Ворон любезный

Глава 1 Пришлый

Приберёт болото вынужденный грех,

Никому не скажет, где таит всех тех,

На кого ты руку поднял от нужды,

Чьи припрятал в сумке медные гроши

Этот человек появился в деревне под вечер. Он просто вошёл на двор, не убоявшись даже огромного лохматого пса Дормарха, который разразился громким лаем, услышав чужую поступь. И когда мы всем родом высыпали на двор, с опаской рассматривая незваного гостя, тот безошибочно и с первого взгляда определил старшего среди нас. Чужак держался спокойно и даже чуть нагло, но всё же не убирал руки с посеребрённой рукояти меча. Ножны, обтянутые кожей, время от времени постукивали, ударяясь о металлические пряжки на одежде пришлого. Дорогое, непростое оружие, подумалось мне. Пришлый улыбался. Кривая, но тем не менее казавшаяся искренней улыбка виднелась сквозь его густую тёмно-русую, почти чёрную бороду. Того же цвета волосы до плеч и светло-карие, янтарные глаза смотрели пристально, будто ощупывая каждого перед ним. Словно это не он пришел к нам, а мы попались на его пути. Что в принципе, как оказалось позже, не так и далеко от истины.

Я стояла позади всех и украдкой разглядывала незванца. Пёс Дормарх жался к моим ногам тёплым боком и тоже проявлял осторожное любопытство к гостю, втягивая большим чёрным носом новый запах, исходивший от пришлого.

Когда же иноземец заговорил, я даже вздрогнула, столь уверенным показался мне его голос:

- Веди, староста. Говорить будем.

- Петр, - глава нашего рода, утвердившийся таковым не по возрасту, но по уму, словно почувствовал что-то и спорить не стал, лишь кивнул чернобородому на общинную избу да и сам туда же направился. А уж за ними и все остальные потянулись.

Из женщин в деревне с тех пор, как был последний набег северян, остались только я да жена нашего дровосека, Урсула. Мы поспешили следом за всеми, хочешь не хочешь, а накрыть на стол надобно.

Я рассуждала так: человек пришлый, явно не из простых, может, самого короля человек, может, пониже, да только, даже если так, то либо в беду попал, либо с нас теперь мзду требовать станет за грехи наши. За грехи, о которых прознал как-то. А грехов тех с лихвой хватало на каждого из нас.

Вспомнилось мне, как начиналось всё, но додумать мысль свою я не успела, наткнувшись на кого-то в самых дверях общинного дома. Подняв глаза, увидела, как преграждает мне путь Марвин Рыбак. Уже порядком в годах, тот свёл густые с проседью брови к переносице и, выталкивая меня обратно с крыльца, сердито зашептал:

- Удумала чего! Иди на конюшню, на сеновал и не высовывайся, пока чужой не уедет. Урсула сама на стол накроет.

Я попыталась возразить, но дед Марвин тут же зажал мне рот ладонью и зашептал строже:

- Фигуру ладную отрастила, вОлос словно меди огненной впитал, да без мужика, беду на себя накликать хочешь?

И Марвин подтолкнул меня снова с крыльца. Стало обидно и боязно одновременно. Обидно прежде всего оттого, что разговора не услышу, а боязно… боязно непонятно от чего было. Ну, приглянусь если даже воину этому, что с того-то? Не станет же он насильничать меня при сородичах, силой тоже утащить не сможет. Пусть и меч у него острый, да один он, зарубим и поминай, как звали. И вот тут перепугалась я не на шутку, даже оглянулась, всматриваясь в быстро темнеющий лес на краю болота. А коли не один он пришел? Стоят сейчас люди его за елями разлапистыми, да знака тайного ждут, чтобы ограбить или чего хуже – вырезать каждого в деревне.

- Ступай говорю, - сердито кинул мне Марвин напоследок и тут же прикрыл дверь, скрываясь в сенях общинного дома.

Солома была прошлогодней, она порядком отсырела и пахла плесенью. От конюшни осталась лишь обширная сараюшка да название. Коней тут уже как несколько лет не было. По началу-то держали пару, где в телегу запрячь до города торговать доехать, где вспахать. Но после того, как повадились северяне на остров с набегами приплывать, обеднело хозяйство. Какие деревни дотла сожгли, а жителей вырезали, в каких смогли люди себя схоронить и имущество своё небольшое, да только никого те бандиты стороной не обошли. Вот и нашу деревню несколько раз навещали. О ту пору, Осберт Жевало, охотой промышлял недалече, у болот. Увидал, как идёт от берега ватага, в кожу да железо наряженная, успел в деревню прибежать, предупредить. Кто успел, в лесу попрятались. Мне повезло, я успела, а другие… Но старейшина наш Петр – известный мастак речь держать, остался в деревне «гостей» ждать. Что уж он тогда им наговорил, не ведаю, да только смог уболтать как-то домов не жечь. Всё правда отдать пришлось со дворов: скотину, еду, даже инструменты плохонькие. Женщин, которые спрятаться в лесу не успели, кого снасильничали да убили, кого с собой угнали. Но так или иначе деревню не тронули. Мужиков, кто норовист был, перебили. Когда из лесов воротились мы, сидел наш старейшина ни жив, ни мертв у колодца да горько плакал. Жена его то ли не успела в лес податься, то ли от мужа отойти не решилась. Ссильничали её до смерти, красивой была шибко. Тело её из колодца не сразу вытащили, потому как тати эти даже верёвки не оставили, всё забрали. Подняли её только на пятый день. Дунстан, лесоруб наш, сплёл из корней ивы подобие каната, да сам в колодец спустился, пока мужики другой конец самодельной верёвки держали. Схоронили её у частокола с восточной стороны, но Петр так ни разу туда и не наведался, будто боялся или стыдился не то что в глаза, но даже на холмик жены своей покойницы посмотреть. Не уберёг.

Не прошло и года, воротились северяне по новой грабить. К тому времени сильно деревня не разбогатела, сами бывало пустую крапиву в кипятке за лакомство считали. Три дня они у нас просидели, и снова ничего не сожгли, увели лишь с собой двух дочерей Осберта, что в лес убежать не успели да дома в погребе прятались. Мне повезло тогда, я на охоту ушла и заблудилась в лесу на вторые сутки, словно гремлин меня специально запутал. Нечего, мол, тебе дома делать, беда там! А на четвертые сутки чудом к самому нашему болоту, что перед деревней, и вышла с юга. С тех пор остались в деревне староста Петр, Дунстан-дровосек, Урсула – жена его с сыном годовалым, Марвин Рыбак, Вирша и Мартен, двое сыновей старосты. Ну и осиротевший без жены и дочерей Осберт.

По началу, когда тати ушли, думали бросить деревню да в дремучие леса податься, там жизнь новую налаживать, да только куда ни беги, с острова особо никуда не денешься и далеко не спрячешься, везде берег близко. Захотят набегайцы найти – найдут. Остались.

Понемногу в себя пришли, со временем даже десяток кур купить смогли, но зима лютая выдалась, запасов впрок насобирать не успели. Жили охотой и рыбалкой и неплохо вроде бы жили, но лютень морозный застудил сначала Мартена, младшего сына старосты, а следом за ним и сына Урсулы прибрал. Ох уж она убивалась тогда. Осберт, охотник наш, кто меня кожевенному делу да стрельбе из лука учил, от горя, по жене да дочерям, чахнуть стал и по весне весь вышел.

Староста поседел изрядно от всех этих бедствий, стал молчаливым, угрюмым, но рук не опустил, понимая, что мы без него точно пропадем. Однако же и его терпению пришел конец, когда дружина ярла, что год за годом приплывала сюда нас грабить, явилась к нам на остров словно благодетели и заявила, что отныне земли эти их и править они тут будут по закону и по милости их вождя, королём тут себя провозгласившего.

Как слухи те до нашей деревни дошли, Петр совсем закрылся и в лес ушёл. Не было его с десяток дней, думали уж, что сгинул. Пока однажды вечером не услышали голос его у того самого колодца. Созвал он нас всех тогда и приговорил. К жизни новой, тёмной. С тех пор и разбойничаем.

Поначалу он лишь мужиков с собой брал на дела тёмные, о моей помощи и слышать не желал. Но я тогда и сама не понимала, на что напрашиваюсь. Легко по лесу оленя да белку бить, хоть и живое существо, да вроде как оно богами приговорено пропитания ради умирать от рук человеческих. Но люди – это другое. Своих-то, местных, старались не обижать, все больше северян по одному, а где и по двое вылавливали, оружие да бронь снимали, когда и монет перепадало.

Первого северянина они у реки выловили, когда королевская свита охотилась недалече от замка. Он по нужде в кусты отошел, тут-то его наш Петр и огрел дубиной, тот даже пикнуть не успел. А как успеешь, коли сначала в глазах потемнело, а после прямо в горло острая рогатина пришлась. Староста наш тогда не сплоховал, сообразил, что тело северянина оставлять там нельзя, приказал мужикам тащить того до самых болот и там уже, раздев и обобрав труп, в омуте и утопили, аккурат у самой деревни. Болото-то наше жадное, что заглотит, назад то уже не воротит и не расскажет никому.

Кожанку добытую деть никуда не удалось, кому такую приметную вещь-то продашь, сразу опознают. Потому как те, кто купить мог, всё ближе к замку селились, поближе к королю новому. Там деньги водятся, не то, что в деревнях нищих. И броньку лёгкую кожаную сразу опознали бы, а там и кара настигла бы. Урсула тогда куртку и штаны эти распорола, да каждому из мужиков к одежонке понашила, кому на грудь лоскуты, кому на сапоги зашлёпки. А вот меч коротенький да ножны продать смогли. Мол, остался меч этот после давнишнего набега, позабытый нерадивым татем. А после староста наш человечка в городе нашёл, который скупал всё не глядя и вопросов не задавал. Вот тогда и пошли дела наши чёрные в гору. Хватило с того меча на целых дюжину овец и бочонок пива. Гуляли тогда в деревне аж четыре дня. Понемногу стали обживаться, даже денег подкопили, но на показ богатства не выставляли, жили с виду не лучше чем в других деревнях. Но меня по-прежнему Петр отказывался даже близко подпускать, даже в дозор с собой не брал. Подарил лишь лук, получше моего старого, для охоты. Обменял на что-то в городе у торгаша того. Стрелы-то я сама востра была делать. Так и жили. Часто не разбойничали, чтобы под подозрения не попасть. Да и люди в окрестностях успевали меж разбоями нашими расслабиться и бдительность потерять.

Меж тем, пока я вспоминала наше нелёгкое житие, из общинного дома послышался гогот веселый. Не выдержала я, в платок свой теплее укуталась и на цыпочках из конюшни выбралась. Темно на дворе, хоть глаз коли, и только из оконца тусклый свет от лучины виден. Подкралась к слюдяному окошку и заглянула, привстав на носочки.

Сидят за столом мужики наши, гостя слушают. Урсула у печи стоит, хлопочет. У каждого кружка до краев наполнена, а на столе разносолы, да колбаса кровяная, которую только по большим праздникам из схрона доставали. Гость улыбается да в старосту пальцем тычет, говорит весело что-то. Смотрю, Петр ему в ответ тоже бороду улыбкой окрасил. Снова мужики загоготали за столом, кружки все вместе подняли да осушили до дна. А после стукнул опустевшей кружкой о стол гость, да протянул ладонь Петру, смотрит на него словно змей на добычу, ждёт. Пётр взглянул на того, губами что-то пожевал да в ответ хлопнул по ладони гостя. Урсула от печи к столу вернулась, кружки мужам снова наполнила.

От сердца немного отлегло. Раз пьют и речь держат, значит, смогли сговориться до чего-то. Урсула после расскажет всё, что было, нужно только терпения поднабраться. Тем временем пёс Дормарх видимо учуял меня, к оконцу подошел и лапами на него встал, хвостом виляя. Я отступила сторону, а в избе тем временем воцарилась тишина. Поспешила обратно в сарай, да, видимо, приметили меня. Слышу, дверь дома отворилась и голос нашего старейшины меня кличет.

- Лиса, а ну поди сюда! - голос не злобный, но по имени он меня не по родному назвал, по прозвищу. Кажется, хоть и смеялся он с пришлым, да доверия к тому нет большого.

Когда в дом возвращались, шепнул мне староста, мол, не бойся, не дам в обиду. Вошли. Петр рядом встал, на гостя смотрит, и я, дурёха, тоже стою, головы не опускаю, во все глаза воина разглядываю. Чудной он, особенно взгляд, будто янтарь углём обрамили. А Дормарх, предатель, снова у ног уселся, язык высунул и дышит, в лицо мне заглядывая, словно извиняется за случайность такую, что радостью своей присутствие моё выдал.

- И вправду Лиса, - усмехнулся пришлый. - Пряталась-то чего?

Я снова вздрогнула от голоса незнакомца и вот тут уж взгляд отвела стыдливо. А староста тем временем ответил.

- Не пряталась. По хозяйству задержалась, - и так убедительно голос его звучал, что аж сама поверила. Снова на гостя взглянула и оторопела. Смотрит на меня, глаз не отводит и лишь улыбается хитро, видно, что не поверил он старосте, но расспрашивать более не стал, рукой лишь махнул, иди, мол.

Глава 2 Ремень

Берегись, лиса, оврага да куста,

Змей с червонною спиною поселился там вчера.

Если сунешься туда

Ты ведомая чутьем,

В раз ползун охомутает кожаным живым ремнем.

Пришлось провести всю ночь на сеновале. Да ничего страшного, бывает, на охоту уйдешь и несколько дней в лесу ночуешь, когда и в дождь. Поутру собиралась я до своей охотничьей стоянки дойти, рядом с которой несколько силков поставила три дня назад. Пёс Дормарх улёгся под боком, стараясь согреть меня, свернувшуюся и укрытую шерстяным платком. Я зарылась носом в его густую шерсть, но сон никак не шел. Мысли медленно сменяли друг друга, но неизбежно возвращались к пришлому человеку. Я поймала себя на том, что даже любопытство, проснувшееся во мне при виде этого Змея, не может перевесить моё волнение. А вернее тревогу. И только сейчас в полной мере я осознала слова Марвина, те слова, что тот бросил мне на пороге общинной избы. В возраст я вошла, в котором уже пора мужа искать и детей рожать. Шестнадцатая зима как-никак. И тут женские подлые думы захватили меня, хоть и старалась отбиться от них. Вот стою у колодца, а он, тот кто сужен мне судьбой, руки ко мне тянет. Вот обнимает меня крепко, так, что в руках его теряюсь, будто тёплым одеялом с головой укрыли. Вот склоняемся перед родителями его. После кулёк кричащий в люльке качаю да на мужа смотрю. Только не вижу его лица, силуэт один, а потом и вовсе темнота настала, уснула я.

Под утро стало невыносимо холодно, не помогал даже тёплый бок Дормарха, что дрых без задних лап рядом. Сквозь щели в сарае было видно, как небо окрашивается в светло-серый цвет, словно отмывалось небо от ночной черноты, ожидая прихода солнышка.

Нужно было собираться. В силки, что я расставила несколько дней назад, наверняка уже попалась какая-нибудь живность, хорошо бы проверить. Всё одно пока в деревне чужак, мне, как правильно подметил Марвин, лучше на глаза ему лишний раз не попадаться. Нужно было лишь зайти в сени общинного дома, забрать охотничий наряд (не пойдёшь же по тропам лесным опавшую хвою подолом собирать!) да нож с луком. Мужчины вчера хорошо выпили и теперь проснутся не раньше, чем солнце над лесом поднимется.

Прошмыгнула в сени, хоть и утро занимается, да всё одно темно. На ощупь нашла одежонку свою, платье скинула, расправила белую рубаху и принялась облачаться в пригодный для охоты мужской костюм. Пока ремешки затягивала, слышала, как в избе кто-то смачно захрапел, после перевернулся, видимо, на другой бок и снова всё стихло. Я склонилась над узкой лавкой и стала нашаривать наощупь кожаный свёрток с моим снаряжением. Лук, десяток стрел и нож. Но вместо сумки рука вдруг наткнулась на что-то холодное. Я ощупала находку. Круглая, размером с мою ладошку металлическая не то бляха, не то тарелка. Такая стоит, поди, как домишко целый!

- Этот пояс тебе не по размеру будет, Лиса, - голос пришлого раздался почти у самого моего уха.

Я вскрикнула и шарахнулась в сторону, споткнулась обо что-то мягкое на полу и упала, с ужасом всматриваясь в темноту. Теперь обвыкшиеся глаза различили в темноте силуэт. Мужчина сидел на скамье, совсем рядом от того места, где я обряжалась в штаны и куртку. А голос тем временем послышался снова.

- Я тебе после поясок по размеру привезу, - в голосе послышалась усмешка.

Я всё ещё сидела на земляном полу, упираясь локтями, чтобы не упасть на спину. А пришлый тем временем поднялся с лавки. Он сдвинул босой ногой сапоги, лежавшие на полу. Это о них, видимо, я и споткнулась. Потом гость сделал шаг в мою сторону, склонился и, ухватив меня за талию, поднял на ноги, словно и не почувствовал веса. Будто пушинку поднял. На смену моему испугу пришла немота, язык отказывался мне подчиняться, а горло будто сковало льдом. Чернобородый присел на лавку и начал натягивать сапоги.

- В лес идешь? - произнес незнакомец. Даже не спросил, а словно знал, насквозь меня видел.

Я робко кивнула.

- Хорошо. Заодно и меня проводишь, - он поднялся с лавки, оправил свою одежду и стал застегивать тот самый пояс, который я в темноте нашарила на лавке.

Спать в общинной избе гость, видимо, отказался, а может и староста не уважил, в сенях ему указал почивать. И почему уходит он, с Петром не попрощавшись? А, может, он убил всех в избе и сейчас и меня в лесу зарежет? Видимо, выражение моего испуганного лица говорило красноречивей слов. Пришлый посмотрел на меня своими змеиными глазами и сказал:

- Корабль меня ждет. Пока по дорогам топать буду, не поспею ко времени. А ты здесь каждую кочку знаешь. Проводишь.

И снова от сердца отлегло, да не от слов пришлого, а от того, что в избе снова кто-то захрапел. Живые значит.

Пока незванец воду из колодца пил, да рожу свою бородатую умывал, из сарая выбрался Дормарх. Радостно подбежал ко мне, виляя хвостом, видя, что одета в походное. В лес, значится, идём. А я, тем временем, достала из сумки небольшую берестяную коробочку, старую и уже почерневшую от времени. В ней у меня всегда была белая глина. Я взяла той немного на пальцы и, отвернувшись от пришлого, стала наносить привычным движением рисунок на лицо да приговаривать то, чему матушка учила, покуда еще жива была. Любопытный взгляд бородача я чувствовала буквально спиной, но расспрашивать тот не стал, а лишь объяснил, на какой берег и куда именно его вывести надо.

Шли молча. Я чуть впереди, пришлый за мной, а пёс – сбоку, по кустам белок шугал. Дормарх вел себя спокойно, на незнакомца даже особого внимания уже не обращал, что тоже успокаивало. Собаки, они завсегда мысли нехорошие чуют.

Я привычная к лесу, без труда преодолевала и валежник, и неглубокие овраги. Пришлый следовал за мной на удивление легко и тихо. Лишь его меч постукивал о заклёпки одежды, да цеплялся за ветки и кусты. Но поступь его была тихая, почти как у меня. К тому же он широко расставлял ноги в стороны и когда шел, и когда стоял, значит, жизнь его больше не лесная, а морская. И что он тут забыл?

Мои мысли прервал его голос, от которого я невольно снова вздрогнула:

- Когда сюда шёл, наткнулся на стоянку охотничью, там - он кивнул головой чуть в сторону, - под скалой, что мхом поросла. Твоя?

Я снова кивнула, ответить просто не нашла в себе сил. Хоть и успокоилась немного, но грудь и горло все одно словно льдом сковывало, да ноги дрожали. Пришлый на мое молчание, видимо, обиделся. Вздохнул и сказал:

- Знаю, куда товар сдаёте, знаю, где разбойничаете, а вот куда трупы деваете, ума не приложу.

Я споткнулась, но смогла удержаться за ствол дерева. Сердце застучало отчаянно и быстро. Пришлый усмехнулся и добавил:

- Дальше я сам доберусь.

Он всмотрелся в редеющий лес, где меж стволов уже можно было различить солнечные блики на воде. Я повернулась к пришлому, глядя ему в глаза, готовясь к чему угодно. Ноги словно вросли в землю и отказывались двигаться.

- Запомни, Лиса. Когда мне от вашей деревни помощь понадобится, я тебе знак на стоянке твоей охотничьей оставлю. Как увидишь, знай, жду старосту вашего на берегу этом.

Я открыла было рот, спросить, что за знак, но из горла вырвался только сиплый хрип. Пришлый усмехнулся, сверля меня своим змеиным взглядом и ответил, будто знал чего спросить хочу:

- Поверь, ты по знаку сразу поймёшь, что это от меня.

И похлопал себя по тому самому поясу, бляшка которого выглядела, как большая рыба, свернувшаяся кругом в сети.

И тут что-то случилось. Всё таким безразличным стало, дрожь в ногах унялась, усталость напала. Хотелось упасть прямо под ель к которой я спиной стояла и просто сидеть. Порасти мхом, как та скала на стоянке моей, и не слышать ни этого проникновенного голоса, не видеть этих змеиных янтарных глаз. Я вдруг спросила, не узнавая сама своего голоса:

- Имя-то твоё как?

Пришлый улыбаться перестал, голову в бок склонил, смотря с интересом. То ли меня разглядывал, то ли мой узор на лице, что я нанесла белой глиной.

- Ги, - коротко бросил он, а после обошел меня и направился к берегу.

Когда шаги его затихли за моей спиной, я медленно осела на землю, прислонившись спиной к стволу дерева, и спрятала лицо в ладони, успокаивая быстро бьющееся сердце. Дормарх вынырнул откуда-то из кустов и подбежал, тычась мокрым носом мне в ладони.

Страх вернулся с новой силой, сжимая душу ледяным кулаком. Я вскочила на ноги и понеслась стремглав обратно в деревню. Какие силки, какая охота! Домой, к родным! К старосте каяться за неосторожность свою.

Я бежала, а страх настигал меня все сильнее. Некогда родной и уютный лес, теперь был не моей крепостью, а страшными пиками, что будто склонялись ко мне. Казалось, что за каждым стволом меня ждёт беда и погибель. Даже вид радостного пса, бегущего рядом и воспринимавшего моё поведение так, будто мы с ним играем, бежим наперегонки, не успокаивал. Впереди что-то мелькнуло и послышался какой-то звук, но за стуком собственного сердца и шумным дыханием я не сразу поняла, что кричат моё имя.

Меня искали всей деревней. Первой пропажу пришлого и мою обнаружила Урсула, что встала раньше всех хлопотать по хозяйству. Когда не нашла, разбудила остальных. Подхватив оружие, мужики бросились меня искать.

Когда отдышалась и выпила чуть не полведра воды, рассказала, что со мной приключилось и что пообещал Змей. Староста хмурился, но ругать меня не стал, сказал лишь одно:

- Через две недели на большак выйдем. Там пошумим немного, с нами пойдёшь.

Староста кивнул мне, помолчал и добавил:

- А до того научу тебя как за себя постоять.

С этими словами он ушёл в избу, а мужики наши роптать начали, идя за ним:

- Да по что ты её к делу темному, девка еще совсем. Её замуж надо, а не на разбой на большую дорогу.

Чем тот разговор закончился, не знаю, а только и вправду начал меня староста приучать дубиной и шестом сражаться. Каждое утро возьмет две деревяшки да заставляет дубасить его. Правда, поначалу всё больше мне тумаки прилетали. Но через некоторое время получаться начало, бывало, и самого Петра ткнуть палкой выходило.

Со временем и про пришлого забыла, уплыл и хорошо, пусть и сгинет где-нибудь там в пучине.