Ворона на мою голову

Глава 1

Кажется, я никогда так не волновалась. Будто за неудачу жизни лишусь. Руки дрожали, а сама я была как ледышка, словно вокруг вместо нарождающегося лета вмиг настала самая суровая зима.

Я облизала губы, зачем-то вытерла тонкую веточку о линялую юбку и склонилась над разровненным земляным кругом. Занесла руку, готовясь вычерчивать символы, которые знала уже до оскомины. Но все не решалась. Не получится… Опять ничего не получится… Я боялась этого до дрожи. Я выпрямилась, повернула голову на хорошо заметные с лесной опушки башни замка Медок. Если бедный дядя Дагаранд не справится с болезнью, жизни мне там не будет… В пробуждении своей магии я видела единственный шанс, чтобы хоть что-то изменить. Но ожидание очередного провала висело надо мной занесенным мечом.

Я снова склонилась над земляным кругом, без надобности сверилась с замусоленной бумажкой, на которой была нарисована нужная схема. Зажмурилась и, стараясь даже не дышать, коснулась палочкой подготовленной поверхности. Символ за символом вычерчивала нужные знаки. Аккуратно и четко. Наконец, закончила, отложила прут. Теперь заклинание. Его я тоже знала наизусть. Символы должны разгореться ровным светом, круг должен замкнуться, и тогда в центре появится выпавшая мне стихия. И уже неважно, какая именно! Тогда я смогу колдовать. Тогда я смогу вылечить дядю. Хотя бы попробовать…

Я старалась сосредоточиться. Выпрямилась, прикрыла глаза, пытаясь отсечь все посторонние звуки, и молилась о том, чтобы не поднялся ветер. Сейчас все имело значение. Я бубнила себе под нос, как ярмарочный попугай. Снова и снова. Бросала осторожные взгляды на земляной круг, но не происходило ровным счетом ничего. Наверное, я недостаточно усердна. Недостаточно!

Наконец, символ слева подернулся едва уловимой золотистой дымкой, будто пробивались тщедушные язычки хилого пламени. Сердце трепыхнулось. Увы, но это мало что значило. Я пыталась совершить этот ритуал много-много раз, но мне никогда не удавалось зажечь хотя бы половину нужных символов. Наверное, магия во мне совсем ничтожна. Но это никак не значило, что я должна бросить любые попытки. Я должна продолжать!

Как же медленно! Но радовало то, что, пусть медленно, но дело, все же, продвигалось. Еще немного, и свечение доползет до половины. Просто не расслабляться, повторять заклинание снова и снова. Снова и снова. Нужно иметь терпение.

Я боялась дышать. С замиранием сердца смотрела, как робкое мерцание переползает на вторую половину круга. Внутри поросячий восторг боролся с суеверной осторожностью — зажечь так много мне еще ни разу не удавалось. Пусть все получится! Воображаемый циферблат уже заполнился на три четверти. Спина задеревенела, ноги затекли, губы онемели. Я боялась даже моргнуть, оторвать глаз от медленно занимающихся символов. Еще полтора знака. Всего полтора!

Это было настоящей пыткой. Невыносимо. Когда магический свет коснулся последнего знака, у меня едва сердце не остановилось. Я все смогу. Смогу! Больше ничего не существовало вокруг.

Вдруг прямо над головой мелькнуло что-то темное, большое, пронеслось с глухим свистом. Хилый магический огонь затрепыхался. Я инстинктивно подняла голову, а когда опомнилась, увидела катастрофу. Все погасло.

Я покачала головой:

— Нет… — Закрыла и открыла глаза, будто пыталась прогнать морок. — Нет же! Нет!

Но все было испорчено. И если бы не отчаянная злость, захлестнувшая меня с головой, я бы разрыдалась.

Я заозиралась, в поисках промелькнувшей тени, и замерла. У самой кромки леса на земле сидел красивый угольно-черный ворон. Размером чуть ли не с индюка. И на какой помойке так откормился? Даже на лоснящейся шее виднелась кокетливая красная горжетка. Черные глаза-бусины будто светились острым живым умом. Взгляд этой раскормленной курицы казался, уж точно, осмысленнее взгляда кузена Иссара! Пернатый гад уставился на меня, будто открыто насмехался. Ему осталось только злорадно захохотать! Проклятая птица!

Я нашарила на земле приличный камень и со всей силы швырнула:

— Мерзкая курица! Ты все испортил! Изжарить тебя на вертеле!

Кажется, камень попал в цель. Надеюсь, хотя бы по лощеной голове! Послышался глухой удар, гадкая птица нервно встрепенулась, отвратительно каркнула. Скрипуче, с надрывом. Я замерла, запоздало подумав, что эта туша сейчас кинется на меня. А там и клюв, и когти! И одного живого весу! Я инстинктивно прикрыла лицо рукой, но увидела, как ворон расправил мощные крылья и демонстративно улетел прочь. Будто оставлял меня в дураках. Нагадил и сбежал! Гад!

Я сгорала от яростного жгучего бессилия. Наконец, с трудом взяла себя в руки. Ничего не исправить. Теперь все заново. Спокойно и аккуратно. Другого выхода просто нет. У меня почти получилось, значит, рано или поздно я смогу завершить ритуал.

Я повернулась на розоватые замковые башни. Солнце уже клонилось к закату, совсем скоро зацепится краем за ржавые флюгеры, и тогда стемнеет почти стремительно. Я ушла еще утром, когда в доме даже не проснулись. В желудке бултыхался лишь ломоть хлеба с маслом. Но голода я не чувствовала. Разве можно сейчас думать о еде?

Я с силой вытерла взмокшие ладони о суконную юбку. Все заново. Заново… Я старалась действовать без суеты. Аккуратно, последовательно, но внутри все дрожало. Взрыхлила земляной круг, стирая уже использованные символы — второй раз они уже не загорятся, нужно вычерчивать новые. Снова сверилась с бумажкой. Я читала, что даже неправильный наклон одной-единственной черточки может испортить весь ритуал. Но до темноты у меня совсем не оставалось времени, а фонарь я не взяла. Нет, тетка Мокриза едва ли заметит мое отсутствие, она была бы рада до смерти, если бы однажды я провалилась и никогда больше не вернулась. Но оставаться у леса одной попросту небезопасно.

Я возвращалась в замок ни с чем. Измотанная, грязная, с исцарапанными руками. Желудок будто проснулся, и урчал, как голодный зверь.

Ничего не вышло... За несколько новых попыток я не смогла ничего. Совсем ничего. Как ни старалась. Пару раз первые символы начинали едва заметно тлеть, но потом все неизменно гасло. А несколько последних попыток закончились вообще ничем. Ни искорки, ни намека. Ничего. Похоже, я растратила все свои жалкие силы, и на большее уже не хватило. Я должна отдохнуть и завтра попробовать заново. Буду пробовать до тех пор, пока не получится. Клянусь! Лишь бы дядя держался.

В замковом дворе было неожиданно оживленно. Ярко пылали факелы, служанки метались с метлами, расчищая когда-то роскошную каменную мозаику, годами скрытую под слоями грязи и навоза. Два конюха почти разобрали завал из старых досок, который вечно громоздился посреди двора. Тетка с ума, что ли, сошла? На ночь глядя?

Я подошла к одной из служанок с метлой:

— Симона, что происходит?

Та лишь пожала плечами и вернулась к работе.

Сердце екнуло, а в груди захолодило мерзкое предчувствие. Дядя… Я мельком окинула взглядом двор — к счастью, ни одной траурной ленты. Я кинулась к подъезду и буквально влетела в тетю Мокризу, которая деловито раздавала указания служанкам, тыча в воздухе пальцем. Тощая, прямая, как палка, с прилизанными бледно-рыжими волосами, убранными в неизменную сетку. В эту минуту она казалась какой-то особенно острой и неприятной. Будто звенела, как железяка.

— Тетя, что происходит? — Я облизала пересохшие губы, вся сжалась. — Как дядя Дагаранд?

Мокриза молчала, лишь сверлила меня взглядом. Стерва! Всегда была стервой. К счастью, на убитую горем вдову она совсем не походила, и это вселяло надежду.

Она схватила меня за рукав так, чтобы ущипнуть:

— Не смей называть меня тетей! Сколько раз повторять? Где тебя носило негодную? Мой муж в таком недуге, а ты шляешься, неизвестно где! Девочки весь день в часовне с колен не вставали, бедняжки. За отца молились. А ты? Неблагодарная! Только принеси в подоле, мерзавка, — как паршивую собаку со двора погоню! Подохнешь в канаве! Попомни мои слова! Тем и кончится! Кровь — не водица!

Драгоценная тетушка расписывала мою жизнь далеко вперед с тренированной сноровкой. Будто мечтала. Никогда не упускала случая припомнить мое происхождение, но сейчас ее буквально несло. Я молчала, эти слова давно не пробирали. Это было мое единственное оружие. Обычно ее слова бились об меня, словно горох о каменную стену. С мелким частым треском. Стерва выпускала пар и остывала. Но в этот раз что-то не спешила. Не разжимала пальцев, так и вцепившись в мой рукав. Дернула с какой-то бессильной злостью.

— Немедленно ступай к себе в комнату, Аврора. И молись! Носа своего не смей за дверь показывать, пока не разрешу. Поняла меня? Чтобы в доме ни духа твоего, ни единого звука! Вон поди, негодная! С глаз долой!

Мокриза, наконец, разжала пальцы и даже вытерла их о свою юбку, будто испачкалась об меня. Но странная вечерняя деятельность в доме явно не вписывалась в привычный распорядок — обычно спать ложились рано. И никогда не жгли столько свечей — тетушка удавится. Я свернула под лестницу, зашла в кухню. Тут тоже вовсю кипела работа. Во влажном угаре кругом шкворчало и парило.

Я дернула за передник кухарку, тетку Зелию:

— Что здесь происходит-то? Все как с ума посходили.

Та повернулась, растерянно посмотрела на меня, утерла красные руки о передник:

— Уж, и не знаю, к добру ли… — Покачала головой. — Господин Иссар чудом прознал, что в Сире колдун остановился. Сразу и помчался. А потом нáрочного прислал, что едут. Крольчатину и перепелов велели готовить. Сказывают, к ночи прибудут.

Глава 2

Анделар фан Дорун. Говорят, так его звали.

Показываться на глаза колдуну мне строго-настрого запретили. Тетушка Мокриза для верности даже заперла меня на ключ. Чтобы «сраму не терпеть». Часто так делала, с самого детства. Только не знала, что я давным-давно научилась открывать и закрывать старый замок вязальной спицей.

Мне оставалось наблюдать за всем происходящим во дворе только из чердачного окна. Но само предвкушение, что я вот-вот увижу настоящего колдуна, разгоняло в крови лихорадку. Колдун… В нашем доме… Если бы я только могла поговорить с ним, спросить. Он бы наверняка сказал, как разбудить мой дар. Или хотя бы одним глазком посмотреть на настоящее колдовство, может, что перенять… Интересно, как бы вытянулось лицо тетушки Мокризы, узнай она, что во мне есть крупица магического дара? Пусть даже самая крошечная?

Все домочадцы, за исключением кузена Иссара и хворого дяди Дагаранда, столпились у ступеней. В центре натюрморта — Мокриза в выходном платье из побитого молью зеленого бархата и парадном чепце из сарского кружева, которое ярусами пенилось над ее прилизанными блеклыми волосами, как взбитые яичные белки. Рядом — дылда Иссания, старшая кузина. Следом — миленькая Поллина. Если Иссания была во всем похожа на мать, даже мерзким характером, то Поллина, хвала богам, пошла в дядю. Мы с ней даже были похожи, как родные сестры, хоть и не дружили. А темноволосая малышка Вероса, казалось, совсем ни на кого не похожа. Лишь иногда мельком проступали материнские черты. За семейством столпилась челядь, но, судя по лицам, они бы многое отдали, чтобы не стоять сейчас здесь. О колдовстве знали мало, потому, побаивались.

Когда экипаж подъезжал к замковым воротам, всеобщее волнение передалось и мне. Цокот копыт разносился в ночной тишине как-то по-особому остро и громко, надрывно скрипели каретные ремни, словно корабельные мачты. Где-то в отдалении залаяла было собака, но тут же замолчала, будто ей заткнули пасть. И мне почему-то казалось, что тут не обошлось без колдовства…

Иссар заехал верхом следом за экипажем, а я в очередной раз не сдержала улыбки. Казалось, в седле красуется переодетая тетушка Мокриза, настолько сын с матерью были похожи. И даже в том, как кузен раздувался от важности, мелькали теткины повадки.

Его почти распирало. Иссар спешился, подошел к дверце экипажа, тычком отпихнув лакея, и изволил придержать дверцу для дорогого гостя самолично. А я даже боялась представить, как он выворачивался наизнанку в Сире, прося о милостях. Но, тут же, отругала себя за эти мысли: он старался ради дяди. Если бы только я сама могла хоть чем-то помочь, я бы наплевала на гордость. Ради дяди я бы тоже вывернулась наизнанку, если бы это его спасло…

Я буквально кожей чувствовала, что во дворе повисла особая мертвая тишина. Кажется, там, внизу, даже не дышали. Я и сама задержала выдох, ожидая появления колдуна. Интересно: молод или стар? Наверняка старик. С белой бородой и сухими тонкими пальцами… Неприятный и злой.

В ярком свете факелов показался краешек алого одеяния. Иссар даже предложил гостю руку, но тот ее проигнорировал. И теперь моя идея наблюдать с чердака показалась совершенно неудачной. Я видела лишь высокую фигуру в красном. Голову гостя укрывал широкий капюшон, не дающий мне ни единого шанса рассмотреть лицо. Но, судя по лицам встречающих, оно внушало едва ли не ужас. Иссания чуть попятилась, пытаясь спрятаться за мать, а сама Мокриза побелела, как полотно. Даже с высоты было видно.

Да что же там такое? Теперь меня раздирало ужасное любопытство.

Перед гостем расшаркались и повели в дом.

Больше на чердаке нечего было делать. Я спустилась по узкой деревянной лестнице, прошмыгнула на галерею большого зала, но процессия во главе с Мокризой лишь пересекла его и свернула на каменную лестницу. Неужели прямиком пойдут к дяде? Но нет. Вероятно, колдун изъявил желание откушать с дороги. Кто бы сомневался! А дело наверняка до утра отложат. Все свернули в левое крыло, где для гостя были приготовлены лучшие комнаты.

Что ж, вот и посмотрим…

Гостей в замке я почти не помнила. Разве что за все время пару раз наезжала сестрица Мокризы с выводком. Такая же рыжая злюка. Но на случай приезда гостей в доме всегда имелись «лучшие» комнаты, обставленные даже с определенным щегольством. Там были искусные старые гобелены, комод черного дерева, бархатные кушетки. И кровать под балдахином из заморской ткани, затканной искусными изображениями невиданных ярких птиц. Эти комнаты годами стояли под замком, лишь время от времени служанки под бдительным присмотром тетушки убирали пыль. Стерва бы позеленела, если бы узнала, что я с детства знаю тайный ход, позволяющий попасть в эти покои в обход замков. Я частенько пряталась там, когда та срывала на мне злость. И, кажется, именно сейчас мне этот тайный ход, как нельзя лучше, пригодится…

Чтобы пробраться с нужной стороны, пришлось обойти почти весь дом. Я ужасно боялась, что колдун со скоростью ветра сметет все поданное угощение и блаженно завалится спать. Не пропадать же крольчатине и перепелам! Я сократила путь через чердак, спустилась по старой скрипучей лестнице, которой почти не пользовались, толкнула маленькую дверцу и на ощупь, без фонаря, нырнула в крысиный лаз потайного хода. Темнота облепила со всех сторон, но я с детства знала даже точное количество шагов до потайной дверцы — тридцать четыре.

Наконец, в темноте зазолотилась тонкая, как волосок, полоска света. Сердце часто забилось. Теперь казалось, что я издаю ужасно много шума. Я то и дело прислушивалась, кралась, как мышь. Наконец, добралась до щели и осторожно заглянула в покои.

Глава 3

И кузен Иссар, и Мокриза еще были в комнате. Расшаркивались перед гостем, который, как назло, стоял ко мне спиной. Единственное, что я могла понять — что он строен и довольно высок. Почти на голову выше Иссара. Встань оба родственничка чуть в сторону, я бы смогла рассмотреть отражение колдуна в висящем на стене зеркале в золоченой раме. Но видела только два почти одинаковых лица. Все же, в жилах тетки текла на удивление сильная кровь, и ее не самая приятная внешность, как проклятие, расползалась на отпрысков. Хотя кузену повезло больше, чем сестрице — мужчиной он казался симпатичнее. Я пыталась прислушаться, но шуршание теткиных юбок перекрывало слова настырным мышиным шорохом.

Показались слуги из кухни, поставили на стол дымящиеся блюда и торопливо исчезли. Наконец, тетка Мокриза расшаркалась в последний раз и пожелала гостю доброй ночи. Значит, к дяде он сегодня не пойдет… Может, и к лучшему. Час поздний, уже полночь близится. Боги, лишь бы колдун сумел помочь…

Я почти размазалась по стене, приникая к щели. Старалась даже не дышать, чтобы не быть замеченной. Кто знает, на что этот человек вообще способен? Он подошел к двери, поплотнее прикрыл створу, и, не поворачиваясь, стянул с головы капюшон. Внутри все замерло.

Нет, его длинные волосы вовсе не были седыми космами. Темные, но не черные. В отсветах свечей оттенок толком не разобрать. Но я отчетливо рассмотрела тонкие ярко-красные пряди. Ну, же! Повернись! Я едва не сказала это вслух. Даже прикусила губу.

Но когда колдун развернулся, я едва не отшатнулась, увидев сплошную черноту. Лишь спустя несколько мгновений поняла, что лицо таинственного гостя полностью скрывала кожаная маска. Кровь лихорадочно забурлила от предвкушения, что я, кажется, вот-вот, раскрою чужую тайну. Ведь он наверняка ее снимет. Что можно прятать под маской? Ужасное уродство? Больше в голову ничего не приходило.

Колдун подошел к столу, небрежно поснимал с тарелок колпаки. Как и сказала тетка Зелия, помимо прочих закусок тут было полное блюдо жареных перепелов с пряными травами и крольчатина в сметанном соусе. Желудок тут же свело, едва я представила эти умопомрачительные запахи. Хорошо, что через щель их невозможно было почуять.

Ну, же! Ужинать в маске невозможно!

Колдун поднял руку, поднес к лицу. Сердце сжалось, казалось, я сейчас лопну от напряжения.

Я содрогнулась всем телом, когда расслышала четкий отрывистый стук. Судя по всему, в дверь. Без теткиных юбок слышно было довольно неплохо. Гость выпрямился, повернул голову:

— Кто? — Голос оказался неожиданно приятным.

Судя по всему, из-за двери ответили.

— Входи.

Я увидела, как в комнату зашел слуга, который недавно сидел на козлах экипажа. Стриженный горшком, черноволосый. Широкоплечий и коренастый, как каменная глыба. Чуть согнутый, будто на плечи давила невидимая ноша.

Колдун опустился на стул:

— Дверь запри.

— Да, мессир.

Слуга кивнул и заперся на щеколду.

Ну, же!

Теперь колдун сидел ко мне вполоборота. Он снова занес руку и убрал маску с лица, отбросил на стол. А я потеряла дар речи…

Нет, он не был уродливым стариком. Не был и увечным... в исконном смысле. Но… Пожалуй, в иной ситуации я бы сказала, что этот заезжий колдун был весьма и весьма привлекателен. Про таких говорят: «Гроза девиц». Если бы не одно «но», напрочь перечеркнувшее все первое впечатление. Под левым глазом писаного красавца наливался чернильно-лиловым роскошный свежий синяк, роднивший этого, без сомнения, истого аристократа с обычным деревенским забулдыгой.

Я едва не прыснула со смеху, и с силой зажала рот ладонью. Весь трепет, весь затаенный страх перед фигурой неведомого колдуна тут же бесследно испарился. А по жилам забурлили пузырьки какого-то детского удовлетворения. Значит, выходило, что могущественному колдуну, перед которым все стелются, вот так запросто можно врезать в глаз? Как любому деревенскому пропойце?

Он скривился, осторожно коснулся синяка кончиками пальцев. Поднялся со стула и подошел к зеркалу. Теперь я отчетливо видела его глаза. Светлые, кажется, серые. Они метали молнии.

Странный слуга без позволения уселся за стол, уцепил лапищей перепелку и принялся жевать. Посмотрел на господина:

— Мессир, за такое бы наказать, как следует.

Колдун не ответил. Повернул голову:

— Вкусно?

Тот кивнул с набитым ртом.

Фан Дорун усмехнулся:

— Надо думать, не чета твоей стряпне. Когда готовить научишься, бездарь? Или вынудишь кухарку нанять?

Детина опустил голову, насупился. Молчал.

Колдун вновь повернулся к зеркалу, ощупывал синяк.

— Ты прав, Парон. Наказать непременно надо…

Неожиданно он посмотрел куда-то вглубь отражения, и я готова была поклясться, что прямо на меня.

Я отпрянула от щели, замерла. Нет, видеть он меня никак не мог, показалось. Но благоразумнее было отсюда поскорее уйти. Я совсем не подумала, что мое любопытство могло и вовсе все испортить. Я понятия не имела, каких денег, трудов и увещеваний стоило Иссару привезти фан Доруна в дом. Я подсматривала за гостем, а это, что называется, было ни в какие ворота…

Я вернулась в свою комнату, провернула вязальной спицей замок, будто никуда не выходила. Запалила свечу и села на постель. Внутри все ходило ходуном, и скреблось какое-то странное мерзкое предчувствие. Я сама не понимала, почему. Увидев синяк, я поначалу хотела хохотать от восторга, а теперь… Что-то здесь было не так. Если этот фан Дорун, действительно, могущественный колдун, то как он мог позволить вообще нанести себе увечье? Да где такое видано?

И в голову пришла неожиданная мысль. А вдруг это ряженый? Самозванец, который явился всех дурачить? Поесть да поспать с удобством за чужой счет? Может, и украсть чего… Тетку Мокризу мне было совершенно не жалко. Пусть почувствует себя одураченной. Но дядя… Ведь такой обман лишал всякой надежды.

Оставалось только ждать утра. Но если колдун окажется шарлатаном, я выведу его на чистую воду!

Глава 4

Спала я скверно, что называется, одним глазом. Всю ночь ворочалась, то и дело просыпалась и смотрела в окно, боясь прокараулить рассвет. Наконец, не выдержала. Оделась и скользнула за дверь.

Казалось, в доме уже никто не спал. Но, несмотря на всеобщее бодрствование, кругом висела гнетущая тишина мучительного ожидания. Все шныряли, как прибитые, думали только о том, какой вердикт вынесет колдун по поводу дядиной болезни.

Я спустилась вниз, затаилась у лестницы. Лишь бы на тетку Мокризу не нарваться. Мимо семенила молоденькая служанка со стопкой полотенец. Я ухватила ее за рукав:

— Тереса…

Та тоненько ойкнула от неожиданности.

— Барышня, так и до смерти напугать можно!

Я приставила палец к губам:

— Не кричи ты так. Тетя Мокриза поднялась уже?

Тереса кивнула:

— Все давно на ногах. И госпожа, и молодой господин. Только барышни еще не поднимались.

— А… колдун?

Она даже вся съежилась:

— Давно поднялся. Завтрак подавали. Чуть со страху не умерли. — Она заговорщицки приставила ладонь ко рту: — Но еще неизвестно, спал ли. Слуги сказывают, что ночью в его окнах какое-то сияние видали. Вдруг, дурное что на дом наслал? Тетка Зелия говорила, что ей кошмары снились. Будто собаки клыкастые гнались, и все за пятки норовили укусить. А с клыков пена капала… Ох, барышня, скорее бы он уехал. Всем не по себе.

Похоже, зря меня мучила совесть — нужно было остаться у тайного хода. Что он делал? Либо голову всем морочил, либо… впрямь колдовал. Но я этого не увидела…

Я посмотрела на Тересу:

— А сейчас он где?

— Все пошли к господину Дагаранду.

Сердце кольнуло. Я даже сжала кулаки.

— Уже известно, что он сказал?

Служанка покачала головой:

— Не знаю. Может статься, и не выходили еще.

— Если спросят, ты меня не видела.

Но предупреждать об этом не было нужды — слуги меня никогда не выдавали. Потому что я никогда на них тетке не жаловалась.

Дожидаться, пока мне изволят хоть что-то сказать, было глупо. Так и с ума можно сойти. Я мышью проскочила в нужную галерею, свернула к дядиным комнатам и притаилась за поворотом. Из-за двери доносились едва различимые голоса. Значит, все еще там… Наконец, двери отворились. Первым вышел фан Дорун, на полшага за которым семенил Иссар. За сыном шуршала юбками Мокриза. Я не смотрела на остальных — пыталась различить теткино лицо. Она не умела скрывать эмоции: если зла — то зла, если рада — так и то никак не утаить. Но все трое сразу повернулись ко мне спиной и направились к лестнице. Шелест теткиных юбок заглушал все слова. Меня интересовало только одно: какой вердикт колдун вынес дяде? Смог ли он помочь?

Они свернули в зеленую гостиную. Я затаилась у стены, смотрела сквозь щель в приоткрытой двери. Фан Дорун уселся в кресло, спиной ко мне, а Мокриза и Иссар стояли перед ним, как два провинившихся школяра. Но я никак не могла понять, что выражало теткино лицо. Радовало одно — на убитую горем она похожа не была. Скорее, ее, словно лихорадка, разрывали какие-то противоречия. И все ее черты будто по-особенному заострились. Особенно нос. Она теребила в руках платочек. Чуть подалась вперед:

— Господин, вы уверены, что нет другого выхода?

Колдун бесцеремонно барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы ставите под сомнение мои слова, госпожа фан Вертен?

Та вздрогнула, словно услышала неожиданный выстрел:

— О, как можно! — Она подалась вперед. — Но и вы меня поймите, господин фан Дорун. Я — мать. Вы, ведь, понимаете? Я — мать. Иссар — наш единственный наследник. Он — надежда всей семьи. Надежда моего дорогого мужа.

— У вас есть три дочери, госпожа. Этого более чем достаточно.

Тетка позеленела, как гостиная. Казалось, она вот-вот хлопнется в обморок. Иссар даже поддержал мать под локоть. Его глаза метались, губы были поджаты, словно он отчаянно хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Боги, знать бы, о чем речь!

Мокриза, наконец, взяла себя в руки, прижала платок к груди:

— Ваша милость, господин фан Дорун… Была бы моя воля, я бы сама за всех ответ держала. Богами клянусь! На все бы решилась, лишь бы избавить семейство от этой ноши.

Я даже хмыкнула. Сроду не видела в тетушке Мокризе такого самопожертвования. Прямо небывальщина какая-то! Тетка большая охотница жар чужими руками разгребать. Но чего же требует колдун?

Мне почему-то представлялось, что он тоже усмехнулся под своей маской. Ему еще долго придется ее носить — такие увечья быстро не проходят!

— Я ценю ваше рвение, госпожа, и уважаю ваш порыв. Но вы не приходитесь своему супругу кровным родственником, потому ваша жертва решительно невозможна. В данной ситуации значение имеет лишь кровь.

Я похолодела, вжалась в стену. Кровь… Звучало пугающе. Колдуну нужна кровь? Сколько? Пинта? Две? Бочонок?

Теперь Мокриза стала серой.

— Вероса, совсем дитя. Здесь не может быть и речи. Иссания и Поллина вошли в возраст и уже обе просватаны. Как я смогу это объяснить?.. Это тоже решительно невозможно.

Теперь тетушка просто врала. Просватать младшую невозможно, пока не сбагрят замуж старшую. А к Иссании я что-то ни разу не видела очереди из женихов. Да и приданое так себе, чтобы на него зариться.

Фан Дорун перестал барабанить пальцами по подлокотнику.

— Либо вы делаете выбор, госпожа, либо я ничем не смогу помочь вашему супругу. Временное облегчение симптомов не подарит полного исцеления. Решение за вами.

Они остолбенели оба. И тетка, и кузен Иссар. Он все так же поддерживал мать под локоть, а на Мокризу невозможно было смотреть без жалости. Она посмотрела на колдуна, бессильно покачала головой:

— Неужели больше ничего нельзя сделать?

Фан Дорун вдруг поднялся и направился к окну. Я хорошо видела, как по алой мантии струились его длинные каштаново-красные волосы. Он остановился, будто высматривал за стеклом что-то интересное.

— До полудня у вас еще есть время, как следует, потрясти семейное древо вашего супруга, госпожа фан Вертен. Кто знает, может, на нем еще остались какие-то забытые плоды.

Тетка в растерянности качала головой, наконец, встрепенулась:

— Достаточно любого родства?

Колдун не оборачивался, не смотрел на нее:

— Сестры, братья, дядья, племянники, незаконные дети…

И тут мне стало совершенно не по себе. Но я не успела, как следует, испугаться, прежде чем Мокриза нашлась с ответом.

— Племянница. Племянница моего мужа. Дочь его покойного младшего брата. Господин фан Дорун, племянница подойдет?

Глава 5

Казалось, у меня зазвенело в ушах. Племянница. То есть, я… Значит, это мне придется расстаться с пинтой крови?

Повисла удушающая пауза. Я снова прильнула к щели. Теперь видела лишь тетку и кузена. Колдун молчал, и Мокриза повторила:

— Племянница подойдет, ваша милость? — Она замялась, снова прижала к груди платок. Сокрушенно покачала головой. — Но девица незаконнорожденная. И я право не знаю, смеем ли мы оскорблять вас таким выбором… Мне глубоко неприятно все это озвучивать, но я считаю, что мы не можем оскорбить вас ложью.

Кажется, фан Дорун повернулся.

— Разве девица, как я или вы, не создана из плоти и крови? Как болван, набита соломой? А, может, она увечная или припадочная, что доставит мне значительные неудобства?

Тетка подалась вперед:

— Что вы, господин фан Дорун! Уверяю вашу милость, что девица крепка и совершенно здорова. Даже чересчур. Но кровь… — Мокриза напряглась, я видела, как натянулись жилы на ее стареющей шее. — Подойдет ли для ваших нужд такая… не совсем чистая кровь? Не ослабит ли плоды ваших бесценных усилий?

— Чистота ее крови меня мало волнует. Мне важно лишь родство.

— О! — Тетка приободрилась. — В родстве можете не сомневаться. С нашей средней дочерью Поллиной они похожи, почти как родные сестры. В родстве нет никаких сомнений.

— Прекрасно. Такая кандидатура вполне подходит.

Тетка встрепенулась, как намокшая курица. Вскинула голову. Она буквально светилась от счастья, раскраснелась, и это было почти неприлично. Она энергично подобрала юбки:

— Я велю сейчас же послать за ней.

Я вжалась в стену, понимая, что едва ли успею улизнуть. Мокриза узнает, что я подслушивала. А, впрочем… разве сейчас это должно меня заботить?

Но колдун остановил ее:

— Не стоит, госпожа. Я посмотрю на девицу позже. Сейчас я бы предпочел поговорить об оплате.

— Конечно, ваша милость, как пожелаете…

Дальше слушать разговор я не стала. Хотела вернуться к себе, за закрытую дверь. Я незамеченной вышла из галереи и, как в бреду, направилась в свою комнату.

Не помню, как дошла. Будто из памяти вырезали кусок. Обнаружила себя, сидящей на кровати с руками на коленях. И почему-то вспомнила монастырь. Вот так прямо, напряженно, заставляли сидеть святые сестры. И за любую попытку расслабиться нещадно секли розгой. Твердили, что для благородной девицы даже легкая сутулость непозволительна. Сейчас это все казалось насмешкой. Благородная девица… От того, как только что юлила тетка Мокриза, было мерзко. Она говорила обо мне, как об увечной или прокаженной. Будто мое происхождение — неизлечимая зараза, которой надо сторониться. Фан Дорун правильно сказал: будто я была не живым человеком из плоти и крови, а болваном, набитым соломой.

Что от меня потребуют? Сколько крови нужно колдуну? Впрочем, если это спасет дядю Дагаранда, я готова сделать все, что он хочет. Лишь бы он не оказался шарлатаном.

Я не сразу поняла, что в комнату вошла Тереса.

— Барышня…

Я не реагировала, и служанка повысила голос.

— Барышня! Госпожа Мокриза велела вас привести через полчаса. Приказала переодеться в приличное платье.

Переодеться… ну, конечно! Не выставлять же перед таким высоким гостем любимую племянницу настоящей оборванкой! Переодеться, так переодеться… По крайней мере, я должна узнать, что им нужно.

Я шла, как на казнь, и зачем-то считала шаги. Будто этим счетом отмеряла время до чего-то неотвратимого. До чего-то, что навсегда перевернет мою жизнь. И бешеное сердце яростно вторило шагам.

Они все еще были в зеленой гостиной. Я заглянула в щель. Кузен Иссар стоял в стороне, у камина. Фан Дорун снова сидел в кресле, а тетка Мокриза стояла перед ним и что-то говорила, беспрестанно улыбаясь. Она изменилась. От мокрой курицы не осталось и следа, и теперь она казалась вполне довольной собой и уверенной. Можно даже было подумать, что она кокетничала. Они договорились. Они обо всем договорились…

Я медлила у двери, но эта заминка лишь прибавляла страха. Я нервно оправила юбку и толкнула створку двери сильнее, чем следовало. Мокриза вздрогнула, заметив меня, кольнула взглядом. Но тут же улыбнулась и бочком, крадучись, пошла мне навстречу. С картинной нежностью взяла меня под локоток и повела к креслу:

— Господин фан Дорун, а вот и наша дорогая Аврора. Кровная племянница моего мужа.

Я была уверена, что увижу вчерашнюю маску, но, когда подняла глаза, невольно вздрогнула и застыла, уставившись на колдуна. Сейчас он казался еще красивее, чем вчера, и это почему-то злило. Немудрено, что тетушка лезла из кожи вон! От его великолепного синяка не осталось ни малейшего следа. Без колдовства убрать такую красоту за одну ночь никак невозможно. Значит, правду говорили слуги, что видели в его окнах сияние. Значит, колдовал…

Наконец, я опомнилась. Поклонилась:

— Мое почтение.

Они оба не сводили с меня глаз. Фан Дорун и Мокриза. Колдун рассматривал с такой бесцеремонностью, будто тетка уже продала меня со всеми потрохами. Это было совершенно неприлично. Я, кажется, начинала краснеть.

— Госпожа фан Вертен, кажется, ваша племянница не приветствовала меня вчера. Почему?

Тетка замешкалась, поблекла, не понимая, что соврать. Не признается же она, что заперла «дорогую Аврору» «подальше от сраму». Пауза затягивалась. Я отчетливо заметила, как в серых глазах колдуна мелькнул азарт.

Я снова поклонилась:

— Прошу простить меня, мессир. Вчера я была не совсем здорова. Съела что-то не то. Я сочла разумным не выйти вовсе, чем оскорбить вас своим внешним видом.

Я отчетливо услышала, как тетка с облегчением выдохнула.

Фан Дорун повел бровью:

— Мессир?

И сердце пропустило удар.

Казалось, он вцепился в это слово, как клещ. Я понятия не имела, велел ли колдун так называть себя. Просто запомнилось, что именно так называл его слуга. Неужели я выдала себя с потрохами? И я запоздало вспомнила, что тетка в разговоре к нему ни разу так не обращалась. Нужно было выкручиваться.

Я смиренно опустила голову:

— Разве к господам вашего дарования обращаются как-то иначе, господин?

Лицо фан Доруна перекосила странная усмешка. И я не могла отделаться от мысли, что он непрестанно колол меня невидимой спицей. Причем делал это с явным наслаждением. Будто ждал, что я вот-вот начну ойкать и подскакивать.

Колдун посмотрел на Мокризу:

— У вас весьма образованная племянница, госпожа фан Вертен. Это похвально и делает честь вашему дому. К господам моего дарования, действительно, принято обращаться именно так. В приличном обществе это общеизвестно.

Та даже не обратила внимания на ядовитую шпильку, закатила глаза:

— Аврора — сирота, и наш с супругом долг… Мы не жалели на девицу никаких средств… — она словно запуталась в словах, замялась, — мессир. Аврора обучалась с моими родными детьми, а потом несколько лет провела в монастыре Святых сестер в Сире. И учителя о ней очень хорошо отзывались. Скромна, прилежна…

Я невольно посмотрела на тетку. Ну-ну... Целых полтора года, чтобы убрать с глаз долой, пока эту стерву жаба не задушила. Я слышала тогда их разговор с дядюшкой, когда меня вернули. Она сочла, что тратить «такие безумные» деньги на незаконнорожденную, — верх глупости. Хорошей партии мне все равно не видать, значит, и образование мне ни к чему. Она считала, что я до конца жизни останусь приживалкой и буду «пить кровь» из кузена Иссара, который рано или поздно станет в Медоке хозяином.

Фан Дорун улыбнулся, сверкнув зубами:

— Вы расписали мне настоящее сокровище, госпожа фан Вертен. И даже ума не приложу, как вы с ним расстанетесь.

Глава 6

Я не сразу осознала смысл этих слов. Открыто посмотрела на фан Доруна, потом на тетку. Уже хотела задать вопрос, но Мокриза меня опередила. Участливо уцепила мою руку и сжала. Заглянула в глаза.

— Аврора, дитя мое… Ведь тебе прекрасно известно, что твой дядя серьезно болен. — Казалось, она говорит со мной, как с маленьким ребенком. Или как с умалишенной. — Твой кузен Иссар приложил столько усилий, чтобы господин фан Дорун посетил наш дом. Его мастерство — последняя надежда твоего дяди, моего дорогого Дагаранда. И господин фан Дорун заверил, что колдовство поможет. Но для этого нужно время…

Я выдернула руку из теткиных пальцев:

— Дяде не стало лучше?

Мокриза приложила платок к груди:

— Стало, хвала богам. Но оказалось, что такое лечение требует времени, а господина фан Доруна торопят спешные дела. Но господин фан Дорун пошел нам навстречу, и изыскал возможность продолжить лечение…

Она замолчала, будто опасалась собственных слов. Какое-то время пристально смотрела на меня, а потом отвела глаза. Она боялась, что я стану возражать. А, может, и вовсе устрою безобразный скандал. Если бы речь не шла о здоровье дяди, я бы, может, и устроила, но сейчас я собиралась выслушать все до конца.

Тетка набрала в грудь побольше воздуха:

— Аврора, дорогая, тебе выпал шанс отплатить дяде за заботу, которой он окружил тебя. Ведь он относился к тебе так же, как к своим собственным дочерям. Ни в чем не отказывал…

Это затянувшееся предисловие уже встало поперек горла. Я не выдержала:

— Тетушка, скажите прямо: что я должна сделать?

Она поджала губы, бросила беглый взгляд на колдуна. Потом снова уставилась на меня:

— Моя дорогая, ты должна будешь поехать с господином фан Доруном и пробыть возле него столько, сколько понадобится. Через тебя, через ваше родство с твоим дядей господин фан Дорун будет осуществлять лечение. Потом ты сможешь вернуться.

Я опустила голову. Вот оно что… пинта крови никому и не нужна… Теперь я прекрасно поняла, почему тетка всеми правдами и неправдами отстаивала дочерей. Незамужняя девица путешествует в компании молодого привлекательного мужчины… это настоящий скандал. Да после такого ни Иссании, ни Поллине женихов не видать. А меня и так здесь не воспринимали всерьез. Раз незаконнорожденная, значит, и о чести заботиться — пустое дело.

Я открыто посмотрела на фан Доруна:

— Мессир, это действительно поможет моему дяде? Вы сможете полностью излечить его?

Он пристально смотрел на меня, будто снова колол невидимой спицей, наконец, кивнул:

— Смогу.

— Как долго я должна буду пробыть возле вас?

Мне показалось, уголок его красивых губ едва заметно дрогнул:

— Это мне неизвестно. Я не знаю, как пойдет процесс, и пока не могу ничего предполагать. Вам придется остаться возле меня столько, сколько понадобится. В противном случае лечение потеряет силу.

— Вы обещаете, что дядя полностью излечится?

Он снова кивнул:

— Я обещаю.

Я выпрямилась, будто кто-то из святых сестер со всей силы хватил розгой по плечам:

— Тогда я согласна, мессир. Я поеду с вами.

— В таком случае, вы должны быть готовы к полудню. И не берите с собой много вещей, в моем распоряжении лишь один экипаж.

Фан Дорун сразу ушел, а я стояла посреди гостиной в полной растерянности. В каком-то странном бессилии, когда невозможно пошевелить ни рукой, ни ногой. Будто погрузилась под воду. Тетка Мокриза что-то говорила кузену Иссару, но слов я не слышала. Эти слова уже были совершенно неважны. Утром я и вообразить не могла, что уеду из замка. Такое даже в голову бы не пришло.

Вокруг меня теперь будто беспрестанно гудел улей. Когда я вернулась в свою комнату, две служанки уже торопливо потрошили мой сундук, укладывая вещи в дорогу. Но укладывать особо было нечего. У меня было лишь три платья. Выходное — то, что на мне, монастырское — из грубой синей шерсти, и домашнее — линялое и многократно штопанное. Зимний плащ, пара смены белья и костяной гребень. Единственные золотые серьги, подаренные дядей, я носила, не снимая.

Я, будто в оцепенении, наблюдала, как мои нехитрые пожитки увязали в холщовый мешок и понесли вниз. А я стояла посреди своей комнаты, ставшей вдруг совершенно чужой, пустой и холодной. И мне казалось, что я покидаю ее навсегда.

Я, наконец, тряхнула головой, пытаясь отогнать дурные мысли. Так можно и с ума сойти. В конце концов, фан Дорун — настоящий колдун. У меня будет возможность наблюдать за ним. Возможность чему-то научиться. У него наверняка есть редкие книги. Из этой вынужденной поездки можно будет почерпнуть много полезно.

Когда я спустилась вниз, все уже столпились у входа. Парон подал карету и проверял упряжь. Теперь на его стриженых горшком волосах красовалась замызганная широкополая шляпа, надвинутая на глаза.

Я посмотрела на провожающих. Тетка Мокриза даже не считала нужным скрывать ликование. Буквально светилась, не пытаясь задавить улыбку. Иссания не отставала от матери. Поллине и Веросе было, кажется, все равно, а кузен Иссар прятал глаза, будто чувствовал себя виноватым. Когда рядом со мной появился фан Дорун, тетка поймала мою руку:

— Доброго пути, дорогое дитя. — Она с наигранной заботой поцеловала меня в щеку: — Пусть боги хранят тебя в дороге.

Иссания едва заметно прыснула со смеху и тоже чмокнула в щеку:

— Доброй дороги, кузина.

Иссар повторил жест, но старался не смотреть на меня. Они меня не провожали. Они меня выпроваживали. Я ловила это чувство, как охотничий пес ловит разлитый в воздухе запах.

Они избавлялись от меня.

Фан Дорун направился к экипажу, а я застыла на месте. Я не простилась с дядей. С единственным человеком, с которым стоило проститься. Я подобрала юбки и шагнула на ступеньку выше, но Мокриза встала у меня на пути:

— Что-то случилось, моя дорогая?

— Я не попрощалась с дядей. Я сейчас же вернусь.

Тетка покачала головой:

— Твой дядя отдыхает. Он болен, и его не стоит беспокоить.

Я пыталась обойти, но тетка снова загородила дорогу.

— Тетя, я не стану его будить и ничем не потревожу.

Та решительно покачала головой:

— Это совершенно лишнее, Аврора. Совершенно. К тому же, ты заставляешь ждать мессира фан Доруна.

Я вздрогнула, краем глаза заметив рядом красное пятно. Колдун поднялся на ступени.

— Я не настолько тороплюсь, госпожа фан Вертен, и вполне могу подождать несколько минут. К тому же, это прощание лишь укрепит связь между дядей и племянницей. Это поможет нашему делу.

Мокризу перекосило, но она больше не осмелилась возражать.

Я бегом поднялась на второй этаж, миновала галерею. Аккуратно толкнула дверь в покои дяди и замерла на пороге, глядя на укрытый сумерками портьер альков.

Здесь было душно, уныло, темно, пахло лекарствами и камфарой. Здесь пахло болезнью. Она будто впиталась, въелась в ткани и древесину. Застоявшийся воздух сдавливал грудь. Кажется, дядя спал. В полумраке белела его голова со светлыми волосами, исхудавшая рука, безвольно лежащая на саржевом покрывале. Я никогда не видела его таким бледным, почти прозрачным. Словно жизнь наполовину уже покинула тело, обесцветила кровь. И на глаза навернулись слезы.

Я прокралась к ложу на цыпочках, стараясь не потревожить больного нечаянным звуком. Опустилась на колени и тронула холодную руку. Невесомо коснулась губами.

— Дядюшка, всеми богами клянусь, что сделаю все, что от меня зависит, чтобы вы поправились. Только и вы не сдавайтесь. Прошу. Я люблю вас.

Я замерла, прислушиваясь, не разбудил ли мой шепот. Осторожно поднялась и покинула комнату. Теперь я не сомневалась, что поступала правильно. А остальное… как получится.

Я спустилась вниз, заняла место в экипаже напротив фан Доруна. Тетка Мокриза с масляной улыбкой сунула в руки колдуну большую корзину, накрытую льняной салфеткой:

— Без изысков, мессир, но в пути сытный перекус всегда к месту. Это от всего сердца. — Она поклонилась: — Я и все наше семейство желаем вашей милости приятной и легкой дороги.

— Благодарю, госпожа. — Фан Дорун повысил голос, приказывая слуге: — Трогай! — и бесцеремонно захлопнул каретную дверцу прямо перед острым носом тетки Мокризы.

Она убила двух зайцев одним выстрелом: излечила дядю Дгаранда и избавилась от меня.

Я наблюдала в оконце, прощаясь с домом. Карета медленно обогнула двор, миновала замковые ворота и, набирая скорость, покатила по аллее.

Фан Дорун поднял корзину и водрузил мне на колени.

— Теперь это твоя обязанность.

Глава 7

Мы долго ехали молча. Я изо всех сил вцепилась в злосчастную корзину и смотрела в окно. Рассматривала знакомые пейзажи и с замиранием сердца думала о том, что совсем скоро картина за окном станет иной. Я никогда не выезжала дальше Сира.

Я украдкой поглядывала на своего спутника. Анделар фан Дорун сидел напротив, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно, будто меня здесь вовсе не существовало. Длинные тёмные волосы с алыми прядями обрамляли его бледное красивое лицо. Сейчас, при дневном свете, он казался ещё более совершенным, почти нереальным. Словно сошёл со старинного портрета в дядиной библиотеке.

Казалось, мы едем уже бесконечно долго. Несколько дней. Или это присутствие колдуна создавало такое напряжение. Мне было с ним… странно. Будто в салоне, под самой крышей, набухали самые настоящие грозовые тучи. И в любой момент могло ударить разрядом молнии. Хорошо бы, это все поскорее закончилось. Сколько времени понадобится? Этот вопрос интересовал меня больше всего. Сколько? И позволит ли мне это самой хоть немного сдвинуться с мертвой точки? Ведь я, наконец, увижу настоящую магию…

Я не знала о магии почти ничего. В основном, она сохранялась в родовитых влиятельных семьях. Семейство фан Вертен к ним, само собой, не принадлежало. А своей матери я не знала. Но дядя Дагаранд говорил, что она была простой крестьянкой из деревни неподалеку. У меня не было оснований не верить его словам. По большому счету, это могло ничего и не значить. У всех есть грехи. Незаконные отпрыски вполне могли наследовать зачатки дара или передавать его. И никто не поручится, что у предков семейства фан Вертен не найдется скелета в шкафу. Какой-нибудь шальной прабабки, наставившей супругу ветвистые рога! Вот только эти «зачатки» могли так и остаться зачатками…

О том, что во мне есть крупица дара, я узнала в монастыре, в Сире. Я любила просиживать в монастырской библиотеке и читать все подряд. Однажды, взяв книгу с новой полки, я увидела в ней очень странные подсвеченные пометки. К счастью, я не успела назадавать сестрам вопросов. Уна, сестра-библиотекарь, заметила мое смятение и пояснила, что я вижу магические метки потому, что во мне есть зачатки магии. Она тоже видела эти метки, но велела скрывать и от сестер, и от всех прочих. Потому что зачатки сами по себе еще ничего не значат. А проблем могут добавить. Она мне и рассказала, как совершить первый ритуал. У нее самой ничего не вышло, сколько бы ни пыталась. Дальше первого загоревшегося символа дело не пошло. Ее дар был пустышкой. Но мой круг почти зажегся вчера. Целиком! И если бы не проклятая птица… Я бы с удовольствием повыдирала перья этой летучей гадине! Мне не хватило совсем чуть-чуть! И если я вынуждена путешествовать с фан Доруном, я должна обязательно извлечь для себя пользу. Хочу, как можно скорее, увидеть настоящий ритуал.

Я подняла голову:

— Господин фан Дорун, могу я задать вопрос?

Он посмотрел на меня так, будто удивился, что я вообще подала голос.

— Вопрос? Какой же?

— Мессир, когда вы приступите к лечению дяди?

Он посмотрел на меня с изумлением:

— Тогда, когда сочту нужным, разумеется.

— А когда вы сочтете нужным?

Он скривился и отвернулся к окну:

— Госпожа фан Вертен не говорила, что ты назойлива.

Назойлива? Я сцепила зубы.

— Прошу простить за назойливость, мессир. Я хочу хотя бы примерно понимать, сколько времени мне придется отягощать вас своим присутствием.

— Отягощать присутствием или воротить нос?

Я опустила голову. Тоже мне. Павлин! Все колдуны такие противные, или только этот?

— Простите, я не понимаю вас, мессир.

Кажется, теперь он сочтет, что я еще и глупая…

— Ты будешь отягощать меня своим присутствием столько, сколько понадобится. Это понятно? И имей в виду, Аврора: твоя тетя — дама весьма скупая. Она с жадностью приняла мою уступку, но денег на твое содержание не выделила. Поэтому не думай, что я стану кормить тебя за красивые глаза. Даже не надейся.

— Тогда почему вы пошли ей навстречу?

Фан Дорун молчал. Уставился на меня, и я почти физически ощутила ту гадкую невидимую спицу, которой он в меня постоянно тыкал. И ужасно хотелось уколоть в ответ. Аж лихорадило. Ткнуть так, чтобы он подскочил! Но пока что мишенью была только я…

— Потому что так захотел… Почему бы нет?

Он посмотрел так, что в горле пересохло. Я инстинктивным движением подняла руку и попыталась прикрыть вырез платья. И, кажется, начала краснеть. Если он посмотрит на меня так еще раз — я завизжу! Это совершенно неприлично! И тут внутри будто что-то ухнулось. Боги… ведь не намекает же он…

Весь мой азарт будто унесло порывом ветра. И мне стало казаться, что меня попросту цинично обманули. Тетка Мокриза скупа — это так. Если дело касается меня — она скупа десятикратно. Она не пустила собственных дочерей, потому что подобное путешествие — удар по репутации, но с легкостью рассталась со мной. Она что, откупилась мной? Продала? Если бы я не слышала их разговор собственными ушами, могла бы подумать, что дядя и вовсе не нуждается в длительном лечении, а все остальное — просто предлог. Будто мною просто закрыли денежную недостачу. Я не слышала, как они договаривались об оплате. Но что тогда? Если фан Дорун потребует такую плату, он будет последним мерзавцем! Да я расцарапаю ему его смазливое лицо! А если станет шантажировать? Что иначе не поможет дяде? Боги… Я от этих мыслей даже взмокла, как в горячке. Оставаться в неведении было выше моих сил. Это было слишком.

Я облизала губы:

— Мессир, я девушка невысокого происхождения, вы это знаете. Но это не означает, что я бесчестна или распутна. Я искренне надеюсь, что имею дело с человеком чести. Вы сказали, что не станете кормить меня за красивые глаза. Какую плату вы потребуете?

Он снова уставился на меня, и я готова была провалиться. О… этот взгляд говорил больше любых слов… Боги! Аж в ушах зазвенело.

Фан Дорун подался вперед, будто уже не церемонился и с полным правом сокращал дистанцию:

— А что ты можешь мне предложить, Аврора? — он даже вкрадчиво понизил голос.

Я вжалась в сиденье, вцепилась в корзину:

— Я могу убирать, готовить, стирать вашу одежду… Делать любую работу по дому, даже самую грязную. Только прошу, не требуйте от меня невозможного. Я дорожу своей честью.

— Даже самую грязную? Я тебе настолько неприятен?

Боги! Зачем я вообще завела этот разговор!

— Что вы, мессир… Вы видный мужчина, но…

Какой же идиоткой я себя чувствовала! «Видный мужчина»! Да такой павлин наверняка слышит подобные восхваления через день! Зачем я вообще это сказала? Какое мне дело до его наружности! Какой же стыд!

Я замолчала. Вся сжалась, опустила голову. На меня будто непрестанно лили из кувшина кипятком. Кто меня тянул за язык!

Фан Дорун резко отстранился и его красивое лицо перекосила кривая усмешка:

— Как тебе вообще пришло в голову, что я могу здесь на что-то польститься? Это же смешно! Кажется, вы себя слишком переоцениваете, милая барышня. Я никогда не славился дурным вкусом.

Он даже отвернулся к окну и сделал вид, будто что-то там всецело заняло его внимание.

Это было сродни удару по голове. Даже будто в воздухе разлился густой металлический звон, словно с размаху стукнули по наковальне. Я выпрямилась, будто проглотила палку. Это было уже слишком! Я буквально кожей почувствовала, с каким наслаждением он произнес эти слова! И снова эта проклятая воображаемая спица! Почему он ко мне прицепился? Я ему не навязывалась! Он же сам подал тетке идею с племянницей! Я не рвалась сопровождать такого высокомерного желчного мерзавца!

Я не могла объяснить собственных ощущений. Сейчас я чувствовала себя так же, как когда подсматривала у потайной дверцы. Я должна бы бояться этого человека, но никакого страха не было. И ужасно, ужасно хотелось наговорить ему гадких колкостей, чтобы, как говорила кухарка Зелия, «прищемить хвост»!

Я пыталась благоразумно одергивать себя, понимая, что я ему неровня, к тому же, еще и совершенно не знаю, насколько большой силой он обладает. По крайней мере, свести великолепный синяк точно в состоянии! И этот распрекрасный синяк казался мне каким-то козырем в рукаве. Будто я подсмотрела его постыдную тайну, которую он тщательно прятал от всех. И как же хотелось рассмеяться в лицо и сказать, что я все видела! Напомнить, как он кривился, ощупывая увечье! И посмотреть на его лицо! Я бы расцеловала того молодца, который так его отделал!

Я забилась в угол салона и тоже отвернулась в окно. Жаль, что здесь не было никакой ширмы, которой можно было бы отгородиться от этого гада! Видеть его не могу! Боги, сколько придется его терпеть? Теперь я мечтала только об одном: чтобы Анделар фан Дорун вышел из экипажа и не показывался, как можно дольше!

Глава 8

Мы протряслись в дороге почти весь день, сделав лишь одну короткую остановку. Содержимое теткиной корзины было уничтожено моими спутниками в считанные минуты. Да и уничтожать, к слову сказать, было почти нечего. Тетка Мокриза оказалась льстиво-щедрой лишь на словах, и я даже испытала нечто вроде непрошеного стыда за такой жалкий гостинец. Мне самой перепал только мясной пирожок и самая тощая вчерашняя перепелка. Но я ничем не выказала недовольства. И не выкажу. Я так решила.

Фан Дорун вел себя так, будто меня вообще не существовало. Порой это вызывало даже усмешку, но и ее я теперь сдерживала. Я все никак не могла понять, что на меня нашло недавно, кто тянул за язык? Так все испортить, наговорить столько глупостей… будто я разом выжила из ума. А, может, он меня и вовсе тайком заколдовал? Анделар фан Дорун — не кузен Иссар. Но казалось, что он взъелся на меня вовсе не из-за этого глупого разговора, а еще раньше. Тогда из-за чего? Я в попутчицы не навязывалась. Или так вымещал злость на жадность тетки Мокризы? Как бы то ни было, придется это терпеть до тех пор, пока не уладится дело с дядей Дагарандом. Это единственное, что должно меня волновать. В конце концов, мне не впервой терпеть глупые придирки.

В маленький городишко Нагор мы въехали уже в густых сумерках. Десятка два унылых строений, размытая дождями дорога. Где-то за забором хрипло надрывалась цепная собака. Похоже, селение именовалось городом лишь из-за пары-тройки каменных двухэтажных домов.

Из обрывков разговоров между колдуном и слугой я поняла, что на ночь мы должны были остановиться в доме городского главы. О чем хозяин был уже извещен каким-то неведомым мне образом. Наконец, карета остановилась, и я, вслед за фан Доруном, вышла в опускающуюся ночь.

Дом главы оказался, наверное, самым большим здесь, но всё равно выглядел довольно… печально. Я даже не сразу поверила, что колдун впрямь, намеревался здесь остановиться. Но места поприличнее поблизости, похоже, попросту не было. И внутри зашелестело задавленное злорадство: может, хотя бы не выспится. Наверняка здесь каменные матрасы!

Городской глава и его жена, судя по всему, услышали шум экипажа и вышли на ступени с фонарем. Низенькие, кругленькие, как клубки шерсти. Кажется, напуганные до смерти. Судя по всему, они надели свои лучшие одежды и сейчас напоминали мне цветастых тряпичных кукол. За их спинами жался старый слуга и молодая некрасивая девица в переднике. Все уставились на фан Доруна, наконец, будто опомнились, поклонились.

— Добро пожаловать, мессир, ваша милость…

Тот снисходительно кивнул:

— Мое почтение хозяину и хозяйке. Комната готова?

Жена главы выступила вперед, запахивая на внушительной груди пурпурную шаль:

— Готова, мессир. Лучшая комната… Уж, не побрезгуйте, мы люди маленькие, изысков не имеем. Чем богаты — все к услугам вашей милости. — Она мазнула по мне виноватым взглядом: — Простите, мессир, я не знала, что вы с барышней, но…

Фан Дорун не дал ей договорить:

— Это не барышня, госпожа. Это — моя служанка, и отдельная комната ей не нужна. Не переживайте. Я уверен, что останусь вполне удовлетворенным вашим гостеприимством. — Он повернулся к хозяину: — Господин Патисат, покажите моему слуге, куда поставить лошадей и экипаж.

Тот мелко кланялся:

— Непременно. Непременно, мессир, будьте спокойны. Все сделаем в лучшем виде.

Я отчетливо заметила, как прошлась по мне цепким взглядом круглолицая госпожа Патисат. По выходному платью, по золотым серьгам в ушах. Да… тетка Мокриза была права, как никто. Хозяйка не поверила. И что бы ни сказал сам колдун, сделала свои выводы. И ничего теперь не попишешь. Я сжала в руке мешок со своими вещами: нужно обязательно переодеться, иначе, чего доброго, впрямь, слухи пойдут… Прислуга — так прислуга, так будет даже проще. В конце концов, это не навсегда.

Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Хозяйка показывала дорогу, светила фонарем, следом за ней шел фан Дорун. Узкий темный коридор казался удивительно тесным и неприглядным, скрипучие половицы ходили под ногами. И пахло здесь скверно. Сыростью, дешевым воском, старым трухлявым деревом, несвежим тряпьем. Кто бы мог подумать, что этот спесивый павлин окажется рад такому ночлегу!

Госпожа Патисат остановилась у простой деревянной двери и взялась за кованую ручку:

— Прошу, мессир, ваша комната. Лучшая комната в доме.

Но фан Дорун не позволил ей открыть. Похоже, хозяйка его раздражала. Выступил, преграждая дорогу:

— Благодарю, госпожа, этого достаточно. Распорядитесь насчет ужина и можете отдыхать. Час поздний. Мой слуга закончит с лошадьми и все заберет. Доброй ночи.

Хозяйка поклонилась, но не сдвинулась с места. Колдун взялся было за ручку, но повернулся:

— Госпожа Патисат, я очень не люблю, когда меня беспокоят. Мои слуги вполне способны полностью обеспечить мне нужный комфорт. — Слово «полностью» он выделил особым образом, будто вкладывал в него значительный скрытый смысл. — Иного не требуется. Если возникнет какая-то острая надобность, просто постучите в дверь.

Хозяйка растерянно кивнула несколько раз и начала пятиться. Будто опомнилась, поклонилась:

— Доброй ночи, мессир.

Посмотрела на меня и снова поклонилась. На всякий случай… Нужно немедленно сменить платье! И серьги снять. Даже не стоило уточнять, за кого она меня приняла!

Теперь госпожа Патисат торопливо спускалась по лестнице, будто сбегала, и половицы надрывно пели под ее поступью. Она даже не задумалась о том, что оставляла нас без фонаря.

Наконец, фан Дорун, толкнул дверь, вошел. Я шагнула следом. Но, едва переступила порог, застыла, вцепившись в свой мешок.

Такого я точно не ожидала.

Глава 9

В комнате было светло, потому что горели толстые белые свечи в изысканных напольных канделябрах. В Медоке таких не покупали — слишком разорительно, четыре серебряных нита за штуку. Тетка Мокриза бы от жадности удавилась. А обстановка… Теплый золотистый свет плясал на полированном дереве, бархатной обивке кресел, искусных гобеленах, узорном паркете. Бликовал на мраморе камина.

Я с недоумением осматривалась и никак не могла понять, как такое возможно. Хозяева свезли сюда все лучшие вещи, которые только смогли найти в своем городишке? Или они были из тех, кто вечно жалуется на безденежье, а сам спит в рванье на сундуках с золотом? Знавала я таких — всё думали, что люди кругом дураки.

Вот это прием… Даже гостевые покои в замке казались теперь не такими уж и великолепными. Но, вспомнив нелепый наряд госпожи Патисат, я удивилась вдвойне. Никогда бы не подумала, что эта лоскутная кукла может отличиться настолько изысканным вкусом…

Фан Дорун направился к креслу, опустился и с наслаждением вытянул затекшие в дороге длинные ноги. Посмотрел на меня:

— Ждешь, когда Парон сшибет тебя дверью? Потом не жалуйся.

Я вздрогнула, когда он со мной заговорил. Перебесился…

Я перебирала в пальцах свой вещевой мешок:

— Мессир… я бы хотела сменить платье.

Он вскинул бровь:

— Надеешься, что я помогу?

Боги… Я давала себе обещание быть терпеливой. Но он снова тыкал в меня проклятой спицей, и внутри уже начинало закипать. О да! Само собой, нужно быть готовой к тому, что он будет припоминать мне мою глупость еще очень и очень долго — у него это на лице написано.

Я постаралась взять себя в руки.

— Нет, мессир.

— Тогда зачем?

Он уставился на меня в ожидании ответа.

— Вы объявили меня прислугой. Я должна выглядеть, как прислуга, мессир. Это будет правильно. И поможет избежать недоразумений.

— Недоразумений? Какие же тут могут быть недоразумения?

Он делал вид, будто ничего не понимал. Но он прекрасно видел вопросительные взгляды госпожи Патисат, видел, как она мне поклонилась, уходя. И распрекрасно понял, за кого она меня приняла. Только его это, похоже, развлекало.

Я молчала — уже ученая. Если я сейчас снова озвучу свои опасения, непременно получу желчный ответ. Да еще и оскорбление, будто изо всех сил пытаюсь навязаться. Хватит и одного раза. Мне теперь казалось, что все, что бы я ни сказала, непременно будет глупостью. Точнее, он так вывернет. Я отвела глаза, стараясь не смотреть на него.

Фан Дорун стянул алую мантию и отбросил на стул. Но все равно остался в красном с ног до головы: от камзола до украшенных серебряными пряжками башмаков. И я никогда не видела таких волос. Лишь белоснежное кружево сорочки выбивалось из общей цветовой гаммы. Красный… если это символично, можно было бы предположить, что его стихией был огонь… Говорят, огонь — самая сильная стихия. Угадала или нет? Как бы я хотела, наконец, увидеть настоящую магию… И когда он приступит к лечению дяди? Я полагала, с этим нельзя медлить, но спрашивать — все равно, что лезть на рожон. Дам ему три дня. Если за эти три дня ничего не сдвинется с мертвой точки, придется спрашивать. В конце концов, я терпела все это только ради дяди. Ведь фан Дорун больше других был заинтересован в том, чтобы поскорее покончить с лечением и избавиться от меня. Я его раздражала.

— Сейчас это ни к чему. — Он небрежно махнул рукой. — Сменишь платье утром. Прислужишь мне за ужином, и можешь отправляться спать. Имей в виду, завтра выезжаем на рассвете, разлеживаться некогда.

Я кивнула, с облегчением выдыхая, что он сменил тему:

— Хорошо, мессир.

«Прислужишь за ужином»… Признаться, за столом я, разумеется, никогда никому не прислуживала. Дома за общий стол меня пускали редко, только в праздники. И то потому, что на этом настаивал дядя. Но прислуживали мне, само собой, как и прочим господам.

Я, наконец, отошла от двери. Шла вдоль стены, оклеенной дорогущими шелковыми обоями. Украдкой проводила по ним пальцем. Касалась тяжелых портьер, полированных дубовых панелей. Здесь даже пахло иначе, совсем не так, как в тесном скрипучем коридоре. Все это не укладывалось в голове. Я вспоминала неприглядный фасад дома главы — эта изысканная роскошь никак не увязывалась с ним… Потом я и вовсе разглядела двери в другие помещения — спальню, в которой виднелась кровать под богатым балдахином, и самый настоящий кабинет с рабочим столом и стеллажами с книгами. Это были полноценные покои… в которых я совершенно не могла представить простоватую чету Патисат.

Я видела, что фан Дорун за мной наблюдал. Но сделала вид, что ничего не замечаю. Потом присела на стул в углу и опустила свой мешок на пол. Только теперь я поняла, насколько устала с дороги — буквально разваливалась на части. Я покинула дом только этим утром, но сейчас казалось, что прошло несколько недель. А, может, даже месяцев. А ведь я даже не знала, куда мы едем.

Наконец, появился Парон с большим подносом, укрытым полотенцем.

Что ж… прислуга, так прислуга. Я взялась за дело без напоминаний, дав себе слово, что не оставлю фан Доруну даже шанса к чему-то прицепиться. Быстро сервировала стол, расставила блюда, протерла приборы. Признаться, ужин выглядел, так себе. Рагу с мясом, кусок сыра, хлеб, несколько вареных яиц, кувшин с напитком. Да и подано все это было на простых оловянных тарелках. Тарелками и приборами хозяева, похоже, не разжились, что казалось теперь очень странным.

Фан Доруна это, судя по всему, не смутило, но мне казалось, что он с каждой минутой мрачнел, будто над ним собиралась грозовая туча. Сидел как-то отстраненно, напряженно. А его светлые серые глаза будто потемнели, почти до черноты. Наконец, он раздраженно побросал приборы, встал из-за стола. Но вместо спальни зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Через пару мгновений мне показалось, что я слышу, как открывается окно.

Я посмотрела на сидящего за столом Парона. Тот невозмутимо складывал в рот рагу, будто ел в два горла.

— Что это с ним?

Слуга нахмурился, но есть не перестал:

— Ничего. Доедай и спать иди.

Я пожала плечами:

— Где мне спать?

Парон нехотя встал из-за стола, распахнул неприметную дверцу в углу, скрытую за деревянной панелью. В таких каморках обычно селили горничных. Сундук, крошечный столик с табуретом, кушетка и узкое окно, закрытое на ночь ставнями.

Я почти не помнила, как разделась, легла в постель. Уснула мгновенно, едва голова коснулась пуховой подушки. Но почти тут же ощутила ужасную тряску. Я открыла глаза, подскочила на постели. Передо мной стоял Парон:

— Быстро вниз! В доме пожар!

Глава 10

Липкий сон все еще не отпускал меня. Я села на постели, уставившись на Парона:

— Что?

Слуга нахмурился:

— Пожар в доме. На улицу, живо, иначе не сможешь выйти отсюда!

Он оставил мне свечу на столике, развернулся и, без малейшей спешки, пошел к выходу, громко стуча каблуками. Расхожее выражение «как на пожар» сюда никак не подходило.

Я отчетливо слышала, как за ним с грохотом захлопнулась дверь в покои. Следовало бы бежать, сломя голову, но я сидела, не шелохнувшись, прислушивалась. Охватило странное чувство, которое я не могла объяснить. Ощущение, когда каким-то чутьем понимаешь, что здесь ничего страшного не происходит. Я не улавливала опасности. Кругом была лишь дремотная ночная тишина. Я взяла свой вещевой мешок, сгребла вчерашнее платье, зажала в руке свечу. Шагнула к окну и снова прислушалась. С улицы не доносилось ни единого подозрительного звука, я даже различала спокойный треск кузнечиков. Принюхалась — гарью тоже не пахло. Фан Дорун решил поиздеваться надо мной? Посмотреть, как я бегаю в исподнем? Хорошо…

Я решительно пошла к выходу из покоев. С каждым шагом убеждалась, что это была всего лишь дурная шутка. Колдун находит это смешным? Ни намека на дым и запах гари. Я дернула узорную дверную ручку, сделала шаг в коридор, и тут же отпрянула, заходясь кашлем и захлопывая дверь.

Коридор был в густом едком дыму. Впрямь, пожар.

Вот теперь стало страшно. До озноба. Вмиг заработали инстинкты, обостряя чувства. Я прикрыла платьем нос и рот, сделала глубокий вдох, задержала дыхание и кинулась вниз по лестнице, молясь всем богам о том, чтобы огонь не успел добраться до входной двери. Поворот. Снова поворот. Половицы угрожающе скрипели под башмаками, казалось, один неосторожный шаг, и я провалюсь в пылающее пекло. Не знаю, где горело, но внизу, к счастью не было огня. Я выскочила на улицу, отбежала на приличное расстояние. Только потом повернулась и осмотрелась.

Горела правая часть дома. Яростно, со зловещим треском. Было светло, почти как днем. Городской глава с женой жались в огненном зареве. Прильнули друг к другу, как беспомощные поросята, согнулись. Госпожа Патисат, в ночном чепце и сорочке, рыдала, уткнувшись в мужнину грудь, и время от времени вскидывая глаза на горящий дом. Двое их слуг стояли в отдалении. По обеим сторонам улицы высыпали разбуженные горожане, но все просто глазели и бездействовали. Однажды в Медоке горел дровяной сарай. Так даже крестьяне из деревни прибежали на подмогу и без устали таскали воду из ручья. Почему здесь все стояли истуканами?

Раздался надсадный скрип. Отворились ворота, и показался Парон, ведя под уздцы пару нервных лошадей с завязанными тряпками глазами. Зацепил поводья вокруг чахлого деревца и бегом вернулся во двор. Через несколько мгновений слуга, уцепившись за дышло, в одиночку выкатил на дорогу тяжелую дорожную карету. Это сколько же в нем силы?

И только теперь я заметила, что фан Доруна нигде не было.

Я подбежала к Парону:

— Где твой хозяин? Я его не видела.

Тот угрюмо посмотрел на меня, оперся на оглоблю:

— В доме.

Сердце сжалось, меня даже передернуло:

— Как… в доме? Где? В покоях? — Я не догадалась заглянуть в его комнату, когда выходила.

Парон молчал, опустив голову.

Я со всей силы толкнула его в плечо, но слуга лишь едва покачнулся, как каменная глыба. Все так же молчал.

— Он в покоях? Почему ты его не поднял? — У меня начинали трястись руки. Да и все тело уже пробирала нервная лихорадка.

Слуга опять молчал, а я снова и снова колотила его:

— Меня поднял, а его нет? Иди за ним! Иди же!

Тот отмахнулся:

— Да отвяжись ты, — он демонстративно обошел карету и устроился на запятках.

Вот это верный слуга, ничего не скажешь… Похоже, фан Дорун совершенно не умел выбирать людей. Этот мерзавец позаботился об имуществе, которое можно продать. Экипаж и лошади. Для такого оборванца, как Парон, это целое состояние!

Но как же такое возможно? Знать, что в горящем доме живой человек и ничего не делать? Совсем ничего? Это же… бесчеловечно. Если фан Дорун погибнет, что будет с дядей? Отвратительно пробрало по спине, поднялось до корней волос: а что будет со мной? Даже перед глазами почернело.

Я не успела разумно взвесить то, что собиралась сделать. Бросила мешок на дорогу, прикрыла платьем лицо и кинулась к дому. Когда я выбегала, огня на лестнице не было. Если повезет, я еще успею подняться и спуститься.

Я не добежала до входной двери, как меня дернуло в сторону, тряхнуло. Парон схватил меня за руку и стиснул пальцы.

— С ума сошла что ли?

Казалось, сердце сейчас лопнет. Я зашипела, пытаясь освободиться:

— Пусти!

Он поволок меня прочь, пихнул на бочку у двери одного из домов:

— Остынь, ненормальная! Сядь и сиди. Уж ты-то ничем не поможешь.

Я ухватила его за рукав:

— Он, правда, в покоях?

Парон выдернул ткань из моих пальцев. Мне показалось, еще немного, и он способен даже ударить.

— Да отвяжись ты. Не до тебя.

Он развернулся и направился к экипажу.

Будто схлынул какой-то яростный морок. Я прижимала к себе платье и теперь не могла поверить, что только что собиралась бежать в горящий дом. Ни страха, ни расчета — будто с ума сошла. Да, я хотела спасти человека, но… Я должна бы благодарить Парона... Но и знать, что фан Дорун остался в горящем доме и бездействовать… Неужели он просто спит? В покоях хорошая крепкая дверь — он просто не чует пожара, как не почуяла я сама. Боги, что со мной будет?

Я подобрала на дороге несколько увесистых камней, пошла к горящему дому. Мысленно представляла коридор, пытаясь прикинуть, какие из окон могут оказаться окнами спальни. Может, хотя бы шум сможет разбудить колдуна.

Я колотила стекла с какой-то отчаянной яростью. Снова и снова подбирала камни и швыряла, что было сил. Даже кричала. Но фан Дорун не показался. Проклятый Парон! Получается, он попросту убил собственного хозяина. Я обернулась на слугу, праздно сидящего на земле у колеса экипажа. И внутри все сжалось. Пожар… Может, и пожар — его рук дело? Он же даже ради приличия не считает нужным выказывать беспокойство! Но этот предатель не пропадет. Он уже подстелил себе соломки. Денег за коней и экипаж с лихвой хватит на небольшой домик в деревне и вполне безбедную жизнь.

Но что будет со мной? Если дядя не поправится, тетка Мокриза меня даже на порог не пустит.

Я закрыла лицо ладонями — наворачивались слезы. Вдруг почувствовала на плечах мягкие ладони. Вздрогнула, обернулась — госпожа Патисат.

Она прижала меня к пышной груди:

— Не надо, деточка… На все воля богов.

Я посмотрела в ее лицо. Только теперь заметила, что она была перемазана сажей.

— Почему все стоят? Почему не тушат пожар?

Толстуха утерла слезы, окончательно размазывая черноту по щекам:

— Хозяин ваш — непростой человек. Слуга строго-настрого приказал его именем не лезть. Никто и не решился.

Слуга… Значит, слуга…

Госпожа Патисат отвела меня подальше, бросила полный боли взгляд на свой погибающий дом:

— А теперь уже и спасать нечего.

К счастью, вокруг имелся большой сад, и пламя не могло перекинуться на соседние дома. Вместо входной двери уже яростно пылал огненный прямоугольник. Крыша занялась полностью. Пламя устрашающе гудело, дерево трещало. И я все еще не могла поверить, что фан Дорун остался внутри.

Вдруг раздался особо громкий хруст, и острая двускатная крыша, крытая черепицей, обрушилась в дом.

Глава 11

Теперь я совсем не понимала, что чувствую. Одеревенев, долго смотрела на огонь, лишь набиравший и набиравший силу. Украдкой поглядывала на чету хозяев. И на Парона, который все так же невозмутимо сидел у колеса, будто сраженный вселенской усталостью. Проклятый слуга будил во мне бессильную ярость. У него нет сердца? Он даже не попытался помочь своему господину.

Вдруг мерзавец поднялся, уставился на горящий дом. И замер, будто превратился в изваяние. Я проследила его взгляд. Пламя все так же бушевало, но теперь стало со странным высоким свистом выбрасывать вверх тонкие тенета с яркими вспышками на конце. Будто загорались огненные звезды на фоне светлеющего утреннего неба. Еще и еще. Чаще и гуще. До тех пор, пока над домом не образовалось нечто вроде невесомого огненного купола. Внезапно он сменил цвет: с пламенеющего багрянца на стылый морозный иней. И начал сжиматься, словно из раздутого шара медленно выходил воздух. Казалось, можно было различить даже тоненький свист. Этот купол будто вбирал в себя огонь, и по мере того, как он сжимался и опускался, оголялся закопченный остов дома, над которым змеились тонкие струйки умирающего дыма.

Сердце кольнуло, и тут же забилось часто-часто. Я видела магию. Неведомую, но совершенно невероятную. Настолько невероятную, что звенело в ушах! Примерно через полчаса от пожара не осталось ни единой живой искры. И теперь я, конечно, понимала, что фан Дорун был жив.

Внутри заскребло, зажгло что-то вроде глупого стыда. Парон, конечно же, все знал и понимал, но не сказал мне ни единого слова, чтобы успокоить… Попросту издевался. Но я никогда не сталкивалась с настоящей магией, не представляла ее силу. Подобное даже в голову не могло прийти. Я беспокоилась просто за живого человека… Как же глупо, должно быть, я выглядела! Пыталась спасать того, кто в этом совсем и не нуждался. И я уже не сомневалась, что эту заботу мне припомнят. Клянусь, я больше пальцем не пошевелю, даже если фан Дорун на моих глазах развалится на части!

Когда колдун показался на пороге, на улице повисла какая-то невозможная тишина. Я даже выдохнула и опустилась на бочку. Он был похож на демона из самых неведомых глубин. Черный от сажи, в драной прожженной сорочке, от которой все еще поднимались тонкие струйки дыма. Но его длинные пестрые волосы не сгорели, а алые пряди, кажется, стали еще ярче, будто в них блуждали крошечные искры. Насколько пострадал он сам — было не разобрать. Фан Дорун нашел взглядом Парона, едва заметно кивнул. Потом посмотрел на меня. Долго, пристально. Даже дышать стало нечем. Он не отводил взгляд, и мне хотелось буквально провалиться на месте. Теперь казалось, что вообще все смотрели на меня, будто я нагишом стояла на городской площади. Буквально впивались взглядами. Наконец, он обтер об себя черные от копоти ладони и направился к чете Патисат.

Я не слышала, что говорил колдун. Лишь наблюдала, как хозяйка встрепенулась, засуетилась, кивая. Побежала к кому-то из зевак. А потом повела фан Доруна в чужой дом. Судя по всему, он хотел умыться. Парон, как ни в чем не бывало, занялся лошадьми. Выкатил карету на середину улицы и начал запрягать. Похоже, мы уже уезжали. Нагостились… Знать бы еще, что случилось ночью.

Я попросилась к одной из соседок переодеться. Та не отказала, и будто даже обрадовалась. Изъявила горячее желание помочь, просто поедала меня глазами, и ее полное еще молодое лицо буквально лучилось. А я кожей чувствовала, что ее изводило любопытство.

Она выставила передо мной корзинку с маленькими булочками, шматок соленого сала, налила молока:

— Поешьте, барышня, чем богаты, уж утро на дворе.

Я отказалась — кусок в горло не полезет. Тогда хозяйка принялась помогать с одеждой. Сама вцепилась в мое выходное платье, и было проще смириться, чем что-то объяснять. Я буквально чувствовала, что та сейчас лопнет от засевших внутри вопросов. Наконец, она не выдержала:

— Могу я спросить, барышня?

Оставалось только кивнуть.

— А вы кем при господине изволите? А?

Началось… у бедной госпожи Патисат и то оказалось больше такта. Я молчала.

— Вы не думайте, я не из праздного любопытства. Вопросец у меня практический имеется. Так кем? А? Надо полагать, близко к его милости?

Я смотрела на ее грубые руки, как неловко, но с дурной силищей, они тянут шнуровку корсажа.

— Я в прислугах.

Та замерла, но тут же расхохоталась, будто я выдала искрометную шутку.

— Да что же вы над бедной женщиной смеетесь! А? Да разве я у прислуги рук не видала? А уж ваши-то ручки: чистенькие, беленькие. Поди, ничего тяжелее иглы для вышивания отродясь не держали. Благородную барышню всегда видно, не ошибешься. И грамоте, небось, обучены.

Я стиснула зубы:

— Я в прислугах.

Хозяйка заговорщицки прищурилась, кивнула, будто принимала мою игру.

— Понимаю. Понимаю, как не понять? Да при таком мужчине, что подругой, что прислугой, что сестрицей — все хорошо, лучше некуда. А уж супругой законной… душу продать можно. — Она мечтательно закатила глаза, щеки заалели. — А то, что переживать заставил — так вся их братия одним миром мазана, дай только кровушки нашей попить. Это любовь из них так выходит. Зато как смотрел на вас… аж внутри все перевернулось.

Она со всей дури затянула узел. Похоже, развязать его я уже не смогу…

— Вот если б сосед-то мой, негодяй, на меня так же посмотрел… А? Уж я и так, и этак, и юбка новая, и вся наизнанку вывернулась, а ему хоть бы хны. Ведь четвертый год, как вдова. А я еще женщина молодая, жить хочу. А?

Я забрала у нее часть булавок и сама накалывала на корсаж вышитую планку, мечтая только поскорее выйти отсюда.

— Барышня, может, вы и сами в колдовстве что разумеете? А? Или у господина вашего зелье какое найдется? Чтобы мерзавца этого приворожить? Ну, сил уже никаких нет. Я к знахаркам сколько ходила, так все, как одна, шарлатанки! А такого, как ваш господин, может, и в жизни больше никогда не увижу. Неужели такой шанс упустить? А денег надо — так скажите, сколько? А? У меня кое-какие сбережения есть. Ничего не пожалею. Только помогите.

С платьем, наконец, закончили, но хозяйка, судя по всему, не собиралась от меня отставать. И язык, как помело. Она так разошлась, что не остановить. Не хватало, чтобы додумалась к фан Доруну с такими глупостями прицепиться. Так еще и наговорит с три короба! Боги упаси!

Я сложила вещи в свой мешок, постаралась напустить на себя важный вид.

— Вы правы, госпожа, в колдовстве я кое-что и сама разумею. Потому могу сказать, что не существует такого зелья. Есть вещи, магии неподвластные.

Хозяйка замерла, побледнела:

— Неужели, правда? А? Барышня, ведь без ножа режете! Как же мне теперь?

Я кивнула:

— Правда. А вы лучше не на зелье надейтесь, а на собственные силы. Говорят, вкусная еда и ласка большие чудеса творят.

Пока она замерла, переваривая банальщину, которую постоянно повторяла кухарка Зелия, я выскользнула за дверь.

На улице оказалось уже совсем светло. Карета была готова, Парон сидел на козлах. А фан Дорун стоял с городским главой и его женой. Он умылся, сменил платье, но так и не изменил красному цвету. В пухлых руках госпожи Патисат виднелся серебряный ларец, а господин Патисат раз за разом норовил схватить колдуна за руку, чтобы… поцеловать, кажется…

Эти двое сейчас совсем не походили на несчастных погорельцев. Оба по-прежнему были в измазанном сажей исподнем, но на круглых кукольных лицах буквально лучилось необыкновенное счастье. Будто их золотом осыпали.

Фан Дорун заметил меня и нервно поманил рукой. Сам уселся в экипаж.

В этот раз чета Патисат кланялась мне без смущения и с особым усердием. А я понимала, что после разговора с болтливой горожанкой сильнее обычного не хочу оказаться с фан Доруном в одном замкнутом пространстве…

Глава 12

Кажется, умаялся… К счастью…

Я сжалась в противоположном углу экипажа, сидела тише мыши, и тайком посматривала, как фан Дорун дремлет в дорожной тряске, прикрыв глаза. На нем не было ни следа сажи. Волосы, брови, длинные ресницы — все осталось на месте, не пострадало в пожаре. Ожогов я тоже не замечала. А вот яркие свежие ссадины имелись в щедром избытке. Даже на щеках. На тыльной стороне руки виднелась глубокая запекшаяся полоса. Вспоротая, как след от большого гвоздя.

Я вспомнила недавний синяк. Вероятно, чтобы излечивать такие увечья, фан Доруну требовалось время. А, может, место для ритуала. Как бы я хотела подсмотреть хотя бы краем глаза…

Увиденное утром теперь не отпускало меня. Снова и снова перед глазами появлялись огненные искры, снова и снова меняли цвет, и морозный купол гасил разъяренное пламя. Невероятная, умопомрачительная магия! Мои представления о колдовстве были гораздо проще. Теперь я понимала, что не знала вообще ничего. И сестра Уна из монастыря ничего не знала. Зато я испытывала, наконец, уверенность, что такая невероятная магия излечит дядю Дагранда. Нужно просто набраться терпения.

Карету тряхнуло на ухабе, фан Дорун, не открывая глаз, сжал раненую руку в кулак, и из-под треснувшей корочки потекла кровь. Еще немного — и запачкает одежду. Я достала из своего мешка льняной платочек, сложила полосой. Долго присматривалась, убеждаясь, что колдун не проснулся. Осторожно наклонилась и обернула раненую руку, стараясь не потревожить его. Вернулась в свой угол и уставилась в окно.

День выдался ясный, теплый. Я смотрела на незнакомые пейзажи, звеняще-яркие от молодой зелени. На крестьян, работающих в полях, на придорожные селения. И почему-то все казалось особенным. И небо, и дома, и холмы.

— Зачем ты это сделала?

Я едва не подскочила, услышав голос фан Доруна. Все умиротворение тут же испарилось. Я снова сжалась в углу, пытаясь спрятаться в тени.

— Что я сделала?

Он указал взглядом на раненую руку:

— Платок?

Я молчала. Честно говоря, я не задумывалась, зачем это сделала. Просто сделала, и все. Да кто угодно будь на его месте — я сделала бы то же самое. И что ему отвечать?

— У вас потекла кровь.

— Ну и что?

Теперь все возвращалось на круги своя… Знакомая спица уже покалывала где-то под ребрами. И я снова почувствовала себя дурочкой. Действительно, «ну и что»? А фан Дорун уставился на меня ясными серыми глазами и буквально вынуждал оправдываться.

Я выпрямилась:

— Ведь я — ваша служанка. Кровь едва не запачкала одежду. Если я служанка, то вещи придется стирать мне. Я просто избавила себя от лишней работы, мессир.

— Значит, ты ленивая служанка? Боишься лишней работы?

Я сцепила зубы:

— Скорее, практичная, мессир. Тетушка Мокриза всегда твердила об аккуратности, потому что лишняя стирка изнашивает вещь.

Он усмехнулся:

— Я не так скуп, как твоя тетка.

Я молчала, надеясь, что колдун потеряет интерес к разговору. Но не тут-то было!

— Зачем окна колотила?

Я едва не прикусила губу с досады. Конечно, тут же поняла, куда он клонит. Наверняка гадкий Парон все разболтал. Глупо было надеяться, что фан Дорун обойдет подобное стороной. И здесь ответа у меня не было. Сама не могла понять, почему чувствовала жгучий стыд, будто сотворила что-то непристойное. Я краснела за то, что хотела спасти человека. Уму непостижимо!

— Зачем окна колотила?

Он не отстанет.

Я опустила голову:

— Захотела и колотила. — Глупо, как же глупо… — У нас так делали, когда в Медоке постройка горела. Чтобы дым выходил.

Очередная глупость, которую я придумала только что… Но я ни за что не признаюсь, что пыталась его спасти! Ни за что! Лучше покажусь полной дурой, чем… снова полной дурой. Как ни крути, дура со всех сторон. Но первая дура, все же, лучше, чем вторая.

— Кричат тоже для этого?

Боги… я даже толком не помнила, что кричала, но слово «мессир» там точно было… И тут уже не выкрутиться, при всем желании.

Я молчала. Сделала вид, что увидела что-то необыкновенное за окном. А проклятая спица уже буквально истыкала мне весь бок.

— Я не помню, что кричала. Я испугалась пожара.

— Так испугалась, что пыталась забежать в горящий дом?

Это было невыносимо. Казалось, что фан Дорун играет со мной, как кошка с мышью, заставляя оправдываться, не пойми за что. И в итоге, намеревается загнать в тупик. Непременно с наслаждением. И снова возвращалось то бурлящее чувство, которое я испытала тогда у потайной двери. Ну, уж, нет, в тупик он меня не загонит!

— Подумала, что кое-какие вещи внутри остались. — Я посмотрела на него даже с плохо скрываемым вызовом. — Имущество у меня небогатое, вы сами знаете. Каждая булавка на счету.

— Вещи… значит… И настолько… ценные вещи?

Я замерла. Охватило стойкое чувство, что настоящий смысл этих слов скрывался между строк. И любой ответ будет неправильным. Как бы я ни ответила.

Я облизала губы:

— К счастью, я ошиблась. Хорошо, что Парон успел меня остановить. Все мои вещи при мне. И ценные, и не очень.

Фан Дорун прищурился:

— При тебе, значит? Это хорошо.

Да, уж, лучше некуда. Неужели его вопросы закончились? Значит, теперь моя очередь.

— Мессир, почему начался пожар?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то из ряда вон. Ответил не сразу.

— В хозяйских комнатах портьера занялась.

Тут же приоткрыл дверцу, что-то крикнул слуге. Карета остановилась. Он вышел.

— Поеду с Пароном. В салоне дышать нечем.

Ну-ну. «Дышать нечем». Демонстративно не хочет отвечать на мои вопросы. Но мне без него тоже дышалось гораздо легче. Теперь я ехала, как принцесса. Смотрела в окно, жевала сыр с хлебом из собранной в Нагоре корзинки. Даже успела немного вздремнуть.

Когда сгустились сумерки, мы въехали в лес. Карета остановилась, и я услышала бесцеремонный стук в дверцу:

— Выходи. Приехали.

Я вышла, с изумлением осмотрелась. Посреди поляны стояла убогая покосившаяся хижина. Казалось, дунь — и она развалится.

Парон запалил факелы, воткнул в землю и принялся распрягать лошадей. Кажется, фан Дорун намеревался здесь ночевать. Он посмотрел на мою растерянность, коснулся входной двери.

— Чего застыла, Аврора? Немедленно иди в дом.

Я даже скривилась:

— В дом? В этот дом?

— А ты видишь какой-то еще?

А я не могла понять: он снова издевался, или действительно собирался ночевать прямо здесь? Я не двинулась с места.

— Или он недостаточно горящий, чтобы ты поторопилась?

Кипяток обжег шею, забрался в корни волос. Да, я уже прекрасно понимала, что он при каждом удобном случае теперь намерен тыкать мне этим пожаром, пока не надоест. И сейчас чуяла подвох. Вот только в чем? Что ж, хочет, чтобы я вошла? Хорошо.

Я выпрямилась и решительно направилась к хижине. Толкнула дверь… и обомлела.

Глава 13

Те же самые покои…

Шелковые обои, свечи, гобелены, кресла. Тот же запах хорошего воска, умиротворяющая тишина.

Теперь все вставало на места. Похоже, мой удел в этой вынужденной поездке — чувствовать себя дурой. Бесконечно. Я могла бы догадаться. Я должна была догадаться. Я бы догадалась… если бы знала о магии больше!

Я украдкой покосилась на фан Доруна. Он развалился в кресле и смотрел на меня с нескрываемой насмешкой. Буквально растекался от разлитого внутри злорадства. Напоминал наглого кота, который грелся на солнце. Хотелось швырнуть в него чем-нибудь, только бы стереть это невыносимое выражение лица. Поставить еще один отличнейший синяк в дополнение к ссадинам!

По большому счету, я не могла объяснить, почему его издевки настолько меня задевали. Но внутри все клокотало. Казалось, я знала фан Доруна давным-давно, и все это время мы только и делали, что пытались друг друга половчее уколоть. Зелия бы сказала, «собачились». Я бы хотела воспринимать колдуна, соответственно его положению… но что-то явно пошло не так. И я не могла понять, почему. Что я ему сделала? Даже кузен Иссар так не бесил.

Я буквально кожей чувствовала, что он ждал, когда из меня посыплются вопросы. И до смерти хотелось принять невозмутимый вид и уйти в свою каморку. Но передо мной была магия. Я сама была внутри этой магии. Я должна пользоваться каждым мгновением, когда фан Дорун рядом, наблюдать, спрашивать, узнавать. Все, абсолютно все. Каждую мелочь. Иначе точно буду полной дурой! Я не сомневалась, что рано или поздно мне удастся разбудить свой дар — круг почти замкнулся.

Он ждет вопросов? Значит, получит.

Я сделала несколько шагов, откровенно рассматривая комнату:

— Эти покои — они настоящие, мессир? Они где-то существуют?

Казалось, он сейчас замурлычет от удовольствия.

— Настоящие.

— Что это за магия?

Он не сводил с меня глаз, будто изучал, как букашку под увеличительной линзой.

— А тебе это зачем?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Просто интересно. Я никогда не встречала человека вашего дарования, поэтому мне интересно все, что связано с магией. Любая мелочь. Это удивительно.

Его красивые губы едва заметно дрогнули. Кажется, я ему чуть-чуть польстила, и павлину это понравилось… Надо же… Для дела это не слишком трудно, если вообразить, что играешь роль. Главное не перестараться, а то раскусит и обозлится.

— Это магия пространства.

Я уставилась на него, не скрывая своего интереса:

— Даже такая бывает? Это значит, вы можете наколдовать эти покои в любом месте? Где угодно?

Он повел бровью:

— Не в любом. Лишь там, где есть дверь. Дверь служит порталом.

— А если нет двери? Есть просто стена? Или… шкаф? — я ткнула пальцем на створку орехового комода.

Фан Дорун покачал головой:

— Нет, только дверь в помещение. Это непременное условие.

Я задумчиво кивнула. Надо же… Снова осматривалась. Вдруг, повернулась:

— Мессир, а если бы ночью, в Нагоре… Если бы дверь сгорела, а я осталась внутри? Я бы смогла потом выйти?

Он пристально уставился на меня, и повисла звенящая тишина. Казалось, он сейчас велит мне убраться с глаз долой. Я спросила что-то не то? Я все испортила?

— Это очень правильный вопрос, Аврора.

Он произнес мое имя с нажимом, и я вновь почувствовала проклятую спицу. Молчала.

— Нет двери — нет ни входа, ни выхода. Ты бы оказалась запертой и вышла только тогда, когда я создал бы новый портал. — Он сделал многозначительную паузу: — Советую никогда не забывать об этом.

А вот сейчас сделалось немножко не по себе. Я так и не смогла понять, что это было: предостережение или угроза?

— И вы бы не смогли?

— Я бы смог. Но не там, где вошел, а там, где эти покои на самом деле располагаются — в собственном доме.

— А ваш дом далеко?

Он кивнул:

— Далеко на юге.

Все это казалось таким невероятным. Вот почему у фан Доруна нет почти никакого багажа, кроме небольшого сундука на запятках экипажа — он возит с собой целые покои, в которых можно сложить, что угодно. Невероятно! Хотела бы я уметь так же.

— А что нужно для портала? Особое заклинание?

Он посмотрел на меня с подозрением:

— Зачем ты об этом спрашиваешь? Разве у тебя есть дар?

Я замерла, на мгновение усомнившись в ответе. Вдруг, если честно признаться, он захочет мне помочь? Но с его поганым характером велик риск, что я тогда и вовсе могу ничего не узнать. Спешить точно глупо.

Я покачала головой:

— Откуда, мессир, что вы.

Фан Дорун кольнул меня взглядом, усмехнулся:

— Значит, тебе такое знание и вовсе без надобности. Иди к себе. Через пару часов Парон принесет ужин, подашь.

Я опустила голову:

— Да, мессир.

Кажется, приступ благодушия закончился.

Я поспешила удалиться в свою каморку. Но теперь она казалась мне совершенно другой. Необыкновенной. Я прикрыла за собой дверь, зажгла свечи и стала осматриваться, будто оказалась здесь впервые. Трогала мебель, обои. Открыла ставни, распахнула окно, впуская ароматный воздух. Боги, ведь и вправду другой воздух! Я никогда не вдыхала такого. Он казался влажным, густым и невероятно ароматным, будто напитанным запахами тысяч самых диковинных цветов. Значит, так пахнет юг?

Я облокотилась на подоконник, подалась вперед. Снаружи разливалась непроглядная бархатная ночь, укрытая пологом звездного неба. Звезды тоже казались совсем другими. Крупнее, ближе. Их было столько, будто щедро раскидали пригоршни отборных бриллиантов. Но перспектива оказаться замурованной здесь все равно пугала. Этого нельзя допускать.

Когда Парон принес, наконец, ужин, желудок уже буквально прилип к позвоночнику. Я готова была съесть хоть наструганную деревяшку! Я расставила на столе серебряные тарелки и приборы, но когда сняла крышку с медной кастрюли, энтузиазма поубавилось… Я помешала варево черпаком, посмотрела на Парона:

— Что это?

Тот зыркнул исподлобья, усаживаясь за стол:

— Рагу, не видишь что ли?

Нет, я не видела… Лишь с недоумением помешивала вязкую малопривлекательную субстанцию, в которой виднелись куски овощей. Пахло месиво так же, как выглядело.

Я посмотрела на фан Доруна, который уже занял место за столом и с совершенно невозмутимым видом ждал, когда я наполню его тарелку. Ну, раз его ничего не смущало… Я разложила «рагу» по тарелкам, рядом ляпнула куски чего-то совершенно горелого. Судя по всему, какого-то мяса. Если бы тетка Зелия увидела такую стряпню — у нее бы икота началась. Я заняла свое место за столом, но браться за приборы не торопилась.

Парон тут же с жадностью накинулся на еду и поглощал кошмарное варево, как ни в чем не бывало. В два горла, как обычно. Фан Дорун тоже невозмутимо взялся за ложку. Поддел рагу и положил в рот. А я уставилась на него в ожидании, что сейчас выплюнет. Но тот проглотил и зачерпнул еще.

Я опустила глаза в свою тарелку, подковырнула ложкой стынущее месиво. Самым краешком. Боги… кажется, меня попросту стошнит.

Я была права — вкус ничем не уступал внешнему виду. Я даже не могла сказать, что это было за блюдо — безвкусное нечто, которое буквально застревало в горле. Горелые куски мяса я даже попробовать не решилась. Кажется, тогда, в замке, колдун спрашивал у Парона, когда тот, наконец, научится готовить… Но настолько все перепортить — тут нужен особый талант. Неужели они все время едят такую дрянь?

Я вздрогнула всем телом, услышав голос фан Доруна:

— Ты неголодна, Аврора? Ты ничего не ешь.

Я сглотнула, подняла голову:

— Не очень, мессир.

Тарелка колдуна почти опустела, а Парон уже сам накладывал себе вторую порцию.

— Нет аппетита? Может, ты заболела?

Да он же явно издевался! Не понимаю, как они оба это ели. Может, какие-то чары, которые помогали сделать это свиное хрючево съедобным? Ну не может, не может живой человек настолько отвратительно готовить! Казалось, в мире даже не существовало умельца, способного готовить хуже, чем Парон! Это невозможно!

Я отложила ложку, выпрямилась. Покачала головой:

— Простите, мессир. Но это совершенно несъедобно. Я не могу это съесть.

Парон замер с поднесенной ко рту ложкой и уставился на меня. Казалось, он был оскорблен до глубины души. Нахмурился еще больше.

— Можешь сделать лучше — тогда готовь сама.

Я чувствовала, что зажгло щеки. Да и сама я была, как в лихорадке. Но я поступала правильно. Лучше сказать сразу, иначе это будет хуже пытки. Я здесь просто с голоду умру. Есть вежливость и такт, а есть… здравый смысл.

Фан Дорун отложил приборы, прищурился. Проклятая спица снова засвербила под ребрами. Я бы подумала, что все это было вытворено нарочно…если бы павлин не ел сам!

— Приготовишь лучше?

Увиливать было ни к чему.

— По крайней мере, хуже точно не смогу.

Он кивнул:

— Прекрасно. Значит, с завтрашнего дня будешь готовить ты. Надеюсь, — он сделал многозначительную паузу, — мы не отравимся. На хорошую кухарку ты не слишком похожа. А сейчас убирай со стола и неси в кухню.

Я пропустила шпильку мимо ушей. Завертела головой, осматриваясь:

— В кухню? Здесь еще и кухня?

Фан Дорун поднялся из-за стола:

— Парон, покажи ей. Меня не беспокоить.

Он поспешно скрылся за дверью спальни.

В кухню спускалась узкая лестница за очередной потайной дверью. Кухня, как кухня. В Медоке выглядело почти так же, разве что очаг был побольше. Ряды медных скороводок, крышек, плошек, тазиков, мармиток. Длинный скобленый стол. Я заметила на нем накрытую салфеткой корзинку, которую собирали в Нагоре. В ней еще завалялось немного подсохшего хлеба и сыра. Я схватила это сокровище и с жадностью проглотила. Даже настроение улучшилось.

Ну, ничего… Я покажу ему «не похожа на хорошую кухарку»! Он у меня тарелки облизывать будет, и заберет свои слова назад! Я любила проводить время на кухне у тетки Зелии. Наблюдала, помогала. Да и в монастыре кое-чему учили. Уж, руки у меня точно из нужного места, не то что у Парона! А теперь — спать. Хотя бы эту ночь нужно было выспаться нормально.

Я поднялась в покои. В гостиной свечи уже погасили. Где ночевал слуга, меня вообще не интересовало. Если ему все равно, что есть, то наверняка и все равно, где спать! Я пробиралась вдоль стены, стараясь не шуметь. Вдруг заметила полоску ровного белого света — дверь фан Доруна была чуть приоткрыта.

Сердце замерло, перевернулось. Тогда, в Медоке, слуги говорили, что видели в гостевых покоях странный свет. Неужели колдует? Избавляется от ран?

Я прокралась к двери, попыталась заглянуть в щель. Но свет буквально бил в глаза. Я попыталась чуть-чуть толкнуть створу, но в тот же миг дверь распахнулась, и я прямо перед носом увидела фан Доруна. Он уставился на меня:

— И что ты здесь делаешь?

Я сглотнула:

— Я шла из кухни. Увидела странный свет. Забеспокоилась…

Звучало очень не очень…

Колдун хмыкнул:

— Так ты беспокоишься или глазеешь? Не стыдно? Или от старых привычек сложно избавиться?

Ошпарило до корней волос.

— Я…

— Иди спать, Аврора. Мы выезжаем на рассвете. И запомни: ждать тебя никто не будет. А новый портал может появиться и через неделю.

Глава 14

Теперь я с замиранием сердца ждала очередной остановки и морально готовилась отдуваться за собственные слова. А с другой стороны, даже радовалась — у меня будет занятие. Я смогу проводить время на кухне и не любоваться на кислую физиономия фан Доруна.

Колдун, как обычно, сидел в салоне экипажа, напротив, со скучающим видом смотрел в окно. На его лице и руках уже не было ни малейшего следа от ссадин. Да, я была права: он свел их ночью, как и синяк тогда. И я снова ничего не увидела…

Сегодня был третий день моего путешествия. Но мне казалось, что я покинула дом уже очень-очень давно и трясусь в этой карете целую вечность. Когда путь не имеет видимой цели, он кажется нескончаемым. Я даже не имела понятия, в какую сторону мы едем. На север? На юг? Или еще куда? Неизвестность просто изводила. Уж на этот вопрос он, надеюсь, может ответить?

— Мессир, могу я узнать, куда мы едем?

Фан Дорун посмотрел на меня невидящим взглядом. Будто вообще только что случайно обнаружил, что я тоже была здесь.

— Что?

— Куда мы едем, мессир?

Он молчал. Будто взвешивал, одаривать ли меня ответом. Как пить дать, сейчас скажет, что это не мое дело.

— В Маленгор. К ночи должны приехать.

Я даже растерялась, получив ответ без всяких предисловий.

— Маленгор… Что это? Город?

Фан Дорун снова отвернулся к окну:

— Монастырь на Маленских холмах.

Надо же… Неужели хорошее настроение? Хотя, по виду не скажешь. Кодун с самого утра был едва ли не мрачнее Парона. Наверное, вчерашний ужин переваривал.

— А что там, в монастыре?

Он медленно повернулся, и я уже жалела, что не прикусила язык.

— Монахи, надо полагать. — Сделал многозначительную паузу. — Если я туда еду, значит, у меня имеется в этом надобность. Разве это неочевидно? Или я должен отчитываться перед кухаркой?

Ну, дело сделано — я его разозлила. Теперь он будет тыкать мне кухаркой…

Я опустила голову:

— Нет, конечно. Просто я никогда не выезжала дальше Сира. Поэтому мне все интересно.

Он промолчал, снова отвернулся к окну.

К слову сказать, слуги в Медоке поговаривали, что в Сире он останавливался на несколько дней и тоже посещал монастырь Святых сестер. Он так набожен? Или исполняет какой-то обет? Никогда бы не подумала… На поборника веры он не слишком походил.

Ладно…

— Мессир, могу я узнать, еще кое-что?

— Что?

— Что вы любите?

Фан Дорун порывисто повернулся, нахмурился, будто я спросила что-то непристойное:

— Что?

— Раз уж я кухарка, я бы хотела знать, какие блюда вы любите. Что вам готовить?

Он уставился на меня. И под ребрами кольнуло так, что я чуть не вскрикнула.

— Съедобные, разумеется. Но я не жду чуда, поэтому из кожи вон можешь не лезть. Невозможно не оправдать надежды, которых нет. У тебя только одно сомнительное качество — любопытство. И достоинством его едва ли можно назвать.

Он тут же высунулся в оконце, приказывая Парону остановить экипаж. И вышел. Ладно, не добавил, что дышать нечем…

Нет… с таким человеком просто невозможно найти общий язык. Он даже не пробовал мою стряпню, но уже заранее делает выводы! Клянусь, я заставлю его взять свои слова назад! Если не хочет отвечать сам, попробую разговорить эту прожорливую дубину Парона. Хотя и здесь надежды мало. Они друг друга стоят. Что бы ни городила та глупая горожанка из Нагора, но на месте его жены я бы точно не хотела оказаться. Всю жизнь быть связанной с таким желчным занудой! Фан Дорун обращался со мной так, будто я была в чем-то перед ним виновата. Будто я навязалась по собственной прихоти! Тогда почему он до сих пор так и не начал лечение дяди? Чем быстрее закончится лечение, тем быстрее он от меня избавится. Разве это не устроит нас обоих? Тогда почему тянет? Вчера для этого точно были все возможности, но ссадины, разумеется, оказались гораздо важнее! Будто он тщеславная девица!

Завтра заканчиваются те три дня, которые я отвела себе, прежде чем спрашивать о дяде. И если дело не сдвинется с мертвой точки, придется быть очень назойливой, чтобы он поторопился. Я заставлю его поторопиться. В конце концов, он взял деньги и дал тетке Мокризе слово. А раз его злят совершенно любые вопросы, то и церемониться нечего. Но эту войну я отложу на завтра, как и загадывала. Сейчас даже думать об этом не хотелось. Все завтра…

Вскоре за оконцем экипажа показались холмы. Солнце клонилось к закату, и я с удовольствием рассматривала незнакомые пейзажи. Медок стоял на равнине, я никогда не видела ни холмов, ни гор. Равнины, овраги и опушка леса — это все, что я знала с детства.

Маленские холмы поросли редким лесом и казались со стороны огромными болотными кочками. На склонах то там, то здесь, виднелись маленькие деревушки. И дорога теперь вела то в гору, то под горку, и на особо крутых спусках аж сердце замирало. Странное ощущение, будто качаешься на качелях.

Сейчас спуск казался особенно крутым. Я села на сиденье поглубже и уцепилась за край руками. Но тут раздался громкий сухой треск, карету тряхнуло. Она завалилась на бок, и я свалилась, едва не ткнувшись носом в дверцу. Осталось только выдохнуть, что в салоне не было фан Доруна, иначе могло получиться совершенно неловко. Похоже, колесо…

Открылась противоположная дверца, и я увидела хмурое лицо Парона:

— Не убилась?

Я покачала головой:

— Нет.

Тот протянул лапищу:

— Руку давай, вылезай.

Я кое-как выбралась из перевернутой кареты, наспех оправила платье. Фан Дорун сейчас наверняка скажет что-нибудь ядовитое. Я обошла экипаж. Он сверкал на закатном солнце лакированным боком и походил на огромного сбитого майского жука. Как я и думала, колесо слетело. И, похоже, безвозвратно исчезло где-то в овраге между холмами. Кажется, приехали…

Парон распряг лошадей, отвел в сторону, к лесочку. Взялся за дышло и свез карету с дороги. И только тогда я поняла, что фан Доруна нигде не было видно.

Я повертела головой:

— А где твой господин?

Тот подобрал крепкую палку и прилаживал под ось, чтобы карета не кренилась на бок.

— В деревню пошел. За колесником.

Я даже нахмурилась:

— Сам пошел? Пешком? А почему не ты?

Парон глянул волком из-под своей надвинутой шляпы:

— А то тебя забыли спросить.

Я уже поняла… он дулся на меня со вчерашнего дня. Из-за ужина. И это стоило бы как-то замять. Похоже, придется извиняться. Но будь на его месте фан Дорун — ни за что бы не стала. Ни за что! В конце концов, сейчас мы оба — слуги. А слуги должны друг друга поддерживать.

Я набрала в грудь побольше воздуха.

— Парон, извини меня за вчерашнее. Я не хотела тебя обидеть.

Тот фыркнул:

— Много чести!

— Правда, прости. В наших краях питаются… иначе, поэтому… — Я опустила голову, не зная, что врать. — Это было слишком непривычно. Я должна была промолчать, наверное…

Парон поджал губы, пыхтел себе под нос, наконец, пробормотал:

— Ладно, забыли… Я и без тебя знаю, что готовлю дрянь. Но другого не получается, хоть режь.

Я пожала плечами:

— А почему твой господин кухарку не наймет?

Тот вновь занялся каретой:

— А зачем лишнего бесполезного человека за собой таскать? Это совсем ни к чему. Мы привыкли. Да и не всегда мне приходится готовить. Вот у вас в замке перепела больно хороши были. Да и в Нагоре не обидели. Господина всегда хорошо встречают.

Резонно, не поспоришь… Я замерла.

— А что в Нагоре случилось? Почему пожар начался? Жалко, такой дом погорел! Хозяевам такие убытки!

Сама не знаю, зачем спросила.

Парон застыл, будто обдумывал ответ. Дольше, чем следовало. Головы не повернул.

— В кухне рядом с дровницей жаровню перевернули. Вот и занялось в два счета.

Фан Дорун дал тогда другой ответ…

— А люди говорили, будто портьера в хозяйских покоях занялась.

Парон хмуро посмотрел на меня:

— А кто его знает… может, и портьера. Какая теперь разница. — Он огляделся вокруг, будто хотел поспешно переменить тему: — Темнеет уже. Господин неизвестно когда вернется. Может, в деревне и заночует. А мы — здесь. Ты лучше не стой без дела, а пойди хвороста для костра собери.

Я не стала спорить, кивнула:

— Хорошо.

Но с места не сдвинулась. Парон снова окинул меня цепким взглядом:

— Иди, иди. Стемнеет — оглянуться не успеешь.

Я развернулась и побрела к рощице на холме. Украдкой обернулась. Кажется, господин врал убедительнее слуги… Но тоже предпочел сразу избавиться от моего общества… Что-то с этим пожаром явно было не так. И память снова и снова рисовала неуместно счастливые лица четы Патисат, когда те нас провожали. Очень довольные погорельцы…

Парон был прав — сумерки сгустились стремительно. Я набрала охапку хвороста в зарослях молодого орешника и собиралась спускаться с холма, но замерла, услышав прямо над головой плотный свистящий звук. Он показался мне знакомым, будто пролетела большая сильная птица. Я выглянула из-за дерева. На пологий склон холма опустился большой ворон, несколько раз взмахнул огромными крыльями. Только вороны не хватало! Ненавижу ворон! Птица пошла в мою сторону, важно выбрасывая мощные лапы, и я рассмотрела на ее шее кокетливую красную горжетку. Едва ли найдется вторая такая же! Гадкая птица! Все из-за нее!

Я уже намеревалась нашарить камень и снова швырнуть в нее, но тут…

Я не выронила хворост, прижимала к себе, что было сил. До мелкого сухого треска. И просто осела на землю, нервно качая головой.

Нет…

Ну, нет, же!

Такого быть не может!