Ворон

Дождливое лето

На дворе стоял серый, пасмурный летний вечер. Моросил дождь. В садах мокли, тяжело склонив головы, потускневшие цветы. На мощённых улицах было пусто: все спрятались в домах, в квартирах и пили копорский чай, сидя за столом и беседуюя с близкими, или читая под светом лампы книгу в старой потёртой обложке. Лишь один запоздалый человек в насквозь отсыревшем пальто и дешёвой шляпе куда-то спешил, скользя на мокрых булыжниках. Дойдя до середины Малой улицы, он скрылся в жёлтом трёхэтажном доме, за которым начинался маленький невзрачный садик с высокой акацией. Продрогшее южное дерево сиротливо жалось к стене, словно надеясь согреться, жадно ловя свет газовых рожков, падавших из двух квартир. В расположенной на первом этаже раздавались весёлые голоса и смех: долгожданного гостя обсушили и посадили за стол, пальто положили возле кухонной печи. Жизнь вовсю бурлила в этой квартире. А верхнюю она словно давным-давно покинула: такая тишина царила там. Мебель, когда-то придававшая комнатам уют, теперь стояла бесполезно; ко многим вещам давно не прикасались. Везде было чисто и холодно, как в музее. Тиканье резных настенных часов вязло в глухой тишине. Казалось, единственным островком жизни оставалась картина - портрет супружеской пары. Крепкий мужчина, с чёрными, николаевскими усами, в пенсне, и темноволосая женщина с мягкими чертами лица стояли и улыбались с полотна. Неизвестному художнику удалось запечатлеть их внутреннюю красоту - от картины будто лёгкими волнами шли тепло и свет.

Робко звякнул звонок и, испугавшись нарушенной тишины, замолчал. Из одной комнаты вышел молодой человек, лицом походивший на изображённых на портрете, но не светившийся внутренним светом: тусклый и серый. Он медлено прошёл в переднюю и открыл входную дверь: на пороге стояла девушка из верхней квартиры, Светлана Ивановна, дочь фабричного токаря. Она была одета, как обычно, когда не работала, в белую блузку и коричневую юбку.

-Здравствуйте, Александр Николаевич, - мягко улыбнулась девушка.

-Здравствуйте, Светлана Ивановна, - устало ответил Воронов и посторонился, пропуская её в квартиру: разговаривать на пороге считалось неприличным. Лишь в гостиной Александр заметил, что девушка держит в руках несколько конвертов.

-Нам по ошибке принесли ваши письма - Светлана Ивановна протянула конверты. Александр, поблагодаров, взял их и заметил, что она хчет сказать что-то ещё.

-Простите, а вы дочитали "Снежную маску" Александра Александровича? Ион Геннадьевич, говорил, что она у вас.

-Совсем забыл про книгу... Сейчас принесу, - Воронов направился к шкапу, затем, вспомнив о чём-то, на полпути свернул в свою комнату. Не найдя там книги, вернулся к шкапу. Тем временем девушка с едва скрываемым детским любопытством рассматривала комнату. В углу стоял широкий диван, рядом - столик с лампой под зелёным абажуром, с пенсне на раскрытом томе Льва Толстого и пяльцами с незаконченной вышивкой. Казалось, хозяева отошли на минуту и вот-вот вернутся. Но родители Александра навсегда нашли себе приют на церковном кладбище. Их сын до сих пор не мог с этим смириться. Невольно девушка перевела взгляд на портрет. С трудом верилось, что этих молодых и красивых людей не стало.

-Нашёл, Светлана Ивановна, - Александр отдал сборник, который, видимо, ни разу не открывал. - Ещё раз спасибо за письма.

Закрыв за девушкой дверь, Воронов вернулся в гостиную просмотреть письма. Три из них, присланных родственниками и знакомыми отца, сразу отложил в сторону, а четвёртое привлекло его внимание. На нём угловатым почерком было выведено: "говоривший с Вами в библиотеке", а над "библиотекой" виднелся знак "сигма". Алесандр осторожно вскрыл конверт: в нём лежало короткое напоминание об обещанной встречи за городом, на даче Дурмановых, на пять вечера сегодняшнего дня. Отправитель намеревался продолжить важный разговор, начало которому положила позавчерашняя встреча в библиотеке. Воронов, в последнее время с трудом вспоминавший даже то, что он делал несколько минут назад, болезненно сморщил лоб, вспоминая. Кажется, позавчера Беремир Старославович что-то требовал сделать... Книги. Да, домовой требовал вернуть в библиотеку книги.

Библиотека

В тот день Беремир Старославович отправил Александра в библиотеку вернуть взятые, но так и непрочитанные книги, пока за ними не пришли недовольные тамошние барабашки: домового раздражало, когда в квартиру без спросу входили, стучали и шумели, к тому же таких незванных гостей как кикимору за волосы не схватишь и не выкинешь за порог. Барабашки имели право вломиться: они охраняли библиотечное имущество. Поэтому Беремир Старославович, не жалея времени, подгонял нерадивого хозяина, не замолкал, не отходил ни на шаг, пока Воронов, взяв упитанные и худенькие томики, не скрылся за дверью.

Библиотека стояла напротив гимназии для мальчиков на Липовой улице и представляла собой небольшое неприметное здание, выстроенное ещё на деньги земства. И несмотря на неказистость, библиотека считалась гордостью Города ( наравне с нарядным, словно игрушечным, храмом Иоанна Златоуста, гимназиями для девочек, для мальчиков и вокзалом). Причиной тому была богатая коллекция книг, до которой цензура не могла добраться: в дни приездов цензоров ценные, но запрещённые книги просто исчезали, даже если находились у читателей, а затем, когда опасность оставалась позади, волшебным образом появлялись на своих местах. Непосвящённые люди называли это чудом - ведуны говорили: "Барабашки". Маленькие, редко попадающиеся на глаза человечки с заячьими ушами всегда любили селиться в музеях и библиотеках, ревностно охраняя их имущество. Никто и никогда не мог у них ничего украсть, за исключением тех редких случаев, когда вор обладал значительной магической силой. Но в таких случаях барабашки всегда отправлялись на поиски пропажи и обычно всегда её возвращали.

Беремир Старославович напрасно наседал на Александра: более чем за месяц одиночества ему хотелось кому-то выговориться, и единственным человеком, которому смог бы довериться, был Ион Геннадьевич, библиотекарь. Он являлся замечательной личностью: умный, добрый, бескорыстный, способный выслушать, готовый прийти на помощь, никогда не выдающий чужие тайны. Для многих он стал исцеляющим душевные раны бальзамом.

К большому разочарованию Александра, за библиотечным столом никого не оказалось. Однако оставленные на тёмной столешнице карточки и висевший на спинке стула Пиджак указывали, что Ион Геннадьевич отлучился, помогая читателю с поиском нужной книги. Воронов вначале решил подождать его здесь, украдкой рассматривая элемент гардероба. И казалось, что тот в ответ буравил его взглядом оловянных пуговиц. Все, кто когда-либо видел Пиджак, удивлялись и начинали относиться к тому с уважением. Никакие доводы разума, что это всего-навсего кусок ткани, которая не может обладать никакими человеческими или даже животными чертами, не помогали. Пиджак продолжал оставаться Вещью с большой буквы, Вещью с душой. И не смотря на старость он продолжал выглядеть гордо и крепко, зорко за всеми наблюдая, когда его оставляли висеть на стуле, но становился добродушным, спокойным, оказываясь на плечах хозяина. Среди ведунов ходили разные толки о подобной странности. Кто-то считал, что в Пиджаке заключён призрак или демон; другой называл его разновидностью голема; третий думал о неудачном опыте с зачарованием вещей. Впрочем, никто из них не приблизился к разгадке тайны, а спросить у Иона Геннадьевича стеснялись.

Устав стоять на месте, Александр Николаевич направился вглубь зала на поиски библиотекаря. Когда до первого из шкапов оставался один шаг, Воронов сосредоточился, натягивая тонкую ткань пространства, и с помощью магии просочился в "сигму" - особый отдел библиотеки. На первый взгляд, она ничем не отличалась от обычного: те же шкапы, те же томики классиков и сборники современных поэтов, тот же запах бумаги, типографских чернил и старого дерева. Но вскоре можно было заметить мелькающие то тут, то там заячьи уши барабашек, появлявшиеся словно из ниоткуда книги о знахарстве, о переносе, об особенностях поведения сказочных существ и о приносимом им вреде или пользе, об оборотничестве. Однако книги эти были тоненькими, содержали самую общую и иногда противоречивую информацию: большинство знаний по старинке передавали от учителя к ученику, забывали и теряли, пока кто-нибудь другой снова их ни открывал.

В проходе между шкапами в Александра врезались.

-Вы не ушиблись? - обеспокоенно спросил незнакомец. - Прошу меня простить, в последнее время я стал рассеян и не замечаю ничего вокруг. С Вами точно всё в порядке?

-Не беспокойтесь. Со мной всё хорошо, - слегка раздражённо ответил Воронов, которому не хотелось говорить с кем-нибудь, кроме Иона Геннадьевича, и попытался пройти дальше. Но незнакомец мягко ухватил его за локоть, на секунду всмотрелся в лицо и шёпотом воскликнул:

-Господи, какая встреча! Александр Николаевич! Как Вы похожи на своего отца... Мои соболезнования... Ваш отец замечательный человек, - незнакомец утёр ладонью глаза, словно боясь заплакать, - До сих пор не верю, что его нет.

Слова об отце заинтересовали Воронова, и он больше не торопился покинуть этого человека.

- А Вера Фёдоровна! Такая прекрасная, добрая женщина, - незнакомец вздохнул и уже обеими руками сжал ладонь Александра, - Я ведь сам знаю, каково это потерять самых близких людей. Из всех родных у меня сестра только-то и осталась. Проклятая дифтерия!

Подобное совпадение сразило Александра - он забыл куда и зачем шёл. Единственное, что он мог - это слушать незнакомца. Вначале тот говорил о его родителях, что-то доброе и светлое, а затем перешёл на несовершенство мира, которое доказывал смертями таких прекрасных людей. По его мнению, подобное можно исправить при помощи колдовства: объединить магию и науку. Но для этого требовалось провести титаническую и самоотверженную работу по переводе и написанию пособий, обмене опытом, а позже и основанием школ. "И тогда ни одна болезнь, ни одна случайность больше не заберёт таких прекрасных людей, как Ваши родители" - говорил незнакомец. Каждое его слово звучало как чистейшая истина, и Александр Николаевич со всем соглашался.

Простившись, незнакомец исчез так же внезапно, как и появился. Растаял как сон, как туман. Воронов остался стоять один перед своим домом под вечереющим, чернеющим на горизонте грозой небом.

Встреча

Вечером затяжной дождь прекратился, и на замену ему от земли поднялся густой туман. Дома, деревья, вокзал - всё потонуло в нём, как в вышедшем из берегов море. Стоя на улице, прохожий ещё мог увидеть её противоположную сторону, уходящую словно в никуда брусчатую дорогу и пару газовых фонарей, выглядевших крупными и тусклыми звездами, которые кто-то привязал чёрной ниткой к земле. Но крыша ближайшего дома уже расплывалась тёмным силуэтом, а других построек больше не было видно. Сделаешь шаг - туман неохотно отступит, но тут же скроет место, где ты до этого стоял. Редкий человек, редкий зверь решился бы выйти в подобную погоду. Неприветливой была в тот день природа.

Дверь трёхэтажного дома на Малой улице тихо открылась. Александр, одетый в старое пальто, внимательно всмотрелся в белые клубы тумана и слабо улыбнулся: такая непогода была ему необходима. Воронов направился вверх по дороге. Однако на площадь он не вышел, назад не повернул и ни в какой дом не вошёл - просто исчез. Вскоре над улицей взмыл в серое небо ворон. Сделав круг, он наконец-то смог поймать нужный поток воздуха и полетел прочь от Города. Крыши зданий и макушки деревьев выглядывали из тумана, словно рифы из морских волн во время прилива. Маяком виднелись трубы завода. Чёрная птица облетела их и повернула направо. Там уже ничего не было видно: серое небо сливалось с серым туманом. Казалось, не существует больше ни верха, ни низа, ни других направлений. Только эта бесконечная недвижимая серость. Но вот в ней показалась деревянная крыша, ещё одна. Завиднелись верхушки клёнов и плодовых деревьев. Самоделово - небольшое село, попавшее в окружение летних дач. Ворон мягко нырнул в белые волны.

"Всё-таки заблудился..." - устало подумал Игорь Саврасов, оглянувшись: вокруг утопали в тумане зелёные клёны. "И зачем я пошёл? - поёжился он, - С моим пальто в такую погоду лучше на улицу не выходить, а в комнатке трястись. Ещё подхвачу инфлюэнцу, не дай Боже, - юноша перекрестился. - Впрочем, дома не лучше. Так же сыро и темно... И есть нечего... Поищу-ка ещё этот чёртов дом. Дурманов-то, наверняка, гостей не на пустой стол принимает. Хотя бы чай с вареньем дарового пусть подаст, гад." Из-за мыслей о еде проснулся голод, чтобы заглушить его Игорь Саврасов решил закурить. Достал самокрутку, воровато огляделся и разжёг её щелчком пальцев. Довольно затянулся, прислонившись к отсыревшему клёну. Махорочный дым мешался с туманом, завивался в кольца, взлетал к серому небу. Игорь Саврасов смотрел на него и вспоминал свою незадавшуюся жизнь. Из училища за конфликт с директором его выгнали с волчьим билетом - поступить никуда больше не смог. Учителем музыки устроиться не удалось: большинство возможных учеников были девочками, и их родителям не нравилось, что "учитель слишком молод". В их устах это звучало приговором: ветрен, развратен, опасен и тому подобное. Можно подумать: молодость - это обязательно порок. "Себя что ли вспоминали в двадцать лет, гады?" В какой-нибудь хор устроиться не удалось. Остались лишь кабаки. Но и там худо: этим упившимся, нажравшимся рылам нравятся прекрасные на личико певички, исполняющие все эти цыганские романсы. Хотя здесь он не совсем прав: им ещё хуже, чем ему. Зарвавшихся слушателей послать нельзя, состоятельного уваж, хозяину подчиняйся. И деться некуда: без паспорта-то далеко не уедешь. А у него, к счастью, свобода пока есть, и ничего, что полуголодная.

Впереди стремительно мелькнула крупная тень. Игорь Саврасов от неожиданности вздрогнул и едва не выронил наполовину сгоревшую самокрутку. Где-то рядом раздалось карканье. "Разлетались," - проворчал юноша, обозлённый на птицу за испуг. Через пару мгновений он снова вздрогнул: из тумана вдруг появился человек.

-Добрый вечер - сказал незнакомец. Был он долговяз и худоват, из-за чего немного походил на птицу.

-Добрый вечер - настороженно ответил Игорь Саврасов: встречав в глухом месте с возникшим из ниоткуда человеком обычно не предвещала ничего хорошего. Недоучившийся музыкант знал это на собственном опыте. Однако не испугался спросить:

-Вы, случаем, не знаете, где дача Дурмановых?

-Вы к ней спиной стоите, но её из-за тумана не видно, - незнакомец помолчал, пока Игорь Саврасов с недоверием рассматривал белую пелену за спиной и затем поинтересовался: - Вас тоже пригласили?

-Ага, - успокоился певец и радостно зашагал в указанном направлении. Незнакомец последовал за ним. Вскоре туман расступился, обнажив деревянную стену с небольшим окошком и растущие под ней мальвы, мокрые, как тряпки. Обойдя дом, приглашённые нашли крыльцо, на котором уже виднелись грязные следы, добавили новые, постучали. Дверь открылась.

- Рад Вас видеть! - обрадовался хозяин своим гостям, - Я боялся, что с Вами что-то случилось, и собрался уже пойти поискать Вас. В таком тумане легко заблудиться.

Казалось, что Дурманов не врал: в руках он всё ещё держал пальто.

-А, дырявая моя голова, - он бросил пальто и показал на вешалку, на которой уже висела чья-то одежда, - Раздевайтесь, раздевайтесь, дорогой. Вот тут ещё повесить можно.

Увидев, что гостей у Дурманова собралось много, Воронов нахмурился и решил пробыть здесь только из вежливости несколько минут, а затем уйти. Он пришёл ради важного разговора, а не веселья. Заметив раздражённость на лице гостя, хозяин, провожавший их в гостиную, мигом осторожно взял его за руку и виновато прошептал:

-Александр Николаевич, прошу меня простить. Когда я писал Вам письмо, я не расчитывал, что соберётся так много людей. Это всё Анна Сергеевна, моя сестра. Почему-то она решила принять гостей именно в этот день. Поверьте, Александр Николаевич, я пытался её отговорить, но она была непреклонна! Вся в покойную матушку: никогда не уступит... Да и мог ли я отнять у младшей сестры, родной кровинушки, едва ли не единственную радость? Но будьте покойны, здесь у меня есть, так сказать, кабинетик. Никто там нас не побеспокоит. Только никуда не уходите, как представлю Вас сестре, сразу уединимся. Хорошо, Александр Николаевич?

-Ладно,.. - согласился Воронов с хозяном и резко замолчал, пытаясь вспомнить его имя.

-Аяяй, дурная моя голова, я же тогда забыл представиться. Прошу меня простить. Дурманов Роман Сергеевич, - хозяин пожал гостю руку. Затем они зашли в гостиную. Людей там было около десяти-пятнадцати человек. Пятерых Воронов иногда видел в городе, остальные были ему не знакомы. Навстречу вошедшим поднялась тёмноволосая, тёмноокая девушка и нежно улыбнулась.

-Знакомься, дорогая сестра, Саврасов Игорь Макарович и Воронов Александр Николаевич. Рад представить Вам мою единственную сестру Анну Сергеевну, - радостно сказал Роман Сергеевич.

-Я рада нашей встрече. Брат много говорил о Вас, - Дурманова ласково улыбнулась, её большие, словно оленьи, глаза с длинными пушистыми ресницами смотрели нежно. Александр едва прикоснулся губами к протянутой смуглой руке и произнёс пару подходящик к ситуации комплиментов. Ему нетерпелось поговорить с братом девушки. А Игорь Саврасов, затаив дыхание, припал к руке и с жаром пробормотал что-то непонятное, а потом не сводил глаз с Анны Сергеевны. Было похоже, что певец с первого взгляда если не влюбился, то, без сомнения, стал испытывать сильнейшую симпатию к девушке. Не удивительно: она невероятно хороша собой. Бездонные тёмные глаза, смугловатая кожа, белые ровные зубы, шелковистые волосы, ямочки на щёчках и мягкие черты придавали её лицо невероятную привлекательность. Корсет нисколько не затруднял дыхание и не сковывал движение. Простое, но хорошо сшитое платье подчёркивало её молодость и, будто бы, наивность. Но изредка бросаемые взоры показывали: девушка знала, что она "хорошенькая" и "милая", и, скорее всего, умело этим пользовалась. Однако очарованные ею ничего подобного не замечали.

Хозяйка уже занимала гостей, когда Александр и Роман Сергеевич поднялись по небольшой поскрипывающей лестнице на второй этаж, где располагался кабинетик Дурманова.

-Прошу Вас проходите, - Роман Сергеевич пропустил гостя вперёд. Воронов прошёл: комната действительно была небольшой, не более шести-семи шагов из угла в угол; справа, возле занавешенного окна, стоял закрытый секретер, ольховый, украшенный липовым резным массивом; позади него, у стены, - два небольших сосновых книжных шкапа ( Александр заметил, что пару полок плохо просушили перед сборкой и несколько книг к ним приклеилось); у задней стенки - печечка и пара стульев.

-Присаживайтесь, присаживайтесь, - засуетился Роман Сергеевич, потом, пристроив гостя, сел сам.

-Итак, мы хотели продолжить важный разговор... Вы помните, на чём мы остановились?

Александр заёрзал на стуле, понимая, что совершенно этого не помнит.

-К большому сожалению, не могу вспомнить, - вскоре признался он.

-Ничего страшного, уверяю Вас. С кем не бывает. Тем более, что Вас постигло такое горе. Помнится, я тоже постоянно всё забывал, - успокоил Роман Сергеевич, но на миг посмотрел на Воронова с таким укором, что тому захотелось провалиться под землю. Затем глаза его снова стали печально-добрыми. Александр немного успокоился, продолжая чувствовать себя виноватым, и приготовился внимательно слушать.

-Мы остановились на обстоятельствах смерти Ваших родителей... Да будет им земля пухом, - Роман Сергеевич вздохнул. - Знаете, самой ужасной болезнью я считаю дифтерию. Пусть врачи-знахари со мной не согласятся. Ужасней нет! Какая ещё болезнь убивает так мучительно?! - воскликнул он. Воронов почувствовал себя дурно: воспоминания, только-только успевшие утихнуть, встали перед глазами, померещился тяжёлый запах, который появляется в любом доме, где кто-то болеет. Роман Сергеевич осторожно взял Александра за руку, словно успокаивая:

- Как я Вас понимаю. Понимаю, как никто другой... Если бы только врачи нашли лекарство. Но, Мой друг, этого не случится. Никогда. Науке не суждено победить эту болезнь. А магия могла бы помочь. Конечно, только сильная. Но где, Мой друг, её взять? И Вы, и даже я слишком слабы, поэтому мы не смогли их спасти. Это наша вина.

Роман Сергеевич продолжал смотреть, не моргая, прямо в глаза Воронову: - Это наша вина. Нам её нести. Ведь никто не обязан учить нас колдовству. Но что мешало нам учиться друг у друга? Сколько тогда бы Вы, мой милый друг, уже знали. Тогда бы Вы не дали болезни убить Ваших родителей...

Дурманов наклонился, заглядывая Александру в лицо, и понизил голос:

-Александр Николаевич, мы в долгу перед своими родителями. И его нельзя отдать одним лишь почтением памяти. Вы понимаете, это. Вы понимаете, что на всю их любовь, на всё их добро, мы теперь можем ответить единственным способом... Надо собрать все силы, все знания, чтобы отправить эту треклятую болезнь в небытие... Иначе мы оскверним их память... Разве Вы способны поступить так подло?

-Нет, - тихо ответил Александр.

-Тогда, мой милый друг, нельзя сидеть сложа руки, - Роман Сергеевич посмотрел ему прямо в глаза. - Нельзя.

После этого Дурманов осторожно выпустил руку Воронова и, вздохнув, повернулся к окну: было уже темно, и стекло отражало комнату, освещённую жёлто-оранжевым светом масляной лампы. Блики подрагивали, углубляли тени, придавая всему таинственный вид.

Александр смотрел в пустоту: мысленно он снова переживал те дни, когда родители умерли, когда он остался один. Это были болезненные воспоминания и чувства, но за ними уже ощущалось облегчение. Роман Сергеевич помог ему справиться с тем, что Александр долго в себе хранил, что камнем давило на душу. Словно доктор вскрыл болезненный нарыв, долгое время не дававший покою.

-Спасибо - слово прозвучало тихо, но Роман Сергеевич его услышал и, обернувшись, принял благодарность с доброй, приятной улыбкой.

- Я понимаю, что Вам надо всё обдумать, но необходимо спуститься в гостиную. Не уходите сразу, иначе моя сестра подумает, что сделала что-то не так, и сильно огорчится. Идёмте.

Дурманов и Воронов спустились. В гостиной царил приятный тёплый полумрак, создаваемый лампами под абажуром. Гости, благодаря стараниям хозяйки, находились в прекрасном расположении духа: здесь они смогли позабыть о своих проблемах; здесь ко всем равно хорошо относились. Анна Сергеевна одинаково мило улыбалась и старому инвалиду, и молодому бедному служащему, и Игорю Саврасову, зачарованно смотрящему на неё, и маленькой учительнице. Она умело поддерживала нити разговора, не позволяла никому заскучать, всегда находя интересную тему. Усадив Александра в кресло возле окна, Роман Сергеевич подошёл к сестре, с извинениями отвёл её в сторону и что-то шепнул. Дурманова ответила едва заметным кивком головы и вернулась к гостям. Её брат некоторое время стоял рядом, но, сказав несколько фраз, тихо заговорил с инвалидом, взял его за руку и повёл по лестнице.

Воронов смотрел на всё невидящим взором: он был ещё слишком взволнован. Мысли проносились в голове, путались, заменялись другими. Но вскоре спокойная обстановка, царившая в гостиной, умиротворила его. Волнения и чувство тревоги ушли, в сознании осталась одна ясная и греющая мысль. Александр улыбнулся ей.

***

Был уже поздний вечер, когда Дурмановы начали развозить гостей по домам. Воронов с благодарностью отказался, попросив хозяев себя не утруждать. Роман Сергеевич недоверчиво посмотрел на Александра, затем - с беспокойством на туман:

-Александр Николаевич, право, это не составит мне труда. Признаться, моя вина в том, что я не смог привезти Вас сюда в такую погоду. Но отвезти Вас домой я обязан. В таком тумане легко заблудиться!

-Роман Сергеевич, не беспокойтесь. На самом деле, и вам, и мне так будет удобней, - успокаивал его Воронов.

-Ладно, - Дурманов понимающе кивнул, - Тогда я буду рад снова Вас видеть на следующей неделе в пятницу, мой друг. До свидания.

-До свидания.

Александр неторопливо пошёл через сад. Когда огни дачного домика окончательно скрылись из виду, он остановился. Задумчиво провёл рукой по пальто, где между тканью и подкладом были вшиты перья, затем резко двинулся вперёд, словно намереваясь упасть. В тот же миг он исчез. Возникший на его месте ворон шумно взмахивал крылами, набирая высоту.

Возвращение к жизни

Большая стрелка вокзальных часов только подходила к цифре четыре, когда на небе началось движение. Поднявшийся ветер толкал тучи, заставлял серое стадо плыть на север, поторапливая медлительные грозовые облака, ещё не низвергнувшие на землю молнии и воду, и разрывая в клочья туман. Природа замерла в ожидании чуда: птицы выжидающе выглядывали из гнёзд, цветы настороженно приподняли головы, даже акация на Малой улице перестала дрожать. Вскоре в сером потоке появился первый просвет, в котором виднелось голубеющее небо, за ним ещё один, и ещё. А тучи становились меньше, тоньше и реже, пока совершенно не исчезли за горизонтом. Растения выпрямились, торжественно подставляя листья грядущему солнцу, оголодало впитывая его свет. Зажжужали пчёлы и шмели окружая подсыхающие цветы; муравьи выползли из щелей в дорогах и стенах, из земли клумб и садов и принялись за привычную работу. Городские галки торопливо хватали ползущих между луж червей, боясь, что те скоро будут недосягаемы. А воробьи бесстрашно прыгали возле лошадинных ног, хватая просыпавшийся из её торбы овёс. Они громко переругивались, не разлетались даже тогда, когда рядом проходил бородатый кучер, дымящий махоркой. Довольно щурясь на солнышко, он иногда ласково похлопывал лошадь по гнедом лоснящемуся боку. Та лишь поддёргивала в ответ ушами. Когда кучер убрал торбу и начал поправлять сбрую, из дома напротив вышел Антон Осипович. Уидев старого знакомого, он тут же приподнял в приветствии фуражку и поспешил вверх по улице к зданию почты. Несмотря на ранний час, многие жители Города уже выходили из домов, отправляясь о своим делам. Встречая любого из них, Антон Осипович неизменно приподнимал фуражку и улыбался: он знал всех, так как уже более десяти лет работал почтальоном. Знакомые отвечали ему такими же вежливыми приветствиями, тем более, что его розовое, как у херувима, лицо всегда светилось необычайно сильной, практически детской любовью к жизни. И эту любовь он умел передавать каждому, даже ворчливый Мусий Карпович, непосредственный начальник Антона Осиповича, в его присутствии становился добрее и лишь удивлялся, видя, как тот с одинаково радостной улыбкой взваливает на плечи пудовую корреспонденцию или убирает в карман честно заработанные копейки. "Чудак, ей богу. Только чудак будет рад такому жалованию, когда у него трое детей дома, " - думал он, когда оставался один в конторе, и сожалел, что пятый год ничем не помог почтовой службе.

А Антон Осипович, выйдя на улицу, весело сощурился солнцу и начал свой путь. За последние десять лет работы он достиг такого мастерства, что знал где можно найти того или иного адрессата в определённое время, например: по субботам можно было не идти на окраину Города, на Маркову улицу, так как все её жители ходили в этот день по рынку; письма на имя Марты Юрьевны Шмидт следовало относить не к ней на квартиру, а в расположенную ближе к центру швейную мастерскую, где эта женщина работала с раннего утра; литературные журналы, выписываемые уважаемым Николаем Николаевичем, всегда предназначались в дар библиотеке, поэтому нести их через полгорода, чтобы они потом проделали обратный путь, не было смысла.

Антон Осипович пересмотрел содержимое сумки и решил начать путь с Самойловской улицы, обойти площадь, по Кривой добраться до окраины, а оттуда пройтись по всем оставшимся улицам и вернуться в родную почтовую контору. Поправив фуражку он быстро зашагал по брусчатой дороге, улыбаясь ранним прохожим, хорошей погоде, домам и собственным мыслям.

Самойловская являлась одной из старейших улиц Города, но из-за частых пожаров от древних построек ничего не осталось, зато появилось место для новых, преимущественно рабочих зданий. Эта улица просыпалась одной из первых: с раннего утра из пекарни уже пахло выпечкой, в колесной рабочии лениво переругивались с хозяином поломанной телеги, не соглашавшимся с ценой за замену двух колёс, к швейной мастерской спешили работницы, не желавшие получить суровый штраф за опоздание, у стены небольшого неприметного домика выставлялись на просушку и общее обозрение гробы. Здесь Антон Осипович всегда находил не больше двух-трёх адресатов: большинство трудящихся не умело ни читать ни писать, а тем, кто умел, обычно было не от кого получать письма. Разве раз в месяц, кто-то что-нибудь выпишет из московских газет или отправит жалобу в чиновничьий кабинет, где она и затеряется среди других бумаг.

На узком крыльце швейной мастерской стояла её хозяка - Марта Юрьевна Шмидт. Она была уже не молода, но и не стара, хотя в волосах, убранных в пучок, давно поблёскивала седина. В чертах лица читались далёкие прусские корни. Кто-то говорил, будто её предки одними из первых поселились в Немецкой слободе. Сама Марта Юрьевна не относилась к тем, кто с большой охотой рассказывает о себе и своих родственниках-прародителях вплоть до первого колена. Не относилась она и к любителям бахвалиться дворянским происхождением, но манеры никогда не забывала и была вежлива со всеми.

Антон Осипович снял фуражку и поклонился так низко, насколько это позволял его живот, с которым не мог справиться даже скромный стол:

- Доброе утро, Марта Юрьевна.

- С добрым утром, Антон Осипович. Как поживает Арина Карповна? Ей помогла мазь? - на время разговора вдова, предварительно заложив начатую страницу химическим карандашом, закрыла тетрадку, в которую записывала явившихся и неявившихся или опоздавших швей.

- Слава Господу, поправилась. Боль как рукой сняло. Снова ходит, хлопочет по дому, - с радостью поведал почтальон, почти светясь от счастья: - Вам тут, кстати, вновь письмецо прислали.

Он достал из сумки голубоватый конверт с французским адресом. "Благодарю Вас" - вежливо ответила Марта Юрьевна, ни выражая ни радости, но огорчения - ничего. Словно и не было письма. Антон Осипович привык, что письма всегда вызывают хотя бы слабую, но эмоцию. Однако вдова испытывала полнейшее безразличие к приходившим из Италии, Фанции, Германии - из разных европейских стран, подписанные одной и той же отправительницей ( за почтальоном водилась слабость в рассматривании адресов и имён отправителей, а в случаях, когда разносились почтовые открытки, читался даже текст письма. Правда, к чести Антона Осиповича, он никогда и ни с кем не делился узнанным и не использовал его в собственных целях). "Впрочем, - объяснял такую странность себе, - она всегда скупа на чувства, словно строгая классная дама".

- С добрым утром, Марта Юрьевна, - с улыбкой поздоровалась Светлана Ивановна и собралась пройти в мастерскую, но, ответив на приветствие, Шмидт жестом её остановила:

- Сегодня поработаете над шторами для губернатора. Закончите вернётесь к платью. Можете идти.

Судя по чуть скошенному в сторону Антона Осиповича взгляду, фраза адресовалась не только швее. И хотя почтальон не понимал тонких намёков, он уже собрался уходить: Марта Юрьева не относилась к любителям поговорить. Но тут из мастерской раздался скрип, и Антон Осипович передумал уходить. Дверь открылась, показался Воронов. Он выволок из узкого коридора сопротивляющийся швейный стол и, подхватив его, собрался куда-то нести. Но был вынужден поставить на землю, чтобы ответить на приветствие херувима с письмами. Стол обрадованно скрипнул, понадеявшись, что его оставят в покое и дадут спокойно развалиться от старости, а не станут ремонтировать.

- Как я рад вас видеть! - вокликнул Антон Осипович и хотел полезть обниматься, но вовремя себя остановил: на Александре был надет столярный фартук, уже украшенный опилками, стружкой и какими-то непонятными пятнами. "Голубушка" обещалась прибить Антона Осиповича, если тот умудриться испачкать шинель в начале недели.

- Как хорошо, что вы вернулись к жизни. Уже думаете вернуться в университет?

Воронов посмотрел на него задумчиво, вспоминая, как быстро написали приказ о его отчислении, после смерти отца-профессора.

- Сомневаюсь, что меня возьмут обратно

- Может, тогда в Московский поступите? - не отступал Антон Осипович.

- Может. Но над этим надо подумать. Месяц, другой у меня в запасе есть... Прошу простить, но мне надо идти.

- Не буду тогда задерживать, - улыбнулся почтальон. - Досвидания, Марта Юрьевна. Досвидания, Александр Николаевич, - покатился дальше по улице. Проводив его взглядом, Шмидт обратилась к Воронову:

- Сколько времени вам понадобиться, чтобы отремонтировать стол?

Александр посмотрел на расшатанные ножки, царапанную столешницу, трещины и прочие травмы:

- Неделя. Если получится - закончу раньше, нет - возможно, задержусь на день-два.

В узком окне мастерской возникли чьи-то любопытные лица. Кому-то из новеньких было любопытно посмотреть, как профессорский сын потащит упрямый стол, кто-то издевательски строил глазки, а Светлана Ивановна просто радовалась, что сосед стал оправляться от горя.

- Досвидания, Марта Юрьевна, - Воронов подхватил стол за края столешницы и приподнял его. "Тяжёлый, зараза," - с сожалением подумал он. Но по другому донести стол до сарайчика-мастерской у него не получилось бы.

- Досвидания, Александр Николаевич... И я очень рада, что вы вернулись к жизни, - в голосе Шмидт появилась лёгкая нотка теплоты. Вопреки многочисленным мнениям, она не была лишена чувств. Просто неукоснительно следовала правилам этикета, говорящим о постоянном контроле над лицом, жестами, голосом - контроле над чувствами.

Возле вокзала Антон Осипович увидел бредущего с чемоданом Иона Геннадьевича и радостно окликнул его. Но библиотекарь, никогда не избегавшие его, даже не обернулся и как-то поспешно затерялся в перронной толпе. Почтальон решил, что обознался, но всё равно обеспокоился. Правда, когда настала очередь нести письма в библиотеку, успокоился. Тяжёлая дверь была открыта, и Ион Геннадьевич сидел за своим столом, разбирая каталог по новым книгам, карточки в котором перепутались из-за ошибок помощника. Услышав, что кто-то вошёл, библиотекарь отодвинул узкий ящик к краю стола и надел песне:

- С добрым утром, Антон. Рад тебя видеть. Как поживают родные? - Ион Геннадьевич вежливо встал. Он чувствовал, что почтальон чем-то обеспокоен, однако спрашивать его об этом напрямую было бы неправильно: начнёт сильно нервничать. А так выговорится и успокоится.

- Вашими молитвами, нашими стараниями всё хорошо, - оживился Антон Осипович, - Лёшка недавно похвальной лист за грамотность и чистописание принёс. Я рамочку сколотил и в ней на стенку повесил. Хотел ещё стеклом покрыть, но Александр Григорыч говорит, нету такого маленького стекла. Жалко.Лёшка у меня молодец. Недавно ещё одного ученика себе нашёл, сына Гришки-лавочника. Говорят, совсем от рук отбился. Учится плохо стал, двойки да тройки таскает. Того и гляди исключат.

Почтальон не переставая болтать выгружал на стол заказные журналы - разные альманахи, не запрещённые цензурой. Запрещённые, но представляющие литературную ценность приносили другие люди, чьи имена знал только сам библиотекарь.

В какой-то момент Антон Осипович заметил на рукаве пятно. Поскрёб его - то только сильнее въелось в ткань.

- Ну вот, теперь голубушка точно прибьёт, - грустно заметил он, - И где только умудрился его поставить ,не пойму. Я даже Александра Николаевича не обнял, чтобы об его фартук не испачкаться... Наверно, у вокзала поставил. Представляете, видел там человека, ей богу, вылитый вы. Но вы бы не убежали, окликни я вас. Я сразу понял, что ошибся.

Почтальон улыбнулся, не заметив, что Ион Геннадьевич начал нервно теребит пальцы, а пиджак насторожился, напрягся, словно его накрахмалили.

Когда библиотекарь расписался за получение журналов, Антон Осипович достал из сумки почтовую карточку и полюбопытствовал:

- У вас кто-то из родни в Москве живёт? Здесь штемпель московский-то.

- Да, дядя, милейшей души человек, - медленно проговорил он, взял письмо и, найдя на столе нож для бумаги, тут же его вскрыл. Написанное его успокоило, хотя, судя по лицу, не очень понравилось.

- Хорошие вести? - осторожно спросил почтальон.

- Весьма, - Ион Геннадьевич улыбнулся. - Хвастается, что дела пошли в гору и теперь он будет писать чаще. Подайте-ка вашу шинель, думается, у меня есть чем её очистить.

Когда счастливый, словно ребёнок, почтальон ушёл, Ион Геннадьевич устало опустился за свой столик и ещё раз прочитал письмо. Из-за него ему пришлось соврать: выдумать дядю и хорошие вести.

- Снова. Как я от этого устал, - вздохнул он и отбил по столешнице короткую, но затейливую дробь. Пресс-папье, которое с появление почтальона вело себя как любая благовоспитанная вещь, в мгновение ока превратилось в миниатюрного старичка с косматой бородой и седыми заячьими ушами на голове. Старый барабашка внимательно смотрел на библиотекаря, готовый слушать.

- Мне необходимо уехать. На неделю или на две. Не знаю, удастся ли вернуться раньше. Нужно, чтобы ты остался за меня. Согласен?

Барабашка коротко кивнул.

- Спасибо большое, - библиотекарь встал и направился в свою каморку - собрать необходимые вещи и рассчитать время. Барабашка спрыгнул со стола и преобразился. Слишком быстро и незаметно для человеческого глаза он вырос. Исчезли заячьи уши и борода. Волосы потемнели и стали короче. Рабочая одежда, в которой он обычно ходил, превратилась в костюм-тройку без пиджака, старую, но весьма опрятную. Лицо немного вытянулось, приобрело знакомые черты. Возле стола стояла точная копия библиотекаря. Барабашка немного постоял, привыкая к изменённому телу, затем сел за стол и принялся наводить порядок в каталоге.

Ион Геннадьевич никогда не покидал библиотеку по пустым, мелочным делам. Не такой человек. Поэтому в просьбах старый обитатель библиотеки отказывал редко. Кроме того, ему нравилось время от времени общаться с людьми. А в том, что подмену не замечали, он скромно славил свои актёрский и магический таланты.

Первый урок

Как и было условлено, в этот день Александр снова посетил дачу Дурмановых. Присутствовали всё те же лица: отставной солдат-инвалид, выживший в недавней войне с японцами, его племянница, преподающая в приходской школе, Игорь Саврасов, явно постаравшийся произвести на хозяйку дома благоприятное впечатление, несмотря на бедное платье, и ещё несколько людей, имён которых Воронов не запомнил. Все разместились в гостиной, где полукругом стояли стулья. Перед ними стоял небольшой столик, пока пустой. Дурманов прошёл между стульями, пожимая пришедшим руки и высказывая свою радость по поводу их прихода. Учительнице он аккуратно поцеловал руку: "Несказанно рад, что Вы всё же решились скрасить наше общество". Девушка лишь робко улыбнулась на такой комплимент. Затем Роман Сергеевич встал возле столика. Лицо его сразу утратило беззаботно радостное выражение, а взгляд потяжелел. Дурманов медленно обвёл взором присутствующих, задерживаясь на глазах каждого. Воронов замер, затаив дыхание. Воцарила тишина, нарушаемая лишь медленным тиканьем часов.

- Ведовство, колдовство, чудотворство, чародейство, - Роман Сергеевич вытянул руку, - все эти слова называют одно и то же. Наш дар, - на раскрытой ладони вспыхнул огонь, жёлтый и тёплый.

- Многие учёные умы ныне твердят, что ведунов и их чудес никогда и не было, что это выдумки, - Дурманов сжал ладонь. - Они просто не желают видеть очевидное. Укажешь им на описание ведунов в Библии, они назовут это сказками и выдумкой. Покажешь чудо - скажут, что это фокус. Даже если приведёшь им самого Господа, они не поверят! Но чудотворство существует, - Дурманов раскрыл ладонь, на которой продолжал гореть огонь.

- Столько упоминаний о чудесах и людях, их творивших, можно найти, стоит лишь захотеть узнать правду. Сколько ведунов указано в самой Библии! Сколько бед они смогли отвратить от людей, сколько спасли жизней! А сейчас они ни во что не верят. Прославляют одну лишь науку. Нет, сами знания хороши. Но, клянусь, эти знания принесли бы больше пользы вместе с чудесами... Жаль, что сейчас это невозможно.

Огонь потух.

- Кто может сказать, почему?

Ответ был. Но он ускользал, не желая облекаться в слова. Все молчали, с надеждой глядя на Дурманова. Тот ответил ласковым, но грустным взглядом:

- Вы знаете ответ. Он прост. Нам не у кого учится. Мы можем прожить всю жизнь, не зная о других чудотворцах, не пытаясь развить свой дар. Мы, словно нерадивый раб, закапываем свой талант в землю тогда, как он мог бы сослужить людям добрую службу... Но мы можем это исправить, мои друзья. Каждый из нас знает то, что не знает другой. Мы начнём учится и учить друг друга. Мы будем собираться здесь каждую неделю, в этот же день, - Дурманов вновь обвёл взглядом собравшихся. - Мои друзья, вы согласны?

Воронов молча кивнул, не отводя взгляда от говорившего. Игорь Саврасов горячо и громко дакнул, не отрывая глаз от Анны Сергеевны. Остальные тихо, но жарко высказали согласие.

- Прекрасно, - Роман Сергеевич достал из кармана платочек и аккуратно вытер проступивший на лбу пот, - теперь начнём.

***

- Весь мир наполнен чудотворным эфиром. Он невидим для глаза и неосязаем. Люди ежедневно ходят в нём, вдыхают его в свои лёгкие и выдыхают обратно. Он никак не влияет на них, а они на него. Большинство даже не подозревает о его существовании, - Роман Сергеевич оглядел присутствующих, посмотрел каждому в глаза, - но такие, как мы, способны чувствовать этот эфир и, более того, способны влиять на него. Для чудодейства каждый из нас нашёл свой способ: особую молитву, мысль, взгляд, прикосновение или заклинание. Всё из перечисленного помогает нам настроиться на действие... Смотрите.

С элегантностью знаменитого факира Роман Сергеевич вытянул вперёд руки. Между ладонями, смотрящими друг на друга, возникла бледно-голубая дымка. Губы зашептали непонятные слова, всё быстрее и быстрее. Дымка начала вращаться и становилась плотнее и ярче. Вот она уже напоминает туман, глубокого небесного цвета. В следующий миг эфир уже сгустился, сжался в шар, обхватом не более карманных часов. Свет потух. Но сияния, исходящего от магического камня, хватало, чтобы осветить всю гостиную. Лица присутствующих превратились в голубые маски со сверкающими, как у детей в цирке глазами. Они безотрывно глядели на шар. Фиолетовые тени падали на пол и стены, касались макушками потолка, углубляли складки одежды и резко очерчивали носы, губы, подбородки.

Роман Сергеевич подошёл ближе, держа магический камень в вытянутой руке:

- Только посмотрите на него, мои милые друзья. Разве он не прекрасен? Всмотритесь в него, увидьте, как под его оболочкой переливается и искриться эфир. Мы можем управлять им, придавать ему любую форму, какую только захотим. Но для этого мы будем учиться вместе по книгам и друг у друга. Мы всегда будем держаться вместе. Это поможет нам и всему миру.

Снова неизвестные слова. Шар потерял форму, снова стал дымкой. Та закружилась, превратилась в невероятной красоты призрачную бабочку и улетела сквозь закрытое окно.

Александр проводил взглядом чудотворное создание. Он не заметил, когда снова появился привычный свет газовых рожков, и плохо понимал, что говорилось в остальную часть вечера. Но Воронов чувствовал себя невероятно счастливым. Тоска и грусть прошли, оставив после себя непривычное умиротворение. Словно всё встало на свои места, стало понятным и простым. Как в детстве.

Александр мягко улыбнулся и посмотрел на своих новых друзей. Их лица тоже озарялось улыбками.

Теперь они не одиноки. Теперь они знаю, что делать.

Они будут приходить сюда снова и снова, будут учиться у книг и друг у друга. Они будут вместе.

Майский узник

Александр Михайлович Максимовский проходил службу надзирателем в Бутырской тюрьме. Каждое утро он умывался, завтракал, надевал мундир и покидал свою полупустую квартирку, чтобы до вечера ходить между камер и изредка бить особо буйных и непослушных заключённых, а потом снова возвращаться в стылую, так и не ставшую родной комнату.

В тюрьме Александр Михайлович ходил медленно, уставившись в пространство перед собой, словно заправский сомнамбула. Одному Богу известно, какие мысли протекали в его голове в то время, как казённые сапоги по коридорам отсчитывали время его пребывания в Бутырке.

Вывести его из такого состояния могло лишь случай, который выходил за приделы привычного и должного. А за десять лет службы Максимовский привык ко многому: плачь и гневные крики камер, оскорбления и неудачные плевки не пробуждали его от размеренного шагания. Всё было старо как мир. Заключённый мог удостоиться его внимания лишь в том случае, если нарушал правила - дрался, ломал убогую мебель в камере и прочее, в том же духе. Либо его поведение должно казаться странным, настораживая или удивляя.

Признаться, Александру Михайловичу редко попадались странные заключённые. Но жилец одиночной камеры №102 поражал своим спокойствием. Хотя, "спокойствие" - неверное слово. Аза, не сказавший следователю ни отчества, ни фамилии, откровенно наслаждался пребыванием в Бутырской тюрьме.

Кто бы к нему ни заходил, когда бы его ни проверяли, этот человек всегда находился в хорошем расположении духа. Он улыбался, приветствуя входящего, словно дорогого гостя. Не шумел, не буянил, не жаловался и не плевался в надзирателей. Никогда не заговаривал первым. Задашь ему вопрос - он ответит, тихо и спокойно, с лёгкой улыбкой. В остальное время Аза молчал, читая книги или прогуливаясь по камере. Словно и не посадили его в "одиночку", а отправили отдыхать на дачу.

Впервые Максимовский увидел его зимой. Азы, с разбитой губой и несколькими синяками, только-только заселили. Но он уже вёл себя так, словно пробыл тут несколько лет. Слишком довольный. Слишком спокойный. Слишком заметный даже для уставшего взора Александра Михайловича. Этот жилистый человечек смог заинтриговать его, как никто другой. Стремясь удовлетворить любопытство, надзиратель расспросил о нём своих сослуживцев.

Азу схватили во время облавы на социал-демократов. Слежка показала, что в его квартире проживает целая группа революционеров и врагов царя, коварно распространяя листовки и готовя преступление. Но когда они проникли в комнаты, то не нашли никого, кроме самого Азы. Листовки и личные вещи революционеров, которые те не успели прихватить с собой, радостно догорали в кухонной печке. Бумага обратилась в чёрный пепел. Однако Азы арестовали, как всегда вежливого и спокойного. Он не скрывал того, что давал кров над головой социал-демократам, но революционером себя не считал. Ни имён, ни описаний от него не добились. По его словам, он их просто не спрашивал и не обращал внимания на лица. Несколько раз Аза уходил с допросов с синяками и разбитыми губами, пребывая в приподнятом настроении. Потом его оставили в покое. Просто устали от его спокойствия, улыбок и бесполезных ответов. Даже его сосед из одиночной камеры №103 не выводил их из себя настолько сильно.

Неприятности сопровождали всё следование, связанное с Азой. Когда на него заводили личное дело, то из паспорта успели переписать только имя. Потом он непостижимым образом упал со стола и бесследно пропал. Комнату обыскали несколько раз. Но никто так и не смог его найти. А спросить фамилию и отчество Азы было не у кого: все его соседи были в отъезде, церковная запись о рождении сгорела год назад вместе с церковью под Пензой. Аза словно не принадлежал миру, а мир уничтожал все его следы, стремясь добраться до него, как до инородного тела в собственном организме, и избавиться. Возможно, что судья чувствовал настроение Вселенной и поэтому приговорил Азы к смертной казни через повешенье как врага императора.

Последние дни пребывания в "одиночке" этого странного узника. За окнами май, с тающими снегами, грязью и потеплевшим солнцем. А в камере времени нет. Пылинки недвижимо висели в столпе света, падающего из окна. Заключённый тёмной фигурой застыл над столом. Максимовский смотрел на него, но не видел столько удивительно-привычного отдыхающего. Всё тело, вся суть узника походила на пружину, сжатую и полную сил, чтобы стремительно распрямиться, когда это понадобиться. Александр Михайлович долго смотрел на него прежде, чем решился. Зазвенела связка ключей, загремел замок, скрипнула дверь. Максимовский вошёл в камеру. Аза повернул голову. Надзиратель вздрогнул под тяжёлым, словно гробовая плита, взглядом пепельных глаз. Заключённый моргнул. Взгляд потеплел, поза потеряла свою напряжённость. Лицо расплылось в улыбке:

- Доброго дня, Александр Михайлович. Давненько Вас не было видно. Как поживаете?

Максимовский, не ожидавший подобных перемен в поведении Азы, пробормотал что-то малопонятное и немногим более уверенно попытался выразить соболезнования:

- Я слышал о решении суда. Мне очень...

- Не надо, - перебил его Аза, - мне не нужны соболезнования. Не тратьте своё время и свои слова. Тем более, что приговор "смягчат". Я более, чем уверен, что меня исповедают отведут к петле, а потом объявят о замени смерти на каторгу, где-нибудь за Уралом. К сожалению, они просто обожают всё усложнять!

Аза глубоко вздохнул и продолжил:

- Не могли бы Вы выполнить мою небольшую просьбу? Буду весьма благодарен, если Вы отнесёте это на почту.

В руках Александра Михайловича оказались почтовая каточка и несколько монеток для её оплаты. Он машинально посмотрел на неё: на лицевой стороне красовалась знакомая фотография: гористая местность, железная дорога и несколько человек на их фоне - "Скала близъ ст. Байкалъ. № 5.", а сзади пестрели слова, написанные совершенно нечитаемым почерком. Различить можно было только адрес.

- Хорошо, - Максимовский упрятал карточку и монетки за пазуху.

- Премного благодарен Вам. Но, не сочтите за грубость, я бы хотел остаться наедине с собой. Скоро о одиночестве можно будет только мечтать, - посетовал Аза.

Александр Михайлович распрощался и ушёл продолжать дежурство, безуспешно пытаясь осмыслить произошедшее. А узник закрыл глаза, наслаждаясь тишиной и покоем. Он неплохо отдохнул за эти месяцы, но настала пора возвращаться в мир. К сожалению, Сибирский тракт шёл не туда, куда ему следовала попасть, а в противоположную сторону. Поэтому Аза собирался заставить конвоира или, на худой конец, другого заключённого убить его, пока они не успели уйти слишком далеко от Москвы. А после этого ему необходимо встретиться с братом.

***

Стоило каторжанам покинуть тюрьму, как дело Азы стало претерпевать необъяснимые изменения: на фотографиях лицо странного заключённого засветилось и облупилась так, что уже невозможно разобрать черты; строчки, содержащие его описание выцвели. Вселенная уничтожила очередное упоминание о Азе. Снова.

День памяти

В швейной мастерской было шумно. Александр чувствовал себя стоящим на берегу моря. Шуршали волны из шёлка и ситца, муслина и китайки. Ножницы, словно дельфины, разрезали их со звонким щёлканьем. Громыхали углём утюги-большегрузы. Стучало стаккато "зингера", словно пароход шлёпал колёсами по воде.

Временами доносилось негромкое пение:

Как бы мне, рябине, К дубу перебраться. Я б тогда не стала Гнуться и качаться.

Это швеи развлекали себя за работой. Хозяйка не запрещала им, считая, что пение всяко лучше пустопорожней болтовни: не отвлекает от работы и улучшает настроение. Поэтому пели работница, сколько душе угодно. Главное, случайно не затянуть трактирные романсы о ночных встречах. Тогда Марта Юрьевна могла, не дрогнув рукой, записать штраф. И весьма крупный.

Александр отвлёкся и некоторое время смотрел на поющих. Они сидели лицом к окну, и не было видно ничего, кроме их спин и затылков. Но Воронов узнал их по голосу и мог назвать каждую из трёх по имени. Слева - Анна Георгиевна, крещённая турчанка. Её привёз с войны муж-солдат. Александр учился в одном классе с её младшим сыном Дорофеем, таким же черноглазым и звонкоголосым, как и его мать. Воронова всегда удивляло, что у женщины с таким суровым лицом и широкой конституцией был невероятно нежный и высокий голос. Справа - Ефросинья, Фрося. Весёлая женщина. Ловкая, проворная. В глазах вечные хитринки, а в голосе смех. Да и язык, что бритва. Нахамишь, а она слово отвесит и в лужу посадит. С ней никто не спорит. А муж её, Тимофей Порфирыч, тихий как мышь. Вроде, и работает, и на службы ходит, и эпраздники посещает, а за женой его совсем не видно. Да насколько знал Александр, Тимофея Порфирыча это совершеннейшим образом устраивало.

По центру сидела Светлана Ивановна. Соседка. Несколько лет назад Воронов (тогда ещё просто Сашка) вместе с ней и Дориком собирали каштаны. Голубело небо. Желтели листья. Солнце припекало макушки церквей. А они прыгали и бросали ветки в кроны каштанов. Зелёные колючки смачно шмякались об брусчатку и лопались, обнажая коричнево-рыжие блестящие как атлас бока плода. Светлана смеялась, волосы золотились на солнце. Дорик хохотал и в шутку дрался с одноклассником за каждый каштан. Потом Сашка набивал орехами карманы, приносил их домой и ссыпал в ящик стола. Там они темнели и превращались в каштановые мумии. Зимой Николай Сергеевич тайком их выкидывал, чтобы домовой по ночам ими не гремел и не будил весь дом, а Сашка не расстроился пропаже "сокровищ". Тёплое было время.

Александр загрустил, вспоминая прошлое. Но погрузиться в тоскливые думы он не успел: Марта Юрьевна наконец-то закончила инспекцию стола.

- Надо сказать, Александр Николаевич, Вам удалось невозможное. Этот стол теперь выглядит почти как новый. Ни скрипит и не шатается. Прослужит долго. Большое спасибо Вам, - Марта Юрьевна немного склонила голову в знак благодарности.

- Всегда рад помочь. С Вами приятно иметь дело, - Воронов не кривил душой. Глава швейной мастерской и конфекциона всегда знала, чего хочет, и могла объяснить даже дураку, как должен выглядеть конечный результат. И плату давала справедливую. Правда, она никогда не давала деньги сама. Словно немного сторонилась их. Поэтому с работниками расплачивалась специально нанятая дамочка. То ли Аня, то ли Аля. Все вечно путались. Саму женщину такая путаница не беспокоила. "Да хоть горшком назовите, только в печку не ставьте," - всегда отшучивалась она и, позвенев ключами доставала из секретера деньги. Воронов, как и все, поражался тому, как Аня-Аля, едва глядя на бумажки и монеты, никогда не ошибалась в сумме. Ходили слухи, что когда-то (с молчаливого разрешения Марты Юрьевны) произошёл один любопытный спор. Один из утюжников поставил пятнадцать копеек (!) на то, что та не сможет вытащить не глядя рубль сорок одну копейку. Дамочка лишь пожала плечами и, подняв взгляд к потолку, достала указанную сумму. Впервые услышав эту историю, Воронов заподозрил, что Аня-Аля просто держала деньги в порядке, складывала их по номиналу. Потом ему мелком удалось увидеть "кассу" - банку, в которой банкноты были перемешаны с монетами разных размеров. Похоже, что дамочка обладала каким-то особым талантом.

Александр вышел в коридор, разделявший мастерские, склад и конфекцион друг от друга: две одинаковые двери уставились на вошедшего. Он терпеть их не мог. Обычно, несмотря на все старания плотников, столяров, мебель никогда не получалась одинаковой. Взгляд профессионала способен найти самые мелкие различия. Но только не у этих дверей. У них даже рисунок древесины и разводы лака совпадали точь-в-точь. Одним словом - близнецы мебельного мира. И самое худшее то, что двери считались проклятыми. Запоминать, за какой из них был склад, а за какой конфекцион с кабинетом, было бесполезно. Они незаметно менялись.

Воронов открыл правую дверь: тусклый свет из окошек освещал полки и ящики, забитые тканью, из сумерек выглядывали безголовые манекены в платьях. Жутко. Александр перекрестился и сунулся в левую дверь - снова сумерки и манекены. Снова заглянул в правую: теперь там был светлый зал конфекциона. Везде виднелись пиджаки, платья, рубашки, сшитые по заготовленным лекалам. Неподалёку стоял прилавок с лентами, образцами тканей и различными швейными принадлежностями. Аня-Аля стояла рядом, прислонившись к стене, и читала книжку. Впрочем, она тут же закрыла её, едва услышав, что кто-то пришёл.

- О, Сашенька! Рада тебя видеть! Как жизнь? - дамочка радостно улыбнулась. Так, по-доброму, она встречала всех: от покупателя до зеваки.

- Здравствуйте, Аня. Нормально, спасибо, - Александр почувствовал неожиданное желание что-нибудь купить в конфекционе, - я по от Марты Юрьевны. Вот.

Он протянул бумажку, на которой карандашом написали, сколько денег надо выдать за починку стола. Желание купить что-нибудь тут же пропало.

- Подожди минутку, - Аня-Аля забрала записку и ушла в соседнюю дверь, в нормальную, ведущую в кабинет с секретером. Загремели деньги в жестяной банке, и вскоре дамочка вернулась.

- За хороший труд хорошая награда, - в руку Александра легли монеты.

- Спасибо, Аля. До встречи, - Воронов вернулся в коридор. Честно говоря, ему показалось, что у дамочки могли быть чародейские задатки. Может спросить об этом Романа Сергеевичу? Потом. На последок Александр снова открыл дверь, ведущую в конфекцион: там опять был склад.

***

Покончив со всей работой, которую он выполнял всю неделю, Александр привёл себя в порядок, переоделся в выходной костюм и отправился на встречу с родителями.

Церковное кладбище было тихим и красивым. Сторож и батюшка Сергий вместе со своими семьями с любовью ухаживали за ним. Они даже на заброшенных могилах убирались и сажали возле крестов ландыши, принесённые из леса. Давняя традиция для города N, но чуждая для остальной империи. Александр был удивлён, когда вместе с другими студентами присутствовал на похоронах учителя Аполлона Антоновича и увидел только искусственные цветы: из бумаги и ткани. То кладбище выглядело... мрачным? Да. Для Александра оно было слишком мрачным. Родной погост больше внушал надежду на то, что вечная жизнь, может быть, существует.

- Со мной теперь всё нормально. Я снова работаю и учусь, хотя и не в университете. Оттуда меня попросили. Зато теперь я познаю чародейство. Оно интересное и не такое непонятное, как раньше. Я встретил много хороших людей. Теперь мы помогаем друг другу. Роман Сергеевич собрал нас вместе и дал надежду. Мы хотим помочь миру. Я думаю, это хорошее дело... Завтра у нас занятие, - Александр стоял перед двумя деревянными крестами. Родители были против того, чтобы тратить большие деньги на "посмертие". Они считали это наследием язычества, любившего громко провожать покойников. Поэтому всё было скромно и по-христиански.

- Я люблю вас. Я постараюсь сделать так, чтобы магия помогла медицине, чтобы никто не погиб, как вы.

Воронов стоял перед могилами. Потом побрёл к церкви - подать прошение за усопших.

Оборотни

- Как прекрасно, что мы все снова собрались вместе, - Роман Сергеевич, стоя перед рассаженными полукругом присутствующими, окинул всех ласковым взором и мягко улыбнулся.

- Я прошу вас, мои дорогие, обратить внимание на несколько сказок "Серый волк", "Финист - ясный сокол", "Царевна-лебедь". Уверен, каждый из вас хотя бы раз, но слышал их в детстве. Что объединяет их?

Сидящие неловко переглянулись. Солдат, не понимая смысла вопроса, даже нахмурился. Кустистые брови почти закрыли глаза. Его племянница едва заметно зашевелила губами: тон, с которым задали вопрос, был ей знаком. Именно так она спрашивала детей о чём-то новом для них, но не для науки. И тем страннее для неё было оказаться по другую сторону вопроса.

Александр перевёл взгляд на Романа Сергеевича и лишь покачал головой. Он не готов отвечать. Только не на этот вопрос и не сейчас. Роман Сергеевич лишь слегка улыбнулся. Понимающе, без осуждения. Воронов успокоился и прикрыл глаза. Он очень надеялся, что ответ найдёт кто-нибудь другой или, на крайний случай, Роман Сергеевич сам озвучит его.

- Если нас интересует именно... чудодейство, то в этих сказках всегда происходит превращение... В них люди обращались или были обращены в животных, - учительницу ответила шёпотом, но в царящей тишине этого было достаточно.

- Совершенно верно, дорогая Наталья Андреевна, - Роман Сергеевич широко улыбнулся, - обращение в животных. Хотя в нашем случае было бы правильней назвать это... Изменением внешней формы. Помните, в прошлый раз мы рассматривали влияние эфира на внешний облик вещей?

- Естесно! - Игорь Саврасов вскочил и радостно затряс в воздухе своим шейным платком, ярким и пёстрым, который до прошлого занятия больше походил на половую тряпку. Александр легонько коснулся его плеча, напоминая о приличиях.

- Извините. Просто никак не забуду радость от учения, - Саврасов покраснел немного и сел на место, украдкой покосившись на Анну Сергеевна: как та отреагирует? Девушка ответила ему ласковым, но слегка укоряющим взором. Певец зарделся даже ярче пресловутого платка.

- Не беспокойтесь. Мы понимаем вашу радость. Именно благодаря друг другу теперь мы можем изменять предметы, - Роман Сергеевич окинул всех взглядом добрых и умных глаз.

Александр согласно кивнул: за полмесяца они научились тому, на что каждый из них в отдельности мог потратить годы. Но чувства стоит сдерживать. Хотя бы чуть-чуть.

- Однако, нам стоит вернуться к изучаемой теме. Так же как эфир позволяет менять облик вещей, так же он может изменять и облик людей. Если укутаться в него, как в пальто, то можно, при определённых условиях, придать себе иную форму. Так сказать, обернуться иным существом.

- Что хорошего в том, чтобы стать зверем? Выглядеть как зверь и жить как зверь. Господь не для того сотворил нас по своему подобию, - солдат сидел, нахмурившись.

- О, мой дорогой друг, вы сильно заблуждаетесь. Позвольте мне развеять все слухи и сомнения, которые успели отравить ваши мысли, - Роман Сергеевич подошёл поближе и взял солдата за руку.

- Я лично знаю тех, кто способен обращаться в зверей. И я своими глазами видел, как они сохраняли при изменении свой разум, свои чувства - всё, что присуще только человеку. Уверяю, меняется только облик. Словно они надели маску. Как для колядок.

Роман Сергеевич отпустил руку и вновь вернулся в центр комнаты:

- Однако, я был бы не честен по отношению к вам, если бы просил вас всех поверить лишь словам. Слова не плохи. Однако, если не подкреплять их предметами и явлениями реального мира, то они выглядят обнажёнными, пустыми.

Роман Сергеевич встретился с Вороновым взглядом:

- Александр Николаевич, мы будем очень рады, если Вы продемонстрируете нам своё мастерство.

Воронов впился пальцами в подлокотники: он почувствовал, как все смотрят на него. Удивлённо, настороженно, внимательно.

- Прошу Вас, Александр Николаевич. Я понимаю, что все эти годы мы скрывали свои таланты. Но здесь все свои. Бояться некого. Бояться нечего, - Роман Сергеевич протянул руку, приглашая встать рядом.

Воронов с трудом отпустил подлокотники, встал и на едва гнущихся ногах подошёл к своему другу. Повернулся лицом к полукругу лиц, следящих за каждым его движением.

Никогда. Никогда Воронов не обращался при ком-либо, кроме своих родителей. Они научили его скрывать талант, прятаться. Однако... это в прошлом? Теперь всё иначе?

Роман Сергеевич, подбадривая, положил ему руку на плечо. Воронов вздохнул и, как это часто бывает при обмороках, обмяк и повалился на пол. Наталья Андреевна и Игорь Саврасов вскочили, стремясь успеть до того, как Александр стукнется головой, но были вынуждены остановиться. Воронов не упал. Буквально за мгновение до удара, он исчез, а на полу появился ворон. Огромный и чёрный, как и все вороны. Только взгляд у него был неприятный: разумный, как у человека.

***

Вечерний звон колоколов плыл над окраиной города, дачными домами и полями. Его отголоски долетали до самой кромки леса, где одиноко гуляла девушка в белом. Она остановилась и посмотрела в сторону церкви. Ленивое вечернее солнце осветило её бледное лицо со светло-голубыми глазами. Несколько белокурых прядей кокетливо выбивались из под шляпки.

- Вы опоздали, - девушка неторопливо обернулась: из-за деревьев выглядывал чепрачный с рыжиной волк.

"Слишком много праздных охотников сегодня," - огрызнулся волк и уселся рядом, словно породистый послушный пёс.

- Москва тлеет. Дым летит на юго-восток и кружится в Стерских лесах. Вам надо вынюхать, те ли книги грызут книжные черви.

Волк недовольно закряхтел.

- Не ворчите. Дождитесь осени. Всё начнётся в сентябре или октябре. Нашему сорняку нужно время... Да и Вам понадобиться не меньше месяца на всё. Поэтому не ворчите, - девушка наклонилась и почесала волка за ухом, - милый пёс.

Волк клацнул зубами и, развернувшись, убежал обратно в лес.

- Вот так лучше. А то Вы выглядели слишком усталым, - высказалась девушка, когда осталась одна.

Колокола замолчали. Ей пора было возвращаться.

Не те люди, не то время

Ночью Александру не спалось. Как только он лёг в кровать его охватила непонятная тревога. Он пытался думать о том, чем будет заниматься завтра, но тщетно. Тогда Воронов встал и перебрался за парту, стоявшую в комнате ещё со времени его ученичества в гимназии, и зажёг керосинку. На столешнице, местами покарябанной в приступах детской скуки, лежал тонкий слой пыли. Александр открыл парту и достал оттуда тонкую книгу на английском языке и лежащую под ней стопку листов, скреплённых скрепкой. Незаконченный перевод труда по английскому фольклору. Ещё до смерти родителей Александр взялся за него, но бросил. А ведь обещал. И осталось докончить немного.

Промокашкой протерев стол от пыли, положив перед собой чистые листы, Воронов открыл книгу на странице с заломленным уголком и, взяв карандаш, принялся за перевод.

***

Керосин в лампе догорел и последний лист Александр дописывал уже при рассветных лучах. Спать не хотелось. Достав ещё один чистый лист и сменив сточенный карандаш на перо, написал письмо.

Милостивый Государь

Николай Иванович.

Извините меня, что я такъ долго не отвечалъ на письмо Ваше, которым Вы меня удостоили. Не припишите сего забвенiю, или невнимательности. Мне весьма прискорбно, что я не могъ, по грустно сложившимся обстоятельствам, исполнить своей обязанности въ точности и скоро, а промедлилъ такой большой промежутокъ времени. Но теперь Вы можете быть покойны: все исполнено, все приведено къ окончанiю, и я спешу отвечать на письмо Ваше. Будьте уверены, что все Ваши порученiя постараюсь исполнить со всевозможною тщательностiю.

Съ почтениемъ Вашъ

Александръ Николаевичъ

Воронов поставил дату, а затем упаковал перевод и письмо в почтовую бумагу. Солнце уже почти поднялось над горизонтом: бессмысленно снова пытаться лечь. Потому Александр пошёл топить плиту для чая на завтрак.

***

Мусий Карпович возвышался над своим конторским столом как старая сухая сосна над утёсом. Длинный и жилистый, с потемневшей от старости кожей, но с по-прежнему цепким взглядом он воспринимался как нечто незыблемое, как тот, кто стоял здесь испокон веков и будет стоять даже спустя сотни лет.

Переставляя гирьки на чаше весов, он сохранял такую серьёзность лица, будто взвешивал чистоту помыслов сердца. Никто никогда не спорил с ним о назначенной цене за пересыл. И Александр не стал нарушать давнюю традицию.

- Приятно видеть, что Вы продолжаете работать и головой и руками. Редкое качество для молодых людей, - Мусий Карпович чуть наклонился вперёд, одобрительно приподняв брови.

- Благодарю за добрые слова, Мусий Карпович. Я и сам, признаться, рад, что закончил перевод, - кивнул головой Александр. - Даже легче стало, что таки выполнил данное обязательство... А Вы, случаем, не знаете, кого с утра хоронили?

- А Вы не слышали? В дачах, в лесу, объявился волк-людоед. Намедни гуляющего барина московского загрыз. В крытом гробу пришлось хоронить... Говорят, если дикий зверь хотя бы раз попробует человечину, то начнёт всё чаще и чаще нападать на людей. Как Жеводанский зверь. Однако, выражу надежду, что наши любители охоты и бывалые охотники расправятся с ним до того, как появятся новые жертвы.

Звякнул колокольчик на двери: на почту зашли люди. Не желая мешать им, Александр распрощался с Мусием Карповичем и ушёл.

***

Солнце возвышалось над башнями львовского вокзала, а те отбрасывали короткие насыщенные тени на брусчатку. В одной из таких теней стоял молодой господин в светлом костюме-тройке. Он курил и время от времени бросал взгляды то на часы в руке, то на людей выходящих из массивных деревянных дверей вокзала. Недавно приехал поезд, поэтому их было особливо много. Вдруг молодой господин выпрямился и двинулся вперёд, навстречу небольшой группе таких же молодых людей во главе с седым джентельменом. Они сняли шляпы, приветствуя друг друга. Затем молодой господин посадил их в экипаж извозчика и они поехали по пути мило болтая друг с другом о погоде в Вене, о прекрасных операх и многих других не интересных большинству людей вещах. К тому же они часто переходили на смесь английского, французского и немецкого с русским, из-за чего их речь становилась ещё не понятней. Во время непринуждённого разговора джентельмен передал молодому господину свою походную книжечку и химический карандаш. Не переставая обсуждать картины, господин записал туда что-то и, приложив руку к сердцу, вернул вещи владельцу. Теперь на страницах красовались записанные индийскими цифрами координаты.

***

Степан был хорошим работником: работал на совесть, не курил махорку, не пил, с начальством не спорил, не был ни бунтовщиком, ни дебоширом. Но его, всё равно, на заводе не любили. Вренее будет даже сказать - побаивались. Было что в выражении его глаз не то. Словно он был не удалым молодцем в расцвете сил, а чем-то, видящим каждого насквозь.

С утра до вечера Степан работал не зная усталости, а вечером спокойно засыпал в своём углу... Правда, ходили слухи, что по ночам он куда-то исчезал. Но никто не мог сказать куда. К утру он возвращался, как всегда, аккуратно одетый, без малейшего следа алкоголя и ложился спать до побудки, а потом, как ни в чём ни бывало, работал. Лишь иногда после ночных хождений его сапоги были измазаны в грязи, по убеждению суеверного Афони - могильной.

Тот вечер был почти обычным, если не считать того, что перед сном Степан прочитал, а затем сжёг полученное от посыльного письмо. Спрашивать о содержимом никто не стал. Побоялись.

*** Где-то на подходе к Казани, вдоль Сибирского тракта, по которому проходили конвоируемые преступники, сосланные на каторгу, за церковной оградкой, располагалось несколько могил. Там под лунным светом покоились те, кто не осилил пути или быть убит во время оного. Безымянные и неухоженные могилы. Местные не следили за ними, считая душегубов того не достойными. Поэтому могилы быстро зарастали и превращались в травяные холмики. Однако даже при скупом свете луны было видно, что одна из могил ещё была голой - самая недавняя из них. И именно над ней стояла, немного ссутулившись, тёмная тень, державшая в руках лопату.

Первые трудности

Среди своих новых друзей, не считая Дурмановых, Александр был самым опытным в чудодействе. Поэтому Роман Сергеевич поручил ему обучение остальных. Однако, знать и обучать оказались совершенно разными процессами. То, что было ясно ему как день, для других было неизведанными землями и требовало дополнительных объяснений. Замораживание и оттаивание воды, зажигания огня, приподнимание мыслию мелких предметов наподобие перьев им давалось с трудом. И то, после долгих и подробных разъяснений (иногда при помощи Романа Сергеевича).

Да и сам Александр временами оказывался в подобном положении. Он не знал, что можно заговорить пулю или ружьё, не знал, как подманить диких зверей, зашептать семена от порчи или ростки на быстрое прорастание... Ему тоже было чему научиться. И он учился, старался. Даже после встреч, уже будучи дома, сидел при свете керосинки и рисовал одному ему понятные схемы, чтобы разобраться в показанных чудесах. Воронов даже показал записки Роману Сергеевичу, после чего тот попросил Наталью Андреевну, как учительницу, помочь в написании обучающих брошюр. Это было хорошее дело. Вместе с ней и её дядей они долго сидели над бумагами, обсуждая, как быстрее и проще донести знание до других. И их труд принёс богатые плоды. Обучение пошло быстрее и легче. Когда даже рыжий Ивашка, серьёзный курносый парнишка освоил азы, Роман Сергеевич так расчувствовался, что даже расплакался. Все так прониклись, что тоже дали волю слезам, даже суровый Константин Валерьевич, отставной солдат. После этого Дурманов предложил получившиеся брошюры распечатать в какой-нибудь типографии, чтобы другие одарённые даром чудодейства тоже могли воспользоваться их знанием. Все с этим согласились. На время поиска типографии Роман Сергеевич забрал записи для "привидения их в приличный вид": перепечатать на писчей машинке с соблюдением всех правил грамматики и книжной красоты.

***

Седой джентельмен рассматривал новые документы: для пребывания в Российской империи он и его ученики сменили имена. Так им будет проще передвигаться внутри страны. Стоило привыкнуть, что теперь его будут звать Петром Николаевичем (прекрасные царские имена), а ученики его теперь записаны его сыновьями: Аполлинарий и Венерий.

- Отец, нам обязательно встречаться с... ними? - Аполлинарий подошёл к креслу, почтительно склонив голову.

- Да. Они лучшие знатоки древних книг и мёртвых языков. К большому нашему сожалению, без них не обойтись. Понимаю, тебе, да и всем нам, неприятно находиться рядом с этими нечистивыми. Прояви терпение, сын мой, - Пётр Николаевич поставил чашку с допитым кофе на блюдце и передал ученику два паспорта.

- Ты теперь - Аполлинарий Петрович, мой сын. Носи документ всегда с собой и не теряй. Второй передай Генриху - он теперь твой брат Венерий. Вы учились и работали за границей и вот спустя лет десять решили навестить отчий дом и родные края. Остальное придумаете сами и расскажете мне. Если понадобиться, наши истории не должны сильно различаться. Иди.

Аполлинарий поклонился и ушёл. Пётр Николаевич с досадой посмотрел на идущие вперёд стрелки напольных часов: он и сам не хотел идти на встречу с нечистивыми, но был должен.

***

В тот день Степан вёл себя странно. Отработав норму, он пошёл к начальству и потребовал расчёта. А затем, собрав свои небольшие пожитки в котомку, покинул территорию завода. Его соседи перекрестились, молча благодаря Бога за избавление, а угол, где Степан спал признали проклятым и занавесили от греха подальше. Никто не хотел пользоваться освободившимся местом.

Нечистивый

Пётр Николаевич стоял у края площади вместе со своими учениками. Встреча была назначена на местный полдень. Но насколько ему было известно о нравах нечистивых, те не отличались пунктуальностью. Время для них было весьма условным понятием.

- Пётр Николаевич, - Аполлинарий выискивающе всматривался в людей на площади, - мы его сразу заметим?

- Нет. Такие, как он, на людях показываются редко. С большей вероятностью нас встретит его ученик или слуга. Или вот тот посыльный, - Пётр Николаевич показал тростью в сторону. Аполлинарий и Венерий посмотрели туда: в их сторону, действительно, шёл мальчик в форме. В руке он держал небольшой конверт.

- Вашебродие, прсили передать, - протараторил посыльный и затем значительно медленней произнёс, - Сходите по адресу на конверте. Вход с обратной стороны. И не забудьте постучаться.

- Спасибо, можешь идти, - прочитав адрес, Пётр Николаевич двинулся в сторону соседней улицы. Ученики последовали за ним. Венерий прежде, чем покинуть площадь, обернулся: посыльный стоял на прежнем месте и оглядывался, словно не понимая, как оказался в этом месте.

***

По указанному адресу они нашли дверь, ведущие в полуподвальные комнаты - самое дешёвое жильё в этом городе, если не считать бараки и углы. Пётр Николаевич постучал и дверь сама открылась. По узкой лестнице они спустились в комнаты.

Узкие короткие окна были занавешаны плотными шторами, и из освещения тут была лишь полуживая керосинка. Её огня не хватала и на четверть помещения. Ещё, несмотря на жаркий день и духоту, здесь было прохладно и сыро.

- Что ж вы стоите? Присаживайтесь, - донеслось откуда-то из тёмного угла. Голох был хрипловатый и натужный.

Пётр Николаевич спокойно сел на одно из трёх стульев, стоящих подле стола с лампой. Ученики, помедлив, последовали примеру.

Аполлинарию это место не нравилось. Весь воздух тут был пропитан гнилостным запахом магии нечистивого. И эта тьма с лампой... Невыгодное расположение. Они не видели ничего, а сами были как на ладони.

- Что привело тебя сюда, магистр? - вновь раздалось из темноты. - Насколько помню, ваш брат предпочитает нас избегать.

В интонации слышалась издёвка, но Пётр Николаевич не стал обращать на неё внимание. Доля правды в этих словах была.

- Мы нашли древний манускрипт. Прекрасно сохранившийся и написанный в период расцвета магии. Нам нужен тот, кто расшифрует и переведёт его.

- Ты действительно не ходишь вокруг да около. Одобряю, - раздался смешок. Затем голос продолжил уже серьёзней:

- Не боитесь охоты за ним?

- Он хорошо охраняем. Мы позаботились об этом. Скоро его доставят в один из наших храмов.

- Тот что в уезде М? Неплохое место, но довольно отдалённое.

- Откуда Вы знаете?! - вскочил Венерий.

- Не твоё дело, - сухо ответил голос. Неведомая сила тут же заставила младшего ученика рухнуть обратно на стул.

- Прошлые поколения ваших учеников были более сдержаны, магистр.

- Современное поколение вечно куда-то спешит: юношеская пылкость не даёт им покоя. Но реальность лучше всех учит терпению, - Пётр Николаевич чуть наклонился вперёд:

- Но вернусь к нашей теме. Поможете ли вы в расшифровке трактата?

- Да. Один из нас уже выдвинулся в Москву, чтобы встретить тебя с учениками там. И уже оттуда вы сопроводите его до манускрипта... - голос замолчал.

Пётр Николаевич подождал немного, а затем встал, решив, что разговор окончен, и направился к выходу. Венерий, бледнее мела, осторожно последовал за ним. Старший ученик чуть задержался: ему показалось, что в комнате немного посветлело: в углу стали видны очертания потрёпанного дивана и развалившейся на нём фигуры. Он подошёл к лампе и увеличил огонь...

***

- Доволен? - Пётр Николаевич ждал Аполлинария наверху, во дворе полного света и свежего воздуха, по сравнению в подвалом.

- Там был труп. Нечистивый говорил с нами не лично, - старший ученик чувствовал себя так, словно остекленевшие глаза покойного всё ещё следили за ним.

- Да... К нашему счастью. Поверь, никто не желает встречать настоящего Кукольника, - ответил Пётр Николаевич и, помолчав, добавил:

- Вернитесь в гостиницу и заберите вещи. Мы сегодня же выдвигаемся в Москву.

Все дороги ведут в Москву

Железнодорожные часы жили по времени престольного Санкт-Петербурга, показывая угасающий день. Хотя в самом городе солнце даже не думало уходить с небосклона. Воронов сидел на станции и читал книгу. Возле ног его стоял саквояж, а рядом, обмахиваясь газеткой, сидел Семён - его компаньон. Дуров, перепечатав учебный труд на писчей машинке, завернув листы в почтовую бумагу и завязав бечёвкой, поручил привезти рукопись в Москву к его приятелю, работающему в типографии. На роль посыльных Роман Сергеевич выбрал Александра и Семёна. Юноша появился в их кружке недавно, но, похоже, что был достаточно долго знаком с Дурмановыми и неплохо владел магией. Воронову он не нравился: движение, речь - всё, что юноша ни делал, было наполнено ленцой и выражение большого одолжения. Поэтому Александр прихватил с собой в дорогу книгу (с надеждой избежать разговора). Однако, их молчание началось уже на станции.

Увидев ещё с площади хвост поезда, Воронов подумал - им повезло. Не придётся долго ждать. Однако, проводник вагона второго класса лишь покачал головой и сказал, что мест (вопреки обыкновению) нет. Поэтому пришлось остаться на вокзале и ждать следующего паровоза. Тот приехал лишь спустя несколько часов.

Воронову вагон второго класса понравился: мягкие диваны обитые серым сукном, газовый свет. Остальное его не интересовало. Усевшись на один из диванов, он поставил рядом с собой саквояж, достал книгу и погрузился в чтение.

***

Пётр Николаевич из личных средств доплатил за билеты, чтобы ехать первым классом. Различие в цене было в полтора раза, но за свою долгую жизнь магистр успел полюбить комфорт. Тем более, что комфортную обстановку редко удаётся надолго сохранить. Да и ехать им было около суток - сильно утомляет. Поэтому только спальные вагоны первого класса.

Пока за окном проплывали пейзажи городов и деревень, полей и лесов, Пётр Николаевич занимался образованием учеников: никогда не бывает лишним повторить защитные заклинания, когда отправляешься на встречу с нечистивым. Пусть не все из них были пугающими, но никто никогда не знал, что взбредёт в их отравленные колдовством головы. Тот же Кукловод, которого они встретили во Львове: нечистивый отпустил их с миров, хотя мог натравить своих созданных из трупов марионеток лишь интереса ради. Мол, выстоит против них магистр со своими учениками или нет? Мерзкие твари.

А теперь предстояла встреча с московским нечестивым. Хотя, судя по данным коллег, бывших в указанном районе, колдун там обитал довольно мирный. Убийств и странных происшествий в зоне его влияния происходили в пример меньше, чем у соседей. Остаётся надеяться, что ничего не поменялось за последнее десятилетие. Пётр Николаевич перекрестился, чтобы не сглазить.

Типография

День уже плавно перетекал в тёплый вечер, когда поезд, в котором ехали Александр и Семён, добрался до Москвы. Хотя вторая столица и находилась немного севернее города N, погода здесь была жарче. Возможно, от большого количества людей. Воронов понял, что успел отвыкнуть от больших городов, и был бы не против неторопясь пройтись по улицам и дворам, чтобы понять Москву, но их дело не терпело отлагательств. Семён, похоже, был здесь не впервые, поэтому уверенно вёл за собой Александра.

Светлые улицы сменяли одна другую вперемешку с темными проулками и пыльными рабочими дворами. В конце-концов, Семён остановился возле небольшого здания. На первом этаже, судя по всему, располагалась сама типография, входить туда полагалось с оборотной стороны. А вот небольшая парадная дверь, как думал Александр, должна была вести в кабинет владельца типографии.

- Давай рукопись, - грубо попросил Семён, - Я поднимусь один сначала. Тебя типограф не знает. Ты жди у двери.

Александр открыл саквояж и достал любовно обёрнутый в почтовую бумагу свёрток. Юноша выхватил его и зашёл внутрь. Воронов слышал по магам, как тот резво поднимается по лестнице.

Семён отсутствовал недолго. Вскоре вновь послышались его шаги, ещё более быстрые. Приоткрыв дверь и тяжело дыша, юноша поманил к себе Александра. Стоило тому подойти ближе, как его затащили внутрь. В тусклом свете газовых ламп, Семён выглядел напуганным. "Тебе надо увидеть," - прошептал он, тяжело дыша, и повёл за собой наверх. Миновав комнату для посетителей они зашли в кабинет.

***

Владелец типографии лежал на полу возле одного из шкафов, на паркете темнела лужа крови.

Воронов пошатнулся. Он не ожидал увидеть подобное. Чуть придя в себя, Александр склонился на владельцем типографии: пусть на полу и была кровь, быть может человек ещё жив. Расстегнув воротник, пощупал пульс на шее. Нет, владелец типографии был мёртв.

Александр встал. Тут его взгляд привлекла стена напротив него. Она была словно поддёрнута маревом. По старой привычке Воронов вывел в воздухе букву Σ (сигма). Морок пропал и в стене появилась дверь. Та была приоткрыта - поэтому иллюзия была так заметна.

У Александр в голове мелькнула мысль, что убийца мог ещё быть здесь. Вооружившись пресс-папье, Воронов осторожно зашёл внутрь. Семён последовал за ним, держа наготове какое-то заклинание.

Внутри второй комнаты царила разруха. Ящики были вытащены из шкафов, а их содержимое валялось на полу. В основном это были различные бумаги. Под ногой хрустнули осколки то ли рюмки, то ли какой-то стеклянной статуэтки. Стоящий в правом углу сейф был открыт и пустовал. Его дверца валялась отдельно, разрезанной на три неровных куска. С их краёв испарялись следы магии.

- Похоже, что убийца ушёл прямо перед нами, - Семён указал на открытое окно, ведущее во внутренний двор.

- Надо позвать городничего, - Александр повернулся к двери, но его схватили за руку.

- Вы в своём уме! - вытаращил глаза Семён. - Тут свеже убитый труп, а Вы городничего хотите позвать?! Да нас первыми и повяжут! Подумают, что это мы его убили.

Воронов задумался: в глазах полиции ситуация действительно будет выглядеть крайне подозрительной. Однако, и оставлять всё как есть нельзя. Пока Александр сомневался как поступить, хлопнула входная дверь. Семён потащил Воронова к открытому окну и первым спрыгнул на крышу пристройки. Александр, ударившись об пол, обернулся птицей и полетел вслед за ним.

Книжник

В Москву поезд прибыл ещё утром, но на встречу Пётр Николаевич не торопился. Первым делом он снял комнаты, чтобы немного отдохнуть и привести в порядок одежду и внешний вид. Надев городской костюм, побрившись и надушившись (а также заставив сделать то же самое учеников), магистр отправился на почту. Там он отослал телеграмму о своём прибытие в Москву, а затем, прихватив учеников, отправился на поиски книжной лавки. Венерий, младший ученик, не совсем понимал смысл данного действа. Тем более, что учитель настоял на пешей прогулке и явно собирался потратить в поисках книги не один час.

- "Братец", мы ищем что-то конкретное? - Венерий с тоской смотрел на то, как магистр долго разглядывает книги, услужливо показанные продавцом. Это была уже вторая лавка.

- Нет. Мы подбираем гостинец. Говорят, местный нечистивый очень любит читать книги, - Аполлинарий водил взглядом по полкам и задумчиво тёр щёку. - Тебе тоже надо что-то выбрать.

Венерий послушно прошёлся по книжному магазину и купил сборник чьих-то рассказов. Автор, вроде, на данный момент был популярен у Московской публики. А вот магистр и Аполлинарий провозились ещё где-то с час или даже два. Владелец лавки, похоже, был так доволен долгим обсуждением книг, что расстался с Петром Николаевичем как с другом.

После этого, к радости Венерия, они покинули Никольский тупичок.

***

День плавно перетекал в вечер, но жара ещё не спадала. Венерий обмахивался шляпой и мечтал о прохладных комнатах. У Аполлинария уже волосы на лбу слиплись от пота, но он терпеливо стоял рядом с учителем, внимательно всматриваясь в толпу людей на улице и время от времени промакивая лицо платочком. Магистр держал в руках часы на цепочке и поглядывал на стрелки.

- Пётр Николаевич, может, нечистивый решил не приходить? - с надеждой спросил Венерий.

- Исключено. Он уже здесь. Разве не чувствуете?

Венерий прислушался к своим чувствам. Действительно, было недалеко нечто раздражающее. Но оно ощущалось крайне слабо и, словно, постоянно меняло место. Уследить за нечистой магией было невозможно. А затем Венерия внезапно пробило на озноб. Он почувствовал на себе тяжёлый и холодный как морская пучина взгляд, буравящий его затылок. Миг - и всё прошло. Венерий обернулся: недалеко от них стоял ресторанчик с небольшой мансардой. Там у одного из столиков сидел и неторопливо пил чай мужчина лет сорока-пятидесяти. Он был одет в костюм тройку, немного потрёпанную, но опрятную. Впечатление производил самое мирное. Но тут мужчина встал и, чуть наклонившись над перилами, помахал Петрё Николаевичу, приглашая подняться.

***

На мансарде было не так жарко: дул лёгкий свежий ветерок.

- Приятно видеть, что вы добрались до меня в целости и сохранности. Присаживайте, - мужчина показал ладонью на соседние стулья.

Аполлинарий осторожно сел, присматриваясь к колдуну. Тот выглядел... обычным человеком. Овальное, чуть вытянутое лицо с небольшими, аккуратный римский нос и тёплая дружелюбная улыбка... Впечатление портили только взгляд пепельных глаз, цепкий и насмешливый, и сочившаяся от тела тёмная магия. Этот человек точно был не марионеткой, а Книжником собственной персоной.

- Это Вам от нас, - Пётр Николаевич без лишних слов поставил на стол три книги, перевязанные простой бечёвкой.

- А Вы не поленились узнать о моих вкусах, магистр Вайсебаум, - Книжник провёл пальцами по корешкам подарков, а затем книги словно растворились в воздухе. Аполлинарий замер: он впервые видел, чтобы кто-то так быстро и легко использовал перемещение предметов.

- Вы уделили мне много времени. Поэтому приступим сразу к делу. Я слышал о найденном манускрипте, - колдуна

чуть наклонился вперёд.

- Именно так. Нам нужна Ваша помощь в расшифровке и переводе.

- К сожалению, лично я помочь в этот раз не смогу. Мне нужно навсети порядок, пошатнувшийся за период моего отсутствия. Однако, в моих силах отправить с вами своего ученика. Он весьма талантлив, - Книжник посмотрел на магистра, подняв бровь.

- Насколько Вашему ученику можно доверять?

- Абсолютно: если он хотя бы подумает о предательстве... - Книжник улыбнулся. Но улыбка эта была весьма зловещей.

- Он умрёт? - подал голос Венерий.

- Мальчик, - с насмешкой протянул колдун, - есть множество вещей намного, НАМНОГО хуже смерти и пыток... Но мы засиделись. Позвольте, я провожу вас до вашей гостиницы.

Непорядок

На середине пути в гостиницу Книжник резко повернул в совершенно другую сторону. Однако Пётр Николаевич продолжил идти за ним. Небо уже потемнело вечерней синевой, но дома и земля продолжали греть людей, отдавая накопленное за день солнечное тепло. Ходили фонарщики и зажигали газовые фонари, когда Книжник остановился возле небольшого промышленного здания. В сумерках вывеска читалась плохо, но Аполлинарий смог разобрать буквы "Типография Добрушина". В здание ничего примечательного не было, кроме охранявшего вход штатного полицейского. Небольшое столпотворение зевак, в котором они оказались, обсуждало то ли ограбление, то ли убийство. Книжник, умудрился аккуратно просочиться сквозь толпу и уже стоял возле полицейского, что-то ему говоря. Аполлинарий почувствовал небольшой всплеск тёмной магии: судя по всему, охранителю заморочили голову. Тот внезапно выпрямился как перед старшим по званию и чуть отступил в сторону, открыв дверь. Книжник поманил магистра рукой. Зеваки расступились, пропуская Петра Николаевича с его учениками, с любопытством разглядывая их и что-то шепча. Аполлинарию такое внимание не понравилось - он был рад когда дверь за ними закрылась, отрезая от излишнего внимания.

- Что ты ему внушил? - Пётр Николаевич поднимался по лестнице не спеша: всё же он был не молод и годы брали своё.

- Представился столичным приставом, - Книжник тоже не торопился и терпеливо ждал на лестничном пролёте. По пути он немного притушивал свет в газовых рожках. Аполлинарию это не нравилось. Нечистивые неплохо видели в темноте и веками использовали это преимущество в стычках с их орденом.

В приёмной на втором этаже было тихо. Стены покрывали незатейливые зелёные обои изх бумаги. А стулья были обиты сукном того же цвета, уже изрядно потёртым. Видимо, дела в типографии в гору не шли.

За дверь слышался тихий шум. Кто-то ходил, гремел чем-то металлическим. Ещё был слышен хлопок фосфора.

Книжник даже не стал стучать. Просто открыл дверь и зашёл.

- Я же просил меня не беспокоить! - возмущённо сказал пристав, настраивающий фотоаппарат. Книжник лишь усмехнулся, но с места не двинулся.

- Уходите, вы мне меша... - пристав обернулся. - Аза Геннадьевич? Вы уже вернулись?

- Да. Запоздал, но явился, - Книжник кивнул головой в сторону спутников: - Это магистр Вайсбаум, но по нашему - Пётр Николаевич. И его ученики. Старший - Аполлинарий Петрович, младший - Венерий Петрович. А это пристав Шевчев. Будьте знакомы.

Пристав Шевчев вежливо поклонился, но было видно, что встрече он не рад. Аполлинарий разделял его чувства: что-то в худощавом и светлоглазом служителе закона ему не нравилось.

- Им обязательно присутствовать? - шёпотом спросил Шевчев, уводя Книжника в сторону.

- Не вижу в этом проблемы. Они мои гости, - отрезал Аза Геннадьевич. - Лучше объясни, что произошло. Когда я уходил на отдых, всё было в порядке. А теперь отсюда за версту несёт кровью.

- Предварительно - ограбление с убийством. Но, к сожалению, тут уже кое-кто был...

- Магистр, не хотите ли размять ум? Я слышал Вы любитель магических загадок, - Книжник вернулся, улыбаясь. - Пока я здесь, Вы и ваши ученики могут спокойно осмотреться.

- Спасибо. Мальчики, осмотритесь.

Аполлинарий окинул взглядом кабинет: задача была с подвохом. Обычно, любые живые существа, да и предметы могли оставлять магический след, слабый, но заметный. Но сейчас в помещении находились маги, фонящие энергией. Чтобы увидеть что-то, следовало игнорировать их энергию. Как ни странно, легче всего было не замечать Книжника. Тот "вежливо" скрыл свою силу, став в магическом зрение едва видимым. Учитель отошёл к самым дверям, чтобы не мешать. А собственное магическое "поле" и "поле" фальшивого младшего брата, игнорировать было привычно. Однако, что-то ещё мешало видеть картину целиком. Аполлинарий удивлённо уставился на пристава: оттого тонкими струйками вилась энергия. Тёмная и мёртвая.

- Молодой человек, неприлично так долго смотреть на людей, - пристав скрестил руки на груди. Теперь алый отблеск в его глазах был заметен.

- Прошу прощения, - Аполлинарий сделал вид, что не понял, кем является пристав. Было странно ожидать, что в "друзьях" у нечистивого Книжника не будет нежити. Этот вид хотя бы разумен сам по себе и служит короне. Или делает вид, что служит. Копать в этом направлении не стоило.

Или, наоборот. Аполлинарий увидел труп, лежащий позади стола. Со следами укусов на шее. Аполлинарий присел на корточки, рассматривая тело. Немного мутило.

- И что думаете? - раздался над ухом голос пристава. Тот стоял, нависнув над душой, и с вызовом смотрел на Аполлинария. Молодой маг скосил взгляд в сторону учителя, того не было в комнате. Как и Венерия. Судя по голосам, доносящихся из-за двери, магистр читал лекцию младшему ученику. Нечистивый был неподалёку, но всецело уделил своё внимание какой-то книге из шкафа. Впрочем, на его помощь рассчитывать не стоило.

- Во-первых, господин Шевчев, следов Вашей ауры на теле нет. Во-вторых, не не похожи на голодающего, способного скатиться до слизывания крови с пола, - Аполлинарий указал в сторону потемневшего паркета, - и тем самым подставить под угрозу раскрытия своё существование. А в-третьих, этот человек уже был мёртв, когда кто-то выпил его кровь.

Пристав, похоже, немного расслабился и стал серьёзней.

- А Вы не безнадёжны. Чем, как думаете, убили господина Добрушина?

- Однозначно магией. Однако, признаюсь, по этим обрывкам, - Аполлинарий показал на куски узора, витающие над трупом, - заклинание мне не узнать. И прошло слишком много времени, чтобы я мог попробовать его восстановить. Но похоже на чернокнижие.

- Оно и есть, - заметил Аза Геннадьевич, продолжая читать книгу. - Кроме того, это новодел. И автор явно вдохновлялся огнестрелом. Оставить такую дырку в голове, тц, грязная работа.

- Господин Шевчев, а пропало ли что-то из кабинета?

- Из этого - ничего.

- А оттуда? Я могу там осмотреться? - Аполлинарий показал на плохо скрываемый магией проход в тайную комнату.

- Можете. Только не переставляйте вещи. Я не закончил фиксацию.

Магические следы

Аполлинарий зашёл в скрытую комнату. Та царил хаос: на полу валялись страницы договоров, в углу, возле сейфа, лежала его разломанная дверца, на столе валялась опрокинутая бронзовая чернильница, а у порога блестели стеклянные осколки.

Само помещение, видимо, служило местом для заключения более важных сделок. Стены здесь были обиты дорогими обоями из ткани. Да и мебель с паркетом были им под стать.

После обычного осмотра, Аполлинарий присмотрелся к вещам уже магически. Первым делом, его внимание привлекли осколки на полу. Судя по тонким магическим знакам, выгравированным на них, раньше это было запоминателем. Видимо, господин Добрушин предпочитал записывать проходящие в кабинете переговоры по сделкам. Ради собственной безопасности или шантажа - уже не выяснить. Повреждённый запоминатель лишался всех записей. А ещё на его осколки наступил кто-то обладающий магической силой: уцелевшие символы впитали её.

Сейф, похоже, был разломан тем же человеком, который убил господина Добрушина. Почерк тот же: новое, эффективное, но грубое заклинание. Сам сейф Аполлинарий осматривать не стал: судя по разноцветным крохам энергии, там хранили именно деньги, причём, прошедшие через множество рук. Бесполезно там искать какие-либо следы.

- Господин Шевчев, известно ли, сколько денег хранилось в сейфе?

- Нет. С учётной книгой многое не сходиться, а его личный гроссбух ещё не изучили... Могу лишь сказать, что в сейфе явно лежали и ассигнации, и серебро, - на последнем слове пристав немного скривился.

Аполлинарий подошёл к столу возле окна. Тут "наследили" сильнее всего. Самым ярким был след нежити. После кровавой трапезы, та сбежала через окно, по пути опрокинув чернильницу. Бронза, как и большинство металлов, хорошо сохраняла следы магии. Даже пассивной. Ученик магистра чуть поморщился: очистить бы тут всё от тёмной энергии, от которой неприятно свербело в голове. Но пока нельзя.

А ещё...

- Перевёртыш? - Аполлинарий с удивлением рассматривал паркет возле стола. Магические завихрения почти рассеялись, но были ещё видны. Однозначно в этом месте, кто-то сменил человеческий облик на животный. Слишком специфичная магия.

- Да к тому же "птичник", - уточнил пристав, подойдя ближе: - У "зверушников" след длиннее, тянется за ними ещё. А "птичники" после обращения могут сразу в воздух взмыть... Да и об землю только они так долбятся.

Аполлинарий выглянул в окно: следов перевёртыша внизу, на крыше пристройки, действительно не было. А вот нежить снова отметилась.

Ученик магистра повернул голову и посмотрел наверх.

- Господин Шевчев, не могли бы немного помочь? Тут что-то под крышей.

- Отойдите и не мешайтесь, - пристав неожиданно ловко для своего возраста вскочил на подоконник и, придерживаясь за раму, обшарил край нависающей крыши. Вскоре он спустился с пачкой ассигнаций в руке.

- Они самые, - пристав кивнул в сторону сейфа.

- Интересно, грабитель рассчитывал вернуться позже? Или ограбление были фальшивым для прикрытия убийства? - Аполлинарий задумался. Была ещё одна мысль, но высказать её он не успел.

- Или хотели скрыть кражу чего-то иного.

Ученик магистра вздрогнул: Книжник за спиной появился совершенно неожиданно. Да и словно мысли прочитал.

Ещё в дверях топтался Венерий: похоже, что внутрь ему заходить запретили.

- "Аполлинарий Петрович", Вы - очень внимательный молодой человек. Пусть знаний и не достаёт, но пытливый ум Вас выручает. Вы нашли множество деталей - что похвально - однако, не заметили слона в комнате, - Книжник замолчал, будто ожидая чего-то.

Старший ученик магистра задумался: что он просмотрел в этом кабинете? Судя по подсказке, что-то крупное и значимое. То, что видел или чувствовал Книжник...

Аполлинарий подошёл к газовому рожку и сильно притушил свет. Затем вновь оглядел комнату: в полумраке на потолке высветилось очертание круга.

Магистр, заглянувший в кабинет, не выдержал и тихо выругался.

Итоги урока

Книжник захотел остаться на месте преступления. Поэтому до гостиницы магистра с учениками провожали люди Шевчева. Они не были ни нежитью, ни магами. Обычные люди, которые, похоже, не имели никакого представления о мистических гранях мира. Всю дорогу сопровождающие молчали. То ли пристав им приказал не беспокоить гостей, то ли они сами не решались заговорить со "столичными коллегами". Так быстро, тихо и спокойно добрались до гостиницы и, распрощавшись на пороге, пошли каждый в свою сторону.

После целого дня ходьбы диван казался мягким облаком. Будь Аполлинарий один, он бы скинул ботинки и, как есть, растянулся бы во всю длину, закинув ноги на подлокотники. Но они собрались в комнате магистра, поэтому приходилось сидеть ровно. Венерий, судя по страдальческим глазам, с непривычки устал ещё сильнее. И до сих пор плохо совладал с эмоциями.

Некоторое время сидели в тишине. Магистр дымил сигарой. К курению он прибегал только тогда, когда был сильно раздражён или встревожен. Покачав головой, Пётр Николаевич наклонился вперёд и затушил сигару об пепельницу, стоявшей на небольшом столике:

- Венерий Петрович, начну с Вас. Вы что-нибудь странное почувствовали, когда выходили из типографии?

Младший ученик нахмурился:

- Если не считать следы нежити и тёмной магии, то ничего.

- А сейчас? - уточнил магистр.

Венерий задумался. Вопрос учителя сбил его с толку. Что он должен был чувствовать сейчас, помимо усталости?

- Аполлинарий Петрович, тогда Вы. Вопрос тот же.

Старший ученик обвёл взглядом комнату: с защитными заклинаниями на стенах и окнах всё было в порядке. Хотя... Если бы магистр интересовался номером, то он бы не стал упоминать типографию. Что-то, связанное с типографией и перенесённое сюда. Но вещей они оттуда не брали.

Аполлинарий коснулся часов на запястье: в голове вспыхнули золотистые письмена, переплетающиеся затейливым узором. Всё на месте. Поднял взгляд: защитные заклинания магистра светились так же ярко, а вот у младшего...

- У Венерия Петровича не работают "щиты". Они не сломаны, но очень искусстно выведены из строя. Все знаки на месте, но магии в них недостаточно... Полагаю, это работа нечистивого?

Магистр кивнул:

- Книжник хотя и считается одним из самых мирных, но всё же является нечистивым. Причём гордым нечистивым. Ваше поведение, Венерий Петрович, его оскорбило. Вы не уделили должного времени при выборе гостинца, а потом не смогли удержать свои мысли по поводу сущности пристава Шевчева. Вот Книжник и оставил подобный "подарочек" и никто из вас этого не заметил (Аполлинарий Петрович, Вас это тоже касается)... Развёрнутые рукописные отчёты в двух экземплярах на мой стол до полудня от обоих. Ещё, Венерий Петрович, лично Вы напишите конспект по защитной магии. Срок тот же.

Ученики покорно кивнули.

- Теперь Аполлинарий Петрович. Вы показали себя неплохо. Остались ли какие-либо вопросы?

- Пётр Николаевич, как думаете, это действительно рук ордена Круга?

- Пока неизвестно. Хотелось бы надеяться, что нет, но... Боюсь они действительно вернулись. Очень похоже на них. Надо предупредить наших. Возможно, орден Круга нацелится на манускрипт... Будьте настороже.

Магистр махнул рукой, отпуская учеников, а сам вновь зажёг недотушенную сигару.

Ученики вежливо поклонились и ушли в свой номер. Перед отходом ко сну, Аполлинарий проверил защитные заклинания на окнах и дверях. Ещё неизвестно на чьей стороне этот нечистивый.

Тьма внутри

Мужчина средних лет крючился на полу небольшой комнаты: всё его тело горело, пронзаемое жгучей болью. На осунувшемся лице проступили тёмные вены. Иногда мужчина с силой стискивал голову, словно пытаясь заглушить собственные мысли. Волосы на висках уже слиплись от крови, капавшей с рук: мужчина грыз пальцы в попытках заглушить адское пламя голода. Но собственная кровь не помогала. Только чужая. Он уже знал это.

В затуманенном болью разуме теплилась надежда, что вот-вот страдания закончатся и проклятие исчезнет кошмаром, порождённым лихорадкой... или агонией, за которой последует вечный покой смерти. Анатоль был готов на всё, лишь бы избавиться от противоестественного голода.

Сквозь туман в голове послышался глухой и размеренный стук. Мужчина замер, вслушиваясь в звуки за дверью. На мгновение сознание прояснилось - он понял, что слышит чьё-то сердце. Кто-то поднимался по лестнице. Анатоль взмолился, чтобы незнакомец ушёл. Однако, внутри сознания уже зашевелилось нечто новое и хищное, ловящая каждый стук чужого сердца. Глаза мужчины блеснули алым. С трудом встав, Анатоль дохромал до двери и припал ухом к тонким доскам, жадно вслушиваясь в приближающиеся шаги. Он уже всё решил. Он ждал, когда человек по ту сторону подойдёт достаточно близко.

Обезумев от кровавого голода он не заметил, что чужое сердце билось слишком медленно для живого человека.

Тёмный пристав

Закрыв дверь на ключ и опечатав дверь, Шевчев встал у стены и глубоко вдохнул ночной воздух, прохладный и свежий. Помимо пристава, у типографии больше никого не было: толпа зевак растаяла сама по себе как мороженое, а своих молодцев вместе с аппаратурой и трупом он отправил где-то с час назад. В отличие от него самого, им требовался отдых. Всё же живые люди.

Порывшись в карманах и достав спички и сигарету, Шевчев закурил и побрёл по опустевшей улице. Тонкая серая струйка утекала вверх, к крышам домов, темнеющим на фоне бархатного неба с точками звёзд. Табак давно не действовал на него успокаивающе, но привычка держать сигарету в зубах осталась. Он всегда курил, когда волновался или был чем-то недоволен. Как сейчас: убийство магией, оголодавший до трупной крови вампир, визит Книжника с гостями, ещё этот непонятный, но явно нехороший орден, о котором они говорили. Сейчас Шевчев завидовал Виталию, своему другу-врачу. Завтра тот проведёт вскрытие трупа Добрушина, запишет, что смерть наступила от выстрела в сердце (остальные следы Аза Геннадьевич с трупа свёл) и со спокойным сердцем продолжит жить в своём простом научном мире.

Сигарета обожгла губы. Шевчев сплюнул окурок в пыль и растёр его мыском сапога. Светлые улицы с газовыми фонарями остались далеко позади. Сейчас пристав стоял посреди тёмной подворотни, заставленной всяким хламом. Раздражённо выдохнув, Шевчев поскрёб грудину (даже от латунного нательного крестика кожа временами зудела) и, сняв фуражку, прислонился затылком к стене. Кирпичи уже отдали всё дневное тепло и потому казались холодно-сырыми.

Пристав замер, закрыв глаза. Он вслушивался. Вслушивался в город.

Днём улицы Москвы пульсировали жизнью, как сосуды кровью. Но ночью картина менялась. Громкий стук города затихал, превращался в еле слышный, как пенный шелест, шум сонных сердец. На их фоне редкие ночные гуляки звучали особенно громко. Шевчев послушал, как через три улицы бешено колотится сердце запоздалого странника, и, вздохнув, чуть наклони голову. Про кровь пока следует забыть. Если не вслушиваться в её манящий пульс, то можно услышать намного больше.

Живые сердца услышать легко. Они громки из-за мирских страстей, кипящих в них. А вот мёртвые... Они звучат еле слышно. Или вовсе молчат. Но их присутствие можно обнаружить, стоит только правильно настроить внутренние струны.

Звуки живой Москвы остались где-то вдалеке. Теперь была слышна её иная часть: шорохи домовых и дворовых, скрипучее ворчание кикимор и шаги неживых. Пристав погрузился в себя, по одному перебирая в голове тех, кого чуял. Он искал. Аза Геннадьевич велел привести того упыря, что был в типографии. Возможно, тот успел что-то заметить - следовало его расспросить. Да и наказать тоже не мешало. Книжник по-своему оберегал мирян на своей земле от знакомства с мистической стороной жизни. А такие подобные нарушения порядка, грозились ненужным шумом. Поэтому оголодавшего вампира следовала изловить. Это было не сложно уже потому, что упырь не сможет долго прятаться. Шевчев по себе знал, что трупная кровь лишь на время приглушает голод, вскоре разжигая его с новой силой, сводя с ума.

Нашёл.

Пристав открыл глаза и, с нечеловеческой лёгкостью вскочив наверх, тенью понёсся по крышам зданий.

Вылазка

Александр молча сидел на краю кровати и смотрел в мелкое и оплывшее окно, нижняя часть которого была затянута упаковочной бумагой. Видимо, кто-то из предыдущих постояльцев оказался слишком буйным. Впрочем, вся комната была под стать окну. Обшарпанная мебель, обои с загнутыми уголками, заштопанные простыни. Были ещё и клопы с тараканами, но их Воронов прогнал с помощью магии. После этого из-за стены стали часто доноситься скрип кровати и тихие ругательства. А под полом пищали и скреблись мыши. Иногда из коридора доносились шаркающие шаги гостевого. Несколько раз Александр видел, как по кошачьи тот сверкал в тёмном углу глазами. Несмотря на оставленные ему в дар ломоть хлеба и блюдце чая (молока не нашлось), гостевой выражал недовольство. Возможно, он бы и утащил что-нибудь из их вещей или немного придушил бы, но Воронову не спалось. Пусть днём он смог повести себя довольно хладнокровно, но сейчас минувшие события рухнули на него всей своей тяжестью. Стоило прикрыть веки, как перед глазами вновь представал покойный Добрушин, весь в крови и очень сердитый.

Семён, напротив, крепко спал. Александр даже несколько раз подходил и нависал над изголовьем его кровати, напряжённо прислушиваясь. Лишь услышав тихое дыхание, успокаивался и возвращался на свою половину комнаты.

Гостевой вновь недовольно сверкнул глазами из темноты дальнего угла, проскрипел как продавленная половица и исчез. Александр продолжал смотреть в стену. Сцены из типографии снова и снова всплывали в его голове. Что-то не опускало его. Чем дольше он думал о случившемся, тем сильнее его это что-то его беспокоило. Нечто неправильное и неуловимое. Да, что-то было не так.

Александр резко встал. Он больше не мог. Мысли изнемогали его. И сколько бы раз он ни убеждал себя в глупости возникшей идеи, бездействовать он больше не мог.

Завязав от проделок гостевого на ручке саквояжа нитку с кучей узелков, Воронов накинул пиджак и тихо выскользнул за дверь.

Город встретил его ночной прохладой пустых улиц. Александр торопливым шагом направился вверх по дороге. Он собирался вернуться в типографию. Возможно, призрак убиенного хотел именно этого.

Лунный свет освещал дорогу и мерцал в стеклах домов, придавая потусторонние черты городу. Холодок пробежался по спине. Воронову казалось, что кто-то наблюдает за ним. Темнота плыла и двигалась. Попытки успокоить себя мыслей, что это всё из-за мелкой нечисти, кишащей в каждом углу, ни к чему не привели. Не выдержав, Александр ускорил шаг.

Вскоре, сам не понимая, как, Воронов уже стоял перед зданием злополучной типографии. В темноте она выглядела зловеще, смотря на мир тёмными провалами окон. На входной двери висел большой амбарный замок. Александр не стал его трогать и обошёл здание с другой стороны. Двор тоже был закрыт. Пришлось превратиться в ворона, чтобы преодолеть его и добраться до окна тайной комнаты. Приземлившись на узкий подоконник, он заглянул внутрь. Комната за стеклом находилась в большем порядке: бумаги с пола исчезли, как и большинство предметов. Ворон замер, вперив взгляд чёрных глаз в потолок: магические завихрения на том складывались в какую-то незамысловатую геометрическую фигуру.

Приказ

Пристав Шевчев стоял посреди комнаты и молча смотрел на Азу Геннадьевича. Книжник сидел в мягком кресле возле заставленного книгами стола и рассматривал страницы какого-то романа. Подле него на полу, укрытом толстым ковром, сидел его ученик с крестьянскими чертами лица и по-рабочему большими грубыми руками. Он тоже читал. Тетрадь в его руках была настолько ветхой, что должна была рассыпаться на отдельные листы от одного-единственного касания. Однако, она держалась. Шевчев молча ждал.

Наконец, Аза Геннадьевич, вложив закладку, закрыл книгу и поднял взгляд на пристава. Взгляд был тяжёлый и ничего хорошего не предвещал.

- Помниться, у тебя было задания. Почему ты вернулся не выполнив его?

Когда вокруг не было гостей или непосвящённых, Книжник не мучал себя актёрской игрой. Голос его становился тихим и жёстким, а лицо почти не двигалось, словно были лишь маской.

- Я нашёл того вампира и всё у него выяснил. Когда он пришёл на зов голода, то из типографии сбежали двое мужчин. Лиц их не видел. В магии не разбирается, - чётко отрапортовал Шевчев.

Аза не сводил с него тяжёлого взгляда. Будь пристав живым, то его бросило бы в пот.

- Ты ведь не избавился от него, - безэмоционально заметил Книжник. Причину он не спрашивал, давая шанс. Пристав замялся, но всё же, склонив голову, ответил:

- Это ребёнок... Его обратил кто-то с территорий Красного барона.

- Приведи его, - коротко бросил Аза и вновь открыл книгу.

- Простите, но... - замялся пристав. В следующий миг он упал на пол. Огромная чужая сила придавила его и словно скрутила каждую мышцу. Спустя мгновение всё пропало. Тяжело дыша и дрожа, Шевчев поднялся на ноги и поклонился:

- Я приведу его.

Аза лишь кивнул, не отрываясь от чтения.

Усталое сердце

Шевчев вернулся в течение часа, держа на руках ребёнка, завёрнутого в какое-то тряпьё. Тот крутил головой, окидывая всё мутным взглядом - пристав заморочил его, не желая пугать.

Аза деревянной закладкой указал на стул возле себя. Шевчев послушно усадил мальчонка. Тот уставился на Книжника, медленно моргая голубыми глазами.

- Имя? - Аза заложил страницы закладкой и отставил книгу в сторону. Серые глаза смотрели до неприятного пронзительно. Мальчик медленно повернулся и посмотрел на Шевчева: тот ободряюще кивнул.

- Витя, - так же медленно ответил ребёнок и попытался протереть глаза. Руки у него были тонкие: при жизни он явно не доедал. И сильно. Лишь по длине предплечья было понятно, что ему больше пяти. Но на сколько больше?

Аза наклонился вперёд и отогнул ворот не по размеру большой рубахи, оголяя шею мальчика. Стали видны крупные розовые пятна - шрамы от смертельной раны.

- Ироды, ещё и всю шею ему изворотили, - процедил сквозь зубы пристав, придерживая голову мальчика, когда тот запоздало дёрнулся от Книжника. Шевчев погладил Витю по голове - тот успокоился и сонно закачался. Вампиром ребёнок пробыл от силы несколько дней и потому легко поддавался мороку.

- Это Мясник. Он никогда не церемонился ни с кем. И на правила ему наплевать, - Аза откинулся на спинку стула и раздражённо потёр нос. Воцарилось молчание, прерываемое лишь тиканьем часов. Шевчев напряжённо ждал.

- И что смотришь так? Сам ведь знаешь, что должно быть. - Аза кинул недовольный взгляд на пристава.

- Но...

- Ты желаешь ему той же не-жизни, что есть у тебя? - перебил его Книжник.

- Нет... Но и просто убить его не могу, - Шевчев повесил голову, уставившись в ковёр.

- А я не могу вернуть его к жизни. Я не Бог, - отрезал Аза. Правда была горькой и неприятной.

Внезапно из-за ширмы раздалось покашливание. Шевчев вскинул голову: в комнате был кто-то ещё? Голос принадлежал явно не Степану, ученики Книжника. Но магическая завеса, превращала ту часть в комнаты в слепое пятно для чутья пристава.

Вздохнув, Аза поднялся и ушёл за ширму. Он на ходу покинул несколько заклинаний, поэтому ни звука не было слышно из его разговора с кем-то.

Из-за ширмы он вернулся с карманными часами в руках.

"Вечно ты всё усложняешь" бросил Книжник своему собеседнику и приложил часы к груди Вити. Часовая стрелка пошла назад и, сделав шесть оборотов, замерла.

- Я верну ему три дня жизни, но затем он, всё равно, умрёт. Готов ли ты к такой ноше? - Аза коснулся оба мальчика и тот обмяк, потеряв сознание. Шевчев торопливо кивнул.

- Клади его на стол и уйди на полчаса куда-то, - кинул Книжник, копошась в ящиках комода.

Шевчев осторожно положил мальчика на освободившийся стол. Ему было страшно оставлять его так, но Аза и так сделал большое одолжение.

Уходя, пристав оглянулся, бросив взгляд на Витю, лежащего без сознания, и на ширму, за которой был кто-то, имевший силу менять решение Книжника.

Сон наяву

Витя с ужасом раскрыл глаза и сел в кровати. Сердце бешено колотилось в груди. А в голове вихрем носились обрывки каких-то страшных картин. Детали были размыты, но в душе витал остаток боли, страха и горечи. А во рту стоял вкус железа. Мальчик помотал головой, чтобы полностью прогнать видения, и отдышался. Лишь после этого он посмотрел по сторонам: незнакомая комната, скромная, но чистая и опрятная. Это не было похоже на то место, где его матушка снимала угол. Казалось, что тут живёт лишь один человек. Витя нахмурился, пытаясь вспомнить, как тут оказался. Мелькнувшие в голове тёмные переулки перекрылись более светлой картиной, где стоял мужчина с уставшими глазами и в форме. Он что-то говорил, протягивая руку, и смотрел с жалостью. Мальчик попытался вспомнить подробности встречи и тут же схватился за виски: так разболелась голова. Страх снова вернулся. Где он оказался и кто тот человек? Вдруг сейчас зайдут люди и выпорят его за валяние в чужом доме на чужой кровати? Внезапно накатило спокойствие: как вспышка пронеслось воспоминание, в котором матушка упоминала, что у Вити есть родной дядя. Мальчик кивнул сам себе. Да, определённа матушка упоминала о дядя, даже хотела пойти к нему, надеясь на жалость. Только вот найти его не могла. Не везло.

Мутный образ воспоминания тут же приобрёл черты. Тот мужчина оказался немолод, темноволос и довольно худ. И одет он был в казённую форму. Вспомнилось, как своим голосом и касанием прогнал страх и успокоил. Витя был бы рад такому дяде. Сильному и спокойному.

Встав с кровати, мальчик на цыпочках вышел из комнаты. Он боялся, что стоит сделать неверный шаг или зашуметь, как всё окажется просто сном.

***

Шевчев стоял в уборной комнате и неторопливо брился. По правде, в этом не было особой необходимости. После становления неживым, волосы у него росли крайне медленно. На появление ощутимой щетины уходил целый месяц. Однако пристав продолжал бриться: сначала по привычке, потом из принципа, а затем это стало своеобразным ритуалом. Ритуалом, помогавшим оставаться ему самим собой. Он даже пол-Москвы в своё время обежал, пока искал зеркало в котором мог видеть своё отражение. И вот теперь любовался рожей, хмуро смотрящей в ответ. "И тебе доброе утро," - проворчал Шевчев, убирая помазок и щёлкая опасной бритвой. Домой он пришёл где-то полчаса назад перед самым рассветом. Книжник отдал мальчика ему. Бросив напоследок, что немного промыл тому мозги, дабы тот с ума не сошёл. Вспомнив в каком состоянии был найдем тот ребёнок, пристав надавил на бритву сильнее, чем нужно, полоснув себя по щеке. Едва закровив, рана тут же затянулась. Будь возможность, Шевчев бы лично отправил на тот свет и Мясника, и Кровавого барона, и прочих причастных к подобному. На их фоне Книжник был ангелом.

Пристав аккуратно положил бритву на полку и повернул голову к двери: из-за косяка осторожно подсматривал голубым глазом тот мальчик. Витя, кажется.

- Уже проснулся? - будничным голосом поинтересовался Шевчев, умывая лицо.

Мальчик молча кивнул, переминаясь с ноги на ногу, а затем почти шёпотом спросил:

- Вы мой дядя?

- Ну не тётя же, - усмехнулся пристав, вытерев лицо полотенцем. Мальчик сам себе придумал сказку - так даже лучше. На желаемые мечты и морок легче ложится. - Иди сюда, мыться будешь. С грязной мордой за стол не садятся.

Витя тихо улыбнулся и подошёл к раковине.

Утренний туман

Обратные билеты Воронов взял в сидячий вагон второго класса на самый ранний поезд. Семён обыкновенно молчал рядом, вертя в руках саквояж. Ни здание вокзала, ни погожее раннее утро, полное свежести, похоже, не интересовали его. Впрочем, Александр и сам недалеко ушёл: ночные тревоги и внезапная находка всё ещё бередили его разум. Семён что-то сказал.

- Что, простите? - переспросил Воронов.

- Глаза, говорю, у вас красные как у вурдалака. Не спали что ль? - прищурился юноша.

- Не спал... Только сомкну веки, как перед глазами покойник вставал, - поморщился Александр.

Семён покачал головой. На мгновение даже показалось, что он ухмыльнулся, будто считая это забавным. Но присматриваясь, Воронов видел лишь серьёзное лицо.

- Как думаете, кто его убил?

- М? Не знаю, в больших городах людей много. Может, лихой человек решил ограбить, - пожал плечами Семён. Участь Добрушина, похоже, его не очень беспокоила. Как и сорвавшиеся планы по печати учебника. Возможно, ещё не проникся идеями Романа Сергеевича.

- А мог ли его убить кто-то, владеющий чарами? - тихо спросил Александр.

Семён странно посмотрел на него: - С чего вы взяли?

Воронов прикусил губу, но всё же признался:

- Я... Я ходил ночью туда...

- Внутри не был, но заглянул в окно.... Там был странные чары, которые складывались в круг, - Александр склонился, шепча юноше на ухо.

- ВЫ... Глупец, - раздражённо зашипел Семён в ответ. - Вы могли попасть в засаду! Вас бы обвинили в убийстве.

- Каюсь, но покойник не давал мне покоя. Он словно хотел, о чём-то предупредить.

Семён вздохнул и посмотрел по сторонам: - Оставим этот разговор на потом. Просто держите всё в голове и потом перескажите Роману Сергеевичу. У него... Более светлая голова. Пусть он и думает.

На этом разговор закончился. Воронову понравилось его предложение. Дурманов действительно знал больше их всех вместе взятых - и потому сможет во всём разобраться.

Послышался гул. Это прибывал поезд.

Подобрав вещи, Александр и Семён отправились к перрону. Пусть в путь они отправятся только через час, но хотелось уже сесть в вагон и занять для себя место.

Поднимаясь по ступенькам, Воронов ненадолго замер. Ему показалось, что на том конце перрона в группе незнакомых людей стоит библиотекарь. За спиной тут же раздалось раздражённое "Кхм!" и Александру ткнули зонтиком в ногу, поторапливая. Пришлось зайти в вагон. Мужчина идущий за ним, что-то пробурчал под нос, втаскивая тяжёлый чемодан. Пропустив его, Воронов поспешил выглянуть из вагона. Однако, того человека и людей с ним больше не было видно.

Ответный визит

Степан сидел прямо на ковре, держа на коленях тетрадь. Замысловатые знаки покрывали ветхие страницы в несколько слоёв. Однако, Степану это не мешало. Он водил мозолистым пальцем по строчкам, едва касаясь бумаги, и в голове возникали образы прочитанного. Глаза его блестели от открывающихся секретов.

Раздался скрип: это открылась входная дверь. Вернулся Аза Геннадьевич. Видимо, уже проводил гостя. Тетрадь внезапно соскользнула с колен Степана и плавно перелетела в руки Мастера. Тот бросил взгляд на раскрытые страницы:

- Торопишься.

- Я скоро буду в пути и не смогу изучать ритуал, - спокойно ответил Степан, встав с пола и слегка склонив голову.

- Нет смысла. Торопясь, упускаешь суть. До возвращения в Москву забудь о ритуале, - тетрадь в руках Азы Геннадьевича пропала. Степан подавил вздох разочарования: особо ценные знания Мастер хранил в неизвестном месте. Не достать.

Некоторое время они молчали. Аза Геннадьевич неподвижно сидел на диване, привалившись к мягкой спинке и смотря вперёд взглядом покойников с фотографий. Лицо лишённое всякого выражения напоминала погребальную маску. Степан послушно молчал, ожидая приказа. Мастер был не в духе или серьёзно размышлял о чём-то.

- Собирайся, мы пойдём с визитом, - бросил он, вставая. Его ученик прихватил со столика металлический прут и направился к выходу.

***

- О, Книжник! А я думал, что ты уже развеялся. Хотел Созыв собрать, - крепкий мужчина, одетый в красный костюм-двойку с жилетом, лениво вертел в руках бокал с рубиновой жидкостью. Притворное удивление, притворная радость - он даже не пытался скрыть неискренность своих эмоций.

- Прекрати кривляться, Барон. Твои пажи вечно снуют по округе и нарушают границы, - Аза Геннадьевич сидел напротив с каменным лицом. Степан знал: встреча была неприятна обоим. Такие мистики, как они, редко переносили присутствие друг друга. Особенно Книжник и Кровавый барон. Слишком разные мировоззрения. При равных силах.

- Разве? - Барон удивлённо изогнул бровь, при этом даже не смотря в их сторону. Казалось, что его больше интересовала игра света на гранях бокала. Однако, Степан, стоящий за спиной своего учителя, чувствовал, как потрескивал воздух вокруг. Они проверяли защиту друг друга на наличие уязвимостей.

- Хотя, возможно, что кто-то из моих ребят слегка увлёкся во время погони. Но что с того? - мистик улыбнулся, сверкнув островатыми зубами. - А ты, например, знаешься со святым орденом. Любезничаешь с ними, помогаешь с книгами. По-моему, это куда более серьёзный проступок, чем кучка трупов.

- Я предупреждал, что не буду больше терпеть подобное, - Книжник встал и направился к выходу. Степан молча последовал за ним.

- Не того учителя ты выбрал, малец. Он лишь тормозит тебя. Ты даже ритуал не прошёл, - бросил напоследок Кровавый барон, усмехаясь.

Когда двери за незваными гостями закрылись, притворная улыбка пропала с его губ. Он поморщился и отпил из бокала крови. Отобранная энергия заструилась по телу приятной теплотой. Мистик довольно вытянул ноги и откинулся на спинку кресла. Книжник пришёл специально: за столь недолгую встречу он успел вымотать своими заклинаниями. Барону было неприятно признавать, что продлись разговор чуть дольше - возможно, пришлось бы перейти в открытую атаку. С последней их стычки чаша весов явно качнулась не в ту сторону. Попались ли ему древние труды или он преуспел в своих изысканиях - было всё равно. Стоило уравнять силы. А лучше - вырвать проблему с корнем.

Взгляд Кровавого барона упал на застеклённую полку, на которой стояли стеклянные фигурки. "Выпотрошу тебя и подарю Кукольнику, книжный червь, " - мистик залпом осушил бокал.

VII. Колесница

Аюр Баирович поджидал у дверей театра. Два мальчика-артиста, одетые в кимоно, кланялись как болванчики каждому гостю. Их пёстрые экзотические наряды привлекали внимание: несколько праздных прохожих, посмотрев на них, подходили к афише с "японской" красавицей и, наулыбавшись в усы над именами главных героев, утекали к билетной кассе. Некоторые из них потом уходили раздражёнными, а другие довольно рассматривали билеты с узором из веток вишни по краю. Аюр намучался пока вырезал узор на липовых брусках для них: Госпожа Оюуна завернула десять образцов из-за каких-то мелочей. Но художник не спорил с ней. Их небольшой театр пользовался вниманием и приносил неплохой доход, как раз таки благодаря таким мелочам. По сути, они больше были подобием западных аттракционов, чем следовали традициям театра.

- О, Виталий Иванович! Лидия Сергеевна! Сердечно рад вас видеть! - Аюр Баирович пожал руку мужчине и вежливо кивнул его жене.

- Мы тоже очень рады Вас видеть, Аркадий Борисович. Как самочувствие вашей супруги? Температура больше не поднималась?

- Нет, слава богу. Благодаря вашим стараниям, ей намного, намного лучше, - тихо ответил художник, чтобы не сглазить. Взгляд его упал на стоящего рядом мальчика, картинно светлоголового и голубоглазого. В тонких пальцах был зажат билет с узором из вишнёвых веток.

- О, вы привели с собой сына?.. - Аюр заметил, как дрогнули губы Лидии Сергеевны, и запоздало вспомнил, что чета была бездетной уже много лет. Однако, типаж лица был так похож: - Прошу прощения, перепутал слово. Это ваш младший брат?

Художник неловко улыбнулся. Уж лучше сослаться на плохое знание языка, чем обидеть добрых людей. Тем более врачей.

- Нет, это мой тёзка и троюродный племянник моего друга. Недавно приехал, ему всё в новинку. Друга служба сегодня, попросил сходить с ним.

- Ну что, молодой человек, надеюсь вам понравится сегодняшнее представление, - Аюр улыбнулся, увидев, как мальчуган торопливо закивал головой. - Давайте, я провожу вас внутрь: представление скоро начнётся.

Он проводил их к билетёру. Предупреждённый о гостях, он спокойно пропустил их, взяв билет лишь у младшего Виталия. Почему-то старик долго разглядывал что-то в крашеной бумажке прежде, чем с дежурной улыбкой вернуть её начавшему нервничать мальчишке. Художник поймал на себе серьёзный взгляд, который обещал неприятный разговор, как только двери зала закроются.

***

Когда представление началось, билетёр отвёл его в рабочие коридоры. Старик Мэргэн выглядел недовольным.

- Ноён (уважаемый), что произошло? - художник нервно потирал внезапно разболевшиеся кисти рук, ломая голову над тем, что могло не понравиться старику. Про бесплатный проход для четы Семёновых он предупредил: на это было разрешение от самой Госпожи Оюун. Что же тогда?

- Откуда тот мальчик? - старик Мэргэн скрестил руки на груди.

- Эм, вроде, это какой-то племянник друга Семёновых, - слегка запнувшись, ответил Аюр.

Пожилой бурят покачал головой и, достав из кармана билет, сунул его под нос художнику:

-Нюхай.

Аюр непонимающе заморгал: от работы с красками его обоняние сильно пострадало, да и чем могла пахнуть бумага, побывавшая в руках у обычного мальчика. Однако, под суровым взглядом старика пришлось подчиниться.

Мужчина глубоко вдохнул. Сначала он не почувствовал ничего, кроме запаха отмытых мылом рук. Затем...

Верхняя губы непроизвольно задралась, обнажив клыки: от билета пахло холодом, мертвечиной и кровью. Так пахнут упыри.

- Они в опасности, - коротко подтвердил Мэргэн.

***

Дверь щёлкнул, и Дурманов, оставив ключ в замочной скважине, сел обратно в кресло. Он задумчиво потирал подбородок, смотря в никуда. Александр терпеливо ждал: те новости, что он привёз из Москвы, были тревожными. Он сам не понимал, что следует делать.

Семён развалился в соседнем кресле, глядя в потолок на какую-то мошку. Воронов начал подозревать, что судьба у этого паренька была тяжелее, чем казалось. Иначе, как объяснить его самообладание? Ещё в поезде Александр подумал, что без него мог попасть в большие неприятности.

- Признаться, это очень... пугающе, - Дурманов поднял взгляд и посмотрел в глаза Александру: - Я даже представить не могу, что такого мог сделать Добрушин. Он... работал много... Очень много. И жил тихо... Только если...

Роман Сергеевич прикусил губу. Воронов чуть подался вперёд: есть какое-то подозрение?

- Ты говоришь, что видел "светящийся круг" на потолке? - Дурманов не отрывал взгляда от Александра. Тёмные глаза казались ещё темнее от тяжёлых дум.

- Да, круг из магического следа, - Воронов кивнул.

- Я, конечно, слышал... Но не думал, что... - Роман Сергеевич отвёл глаза и поджал губы, словно размышляя, делиться информацией или нет. Затем он встал и, подойдя ближе, взял Воронова за руку: - Александр Николаевич, дорогой, обещайте, что отнесётесь к информации со всей серьёзностью и что не будете действовать необдуманно.

Пальцы чуть сильнее сжались на запястье.

- Обещаю, - тихо ответил Александр, не отрывая взгляда от лица друга. Внутри царила странная смесь тревоги и спокойствия. Он чувствовал, что готов выслушать правду, какой бы пугающей она ни была, что готов в помочь Роману Сергеевичу в любой просьбе.

- То, что вы видели - это знак ордена Круга. Это плохие люди, которые охотятся на таких, как я и Вы. Они не хотят, чтобы чары были доступны всем... И потому убывают чародеев, не согласных с ними... Нам очень повезло, что вас никто не видел. Молчите и не говорите об этом никому. Нельзя, чтобы они узнали о свидетелях. Иначе, вся наша группа, все ваши друзья окажутся под угрозой.

Александр почувствовал, как голова пошла кругом от откровения. Края комнаты даже как-будто закружились в его глазах.

- К счастью, Москва достаточно далеко отсюда. Нам пока не о чем беспокоится... Однако, бережёного Бог бережёт. Нам надо будет подумать над тем, как обезопасить себя и своих близких. Придите ко мне завтра. Нам есть, что обсудить, - Дурманов резко отпустил руку Воронова и отвернулся к окну.