёргсвард не замешкался даже:

— Я лунный свет пью, но иногда у колдунов кровь вымениваю, им люди кровью часто платят.

— А больно обращаться?

— Нет, только чувствую, как меняюсь. Мне мало, что больно. Вот золотом, — грудь потирает, — больно ещё как. Огнём ещё больно. А клинком простым или стрелою только чувствую, что ударило, боли нет…

— А если руку отрубить…

— Зубок у тебя лютохотчий на вопросы, — улыбается. — Прирастёт, если на место приставить и крови выпить. А если потеряешь, то без руки останешься, чужая не пристанет. И не разъединить кость ничем, кроме золота или колдовства.

И сидит такой, прилежно ещё вопросов ждёт. Тогда я решила про сказ обещанный напомнить.

— Эх… Слушай тогда сперва, кто за мною идёт… Звать его Хальвард, он — охотник лютый, да старый уже, в волосах седина давненько завелась. Гонит он меня от самого Нёдланда. Я в Рувии расслабился, думал — отстал он. И вот, вишь, тут меня нагнал. Гонит он меня затем, что думает, будто дочь его, Свану, сгубил. Только я не таков. Я сам в погоне. В охоте за тем, кто и Свану убил, и меня волком сделал.

— От чего ты ему не сказал, что не виноват?

— Сказал! Да куда там, — рукою машет. — Сердце отцово ему и думать не даёт. Вот как словлю я гада этого, волка анаитского, вот тогда будет о чём потолковать.

— Как же вышло так?

Вдохнул Фёргсвард, да глубоко, хоть ему, волку, и незачем.

— Ну, тут и я правда виноват. Не досмотрел, не уследил, хоть и подозревал же!.. Эх. Ну да так дело было: сам я из цеховых, а глава цеха нашего — Хальвард. Свана его — ну чудо как хороша была, коса до пояса, волосы, что лунька начищенная. Вокруг неё всё мужики вились, ну а так, как она головы цехового дочь, половина — лютые. И я тоже вился. Только она всё смеялась, дескать, что мне ваши побрякушки да сладости. Плащ из волчьих шкур несите, да так, чтоб с него не меньше трёх хвостов висело, вот тогда и подумаю, идти ли замуж. С норовом была девчонка, боевая, всё кручинилась, что сама колдуньей не уродилась, лютой не стала. Ну вот она, вместо того, чтобы про женихов думать, всё думала, как бы ей к ремеслу лютовскому подобраться. Отец её с того, конечно, злился — с волками шутки плохи. Да у него у самого дел полно, а деваха большая, не будешь же за нею бегать, смотреть, чтоб куда не влезла. Ну вот она всё лютых и уговаривала, мол, учи ремеслу своему, коль со мною ворковать-то хочешь. Цеховые, хоть и чесалось им мечом девчонку поучить махать да пообнимать заодно, а всё отговаривались — коль Хальвард прознал бы, мигом бы с цеху выпер. Ну вот она и пристала как-то к анаиту такому, волос чёрен, с одной прядью серебряной, а глаза бирюзовые, бродячему лютому, что в городе проходом был. Хотя, думаю, не лютый он, этот анаит, просто с золотым мечом ходил, у какого другого лютого побранным, чтоб волка в нём не признали. Ну а Свана без колдовской души, ей-то как волка распознать, покуда он соловьём разливается да обещает всему научить. Стала с ним вертеться. Наши-то ребята хотели разобраться пойти, да и сам я его караулил, а он как сквозь землю каждый раз. Только соседи и говорят, что Свана с ним опять путалась. В итоге-то соседи отцу её рассказали, ну а мы уж подтвердили. Хальвард, на расправу скорый, Свану в доме закрыл, чтоб в беду не влипла, а нам велел, коли лютого того встретим, к Хальварду его отправить… Я уж Свану хорошо знал, чуял, что разозлилась, да сейчас отцу всё наперекор учудит. Потому пошёл ночью её караулить. Да прогадал малёк со временем, пришёл как раз, чтоб окно открытое застать. Я по следам — следы в лес. Только крикнуть людям успел, чтоб цеховых скорее звали, они даже не поняли, в темноте-то, кто кричал. А я скорее по следам. Ну и…

Тут Фёргсвард примолк, а я уж не тормошу, понятно, что тяжко такое говорить. Только поленьев в печь подкинула. Помолчали-помолчали мы с лютым, да он снова начал:

— Нашёл её, в крови всю, искусанную. Да вижу по ранам, сначала укусил её, а потом убил. Чтоб, значит, волчицей она поднялась. Стою я, надо бы ей голову с плеч золотым мечом, а у меня рука не поднимается. Дрожит, ей-Светл, никогда такого со мной не было. Пока я стоял-то, думал, что делать, она и подскочила. Глаза — как угли раскалённые, испугалась, обернулась тут же да и набросилась на меня. В шею вцепилась, а я ей сердечко-то мечом и проткнул, а после головушку срубил… Пока кровью истекал, пришёл анаит этот… чёрный волчара с полосой серебряной, вокруг переступает, скалится… а я уж и меч поднять не могу, ни на него, ни на себя. Убил ты, говорит, мою полюбовницу, ну, говорит, я того так не оставлю, будешь мучаться теперь. И шею мне свернул… А потом я пробудился. Слышу, шум в лесу, крики… а у меня на руках когти выступают, и Свана тут, мёртвая вся, тулово волчье, а анаита след простыл. Я ужаса такого звериного ни до, ни после не испытывал — вскочил и побежал в лес, прочь, а в голове только и мысли, что, ежели поймают — на месте убьют, и не узнает никто, что анаит виноват… Ну вот и бегаю до сих пор. Иду по следу, чёрного волка ищу. Так с Нёдланда в Рувию перебрался по следам его. Хальвард меня и нагонял уже, бывало, бились с ним… а тут в засаде подстерёг. Убьёт ежели — никто за его Свану не отомстит. Так и будет её душенька причитать в нави.

Я слушаю, да слезу украдкой вытираю, так меня за душу взяло. А Фёргсвард замолк, в огонь смотрит.

— Давай я с ним поговорю, чай меня рубить не станет, девицу-то.

— Не поверит, — отмахивается. — Скажет, одурачил тебя волк, а ты и рада слушать. Нет уж, убью я анаита того, а потом хоть шкуру с меня дерите… А ты лучше, коль помочь хочешь, погадай мне, где волк этот! Знаешь же, как гадать?

Я киваю, мол, чего тут не знать. Сама, конечно, много раз не гадала. Хладу только помогала. Принесла таз с водой, каплю крови у Фёргсварда взяла (еле выдавила, так кровь из волка с неохотой-то течёт!), капнула туда и начала заговор, где, мол, тот, что Фёргсварда убил. Вода рябью, кровь в ней гуще да краснее, да выводит узоры… вглядываюсь: вот будто и поле, лошади по нему скачут… И волк меж лошадей этих хоронится… Да две птицы парят над ними, так трепещут, будто не живые, а на стяге вышиты. Не поле, думаю, Степь!

— Ищи-ка ты в хольских степях нойона, а то и хана, у которого на стягах две птицы вышиты. Тот, кто убил тебя, у него спрячется.

Фёргсвард подскочил даже, за руку меня схватил (я чуть в сторону не дёрнулась, вот он, страх-то перед волками, будто с молоком матери впитан). Руку мою сжимает, в глаза смотрит:

— Спасибо тебе, Врана! Уж правда не знаю, чем отплатить, вещи свои я растерял, а спасибо моё недорого стоит. Вот что, коль убью я волка, шкуру тебе принесу. Ну и благодарен тебе и в яви, и в нави буду.

— Ладно, — говорю. — Ты только не скачи так, а то вдруг раны разойдутся, иль сердечко моё остановится.

Фёргсвард смутился, руку мою отпустил, поднялся да поклонился мне в самые ноги.

— Ну ладно, чего ты, чай не княжна какая. Я всегда рада помочь, и от нечисти людей защитить, и от несправедливости, — говорю.

— Какая ты, невеста Тёмнова, чу́дная. Лучезарнице любой пример… Ну да прости меня, разгорячился я, правда. Посижу уж теперь тихо, покараулю, спать мне всё одно неохота, да и не нужно особо. А поутру пойду своей дорогой… Если ещё портки мне какие найдёшь, то уж вообще благодарности моей конца-краю не будет, — и смеётся, негромко, а смех такой густой, медовый.

— Посмотрю, — говорю, — у старичков тебе портки, у них сыновья-то в дружине, но, глядишь, осталось чего.

Поутру засобирался, одежды ему нашли кой-какой, для виду перед старичками еды немного в дорогу дала. Раны на нём и правда все затянулись. Поблагодарил он нас да и ушёл анаита ловить…

Буду ждать, когда шкуру чёрную с серебром мне для колдовства принесёт.

От чего у сверведов волосы серебряные

Ещё до того, как Фёргсвард ушёл, я, пока тайны его читала, заодно и спросила, интересно мне было:

— От чего у сверведов волосы серебряные? Ни у кого таких нет больше. Я малая слыхала, что от того, что в краю вашем зима долгая. Но не просто же! Есть же история какая-то, про богов, про колдовство… Может, ты знаешь?

Он смеётся:

— Знаю, конечно, у нас её только глухой не слышал. Сказка есть такая, мне её мать сказывала и не раз. Рассказать?

— Ещё бы!

— Ну вот слушай. Давно, когда ещё и прадед моей матери не родился, да и его прадед тоже, а, может, и того давнее, правил в Нёдланде конунг Гудсвард. Это вроде вашего князя, а звать — Божий Меч.

— Эк у вас мечи-то любят! — смеюсь.

— А то! Без меча в наших землях за околицу не выйдешь… Так вот, конунг этот прослышал, что за землях его живёт девушка красы необыкновенной, волосы — будто солнечные лучи запутались, глаза — будто ясное небо. Говорят все о ней, а имени никто и не знает, так и зовут Скьёной, Красавицей. Жила она одна у подножия Холодных гор, и никто не знал, кто ей родня. Говорили, что колдунья, а то и невеста Светлова, оттого и не страшится у гор этих жить, где нечисти тьма. А кто говорил, что Тёмнова невеста, и от того не страшится. Ну уж конунгу всё равно, а охота поглядеть, что там за краса такая. Приехал с дарами сразу, а ну как замуж звать придётся. А она вышла к нему красивее, чем баяли, кожа белая, как снег, глаза-озёра да и улыбается. «Ждала я тебя, конунг», — говорит. Гудсвард не удивился, конунг всё ж, как его не ждать. «Нагадала я, что ты ко мне свататься придёшь. Так заходи, гостем будешь. Людей твоих мне лишь негде усадить». Гудсвард, хоть красотой ослеплённый, а всё ж воинов отпускать не стал, встали они поодаль, костры развели. А самого конунга Скьёна в дом пригласила. Он сперва осторожничал, пиво не пьёт, еды не пробует, но так уж Скьёна была обходительна, так мила и красива, такие речи вела мудрые, что всё ж отведал он пива глоток, а уж как Скьёна пива выпила, раскраснелась, смеяться начала, тут и Гудсвард налёг. Ой веселились они! И дары уж все конунг перед нею рассыпал — камни да золото, и стал замуж звать… Проснулся поутру уж, не помнит, что было, какие речи пылкие говорил. Смотрит, а нет Скьёны, да и воинов его нет, костры потухли, и только следы когтистые вокруг. И ведут следы эти в горы. Будто похватали всех, да унесли. Гудсвард снегом умылся, а всё то же перед глазами. Делать нечего, взмолился Светлу о заступничестве, меч свой взял и пошёл по следу. Долго поднимался, путь непростой, а ещё буря разыгралась, лепит в глаза, в уши, и слышит Гудсвард через её стоны крики людей своих и крики Скьёны. Солнце совсем уж за облаками скрылось, тени чёрные в буре мечутся. Гудсвард кинется на одну — а то дерево, на другую — чуть в провал не упадёт. А под ногами снег, хоть полощет его бурей, а будто бы с красным, и дары его золотые брошенные лежат. Слышит конунг, смеётся кто-то над этим над всем. Но Гудсвард не отступил, огонь зажёг, чтоб нечисть отгонять, колёсиком себя осеняет, кричит: «Выйди, покажись, хоть бы ты и сам Тёмн! Сразимся с тобою за людей моих, за Скьёну!». И вот из бури вылепилось снежное чудище, глаза синим огнём горят, когти прозрачные, как лёд. Схлестнулся с ним Гудсвард, а меч-то у него не золотой, бьёт-бьёт им гадину, а та хохочет лишь. Тогда извернулся конунг, подхватил цепь золотую да накинул на шею чудищу. Стал тянуть, что силы есть, а чудище и взмолилось человечьим голосом: «Не убивай меня, конунг! Всех тебе верну, только головушку мою на месте оставь!». Видит Гудсвард, а в цепи его уж не чудище — человек, глаза синие, волосы как луна, серебряные. Отпустил его Гудсвард, клятву взяв, что вернутся к нему его люди да Скьёна, и тут же рассыпался человек снегом, а буря утихать стала. Спустился конунг обратно, а там воины его ждут, Скьёна руки к сердцу прижимает. Только костры не горят, а на Скьёне ни одного украшения, что Гудсвард дарил. Да усталый конунг, еле на ногах держится, уж надолго не приметил этого. Забрал он Скьёну и отправился в свой чертог. Сыграли дорогую свадьбу, все глядят на конунга, радуются, какая жена у него красавица. Руку её сжимает — холодная, испугался сперва, а Скьёна успокаивает: «Это от того, что снежный дух меня коснулся, тепло выпил, а уж если б не ты, так и жизнь бы следом». Ну Гудсвард и успокоился… Года не прошло, родила ему Скьёна сына: глаза синие-синие, а на голове пушок серебряный, будто лунные лучи запутались. Тогда-то понял конунг, что дух морозный обманул его. Схватил цепь золотую, хотел мать да ребёнка удушить, но ворвались воины его, люди преданные, которых он на горе спас, и проткнули конунга десятью мечами враз. Подхватили умирающего конунга, а руки у всех ледяные… Так кончину свою встретил Гудсвард, а Скьёна стала править при сыне малолетнем, и от него уж пошло, что бывают у нас, у нёдманнов, глаза синие, а волосы серебряные.

Я сижу ахи руками ловлю.

— Ну и сказки у вас! Как же так, что не добром всё кончилось?

— А что? Как в жизни ж. Сказки учить должны, как делать не надо. Вот и знает каждый, снежным духам не верь. Это, должно быть, сам Кальдблад был, Хладнокровый по-вашему. Сильный дух, Тёмном самим посаженный над зимою княжить. Он и к вам в земли заходит, с зимою-то…

Заскрипело, завыло за ставнями, огонь в печи прибило.

— Я, Фёргсвард, вижу, что ты шепчешь и чую, что колдуешь.

А он смеётся: «Гори!» — и опять пламя в печи раздухарилось.

Вспоминаю о Фёргсварде порой. Даст Светл, у него всё хорошо.

Как русалка с водяницами боролась

Кончилась зима та лютая, которую я в деревне Сохне с Василёной и Летом провела, спокойно. Наступила весна, и я в дорогу засобиралась, как только снег сходить начал, да тепло стало. Прикипела я к старичкам моим, грустно оставлять их было, да и они по мне слезу сронили, тож я им понравилась. А идти всё одно — надо. Коли на месте сидеть, вовек всех тайн мира не вызнаешь. Ну да я пообещала, что на следующую зиму опять к ним напрошусь. Так и расстались, всплакнув, да светлой дороги мне пообещав. Меня всё история Фёргсварда не отпускала, интересно было, нашёл он анаита аль нет, жив ли сам. Да и рассказы Василёны про Степь уж очень мне нравились. Ну и храбрости мне это какой-то придало, решила я сама в Степь наведаться. Думала, может встречу Фёргсварда-то или услышу про него что.

Дороги все весною размыло, там, где не пройти было, я водицу заговаривала, чтобы льдом сцепилась. По скользкому-то навернулась ни один раз, зато не в грязи по колено. Скоро и Светл-батюшка смилостивился, солнышко так разогрел, что подсыхать всё стало, весенняя вода по рекам да ручейкам разбежалась.

Решила я Угольским княжеством к Степи идти, с краешку Пристепского выйти, а по пути, может, лишнюю луньку подзаработать или тайн каких разузнать.

Местные говорят, в Угольском княжестве нечисти полно, со Степи лезет, да своей порядком. Говорят, даже чортов кто видал, а кто слыхал, но мне вот не встретился. Зато русалку и водяниц повстречала.

Шла я вечером вдоль реки (Бегушка её, что ли, звали) и увидала, что лунники и солнцецветы уже распускаться стали, толкаются на опушках, кто кого лепестками перебьёт. Ну я и решила с собой немного набрать, цветы колдовские, для зелий пригодные. Я-то, конечно, Тёмновым проклятием только яд какой сварить могу, но и отвороты всякие, от людей, от нечисти, и на силу колдовскую. Думаю, пригодится в дороге. Стала собирать да в венки закручивать, думала, посушу потом колдовством. А они вместе в один венок не крутятся, выскользнуть норовят, ну не любят друг дружку. Тут меня упрямство одолело, я давай их заговаривать: чтоб, как полозы на свадьбе змеиной, да туго, как девичья коса, цвет Тёмнов да Светлов сплелись. Ну и попыхтела с этим. Да так увлеклась, что не сразу заметила, как на меня с речки русалка глядит. Издалека, наверно, подумать можно было, что просто девица в рубахе купается. Только водица холодна ещё, а у девицы глаза красным нет-нет, да блеснут.

Я подскочила, давай вспоминать, чем там русалку отвадить, а она говорит:

— Привет тебе, колдунья! Ты меня только колдовством не отхаживай, пожалуйста, я с просьбою!

Ну конечно, думаю, нечисть чего только не скажет, чтоб до шеи человечьей дотянуться, а всё равно ж интерес взял. Отступила чуть, спрашиваю:

— С какою такою просьбою?

— Гляжу я, ты венки плести мастерица. Обменяешь мне венков таких на что-нибудь?

Меня ещё больше интерес схватил. Не слыхала я, чтоб русалки венки любили. Вот водяницы — те да, а русалки всё больше мужиков любят.

— А зачем тебе, русалка? Ты не думай, я не хмурюсь, интересно правда.

Она водицей плеснула, на берег полезла. Я всё ж отошла чуточку. С виду русалка спокойная, а ну как хитрая просто. Вылезла, подол отжала.

— Меня Мавой звать. Неприятность тут у меня. Я русалка не злая, лунный свет кушаю да тех кровь пью, кто сам её даёт. Сыром в масле тут каталась, пока водяницы эти драные не повылуплялись. Дураки какие-то порезались на реке, одного топором огрели, кровищи было — и всё в воду. Ну там водяницы и созрели. Так теперь придёт ко мне мужик какой, а ёнды эти его и потопят. Одного уж чуть не стопили, насилу отбила. Разумения ни с горошину. Ну сожрёшь ты его, а дальше чего? Дальше лютых с цеху выпишут — и пока. Вот я думаю, мож я их веночками этими разраздорю. Они такие сплести не могут, точно за них подерутся, ну а там, глядишь, их и поменьше останется, остальных я доизведу.

Я уж прям оторопела. Глазами на русалку хлопаю, а та подобралась.

— Ну уж не говори, что водяниц тебе жалко. Они ж людей едят ток так. А я не ток так, я насмерть вообще никого. Мужики, вон, с суседних деревень, даже и с подарками ходят.

А я и правда не знаю, чего думать. Так-то нечисть — враг человечий, тут уж боги до меня всё пописали. Но русалка, вроде, в своём уме. А вдруг врёт, и моей крови хочет! А если и нет, так выведу водяниц, а она тут вообще всех мужиков насмерть засосёт одна-то. Да водяницы не тараканы какие, у них тоже разум, они всё понимают, как руку-то поднять, не сделали они мне ничего. Думаю, мысли такие у меня от того, что я Тёмнова невеста, Тёмну-то, конечно, хорошо, чтоб невестушки его нечисть привечали, не обижали. Ну или от ума большого, как бабка говорила. От ума большого, грит, ты, Вранушка, котами домового затравить не можешь, думаешь, что он вроде человека, только маленький да страшный, а он ведь враг человечий, врага завидел — бей, была б ты парнем, не взял бы тебя князь в дружину, рассуждаешь много. Так говорила.

— Давай я погляжу на водяниц этих, может, уговорю уйти с твоей речки. Ну припугну там. А то вдруг они насмерть не повздорят, потом уж на тебя точно ополчатся, — вот так решила, с хитринки зайти.

Но мысли всё равно не сладкие, ну прогоню я их, они где ещё людей топить станут. Вот не лютой уродилась, была б охотницей — уж бы и русалку, и водяниц мечиком-то расчиркала и не кручинилась.

Мава с недоверием глянула, а спорить не стала:

— Ну попробуй, мне-то что, мне-то надо, чтоб не было их тут. Получится, ну уж сговоримся на что-нибудь, гребешок у меня есть, если хочешь, колдовской верно. Водник подарил.

— Сговоримся уж. Где там твои водяницы? Ты со мной не иди, чтоб их сразу не злить.

— Это как скажешь, тут подожду, за гребнем пока нырну. А водяницы вон там.

Показывает мне. Следом не пошла. Я уж и подумала, что тут бы мне вообще прочь уйти, пока никто не схватил, но и гребень колдовской, и интересно, уговорю ли водяниц. Осталась.

Нашла я их скоро, выше по речке в запруде плескались, с виду — девчонки голозадые, только косу заплетать стали. А волос зелёный да кожа будто в тине угваздались. Хохочут, друг друга щекочут, плещут.

— Привет вам, девицы-водяницы!

Только сказала, они тут же замолкли, глядят на меня: глазки красные, зубки острые да частые. Я, видит Светл-батюшка, струхнула. Их аж шесть было, а я одна. Все слова уговорные с головы воробьями выпорхнули.

— И тебе привет, — одна говорит. — Будешь с нами плескаться-играться?

— Куда там! Охотники лютые сюда идут с цеху, толпою, у всех мечи да верёвки. Уходить вам скорее надо. Я Тёмнова невеста, хожу, нечисть всякую предупреждаю от беды. Плывите скорее, а я других предупреждать пойду.

Смотрю на них и вижу, что врана-то из меня не очень. Не поверили, а, может, всё равно им было. Улыбаются, зубки так и блестят. Я слова ещё сказать не успела, они из воды повыскакивали. Ой, утянули бы меня на дно (а под водою-то и не поколдуешь, как слова кричать), если б не венки луносонцецветые. Вышло, как русалка хотела — швырнула я эти венки скорее в реку, так водяницы, как псы за костью, тут же следом кинулись. Ну, думаю, спасибо тебе Светл-боженька, что правило такое есть. Я уж особо смотреть не стала, прочь кинулась, а слышу за спиною вой да визг. Водяниц шесть, а венка всего два, так они друг дружке космы рвут, зубками щелкают. Потом по реке, увидела, кровь их чёрная течёт.

К русалке я уж возвращаться не стала, леший с этим гребнем. А вот в деревушку, что рядом, зашла. Там и переночевала и людей предостерегла, что в речке водяницы да русалка. А они мне вот чего рассказали:

— О, это-то да. Там, рядом с рекою, видала, где берёзы две старые, как сестрички, стоят, ещё по зиме лихие люди что-то не поладили, порезали друг дружку. А потом у нас там три утопца было, бродяжный лютый их заборол. Ну эт точно русалка их притопила, уж не знаем, живых аль мёртвых. Мы с тех пор на речку вечерами не ходим. Ну уж слава Светлу, тебя не утащила.

Дали мне пирогов в дорогу.

Я вот и думаю, может, пироги и лучше русальичьих подарков будут.

Как я с Горицветой познакомилась и как её спасла Рубинка, дочь Княгини Сребрых гор

Люди сказывали, что неспокойно в Степи, то ли ханы воюют, то ли ещё какая напасть, нечеловеческая, а всё оттуда холы идут да в Пристепском и Угольском княжествах оседают. Я и сама их много по пути повстречала. Все верхами, даже дети, кого уж от титьки отняли. Не очень-то, конечно, пёс наш на них похож, даром что так звали. Волосы у них у всех чёрные, но не косматые, и мужчины, и женщины в косах. Глаза раскосые, все солнцем подогретые и ветрами обточенные. Я про холов-то всякого наслушалась от той же Василёны, и стереглась, конечно, чтобы не пленили меня да не продали в Тузулькес какому эмиру (князю, по-нашему) в наложницы. Потому и, как видела разъезд их, с дороги сходила, хоронилась в лесу. В лесу тоже неспокойно. И медведи голодные, и храхи (свадьбы у них по весне). В общем, со всех сторон меня подпёрло, ещё и, бывало, иду лесной тропкой, да слышу — дудочка играет. Вот тогда-то мне совсем невесело становилось, и сны начались такие странные, всё мне Наведар в них являлся, играл мне, танцевал, звал с собою, костяными руками хватал. А на утро у меня на руках синяки… Так и металась лисицей загнанной, из леса — к дороге, с дороги — к лесу, а, по счастью, и к какой деревне или сельцу. Снова работёнку брать стала. Мокреца даже один раз из колодца выманила (мокрец — это уж и лютому не стыдно меч из ножен достать!). Сказала ему, что водник с озера всю нечисть водяную созывает на вече, и к такому важному мокрецу, конечно, меня послали гонцом. Мол, Тёмн велел невестам помогать его детям, а я хочу самой любимой невестой быть, от того за всю работу берусь нечестивую. Он и поверил, глупый. Выскочил, поковылял на лапах своих лягушачьих вразвалочку прочь, горло от гордости пузырём дует. А людям наказала лютого всё-таки выписать, или у колдуна зелье взять от нечисти, в колодец вылить.

Так вот, перебиваясь, и дошла до границы степной.

Степь весной красивая, ну точно сады Светловы. Меж трав цветы горят, красные, да синие, да жёлтые, и дух у степи свой. Так я на Степь торопилась посмотреть, что в деревне даже не осталась переночевать. Не рассчитала силы, только под вечер и добралась. Искать уж пристанища не стала на ночь. Пришлось себе костерок разбивать. Примостилась я меж трёх берёзок, огонёк развела, одеяла расстелила, еду достала, хлеб утренний. Ну и, конечно, от глаз чужих себя заговорила. Сижу, гляжу, как солнце в степи заходит, да слышу, шарится кто-то рядом, а потом голос девичий:

— Гляжу, что птица-огневица, глаз жёлтый солнечный, сквозь темень да мглу, сквозь морок да туман. Колдовство чужое, ну-ка расступись!

Я уж и сделать ничего не успела, так и сижу с хлебом надкусанным, смотрю на гостью ночную: девица, одна совсем. По всему видать рувка, глаза голубые, коса пшеничная, сама румяная, пышнотелая. Меня постарше с виду.

Она на меня глядит, глазами хлопает, будто кого другого ждала. И веет от неё знакомым чем-то, родным даже, хоть уж на сестру мою какую потерянную точно не похожа. Пригляделась мгновенье, ну точно — невеста она Тёмнова, так на ней и написано.

Ещё мы глазками друг на друга полупали, да я спохватилась:

— Здравствуй, невестушка, проходи к моему огоньку.

— И ты, невестушка, здравствуй! — улыбается. — Я тут мимо ехала, да чую, колдует кто-то. Побоялась, что не с добром, проверить решила. А тут вот кто! За приглашение спасибо, погоди, Хорошу приведу, — и в сумерки нырнула, а вынырнула уж с кобылкой гнедой, на оба бока — сумки, свёртки. — Меня Горицветой звать, рада буду к огоньку твоему подсесть.

— Я — Врана, — как-то мне сразу и спокойней стало, назваться даже не побоялась. С родной душой рядом всё ж приятней ночь коротать. — Ты куда путь держишь, Горицвета?

Она уж тем временем лошадку привязала, к костерку подсела да вперёд ответов колдовство моё обратно позвала. Только как легли на нас тени, что от взглядов прикрывают, ответила:

— По делам колдовским в степи еду. А ты, Врана, оттуда иль туда?

— Тоже туда. Думала на Степь Великую посмотреть. Я брожу, сказания собираю, мудрости набираюсь, учусь.

— Добро!.. Пошли вместе, веселее да не так страшно. А то слыхала я, неспокойно в Степи. Там какой-то нойон колдуну какому-то душу свою пообещал, чтобы тот его ханом сделал. И что теперь скачет он по степи верхом не на лошади, а на чорте, а за ним воины его верхом на чортях, хохочут как Тёмн над человечьим горем, кто не с ними, того чортям своим и скармливают!

— Такого я не слыхала, но про то, что неспокойно — знаю... Пойдём, конечно, я уж не против компании, — отвечаю.

— Вот и чудно, славно!.. Ну, давай угощу, чем есть, а потом на ночь чего жуткого порассказываем, потом на боковую, а поутру — в Степь! — сорокой трещит Горицвета, а сама из сумок наливку и колбасы кусок достаёт. — Давай хлеб, я тебе его покраше сделаю…

Уселись мы с нею за костром, колбасу с хлебом едим, лошадка рядом зеленушку молодую жуёт, пофыркивает. Я только кусочек сжевать успею, а Горицвета уж полжизни своей расскажет, такая тараторка.

— Я от самого Левоморского княжества еду, ну это прям у сверведов под боком, считай. Отец пускать не хотел, он купец у меня, важный, с рийнами торгует, а я топнула ногой, говорю, вот щас Тёмна позову, вообще меня в терем свой заберёт! Ха! И сразу-то меня везде пустили. А то к купеческому делу не допущает — девка я, вишь, ещё и невеста Тёмнова, и к колдовскому делу не допущает — страшно ему, что помру где в пути. Мамка только плакала, но это она успокоится, у меня два брата и сестра, некогда по невесте Тёмновой слёзы лить. Снарядили они меня в дорогу, лошадь дали, всякого на размен, вот, еду потихоньку. Это им повезло ещё, что я со своим умом, а не пошла за колдуном каким, там, или вообще в Сребрые горы к Княгине. А то девки, бывает, от горя там по любви, или колдовства ищут — в горы идут. Да и, вообще-то, мужики тож.

— К Княгине-Ящерице? — спрашиваю. Про жизнь, конечно, интересно, но про колдовское вперёд. — А ты её видала, Княгиню? Я сама из Левоморского княжества-то родом, а не видала.

Горицвета руками всплеснула:

— Ну судьба, ей-ей, нам встретиться! Жаль, раньше не сошлись… А Княгиню я не видела, хоть много про неё слыхала. Зато я её дочурку видала, Рубинкой её звать. Говорила с нею.

— Ну-ка! Горицвета, расскажи, пожалуйста!

Страсть как про Рубинку интересно стало. Знаю, что множество у Княгини дочерей, а я их ни одну не видала, ну что за колдунья, думаю!

— Ха! Да ты прям как голодный на хлеб, на знания-то, — и смеётся, смех ручейный, весенний такой. — Ну так слушай что. Мы с отцом в Княждар поехали, это прям у подножия гор город такой большой, говорят его людям Княгиня подарила, от того такое название, разрешила самоцветы и руду из горы доставать. Долго там были, я уж и город посмотрела, ну и захотелось мне по колдовским делам в гору пойти. Там, говорят, птицы-огневицы на верхах гнёзда вьют. Посмотреть их хотела да, может, перо найти. Надоела мне охрана отцова, я тихонечко и убёгла, глаза им отведя. А место незнакомое, что-то я там заплутала в лесу, пока следы нечисти смотрела, да все чумьи гнёзда обходила. Стемнело уже, а я всё брожу. Наверх не подняться, вниз не спуститься — черно везде, не видно ничего. Оступишься на корешке каком — полетишь вниз, все ёлки соберёшь. Ну и тут ещё слышу, что шелестит кто-то мимо, приглядываюсь, а в свете лунном еле-еле женщину видать, лицо бледное, сама в чёрных лохмотьях каких-то, только глаза угольком и отсвечивают. Тянется ко мне, да доченькой называет, зубы скалит, острые такие. Ну, полуночница, коль чумки есть, эти тоже будут. Какая я тебе доченька, говорю, мне, смотри, девятнадцатый годок, а доченька твоя, быть должно, малая совсем, на ёлке сидит. Ну она в вой, разозлила я её, кинулась на меня, да тут встала, как вкопанная. Гляжу, а её и правда земля ухватила за ноги, да вниз тащит. На глазах у меня и всосала полуночницу-то. Тут же росчерк красненький, как будто ящерка, да только в свете лунном рубином светится — юрк ко мне. И встаёт из земли девица, с меня годками, коса толстенная угольная, платье красное, каменьями расшитое. Я к ней с поклоном, мол, спасибо тебе, княгиня. А она смеётся, зубы белые, говорит, мол, не княгиня я покуда — княжна только, Рубинкой меня мать зовёт. Идём, говорит, я тебя с лесу выведу. Тут же нам под ноги тропка сама собой нырнула, гладенькая, будто по ней сто лет туда-сюда люди ходили. И вывела прямо к Княждару. Я тут засуетилась, ничего у меня с собой доброго нет, только платочек есть, я его сама расшила птичками, все пальцы исколола, но это даже хорошо, получился колдовскою кровью зачарованный, наговорила ещё на него, чтоб взмахом взгляды отводить. Достаю его, княжне протягиваю в подарок. Думала, осерчает, что подарок малый, а всё без подарка за такое добро не могу. А она засияла, улыбается, работу хвалит. Руки мои схватила, да благодарит, будто не она меня, а я её от полуночницы спасла. Ещё и в руке мне рубин оставила, крупный, красивый. Вот!

Горицвета из-за пазухи цепочку-то достаёт, а на ней и вправду рубин небывалой красоты, будто сам пламенем горит, и отблески костра ни при чём.

— Это оберег мой теперь. Мне за него денег сулили — не отдала! Вот такая вот Рубинка, добром из рукавов так и сыплет… Да ты держи рубин, погляди, вижу, что интересно.

Мне и стыдно, что я как ворона на блестящее, и любопытно. Взяла рубин в руку, а он тёплый. Не от тела девичьего, а будто внутри у него уголёк тлеет.

— Он меня, не поверишь, от беды хранит. Сколько раз было: чувствую, рубинчик грудь жжёт, приостановлюсь, пригляжусь, а там, на пути засада какая, нечисть или разбойная просто. Вот так-то!

— Чудесный камень какой. Правильно, что никому не отдала, такие вещи не каждому да не в каждый год достаются.

— Вот-вот! И Рубинку добрым словом теперь вспоминаю, и мать её — с уважением. Бывает, снится мне даже, Рубинка-то.

— Хорошие у тебя сны, — говорю, а самой горько. Не завидно, а просто грустно стало, что я сама Наведара вижу.

Горицвета на меня глядит, и будто поняла всё.

— У тебя глаза такие стали, будто что дурное вспомнила! Ну, расскажи, что тревожит, вдруг помогу!

Я ей всё про Наведара-то и рассказала, и как снами он меня теперь мучает.

— Да-а-а, дела, невестушка. Я про такого молодца и не слыхала даже. Спасибо, что рассказала, предупредила… Знаешь, Врана, чего! Ну-ка рубинчик надень да в нём поспать попробуй. Может, отпугнёт Наведара этого. Может, подумает, что тебя Рубинка хранит, а ему уж, небось, с Княгиней-Ящерицей ссориться не с руки.

— Да что ты, твоя же вещь, колдовская!

— Не переживай, верю, что не умыкнёшь. А так, может, облегчение тебе будет, а то у тебя лицо ну чисто в тёмной нави ночевала.

Я и думаю, а правда ведь, попробовать стоит. Надела рубинчик. Поболтали мы ещё с Горицветой немного, да спать легли, друг к другу поближе, чтоб теплее.

И показалось мне, что той ночью я во сне красную ящерку видела. И как она на задние лапки привстала, а передние в бока упёрла, и стоит, будто мой сон охраняет.

Выспалась той ночью, как дитё на мамкиных руках. Встаю, а Горицвета у костра хлопочет.

— Хорошо, — говорит, — спалось?

— Ещё как! Видела ящерку рубиновую. Спасибо тебе, Горицвета. Уж не знаю, чем с ходу и отплатить, да вместе пойдём, я тебе тайн порассказываю.

— Ой, ну это хорошо, а чего платить-то, мне для доброго дела ничего не жалко, а истории да, люблю! — щебечет, и дальше, как ни в чём не бывало: — А я Наведара твоего во сне видала. Шептать мне приходил, с собой звал. Ну я его к Тёмну-то послала, дескать, иди у жениха моего спроси, можно ли тебе со мною миловаться, чорт костяной.

И смеётся. А мне как-то не по себе стало.

— А вдруг он, — говорю, — обиду на тебя затаит? Ой, не надо было рубинчик снимать.

— Ишь какой обидчивый, ну что твой сынок барский. Я ему ничего не обещала, так что пусть катится. Чего мне какого-то Наведара бояться, меня, вон, Тёмн ждёт.

И не возразишь.

Собрались мы — и в путь. Так вот и стали с Горицветой вдвоём странствовать.

Я ещё поспрашала, где она училась, оказалось основное-то ей колдун городской за деньги объяснил, годик у него поучилась, чтобы лишь колдовство обуздать и не проклинать никого случайно, а потом отец запретил, мол, не надо Тёмна дразнить лишний раз — с тех пор сама себе научительница. Я как услыхала, сколько годок учения стоит, так и присела. Храни ты, Светл, Хлада, думаю.

Про Чёрного Змея

Холывынь большая, хоть год по ней ходить можно, а не каждый уголок посмотришь. Я бы и не против была, но Горицвета по делам своим торопилась, напрямик шла, будто точно знала, куда ей. Я-то быстро запуталась, карта у меня, честно сказать, не очень-то точная, примерно понимала, где мы, в какую сторону из степи к Угольскому княжеству-то, и в какую сторону Пристепское лежит. Хорошо хоть осмелели мы вдвоём, стали к становищам выходить и с холами говорить. Я по-хольски полслова, Горицвета — полслова, ну и они все что-то по-рувски говорить умеют, так со Светловой помощью и объяснялись. А некоторые холы попадались, так те по-рувски тараторят не хуже нас, только говорок у них непривычный, тягучий такой. Да и приветливыми степняки оказались! А то я про них что не услышу раньше — так как напали, деревню сожгли, всё добро утащили и женщин. Ну, может оно ещё и потому, что на стоянках мы мужчин-воев не часто встречали, всё они в разъездах, а дома старики, женщины да детишки. Хорошо нас принимали и с почтением. У них тут в Степях колдовство ценят любое, даже если Тёмном отмечено. Очень нам умения колдовские пригодились, за кров и еду ими и расплачивались (хоть не всегда платы с нас просили). Гадюк часто со становища выводили, да по-хитрому так приходилось: созываешь их всех (они к Тёмновой невесте-то липнут, что твои котята к лучезарнице), а хол тебя на лошадку подсадит и везёт куда подальше. Там змей отпустите и назад скорее. Не любят холы гадюк убивать, считается, к беде это. Ну и хворунов тех же прогоняли, да всякую степную нечисть мелкую. Она тут, в Степи, на нашу похожа, а всё цвета другого. Кикиморы степные, например, коричневые да зелёные, в полоску тёмную — среди травы попробуй разгляди. Я нечисть рисовать начала в записочках угольком, чтоб точно всё запомнить. Горицвета смотрит — веселится. Достала из сумок карандаш серебряный, мне пихает. Да красивый такой, узор на нём с цветочками.

— Бери, у меня ещё есть!

— Да ты что, дорого же, — отмахиваюсь.

— Бери, бери! А если расплатиться охота, да ты просто в историях своих про меня напиши, а я потом почитаю! — и улыбается.

Я уж и взяла.

Так мы ехали через Степь, к ночи стоянку хольскую искали, чтобы одним в темноте не остаться. А ночью в степях красиво, небо чистое, каждую звёздочку видать. Но и жутко! Завоет чорт какой, а ты его слышишь, хоть он далеко-далеко.

Вот устроились мы так с холами однажды, попалась нам женщина говорливая, да по-рувски знающая, Оюнэ её звать. Как чорта заслышит или ещё какую тварь Тёмнову, сразу про неё сказ сказывает, да так, будто точно всё-всё знает. Сама на руках сынишку качает, а он у неё, только замолкнешь — сразу в плач. Вот она и говорит, покуда он не уснёт совсем.

— Слышали… Айкутэ плачет. Айкутэ — чорт большой, лошадь в пасти у него поместится целиком, глаза горят огнями, рыком душу напугать так может, что та из груди скаканёт! Рога у него длиннющие, о-о-о, борода земли касается, шкура крепче камня, а ещё земля под копытами его трещит.

Я такое слышу — ёжусь, а Горицвете хоть бы что, похлёбку уплетает, да только спрашивает:

— А чего он плачет, коль он такой страшный? Чего ему горевать? На такого не каждый лютый пойдёт, да и цех прежде подумает, не взять ли колдуна с собою-то.

— А-а, нет, не по себе плачет, по хозяину. Был у него хозяин, звали его Чёрный Змей по-вашему. Да ушёл из Степи. Не по пути ему стало с Гадючьим Князем, а до того был слугою его, стражем.

Тут младенчик умолк и мы обе притихли, слушать навострились. А Оюнэ довольна, продолжает:

— Да-а, такое было, это мне дед сказывал. Змей Чёрный — он был самый преданный Гадючьего Князя слуга. Готов был за него со Светлом и с Тёмном драться. А, видишь, как судьба смеётся. Полюбил Змей девушку из наших, холтумку. А та невестой Тёмновой была. Глаза чёрные, коса ещё чернее, до пояса, луноликая, о-о-о какая красавица. Найону да хану в жёны такая, хоть и Тёмнова. И заглянулся на неё Змей, а с Гадючьим слугою ни нойону, ни хану ссоры не охота. Людям не охота, а Тёмну — самое то. Увидел он через серебряное зеркало такую красу — и тут же к ней явился. Сказал: «Идём, краса, со мною, будешь жить в моём доме холодном, будешь меня согревать». И тут же Змей Чёрный явился, не боясь, меж ней и Тёмном встал и говорит: «Оставь её, Тёмн, к тебе успеет ещё, других невест у тебя тьма тьмуща, а я люблю её». А Тёмн рассмеялся, руку к девушке потянул. Тут его Змей по руке клинком своим ядовитым ударил. Да смотрит — не на Тёмне рана, а на любимой его. Она бледнее тумана стала, упала, умирает. Змей к ней кинулся, но поделать ничего не смог, не успел, такой сильный яд на клинке его был, от Гадючьего Князя. Так и истаяла на его руках. А Тёмн хохочет: «Будешь знать, как руку на меня поднимать. И Князю твоему достанется за такого слугу дерзкого». Зашипел Змей, гадов всех созвал, чорта своего, Айкутэ, свистнул — накинулись они на Тёмна, а тот смеётся, да коснуться его не может ни клинок, ни клык. Всю ночь Змей пытался Тёмна сразить, а на рассвете Тёмн говорит: «Ладно, буде, позабавил ты меня любовью своей. Но дерзости не прощу. Всё, что любил, ненавидеть станешь, бояться. Такое моё слово». И исчез. А Змей тут же понял, что страшно ему на Айкутэ глядеть, да на змей вокруг, да на Степь. Чорт к нему шагает, чтоб приластиться, а он клинком от него отмахивается, гадов ногами топчет. Явился ему Гадючий Князь и спрашивает: «Что случилось с тобой, Чёрный Змей? От чего чорта своего пугаешь, от чего змей моих топчешь?» А Змей его увидел — и вовсе обомлел. Не может слова сказать, такой страх, такая ненависть его схватила. Бросился он прочь из Степи. Всё, что любил, за спиной оставил. Поэтому и воет по нём Айкутэ.

Тут опять вой чортий. Да будто ближе. Словно Айкутэ про себя услышал да скорее к нам бежит. Мы с Горицветой привстали аж, а Оюнэ нам рукой машет, мол, сидите вы. Говорит:

— О-о, вы не бойтесь. Если Айкутэ встретите, чтоб не сожрал, вы ему про хозяина напомните. Так и спросите: Айкутэ, Айкутэ, а где хозяин твой любимый? Чорт плакать начнёт слезами горькими и завывать. Тогда и убежите от него…

— Что же дальше было? — спрашиваю. Жуть как интересно, что со Змеем сталось!

— Это мне бабка сказывала. Бежал Змей, и день, и два, и десять, пока не упал без сил. Глядит, а кругом не Степь уже, земли хоёрские, — это она про Рувию. — Лежит, ждёт, когда его охотник какой-нибудь заколет. Горько стало Змею, что на чорте своём не поскачет больше, что змей не приласкает, любимую не увидит, вот думал помереть. Как раз мимо шла невеста Светлова. Взмолился Змей: «Светлоликая, попроси ты Светла, пусть сожжёт меня! Нет у меня дома нечистого теперь, а в человечий не возьмёт никто». Интересно невесте стало, спросила она, от чего же так. Послушала Змееву историю да говорит: «Хотел бы Светл-батюшка тебя сжечь, лежал бы ты пеплом да золой. Не знаю, как у вас, у нечисти, а у людей принято горемыку приютить, а не побивать. Идём со мной, дам тебе кров, покуда не решишь, как быть». Удивился Змей, но пошёл. Невесту ту Лаской звали. Привела его к себе, а у неё дом кошек полон, птицы на крыше сидят, вокруг сад цветёт прекрасный, плоды да ягоды, люди к ней ходят за исцелением. Зашипели на Змея кошки, так она их пригладила, закричали на Змея птицы, так она им зерна кинула, а люди спросили, что за парень, так она улыбнулась да говорит: «Тёмн его проклял, а я приютила». Так и стал Змей жить у Ласки. Ничего у него не просила, молоком поила, сказы сказывала, чтоб повеселить. Не знал Змей, чем за добро такое отплатить, решил охранять Ласку, как Князя Гадючьего охранял, а заодно и людей, что к ней ходили. Потому что пуще всего радовалась она, когда людям хорошо было, а горше всего плакала, когда помирал человек. Пожалуется кто на нечисть, а Змей уже её прочь гонит, из лесов, из болот, с полей. Даже охотники не нужны стали, Змей и денег никаких не брал, а работу делал хорошо. Вот и пришли охотники глянуть, что же в тех краях стряслось, от чего их на помощь не зовут. Увидали Змея, нечисть тут же в нём почуяли. Мечи золотые достали, кинулись на него. Мог бы Змей их всех погубить, о-о-о, такой он был сильный, да подумал, как Ласке горько станет, опустил клинок, говорит: «Я людей не трогал, крови не пил, Светла не гневил… Ласку любил!» Не послушали охотники и зарубили Змея!

Мы с Горицветой аж глаза выпучили от такой-то несправедливости, Горицвета ещё и ложку уронила. Смотрим на Оюнэ, ждём, когда Ласка придёт, любимого исцелит, а она нам заместо того:

— А там, где кровь Змеева пролилась, отравило всю землю, ничего там не росло, всё умерло. Пришла туда Ласка потом, оплакала Змея, и зацвел на этом месте один единственный цветок, Уйлахомгой. Место это где-то в Пристепском вашем княжестве, Змеиное поле зовётся. Роса с того цветка любой яд вылечит, любого исцелит. А показывается Уйлахомгой лишь тем, кто людей по делам, не по облику судит.

— Так он всё, умер что ли? — Горицвета так говорит, будто её любимый сгинул, слёзы в глазах.

— Умер-умер, — а Оюнэ ей в ответ так, будто это в успокоение слова. И улыбается.

Зашалели мы с такого сказа, но потом ещё сказы слушали, поняли, что у холов всегда в сказах помирает кто-то: то змея укусит, то нойоновы люди изрубят, то чорт съест, то Тёмн заберёт.

Нелёгкая в Степи жизнь, видать.

Как рийнский купец нашёл душу в янтаре

Хоть и спешила Горицвета, а всё ж мы с нею долго по Степи проходили. И сложился у нас обычай такой — сказы друг дружке перед сном сказывать. Да чем страшнее, тем лучше. Я уж не знаю, от чего такое, и так жути вокруг полно, а сами — невесты Тёмновы. Про то, что Тёмн с невестами своими делает, такие истории жуткие, что только подумаешь, а уже будто темна-навь тебя коснулась. Но всё же рассказывали, и в хольских становищах, и когда вдвоём лишь на ночь останавливались. Холы, кстати, истории эти сами с удовольствием слушали, даже те, которые не понимали, про что говорим. А Горицвета ещё так рассказывать умеет — и на разные голоса, и где надо приостановится, голос понизит, а в другом месте как выкрикнет! Понимаешь, не понимаешь, а заслушаешься!

Как-то мы с нею не нашли себе до темноты становища. В одно соваться поостереглись, завидали, как туда воины возвращаются разгорячённые, с набега какого, видать, ну и решили — ничего, лучше в степи поспим. Они нас тоже видали, искали потом, но мы им глаза отвели. Может, дурного ничего не хотели, а всё-таки опасливо как-то девицам среди мужчин незнакомых. Вот и сели мы на ночь в степи, под валунами какими-то пристроились. Накидано их тут, будто прополз кто под землёй да нутро её всё вывернул. И на всех — змеи да хольские слова. Так поняли, что на капище Гадючьего Князя сидим. Ну а чего поделаешь, огонь уже развели, да и не чинили мы зла ни змеям, ни Князю, решили остаться. Поклонились на всякий случай, как у холов заведено, попросили приюта на ночь. Князю, кланяться, конечно, Светл не велел, ну так мы не как к богу, мы как к хозяину дома. Так вот всё это обсудили, стоянку нашу кругом защитным обвели, расстелили одеяла, воду на огонь поставили и сели сказы сказывать.

Я Горицвете рассказала историю, что мне бабка Василёна про Гадючьего Князя сказывала. Интересно так получилось, кровь горячит, вроде ж на капище княжьем сидим. Тут нам мерещиться глаза-угольки во тьме стали и гадючьи шёпоты. Посмеялись немного, да с оглядкой всё ж, ещё кругом костёр наш обвели, заклятие начитали, чтоб, если кто переступить черту захочет, не к костру, а от костра оказывался. Обвели, выдохнули, уселись дальше сказывать.

— Теперь уж твоя очередь. Если ещё что про Князя знаешь, ты рассказывай! — говорю.

— Про этого князя не знаю, про другого знаю. Про Князя Гнуса!

— Я про такого и не слыхала. Сколько ж князей-то этих?! — удивляюсь. — Уж, верно, не меньше, чем человечьих, рувских. Ну, давай, не томи — рассказывай.

— Нет уж, Вранушка, про него не буду сейчас. Не к ужину история, — и сухарём помахивает грозно.

— От чего ж?

— А от того, что Князь Гнуса — он над гнусом над всем князь, над червями да опарышами, над болезнями над всеми, над мерзостями всякими. Так сделать может, что кожа с человека слезет, а после и мясо до кости, всё под ногами склизким растечётся!

Я на еду смотрю, и что-то правда хотенья поубавилось. А Горицвета опять по глазам всё понимает, как рассмеётся:

— Ну вот я же говорю! А ты «рассказывай»! Давай уж лучше расскажу сказ, что мне отец на ночь рассказывал.

— Давай, — спорить уже не стала, а то и правда на голодный живот спать плохо.

— Ну садись удобней… на, вот, колбаски ещё. Слушай!

(Дальше словами Горицветы).

Один купец из Рийны плыл в Левоморское княжество да попал в шторм. Страшный, будто бы Владычица Морей с Хозяином Ветров поругались, ну, или ещё чего поделали яро так! Разбился корабль его, сам чудом каким-то выжил, на берег выплыл на куске дерева. Отдышался, да так обидно ему стало: хоть один корабль плыл, а всё ж там и шелков, и пряностей тузулькеских было, в общем денег потерял. Тут бы ему Светла благодарить, что сам жив-здоров, а он на море вскинулся: кричит на него проклятия, причитает:

— Владычица Морей, я тебе дары приносил, три серебряных браслета с каменьями в воду кинул, три бутыли вина вылил, кровь капал! А ты корабль мой утопила! Больше, видать, подарков захотела, больше крови людской захотела! Будь ты проклята, чтоб тебя солнце спалило!

И слышит тут же голос в шуме морском, еле разберёшь:

— Не горюй. Иди вдоль берега, найдёшь подарок мой…

Купец умолк, не поймёт никак, взаправду ли слышал, или море шутки шутит. Но всё равно встал и пошёл. И глядит, а меж камней светится что-то. Он ближе, а там кусок янтаря, большой такой и уж весь как будто обработанный лучшими мастерами: с ладонь размером, гладенький, медовый, а внутри будто огонёк застыл и светится. Купец опять на море убивается:

— Янтаря кусок! В трюмах янтаря этого было бочками! Украшения янтарные!

Но камень поднял, всё ж лучше что-то, чем совсем ничего, думает. Коснулся его, а янтарь горячий, и слышит голос девичий:

— Здравствуй! Слышишь меня? Меня Владычица Морей к тебе послала, чтобы я рассказала, где тебе клад морской добыть взамен того, что потерял.

Купец глазами лупает, а янтарь разливается, какой клад большой, сколько там того, сколько сего, какие каменья, какие монеты. Жадность купца взяла ого как, но и головы сразу не потерял. Страшно оно — под ночь идти за кладом морским. А вдруг янтарь к сиренам заманит или ещё к какой твари. Решил янтарь с собой взять да у ведающих людей поспрашивать, что за дивь такая, можно ль верить. Нашёл кое-что из товаров своих, людей только никого не нашёл. Уж темно совсем, холодом тянет, а купец в дорогу засобирался. И опять голос слышит:

— Не веришь ты мне, купец... Ну да не мудрено. Тёмн столько тварей на погибель людскую сделал, что страшно довериться. Ты меня не бойся, меня София зовут. Я сама из Рийны родом, женой купца была. В янтаре этом душенька моя.

Купец хмурится, а всё ж назвалась девушка, да вроде беды никакой пока не приключилось, решил дальше слушать.

— Вижу, боишься ты дара Владычицы. Вижу, хочешь обо мне у кого сперва расспросить, не доверяешь совсем. Только прошу, не ступай ты к колдуну. Я уж от колдуна натерпелась. Наврёт тебе, обманет, всё сделает, чтобы янтарь забрать.

— Почему же? — спрашивает купец.

А янтарь будто бы вздыхает, дрожит весь:

— Потому что я колдуну любому ценнее золота. Муж мой однажды колдуну задолжал, и долг большой был! Такой большой, что сказал ему колдун отдавать долг душой людской, своей иль чужой. За мною наследство было, отец мой богатый был, и решил муж мой меня погубить, чтобы двух гусей одной стрелой сбить: и долг отдать и наследство забрать. Заманил к колдуну, нож мне в сердце воткнул, а колдун душу мою в янтарь упрятал. И обставили всё так, будто разбойник меня подстерёг. Я взмолилась об отмщении — и Владычица Морей меня услышала. Погубила в волнах и мужа моего и колдуна. За это служу ей теперь, делаю, что скажет.

Купец себя солнышком Светловым огораживает:

— Как же так! Надо тебя в храм Светлов отнести, чтобы душенька освободилась. Негоже душу в камне держать.

— А как же клад морской? Освободишь меня — и уж не укажу тебе, где он. Да и Владычица разгневается на тебя, что дар её не принимаешь.

Купец призадумался, долго молчал, решился всё же так сделать, чтобы не страшно было:

— До утра подожду, под солнышком посмотрим, что там за клад. Да не выжжет ли оно тебя, коли ты нечисть недобрая. Если всё чин чином — Владычице поклонюсь, а тебя отнесу в Светлов храм.

— Добро, купец. Мудр ты. Подождём утра.

Купец костёр как мог сложил, намучался, а разжёг. Сидит, в огонь смотрит и думает, что спать никак нельзя. Глаза закроешь — неясно, что будет. Нечисти у моря бывает полным-полно, да и душа эта несчастная… кто знает, что Владычица ей приказала. Но клад всё ж купцу хочется, может, и не ложь, может, Владычица вправду решила одарить за подношения. А янтарь в кармане песенку мурлычет, какую-то родную, рийнскую, вроде колыбельной. Тихо всё вокруг, спокойно, а тело уставшее, сон так и наваливается. Чтоб его прогнать, давай купец с янтарём говорить. А у неё голос ласковый, на всё отвечает, что ни спросит: и про родичей, про то, где жила. И вроде всё сходится, есть места такие, про род этот купец слышал. А у костра всё душнее, веки всё тяжелее. Очертил купец Светлово солнышко на песке и янтарь в него положил, а сам решил вздремнуть хоть часок.

Только глаза сомкнул — снится ему сон чудной. Будто девушка красивая с янтарным голосом с ним танцует, песни ему поёт, а после в постель его ведёт, ложится рядом, кафтан его расстёгивает, по груди гладит… И вдруг как ударит его в грудь кулаком! Купец сразу же и проснулся. Думает, что за сон странный. Выдохнул… да застыл от ужаса. Видит как сам он поднимается от костра, как кафтан отряхивает, как шагает сам к себе, улыбается не своей улыбкой, сам себе кланяется, а голос янтарный:

— Спасибо, купец, за тело крепкое да за то, что всему поверил! Уж прости, клад сам себе ищи.

Тут купец и понял, что доброго-то ему София не желала, а хотела лишь тело себе человечье забрать. Да только поздно — размахнулась София и зашвырнула янтарь в море…

Так вот и закончилась история купца. Правда, я ещё одну слыхала, про то, как нашёл сверведский наёмник янтарь с ладонь размером, гладенький, медовый, а внутри будто огонёк застыл и светится…

Про Князя Гнуса, и как его лютый обманул

Про Князя Гнуса я, конечно, в итоге у Горицветы выведала. Специально подловила её, когда до ужина ещё не доехали, а обед наш давно был. И рассказала мне Горицвета такую историю.

Князь Гнуса — он над всеми комарами, червями, да прочими копошащимися гадами князь. Над болезнями князь. Тёмн его княжить посадил, а, чтоб Князь Гнуса сам от всего это не помер — дал ему бессмертие посерьёзней, чем у твоего кощея. Ничем его не убить, хоть руби его мечом золотым, хоть жги огнём ярким. Даже ежели сам Светл-батюшка солнечным светом Князя поразит — не умрёт тот, рассыплется тараканами да червяками, попрячется в норках, а потом уж обратно соберётся, как опасность минует.

И ходит этот Князь, в старое тряпьё замотанный, как нищий. А в тряпье — все болезни мировые прячутся, и обычные, и колдовские, и такие, которыми и не болел ещё никто. Руки у него бинтами перемотаны, только и видно, что ногти чёрные, и лицо бинтами скрыто, лишь глаза поблескивают огнями. А под бинтами у него по всему телу рты, поменьше да побольше, с клыками волчьими. Из одних ртов дыхнёт — и покатится моровое поветрие, из других дыхнёт — и полетят тучи гнуса за людской кровушкой. Такой вот Князь Гнуса есть из себя.

Гуляет он по дорогам, в селения заходит. Постучит в дверь, попросит воды да поесть чего. А так он страшный из себя, да видно, что больной. Коли откажут ему, прочь погонят — ну всё, беда деревне. Зараза какая тут же с ветром прилетит, или жуки урожай весь погрызут, или в поле хворуны поселятся, нор нароют, чтобы люди да лошади в них ногами попадали и об острые хворуньи иглы кололись.

Коли помогут ему, думая, что человек в беде (как Светл нам велел), то усмехнётся, скажет, мол, три года вас, люди добрые, не трону. И правда, три года после все болезни стороной обходят.

Была история такая: ехал бродяжный лютый по своим делам, да остановился в дороге переночевать. Ему-то не страшно, а лошадь усталая, не стал до деревни ехать, а в округе, как назло, домиков охотничьих нет. Костерок развёл у дороги, кушать себе приготовил, только миску каши наложил — глядь, а к нему по дороге человек какой-то идёт, ногу подволакивает. Лютый ему навстречу — помочь. Человек тот в плаще старом, в тряпье, на палочку опирается. Но лютый всё ж не дурак, знает, что кто угодно под луною ходить может, потому меч достал и говорит:

— Здравствуй, добрый человек! Коли ты не со злом, присаживайся к костру, накормлю, помогу. А коли со злом…

И договорить не успел, как глаза у человека огнями зажглись.

— Это как посмотреть, — скрипит и кашляет человек ему в ответ. — Для тебя, может, с добром, а для кого — со злом. Но спасибо, что пригласил, лютый.

И идёт прямо к костру. Лютый в его сторону меч вытянул, а человек меч рукою отводит, рука дымится от золота-то, а ему хоть бы что.

— Да не бойсь, лютый. Всё равно тебе не по силам со мной тягаться. Ты лучше за кашей следи, а то вон, черви завелись!

Лютый смотрит — и правда в миске черви копошатся, и огонь в костре притух, будто погаснет сейчас. Комаров налетело, мошкары — тьма, лошадь бедная ржёт, хвостом отмахивается. Понял лютый, что не простой путник к нему пришёл, не простая нечисть.

— Хорошо, — говорит, — только отзови тварей своих, пока лошадь не съели, и у костра сядем.

Человек посмеивается, но всё ж комары выше поднялись, лошадь не трожут.

Сели у костра. Человек себе каши накладывает, ест, а лютый и глядеть на неё больше не может. Губы у человека коричневые, в струпьях, зубы кривые, через один — клык.

— За ужин спасибо, лютый. А чего сам не ешь?

— Да расхотелось что-то. Кто таков ты? Что надобно от меня?

Человек опять усмехается:

— Звать меня — Князь Гнуса, ну да ты спину не гни, я не из горделивых. Люблю с людьми простыми вот так за костерком посидеть. Иду я по дороге, болезнь вот к деревне несу, вижу тебя да думаю — а чего это я сам понесу? Я старый и больной, пусть уж лучше молодой кто такую тяжесть тащит. И ты тут: «Накормлю, помогу!» Вот я сразу смекнул, что человек ты хороший, и старику не откажешь в просьбе.

Лютый сидит — с каждым словом княжьим бледнее становится.

— Но раз я князь, не за поклон земной прошу дело это сделать. Коль отнесёшь болезнь в деревню, я тебя награжу по-княжески. Хочешь, раны твои не будут силы из тебя тянуть, убить тебя ни человек, ни нечисть не сможет. Представляешь, сколько волков порубишь! Людей спасёшь уж точно больше, чем в той деревне живёт.

Лютый сидит, а вокруг него вся земля ходуном ходит, столько тварей мерзких наползло, копошатся, извиваются, а на лютого ни одна не лезет. Князь смотрит внимательно, глаза углями тлеют, ответа ждёт.

— А что, если откажусь? — лютый спрашивает.

— Ну тогда уж тебе придётся меня тут порубить, иначе сам болезнь донесу!

И смеётся.

Лютый помолчал да говорит:

— Порубить тебя не получится, раз золото рукой держишь. Убьёшь меня, да кровь выпьешь, а болезнь до деревни донесёшь всё равно. Так что без толку. Лучше уж я её донесу, а бессмертным стану, так, может, отмолю у Светла грех, нечисти тьму изведу.

Князь Гнуса улыбается, довольный. Достаёт из одежд комок чёрный с белым, а комок этот вздрагивает, блестит мокрым в лунном свете.

— Держи болезнь!

Лютый комок в руки взял, за пазуху упрятал. Тут же худо ему стало, кровь носом пошла. Но удержался на ногах, Князю кланяется:

— Пойду сейчас, чего тянуть.

Лошадь оставил, вещи, и пошёл в сторону деревни, а за спиной его мигнули глаза красные, да со смехом Князь говорит ему вслед:

— Сделаешь — позови меня, награжу!

Только не позвал лютый Князя. И в деревне той его не видали. И ни в какой другой деревне тоже. Ни на дорогах, ни в городах лютого этого никто не видел. Говорят — Светл его за то, что болезнь с собой унёс, прямо в небесные сады пригласил, за стол рядом с собой посадил. А ещё говорят другое — что слоняется он по свету, людей сторонится, за пазухой болезнь носит, а Князь Гнуса ему вослед всё смеётся: «А, хитрец, обманул меня!»

Как мы с Горицветой в кощеев курган ходили

Холы-то, вообще, своих мёртвых тоже огню отдают, видели мы с Горицветой похороны пару раз. Костёр не такой уж большой складывают, дерево берегут, но всё ж как положено. Молитвы у них заунывные, но про то, как душеньке хорошо будет. Мужчинам поют про то, как со Светлом пировать станут, как в дружине его окажутся, женщинам да детям — про то, как в Светловых садах тепло да весело, как на коленях золотые котята мурчать будут, как можно будет в живых реках купаться да из солнечного света прясть.

Курганов, всё равно, по всей Степи видимо-невидимо. Какие-то, нам рассказывали, нойоны завещают себе возвести. Видели мы такие похороны — ну чисто праздник.

Холы поют, рассказывают Светлу, какой храбрый нойон был, какой мудрый, как Светловым правилам следовал. Самого нойона мёртвого наверху кургана сжигают, кости и прах в золотую урну собирают. Вместе с урной этой в курган лошадь нойона кладут, его собаку и его оружие. Дорогу к кургану лентами с бубенцами повязывают и цветами выкладывают, чтобы Мориве приятно было. Для неё же в кургане оставляют серебряные украшения, костяные бусы, ткани в подарок. Тут же пьют, едят и веселятся.

Ну это тоже по-разному бывает, как нам рассказали. Иногда нойон велит по себе днями плакать — и плачут. Как скажет нойон — так его родня и сделает.

А некоторые нойоны говорят их не сжигать, так хоронить. Договорятся с колдуном, например. Или с Князем Гадючьим, а то и с Тёмном, чтоб бессмертие обрести. А родня его, хоть Светла и страшится, а всё равно делает. Как придёт злой нав-нойон, успеет ли Светл защитить? Вот из таких похорон только дурное и выходит. В лучшем случае, обманет колдун такого нойона, и будет он в кургане нечистью какой землю грызть, и не выберется никогда. Хуже, ежели выберется — беда всем в округе тогда. Такой нав с собою из темна-нави горести и болезни принесёт.

А хуже всего, если колдун себя в кургане похоронить велит заживо. Значит — придумал, как Мориву обмануть, как кощеем стать.

Зароют такого — и неведомо, что он там под землёю творит. А только года пройдут — и выйдет из кургана кощей, голодный и страшный.

Я сама-то кощея, Светл миловал, во всей красе не видела, но слыхала, что разные они бывают. И безумные совсем, что с хохотом деревни вырезают, кровь людская сама к ним из жил тянется, и хитрые, рассудительные, кому не кровь, а знания милей, те, которые души людские пленяют. И заснувшие кощеи бывают, позабывшие, кто они, частью земли уж ставшие.

Вот такого-то мы с Горицветой и встретили.

Услыхали мы про Чёрный курган — так его в народе звали, потому как на нём трава вечно будто зимняя, мёртвая, хоть летом, хоть осенью. Ну нам, конечно, оно интересно стало, от чего так, что за заклятье лежит, какие тайны прочитать можно? Курган старый, сотня лет ему, уж всё добро из него неведомые охотники вынесли, а изнутри он — ну просто зал земляной, грибы там растут, корешочки, нам сказали. Вот мы и не побоялись, пошли глянуть, что за диво.

— А ежели кощеев? — вслух думаю.

— Ну так на кощея поглядим! — Горицвета хохочет, совсем не боится.

Спустились мы в этот курган, щепочки запалив да заговорив, чтоб не потухли, друг друга подначиваем, как ребятишки, мол, первая иди, нет уж, сама иди. Весело нам. А там вправду темно, тихо, и нет никого. Только змейки по сторонам ползут от света, гадючки чёрные. Ну да они нас не трожут, недовольно только шелестят, огонёчки в их чёрных глазках отражаются.

— Ау! Есть кто? — Горицвета кричит. Курган-то большой, несколько в нём комнат, эхо так и катится.

— Да что ты, Горицвета! — шикаю на неё.

— А что ты, испугалась никак? Княжьи камни ломать не боится, волков штопать не боится, а кургана тёмного боится? — Горицвете всё весело. Она уж к тому моменту все мои истории перечитала.

— Ты ж невеста Тёмнова, — говорю, — тебе беду накликать — только рот открой, а она уже тут.

Ну всё-таки выдохнула. И правда, я уж теперь колдунья не последняя, с разной бедой управлюсь, ежели что, думаю. А Горицвета всё кричит:

— Эй, кощеюшка! Есть ты тут? Принимай гостей дорогих! Хотим послушать, чего это на кургане трава вечно черна?

Покричала так — да успокоилась. Стоим, эхо слушаем.

А тут вместо эха ответ нам, по-хольски, хриплый, от него мороз по коже, словно в темна-навь заглянул:

— От… того… что борода моя черна.

Мы так и оцепенели, стоим, пошевелиться боимся. Я скорей всё про кощеев припоминать, а в головушке-то немного: только про то, что убить его можно, лишь смерть его найдя да разломав, да про то, что гостеприимство блюдёт. Тут Горицвета, конечно, специально или нет, а нас защитила, гостями назвавшись.

А голос дальше хрипит:

— Иди… те сюда… Посмотрю на вас… Сюда, к стольцу моему…

Мы переглядываемся — страшно, но когда ещё на кощея поглядишь, да так, чтоб он тебя сразу не съел! За руки взялись, впереди лучинки держим, а огонёчек слабенький, только под самыми ногами и видать, что есть. Насилу мы нашли место нужное, там уж нет и стольца-то никакого, всё мохами поросло.

А голос говорит:

— К стене… идите…

Мы лучинками светим, не идём всё ж. Глаза щурим — и тут уж в два голоса как охнем. В стене прямо, меж корней, не приглядишься — и не увидишь, лицо мужское застыло. Глаза впали, иссохли все, кожа серая, так череп обтянула, что трещинами пошла, зубов уж и нет почти, а всё ж два клыка волчьих торчат. Волос сухой, борода топорщится сеном чёрным. Губами еле шевелит, нас подзывает.

Быстро мы на кощея насмотрелись.

— Спасибо, кощеюшка, — говорю, да стараюсь, чтоб голос не дрогнул, — что принял да на вопрос наш ответил. Но пора нам, путь долгий держим.

Кланяюсь ему в ноги, да давай тихонечко назад отходить, Горицвету за собой тяну.

— Куда… же… гости, — голова хрипит.

Глядь, а корни, что в кургане, червями извиваются, земля дрожит. Ну тут-то мы с Горицветой так припустили прочь, что, наверно, и от чорта бы убежали. А всё равно не успели. Мы к выходу на свет солнечный, а его тут же корнями заплело. Земля над нами трещит, грохочет, и смех хриплый несётся:

— Гости… Гости дорогие… Оставайтесь...

Мы заклятья плести стали, а корни всё не слушаются, холодом их тоже не берёт, только крепче смыкаются.

— Ну всё, — Горицвета говорит, запыхавшись. — Вреда-то он нам не сделает, покуда мы гости, а всё равно не выпустит. Ох, на беду его я разбудила, прости, Вранушка!

— Разбудили его, точно! Помнишь, я тебе рассказывала, как Хлад лють усыпил? А лють же она — ну чисто волчий кощей. Что, ежели кощея такого, что в земле лежал, тоже усыпить снова можно? Ну-ка, давай, ласково с ним…

Горицвета кивнула и кричит:

— Ладно уж, кощеюшка, посидим тут с тобой, не будем хозяина обижать! Только какие посиделки без хорошей музыки? Вон, пусть нам Врана песенку на дудочке сыграет.

— Да… — хрипит курган. — Посидим… Подольше…

Я дудочку с пояса сняла и давай самую сонную колыбельную, что знаю, играть. Голос посмеивается, напевает что-то в ответ, засыпать и не думает.

— Да… Хороши гости… Играй… ещё. Только отчего ко мне не идёте… Ну… да… я сам приду сейчас.

Затрещало что-то в глубине, все гадючки, что вокруг нас вились, прочь кинулись. Горицвета вполголоса всё пытается корни распутать, а у неё не получается… Сердечко у меня ёкнуло, я глаза закрыла и уж через страх мелодию завела, которой меня Наведар научил.

Доиграла, глаза открываю, а рядом Горицвета спит, и гадючки спят, и корешки обвисли все. А в кургане тишина, как и должно быть.

Я Горицвету на свет вытащила, гадючек тоже на всякий случай забрала, в траве припрятала. Отдышалась малёк и на входе стала заклятие наговаривать, чтобы корни накрепко вход затянули, да земля осыпалась. Руку порезала, кровью и Тёмновым знаком заклятье закрепила на камне, заодно и предупреждение для таких, как мы, любопытных.

Горицвету насилу растолкала.

— Ох, — Горицвета глаза протирает, — чуть там навеки не остались. Спасибо, Вранушка, вытащила!

— Потом поспасибкаемся. Давай скорее подальше уйдём.

— Это дело…

Молча мы потом удирали на лошадке нашей верхом, только к вечеру и остановились.

— Голос этот курганный в голове так и трещит, — Горицвета говорит. — Наведар ещё твой успел присниться, пока там лежала. И гадюка мне в кафтан заползла. Зато знаю, почему трава на кургане чёрная.

Переглянулись мы — и давай смеяться на всю Степь.

Ну, перенервничали, конечно.

Как мы с Горицветой Гадючьего Князя повстречали

Заметили мы с Горицветой, пока по Степи ходили, что на капищах Гадючьего Князя спокойней всего — нечисть какая здоровенная, вроде чортов, не суётся, нежити тож не видали, люди боятся, изредка ходят с подношениями, и уж точно на капище никого не трожут, боясь прогневить Князя. Хотя мы и кровь на камнях видели, но я думаю, то лошадиная, в подношение. Змей, правда, вокруг полно, но те к нам совсем ласковыми стали, видать, рассказали им подружки, как мы гадючек в кощеевом кургане не оставили.

Чем дальше в Степь — тем беспокойней, тут уже и по-рувски меньше людей разумеет, и разъезды воевые чаще встречаются. Вот мы и повадились чуть что, у капища Князя прятаться.

Одной ночью такой сидим мы с Горицветой, как всегда сказы сказываем, по мелочи так, про кикимор да леших, про то, как кто в лесу потерялся, про волков ещё, и чую я — что-то не то. Затихла степь, змейки в траве не шуршат, не воет никто издали. Да и Горицвета замолкла, полслова недосказав. А глаза у неё по цельной луньке.

Сердце так тревога прихватила, что и оборачиваться страшно, но всё ж оборачиваюсь.

Сидит он на камне, будто с начала ночи тут. Всё, как бабка Василёна говорила: глазницы чёрные, два угля тлеют, сам в кафтане красном, губы тоже чёрные, от яда-то. А зубы белые, с клыками, улыбается, на нас смотрит. По глазам не очень-то понять, а вот по лицу видать, что облик у него хольский, волосы черны, по-хольски в косы убраны. Я гляжу на него во все глаза, забыла, что он взглядом-то убить может. Как вспомнила, давай взгляд отворачивать, да Горицвете говорю:

— Не гляди на него!

А Князь смеётся. Смех у него шелестит. Как гадючка куда угодно влезет, так смех этот в уши да под кожу забирается.

— Не бойтесь, невесты, коль на меня просто глянуть — не умрёшь… ежели я не захочу. Знаете, стало быть, что я — Князь Гадючий. Здравствуйте. А вы кто такие, как вас звать-величать?

И с камня спрыгивает, к нам шагает, а круг наш колдовской, что для отвода глаз навели, переступает, будто и нет его.

Поздно уж, конечно, бежать да заговорами сыпать, да и не знала я от Князя заговоров, потому поднялась, кланяюсь Князю, здороваюсь, и Горицвета со мной. Представились ему, а он кивает:

— А куда путь держите?

— Я, княже, просто странствую. Сказы собираю, знания, да заодно думала, может в степи след знакомца моего найду, охотника лютого.

— А я по делам своим колдовским еду, Князь.

Посмотрел он на нас, улыбается.

— Давно за вами гляжу глазами змей на капищах. Вот вышел поздороваться. Давайте у костра сядем, поговорим.

Мы с Горицветой и сели, да поближе друг другу через огонь от Князя. А он глядит на нас, и под его взглядом ну верно ты воробушек перед змеёю. Мне бы, может, помолчать, но уж любопытство моё не помрёт, даже если навой стану. Говорю Князю:

— Мне про тебя, княже, говорили, что ты взглянешь — дружину убить можешь от того, что в тебе яда, что во всех змеях мирских… Как же ты сам-то жив?

— То — тайна дорогая, — ответствует. — За такую не похлёбкой вкусной, да даже не золотом берут, Врана.

— Кровью? — я уж думала, что догадлива, а он улыбается, будто ребятёнку, что сказал, что шёрстка у коти мягка.

— Крови мне люди льют реками за меньшее. Такая тайна больше стоит. Другой такой же тайны, да вряд ли ты тайны Князей ведаешь. Иль женского мне дара. Ребёнка.

Вот тут-то я перепугалась. Думаю — всё, договорилась, теперь как на ярмарке, за спрос так прицепится, что не отпустит, пока товар-то не куплю. А он улыбается, будто довольный.

— А что, Князь, многими тайнами ведаешь? — Горицвета вдруг спрашивает.

— Колдовскими — почти всеми, за другими тайнами — к моему брату ступайте, к Ужьему Князю. А что, Горицвета, тайны тебе захотелось? Спроси, может, цена ей меньше будет.

— Хочу тайну знать, как из темна-нави человека забрать…

— О, такая тайна… тоже дорога.

Я уж себя кляну, что, как глаз у меня знание завидит, язык смолчать не сможет, и что на капища на эти мы повадились. На Горицвету глядь, а она ну страх, как смотрит, в глазах надежда, да лицо, будто Князь не договорит, а она уж на всё согласна. Не видала её никогда такой. Вдохнула — надо спасать, думаю.

— Княже, подожди цены называть. Нечестно то будет, если подругу не предупрежу перед тем!

Сказала, и гнева жду, а Князь ничего, замолк да кивает. Только угли его мне будто в душу глядят.

— Ты, Горицвета, подумай. Помнишь, рассказывала тебе историю про то, как девица одна у Князя Омутов мертвеца вернуть просила, так он ей нава-то обратно и достал, а после ещё и её саму забрал. Не велено Светлом и Тёмном мертвецов в живые возвращать, не выйдет ничего, только зазря сама сгинешь!

Горицвета молчит, Князь за неё вопрошает:

— Что же ты думаешь, буду я нечестен с ней? Обману?

— Не обижайся, княже, но всё, что слыхала про род ваш — недоброе. Так Тёмном заведено, что нечисть людей не любить да жалеть должна, а кровушку их пить. Даже если ты кого из нави тёмной достанешь, цена тому такая будет, что добра никому не выйдет.

— Бойся, Врана. Придёт за ней Тёмн, а ты вступишься, и сама в нави окажешься, если такой храброй будешь.

— Пусть так, да только молчанием подругу предать не могу!

Князь ещё раз глядит на меня, будто глубже да глубже, до самых пят уж, и говорит:

— Подумай, не хочешь ли мою тайну. Где ещё силы такой возьмёшь, а верность не только Светлу мила.

И так мы с Князем заговорились, что я вздрогнула даже, когда Горицвета снова голос подала:

— Князь, а если не мёртвого, а живого?

— Стало быть, невесту Тёмнову, что жених раньше времени забрал… Горькая у вас доля, невестушки, жених неприглядный, но в силе. Что ж. И такое можно, хоть и трудно. Хитрость нужна и смекалка. Но, повезло тебе, у меня и того, и того хватает.

Я Горицвету за руку хватаю, в глаза ей гляжу:

— Не соглашайся ни на что, покуда цену не услышишь! А услышишь — ещё подумай.

— Какова цена, Князь?

— Будешь служить мне столько лет, сколько годков твоей невестушке.

Я тут же заклятье читать начала, что голос отнимает, так как вижу — ничего Горицвете больше не надобно, ни торга, ни увещеваний — согласится на княжью цену. Да только дочитать не успела, как мир вокруг поменялся, а я маленькая-маленькая стала. Ни рук, ни ног не чувствую, в одеждах своих вожусь. Змеёю меня Князь сделал! Слышу голос его над собой:

— Не бойся, Горицвета, подруге твоей облик человечий верну, как сделку заключим. Видишь же сама, как она того не хочет. Боится за тебя, но от того, что не всё ведает. Высока цена, но так и просишь ты немалого…

— Знаешь что, Князь! — голос Горицветин дрожит, но говорит всё ж. — Верни мне Врану сейчас же! Не буду с тобой говорить, покуда так всё!

— Ох, чего тут, — Князь смеётся. — И зол я, и нравится мне. Вот что — расколдуешь её сама, вполовину цену уменьшу. А покуда пусть змеиные тайны узнаёт.

— Вполовину? Значит, расколдовать могу, а то бы сказал, что бесценно всё устроишь. Ну, хорошо, хорошо, Князь!

Я из одежды выползла, гляжу, а у Князя лицо жуткое, вправду и веселье и злоба на нём. А Горицвета стоит, злющая, руки в боки упирает, на Князя глядит, будто сама его сейчас гадом каким сделает. Тот языком цокает:

— Жаль, мне невест не положено богами, вас бы выбрал. Давай, Горицвета, колдуй. Как справишься — меня позови на капище.

Поднялся Князь, в темноту шагнул, да в ней и растворился.

Горицвета меня на руки поднимает, говорит:

— Прости меня, Светла ради! Не подумала совсем! Что Князь сказал, прямо мне все мысли-то затмило. Ты не бойся, Вранушка, всенепременно я тебя расколдую!

Ну а я ей в ответ только ш-ш-ш да ш-ш-ш, речью человечьей ни слова не могу, хоть и понимаю всё.

Билась Горицвета с заклятьем княжьим до самого утра, а всё его не расплести. Намаялась, слёзы утирает.

— Ох, Вранушка, придётся колдуна какого искать, у него вызнавать заговоры. Ну ничего, ничего, справимся!

Подняла меня, да в одежду упрятала, вещи наши стала собирать, костёр тушить, а слёзы так и текут. Я её успокоить хочу, а только шипение выходит.

Так вот и отправились мы колдуна в Степи искать.

Как колдун Арвай меня расколдовывал

Змеёю-то, оно, и интересно быть и всё же жутко. Язычок высунешь — и чуешь всё вокруг, слышишь, как травы шепчут, разговоры змеиные понимаешь. Разговоры у них, правда, всё о сне да о еде, но иногда и сплетни какие шелестят, про людей да про нечисть. Слышу — шелест под лошадиными копытами, прочь спешат, ругаются на нас, мол, невеста Тёмнова неизвестно что ищет, по степи едет, а подругу её Князь гадюкой обратил. Ещё откуда-то про то несётся, что курганница-большуха в дне пути к солёной земле залегла, чтобы поостереглись туда ползать. Или шепчут, что чорт людей нойоновых задрал у горы Стоумой. Словом — всё про Степь знают.

С другой-то стороны, думаешь, ежели не распутать заклятье, так это что ж, всю жизнь за воротником у Горицветы жить?!

Но Горицвета хоть девица неглупая, сразу мне разговорник сообразила, написала буквы на бумаге, а я ей мордочкой в них тычу, так слова и получаются. Долго только, но всё ж лучше, чем ш-ш-ш да с-с-с.

— Ежели ты змей понимаешь, спроси у них, где тут колдуны самые страшные да сильные. А я вот у людей поспрошаю, — говорит, а сама меня по головке гладит. Ну очень уж распереживалась за то, что Князь Гадючий меня змеёй обратил.

Стали мы спрашивать, я — у змей, Горицвета — у людей. Ох, через силу, кое-как Горицвета по-хольски, а я по-змеиному не лучше! Шиплю им, шиплю, а они то напугаются, то рассмеются. Ну всё ж удалось нам выяснить, что самый в округе многосильный колдун — Арвай по прозвищу Навий Сын. Наведара я сразу вспомнила, только знаю, что вряд ли Арвай этот вправду сын навий. Колдуны любят себе имена пострашнее взять. Мне бабка ещё рассказывала, смеялась. Знавала она паренька, родители его Любом назвали, дружили они с ним. И вот колдунский дар в нём прорезался лет в двенадцать, ушёл в ученики к колдуну. Года-то прошли, поселился рядом с деревней нашей колдун, а звать его Чернолун Смертыч. Ну начали к нему ходить по делам колдовским. Бабка пошла за заговором — глядь, а это ж Люб, только бороду чёрную отпустил.

Подумала я историю эту, сама себе посмеялась, а Горицвета серьёзная, не до смеха ей, да и по буковке-то историю до ночи рассказывать будешь.

— Не горюй, — мордочкой ей в листок тычу.

— Да не спокойно мне, Вранушка! Ну дура я распоследняя! Чего к Князю полезла, тебя под гнев его толкнула! Ну ничего, ничего, поедем сейчас к этому Арваю, поможет тебя расколдовать. Уж не запросит цену, как Князь, со своих-то, с невест Тёмновых. А, ежели запросит, так его Тёмном пугану, что сто раз впредь подумает, как невестам его не помогать!

Едем мы, едем, а Горицвета всё перебирает, что у колдуна случится, и как она с этим справится. Я уж и приуснула у неё за пазухой. Просыпаюсь — стоим, лошадь фыркает. Выглянула я, а перед нами посреди степи шатёр дорогой, стены шелками убраны, расписаны серебром — всё кости да черепа вышиты, полотнища висят расписные, на них кобылы Тёмновы на дыбы встают.

Гляжу — не пойму, что не так-то. А потом и разглядела, когда одна из них дёрнулась. По бокам у шатра ноги паучьи, чёрные и волосатые. Нам люди-то сказали по каким следам идти, а я даже и не подумала, что от ног они. И шатёр весь подрагивает, не от ветра, а будто живой.

Переглянулись с Горицветой — ну такая невидаль — и давай колдуна звать.

— Арвай, Навий Сын! Тут Горицвета да Врана, невесты Тёмновы! Мы к тебе с поклоном и просьбою, беда у нас приключилась! А ты, говорят, самый умелый колдун в Степи, самый мудрый! — по пути-то Горицвета Арвая этого ругала, а перед шатром соловьём разлилась, ну знает, что колдуны любят, когда к ним с почтением да поклоном.

Я тоже прошипела слова уважительные, не понял, верно, но полог у шатра всё ж сам собой откинулся, мол, проходите. Горицвета не растерялась — шмыг в шатёр, меня в руках несёт.

Внутри шатёр красив оказался — страсть! Подушки шёлковые вышивные, посуда золотая, но и травы всякие, шкуры неведомые, да чуть ли не волчьи! Очаг посреди тлеет, угли смирно лежат, хотя б уж, казалось, всю красоту эту пожечь могут. И сидит напротив очага, ноги по-тузларски сложив, хол высокий да статный, в бороде чёрной седина лунная, волосы в хвост собраны. Сам в кафтане дорогом, пуговицы золотые. Трубку длинную курит. Глаза внимательные. Глядит. Ну, думаю, если уж этому сейчас какая дурь ударит в голову — не убежим мы с Горицветой.

— Здравствуй, Арвай, — Горицвета кланяется.

— И вы здравствуйте. Горицвета. Врана, — по-рувски нам в ответ, только меж словами останавливается, будто их вспоминает. Горицвета целую историю бы вставить успела меж словами его.

— Мы к тебе с просьбою. Ты, верно, многое в Степи повидал. Вот, погляди, Князь Гадючий Врану змеёй обратил, распутать никак не можем заклятье это. Может, подсобишь, а то колдуньи мы не такие умелые и сильные, как ты! Ну а мы-то, конечно, в долгу не останемся. Хочешь — золотом, хочешь — знаниями вернём.

Арвай глядит на меня, будто ничегошеньки со мною странного нет, дым в потолок выдыхает.

— Интересно. Чем прогневила Князя? Врана.

— Тут уж целая история, Арвай! Чтоб всё толком разъяснить, от начала рассказывать надо: уж зачем мы, невесты Тёмновы, вдвоём во степи, что тут ищем, что видали, если про кощея ещё степного, которого победили, тут уж, не знаю, управимся ли до заката.

Говорит так Горицвета, колдун сидит, не шевельнётся, но всё ж вижу на глубине глаз его интерес. Ещё бы, какому колдуну не хочется тайн вызнать, да про кощеев. Ну молодец Горицвета, не зря дочь купеческая — заинтересовала крепко Арвая.

— Ладно, невесты. Садитесь у огня. Рассказывайте. Послушаю.

Со всех сторон к нам вдруг подушки поползли, блюда с угощениями, будто сами собой, но гляжу — паучки их на спинках тащат. Ну колдовские, конечно, обычные-то пауки такое не поднимут. Уселись мы, я на подушке колечком завернулась, гляжу только — нечем мне Горицвете помочь. А она пуще прежнего разлилась! Да так хитро сказы наши сказывает, что главного самого не договаривает, самых тайн-то.

— …А как кощея в сон обратить — это вот у Враны спрашивать надо, я уж под её колдовство тогда и сама заснула. Ой, там всё заснуло, курган весь. Только вот не расскажет она, покуда змейка… — и глядит так хитро на Арвая, мол, ну как товар тебе, лучше не сыщешь!

Тот хмыкает, но вроде по-доброму, довольно так. То ли хитрость ему по вкусу пришлась, то ли тайна желанная.

— Ты рассказывай, чем Князя разозлили. А я покуда колдовство подготовлю. Чтобы шкуру змеиную снять с подруги.

Паучки к Арваю ползут, кто травки тащит, кто — косточки, кто — шерсти клок. Блюдо большое серебряное Арвай взял, сыплет в него добро это, заклятия поёт на хольском. Я шею вытянула — ну хоть слово бы уловить! Да не очень-то и разобралась. Про змей что-то, про Тёмна.

А Горицвета пока про Князя бает.

— Не гневали бы Князя. А дела с ним делать можно. Только хитрым быть надо. Или цену большую платить. В услужение — можно. Но будет тебя сладкими речами манить, чтоб осталась… Готово. Полезай в блюдо. Врана. Да не бойся. Расколдую тебя, а ты мне расскажи, как кощея усмирила. На этом сойдёмся.

Я всшипнула — и в блюдо, меж травок да костей улеглась. А Арвай как плюнет туда, как водой сверху брызнет — обидно чуток, а куда деваться. Запел низко так, горлом одним, как только холы и умеют. Тени набежали, паучки попрятались, угли в костре заворочались, и чувствую я, как шкурка с меня сползает, как человеком снова становлюсь. Стою в блюде, в чём мать родила, а Арвай усмехается в усы, и хоть бы взгляд отвёл! Шкурку мою на руку мотает.

— Себе оставлю. Тоже за плату будет.

Я из блюда вылезаю, а Горицвета подлетает — рубаху на меня, а поверх — объятья. Так сжала, что воздух весь выдавила.

— Ох! Соскучилась по тебе, Врана! Спасибо тебе, Арвай, ты и вправду мудрый самый да умелый!

— Мудрей буду, как про сон кощеев расскажете, — и дымом в нас дышит.

Я ну чисто змеёю, даже испугалась немного, не обращаюсь ли опять, из объятий Горицветиных выскользнула, кланяюсь Арваю:

— Спасибо тебе, Навий Сын! Я тебе уж теперь не только расскажу, но и научу заклятью такому. Но меня ему научил тот, кто души людские вырывать может, лишь на свирельке сыграв. Так что на твой страх.

А Арвай и не думал ни мгновенья — глаза жаждой засветились, трубку притушил и весь слух стал. Ну, думаю, а я такая же, только тайна где покажется, заклятие или просто сказ интересный — меня и уговаривать не нужно. От того-то, наверно, из меня то душу вышибет, то змеёю стану, то Тёмн меня из-под земли зовёт…

Уселись мы, стала я Навьего Сына заклятию Наведаровому учить. У Арвая у самого дудочка чудная, вся из серебра, дырок в ней больше, чем в моей, по бокам змеи чеканкой ползут, ну колдовская-преколдовская с виду. А мелодию Арвай ловит уж легче, чем я. Да вот не думаю только, что это учитель я такой знатный, уж скорее легче Арвай всё видит, Уложение легче читает. Играли мы, играли, а уж и ночь тихонько на Степь опустилась.

Про душеедов и Былинных Князей

Засиделись мы в шатре у Арвая. Чудно́ у него, паучки всё ползают, из кувшина да в чашку, из чашки — под полы кафтана колдунского, вещи переносят, как будто городок у них тут паучковый. А со Степи Айкутэ или какой другой чорт вдалеке воет.

Научила я Арвая заклятию сонному, а ему всё мало.

— Расскажи, кто научил, — просит. — Что за колдун души вырывает?

Глядит на нас — ну понял, что нам на ночь-то у него оставаться страшне́нько — и добавил:

— Оставайтесь на ночлег, места в шатре много. Ничего не унесёте — шатёр сам себя хранит. Трогать не буду. Куда едете? За ночь подвезу поближе.

Мы с Горицветой переглянулись — неловко как-то, но и интересно в колдовском шатре заночевать, историй порассказывать да послушать.

— К горе Стоумой, — Горицвета говорит.

— Знаю место. Там дед Стоум сидит, к нему? Только он последние лета не таков уже, как был. Если всё на свете и ведает, то ни за что никому не расскажет.

— Может, сговорю деда. Мне нужно-то — одна всего тайна… Ну а ежели нет, то к Гадючьему Князю пойду.

И вздыхает горько. А я сижу, и толком не знаю, что за история у Горицветы, а при Арвае спрашивать не решусь.

Тот на Горицвету глядит, трубку в губах катает.

— Не один Стоум да не один Князь Гадючий всё ведают. Страшные тайны знают. Есть и колдуны. Кощеи. Марьки. Другие Князья.

— Арвай, а сколько их, Князей-то этих? — меня уж вопрос всё мучал.

— Расскажешь про учителя своего, а там поглядим. Может, расскажу про Князей.

Паучки нас блюдами да тарелками обставили — с мясом, со сладостями тузларскими, кувшины с настойкой молочной принесли. Арвай свистнул — тут и шатёр с места двинулся, закачало нас, как на лодочке по реке.

— Ой! Там же Хороша! — Горицвета спохватилась, да и я что-то уши развесила, про лошадку нашу не подумала. — Не угонится же!

Арвай вздохнул — шатёр встал. Поднялся колдун с подушек (а я уж думала, он вечно на месте сидит, куда надо — шатёр довезёт, что надо — паучки принесут), из шатра выглянул, лошадку нашу манит. Та ничего так, будто не боится, идёт к незнакомому. Паучки по ней поползли — не вздрогнула. А мы стоим, рот раскрывши, смотрим, как паучки с неё и седло снимают, и сумки Горицветины да в шатёр тащат. Арвай лошадь погладил по морде (ласково так, ну хол, чего уж), на ухо ей заклятье шепнул, моргнуть не успели, а не лошадь она, а кошка! Прыг к нам в шатёр, в ногах у Арвая вьётся.

— Приедем — расколдую, — говорит, а глаза довольные — видит, как мы поудивлялись.

— Ну колдовство! — Горицвета кошку хвать, крутит в руках, та мурчит. — Кошка и есть! Ты, Арвай, чего-нибудь-то не умеешь?

— Мало такого, — колдун бороду поглаживает, совсем от похвалы разомлел.

На подушках развалился, кивает, мол, давайте уже за сказы-то. Шатру свистит. Так и поехали.

Я подумала-подумала, да рассказала всё, как есть, прямо с тайною-то Наведаровой и про себя-дурочку, и про сны страшные.

— Я такого не знал. Спасибо. Хорошо, что жива, да знания вынесла. Спи с рубином, думай, как на него управу найти. А лучше — ври, что тоскуешь, а сама знания у него выпрашивай. Опасно, зато мало таких знаний в мире.

— Да мне подумать про него боязно, а ты про тосковать! — меня уж и холодком пробило, и завыло что-то в степи, ветер или нечисть — не понять, а вот будто бы к месту, чтоб страшнее было.

Арвай улыбается. Дыму выдохнул целую тучу да говорит:

— Страх — невелика за тайны цена. Убить только может, это плохо. А ещё хуже, если души жрать умеет. Тогда ничего от тебя не оставит. Если до того дойдёт, если души губами коснётся, зови Тёмна, хуже не будет.

Я киваю, всё на ус мотаю, а самой только мутнее от учений таких, да шатёр ещё укачивает.

— В ученики бы вас взял, вы девочки толковые. Но невесты. Захочет Тёмн забрать — заберёт, всё ученье псу под хвост.

— Спасибо тебе, — киваю, — что так думаешь про нас. Но неужто ученики к тебе не просятся? По всему видать, ты колдун мудрый.

— Нет учеников в Степи. Всех Оюнгэрэл к себе забрал. Есть тут колдун, его опасайтесь. Завидите издалека — быки белые шатёр его тащат. С ним слуги. Ученики — много, от мала до велика. Он колдун во всём могучий. Но лучше всего умеет других колдунов чуять. Знает, какой ребёнок и где колдуном станет. Хорошо по душам глядит и гадает. Родители ему детей отдают от страха. Зря только колдунов переводит. Наука его жёсткая и опасная, не каждый ученик до ваших лет доживает.

— Как так-то?! — у Горицветы уж и руки в боки. — Управы на него неужто нет? Другие колдуны пусть соберутся все, да прогонят такого прочь!

— Он — душеед. Знает тайну, как душу человеческую съесть, как ты персики сухие ешь.

Горицвета сглотнула, тузулькеские сладости отложила, а Арвай продолжает:

— Если душу съест — не станет человека. Ни в яви, ни в Светловой, ни в Тёмновой навях, ни в Дрёме. Нигде. А колдуна душу съест — ещё и все знания его заберёт. Колдуны ему всего вкусней. Так что нет в степи покуда храбрых.

— Скажи, Арвай, — спрашиваю, — откуда же ему тайну такую знать?

— Может, купил у кощея или марьки тайну. Они часто друг друга жрут, и колдунов. Души выпивают, чтобы знания умножать. Может, у Рухана Солуджана купил, у Червя Души, если по-рувски.

Как-то мне не по себе стало, страшно, прямо уж сказать, от таких рассказов. Про себя Светла поблагодарила, что в кургане том не осталась, и через страх дальше спрашиваю:

— Про кощеев-то я слыхала, что они колдунов да друг друга едят. Уж не думала, что так, думала, просто кровь пьют. А кто этот Червь Души?

— Этот из Князей, — сказал и молчит, на меня глядит, будто решает что. Ну, видать, правда мы ему приглянулись, так как решил дальше рассказать. — Он — сын самого Тёмна, давным-давно его наместником в Тузулькес поставил. Приказал людей смущать. На недоброе толкать. А Червь придумал, как это всего проще — через золото. Думаю, страшно Светл пожалел, что договорился когда-то с Тёмном, что деньги руку не жгут. Обещает Червь богатство, сколько хочешь, а взамен сажает в душу червячка. И точит этот червячок человечью душу, пьёт её годами. От того люди злыми делаются, безумными. То, что Тёмну надо. Любимый это у Тёмна сын. Так червячок душу и съедает. Всё, что съел, Червю достаётся. Вся сила.

— Ужас-то какой! А что Светл-то его не покарает?! — Горицвета опять разошлась.

— Хитрый. Как все Князья. Никого не заставляет силою. Как купец торгует, речи сладкие, предупредит, что червячка в душу посадит. А люди всё равно согласны. Тут уж Светл ничего не может. Любит детей своих Светл. Дал нам самим выбирать как жить. Но и если человек сам себя губит, Светл не поможет. Думаю, Тёмн Светла надоумил волю дать человеку. Если б Светл человека от человека стал беречь, не было бы войн. С голоду бы Князья Тёмновы померли, и все дети его. Потому как рождались бы люди — да умирали сразу. Дурные мысли только младенцу неведомы. Не стало бы людей вовсе. А коли сделал бы Светл всех людей добрыми, не было бы хитрости. А не было бы хитрости — не было бы ума. Бродили бы люди, как блаженные солнышку радовались. А знаний бы в мире не стало.

— Вот ты подумай, хорошо иль плохо теперь! — у Горицветы руки в стороны.

Арвай смотрит, глаза хитрые. Хол как прищурится — так хитрее лисьей морды лицо у него становится.

А я прям и задумалась — складно Арвай говорит, да только вещи горькие. И Горицвета щеки надула, злится. Пока придумывала, что ответить ему, Арвай уж дальше начал:

— Хотели вы про Князей? Расскажу, если спать неохота.

Мы глядь друг на друга — про Князей-то интересно. Так и не стали с Арваем про волю человечью спорить, ну его.

Вот что Арвай нам про Князей Былинных рассказал.

Князья — они Тёмна иль Светла посаженники, только каждому не место во владение дано, а часть мира какая. Былинные они от того, что в стародавние времена посажены, никто уж, кроме них, времён этих не знает, не помнит. Все они, вроде бы, нечисть, да только некоторых Светл за достойных считает и сам княжить посадил, зная, что людей обижать не будут.

Арвай знает двенадцать таких Князей и говорит, что это — все. Силы они невероятной, особенно в том, над чем княжат, но до Светла с Тёмном им далече.

Я удивилась, оказывается, что сама-то почти всех и знаю! По рассказам, а Гадючьего и своими глазами видала (а уж наговорилась с ним на всю жизнь вперёд, до сих пор кажется, что шиплю иногда).

Вот таких вот Князей Арвай назвал.

Первая из них — Морива-смерть. Дочь она то ли Светла, то ли Тёмна, то ли их обоих. Морива — она хоть смерть, но зла людям не желает. Сила в ней жуткая, лик ночной страшен, потому-то и забрали Светл с Тёмном её от людей, поставили себе в помощники — души людские по миру собирать да по навям развозить. Она давнее всех стала княжить.

Есть ещё Княгиня-Ящерица, она над землёю и камнями княжит. Чьих она — не понятно, но её Светл и Тёмн уважают. Княжие палаты её в Сребрых горах, что меж Левоморским и Загорским княжествами. У Княгини дочерей множество, она их наместничать под другие горы сажает. Добра она и справедлива, плохого от неё люди не видали, коль сами к ней с добром приходили. Под Сребрыми горами в Левоморском княжестве есть город Княждар — это Княгиня его людям подарила, разрешила самоцветы и руду с гор брать. Вся земля её слушается, твари подземные тоже. Сама она может в ящерицу обращаться — и в малую, что на руку сядет, и в такую, что пузом город раздавить может.

Гадючий Князь есть, Тёмна посаженник, да в разладе с ним. Княжит он над ядовитыми гадами. Самый он хитрый и коварный из князей — так Арвай сказал.

Ужий Князь есть, он Гадючьего брат родной, попроще да подобрее. Княжит он над гадами безобидными, у которых яда нет. А ещё все тайны на свете ведает. Горицвета как про него услышала, сказала, что вот к кому ей надобно. Не знаю только, какие цены он за тайны берёт.

Есть Князь Гнуса, княжит он над болезнями да мелкими гадами копошащимися. Чей он — не ясно, Тёмн его княжить посадил, бессмертие дав. Говорят, и Светл его убить не сможет, коли захочет.

Есть Князь Омутов. Он Тёмнов посаженник над всеми болотами в мире. Сильный и страшный, могучий. Людские сердца любит в груди носить, на своё меняет. За такой обмен многое у него попросить можно, только добра всё одно — не выйдет. Я у Арвая побольше рассказать просила, но сам он, видать, не много-то знает. Но сказал, что уж если я его разгневала, капище его разломав, лучше мне на болота не соваться. Да я не очень-то и хотела.

Есть Князь Ворон. Он первый у Тёмна воевода. Летает с воронами над полями боя, умирающим предлагает в дружину свою вступить, за то от смерти их упасает. Коль вступит вой, раны его не затянутся, навечно останутся, ну так ему уж всё равно будет. Будет вороном летать, в воя обращаться, когда битва. А бьётся Князь Ворон всё с ратью Светловых навов, уж не знаю, дела ради или потехи. Говорят, можно на рассвете иногда битву их увидеть: вороны чёрные по небу носятся в солнечных лучах. А иногда на землю спускаются и как люди дерутся.

Есть Владычица Морей, она с разрешения Светла и Тёмна над морями княжит. Муж у неё есть — Хозяин Ветров, тоже Светлов и Тёмнов посаженник, только над небом княжит. Они двое за кораблями следят, нечисть морскую в узде держат, да и людям помогают ветром попутным, волной, тонущих на берег выносят. Не злы совсем на род людской. Не пойму я только, чего ж их Арвай нечистью называет, как и Ящерицу-Княгиню. Говорит, что нечисть они как есть, и кровь пить могут, просто сильны уж так, что до человечьей крови у них такой охоты нет. Может оно и верно, нечисть-то тоже разная бывает. Вон я Фёргсварда знаю, он нечисть, а людей не трожит.

Есть Червь Души, Тёмна сын, посаженник его в Тузулькесе. Души ест, золото людям предлагает, чтобы согласились его червячка к себе в душу посадить. Собой хорош, и весь в золотых украшениях, бусы, серьги из монет, кольца — монеты погнутые. Монеты-то нечисть не жгут. Один он из Князей в золоте и ходит. Не знаю, чего другие так не додумались, но, может, серебро им да каменья милей.

Есть Хладнокровый, Кальдблад (как Фёргсвард мне уж рассказывал). Тёмн его посадил над холодом княжить, над морозом. Поэтому больше всего Хладнокровый Север любит. Кто от холода умирает, увидеть его может. Он души людские собирает, в мешок кладёт, на плече носит, а зачем — Арвай не знает, вообще про него мало слышал.

И последний — Господин Гранатов (Байлаль, если по-тузларски). Этот — князь над колдовскими знаниями, кто его княжить посадил — не ясно. Тузулькес он больше всего любит, есть у него где-то тайный сад гранатовый (гранат — плод такой красный из одних зёрен), где столько знаний спрятано, что ни одному колдуну и не снилось. Арвай рассказывал, заодно и настойкой нас гранатовой напоил — вкусная! А Байлаль этот любит тех, кто к знаниям тянется. Притворится нищим стариком и просит ему гранат купить, а за то секрет откроет. Конечно, не все покупают, обычным-то людям, которые не понимают, кто перед ними, к чему знания от старика нищего. Я себе так решила — накуплю гранатов, коль в Тузулькесе буду или в Рийне (Арвай говорит, они хорошо хранятся, долго) и буду стариков высматривать. Вдруг встречу!

Вот такие Князья Былинные в мире есть, если Арваю поверить. Думаю побольше про них разузнать. Ежели они древности всякие видели, а поговорить с ними проще, чем со Светлом или Тёмном (с Тёмном ещё и не хочется!), сколько же тайн накопить можно!

Про два горя: Стоума и Горицветы

Странные дела творятся вокруг. Распрощались с Арваем. Он сам отмахнулся, не захотел к Стоуму идти. Лошадь нам возвратил — и унёсся его шатёр в степь. Это он зря. Быстро я запишу, как помню, потому что небывалые вещи мы с Горицветой услышали, и до сих пор не верится в них, хоть на горе, на Стоумой мы побывали — и вправду там никого не нашли. Долго поднимались туда, где у деда Стоума изба должна стоять. Вот она-то и стоит, да только Стоума никакого нет. Внизу, там, где тропочка вверх начинается, человек дозор несёт, хол с темнобоем здоровенным, по-рувски знает, и по-рийнски, и всех назад спроваживает, кто к горе приходит. Он-то нам и рассказал небыль:

— Нет нынче Стоума, — говорит. — Помер дед. Хотите — поднимайтесь, смотрите, да только ничего оттудова не берите. Ну я вижу, девки вы честные, Важный недобрых людей чует.

Темнобой его по земле хвостом стучит, глаза умные, гавкнул — будто подтверждает. Мы поднялись, а изба и вправду пустая, нетронутая совсем, и нет никого. У Горицветы взгляд потух — уж верно в голове себе нарисовала, как к Гадючьему Князю на поклон идёт. В избу мы зашли, глянули, трожить, конечно, ничего не стали. Избенка у Стоума такая скромная, травки висят, печурка с углями стылыми, будто бы не колдовская. Пустовато так, чисто. А я смотрю — пятнышки красные кое-где на полу, по виду будто кто кровью плюнул. Да давно, сухие уж, еле видно.

Я взгляд-то напрягла, аж губу прикусила, поплясали знаки Уложения перед глазами да и в буквы сложились, в копилочку легли. Читаю:

— Кровь Стоума…

— Где? Ой, правда будто кровь, а чего ты решила, что дедова, тут народу тьма проходила, видать, раз целого стража поставили!

— Я прочитала, как в Уложении то записано.

— Ох! Давай всё тут прочитаем, что можно, глядишь, поймём чего-нибудь.

— Думаешь, убил кто Стоума?!

— Да тьпу пять раз, как такое можно? Дед от самого Уложения Мирового сидел, Светл и Тёмн с ним ручкались, кто ж такого убьёт. Ну ты, Врана, даёшь.

— А чего умер тогда? Тыщи лет сидел дедом, не хворал.

Горицвета надулась, пыхтит, как тот темнобой, стала со мною избу читать. Но ничего-то мы больше там не начитали особого. Всякие вещи Стоумовские, неколдовские даже.

— Можно ещё почитать на прошлых страницах, — говорю. — Только… Жутковато, будто бы Тёмн шепчет.

— Ещё Тёмна сюда не хватало. Давай у хола спросим, может, знает чего.

Я кивнула. Мне страсть интересно, но и чувство такое, вроде холодок внутри и как мураши по спине ползут.

Спустились мы, спрашиваю у хола:

— Мил человек, а что ж приключилось со Стоумом-то?

— А Светл его к себе позвал. Пришли просители, а дед лежит весь мёртвый. Видать, настал его день, всё ж человек был, хоть богов посаженник. Ну ему уж без малого три тыщи лет было.

— А кровь там откуда?

— Какая такая кровь? — аж весь напрягся сторож-то. — Ежели вы думаете, что убил его кто — вы эту думу Тёмну в навь закиньте. У кого рука поднимется под взором Светловым?

Вижу я, что сторож уж не рад нам, точно знает что-то, что говорить нельзя.

— Да и то верно, — говорю. — А что, записей от него никаких, книг не осталось? Это же столько знаний, должно быть…

— Э, думаешь, вы такие колдуньи одни хитрые? Уж тут колдунов сперва тьма тьмущая налетела, всем знания подавай. А нет ничего, всё в себе дед Стоум хранил. Вот и ушли все знания к Светлу.

Отошли мы, стоим, что дальше делать — неведомо.

— Горицветушка, ты не переживай, ну мудрый Стоум этот был, а всё ж можно и мудрее сыскать…

— Нельзя, — головой качает. — Стоум все договоры божьи свидетельствовал и должен был хранить все-все знания, ему данные. А теперь — как же так?

И злая такая, будто на Стоума. Или на Светла с Тёмном.

— Глянем, что случилось, Тёмновой силой.

Горицвета рукой машет:

— А проку? Тёмна кликать, чтоб узнать, что дед да просто помер? Или того страшнее — чтобы тайну такую увидать, которая ни в головушке, не в сердце не поместится, и саму потом сгубит. Если кто Стоума правда убил, не тать это был с дороги.

Совсем у Горицветы руки опустились.

А и правда, думаю. Стоум вряд ли уж просто дедом был, колдуном многомудрым и многосильным. Если кому хватило сил иль хитрости к Светлу его отправить, так уж нас с Горицветой, не запыхавшись, до Тёмна донесёт.

— Ох. Правда твоя, Горицвета, — говорю.

А у неё на глазах слёзы набухают. Плюхнулась на землю прямо в травы степные, заревела. Я с одной стороны, с другой, ну как её успокоить! Села рядом, обняла, качаю, как малое дитятко. Проревелась Горицвета да, нос утерев, говорит:

— Вернусь назад. К Княгине Сребрых гор попрошусь. Арвай говорил, любой Князь Былинный тайну мою ведать может…

Я уж и не знаю, чего сказать. По всему видать Княгиня-то добрая, а Арвай всё ж говорил, что нечисть, значит поуберечься тоже след. Спрашиваю:

— Горицвета, почём тебе знание это нужно так? По глазам вижу — сгубить себя за него готова. Может, вдвоём с тобою и разберёмся, как быть, расскажи только…

Горицвета поникла вся.

— Расскажу, так ты же, ей-Светл, со мною в темна-навь готова пойти будешь!.. Обещай, что цену никакую сама платить, чтобы мне помочь, не станешь? Обещаешь?

Киваю.

— Обещаю, — говорю.

— Была у меня подруженька, Анисия. Рийна, тоже купеческая дочь. Отец её с моим отцом и торговали вместе, ну и дружили по этому делу с давних пор. Она младше меня на пару годков, вроде вот как тебе ей. Я как поняла, что невеста Тёмнова — так рыдала, море выплакала, а она, знаешь что, стащила у отца украшения золотые, принесла, говорит — перекуём, меч справим, да она меня у Тёмна отобьёт!.. Дружили мы — не разлей вода… И тут как гром посреди ясна дня — она тоже невеста Тёмнова стала. Страшно отец её с моим разругался, говорил, я накликала, Тёмну указала. Запретил ей со мною дружбу водить. Да только она всё равно водила. Мы ещё столько лет дружили, по ночам встречались, когда могли, письма друг другу тайком писали. А потом… на встречу не явилась, хоть того не пропускала никогда. А уж узнала я, что за нею Тёмн явился, когда отец её в дом в наш ворвался, молил, чтобы я Тёмна уговорила Анисию вернуть, грозился… Вот я и возвращаю, хотя, конечно, не отца её убоялась. Горько мне от того, что подруженька моя в нави ни за что ни про что.

Я сижу, глазами лупаю — ну дела!

— Знаешь что, Горицвета, может, помочь смогу, хоть советом-то, хоть добрым словом. Ты погоди Князьям в ноги кланяться. Вон, смотри, тот же Арвай сколько всего знает. Есть же на свете колдуны, которые и такое ведают! А, может, и невесты Светловы какие, уж они-то точно ни служения, ни дитя от тебя не попросят. Ты же дочь купеческая, должна напервой все цены вызнать, а потом уж товар брать. А я куда скажешь с тобой!

— Ох, Вранушка! — на шею мне кинулась, обнимает. — Так, всё так, да только душенька моя ноет, как подумаю, что она ещё день там, когда я бы её уж достать могла.

— Подумать надо. Давай устроимся где, да всё как есть обсудим. И решим, что мы тут поделать можем.

Не стали в этот раз на капище гадючье садиться, устроились просто за камнями, что со Стоумой накатились, костёр развели, сухарей разломили, решили покумекать. Анисию эту жалко — страсть, как на Горицвету гляну, так будто моя подруженька в темна-навь отправилась. Да молодая такая!

— Но всё ж горячиться не след, — говорю. — Княгиня, думаю, добра да мудра, а всё ж каждую Тёмнову невесту с нави не достаёт. С чего ей с Тёмном ссорится. Это вон Гадючьего он и так не любит. А значит, если может помочь, так тоже что-нибудь запросит, а то бы, знаешь, все к ней за дарами ходили, со всего свету.

— Да знаю я, Вранушка, головою-то разумею, а сердце не верит, вот и душенька рвётся к Князьям скорее… Пусть со мной что угодно будет, а хоть её достану!.. Я же к Князю никакому и не думала даже, знала уж верно, куда еду. Думала, вот Стоум-то точно ведает, как быть, да Тёмнову цену не назовёт. Или скажет уж, чтоб насовсем — не достать тебе подруженьки своей, опосля свидитесь. Но вон что приключилось. Как так? Не верится и вовсе.

Утомилась Горицвета, замолкла, а я сижу, думаю, чего делать, кого ещё спросить про тайну, и так выходит, что Стоум-то единственный надёжный сказчик был.

— А ежели Стоума всё ж спросить? — говорю.

— Да как же ты его спросишь? Мы, даж помрём если, всё одно душеньки наши не к Светловым садам полетят, их Тёмн поджидать будет.

— Знаю точно, что колдун умелый может мертвеца с того света позвать, из Тёмновой-то нави…

— Ну так то с Тёмновой, — вздыхает, а всё ж встрепенулась, навострилась слушать.

— А ещё я от бабки такую историю слыхала: жила семья кузнеца на отшибе, муж, жена да детишки маленькие, только они в места те приехали, знакомых нет, а тут муж возьми да помри. В лесу сгинул, нечисть какая-то его загрызла. Ну и, понятно, жене всё хозяйство на себе не утащить, тем более, мужьим мастерством имели всё. Тут либо по миру, либо обратно, откудава явились. А жена ничего, осталась, вещи кованые продаёт. Люди думали, кое-что от мужа оставшееся, а она с год так тянула, пока другой мужик к ней не посватался. Вот ему она и рассказала, что остались-то они ни с чем, как муж-кузнец умер, горевала она сильно, думала, как детишек прокормить… и стал ночью мёртвый муж являться, да только не как нав холодный, тварями загрызенный, а как был — будто бы живой, румяный, в рубахе белой. Рассказал, что в светла-нави он в кузнях Светловых работает, а её мольбу услышал, да пришёл помочь, покуда не перестанет по нему горевать, да в жёны её не возьмут.

— Ох как! Так ты думаешь, Вранушка, что и Стоум так может? Узнает про нужду мою, да придёт? Только я ему не жена, не дочь, да и помирать не собираюсь с голоду.

— Ну, напервой, Стоум — он за всех людей отвечает, правила свидетельствовал, по которым живём. А, навторой, мы-то с тобой колдуньи. Давай мы первое-то со вторым и слепим — позовём его по нужде доброй, но колдовски.

— Ой, Вранушка, думаешь, выйдет? Я-то и не умею мертвецов звать совсем.

— Я тоже, но такую тайну у колдуна выведать всяко проще, чем ту, которую ты хотела. Вон того же Арвая нагоним да спросим, колдун он уже знакомый.

Говорю — и сама не знаю, хорошо придумала али нет. Но уж Горицвету отвлекла от мыслей о Князьях покуда.

Так и порешили — Арвая найти, тайну у него купить, да уж попробовать Стоума позвать от всей душеньки на помощь. Может, и спросить у него, как сам помер.

Про Оюнгэрэла, его учеников и про Дрёму

Арвая уж найти несложно было, шатёр у него приметный, кто видел, все путь показывали. Удивился, как мы снова явились, но к очагу, конечно, пригласил, тут же и паучки его стол накрыли, а нам не до еды — скорее б рассказать всё.

— Невесты. Неужели соскучились уже? Или Стоум не помог? — спрашивает.

— Да не помог, Арвай! Скажу — не поверишь. Помер Стоум-то, недавно. Мы на гору поднялись — ну точно, изба пуста, а внизу хол с псом охра́нит, сказал, что дед от старости помер, а мы в его избе кровь видали! — Горицвета сорочит.

Арвай сидит, бровью не повёл, будто ему про погоду сказывают.

— Вот как. Дурно звучит. Но вам верю, с чего вам выдумывать. Значит, пришёл его черёд.

— Я прочитала, это кровь Стоума была, — решила я Арваю сказать.

Тот усы оправил, задумался.

— Человек руку на колдуна не поднимет. А это — Стоум. Он Светла и Тёмна видал. Кто же храбрый такой, и зачем ему это. Не пойму. Разве только душу Стоумову выпить — вот где знаний прорва. Да не думаю, что можно так. Дед не дурак, должен был себя хранить. Иначе б раньше помер.

— Вот мы к тебе от части-то и поэтому. Хотим Стоума со светла-нави позвать да расспросить: Горицвете на её вопрос ответить, да и расскажет пусть, чего это он к Светлу за стол собрался. Только навов звать не умеем. Ты уж точно умеешь — поделись знанием за цену али ещё за что.

— Не получится, Врана. Не проходной двор в нави светлой. И вы Стоуму никто. Из тёмной нави позвать можно. Тёмн и не против, чтобы темна-навь к яви ближе была.

— А вот ты научи, как нава с тёмной нави звать, а там посмотрим, получится или нет со Стоумом.

— Поглядите в уставе мирском, что было, если интересно, что со Стоумом случилось. Тёмновы невесты могут.

Мы переглянулись.

— Забоялись, — Горицвета вздыхает. — А ну как Тёмн придёт, али что такое подглядим, чему не рады будем.

— Ну, не в этом дело даже, — мне стыдновато как-то стало трусихой перед Арваем казаться. — А в том, что поглядим мы, а спросить Стоума не сможем всё равно. А нам помощь советом да тайной нужна.

Арвай головой качает, трубкою пыхает.

— Да уж. Так, — замолк надолго, дым жуёт, потом выдул облачко, говорит: — Можно попытаться. Знание расхожее, не у меня, так ещё где подцепите.

— Ну уж, Арваюшка, не томи, говори, какая цена! Золото у нас есть ещё, да и знаний наскребём, вон у Вранушки историй на цельную книгу будет, копилочки полны! И про Князя Омутов тебе расскажет, и ещё чего!

Арвай щурится, кривится, толь от торопливости, толь от Арваюшки.

— Всё так, — ответствую. — В книге сказы больше, но в каждом-то сказе и знания есть.

И давай я ему перечислять, про что рассказать могу.

— Погоди, Врана. Затараторили. Дам я вам знание. В обмен на помощь.

Я глазами на него лупаю: какая-такая помощь от нас ему надобна, он вон колдун какой знаткий. Осторожно так спрашиваю:

— А какая?

— Такая. Ученик мне нужен. Вы, как говорил, не годитесь. В Степи учеников нет — все у Оюнгэрэла. И сын сестры моей, Гунжин. Хочу его забрать. Смышлёный, кровь родная.

Мы с Горицветой рты-то пооткрывали.

— Уж, наверно, самой тут ученика родить проще! Ты такого про Оюнгэрэла набаял! — Горицвета руками всплёскивает.

— Так можно бы, если знать, что колдуна родишь, — Арвай и усом не шевелит, спокойный. — Есть у меня мысль, как его умыкнуть, чтобы Оюнгэрэл не прознал. Но один дело делать опасаюсь. Других колдунов тоже, из страха Оюнгэрэлу всё расскажут. И не каждый согласится. Надо через Дрёму во сны его зайти, и во сны других учеников, и нашептать им, что не было тут никогда Гунжина. А он уж знает, что дальше делать, говорил я с ним через сны. Вас научу, как в Дрёме быть, и заклятиям, чтоб память туманить.

Я уж рот открыла сказать, что во снах же меня Наведар ждёт, да закрыла сразу, и стыдно стало, что я про себя впервой, а Горицвета, вон, тут же взвилась:

— А других учеников чего ж?! Ежели ты так можешь, давай всех пусть Оюнгэрэл забудет, уж мы поможем!

Арвай кривится да цокает.

— Ясно. Вот потому девка — колдун плохой. Сердце у неё болит за всё. У хорошего колдуна не болит. Всех не спасёшь. Точно Оюнгэрэл поймёт, что не так. И сил колдовских во сколько больше надо.

— Ежели всем память, окромя Оюнгэрэла, не туманить, так оно, может, и легче выйдет? — уж и я подхватила, а то вижу, что Горицвета сейчас его по матушке до темна-нави пошлёт.

— Не легче. Они все не сбегут, а начнут — шум подымут. Гунжину боком выйдет. Хотите тайну про нава, будем делать, как я скажу.

— Не хочу уже! — Горицвета вскочила, каблучком — топ!

— Как хотите, — Арвай спокойный с виду, а уж чую — гневается. Ну понятно, он нам тайн да заклятий сулит, то ведь для колдуна важнее, чем ребятишки чужие.

— Погоди, Арвай, дай нам переговорить малёк с Горицветой. Ну тяжко же сердцу будет, успокоиться нужно.

— Говорите, сколько хотите, — и смотрит, взгляд холодный.

Ну ничего, я Горицвету хвать, пока она чего не учудила, глазами на меня сверкает, выволокла её из шатра, поодаль отошли. Я пошептала чуть, чтоб до чужих ушей слова мои не долетали, и говорю:

— Ты, Горицвета, не злись, послушай. Давай согласимся, Арвай нас сразу нескольким заклятьям так научит. Научит во сны ходить — сами сможем потом взять да освободить ребятишек, без всякого Арвая. Заодно и разведаем, чего там и как, с колдуном посильнее нашего.

Горицвета пыхтит, как храх на золото. Руками опять в стороны, но всё ж уже спокойней:

— Ну какой он, Вранушка, гад степной! Может помочь, а не поможет!

— За своего ж ребятёнка боится. Ну ничего, за других мы попечёмся.

Попыхтела ещё чуток — и давай обниматься.

— Какая же ты, Вранушка, умненькая! Да уж давай так и сделаем! А ему Светл судия.

И всю нерадость с Горицветы как ветром сдуло, да на меня, видать, нагнало, думы тяжкие за Дрёму эту сразу, да как так нам всё провернуть, чтоб Оюнгэрэл наши душеньки не съел. А Горицвета уж меня обратно тащит к шатру. Зашла — и давай перед Арваем разливаться, какой он, дескать, умный, а у неё и правда сердечко девичье не ко времени разболелось.

— Сделаем всё, как скажешь, очень тайна навья нужна. Поперёд тебя не полезем! Светлом клянусь. А с ребятишками потом придумаем, что делать.

— Ну невесты. Голова от вас кругом.

— Такие есть. Оттого, видно, как ты, всех тайн не знаем. — Горицвета покладистая сразу и в улыбку вся, только бы Арвая не злить. А он, видать, то ли отходчивый, то ли самому страсть как помощь нужна. Кивнул.

— Вот лисицы. Ладно. Слушайте про Дрёму.

Рассказал нам Арвай, что такое Дрёма.

Не задумывалась я как-то раньше о таком. Знала, что, покуда человек спит, можно его в Дрёме встретить, а умелые колдуны через сон могут и порчу наслать, и ещё что похуже, или вон, затуманить память, чтоб не вспомнил человек, кем был, что делал. Уснёшь так в избушке колдуна, а проснёшься уж и не помня, зачем пришёл. Самой мне во сне раньше, до Наведара, всякие странности виделись, будто чужие сны подглядываю. Вот Арвай и объяснил, что это такое.

Как человек глаза сомкнёт — душа его сразу в Дрёму отправляется. Так Светлом и Тёмном заведено, чтобы могла душенька от забот отдыхать: ежели чистая душа, ей всякие хорошие сны и видятся, а ежели с гнильцой — то кошмары, да про навь Тёмнову. Светла замысел такой: одумается дурной человек, а добрый — уверится. Ну а Тёмнов в том, что дурной от того умом-то тронется и ещё больше зла творить начнёт. Да и любит Тёмн людей мучать.

Светла-навь — сверху, темна-навь — снизу, явь посерединке, а Дрёма — меж ними всеми. Мертвецы, Арвай говорит, снов не видят, души их без колдуна в Дрёму и не затянуть, зато вот те, кто живьём в навях, ну вроде Тёмновых невест, в Дрёме бывают.

(Горицвета, конечно, тут же Арвая замучила вопросами, как через Дрёму бы с Тёмновой невестой поговорить, а тот, мол, я вас научу в сны ходить, а дальше, коли жизнь не мила, злите Тёмна, сколько влезет).

Ежели человек обычный в Дрёме, он особо и не может ничего, течёт Дрёма под его ногами, меняется. А колдун может в Дрёму зайти ну как в терем, куда хочет пойдёт, все красоты посмотрит, потрожит, что захочет (только ничего из Дрёмы не забрать, как и пронести в неё ничего нельзя, колдовское разве), да ещё и хозяевам чего устроить может, добро или худо.

Арвай говорит, что слыхал про колдунов, которые в Дрёму не душою, а телом ходили, но, говорит, сказки скорее. Хотя за такую тайну ничего не жалко было бы. В Дрёме-то за мгновенье можно очутиться, где хочешь. Заснул в Тузулькесе, а в сон чужой до Нёдланда сходил. Если бы так не только душою — это ж год пути срезать можно.

Чтобы в Дрёму зайти и понимать, что делаешь, воля колдунская сильная нужна, много умения, и заклятия тоже знать или хорошо на ходу складывать. Ежели рядом с колдуном заснуть — он тебя в Дрёму затащить сможет.

Так Арвай и думал сделать — заклятию нас научить, а потом ещё подтянуть. Как окажемся в Дрёме, там Арвай сны учеников найдёт впервой, покажет нам, как из сна, из памяти образ стереть, а уж потом мы всеми учениками займёмся. После только — сны Оюнгэрэла. Заговорены они будут — это Арвай займётся, а мы на подхвате со всей силой колдовской, какая есть.

Только всё одно жутко, как подумаешь, что Оюнгэрэл души-то есть умеет. Я у Арвая спросила, мол, а в Дрёме сможет душу съесть? А тот мне — проверять, мол, не станем. Ну уж такую тайну я согласна и не разузнавать.

Как мы с Арваем в Дрёму ходили

Решили мы со спасением Гунжина не тянуть — той же ночью в Дрёму отправились.

Арвай травки зажёг разные, сон-траву прямо пучком в очаг кинул да говорит:

— Вы ложитесь. Ни про что не думайте. Я сон на вас нашлю. Сам следом засну.

Мы с Горицветой рядышком прилегли на подушечки-то шёлковые, я рубинчик-оберег в руках сжимаю, а думать всё одно выходит — да думы несладкие, про Наведара. Вдруг встречу его там.

Арвай заклятье поёт по-хольски, горлом самым, дымок от трав струится, так и заснула, не заметила как. Сначала, вроде, ничего не снилось, а потом вдруг — ух! — стою я на тропинке мощёной, вокруг — туман, белый, где пореже, вроде как от травок, а где молочный, плотный, над рекой, над лугом такой бывает по утрам. Рядом Горицвета стоит, во все глаза глядит, а перед нами Арвай.

— Слушайте, не перебивайте. Мы на дороге меж чужими снами. Я вас втащил. Вам заклятие потом начитаю. Всё равно у вас бы с первого раза не вышло. Чтобы в Дрёму попасть, желай тут очутиться и заклятие читай на сон. Надо много силы колдовской, чтобы сюда ходить. Чтобы выйти, найди место, где зашёл, там и вывалишься. За дымками — чужие сны. В них попасть можно, если надобность есть. Тут мы душами. Любой облик надумать можно, проще личину менять, чем в яви. Тут всё менять можно — надо лишь пожелать или знать наговоры. Покажу вам, как в сны входить, пущу в нужные. Вам там надо искать Гунжина и вымывать его из этих снов. Вот заклятье такое, запоминайте. Думал, что видел, думал, что слышал о живом да о человеке, о Гунжине, а теперь не видно, будто туманом по степи заволокло, не слышно, будто тишь зимняя наступила, увидишь — не узнаешь, услышишь — не вспомнишь. Поняли?

Мы киваем, не перебиваем вправду, да друг к дружке жмёмся — непривычно всё ж. А за туманом будто делается что-то, люди ли ходят, звери ли.

— Идём сны искать. Тут можно всякое встретить. Других колдунов всё чаще. Бают, есть тут и нечисть страшная. Будто из снов самого Тёмна пришедшая. Но я не встречал.

И двинулся по тропинке. Мы уж за ним.

За туманами еле видно места разные, вроде, степь чаще, а то и леса попадаются, горы. Ну это понятно, тут, небось, сны одних холов рядом. Арвай на сны поглядывает, а потом то глаза закроет, то заклятье какое-нибудь скажет. А я иду, и всё мне мерещится, что дудочка где-то играет — и не пойму, взаправду ли или совсем уж себя перепугала.

Шли так недолго. Арвай встал у одной туманной завесы, руками всё вокруг обводит:

— Вот его учеников сны. Всего десять. Заходите, тут туман не плотный. Увидите там такого мальчика — это Гунжин.

Арвай в мгновенье ребёнком хольским обернулся. Руку нам показывает — на ней шрам, и голосом Арвая говорит:

— Увидите такого, читайте заклятье. Во сне будете — не шумите, не отвлекайте детей. В дела их сонные не лезьте. А то проснутся. А я пока подготовлюсь, чтоб в сны Оюнгэрэла идти. Вон они.

Куда кивнул, там плотная дымка, ничего не видать, и недобрым от неё чем-то веет.

— Если что не так, из сна выходите, меня зовите. Бежать будем.

— Поняли, — киваю.

— Светл в помощь! — Горицвета говорит.

Арвай в смешок — и растворился в тумане.

Горицвета серьёзная, собранная вся такая, а я по сторонам всё взглядом шарю да прислушиваюсь на дудку.

— Ну, пошли, — говорит, за руку меня хвать — и поволокла прямо за дымку.

Дымка холодная, но приятная, мягкая такая. А за ней сразу же и не поле вовсе, а шатёр изнутри, женщина у очага с ребёнком играет коньком костяным. Только звуки будто в тумане, и вид этот весь ненадёжным кажется, дунь — исчезнет. Ну сон и есть.

Мы с Горицветой тихонечко мимо, из шатра вынырнули, а там уж детишки постарше с собакой играют. Среди них, гляжу, Гунжин. Переглянулись мы с Горицветой и, на всякий случай, каждая заклятье прочитала. Смотрим — размывается образ мальчика, как в туман уходит.

— Кажется, хорош заговор. Давай в другой сон! — Горицвета радуется.

— Вроде не сложно вовсе, и сны тёплые. Дети-то зла не делали, вот Светл их и балует хорошими снами…

Сказала и пригорюнилась. Сны-то у них хорошие, а жизнь ой несладкая.

Вышли мы с Горицветой обратно через завесу дымную на тропинку да решили разделиться, чтоб быстрее управиться. Мало ли что, а ну как Оюнгэрэл чего надумает, или Наведар объявится. Уговорились, как одна выйдет, другую ждать и потом только снова в сны идти.

Разошлись. Сошлись. Разошлись. Споро дело пошло. Я со своим последним сном быстро управилась — там дети ели за большим столом, сладостями тузларскими заставленным. Затуманила Гунжина, выхожу, а Горицветы ещё нет. Жду стою, вокруг за завесами сны текут, и стало как-то тревожно. Арвая тоже не видать. Пойду, думаю, за ней, глядишь, в одном-то сне не потеряемся.

Нырнула в туман. И не сразу поняла даже, что не так и в чём беда. Вроде шатёр такой же, каких я уж сегодня во снах навидалась, ребёнок сокола кормит. И внимания не обращает на то, что совсем рядышком Горицвету мою страхом, будто цепью, сковало перед колдуном.

Колдун высокий, хол, волоса густые, чёрные-чёрные, в косы заплетены, в бороде бусины костяные, кафтан чёрный с золотым шитьём, на каждом пальце по перстню с каменьями разноцветными, на спине — плащ со шкуры волчьей, от волка здоровенного, чёрного с рыжиной вдоль хребтины.

— Ещё одна гостья пожаловала, — говорит по-рувски, и тут же меня такой ужас взял, что не пошевелиться.

Чую — заклятье, только и слова не произнёс, лишь выдохнул воздух.

— Я — Оюнгэрэл Плач Степи. Вы кто такие и что во снах моих учеников забыли?

А я и думать толком не могу, так страшно. Горицвета попискивает, он на неё глядь — и отпустило нас обеих, хоть вздохнуть стало можно.

— Слышали, ты детей мучаешь! — Горицвета, хоть и видно, боится, но тут же и зла неимоверно.

Мне уж и соображать некогда стало.

— Мы шли по степи к Стоуму, услышали по пути, что ты, Оюнгэрэл, детей с колдовским даром собираешь да науку им передаёшь, слышали, что не все от науки такой выживают. Горько нам стало, решили в сны пробраться да сделать так, чтобы ты их всех забыл, а они тебя забыли!

Оюнгэрэл глянул на меня сурово, а потом как рассмеётся, недобро так.

— Две Тёмновы невесты, ну да. С кем пришли, говорите. Какая падаль колдовская на меня зло задумала?

Думаю, коль Арвая не видать, так неча и говорить про него, как бы не выпытывал.

— Да кто к тебе пойдёт, тебя все боятся! — и глазами Горицвете кажу грозно, чтоб не влезала. — А ты уж наших умений не принижай. Сами зашли, своими силами. Не один ты на свете колдун знающий.

— Вот оно как. Ну, должно быть, души ваши сладкие, что молоко, — и скалится, будто волк.

— Отведать решил? Ну ты тогда подумай сперва, откуда молодые невесты знания такие имеют, чтоб в Дрёму, как к себе в избу, ходить. Не слыхал про Пастуха огней болотных, про Дудочника?

Вижу по глазам — чего-то слыхал.

— Ну так вот у него и научились. Подарок мне от него. На свадьбу.

Оюнгэрэл опешил на мгновение, а потом опять давай смеяться, хищно, довольно.

— Уж почти поверил. Напугать меня хотела, да не вышло.

— А я тебя сейчас другим напугаю!

Разозлилась я, хвать за пояс — а сумки-то нет с вещами, в Дрёме мы. Но только про дудочку подумала, чувствую, выползает у меня из рукава, ложится в руку.

— Бежим! — крикнула, и тут же в дудочку дунула, что есть силы. Полилась мелодия жуткая, неладная. Страшно её учить у Наведара было, но кому её играешь, тому в сто раз страшнее.

Горицвета уши заткнула и прочь припустила скорее. Ребёнок заплакал — хлоп! — и сон развеялся дымкой, стоим мы на дорожке меж снами. Горицвета — в туман. Я — следом за нею, да чувствую, ноги отнимаются от заклятия. Оюнгэрэл глазами сверкает, злой и довольный. Ну всё, думаю, с таким колдуном не совладаю. Сожрёт меня.

И слышу чужой заговор недобрый. Оюнгэрэл рычит, по лицу его будто чёрный цветок расползается, кожа трещит. Смотрю — колдун незнакомый рядом. Я уж не сплоховала, от себя добавила заклятье, чтоб глаза ему отвести.

Тот колдун меня схватил, за собой поволок, пока Оюнгэрэл промаргивался. На ходу личина с него спала, гляжу, тащит меня Арвай.

— Дурно. Меня не узнал, но вас теперь знает.

По пути и Горицвету как-то подцепил за руку да в чей-то сон нырнул. Так и петляли, как зайцы от лисы, по снам, по тропинке, пока не решили, что погони за нами нет. Только после того Арвай нас в явь провёл.

Проснулись все разом.

— Плохо, невесты.

— Чего ж плохого, оторвались! — Горицвета вся запыхавшаяся будто, хоть и бежала не наяву.

— Если он вообще за нами гнался. Не колдунское это дело за врагом бегать. Погадает, посмотрит воду или зеркало. Найдёт вас, — головой качает Арвай.

Мы с Горицветой переглянулись.

— Главное-то, ты Гунжина с его снов стёр? Я как раз в последнем сне заклятье успела прочитать, когда Оюнгэрэл явился.

— Гунжина я с памяти его затуманил. Да потревожил Оюнгэрэла. Виноват. Простите. Вы имя моё не сказали, а лица показали. Будет теперь на вас охоту вести. Не оставит этого.

— Да уж, плохо дело. Надо бы нам со степей подальше убираться. А что тебя не видел — так это хорошо, тебе тут жить ещё. Ты, Арвай, научи нас поскорее, чему хотели, и мы прочь отправимся, — говорю.

Поглядел Арвай на нас, и видно — правда пригорюнился. Не понятно только, за оплошность свою, или за нашу судьбу.

— Надо за Гунжином ехать. Предупредить его успел. Он меня в сохранном месте ждать будет.

Приказал шатру — тот двинулся.

— А вы садитесь пока. Всё по-честному сделаю. Научу звать нава ещё до рассвета.

Киваем, а лица, видимо, у обеих не то, чтобы счастья полны.

— И вот ещё что. Невесты. Не лезьте на рожон. Пойдёте одни детей освобождать — сгинете. Кто-нибудь другой найдёт на него управу. Может — я. С учеником… Глядите. Берите кости вот, землю. Слушайте заклятье.

Так вот с Горицветой выучились в Дрёму ходить и нава звать.

Как нава из темна-нави звать

Вот чему меня да Горицвету научил колдун Арвай Навий Сын.

Напервой, конечно, запишу, что дурное это дело — нава из Тёмновой нави звать, добра от этого людям не бывает. Много историй ходит про то, как навы тёмные людей губили, и любимых даже.

Арвай сказал, что обычно навов зовут ну вот ровно для того, для чего мы хотим — спросить о чём-то. Ещё зовут, чтобы для колдовства с навов что-нибудь взять (навроде пряди волос), для оберега или чтобы проклятие наслать. Чтобы прислуживали колдунам — и такое бывает. Арвай рассказал, что слышал про сверведского конунга, который павших своих дружинников из тёмной нави звал да обязывал их дальше служить, вот и была у него охрана из мертвецов, а, чтобы люди не шептались, надел им маски золотые на лица (конечно, только со внешней стороны, изнутри железные, чтобы золото не жгло), мол, нечисть золото не носит. А ещё, самое-то страшное, бывает, призывают колдуны навов, чтоб те живых со свету изводили. Тёмновым навам только дай повод. Души у них несчастные, измученные палачами навьими, да и не попадают люди хорошие в царство Тёмново…

Звать, конечно, лучше ночью, под луною. Арвай говорит, днём тоже можно, но зачем Светла-то гневить лишний раз.

Позвать можно любого нава — знать бы его имя. Проще нава звать, если лично его знал или есть у тебя вещь его какая прижизненная, да та, которую с собой носил долго, памятная вещь.

Круг надобно на земле очертить (обязательно на земле, нав из-под неё выйдет), сложить перед кругом вещи его, травы, что мертвецов тянут (навроде лунников), можно кровь пролить, чтобы навь проще мертвеца отпускала. Умелые-то колдуны всякие хитрости знают, некоторые, Арвай говорит, много тайн про навов ведают — так они навов этих хоть каждый день звать могут.

Дальше нужно прочитать заклятье: навь тёмная, навь холодная, ворота на замке, створки под печатью, зову я из тьмы человека, так-то его зовут, двери ему отворю, печать сниму, пусти, навь, мертвеца по колдовскому слову, под приглядом луны покуда солнце не появится.

И явится нав — из сырой земли поднимется, бледен, глаза выцвели, в рубахе льняной погребальной. Тут уж его можно и расспрашивать и отрезать от него, что захочется — Арвай говорит, большинство навов кроткие совсем, это оттого, что они все примороженные Тёмновой навью. Главное, чтобы нав совсем старым не был, умершим много десятков лет назад. Такие — как бледные тени, леший ты от них слов внятных добьёшься.

Ежели его назад не прогнать — пробудет в яви до рассвета, а с первыми лучами солнца его темна-навь вназад позовёт.

Можно нава и дольше держать, да с каждым днём навь его всё сильнее и сильнее звать будет. Тёмну, конечно, любо, чтобы царство его в явь отворялось, но всё же Светла гневить и он не хочет, у них уговоры разные до этого дела.

Рассказал нам Арвай всё это — и повёл нас нава звать. Был у него костяной гребешок, от одной девицы, что путников к разбойникам заманивала, Сунэ её звали. Её Арвай, говорит, призывает, вот как раз если волос навий нужен или ноготь или кожа — ну страх, в общем, чем занимается. Сделал всё, как рассказал, и, глядим, прямо из землички-то весенней, ну точно подснежник, поднимается девица, бледна, холодна, с живой ой не перепутаешь. Не зря тот конунг на своих навов маски-то надевал. Нет, личико у неё человечье, ни клыков там, ни глаз огненных, а раз глянешь — и холод такой в груди поднимается. Похолодало, кстати, вокруг, как нава к нам пришла, кошка наша (это которая так-то лошадка) зашипела, закричала. И темнее будто стало.

Девица стоит, не шевельнётся, а Арвай без страха шагает к ней, говорит:

— Волосок давай, Сунэ. До утра разрешу погулять.

Та как стала волосы драть — мы аж охнули, Горицвета вперёд подалась, а Арвай останавливает:

— От девки! Она людей губила. Не волоски они у разбойников теряли. Головы. Да и не чувствует она ничего. Боль наву причинить уметь надо. А я не Тёмнов палач.

Забрал у неё клоки волос и говорит:

— Иди, погуляй.

И пошла Сунэ в степь, руки расправляет, к луне тянет. Потом песню запела, тихо-тихо. Не по себе мне стало. Жуткое это место, Тёмново царство.

— А людей не тронет? — спрашиваю.

Арвай рукой машет:

— Не тронет, я с ней паучков посылаю. Если что — свяжут. Она не буйная. Просто ходит, поёт. В прошлый раз её вообще чорт съел… Пойдёмте в шатёр. Волосы уберу в колдовской мешочек, а иначе они скоро землёю станут.

У меня тут же и вопросов, что лягушек в болоте, а молчу, всё смотрю Сунэ этой вслед. Скоро её в темноте и вовсе не видно стало.

Вернулись в шатёр, спрашиваю:

— А как так её чорт съел, а она тут?

— Не убить нава. Порубишь мечом. Сгубишь колдовством. Только землёю рассыпется. А душа его в навь вернётся. Потом земля нави новое тело ему родит. Так, чтобы снова душу терзать могли волки Тёмновы. Палачи. Другие навы. Сам Тёмн порой.

— По всему видать, лучше всего человеком хорошим быть, — Горицвета так с намёком, не отпустила её горечь по детишкам-то.

— Или в навь не попадать, — Арвай уж сел дымить перед очагом. — Потому все колдуны хотят в кощеи. Иначе колдуну в темну-навь.

— Но есть же добрые колдуны! Лютые вон, такие бывают, я слыхала, что даже луньки за работу не возьмут!

Вижу, Горицвету не упокоить, а Арвай ничего, с мудрым таким видом опять:

— То лютые. Плохие колдуны.

Горицвета рукой махнула.

Посидели мы немного на дорожку, помолчали, повдыхали трав Арвайских дымных, а после нам Арвай лошадь расколдовал.

— Доброй дороги. Невесты. Не глупите.

Мы раскланялись с ним, так и расстались.