Элина Арчентова

Воробьи на карнизе

Записка первая

Я много думал, как начать и о чем. Думал о людях, что меня окружают. О Лукасе, о Микаэле, о Рене. Ведь первые строки появляются именно в их компании.

Когда я поступил в драйвокский университет на психоаналитику, люди в группе стали казаться странными, неестественными. Так казалось всегда, но сейчас, все же, иначе. Сейчас появился интерес. Я начал читать новости и смотреть фильмы. Последнюю новость я прочитал вчера утром, собираясь на пары - там говорилось о коте, которого встретили священники у церкви. Да, это странно. Да, это юмор. Но юмор почему-то стал для меня лучше прежней тоски. Когда в моей жизни появились новости и юмор, я выбрался из своего села, в котором прожил более семи лет.

Я думал, что глупо писать что-то, что не является сюжетом, но сюжеты получаются слишком рефлексивными, и, в итоге, я меняюсь раньше их финала и устаю. Вообще, странно что-то писать - печатать буквы. Я художник, и был художником всю жизнь. Но, будь я писателем, не писал бы о том, чего не вижу, потому что я натурщик. Поэтому, это дневник. Дневник, написанный кем-то, кого не звали.

Но вернемся к университету и нашей компании.

На первом месяце обучения, преподаватель психологии личности на основе каких-то моих рассуждений сделал смелый вывод, назвав меня «неглупым» и пригласил в студенческий совет. Я подумал, что почему бы нет. Но там просто общались и обсуждали расписания, пройденный материал, шутили что-то совсем не похожее на новость о коте и священниках. Я не знал, на какой стул сесть будет правильнее, а когда сел, почти оглох от его скрипа. На меня постоянно смотрели в ожидании хоть какого-то слова, но я молчал. Не знаю, почему я не уходил. Наверное, для того, чтобы на соседний стул несколько минут спустя опустился студент худощавого телосложения с длинными пальцами как у пианиста ростом чуть выше меня.

Он тоже сидел молча и тоже осматривал всех холодным взглядом. Всегда такой, или что-то случилось?

Мы заговорили. По его инициативе. Он заметил, что я смотрю. Вернее, рассматриваю. Он спросил, тоже ли я считаю происходящее в этой комнате бессмысленным.

Этого недопонятого гения с черными волосами и с ярким синим галстуком звали Лукас Новак, ему было 20 лет и он тоже учился на психоаналитике, но на втором курсе. Лукас оказался интересным человеком: позже он рассказал, что поступил на год позже из-за того, что на экзамене по литературе стал спорить с проктором о том, что правильные ответы не имеют значения, если не учитывать контекст - его выгнали. Он, вообще, был бунтарем. Любил смотреть на звезды с крыши университета.

Когда-то Лукас решил испытать удачу и купил лотерейный билет в маленьком магазине у метро. Он выиграл поездку на юг для двух человек, куда взял с собой друга, а позже вернулся и поделился радостной новостью с продавцом.

Ирена была девушкой 22 лет с русской фамилией «Соколова», унаследованной от бабушки, которая никогда не жила в Драйвоксе. Она не любила свою работу, но любила наблюдать, как люди покупают надежду. В ней было столько необычных деталей, что я даже не знаю, с чего начать. У Рены был высокий рост, длинные красные волосы и ярко-зеленые глаза, что выглядело даже довольно мило в купе с ее живой мимикой на маленьком круглом лице. В 19 лет ей диагностировали шизофрению, и с детства ее ведет по жизни воображаемый друг по имени Феликс. А на меня она похожа своей страстью к рисованию.

Только рисуем мы совсем разное. Я рисую природу и не рисую людей, а она повторяет за мной в точности да наоборот. Ирена рисует персонажей, в основном, для комиксов друга Лукаса.

Микаэль Линдстрем - 22-летний студент 3 курса факультета филологии. Организатор наших встреч на настольных играх. Именно так они и познакомились с Лукасом - Мика искал игроков.

Микаэль казался очень спокойным и скромным человеком, и его внешность удачно отражала это представление: русые кудрявые волосы, мягкие черты лица и добрый взгляд, смотрящий в душу. Он пишет сюжеты для игр и короткие истории в послевоенной эстетике, но никогда не писал длинных произведений, в чем я его могу понять. Мне, вообще, кажется, он правильно делает. Лгать странно. Даже в книгах.

Сегодня была суббота, и мы собрались в кабинете студенческого клуба на игру. Не знаю, важно ли это. Когда-нибудь я запишу здесь сюжет той игры. Наверное, это неважно, потому что я почти и не играл. Я всегда и везде был наблюдателем, пусть в игре я, формально, часть команды.

Я играл за следопыта в остроконечной шляпе - заклинателя. Я всегда за него играл, просто всегда давал разные имена, я их даже не запоминал. Было ли мне по-настоящему дело до той игры? Почему-то я приходил на партии - дело было в людях? Но Лукас, Микаэль и Рена - это компания, а в компании я, по умолчанию, не вписываюсь. Но я приходил, слушал их, ходил за ними и молчал. Да, я студент психоаналитики, и, возможно, наблюдение за реальными людьми мне не помешает. Но вряд-ли я приходил бы только чтобы просто подумать. А в следопыте мне нравилось само название класса. То есть, он, буквально, ищет след.

Я тоже ищу какой-то след. Хотя... Уже не ищу. Искал раньше, зачем-то. А сейчас я учусь в драйвокском университете на 1 курсе. Устраивает ли меня это - устраивает ли меня Драйвокс? Год назад я не любил этот город, человек, который существовал год назад, осудил бы меня нынешнего. Не осудил, нет, я никогда не осуждаю. Не принял бы. Отвернулся. Если подумать, только перестав оглядываться в прошлое, я начал поворачиваться к людям и внешнему миру, в целом. Временами я вспоминал следы, ради которых раньше надевал на себя маску следопыта. А потом смотрел на азарт Рены, на стремление Лукаса, слушал красивые речи Микаэля. И понимал, что большего мне не нужно.

Пока мы играли, на карниз окна сел воробушек. Я засмотрелся на него и прослушал кульминацию какого-то сражения. Воробьи всегда отдавали мне чем-то теплым и меланхоличным, чем-то детским и забытым. Я смотрел на него и слышал, как он зовет меня с того карниза. Этот зов, правда, был почему-то для меня важен. Я не знал, почему. Но, может, если задуматься... я знаю, какого это - быть по ту сторону стекла?

Записка вторая

Не знаю, о чем писать. А вы думали, знаю? Кто-нибудь знает, как сделать идеальную заметку? Что вообще означает слово «идеальный»?

Два дня назад после пары по общей психологии мне почему-то захотелось погулять - не «почему-то»: было солнечно. Впервые за неделю было солнечно. Как можно было не захотеть прогуляться?

Я прошелся по набережной, остановился посмотреть на ее соседний берег, дошел до ее лесной части, и все мое внимание приковало к себе одно дерево с красными листьями. Сколько я там стоял - побоюсь гадать, но я бы с уверенностью составил идеальный фоторобот каждой его веточки. Широкий ствол, напоминающий довольного старичка в торговой лавке или дуб, разбросанные по всему стволу длинные ветви, точно бусы ведьмы или папоротник, ярко-красные овальные листья, как стразы, или подводные камни, или леденцы, или... Нет, это не описать.

Это было мое первое «идеальное» дерево.

Я пошел в сторону дома, чтобы зарисовать увиденное в блокноте, и по дороге проходил лотерейный магазинчик Рены. Я не подходил - решил понаблюдать издалека, пока она не замечает меня в толпе.

Ирена. Рена Соколова. Одна только фамилия вводила в ступор. Или нет? Но ведь это уже «неидеально». Или все же нельзя судить фамилию, причем чужую?

Свое имя мне нравилось. Калеб. А фамилия - Вальтер. Я думаю, это звучит красиво, всегда так думал и буду думать - что это изменит? А вот Ирена Соколова - другое.

У Ирены был высокий рост, широкие плечи и очень худое тело. Наверное, нельзя объективно оценить телосложение человека даже не твоего пола - в норме оно или нет, но мне кажется, что не в норме. Еще у нее была длинная шея. Длинная и, соответственно, тонкая.

Ирена не была похожа на то дерево. Точно «неидеальная». Хотя сравнивать человека с деревом как-то низко.

Постояв так семь минут, я понял, что успешно обратился хамелеоном, и сел на скамейку, откуда также хорошо было видно девушку и ее киоск. Еще несколько минут спустя я вспомнил, что хотел зарисовать красное дерево, и достал из сумки блокнот.

Мне очень не нравилось, когда я забывал взять точилку. Или хотя бы второй и третий карандаш - это так сложно? В этот раз я что-то перепутал, и вместе с простым карандашом, по итогу, вытащил и бордовый. Не хочу думать, как так вышло, но он был, и я был этому крайне рад.

Волосы Ирены были такого же оттенка как листья того дерева. И такие же длинные. Иногда она сплетала некоторые их пряди в тоненькие косички, что на ней смотрелось очень эстетично. Было что-то в ней... неестественное, неискреннее, так казалось. Но при этом все это было настолько гармоничным. Настолько, что доходило до того уровня, когда все странности сплетаются в один самодостаточный «идеал».

Прохожий за прохожим, взгляд за взглядом, линия за линией. Каждые тридцать секунд я поглядывал на продавщицу, будто боясь что-то еще в ней упустить.

Почему она вообще появилась в моей жизни? В моей жизни было, в целом, мало людей, и компании в нее уж никак не могли вписаться - но одна была. Что бы мне не сказали, я до последнего буду оправдываться университетом. «Свой» ли я в нем? «Свой» ли я хоть где-то? В эскизах, в этих заметках, наверное, «свой». А где «своя» Ирена? Здесь - на работе в сквере у метро? Сомневаюсь. Где тогда?

Я так много ее рассматривал, что даже птицы, бродившие рядом, посчитали меня странным и удалились. И правильно. Но каким бы странным я не выглядел - мне очень нужно было понять, какое еще состояние, кроме заинтересованности, прячет ее взгляд.

У Рены было что-то не то с глазами. Они были пустыми как экран монитора и отражали только что-то конкретное и увиденное секундой ранее.

Мне говорили, что у меня всегда взгляд в расфокусе. У Рены он был в фильтре макро-съемки.

Еще одна странность.

Слишком, как будто, много. Избыток странностей для одного хрупкого телом человека - для продавца лотерейных билетов. У меня нет столько времени. Каких-то людей можно, действительно, изучать целую жизнь, и жизни тебе, в итоге, не хватит. У некоторых людей в голове вселенные. Не даром, у нее есть воображаемый друг - с кем еще делить такой богатый мир?

Птицы зачем-то ко мне вернулись. Это были голуби. Серые, невзрачные, отличающиеся от Рены. Потом на край скамейки сел маленький воробей. Я подумал, что название этого дневника полностью себя оправдывает.

Они все ходили кругами минута за минутой, чего-то от меня требуя, издавая странные звуки, компенсируя их еще и странными, эксцентричными движениями, которые, как будто, могли изменить их сущности. Не требовал только воробей. По неизвестной мне причине ему не хватало перьев - причиной была разъяренная кошка, спрыгнувшая прямо на него с окна какого-то бизнесмена, или судьба? Ни одна из этих птиц тоже не была «идеальной», ни одна, я проверял, клянусь.

Первый карандаш пора было точить, и я дополнил рисунок вторым - бордовым цветом. Был закат, и скоро все должно было закончиться. Сквер пустел, и скоро Рена должна была обратить на меня внимание. На меня, в основном, пока что не кидали косых взглядов, или я плохо смотрел, хотя вглядывался я в каждого человека. Вряд-ли за мной следили, я не верю в заговоры. Но, может, следили не за мной, а за Реной?

Она поставила табличку с перерывом и стала осматривать площадь, словно кого-то ища. Я подумал - было бы здорово в такой яркий вечер стать невидимым.

Собираясь отходить от кассы, девушка в последний момент остановила взгляд на мне. Не осуждающий. Не радостный. Заинтересованный и пустой, как обычно. Она просто стояла. Прямо и неподвижно.

Я сделал последний точный штрих, закрыл блокнот и пошел домой.

У нее были достойные друзья, например, Лукас. Пусть за таким неоднозначным персонажем как Ирена наблюдает он, а не я. А ее портрет я сохраню. Он вышел «идеальным». Таким же, как и ее лиственная шея.

Записка третья

Временами в памяти всплывают обрывки воспоминаний.

Я отчетливо помню Москву. День, когда бродил с человеком по вокзалу в поисках нужной станции. Она искала, а я просто ходил следом, слушая музыку в наушниках. Она была напугана, я был вдохновлен. Я вспоминаю ее, наверное, слишком часто. Каждый раз, когда за окном университета из проезжающих мимо машин доносится громкая музыка. Я всегда остро реагировал на звук и на вибрации. Бывали дни, в которые мне от этого звука становилось особенно плохо, и я выпадал из реальности на несколько суток. В такие дни Москву я помнил, кажется, слишком отчетливо.

Иногда я смотрю на людей, и возникает ощущение, что мне известно сильно больше, чем им. Не знаю, о чем. Я об этом подумал, впервые за вторые сутки поднявшись с кровати и подойдя к окну. Я увидел компанию школьников, которые за что-то высмеивали одного из них, и лучше мне не стало.

Я давно не рисовал. Не было натуры.

Рисовать я начал, кажется, с самого рождения. Не скажу точно, что конкретно получалось на бумаге до 13 лет, но в 13, когда я нарисовал на корабле портрет умершей бабушки, отец заставил его стереть и запретил рисовать. Проблема была в том, что отец был механиком, ремонтировавшим корабли, а мой рисунок был сделан углем, что, на порядок, сделало его заказ сложнее. С тех пор мне трудно рисовать лица людей.

Человек, из-за которого я тогда оказался в Москве, был другой. Она никем не притворялась и ничего не просила. Она была очень тихой и едва слышно дышала. У нее был низкий рост и потерянный взгляд.

Не объясню, почему, но мне нравилось в 21 год приходить в кафе, где она работала, и разглядывать ее рыжие кудри. Мы какое-то время просто стояли и рассматривали картины, которые я ей приносил - чтобы украсить стены той забегаловки за скромный заработок - в основном, молча. Но в памяти почему-то всплывает ее улыбка и смех.

Как-то она поехала со мной на каток. Не потому что я позвал - я ее даже не звал - она нашла меня, когда мне было плохо. Это был декабрь, и я пошел на автобусную остановку, чтобы покататься в городе на катке, но по дороге вспомнил, что катки еще не работают, так как снег выпал, буквально, вчера. А потом на дороге появилась она и предложила съездить на закрытый каток - на тот, что под крышей. Мне тогда было смешно, и с улыбкой я вспоминаю это и до сих пор, но я тогда правда не подумал о существовании таких катков.

Несколько месяцев назад я в него возвращался. Просто постоять и вспомнить. Но я, вроде, в первой записке сказал, что отпустил прошлое. Не отпустил? Не до конца отпустил? Не отпустил только те моменты? Почему? Что в них такого?

За прошедший год я понял, что в том человеке я находил что-то теплое, как-то подсознательно, хотя к теплу очень давно перестал стремиться. Тепло для меня - что-то недостижимое, что-то, не имеющее смысла. Я бы хотел всю жизнь быть один и ни во что не вмешиваться. Но с тем человеком мне тоже было хорошо, и мне как будто бы ее не хватает.

Я снова себе вру. Я не хочу ни во что вмешиваться - но прихожу на игры в компании. Я говорил, что честный, и ожидаю от мира того же - но лгу. Если не соответствую - кто я такой? Может, я просто запутался? Но самообман - не оправдание для того, чтобы впутывать в свою ложь кого-то еще.

Я буду винить громкий звук. Девушка из кофейни была тихой. Да, точно - это все звук. Надо выключить во всем мире звук. Он бы стал чище.

Те дети за окном толкнули младшего в лужу. Он был ниже, был хуже одет, а в его глазах был страх. Самый громкий стал спрашивать его, что с ним не так. Мальчик заплакал.

Со мной тоже что-то не так. Я же не плачу.

Вообще, на его месте я бы просто ушел. Потому что глупо спрашивать у кого-то, что конкретно с ним не так. Со всеми что-то не так, и знание этого факта никак не изменит вашу жизнь. Ну, могут положить в больницу, поставить диагноз, дать инвалидность, назначить лечение и таблетки. Но это, вроде бы, хуже незнания?

Что с тобой не так? - Я тебе отвечу: ты напуган. Я буду придерживаться гипотезы, что в мире все построено на страхе, и побеждают те, кто научился не вовлекаться. Ты вовлекся - в их среду, в их компанию, в их эмоции - знай цену. Цена есть и будет у всего на свете, а страх будет обходиться тебе дороже всего.

Со мной не так что-то другое. Возможно, то, что я в тот день на катке смог нарисовать ту девушку из кофейни. Не глядя, и это было просто. Хотя, нет, наверное, я не отводил от нее глаз. Она тогда поскользнулась и засмеялась - это было искренне.

Пока упавший мальчик плакал, а другие смеялись, я успел сходить за наушниками и включить хаус. Тому мальчику тоже не хватало музыки. Или телепатии для связи со мной.

Он тоже упал. Он тоже был искренен. Почему люди высмеивают искренность? Мир, буквально, почти прямым текстом просит тебя выдумать себе маску и слиться с ней воедино, чтобы просто в него вписаться. У того мальчика, наверное, не получается. У меня тоже не получается. И у всех людей, которых я когда-либо знал, тоже не получалось. Но плачет почему-то именно он.

Раньше, когда мне было плохо, я рисовал то, что давало мне безопасность. Несколько месяцев назад почти каждый день рисовал стрижку той девушки и ее длинную зеленую куртку, которую для чего-то запомнил ярко и точно во всех деталях. Она мне снилась, и я рисовал сны. Сейчас я такое не рисую. Когда-то и мальчик перестанет плакать из-за чьих-то «неправильных» вопросов.

И он перестал. Пока все смеялись, он поднялся на ноги и ушел.

Когда она ушла, я начал активно листать новости и смотреть сериалы. Меня начали вдохновлять юмор и книги. Я начал готовиться к экзаменам, сдал их и переехал в этот город. И поступил на психоаналитику.

Во мне загорелось острое желание - разобраться. Я посчитал, что люди, учеба и город мне помогут. Иногда становилось плохо, но, в целом, правда оказалась на моей стороне. Среда меняет пространство - да, но без твоей воли к действию среда останется бессильной.

Я был рад, что у того мальчика такая воля тоже вышла из спячки. Так или иначе, боль сработала как топливо.

Я бы хотел перестать при шуме из окон машин возвращаться к осколкам своего прошлого. В селе моя жизнь походила на побег от реальности, я там забылся. В городе все будет иначе.

Тот мальчик оглянется на свое прошлое и не сможет отказаться от воспоминаний о людях, что наносили ему удары в спину. Он захочет их вернуть.

Я бы тоже хотел вернуть ту девушку в свою жизнь. Как подругу? Я бы многое отдал, чтобы еще хоть раз, глядя на нее, произнести по буквам ее имя: «Хадарай».

Но иногда мне кажется, что она бы не вписалась больше, чем не вписываюсь я. Рай наблюдала меньше моего, а вовлекалась больше - это ошибка. С ней от этого не стало бы сложнее - сложнее бы стало самой ей. Правильно, что ее здесь нет, но и к прощанию я не готов. В жизни Рай было куда больше шума, и потому знает она, полагаю, меньше. Я знаю больше - потому что больше молчу? Выходит, этим я и отличаюсь от большинства?

Видением.

Записка четвертая

Сегодня был ясный день выходного дня.

Еще на неделе Мика позвал нас с Лукасом и Реной на аттракционы, и мы выбрали воскресенье. Был конец октября, и аттракционы вот-вот должны были закрыться. Они работали, потому что по какой-то причине все еще было тепло. Мы договорились встретиться в парке у касс.

Лукас пришел через минуту после меня и все время подпевал какой-то песне, доносящейся вибрациями из его наушников. Он выглядел так, будто ничего и никого, кроме него, не существует. Забавно, что именно из-за этого из него складывался образ лидера. Но за ним нужно идти, потому что он ни за кем не пойдет. Лукас очень независимый человек. Возможно, более независимый, чем я, как минимум, потому что я много оглядываюсь. Я изучал его как модель для своего холста, пока он покачивал головой в ритм мелодии. Что если я тоже чья-то модель?

Мы с Лукасом были похожи. Оба видели мир как спектр звуков и чувствовали его через вибрации. Но Лукас был визуально-громким. Такие люди приглушают звук других желанием выделиться. Лукас был холериком.

Я же старался создавать вокруг себя визуальную тишину, чтобы лучше слышать окружающий мир - ирония в том, что я хотел бы его приглушить.

Пришла Рена, и Лукас, молча, все также подпевая тихому мужскому голосу из наушников, пожал ей руку. Мы с ней перекинулись парой скучных фраз, и она начала листать в телефоне картинки каких-то персонажей.

Рена не создавала вокруг себя визуальную тишину. Я не знаю, что она создавала. В ней сложно было различить живого человека.

В своей тишине мне нравилось то, что я смогу идеально передать суть того, что подробно изучу. Чем ты тише - тем удобнее исследовать, тем больший результат свидетельствования мира ты принесешь. Если бы рисовали меня - получилось бы?

Лукас ударил ногой по асфальту, резким движением снял наушники и сказал, что Микаэль не придет. Он сказал, что Мика часто так делал, когда у него было плохое настроение - не приходил. Интересный пример того, как состояние управляет человеком, а не человек им.

Такое звучит как-то непонятно. Не визуально-тихо, не оглушающе, но и не как Рена. Скорее, мрачно и сбивчиво.

Лукас и Рена выбрали американские горки, и по большей части, выбрали они их потому, что многие аттракционы уже были закрыты. Это были ненастоящие американские горки - их «детская» копия. Не детская, на самом деле, детей туда не пускали. Но и страшными они не выглядели.

Хотя, я вообще не хотел на аттракционы. Не понимал их смысла, но если с кем-то. Все равно странно. Но высоты я не боюсь.

Лукас всегда громко говорил и шел первым, активно жестикулируя, но его жесты были, как будто, точно выверенными. Он, наверное, хотел соответствовать какому-то образу и создавал его энергией вибраций. Не знаю, видела ли это Рена, но она подстраивалась под Лукаса как под музыку. Я не такой как Рена. Я просто шел и изучал.

Там, наверху, дул сильный ветер, и я еще в начале захотел слезть на землю. Мне не было страшно, я просто не был согласен с шумом ветра. Я думал, он хочет меня вытолкнуть - все же так думали? Но Лукасу и Рене было весело - возможно, я просто не чувствую эмоций. Наверху было сложнее наблюдать и контролировать. Я боялся, что, когда снова посмотрю на Лукаса, он затихнет. Тогда это будет более опасным аттракционом.

Мне было сложно назвать Мику другом, потому что я не мог полностью его прочитать. Человек, движимый состояниями, априори не может быть прочитан. Не прочитан - значит, непредсказуем. Непредсказуемость пугает, потому что не имеет структурированного, повторяющегося ритма. Непредсказуемость нельзя нарисовать. Рена тоже менялась. Но она менялась не из-за своей незрелости, а из-за диагноза - она просто сама по себе такая. Лукас был стабилен. Наверняка, он бы меня в этом понял. Знаю, что понял.

Если этот дневник - серия этюдов, то я хочу, чтобы в центре этой картины стояли Лукас и Рена на фоне американских горок и сгущающегося за ними тумана. У них бы были потерянные лица, но Лукас бы все равно слушал музыку в наушниках, а Рена листала бы картинки в телефоне.

Возможно, такими способами они тоже исследовали реальность на предмет своей модели. Лукас подбирал себе образ, а Рена - персонажа для комикса. Мы все занимались одним, просто по-разному.

Когда мы спустились обратно, Лукас снова надел наушники и стал подпевать. Рена не понимала, что с ним, и что нам делать без Мики. Она попыталась что-то придумать, и мы куда-то пошли - Лукас шел первым.

У нас была странная компания.

У нас была очень странная компания. Музыкант, драматург и художник. Три самодостаточных человека. Три визуала.

А потом мы повернули за угол и увидели его. Микаэля.

Лукас снял один из наушников, а Рена выключила телефон. Он извинился, что опоздал, и позвал нас в кино. Все обрадовались и согласились. Мне показалось, что я бы предал всех богов мира, если бы улыбнулся.

Они пошли, а я остался стоять.

Так и должно быть, так и запишите. Американские горки затянули меня в свой туман. Я пошел домой и сел за мольберт. В голове играла музыка из наушников Лукаса, и я не мог отпустить образ его синего галстука. Не мог забыть браслет из шнурков на правой руке Рены. Не мог забыть американские горки, их ритм и их ветер, сбивающий все на своем пути, сталкивая прямиком в туман, где нас с распростертыми объятиями встречал Микаэль. Его мягкие черты лица и неуверенный взгляд, я помню его круглые карие глаза и вьющийся волос. Он пришел в длинном бежевом плаще и семь раз за две произнесенные фразы поправил левой рукой очки. Лукас и Рена выглядели беззащитными одуванчиками рядом с ним - обычными посетителями аттракционов, что попытались спрятаться в наушниках и телефоне. Они спрятались, они выбрались - а я остался. В своей голове я все еще стою в том парке и зарисовываю меняющуюся реальность за вибрациями движений Мики. Я должен был зафиксировать, чтобы не потерять, ведь я специально не взял с собой в этот день ластик, но Мика слишком уверенно управлял туманом и скоростью тележек американских горок, он был богом этого парка, а я - лишь исчезающим в палитре тумана свидетелем...

Я больше не пойду на аттракционы. Место занято. Даже в такой ясный выходной день.

Записка пятая. Хэдли

Когда бежишь домой после уроков в 12 лет, редко задумываешься о смерти. Обычно дети не рассуждают всю дорогу о том, с крыши какого здания им будет эффективнее всего спрыгнуть. И она бы спрыгнула... В тот день, 22 октября, она не пришла в школу. Она стояла между двух старых гаражей и пристально вглядывалась в окна многоэтажки, с которой, по ее расчетам, спрыгнуть было бы лучше всего.

Во-первых, это здание было панельным, а Хэдли недавно вычитала в маминой записной книжке, что панельные дома держатся дольше кирпичных. Во-вторых, эта многоэтажка была единственной на район, а сами окрестности были малонаселенными, следовательно, ее бы не заметили. Ну, и, в-третьих, по ее расчетам, с крыши этого дома, если посмотреть под правильным углом, должно быть видно соседний город. А Хэдли мечтала поскорее вырасти и уехать.

Вообще, она считала себя довольно умной для своих лет, а уроки - нудными. Вместо обещанных знаний они дарили ей только унижения и обидные фразы от одноклассников, а вчера они даже порвали ее любимую игрушку. В прочем, им повезло, что Хэдли давно выросла из того возраста, когда играют в «дочки-матери».

Хэдли очень нужно было поскорее вырасти, она уже даже решила, какие вещи заберет из своей комнаты, когда будет уезжать в 18. Оставалось 6 лет - всего каких-то 6 лет, и этот маленький гений активно читал одну умную книжку за другой. Но больше книжек Хэдли любила только гулять. Гуляла она сутками и уже трижды за последние две недели обошла весь город.

Когда становилось скучно, она шла домой и садилась за уроки. Ей нужно было успеть вернуться домой до заката, ведь потом вернется мама с самой ужасной на свете работы, как пришлось считать Хэдли, - повара.

Хэдли, говоря откровенно, не считала, что мама ее любит. Она вообще не считала, что ее любит хоть кто-то. Ей это... нравилось? Она не знала. В детстве Хэдли многое отдала бы, чтобы понять, как ощущается это человеческое тепло. Без подобного знания понятие «человечности» как-то рассеивается.

Когда мама возвращалась с работы, Хэдли быстро забегала в свою комнату, включала светильник, надевала наушники и закрывала глаза. Как было хорошо, что, кроме реального мира, у нее был и другой.

Это была страна, в которой Хэдли появлялась вместе с маленьким розовым дракончиком, которого она звала Марс. Там было холодно, и, потому, юная путешественница надевала на шею зеленый шарфик и капюшон старой длинной красной куртки. У страны не было названия, потому что никто, кроме Хэдли, о ней не знает. Хэдли отдала бы многое, просто чтобы рассказать. Она была убеждена в реальности того мира также, как и в своем переезде в 18 лет.

Сегодня в Стране было ветренно. Там всегда была тьма, поэтому нужно было носить с собой светильник, чтобы не заблудиться. Каждый раз Хэдли просыпалась в новом месте и исследовала новую окрестность, знакомясь с жителями. Не все были добрыми - как-то раз на нее хотела наложить проклятье коварная ведьма, но Хэдли не повелась и одолела ее. Были бы у нее друзья - она бы гордо делилась этой историей с ними в школе.

Влажная трава, грязь под ногами - Хэдли осторожно встала на ноги, отряхиваясь и пытаясь удержать равновесие. Она зажгла светильник, и рядом тут же появился Марс: он еще пока что плохо летал, поэтому сразу запрыгнул хозяйке на плечо. Откуда-то Хэдли знала, что он зовет ее своей хозяйкой, хотя сама считала себя просто другом.

- Где это мы? - спросила она шепотом, оглядываясь.

У ее ног разлилось озеро, отражающее тусклый сиреневый свет. Вода не смела пошевелиться и издать хоть один звук, она была кристально-чистой как драгоценный камень.

Хэдли сделала пару шагов вдоль берега и взглянула на Марса, чтобы оценить его реакцию. Дракончик издал испуганный звук и прижался к плечу хозяйки.

- Ш-ш-ш... не бойся, - шепнула она.

Хэдли подняла светильник выше и чуть было не поскользнулась от удивления - кругом была пещера, где каждый угол был цельным кристаллом, наверняка, бережно хранящим свою богатую историю.

Это место для тех, кто верит, по-настоящему верит, а не носит бессмысленные побрякушки на шее и руках, Хэдли это было известно. Но Хэдли также известно и то, что Страна непредсказуема.

Еще два шага - и она смогла рассмотреть в озере почти у самого берега камушек - маленький, но нога бы поместилась. Хэдли даже достала из своего красного рюкзачка линейку и сверила размеры камушка и своего ботинка - да, точно бы поместилась.

- Как думаешь, что мы найдем там дальше? - вдохновленно задала она вопрос своему соратнику, на что тот еще более неуверенно вжался в плечо.

Хэдли не винила его, но знала, что дух-проводник должен летать рядом и указывать путь. Если Марс не дух-проводник, то кто он?

Она завязала шарф покрепче, разбежалась и прыгнула, тихо приземлившись точь-в-точь на устойчивый камень. Ухом она услышала, как Марс выдохнул.

- Ха-ха, совсем не страшно!

Не успела девочка обрадоваться, как перед ней появился новый идентичный первому камушек, а потом еще и еще, и она продолжила путь по проложенной ей дорожке. С каждым пройденным метром локация становилась все более затягивающей, и Марс даже ненадолго взлетел, засматриваясь видами и охраняя исследовательницу от возможных угроз. Но все было спокойно.

- Марс, мы здесь абсолютно одни! - крикнула она.

Хэдли, правда, была рада. Первое место, где она и ее лучший друг в одиночестве. Их никто не потревожит, и ее не волновало то, что это место нереально, потому что она в него верила. Хэдли боялась упасть с камушков и захлебнуться в воде - тогда ее миру, собранному годами, пришел бы конец.

- Кх-кх... - раздался тихий кашель из-за угла пещеры.

Хэдли чуть не оступилась от испуга, но удержалась, и Марс подлетел к ней ближе в предвкушении новой битвы. И все затихло.

На секунду девочка задумалась, но вскоре поняла, что стоять без дела смысла нет, и продолжила прыжки по камушкам в направлении голоса.

- Кх-кх... - на середине пути он даже повторился, и Хэдли решила, что его владелец не сдвинулся с места.

Ловушка? Или раненый? Всяко, он зовет, значит, надо проверить.

Когда Хэдли и Марс оказались на берегу, первым же делом они притаились за самым большим на вид кристаллом, всматриваясь.

По берегу бродил из стороны в сторону не то человек, не то робот, с трудом передвигая ноги. Он был невысоким и не выглядел опасным - но единственное, в чем Хэдли была уверена - это его отчаяние.

- Он грустит... - шепнула она Марсу, также подглядывающему за прохожим.

И она решила встать и показаться, чего совершенно не ожидал ее маленький друг и случайно выдал их громким звуком. Человек-робот остановился, услышав чье-то присутствие, и Марс взлетел на уровень плеча хозяйки.

Несколько немых секунд. Хэдли уже было подумала, что житель не умеет говорить, и потому решила начать диалог первой.

- Ты потерялся?

- Почему ты так решила?

- Ну... у тебя нет фонарика, - она вышла из укрытия и подошла к существу ближе, освещая ему берег, - вот видишь, как у меня.

Он не ответил. Хэдли не понимала, кто стоит перед ней, но отметила для себя, что на фоне ее же роста и ее же заинтересованных круглых желтых глаз угрозу он представлять практически не может.

- Как тебя зовут? - продолжила она допрос, но, как ей казалось, довольно милый.

- Я... не знаю...

- Ты не знаешь или не помнишь?

- Я просто очень долго бродил во тьме, пока не выбрался в эти пещеры, где хоть малейший источник света... - он пошатнулся и замялся, собираясь не то что-то сказать, скорее, о чем-то попросить, о чем-то неловком, о чем обычно не просят, - мне некому подарить свой букетик.

Существо вытащило из-за спины букет цветов, если доверять знаниям ботаники, полученным Хэдли из умных книжек, - лютиков, но, подождите... Это были лютики, сложенные из бумаги.

Когда Хэдли это осознала, то ее глаза загорелись в восторге.

- О! Дай, дай посмотреть!

- Держи, конечно, - существо протянуло ей букет, и девочка случайно коснулась его тонкой холодной металлической руки.

Она выхватила у получеловека вещицу, и ее взгляд полностью застрял в изучении ее структуры. Букет из семи лютиков, будто по линейке сложенных из журналов каких-то книжек, а внутри каждого цветка вместо тычинки было изображение солнца.

- Ты сам это сделал?

- На это ушли годы... Я собирал детские книжки и рисовал в них солнце, чтобы почувствовать хоть какое-то тепло... Но какая разница, если меня никто не видит, и мой букет никому не нужен... - робот опустил голову к земле, начав перебирать маленькие камушки в траве железной ногой.

- Ты шутишь? Я не видела в жизни букета лучше твоего!

Он поднял голову, и в его желтых глазах загорелся блик надежды. Хэдли узнала его, да, с надеждой она была знакома как никто другой.

Ее мама ненавидела профессию повара всей душой, но ходила на работу, Хэдли не знала, почему, а когда спрашивала, ее начинали ругать. Девочка надеялась, что мама приготовит ей что-то хоть раз в жизни, но этого не случалось. В 12, ища ответы в крышах многоэтажек, Хэдли раз и навсегда решила, что, когда уедет, готовить она себе всегда будет сама.

- Меня тоже... никто не замечает, - призналась она, - и я тоже хочу в этой Стране оставить след. Чтобы кто-то потом смог сказать: «я помню Хэдли. Она была здесь».

Еще одна немая секунда диалога.

Хэдли не любила цветы за то, что рано или поздно они завянут. Еще за ними нужно ухаживать - а как за кем-то ухаживать, она и понятия не имела. Но эти цветы бы не завяли. Никогда.

- Оставь этот букет себе. Однажды, ты вспомнишь его, и вместе с этими воспоминаниями придут и воспоминания обо мне - об электроне, что не знал своего имени и никогда не видел солнца.

Хэдли едва не заплакала и накинулась на него с объятиями. А ведь он был прав: в этой Стране нет солнца. Если бы Хэдли в ней осталась - она бы стала такой же. Одиноким существом, бродившим по осколкам надежды с потухшим фонариком.

Она прижала букет к лицу.

- Я поняла. Мне нужно идти. Там, в другом мире, меня ждет солнце. Я оставлю тебе свой светильник, и ты больше никогда не будешь нигде теряться. С этой минуты у тебя все будет получаться.

Отпустила... и отошла. Сделала шаг подальше. Потом еще дальше. К камушкам и тихому озеру.

Электрон взял фонарик, улыбнулся, окинул девочку теплым взглядом, наверное, первый раз в своей тусклой жизни, и куда-то направился.

- Стой! - крикнула Хэдли, и он обернулся, - я запомню тебя, Лютик!

Записка шестая

Было бы здорово, если бы Хэдли была моим выдуманным другом.

В 8 утра я сидел на паре по психологии, где нам рассказывали о травме после потери близкого. Когда пришла мысль о Хэдли, я встал и вышел на улицу. Я подумал, что будь я чьим-то другом из параллельной вселенной, хотел бы увидеть чужой мир. И направился проводить Хэдли экскурсию по Драйвоксу.

Прошелся по памятным мне местам, по типу сквера, еще одного сквера, катка, окраинных улиц, метро и набережной, но голоса этой 12-летней девочки не услышал. Что-то было не так. Наверное, не так было то, что ее не существовало. Но что, если бы Хэдли была реальна?

Повинуясь какому-то сиюминутному желанию, я пришел на автовокзал, купил билет и уехал в Лесенку.

В этом селе я провел последние почти 8 лет. Как и она, я сбежал из города, но только в 15 лет, а выбрал Лесенку, потому что там когда-то жила моя бабушка. Она рассказывала об этом поселке как о сказочном независимом мирке, который отделяли от Драйвокса всего какие-то три часа езды на автобусе. Моя бабушка тоже считала мир враждебным, но в Лесенке ей было спокойно. Она говорила, там есть одно озеро...

В 15 лет я поступил в лесенковское филиальное отделение художественного училища. У бабушки там был куплен домик, куда я и заселился. Все три курса училища я почти ни с кем не общался, был только один знакомый... который на итоговом экзамене поменял местами наши картины, в итоге чего, его взяли на работу, а меня нет.

В конце третьего курса в 18 я создал себе уютный ритуал и каждое утро стал встречать рассвет в поле Лесенки.

Только я и поле. Лучи солнца и тишина. Пробуждающаяся весной природа и редкое пение птиц. Пока все спали, я находил покой в этом безмерном и теплом одиночестве. Я мог бродить так часами - лишь бы мир отстал, а дома, когда у этого мира начинался рабочий день, закрывал дверь и зарисовывал увиденное в экспрессивных тонах. Каждый день я рисовал поле с разных его ракурсов, сам удивляясь их возможному количеству. Никогда я не чувствовал себя таким счастливым.

Затем выдался сложный год с неоднократным посещением больниц, из-за чего я жил месяцами без света и почти без еды, и двумя важными знакомствами, что привели меня на неделю в Драйвокс и, в итоге, стали мне важными катализаторами изменений.

Та поездка в этот крупный живописный город была первой, и вышла она просто ужасной. Я тогда приехал за девушкой, но встретил только компанию ее друзей и даже жил в комнате у кого-то из них.

Потом я собрал вещи в Лесенке, переехал в Драйвокс и устроился на работу в арт-студию «Studio Spectrum», где проработал почти год - не нашел себе места и вернулся домой, продолжив встречать удивительные рассветы и изредка рисовать картины для местной кофейни под странным и весьма загадочным названием «Эхо».

Но и там все только начиналось. В кофейне работала Рай.

Трехчасовая поездка в поселок воспоминаний подходила к концу, и я переключил плейлист в телефоне. Люди собирали вещи, готовясь к выходу, и я решил заранее надеть свою старую черную куртку и протереть очки - на этот мирок нельзя смотреть через мутное стеклышко.

Открылись двери.

Слово «Лесенка» отдает каким-то забвением. Если это метафора, то она единственная, которую я понял. По лесенке можно спуститься, а можно куда-то подняться, но нельзя перепрыгнуть себя: твой путь будет выстроен маленькими кирпичиками, устойчивость которых будет проверяться шагами, но не только твоими, а еще и чужих людей. Но, возможно, я понял что-то неправильно.

Воздух последних дней октября ударил в лицо холодной мыслью о том, что скоро у меня день рождения. 2 ноября мне исполнится 23 года, а я только поступил на первый курс. Мне исполнится 23 года, а я снова стою здесь в Лесенке.

Идем, Хэдли, я покажу тебе армию безопасных островков этого затопленного мира.

Скучные, постоянные в своей серости, узенькие старенькие переулки. Полуразрушенные здания на окраине. Чистый от отсутствия выхлопных газов машин воздух и полупустые от малого количества населения мусорки. Маленький кусочек природы, встречающий тебя почти на каждом углу в виде желто-красного сквера. Украшающие разбитый асфальт листья. Пятиэтажки. Одиночество.

Направляясь к домику, где я жил раньше, боковым зрением на одном из столбов я заметил яркое пятнышко. Это было рекламное объявление, вывешенное там, судя по всему, не так давно. Живя в Лесенке, я считал, что рекламе в нем делать нечего.

Я подошел посмотреть.

И я вам даже процитирую ее текст:

«ДРАЙВОКСКИЙ ЦИРК

Специальный показ

«ТАМ, ГДЕ ГАСНУТ ФОНАРИ»

Вы искали чудо? Оно здесь.

Не нужно верить. Нужно просто прийти и посмотреть.

Реальность, которую вы не знали. Мир, который вы забыли. Магия, которая не просит прощения.

Билеты: 500–1500 руб. Вход с 18 лет»

Цирк... Афиша городского цирка. Ткните мне пальцем в лицо того, кто решил рекламкой для игры фокусников и клоунов обесценить годы моей жизни в Лесенке. Я любил ее фонари. И я видел чудо, я жил в нем, а теперь пытаюсь вытеснить из своей головы как что-то инородное. Вход с 18 лет - потому что боитесь, что не выдержит психика?

Не люблю тех, кто никого не уважает. Это мерзко. Я сорвал вывеску и скомкал ее в кулак.

Хэдли, это не входило в наш маршрут.

Больше мне не мешайте.

Я порылся в боковом кармане рюкзака и даже нашел там ключи от своей квартиры. Да, я верил, что она должна принадлежать мне, и потому никому не продал. Четвертый этаж, пустая комната с заправленной кроватью и большими окнами, завешенными темной шторой. Шкаф. Стол, в ящиках которого все еще разбросаны мои старые зарисовки и неудачные попытки. Чистый пол, которому не хватает густых красок. Я возвращался сюда, чтобы убраться. Мне показалось, что это будет правильно.

Но Хэдли все не было, и я пошел дальше.

Несколько минут тоскливых скитаний между пятиэтажек, и показался сквер, через который я три года подряд ходил в поле по утрам, или в кофейню по вечерам. Я остановился у скамейки, где когда-то с интересом наблюдал репетицию танца двух девушек. Одна из них стала первой музой для моих холстов, а потом и моей первой подругой в Драйвоксе.

В день нашего знакомства, 12 мая, здесь на скамейке сидела пожилая женщина, и я долго рассматривал морщины на ее лице. Мне, вообще, всегда казались неоднозначными лица людей. Прозрачными. Искусственными. Особенно их губы и носы.

Еще в тот день рядом со скамейкой на асфальте лежала грязная салфетка. Перед знакомством с двумя танцовщицами я подошел и выкинул ее в мусорку. Год назад я гулял здесь с Рай и заглядывал в ту мусорку - было пусто. Сейчас здесь даже нет и самой мусорки.

Еще 40 минут, и мы выйдем в поле.

Поразительно, как село, в которым ты искал безопасность годами, может наскучить за один час. Я вспомнил, как стояли ночью в поле с Рай, и она плела мне браслет из сухой травы. Я до сих пор ношу его с собой. Я, честно, теперь даже не уверен, а реальна ли она была вообще. Наша история закончилась слишком странно, но она всегда такой была. Благодаря Рай, я увидел мир и выбрался из своего мыльного убежища. Место, которое раньше вдохновляло меня своей пустотой, теперь засасывает в дымку прошлого как глубокое озеро. А я, наверное, боюсь глубины водных источников.

Я подумал, может, не идти в поле, и остановился напротив кофейни. Деревянные буковки «Эхо» поскрипывали на ветру. От входа меня отделяла одна вытоптанная тропинка.

Я зашел внутрь, как-то, наверное, подсознательно ожидая увидеть за кассой Рай, но, увидев там старичка с длинной белой бородой, встал в проходе статуей. Он с кем-то говорил, и потому меня не видел. Когда все посетители вышли из помещения, я молча сел за крайний столик в углу, где всегда ждал подругу; вытащил из сумки блокнот и начал что-то рисовать, вслушиваясь в дыхание официанта и эмбиент, играющий в моем правом наушнике.

Я знал, что старик на меня поглядывает. Странный парень в тонкой куртке, что-то рисующий за столиком. Но он упрямо делал вид, что просто протирает стойку. Я ему не верил, потому что нельзя протирать ее целых полчаса.

За окном начался дождь.

Почему ушла Рай?

Она никогда не была такой как все. Носила зеленую бандану, натянутую на кончики ее ушей, и бордовую кофту. У нее были кудрявые темно-рыжие волосы, уложенные в красивую стрижку, чуть смуглый цвет кожи и зеленые глаза, отражающие отчаяние и вечный поиск. Рай вечно выглядела слишком чужой для любого места, где бы она могла оказаться. Тихо, но уверенно, шла вперед, прерывисто дышала. Она тоже рисовала и развешивала свои скетчи над кроватью. Рай всегда в меня верила как никто другой, и я понял это, только когда она решила идти дальше. Хотя, она не решала - это была случайность. Я не успел и сам упустил свой шанс. Но, если бы не она, я бы не начал читать новости.

Я снял наушник, подошел к мужчине, снова начавшему протирать стойку тряпкой, и положил рядом с ним сделанный из бумаги лютик, по центру которого было изображено солнце.

Я хотел уйти, потому что дождь закончился, но, если бы я ушел, то больше никогда бы сюда не вернулся. Нет. Вернулся бы, чтобы оплатить счета. Но мой мир немного переехал из Лесенки в Драйвокс, а я зачем-то трачу его в этой кофейне в компании мизантропа.

Но, прошел я пару метров к выходу, и старик задал мне один вопрос, над которым я думал потом всю дорогу. Он не имел в виду ничего сверхъестественного, но я зачем-то после в кратких деталях рассказал ему про Хэдли, намекнул на Рай, но и он ее не знал. Официант даже сделал мне мой любимый чай с облепихой и апельсином и пожелал на прощание удачи. Старик имел в виду то, что в Лесенке начали регулярно отключать уличное освещение, которое он увидел в солнце на моем бумажном цветке - он всего лишь заметил бытовую деталь, а я не мог прекратить рисовать его портрет всю дорогу. Тембр его голоса эхом ломился мне в уши сквозь наушники, как бы я не прибавлял в них громкость.

Скоро я приеду в город и буду сидеть в тепле на игре Микаэля. Будет веселая компания, знакомые персонажи и мягкие кресла. Я вспомню, что, возможно, стоило бы остаться сегодня на той паре, где рассказывали о травме после потери. Но, наверняка, и Мику будет перебивать этот громкий, не щадящий и жестокий вопрос, который точно достоин встречи с гостями Лесенки на въезде в поселок:

«Ты когда-нибудь видел, как гаснут фонари?»

Записка седьмая

Есть один мирок - город, разделенный рекой по воле богини Фелиции на две части, наделенный магией и зовущийся Хазардом. Он пережил много эпох, и я бы хотел сделать вид, что ничего о нем не знаю. Но в центре этой истории стою не я.

Она родилась не такой как все. Хотя, нет: такой как все, ведь Хазард себе не изменяет. Девочка хорошо понимала его магию, его историю, свою семью и их личные причины поселиться именно в трущобах бедной части города. Но никак не могла понять, почему ее назвали именно Элиот, а фамилию Костаки она вообще получила в честь демона из известных легенд. Ведь имя должно кому-то принадлежать, кого-то называть и что-то в нем определять. Элиот не знала, кого в ней определяет ее имя. Она вообще родилась с магией смены внешности и не понимала год за годом какую маску ей лучше всего будет носить. Поэтому решила, что понимания устройства мира ей будет достаточно, и стала регулярно сбегать из дома.

По-настоящему ценными девочка считала виды, которые открываются, когда залазишь на крышу нового дома. Оттуда было видно все закоулки и потайные пути, и на крышах никто не стал бы спрашивать, почему человек - белый и пустой как лист бумаги, - вырисовывает какую-то карту. Элиот хотелось все узнать и увидеть как можно больше мест, переночевать как можно в большем количестве заброшек, ограбить как можно большее количество жителей. Она хотела научиться пользоваться оружием, но не хотела в воинскую часть Хазарда; хотела раскрывать преступления, но не хотела связываться с правительством; хотела стать артистом, но не хотела показываться в городе, что возвышается за пределами трущоб.

Вскоре у девочки появляется особенность, которую кто угодно назвал бы даром, но только не она сама: поговорив с любым существом минуту, удерживая с ним зрительный контакт, она получала, помимо его внешности, его магию и главные черты его личности. Другими словами, Элиот Костаки стала калейдоскопом, который способен обрести любую форму, но, сняв ее, обнаружит пустоту.

В 5 лет девочка сбегает из дома и начинает вести преступный образ жизни. Ее не искали, а она не возвращалась. Но если бы искали, она бы просто сменила внешность и спряталась.

Чтобы выживать в опасном районе, пришлось действительно хорошо его изучить. Нужны были навыки воровства, убеждения и дипломатии. И это было веселым - но только поначалу. Возможно, мир, построенный на отсутствии крыши над головой, казался увлекательным только когда у тебя эта крыша над головой была.

Она отчаялась и была готова сдаться, но ей улыбнулось новое приключение.

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что будет, если вы будете, но вас просто перестанут замечать? Если каждый, кто на вас посмотрел, не вспомнит этого при следующей встрече? А Элиот встретила человека, которому пришлось с таким столкнуться, и случайно надела на себя внешность единственного, кто может этого человека помнить.

Это была девушка лет 25-ти в милой шляпке и уложенными под ней рыжими волосами. В некотором роде, она стала первым наставником для юной бунтарки, первым объектом искренней симпатии. Элиот почувствовала родственную душу в том, кто когда-то также сбежал, поставив все на мечту, но проиграл, - и какое-то время она была счастлива. Пока не нашла прощальную записку и оставленное неподалеку безжизненное тело подруги. Ее личностью Эли стала дорожить особенно сильно, взяв себе заместо первоначальной.

Месяцы одиночества. Вынужденного взросления и осмысления пережитой потери. Желание повторить судьбу наставницы. И обретение нового.

Это была женщина-алхимик по имени Джен. Она нашла девочку, накормила, приютила и стала обучать всему, что знает. Началась белая полоса, в которой Элиот обрела уверенность в своих выживальческих способностях, пищу для детективных историй и навык варки целебного зелья. Когда девочке исполняется 11, Джен просто исчезает.

Эл ищет ее, но вскоре только теряет надежду. У нее появляется сильное желание отблагодарить женщину за все подаренные уроки, и она не придумывает ничего лучшего, как стать лучше - начать уделять меньше времени преступности и больше времени детективам.

А в 12 лет она находит на улице беспризорного 14-летнего подростка по имени Эрни и решает впервые в жизни протянуть кому-то руку. Не из сочувствия: Элиот просто не хотелось делить свои улицы с каким-то еще самозванцем - кто знает, как ляжет его путь? Лучше не наживать себе врагов раньше времени.

С тех пор Эрни стал частью ее семьи.

Но Элиот, к сожалению, его таковым не видела, она вообще его никаким не видела. Близкий, по сути, друг, с которым Эл обращалась как со слугой - таскала за собой на каждое «дело», а делами она называла события, вроде, «что-то у кого украсть», «кого-то разыграть» и «взять чью-то внешность».

Все это длилось долгие 8 лет, и чем больше они были знакомы, тем сильнее рушилась их родственная связь. Элиот становилась все профессиональнее и независимее, она всей головой погружалась в хобби и поиски себя, а Эрни, в свою очередь, все больше и больше к ней привязывался.

В 20 лет Элиот начинают интересовать жизни богатых и известных жителей города - артистов, бардов, фокусников - всех, у кого есть слава, друзья и принятие. Она решает к ним приблизиться и таскает Эрни за собой на площадь, берет внешности этих знаменитостей и проводит выступления от их лиц. Эл получала искреннее удовольствие от предназначенных ей аплодисментов, вознаграждений, чужих улыбок и восторженных отзывов - ей нравилось всеобщее внимание. Она начала всерьез мечтать о жизнях этих людей, понимала, что могла бы ее получить, если бы в детстве не бросила семью, если бы не стала такой безликой преступницей. Больше всего на свете Элиот ненавидела себя за свои ошибки и прятала настоящую личность от общества.

Она начинает искать пути к получению жизни мечты и встречает на площади города барда - любимца толпы. Недолго думая, Эл устраивает за ним слежку, ворует лиру и организовывает разговор, чтобы получить навык игры на инструменте. Но что-то было в этом разговоре... что заставило девушку вернуться на площадь в родной внешности и вернуть музыканту лиру.

Бард стал обучать ее, последовательницу, музыке и искусству, искренне интересуясь ее жизнью, и параллельно девушка начала сотрудничать с преступной группировкой в трущобах. Сотни раз в мире барда она задумывалась о том, что не вписывается в него, а среди преступников понимала, что не хочет такой жизни. В обучении игре на лире вместе с артистом, который увидел в ней друга, девушка чувствовала какой-то потенциал и надежду. Но надежды рушились как лед о воду о ее ненависть к своей родной личности. Если Эл выбрала асоциальный образ жизни, так почему кто-то должен любить ее, как любят музыканта на площади?

Она ведет двойной образ жизни, не в силах что-либо выбрать, и практически полностью теряет связь с Эрни. Так бы все могло длиться и еще какое-то время, но Элиот в найденной преступной организации начинает играть не по правилам, ища свою выгоду в раскрытии их главной тайны по секретному проходу в ту часть Хазарда, что находилась за рекой. Там Эли обретает близкую подругу, к которой боится подойти, но следует прямиком за реку, где сталкивается с ее предательством. Группа узнает о нарушениях Элиот и сплачивается вокруг нее в попытке убить.

Она сбегает, прячется, хаотично меняя внешности и перебирая полученные виды магии, но понимает, что находится в окружении. В окружении людей, которых считала неотъемлемой частью своей жизни, за которыми шла, на которых Эл, как ей казалось, была похожа - или просто боялась увидеть в себе больше? Но это уже неважно.

Когда началась битва, рядом с девушкой неожиданно возникли Эрни и ее бард-учитель - вооруженные и готовые к бою, они смогли одержать победу почти над всеми врагами, кроме одного - мага с силой обращения всего в вечный камень. Он был ближе всего к Эрни, и Элиот отобрала у мага личность, чтобы спасти брата; взмахнула рукой, наложив на него чары... в тот же момент, в который он обратил в статую Эрни.

«Элиот.

Ты не знаешь меня. Я тебя - тоже. Но Феликс сказал, что тебе нужно это письмо.

Он показал мне озеро. Ты стояла на берегу и смотрела на отражение. Ты меняла лица одно за другим, но ни одно не становилось твоим. А мальчик рядом не смотрел на твое лицо. Он смотрел на твою руку. Потому что ты держала его. Это было единственное, что не менялось.

Феликс сказал, что ты до сих пор ищешь то лицо. То, которое можно не снимать. Я не знаю, существует ли оно. Но я знаю, что ты до сих пор держишь ту руку. Даже если ее уже нет.

Это письмо - не ответ. И не вопрос. Просто напоминание: ты не обязана быть калейдоскопом. Иногда можно просто стоять на берегу и не смотреться в воду.

Я не отправляю письма - Феликс не разрешает указывать в них адреса. Но сегодня он разрешил.

Береги себя. И ту руку, которую ты держишь. Даже если ее уже нет».

В город Хазард.

Ирена никогда не была обычным подростком. В детстве она придумала себе друга - Феликса и начала слышать его голос. Она говорила, что Феликс лишь проводник, защитник, и обычно он либо молча наблюдал за чем-то вместе с хозяйкой, либо шептал. Но иногда становился громче, и Рене хотелось лишь кричать от боли, закрыв руками уши.

Впервые это случилось, когда она училась в художественном училище на втором курсе. И без того, Рене было сложно там учиться, так как преподаватели требовали правильности и четких структур, которым не подчинялось живое воображение в рисунках художницы. Невзирая на внутренний бунт, она занималась в три головы, опираясь на Феликса, пока тот, на ком держалась ее стабильность, не начал пугать.

Рена описывала это как оглушительные крики каких-то людей, которым молил написать письма Феликс. В такие моменты реальность куда-то пропадала из поля зрения девушки, и она начинала лихорадочно записывать на бумаге обращения под диктовку проводника.

Тогда, в 19 лет, когда она впервые потеряла связь с реальностью, ее положили в диспансер. Она помирилась с Феликсом и начала придумывать персонажей для своих сюжетов. Ей показалось, что если давать мыслям, не покидающим ее голову, форму литературных произведений, станет спокойнее. В то время она и получила диагноз шизофрении.

Сегодня после пар Лукас собрал нашу компанию, чтобы рассказать о вчерашнем эпизоде подруги, из-за которого она не пришла на работу. Микаэль захотел позвонить и поинтересоваться ее состоянием, но Лукас прервал, достав из сумки письмо.

Обычно она не отправляла написанного, так как не оставляла в нем адресов. Более того, приходя в норму, Рена и понятия не имела, кому должны принадлежать строки. Но в этот раз оставила.

Лукас и Мика начали говорить о закрытии портала в Хазард, о том, что письмо не может быть отправлено, о том, что Рена не могла никого оттуда знать. Их всегда интересовала эта тема, хотя прошло много времени, и ее давно перестали трогать люди, но тут удачно подвернулась ситуация. Я молчал. Они попытались меня убедить в существовании того магического городка и безликой преступницы, которой даже не выпало шанса испытать тепла.

Нет, я понимал иронию. Она искала себя в чужих лицах, а я в поле - мы оба сбежали из дома. Я ее не видел, но Рай...

Я ответил, что Хазарда не существует, и ушел.

Записка восьмая

«Я вернулась».

Иногда, находясь в комнате студсовета в компании знакомых людей, я задумывался о том, а подхожу ли я вообще. Не специально: я не рассуждал об этом ночами, работая над проектом или решая социальную задачу. Я смотрел на Микаэля, и сомнения приходили сами.

Почему-то было интересно наблюдать за тем, как группа неравнодушных энтузиастов и преподаватель, уже забывший, что стал чьим-то куратором, всерьез ломали головы над выбором чая. Какая-то студентка двадцать минут как денежная машинка выдавала один за другим аргументы в пользу черного, но ее никто даже не слушал. Мика предлагал к чаю печенье с предсказанием, и я знал, что это всегда было идеей Ирены. Чаще всего в этой аудитории, меня ничего не интересовало настолько же сильно как выцветшие тяжелые шторы.

Сегодня Лукаса не было. Мика казался не совсем таким, какой он обычно, и я решил сместить фокус своего интереса со штор на него.

Длинный бежевый пиджак с большими пуговицами, коричневые брюки и серые ботинки. Или не ботинки - что это? Брюки были слишком длинными, чтобы понять. После проигнорированного предложения о печенье, он вообще перестал обращать какое-либо внимание на собравшихся и начал перебирать какие-то книги у другого стола.

Я повернулся, чтобы было видно получше.

Книги мне было плохо видно, но, наверное, там было что-то относящееся к филологии. Вроде бы, какие-то справочники. Но зачем они ему прямо здесь и сейчас? Потом он достал телефон, а пока доставал, я смог рассмотреть татуировку миниатюрного компаса на его левой руке. Как я понял, ему позвонил, вроде бы, Лукас, и Мика сказал, что не сможет сегодня прийти. Будто что-то случилось, но мое ли это дело? Вообще, он часто поправлял очки и, в целом, выглядел озадаченным. Начал перебирать какие-то карты... Зачем ему карты, и что они означают? Мельком я увидел, что они совсем не относятся к настоящему времени. Лукас как-то рассказывал, что у Мики есть коллекция ключей. Он начал их собирать после того, как нашел сундук дедушки, не вернувшегося с войны. В сундуке лежали карты, компас и ключ. В своих историях Микаэль, будто, застрял в том дне, отсылая их в военную эстетику. В его играх никогда не было драм и эпических сражений - их герои собирали себя и миры по осколкам.

Он даже здесь не касался житейских, бытовых тем студентов. Даже здесь Мика прокладывал какие-то отрезки путей по картам, сверяя данные с книгами. Интересно, что было в его голове.

У меня пропала уверенность, что книги хоть каким-то образом относились к филологии.

Я не такой как он, это очевидно. Но Микаэль хотя бы предложил печенье. А я не свожу с него глаз уже более десяти минут. С чего я вообще взял, что смогу найти себя в вузовской тусовке? С чего взял, что в Драйвоксе станет спокойнее?

Я просто задвинул стул, взял вещи и направился к выходу. Мика спросил, вернусь ли я. Мне показалось, что он что-то знает.

Я не знаю, вернусь ли. После полученного от нее сообщения стены вуза обернулись какой-то бессмыслицей. Зачем мне вдруг понадобилась психоаналитика и люди - кто-то, кроме нее?

Я долго бродил в наушниках по коридорам, рассматривая картинки на стенах. Несколько раз брал телефон в руки и проверял, не исчезло ли сообщение. Что-то мне подсказывало, что это все-таки не галлюцинация.

Мика меня ждал. Знаю, что ждал. Видел, что наблюдаю. Он смог бы что-то изменить в той компании, принести свое печенье с предсказаниями, никого не слушая, и его бы, наконец, заметили. Он просто не решался, не был готов. У всех них есть возможность заявить о себе и вписаться - у всех и каждого. Но не у меня. Мне хотелось только отойти куда-нибудь подальше, взять блокнот и зарисовать детали всего, что вижу. Положить готовую картину на полку и исчезнуть.

В центре огромного коридора первого этажа висело зеркало, напротив которого я остановился.

Черные прямые волосы, чуть закрывающие глаза с правого бока, холодные серые глаза, ровный нос и непримечательный овал лица. Почти идеально-круглые очки и клетчатая рубашка с фиолетовым принтом, надетая поверх серой футболки. Черные брюки и бордовые кеды. Этот образ не сходится с образами Мики или Лукаса. Крутящийся в голове шторм из мыслей резко притих. Неправильно то, что я здесь. Что я здесь делаю?

Поправив ремень сумки, висящей на плече, я уверенно побрел обратно и зашел в кабинет администрации. Нужен был перерыв, нужна была пауза. Но это было лишь объяснением для академического отпуска, а не для меня. Я хорошо понимал, что делаю, и мой путь лежал на отправляющийся с автовокзала автобус в Лесенку.

«Скоро буду. Рай».

Записка девятая. Хэдли

Как реагирует ребенок на непринятие? Когда весь смысл его жизни объявляют выдумкой? Когда мир не дает ни единой, казалось бы, опоры и становится врагом?

Хэдли всегда радовалась солнцу. Это не было спонтанной эмоцией, без которой жизнь, в целом, не испортится, нет. Она любила его, знаете, по-настоящему, всем сердцем.

И сегодня солнце выглянуло из-за туч, но чтобы лишь проводить ее до школы. Один за другим шли минуты, часы, уроки. Вроде бы, одноклассники не кусались: не лезли и не смеялись. Кто знает, может быть, они все-таки повзрослели и стали лучше?

Хэдли решила проверить это и подошла на перемене к одной девочке, с которой она была бы не прочь подружиться, но та вечно ее задирала. Хэдли показала ей рисунок своей Страны и Марса. Девочка сперва улыбнулась, и в душе Хэдли будто зажгли новую звезду. Но потом девочка начала смеяться, а за ней и весь класс.

Но как? Ведь только что на ней держалась искренняя улыбка, а теперь - агрессивный взгляд и громкие крики. «Объект насмешек», Хэдли, над твоим миром будут всю жизнь смеяться, потому что ему никогда не стать реальнее всего этого ужаса.

Под строгим взглядом учителя Хэдли вышла из кабинета на улицу, где ее, к сожалению, встретил холод, из-за чего уже скоро пришлось поторопиться домой. Дома, она полагала, все будет лучше, ведь мама еще не должна была вернуться с работы.

Но как только девочка вставила ключ во входную дверь, послышался злой взрослый голос. Послушав, Хэдли поняла, что мама говорила по телефону:

«Она все выдумала, не обращайте внимания... Да, да, я поговорю с ней. Да, сегодня же. С ней все в порядке, просто детская фантазия... Друзья? Да, много друзей...».

Ах вот как. Учительница, с предмета которой выбежала Хэдли, решила обсудить ее поведение с мамой девочки. Предсказуемо, можно было догадаться. Больше ничего хорошего точно не будет...

Она дождалась, когда мама закроет дверь в свою комнату, зашла в дом, побежала и заперлась на ключ в единственном тихом убежище. Хэдли не хотела знать, услышала ли ее шаги мама, не хотела слышать ее слова и стуки в дверь. Она включила любимый светильник, укуталась пледом и в наушниках отправилась в новое приключение.

Вот она - красная курточка, зеленый шарфик и рюкзачок - а вы говорили, страна нереальна. Как может быть нереальным место, в котором кто-то может дышать? Но что-то было в Стране сегодня не так...

Влажная трава окутала холодом запястья Хэдли. Странный, тревожный шум издали. И здесь что-то происходит, как же Хэдли уже устала... Легкое, игривое прикосновение Марса заставило ее подняться и осветить местность.

Это было похоже на лабиринт из стен, собранных из сросшихся разноцветных кристаллов. Эти стены были огромными, а наряду с гулом, который от них почему-то исходил, они вообще показались двенадцатилетней девочке монстрами. Она сделала шаг назад, увидев, что баррикады рушились, засыпая кристаллами землю...

От некоторых стен уже оставались тонкие колонны, как маяки подсвечивающие темноту. Казалось, так было повсюду. Этого не может быть... Если ее мир рушится, ее ли это мир вообще?

В отчаянии она опустилась на колени, закрыв лицо руками. Хэдли не хотела убирать ладони, не хотела смотреть, как причина ее существования рушится на глазах, она не была готова терять смысл прямо сейчас... Ноябрь. Хэдли никогда не любила осень. Она мечтала в конце лета уйти в спячку как медведь и проснуться сразу весной, а желательно вообще в другом городе - где-то как можно дальше от этой школы и этого дома, людей, виновных в крушении ее опоры...

Нежное мурчание Марса ей прямо в ухо. Он начал касаться языком ее подбородка, лба, то отлетая, то возвращаясь обратно. Нет, Хэдли на это не поведется. Она знала, что это конец, а сил его встретить у нее попросту не оставалось.

Но в какой-то момент дракончик плюхнулся на землю, обрызгав хозяйку, и затих. Он перестал мурчать, но дышал, и Хэдли догадалась, что он ждет. И она приоткрыла правый глаз. Но чего он ждет?

- Марс, мы проиграли... - прошептала она, смахивая слезы с лица.

Заметив, что девочка убрала ладони от глаз, дракончик радостно завилял хвостом. Он подбежал к хозяйке, пытаясь не то обнять, не то съесть ее маленькими зубками. Он снова начал что-то мурчать.

Хэдли не могла не рассмеяться. Но чего он хотел? Миру же конец.

Успокоившись, Марс взлетел, полетел в каком-то направлении, вернулся, снова улетел, явно указывая Хэдли дорогу.

- Да, хорошо, я иду, - сказала она и, наконец, поднялась с земли, чуть оттряхнув колени.

Она прошла совсем немного и заметила, что Марс указывал ей на следы, ведущие вперед. Но чьи они?

- Мы должны проверить! - и они оба рванули в направлении следов со всей скоростью.

Кристаллы сыпались один за другим, и друзьям даже приходилось временами от них уворачиваться. Они перепрыгивали ямы, чтобы оставаться в живых, и смахивали сухие ветки деревьев, возникающих на пути. Хэдли старалась держать светильник как можно ровнее, чтобы не упустить след.

Бежали они уже довольно долго, пока перед ними в нескольких метрах не возникло строение - чей-то небольшой дом. Хэдли и Марс переглянулись и устремились прямо туда.

- Эй, можно к вам в гости? - крикнула Хэдли, постучав в дверь, но после первого же стука заметила, что она открыта, и, немного подумав, зашла внутрь.

Тишина. Темнота. Здесь никого не было? Если никого не было, то куда ведут следы? Она пошла дальше, рассматривая комнаты и тихо переступая с одной дощечки на другую. Кругом были старые желтые шкафы, посуда и скамейки... Хэдли заметила закрытую дверь и направилась к ней, случайно наступив на скрипящую половицу.

- Кто здесь? Вам не выжить! - раздался голос, с размаху выбивший дверь, от которой Хэдли едва успела увернуться.

Она подняла светильник над головой, чтобы рассмотреть жителя.

Огромные ботинки, широкие штаны, желтая жилетка. Он поднял надетые на глаза закрытые, панорамные очки на макушку и замер в удивлении. Это был черноволосый мальчик, также как и Хэдли, не ожидающий встречи с кем-то живым и подобным себе.

- Привет, - одновременно начали оба.

- Ой, давай ты первый, - продолжила Хэдли, но мальчик также заговорил вместе с ней.

Потом они замолчали. Первый боялся перебить второго, и наоборот, и они замерли. Мальчик нарушил тишину, протянув незнакомке руку. Она была большой и теплой, и Хэдли взяла ее, встав на ноги.

- Я Франц. Рад встрече!

- Хэдли, - представилась девочка, поправив капюшон и оттряхнув волосы, - я тоже. А чем ты здесь занимаешься в таких... больших очках?

Мальчик усмехнулся.

- Пытаюсь спасти мир... пытался.

- О! А почему «пытался»? Давай помогу!

Он грустно махнул рукой, приглашая Хэдли в свою комнату, где вел работы. Она, не раздумывая, вошла, и Марс залетел следом. Франц не испугался - лишь долго разглядывал это розовое летающее существо размером с половину его руки.

- Сколько здесь всего! - восторженно крикнула Хэдли, пока ее взгляд метался с одной пробирки и одного прибора на другой.

- Не трогай! - Франц одернул ее руку, - я уже несколько недель не выхожу на улицу, пытаясь предотвратить аномалию, но все тщетно... Кристаллы рушатся, земля потрясывается, ветер усиляется, «тени» просыпаются из вековой спячки... Я боюсь, что это наши последние дни...

- Но ведь... Страна никогда не рушилась... Задания были, но я с ними всегда справлялась. Я думала, что Страна может исчезнуть только в случае моей смерти.

- Ты же не центр Страны, чтобы ей вокруг тебя вращаться! - маленький ученый рассмеялся, - она рушится по каким-то другим причинам.

- Но они тебе непонятны?

- Да, это верно... - он надел очки обратно и отошел к доске с чертежами, - здесь я вырисовывал схемы аномалий, которые фиксировало мое устройство, - Франц указал на него рукой - это был шарик, внутри которого были непонятные Хэдли темные пятна, изредка вибрирующие, - я пытался изменить его содержимое веществами из пробирок - он должен быть чистым и прозрачным.

- Ты пытался спасти мир математикой, хрустальным шариком и химическими веществами?

Франц задержал на юной всезнайке рассерженный взгляд. Он попытался возразить, но не придумал ничего подходящего.

- Ты не думал, что дело в вере? - продолжила Хэдли.

- В вере?

- Да. Что если ты или кто-то другой недостаточно верит в свою Страну?

- Если бы мир держался только на одной вере...

Хэдли задумалась и засомневалась в своих словах впервые в жизни. Она всегда считала, что любое испытание в этой Стране можно пройти силой мысли - будто Страна и ее спокойствие реальны, а угрозы - нет.

- А на чем еще держится мир?

- Это... сложно объяснить, - Франц начал рассматривать свой шар, - на тактике и знаниях. На цифрах и логике. Здесь нужно все правильно рассчитать... Хэдли?

Послышался стук откуда-то снаружи, но... это не было стуком Страны, Хэдли это поняла сразу. Это был громкий, непрекращающийся стук в дверь ее комнаты. Мама резко вломилась в нее и выключила светильник, согревающий сердце всего мира девочки. Но там же остался Франц...

Она снова протерла глаза и увидела перед собой испуганного ученого. Он смотрел на шар и раскрыл рот от увиденного. Хэдли подбежала.

Пятна... их становилось больше. В тот же момент за окном послышались взрывы, и двое подбежали к нему, в ужасе глядя на разлетающиеся по сторонам, горящие кристаллы. Небо стало черным. Хэдли схватила за руку мальчика перед тем, как земля совсем ушла из-под ног...

- Это... конец? - спросил он?

Кругом была пустота, но мир снаружи еще никак не мог затихнуть. Мимо проносились страшные тени, среди которых уже было не различить ее Марса, и Хэдли почувствовала, как дрожит рука единственного, кто был здесь вместе с ней. Она сжала ее крепче.

- Франц, - Хэдли поймала его взгляд, стараясь держаться непоколебимо, - закрой глаза. Не бойся.

Записка десятая

Перечитав последнюю записку, я снял левый наушник. Музыка заглушала тихий стук колес и скрип автобусных тканевых сидений. Надо же. Я просто взял паузу, вышел из кабинета, ничего никому не сказав. Уже завтра у Лукаса, с которым мы должна были пересечься между третьей и четвертой парами, возникнет вопрос, касаемый моего внезапного исчезновения. Странно всё это. Странно, что я об этом думал. Но мне казалось, что так сделать нужно.

Я еще раз проверил телефон, сообщения. Они не исчезли, она прочитала. Значит, она стала ждать. Значит, она настоящая. И я скоро ее увижу.

По знакомым камням, закиданным сухими листьями, я догадался, что Лесенка уже близко, и решил протереть очки от грязи. Во все это было странно верить, но впервые в жизни я, правда, верил. Я не боялся, я готовился при открытии дверей на автостанции сделать первый шаг, шаг к дорогому мне человеку, с которым непонятно что произошло год назад. Целый год... Год назад я был здесь же и с ней. Год назад я думал, что все начнется, когда рассвет разгонит тучи на снежном острове Итуруп. Теперь думаю, что начинается все с того, что я протираю рукавом своей рубашки мутные очки.

Отрастила ли она волосы? Если да, узнаю ли я ее в новом образе? Узнаю ли я ее, если она перестала носить зеленую бандану или плетеные браслеты на руках?

Оказавшись в Лесенке в этот раз, я чувствовал какую-то спокойную уверенность. Я не надеялся - надеяться было не на что: я знал. Знал, что Рай не может быть просто шуткой. Люди, с которыми я из-за ее ухода познакомился, и новости, которые начал читать - тоже не могут быть анекдотом. Нет, Рай не такая. Я буду рад ее видеть как никого другого. И мне было все равно, что я сейчас в крохотном поселке на границе жизни и смерти.

Надо было бросить вещи в квартиру. Но у меня только сумка - она не мешает. Хорошая ли идея прийти в кофейню к Рай с сумкой?

Я остановился.

Вокруг было пусто и тихо, лишь ветер изредка перебирал между собой цветные листья, смешивая их с пылью дорог, взявших на себя роль палитры. Мертвое время года, меня окружал мертвый поселок и мертвые фонари.

С чего я взял, что найду ее в той кофейне?

С другой стороны, попытаться стоило. Иначе придется печатать новые буквы в нашем с ней чате. Нет, я был готов на это. Но я бы хотел первую встречу именно в кофейне. Не первую. Первую за год, вот так. И неважно, будет у меня с собой набитая вещами сумка или нет.

Я не спеша шел, перебирая ногами по серым плиткам дворов Лесенки. С каждым шагом «Эхо» становилось все ближе, как и эхо прошлого, которое из него доносилось. Год назад новостройки поселка вызывали у меня острую тоску; они как дровосеки с топорами рушили мой хрупкий мирок, который я построил вокруг мольберта и поля. Тогда я почти не замечал ни официантку, ни ее кофейню - эхо оглушало меня, не давая прочитать названия. Теперь я оглядываюсь на те же многоэтажки в предвкушении. Мне приятно вспоминать что-то впервые в жизни.

Посмотрит ли она на меня? Узнает ли? Если она испугается? Не просто же так она вернулась, значит, что-то произошло. Значит, испугается. Но и я тоже с трудом буду подбирать ей слова.

Как правильнее будет к ней подойти? Улыбнуться? Стоит ли? Как правильнее подойти, если будет очередь?

Как же сложно. Не нужно думать. Нужно просто делать, как чувствуешь. А тем временем кофейня становилась все ближе и ближе... Я попробовал снова начать слушать джаз, чтобы успокоить мысли.

Нет, джаз не помогает. Лучше включить синтвейв.

Лучше ничего не включать.

Я понимал, что если буду идти и не буду останавливаться, то дорога своим чередом подойдет к концу, поэтому не торопился. Или это было оправданием, чтобы не торопиться. Люди начали смотреть на меня дольше обычного, и я понял, что улыбаюсь. Имею право.

До «Эхо» оставались считанные метры. Вытоптанная тропинка, которую почти никогда не освещали солнечные лучи. На секунду я замер на месте, словно боялся грязи, но тут же напомнил себе, что стоять просто нельзя. И направился к ней, не сводя глаз с тяжелой двери, ручку которой я буду через несколько секунд дергать...

Раздражающий уши скрип. Доносящиеся сквозь наушники голоса. Чья-то тень. Редкие удары мелодии в наушниках. Знакомый запах, охвативший мое лицо в кофейне. Звон посуды. Тепло. И тишина.

Выдохнув и замерев в проходе, я поднял голову на стойку с кассой. Только что от нее сделал к столику шаг человек, и официантка остановила взгляд на мне. Не может быть: она не отрастила волосы. Те же рыжие кудри, нежно падающие на ее лоб и подчеркивающие ее ровный подбородок; та же бандана, талантливо дополняющая эстетичный образ; та же зеленая толстовка, создающая образ природного призрака; те же тонкие браслеты, подчеркивающие ее хрупкую фигуру тела.

Она тоже не знала, куда деть руки. Тоже не понимала, как смотреть, улыбаться ли. Поправила рукава, отвела взгляд в пол, вернула.

Это ее взгляд, ее потерянность и ее тишина. Ее уют, который чувствовался во всей кофейне. Ее эхо, которое мог уловить только я, глядя в глаза. Ее замедленный ритм дыхания и ее красота.

Как можно было не улыбнуться?

Записка одиннадцатая

Когда я открыл глаза, первой мыслью было то, что я люблю поле.

Сухая трава, слабо освещенная последними лучами солнца. Осенняя тишина - предвестник зимней паузы. Строящиеся домики, созданные на спор с природой Лесенки. Желтые колоски, тихо шуршащие на ветру и оплакивающие улетающие воспоминания. Воспоминания о моем последнем дне, последней ночи в Лесенке вместе с Рай, о единственных минутах, которые я провел в поле не один. Из той сухой травы она плела мне браслет, и он рассыпался спустя несколько месяцев, но я все равно продолжал его хранить. Я всегда любил поле, и в какой-то период моей жизни теплым чувством к нему прониклась и кофейня «Эхо», начав платить мне за его пейзажи, которые, в том числе, и познакомили меня с Рай. Все взаимосвязано, я верил в это и продолжал верить, пока шел сюда в ответ на ее сообщение.

Она ждала меня.

Она тоже любила поле.

Но стоит тебе каждый раз в этом поле открыть и протереть глаза, ты не увидишь в начале его красоты - многоэтажки и горы строительного материала стали окружать его со всех сторон, нападая и лишая власти над поселком - но ради чего, если у него отнимают даже электричество? Ты видишь поле своей мечты только с закрытыми глазами, и иногда их лучше даже не открывать, если не хочешь разочароваться.

Рай могла бы написать мне сообщение. Могла бы любить поле и ждать.

Но это была не она.

Каштановые стриженные волосы, заплетенные тысячей ярких резинок в два маленьких торчащих на макушке хвостика, темные брови и такие же темные глаза, даже в выражении удивления завораживающие загадкой. Острые скулы и на редкость живая мимика. Теплый зеленый свитер и талантливо играющие с ним тени бусин малахитовых сережек. Вот кто стоял за стойкой.

Я не понял, как мог перепутать ее с Рай, и достал из кармана ее браслет, чтобы он помог понять. Но это красивое плетение лишь молча смотрело мне в глаза. Если не помогает и если Рай здесь нет - какой в нем смысл?

Раз здесь нет моей подруги, она должна быть дома или где-то на улице, нужно только спросить. Я даже не думал отходить с прохода, даже учитывая, что на меня смотрели абсолютно все посетители и официантка; вытащил телефон, открывая чат с девушкой.

Но... где же он... Я видел сообщения, я отвечал, я ехал сюда из-за этих сообщений! Не может быть. Другой мессенджер? Но у меня нет других... Сообщения на телефоне?

У меня же нет ее номера... И мы никогда не общались в соцсетях...

Я не мог в это поверить. Как теперь разобрать, где правда?

Я подумал, что мне нужна помощь, и уверенно подошел к той темноволосой девушке за кассой, что все разглядывала меня с опаской. Она стояла неподвижно, и первое движение сделала только, когда я подошел - она кивнула, приоткрыв рот и приподняв брови. Рай так не делала. Рай мне улыбалась.

- Здравствуйте, - начала она, но меня абсолютно не интересовало продолжение, и я перебил.

- Можете посмотреть, есть ли в этом приложении чат с человеком по имени Рай - Хадарай? - я протянул ей свой телефон.

На секунду она замерла, держа рот по-прежнему приоткрытым.

- Вы ничего не будете заказывать?..

- Мне нужно узнать, правда ли она ничего мне не писала, - я протянул ладонь ближе.

Девушка так и не начала шевелиться.

- А... - и спустя еще несколько секунд и поворотов головы из стороны в сторону продолжила, - хорошо.

Официантка взяла телефон и начала листать мои чаты, внимательно просматривая взглядом каждый. Наверное, поступок был не лучшим, и, наверное, я привлек к себе еще больше внимания. Но мне правда нужно было знать. Если мне показалось и это - брал ли я академ вообще?

- Нет, здесь есть только... - она протянула телефон обратно, готовясь перечислять других моих немногочисленных собеседников по переписке.

- Ясно.

Вряд-ли она стала бы врать в такой ситуации - зачем? Вот именно, незачем. Я зашел в личный кабинет на сайте вуза, чтобы проверить академический отпуск.

- Извините, а... - начала она, но я махнул ей рукой, и девушка замолчала.

Давай, загружайся, я не на краю света, а всего лишь в призрачном поселке на пять человек... Да! Академический отпуск на год я действительно брал. Значит, придумал себе что-то и поставил учебу на паузу, боги, что же теперь делать, что со мной, почему придумал...

- Извините, но мне кажется, что вам нужна помощь, - снова заговорила шатенка.

- Я перепутал вас с другой девушкой. Чем поможете?

- С девушкой, чата с которой мы не нашли?..

Черт. Давно официанты сельских кофеен такие умные?

- Да.

- А она точно существует?

Я сделал маленький шаг назад, посмотрев на нее с оскорблением. За кого она вообще меня принимает? Я подошел, чтобы попросить помощи, а не за допросом - что она себе позволяет? Ноги сами развернули меня к выходу, удостоившись одной мысли, что нам с этой девушкой не по пути.

- Извините, я не хотела... - она потянулась ко мне в попытке дотянуться до руки, но я испугался еще больше и ускорил шаг, - я могу починить ваш браслет! - уже крикнула девушка.

- Зачем? - я повернулся к ней, стоя на расстоянии и теперь точно заинтересовав зрителей за столиками.

- Потому что умею, - она вышла из-за стойки и облокотилась на нее сбоку, так, что теперь я мог рассмотреть ее короткие завернутые снизу коричневые брюки и странные шнурованные ботинки как у бездомного.

Я начинал понимать, почему перепутал ее с Рай. У них обеих был низкий рост, обе походили на школьников, обе носили зеленую кофту. И обе были красивыми. Но зачем ей чинить мой браслет?

Получив браслет, девушка улыбнулась и лихорадочно принялась за работу. Пока я ее рассматривал, посетители начали расходиться. У нее была родинка на правой щеке.

- Очень профессионально сплетен... Чья это работа? - шатенка иногда на меня поглядывала.

- Неважно.

Она усмехнулась, еще раз смерив меня увлеченным взглядом, и продолжила кропотливую работу. Если честно, я не верил, что хоть один из следов Рай можно было починить. Сообщений не существовало, но Рай я точно выдумать не мог, раз прямо сейчас на моих глазах восстанавливают подаренный ею оберег. Или я сам его когда-то себе сплел... Она дарила его с конкретной целью: «чтобы я не потерялся в себе» - плети его я, какую цель бы поставил?

Бред. Я снова протер глаза. Как непросто.

- Может быть, вы ей позвоните? - вывел меня из раздумий тихий голос официантки, и мне пришлось отлепить ладонь от лица.

- У меня нет ее номера.

- Может, поискать ее на улице? Она здесь живет?

- Знать бы, где она сейчас живет. И живет ли вообще...

Шатенка задумчиво остановила работу над украшением.

- А что с ней могло случиться?

- Я не знаю.

- Не знаете... Вы давно не виделись?

- Год.

- Это... похоже на погоню за привидениями.

И без тебя знаю.

- Я жду готовый браслет, а не вопросов.

- Да, да, конечно... - официантка снова принялась за плетение.

Было больно наблюдать за тем, что дорогую мне вещь держит и меняет кто-то, кроме Рай. Будто бы больше никто, кроме нее, не достоин. Я надел наушник, потому что в тишине находиться стало невозможно.

- Но мне просто интересно, - снова заговорила девушка, и я успел пожалеть, что вообще к ней подошел, - я лишь пытаюсь расставить все по местам и помочь вам...

- Мне нужно подумать в тишине.

- О, вы тоже любите тишину?

Я посмотрел на нее с каким-то гневом, хотя злюсь я довольно редко - я не злюсь вообще, но эта шатенка раздражала. На ее лице появилась улыбка, которую я охарактеризовал бы как глупую и наивную, и она удивительным образом создавала окружающему нас пространству такое же омерзительное настроение. Почему она не останавливает допрос, видя мою реакцию? Даже во мне эмпатии больше.

- Я не собираюсь вести с тобой дискуссии.

- О, так мы перешли на «ты»? Я Берта, - она протянула мне руку, но быстро убрала, не получив ответа. Но, кажется, она знала, что не получит - выходит, эмпатия все же была и назойливые действия были сознательными? - я тоже раньше выдумывала себе друзей и миры, сейчас, подожди, покажу...

Она буквально отпрыгнула в сторону и начала копаться в большой сумке, забрав браслет, как на зло, с собой. В смысле, выдумывала друзей, да за кого она меня держит...

Вскоре, Берта протянула мне самодельную маску, украшенную яркими лепестками и пайетками. Это просто была карнавальная безделушка, но что-то было в ней такое... живое, дышащее, самобытное и неподвластное никому, кроме автора. Интересно. А на обороте черной гуашью было выведено маленькими буковками: «Хеллингер».

Осмотрев аксессуар, я вернул взгляд на работницу, что уже прилежно трудилась над моим браслетом, обращаясь с ним также бережно, как со своей маской.

- Почему ты мне ее показала?

Берта все-таки вернула довольные темно-карие глаза на меня.

- Подумала, что ты оценишь. Браслет вряд-ли плел ты, но, наверное, близкий тебе человек, которого ты почти не помнишь, или не уверен, что помнишь. Маску делала, конечно, я, но я тоже не помню человека, который меня такому обучал, - закончив фразу, она вернулась к работе.

Надо же. Став тише, Берта выросла в моих глазах.

- А «Хеллингер» - это?

- Моя фамилия. Вернее, не моя, а Феликса - он дал ее и мне, - она замахала руками, пытаясь подобрать наиболее удачную формулировку, но в итоге стукнула ими обеими по столу, - в общем, это тоже неважно, - Берта рассмеялась.

- Меня зовут Калеб. Калеб Вальтер, - я протянул ей руку, которую она с улыбкой пожала, оставив в ней готовый браслет, пахнущий уже совсем не так, как раньше - по-новому.

Я не знал, кто такая Берта, но я ничего в таком состоянии не мог знать точно. Только то, что она говорит, и она здесь, а мне предстоит провести в Лесенке хотя бы несколько дней, чтобы все обдумать.

«Еще увидимся, - подумал я, выходя из «Эха», - Берта Хеллингер».

Записка двенадцатая

Этим утром за долгое время я посмотрел в окно без наушников. Близилось время холодов, и уже включали отопление - странно, что про Лесенку никто не забыл. Зацепив взглядом батарею, я вспомнил, как путался о нее провод наушников. В то время я постоянно носил фиолетовые носки.

Тихое место, которое должен дополнять эмбиент. Должен, но никогда не станет, потому что, если посмотреть внимательнее - милый уголок со всех строн окружен страшными монстрами. Монстрами, списанными с реальных, некогда близких людей.

Верите ли вы в духов, и казалось ли вам когда-либо, что за вами наблюдают? Вернее даже, пристально следят. Следят настолько прямо и очевидно, не скрываясь, что вы на мгновение теряете рассудок и начинаете понимать людей, что искренне верят в заговоры и гипотезы.

Гипотеза: если прошлое пугает и не дает покоя - нужно разделить его на визуальные образы и найти с каждым подходящий язык.

Один из духов объявил себя писателем - но ведь он совершенно не похож на писателя. Он и сам в этом сомневался. Но как тогда выглядят писатели?

Кто-то в этой комнате читал страшные книги на ночь.

Кто-то включал радио и тоскливо перелистывал станции.

Кто-то без умолку говорил об эволюции людей и космосе... А, нет. Он реален.

Становится не по себе, когда монстры с высоко поднятой головой вручают тебе подарки. Оставляют ядовитый след, прежде чем исчезнуть. Вечером я понял, что хочу сжечь каждый из этих предметов, и попытался - навязчивые враги не покинули мое больное воображение.

У любой гипотезы должно быть опровержение, иначе, гипотеза не имеет места быть.

Как прогнать монстров?

Записка тринадцатая

Сегодня ночью она взяла в руки конфету, размышляя над ее вкусом. Яркая упаковка, но какова начинка?

Вообще, иногда я понимал ее с трудом. Да, она чувствовала мир также, но было что-то в ней более живое, активное и непоколебимое. Она такое же привидение, как и я, но, будто бы, участвует она куда больше меня.

Сегодня ночью она вернулась домой после встречи с друзьями. Они провели вместе много времени, и полчаса она размышляла над таким насыщенным вечером, глядя в стену. Какое-то время ей было плохо, но ирония в том, что таких людей у нее в жизни никогда не было, или были очень давно, и она уже и не помнит. Но раз были и ушли, выходит - они и не были настоящими друзьями?

Светлело. Близился рассвет. Она подошла к окну, наливая чай в наушниках, но так и не попробовала конфету на вкус.

Мог ли быть ее вкус схож со вкусом «напитка», сделанного ее другом-химиком?

Он лишь проводил эксперимент, увлеченно наблюдая изменения цвета жидкости в пробирке. Потом они гуляли в сквере, всматриваясь в освещенные уютным фонарем листья майских деревьев. Она много раз была в том парке, но на фонарь никогда внимания не обращала. А чего только стоит фильм, который они потом вместе смотрели...

Сегодня она начала вспоминать, каким человеком был раньше ее друг и осознала, что, в целом, он остался тем же. Дистанция, которую она выстраивала месяцами от людей, начинала рушиться, и иногда сквозь нее проскальзывали чужие лица. Мир снова начал оставлять следы, прогуливаясь по хрупким тропам ее мира, и один из таких следов стал принадлежать химику.

У него были черные волосы и синяя кофта. Заинтересованный взгляд и резкая улыбка. Он искренне был предан гитаре и своим химическим опытам. Вряд-ли начинка конфеты могла иметь хоть какую-то связь со взглядами этого человека.

Могла ли конфета иметь привкус человека, которого в этот вечер с ними и не было?

Русые волосы, темно-зеленый глаз и блестящая харизма. Он носит короткую куртку и черный свитер под ней, рюкзак и, на удивление, подходящие ему дешевые брюки. Часто улыбается и часто убирает одну руку в карман, но не до конца и временами достает ее обратно.

Он кого-то напоминал... Теплым запахом, художественным взглядом, аналитичным складом ума, богатым воображением и живой мимикой. Много кого и никого конкретно. Или она забыла, кого.

Он был странным. Нет, не странным. Необычным. Нестандартным. Не вписывающемся, возможно, несколько безумным, но все было оправданно. Этот человек помог ей найти работу, как она полагала, и, наверное, несколько помог ей найти в себе силы в трудное время. Он был забавным, и завтра они увидятся в поездке в другой город. Но не могла быть с ними связана начинка никчемной, маленькой, картонной на его фоне конфеты.

Разворачивая фантик, она подошла к окну и поняла, что уже было совсем светло. Был еще один человек.

Он смотрел с ними фильм сегодня вечером. Тоже наблюдал эксперименты химика и тоже остановил взгляд на том фонаре. Сегодня было тепло на улице, а, когда было тепло, этот человек ощущался как-то иначе. Свободнее? Понятнее.

У него были карие глаза, зеленая куртка как у персонажа одного сериала и страсть к писательству. Возможно, она ему завидовала. Она не училась, когда учился он, и такой же свой большой сюжет с продуманным миром предпочла оставить в прошлом, и попытки вернуться приносили скорее боль, чем вдохновение. Она смутно понимала, кто она, но смотрела на людей так, будто знает о них все.

Такие люди встречаются редко. Которые смотрят точно также в ответ. Без загадки и без страха. Просто честно и прямо.

Проводив взглядом также встречающую рассвет птицу, она переключила трек в телефоне. Возможно, эта птица могла напомнить ей о чем-то, о чем не нужно, и вызвать тоску. Но, будучи аналитиком, она лишь продолжила размышления, крутя в руках конфету, все еще завернутую в фиолетовый фантик.

Кем стали для нее все эти люди, и что она к ним чувствовала? Сложно. Непонятно. Три человека - целый мир, и, что странно, уже не такой стеклянный, как раньше. Будто бы дистанция между ней и миром начинала рушиться именно по вине этих людей, но по вине ли - может, так лучше? В будущем, когда она будет поступать на психологию, подобно мне? Кем бы она не стала, все также будет о чем-то думать, рассматривая первые зеленые листочки на майских березах, но эти три человека, наверное, стали неким островком безопасности. Каждый что-то для нее сделал, и, если сравнивать конфету с жизнью, ее начинка должна была бы сочетать настроения всех этих людей. Манию, спокойствие и неординарность.

Им завтра вместе ехать в другой город, и она закрыла шторы, кинув последний взгляд на рассвет. Жаль, что было облачно. Конфета явно не захотела соответствовать атмосфере погоды и оказалась лучиком долгожданного покоя солнца.

Она не была отражением настроений тех людей. Конфета просто была вкусной.

Записка четырнадцатая

- Я веду дневник.

Я давно хотел ей рассказать.

- Давно? - спросила Берта, сорвав по пути сухой желтый колосок.

- Месяц. Почти месяц.

- А зачем?

- Я фиксирую реальность. Она любит ломаться, прерываться и стираться.

Я перевел взгляд на собеседницу, пытаясь понять, хорошо ли то, что она ниже меня? Мы шли в поле, и она плела что-то из сорванного колоска.

- В последней записке я писал не о себе.

- А о ком? - она, наконец, посмотрела мне в глаза. Может быть, ей было сложно без конца задирать голову выше, чтобы увидеть меня?

- Я не уверен, кто она такая. Я перечитывал тринадцатую записку три раза. Она написана моей рукой, но я не помню, чтобы писал это. Я помню, как приходил к тебе в кофейню. Я помню, как мы рисовали скатерть стола. А эту девушку - с конфетой, с тремя друзьями, с рассветом - я будто увидел во сне и записал, пока не проснулся. Она слишком похожа на меня. Слишком понятна. Слишком удобно, что у нее есть ровно три друга как у меня. Что, если я выдумал ее, чтобы посмотреть на себя со стороны? Чтобы сказать: «Смотри, она справляется. А ты нет»?

- Весьма... интересно. А почему ты думаешь, что она справляется, а ты нет?

- Потому что она раз за разом выходит в мир, как бы не было больно, пока я прячусь. Раньше прятался в темноте в комнате, потом в поле, теперь среди компании людей, рядом с которыми молчу как привидение. У нее тоже есть такие друзья, но она чувствует рядом с ними тепло. Я не чувствую ничего. В той записке она рассуждала о том, какой вкус у конфеты через призму взглядов на свою компанию, и пришла к выводу, что это колорит, смесь настроений всех этих людей, сочетание цветов. Я бы так не смог. Моя жизнь - это не смесь цветов, а палитра, где цвета не смешаны, а лежат рядом. И ты выбираешь: смешать и получить грязь, или оставить и получить одиночество. Она смешала и не побоялась. Я не знаю, должен я ей вдохновляться или бояться, что когда-то тоже захочу смешать. А потом проснусь и обнаружу, что реальность снова стерлась. Наверное, если смешаю, цвет будет не моим, а ее.

- Это... необычно, - задумчиво сказала Берта, выждав паузу.

Мы остановились под деревом и стали удобно раскладывать вещи, готовясь к рисованию. Солнце маленькой белой вспышкой наблюдало за нами из-за горизонта, разбавляя тоскливую осень теплыми пастельными красками.

- Как ее зовут? - спросила девушка, выбирая карандаш.

- Нет, это неважно.

- А давно ты ее знаешь?

- Где-то... год. После ухода Рай, возможно я списал ее с нее, чтобы пережить потерю. Она тоже списала меня с близкого человека, которого почти забыла. Но такое ощущение, что я знаю ее всю жизнь.

- И ты слышишь ее голос?

- Голоса никогда не слышал. Когда мне плохо, она появляется рядом и молча наблюдает. Я много думал, что бы она сказала мне, если бы могла, что бы показала или нарисовала.

- Думаешь, она бы тебя куда-то привела или как-то изменила?

- Может и так. А, может, стала бы критиковать за мой образ жизни.

Солнце практически скрылось из виду. С дерева вдали резко взлетели птицы, перебивая друг друга песнями. За той лесной поляной нас ждала Лесенка, и обнаженные холодами деревья открывали нам виды на провода высоких столбов с фонарями. Если не оборачиваться в ту сторону, виды по-прежнему будут завораживать, ведь здесь только ты и природа, ты, природа и еще один художник. Мы бы могли пойти в поле дальше, но с любого другого ракурса обзор нам будет портить огромное дерево, под которым мы сейчас сидим.

Вообще, сидеть осенью на сухой траве и грязной земле в куртках не особо удобно, а уж тем более рисовать. Но разве это было важно.

Берта была в короткой зеленой куртке, тех же брюках и странных ботинках. Но она живет в лесу, потому ее обувь логична. Моя выдуманная подруга тоже носит зеленую куртку.

У Берты сегодня день рождения. Будет странно, если в этот день я буду рисовать не ее, а какое-то поле.

Я поменял карандаш и стал незаметно поглядывать на спутницу.

В 12 лет Берту нашел в лесу старик по имени Феликс, и все, что она помнила - это механизм сооружения масок. Заложник своих травм, он стал обучать девочку школьной программе и журналистике, день ото дня рассказывая о людях как о врагах. Феликс, без умолку играющий на барабанах, привил Берте внутренний слух и острое чутье, дистанцию от мира и эксцентричный стиль в одежде, но люди оттого ей интересны быть не перестали. Она мечтала путешествовать и вести заметки о разных народах, отмечая закономерности. Я был рад, что мы познакомились. Ей сегодня исполняется 18.

Феликс был не местным. Раньше много путешествовал, был этнографом и журналистом, каким и остался, даже остановясь в одном поселке ради семьи - жены и дочери. А потом была авария, в которой погибли все, кроме него. Чувство вины несколько обозлило Феликса на мир, и он стал замыкаться в себе. Много наблюдал за семьей алкоголиков, что гнобили и били своих детей, как-то попытался заступиться, но его прогнали. Он выбросил из головы свою страсть к путешествиям и купил домик в лесу Лесенки, став безумным философом по природе и реставратором, журналистом по профессии.

Они были моими зеркалами. Я бы мог стать Феликсом, и, возможно и стану им, либо им станет Берта, что видит в леснике верного наставника. Либо я помогу Берте осуществить свою мечту и уехать. Наверное, я тоже безумен.

У моей выдуманной подруги тоже была амнезия. Тот же яркий стиль, интерес к людям и природе. Та же отстраненность.

Я случайно задержал на Берте взгляд дольше обычного, и она удивленно повернулась в мою сторону. Сидя, мы были почти одного роста. Мне нравилось ее рисовать, интересно, нравилось ли бы рисовать ту девушку из другой реальности? Наверное, они с Бертой были похожи, и вряд-ли она стала бы меня критиковать. Может быть, дело в Рай. В том, что не могу выпустить ее из головы. Но Рай стала сильным ориентиром в формировании моей идентичности, зеркалом, через которое я мог без страху смотреть себе в глаза. Не знаю.

- Что ты так смотришь? - спросила она.

- Задумался.

Художница почему-то улыбнулась и отвела взгляд обратно в блокнот.

- У тебя очень интересная подруга. Не знаю, реальна ли она, но, может, не стоит себя с ней бесконечно сравнивать? Ты живешь своей жизнью, она - своей, и, не думаю, что в ее жизни есть такое же поле. Возможно, это пройдет само, когда тебе станет лучше.

- «Лучше»?

- Ну... да.

- Что мне нужно, по твоему мнению, изменить в своей жизни, чтобы стало «лучше»?

Берта молчала несколько секунд. Смотрела не на меня, а куда-то в сторону леса.

- Я не знаю, - сказала она наконец, - если бы я знала, что нужно изменить, чтобы стало лучше, я бы уже это изменила. Мы же все это сделали бы, да?

Она снова затихла. Продолжила рисовать. Потом, не поднимая головы:

- Знаешь, Феликс говорил мне: «Лучше не становится. Просто привыкаешь». Я долго злилась на него за это. А потом поняла: он не прав. Лучше становится, когда перестаешь ждать, что кто-то придет и сделает это за тебя.

Она оторвала взгляд от бумаги.

- Ты ждешь, что твоя выдуманная подруга тебя спасет. Или Рай. Или я. Или друзья из Драйвокса. Но никто не придет. Не потому что мы плохие. Потому что это не наша работа.

- А чья?

- Твоя.

Сегодня ее каштановые волосы не были заплетены в хвостики. Просто чуть лохматая от ветра стрижка, обрывавшаяся у подбородка.

Я не был с ней согласен. Не ждал, что спасут. Я вообще ничего и никого не ждал, я только искал то, что, наконец, сделает мне мир хоть чуточку тише.

- Тебе 18 и ты знаешь мир меньше моего, а меня и подавно знаешь всего несколько дней. Как и я тебя, но я же не даю советов.

Художница снова посмотрела на меня, и в эту секунду я осознал, насколько же сложно ее рисовать.

- Может быть, я и знаю этот мир хуже тебя и не умею видеть его иначе, но зато я умею мастерски превращать тонкие колосья во что угодно, например, в маски, - она протянула мне тот колосок, что сорвала по дороге, сложенный в маску с прорезями для глаз, - на, держи. Эта маска - это не ты. Это твоя подруга и ее оптика. А, и кстати, - она резко вырвала из своего блокнота последнюю страницу и ткнула мне ей в грудь, прежде чем уйти, - с днем рождения тебя, Калеб!

Когда Берта быстрым шагом развернулась в сторону Лесенки, я не стал за ней бежать, я вообще не понял, что произошло и что делать. Солнце зашло за горизонт, темнело, и земля, на которой я остался сидеть под деревом, стала совсем холодной.

Я взял рисунок. Она рисовала меня. Все это время, пока я думал, что она рисует поле, в ее голове был я.

Снова я начал видеть рядом того человека, ту девушку из тринадцатой записки, но она опять же просто молчала, а значит, реальной она не была. Но если бы была - что бы сделала в такой ситуации? У нее бы вообще не возникло таких ситуаций. Моя подруга уважала людей, а я был каким-то эгоистом.

Я всегда любил поле за то, что оно не заставляло меня вмешиваться. Мне кажется, в поле я был туманом, и создан был для того, чтобы пропускать события и людей через себя, улавливая их голоса, запахи и вибрации как антенна. Поле было моим убежищем, ритуалом и домом. Но Берта от этого не становилась менее реальной.

Я снова взял карандаш и стал лихорадочно перебирать в голове ее образы. Берта забирала рукой прядь волос за левое ухо, когда смеялась. У нее был широкий шаг и тонкие руки. Острый подбородок и почти черные глаза, отражающие ее самовольность и раскованность. Она не была похожа ни на мою подругу, ни на поле. Берта была живой.

Когда стало совсем темно, я собрал вещи, направился в кофейню, где у Берты была вечерняя смена, и выложил перед ней на стол готовый рисунок.

Рисунок человека, что увидел меня, выслушал и попытался понять, срисовывал настолько незаметно, что я и не догадался. Рисунок человека, в котором она узнает себя.

Я подписал в правом нижнем углу сегодняшнюю дату - 2 ноября.

Записка пятнадцатая

Пыль. Рассыпчатый белый песок, который ветер упрямо превращает в пыль. Женская рука, водящая по этим пылинкам. Малиновая шляпа, скрывающая лицо. Черная стрижка и острый подбородок. Ее улыбка.

- Ты долго будешь стоять?

Я не понял, почему мне снилось море. Песок и вода, к которым я не хотел притрагиваться. Я вообще никогда не был на море.

Я обернулся.

Она сжимала край шляпы левой рукой, чтобы ветер ее не унес, и улыбалась. Не так, как улыбаются на фотографиях. Она улыбалась так, как будто ждала, что я обернусь.

- Ты кто? - спросил я.

Она рассмеялась. Звонко, как ребенок.

- Неужели не узнаешь?

Я всмотрелся в ее лицо. Острые скулы, родинка на правой щеке, темные брови. Короткие волосы, почти мальчишеская стрижка, которую я где-то уже рисовал.

Я хотел сказать ее имя. Оно вертелось на языке, но не срывалось. Как будто кто-то держал меня за горло.

- Не важно, - сказала она и протянула мне руку, - пойдем.

Я взял ее руку. Теплую. Живую.

Мы побежали.

Песок взлетал из-под ног, ветер свистел в ушах, ее малиновая шляпа чуть не улетела - она поймала ее на лету и прижала к груди. Мы бежали к воде, и я смеялся. Я не помню, когда смеялся в последний раз. По-настоящему. Так, чтобы в груди стало легко.

- Медленнее! - крикнула она, запыхавшись.

Я остановился. Она влетела в меня, и мы оба чуть не упали. Ее руки обхватили мою талию, мои - ее плечи. Она подняла голову, и в ее глазах отражалось небо.

- Ты вообще умеешь радоваться? - спросила она.

- Не знаю, - честно ответил я.

- Научу.

Она взяла мою ладонь и разжала ее. Что-то упало в мою руку. Маленький, почти невесомый камушек, отполированный морем до гладкости.

- На память, - сказала она.

Я хотел спросить, зачем мне память о сне, который закончится через минуту. Но не спросил. Просто сжал камушек в кулаке.

- Ты придешь? - спросила она.

- Куда?

- Туда, где я.

Я проснулся.

Несколько минут я лежал с открытыми глазами, рассматривая маленькие трещинки на белом потолке. В руке ничего не было. Камушек, отполированный морем, исчез. Но тепло от ее пальцев еще держалось на моей ладони.

Я закрыл глаза, пытаясь удержать лицо. Острые скулы. Темные глаза. Родинка на правой щеке.

Я знал это лицо.

Я рисовал это лицо.

Берта.

Это была Берта.

Я сел на кровати, обхватив голову руками. Во сне она была другой. Не такой, как в кофейне. Там, в кофейне, она была странной, слишком говорливой, слишком прямой, слишком живой - и меня это пугало. А во сне она была тихой. Почти такой же тихой, как я. И ее улыбка не требовала от меня ответа.

Я вспомнил, как она чинила мой браслет. Как протянула мне маску из колоска. Как сказала: «С днем рождения тебя, Калеб».

Никто никогда не говорил мне этого так. Будто действительно имело значение, что я родился.

Я провел рукой по лицу.

Мне нравится Берта.

Рай нравилась мне по-другому - с дистанции, в молчаливом присутствии, с замиранием сердца и полной уверенностью, что я никогда не подойду. Берта нравилась мне более опасно, чем поле или тишина. Потому что Берта - не наблюдение. Берта - это вмешательство.

Я надел рубашку с фиолетовой клеткой, что висела на стуле и подошел к зеркалу. Прямое узкое лицо, почти круглые очки, почти белая кожа, осознанный холодный взгляд - подхожу ли я? Подходит ли она? Я сложный человек, и, если так посмотреть, Берта выглядела иначе. Ее глаза не были замороженным сканером.

Я надел наушники. Снял их. Надел снова.

Вышел из дома.

До «Эха» я дошел быстрее обычного. Ноги знали дорогу лучше головы, и я не сворачивал. Вместо света фонарей я видел проблески морских волн и черного ремешка на ее малиновой шляпе, а вместо асфальта - белый песок.

Я потянул на себя дверь, и на меня тут же навалился теплый запах корицы. Это был запах кофейни, и он приглушал аромат Берты. Если задуматься, я всю жизнь слишком хорошо чувствовал запахи людей, и, наверное, они были похожи на разные сорта чая. В запахе Рай всегда был сладковатый привкус меда. Берта была чаем с мелиссой. Стабильный запах без прикрас и сюрпризов.

Она сидела за столиком у окна. Короткая стрижка, зеленая куртка, странные ботинки.

Рядом с ней был парень.

Я его не знал. Высокий, темные кудрявые волосы, тоже в очках. Он что-то рассказывал и активно жестикулировал, а Берта слушала, наклонив голову набок. Улыбалась.

Не так, как улыбалась мне в кофейне - настороженно, словно проверяла, не сбегу ли я. По-другому. Свободно. Беззащитно.

Она рассмеялась. Звонко. Как ребенок.

Так же, как во сне.

Я замер у входа.

Во сне Берта выглядела иначе, а сейчас - грубые ботинки, небрежные волосы, падающие на глаза. Малиновой шляпы не было, но я все равно узнал каждую ее черточку. Во сне Берта меня обнимала.

Острый подбородок.

Родинка на щеке.

Темные глаза, которые смотрели на него, а не на меня.

Она была точь-в-точь такая же, как во сне. И от этого слишком идеальная. Слишком нереальная.

Как будто сон не закончился. Как будто я все еще спал.

Парень что-то сказал, и Берта снова рассмеялась. Положила ладонь ему на плечо. Легко, естественно, так, как кладут руку на плечо только тому, кому доверяют.

Я не понял, сколько простоял в проходе. Может, минуту. Может, десять.

Мое сердце билось где-то в горле. Я сжимал в кулаке несуществующий камушек, который давно рассыпался в пыль.

Никто меня не заметил, и я вышел.

На улице было холодно. Ноябрь в Лесенке не щадит никого.

Я натянул капюшон, сунул руки в карманы и пошел. Не домой. Просто пошел. Мимо пятиэтажек, мимо столбов с обрывками рекламы. Мне постоянно хотелось вспоминать дерево, под которым она меня рисовала. Нужно было дойти и проверить, существует ли оно.

Берта была первым человеком, который меня нарисовал. Это что-то значило? Должно было что-то значить. Не понимаю, почему я ушел из кофейни, но мне не хотелось оставаться.

В наушниках, спасаясь капюшоном от накрапывающего дождя, я дошел до поля, сел на ту же землю, прислонился к стволу и закрыл глаза.

В голове играл тот самый сон. Море. Песок. Малиновая шляпа. «Ты вообще умеешь радоваться?».

Я умею. Я узнал это сегодня утром, когда проснулся и понял, что она мне нравится.

Я умею радоваться.

А потом я зашел в кофейню и разучился снова.

Я не буду к ней возвращаться. Как минимум, несколько дней. Радоваться странно.

Я не злюсь и не ревную. У меня нет на это права - кто я ей? Странный парень в очках, который перепутал ее с другой девушкой и не может отличить реальность от вымысла.

Наверное, я боюсь. Чего боюсь? Все люди уходят, и мне никто не нужен. Боюсь, что она подойдет слишком близко? А есть шанс полагать, что она захочет? Рай не хотела, потому я ее и вспоминаю. Наверное, поэтому я и списал с нее выдуманную подругу.

Иногда мне кажется, что это выдуманная подруга крадет людей из моей жизни в свою. Я ее не знаю, но, наверное, хотел бы знать. Но вряд-ли ее можно просто где-то найти, потому что она похожа на бога или опытного шахматиста. Она похожа на Рай... Похожа ли она на Рай?

Я умею рисовать людей. Я умею запоминать каждую родинку, каждый изгиб пальцев, каждую прядь волос, но я не хочу ни к кому подходить. Я считаю, что у мира есть свой ритм, который должен слушать только я один.

Мир - это тот камушек, отполированный морем. Моя выдуманная подруга забрала и его, и забирает каждый раз, когда я ничего здесь не пишу.

Камушка больше нет в моей ладони.

Записка шестнадцатая

Человек сидел в уютной комнате, под светильником разглядывая персики. Что нужно человеку, чтобы чувствовать себя счастливым?

У меня была необычная весна, резко переходящая в потенциально красивое лето и последующую учебу. И я знаю, что должна радоваться, но, наверное, слишком привыкла к хронической грусти и потому не полноценно рада.

Хотя, к вечеру это состояние изменилось и я почувствовала радость.

Странно чувствовать радость после года сплошного анализа своей боли и ангедонии. Но, и все же. Наверное, мне становится хорошо, только когда появляется возможность поездки к морю. Я люблю море, всегда любила.

Я сегодня думала, похож ли человек на комара, можно ли найти в человеке и комаре сходства, если постараться. Люди тоже порой становятся злыми по неизвестным нам причинам. Но нельзя винить себя за то, что комар подсознательно вечно ищет себе жертву.

Это писал не я.

Записка семнадцатая

Люди готовят на природе шашлыки. Люди сидят на бревнах и играют песни на гитаре. Люди разжигают костер и ставят палатку.

Если бы меня позвали в поход, я бы смотрел на птиц, пока эти люди готовили бы шашлыки. Мне кажется, что костер слишком горячий, палатка слишком тесная, а на бревне можно подцепить занозу. Вообще, люди часто именно в таких походах или же после них ссорятся. Чем ближе ты человеку или миру, тем выше шанс ссоры с ним.

Пошел ли бы я в поход, если бы позвали?

Я недавно вычитал, что голубь - синантроп. Он живет рядом с человеком, но не принадлежит ему. Наверное, я тоже синантроп. И в поход бы пошел, но держался на дистанции.

Вообще, здорово, что птицы существуют. Здорово было бы называть в честь птиц города и села. Говорят, что птицы похожи на людей, но, как по мне, не похожи, раз с птицей нельзя спорить.

Нельзя спорить с тем, кто совершает миграцию из Арктики в Антарктиду - до 40 000 км в год, как это делает полярная крачка, а самое забавное, что никто не знает, зачем.

Или, например, совы не могут двигать глазами и вынуждены поворачивать голову на до 270°, чтобы осмотреться. Если спорить с совой, она упадет с ветки от головокружения.

Вероятнее всего, те, кто спорит с птицами, на самом деле спорят с самими собой. Птицу проще всего представить своим зеркалом и переложить на нее ответственность с собственных поступков. Спорить со стеной, действительно, скучно, но вот птица... Птица не статична как стена, но при этом соблюдает границы, в большинстве случаев. Порой я даже думаю, не завести ли попугая. А потом передумываю, потому что попугай бы требовал внимания, то есть, вовлечения. Жить с голубем было бы приятнее.

Я слышал историю, в которой у человека была агорафобия, и он не выходил из дома. Единственное окно выходило во двор-колодец. Каждое утро к его окну прилетала синица и стучала в стекло. Человек считал, что птица - это галлюцинация или сигнал его подсознания. Чтобы избавиться от нее, он мастерил сложные бумажные фигурки птиц и выставлял их на подоконник как «пугала». Синица не боялась, она смотрела на поделки. В финале он понял: синица стучала не для того, чтобы напугать, а потому что она видела в стекле свое отражение и думала, что там другая птица. Она билась за контакт с самой собой. Герой осознал, что вся его болезнь - это биться о стекло собственной рефлексии, пытаясь подружиться с отражением. Он должен либо разбить стекло, либо открыть окно.

Когда я это услышал, то передумал дружить даже с голубем. Ведь даже к нему можно привязаться и получить схожую историю.

Птицы созданы, чтобы люди поднимали головы из своих окон и смотрели в небо, гадая: могут ли быть птицы чем-то большим, чем просто фоном? Ведь они всего-навсего помогают рефлексировать и рисовать рассвет, но когда человек видит мертвую птицу, он расстраивается. Раненой птице сочувствуют и оказывают помощь - выходит, она не фон, или фон, вдохнувший реальность при столкновении с землей? Птицы сливаются с небом, когда люди на него смотрят.

Я не знаю, почему об этом думал. Я не похож на птиц, потому что, думая о них, вспоминал Берту. Или Лукаса, от которого утром обнаружил семь пропущенных в телефоне.

Еще я недавно обнаружил, что в пруду Лесенки заселились утки. Я долго смотрел на них, рисовал и понял, что утки очень уязвимы. Я тогда вспоминал последнюю записку своей выдуманной подруги, в которой она сравнивала людей с комарами, и неосознанно стал искать сходства между человеком и уткой. Утка может быть похожа на человека, отвергающего перемены, не способного к рефлексии и требующего заботы, разве что.

Берта может быть похожа на утку. А я бы хотел быть той птицей, что невидимо летит в ясном небе.

Записка восемнадцатая

Давно не писал.

Сегодня ко мне в гости приехали Лукас, Микаэль и Рена, хотя хотел только Лукас. Я не посчитал это проблемой, так как были проблемы и поважнее. В последнее время мое отражение в зеркале стало вести себя странно. Левая рука двигалась хаотично, будто что-то записывала, дрожала, будто у меня какой-то тремор рук. Ей, как будто, управлял кто-то другой. Кто-то, кто не является мной.

На корочке дневника я обнаружил странные зарисовки непонятно чего и не вспомнил, когда брал в руки ради них карандаш. Я даже не знал, что на корочке есть год выпуска дневника.

Рядом со мной сидела Рена. Мне было все равно. Я пытался угадать, как выглядит человек или существо, которое берет без спросу мой дневник и держит мою левую руку. Я не боялся. Я был жутко заинтересован.

Рена поначалу что-то рисовала. Лукас и Мика обсуждали вузовского преподавателя. Я их не слушал.

Временами, возвращаясь в поле, я вспоминал Берту. Она так и не вернулась. Ни в кофейню, ни к дереву, ни ко мне. Хотя, кто я, чтобы ко мне возвращаться? Почему-то только, спотыкаясь об эти мысли как о корни древних сосен, я вспоминал людей, которые, подобно Берте, бесследно исчезли. Рай... Как я гулял вместе с ней ноябрьской ночью в поле, и она плела мне браслет из сухой травы. Наверное, я хотел, чтобы Рай наконец-то уже выбралась из моей головы и чтобы я перестал всех с ней сравнивать. Еще одна проблема была в том, что сравнивал я с ней не только прохожих, но и себя.

Меня настораживала мысль, что я могу не соответствовать ее взглядам, и с этой мыслью по утрам я подходил к зеркалу в попытке вспомнить события предыдущего дня и объяснить тремор руки. Я никому не говорил. Но сегодня мне показалось, что Рена что-то знает. Пока я рисовал выдуманные черты несуществующего близкого человека, она рисовала Феликса.

Когда все расходились, я решил проводить ее до остановки. Единственный вопрос, который я ей задал, - это "как давно вы знакомы с Феликсом?" Рена ответила, что знает его всю жизнь.

Наверное, нам было бы о чем поговорить. Что если она объяснила бы теорию моего выдуманного друга лучше? Но я этого не делал - не имело смысла?

Моя жизнь, будто, стала делиться записками дневника, между которыми прерывистые чужие сны. Даже гуляя в поле, мне казалось, что там иду не я, а моя выдуманная подруга вместе со своим реальным другом. Но я - это не он. Кто я?

Сегодня мне снилась история про человека, который разучился говорить вследствие травмы. В диссоциативной амнезии он приехал к бабушке в деревню, где учился заново жить, зарисовывая рельеф природы. Ему помогала художница из соседнего дома, которая вечно звала героя в места с «неправильным» рельефом. В итоге, он смог вернуться к учебе в городском вузе на факультете архитектуры и чертежам, а художница в конце августа уехала на какую-то выставку. Их теплое общение оборвалось, а ведь та девушка так сильно изменила личность персонажа. Я подумал, что он может еще долгое время сравнивать с ней всех подряд.

Кстати, ее звали Амина. А деревня называлась «Большие Березы».

Наверное, классно, когда существует такое место и такие истории. Прожить целую жизнь за одно лето в какой то березовой роще. Если подумать, Амине бы подошел образ фантома. Реальна ли она, раз исчезла в конце?

Реален ли этот сон, или это и вовсе не сон?

Я писал этот дневник, чтобы фиксировать реальность, но где-то посередине начал теряться. В себе? Браслет, который мне делала Рай был оберегом, чтобы я как раз не потерялся в себе, а я не справился, выходит, это не оберег? Где-то когда-то что-то сломалось, и я не понял, что и когда.

Возможно, сломались просто мои глаза или стекло зеркала. Знаю только одно: я бы многое отдал, чтобы оказаться рядом со своей выдуманной подругой и поговорить. Или просто посмотреть. Увидеть человека, который гулял с ней в поле и смотрел на уток у озера. Нарисовать ее волосы в своем блокноте. Наверняка, у нее красивые волосы.

Я бы хотел, чтобы после дождя на асфальте оставались не лужи, а трещины в чужие миры. Какой может быть сюжет в моей жизни, если я ни с кем не общаюсь?

Оставались только фиолетовые носки, согревающие в осенний холод, и тихий туман в поле на рассвете, стирающий память о дне, когда эти носки были найдены в обрызганном акварелью шкафу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге