Воробей т.2
§6
Андрей Дай
Воробей т.2
роман
§6
Леса, перелески, залитые солнцем поляны. Изредка – сосновые многоколонные храмы. Еще реже – болотца и заросшие тальником низины. Нарядные, пряничные, домики пригородных столичных дач, быстро поменялись на серые, битые жизнью, жилые крестьянские строения.
И заборы. Везде и всюду. Моя страна – это лабиринт из заборов: от монументальных, с каменными столбами и кованными, вычурными решетками, до покосившихся плетней, увитых сорным вьюнком.
И крыши. Дранка или даже дорогая кровельная жесть у тех, что ближе к чугунке. И солома у стыдливо прячущихся там, в глубине России. Подальше от пристальных, праздных взглядов господ, путешествующих в синих вагонах первым классом.
И стук колес на стыках рельс какой-то неправильный. Не тот ту-дум-ту-дум, привычный по старой жизни в далеком будущем. Нет. Дзанг-дзанг, как барабан, без пауз – вот как это звучит здесь, в последней четверти девятнадцатого века.
Копоть и пыль. Лето. Жара. Окна подняты, и забияка ветер нет-нет, да и забросит в купе клок сизого, пахнущего баней, березового дыма. Россия. Родина. До боли своя, но все-таки немного чужая. Незнакомая. Ветхая страна входящая в последнюю четверть девятнадцатого века. Трогательная в своей патриархальности, но гордая знаменами побед и блеском золотых погон, крестьянски убогая, простая и честная. Ничего не делающая на половину. Если верить, то истово. Если строить, то с золочеными куполами. Если за державу, то последний рубль на бочку…
После претендующих на роскошь балов столицы, после суетливых коридоров присутственных мест, блистающих лаком на деревянных панелях кабинетов их превосходительств, и даже высокопревосходительств. После змеиных шепотков в кулуарах, и матерной ругани курительных салонов дворцов. После сырого, продуваемого всеми ветрами, но душного города. Простор и легкость на сердце. И восторг от любования. И легкая грусть осознания правды жизни: вот она, настоящая страна. Не там, за спиной. Здесь.
Боль в сердце, от знания: это все не на долго. Всего-то через три или четыре десятилетия все это лопнет. Изменится. Измажется кровью – из вен, с транспарантов, листовок и флагов. Изгадится ложью в угоду кучке предателей, самим себе не верящим.
Ложатся на бумагу строки, легко и быстро – руки сами выводят нужные буквы – имена и фамилии. Тех, кто в ответе за будущие преступления. Места рождения и жительства грядущих палачей и изуверов. Еще и еще. Вожди и лидеры. Исполнители. Идейные вдохновители и твари, которым просто будет нравиться убивать. Строка за строкой.
§6.1. Патриархальный июнь
Далеко не каждого графа, приезжающего железной дорогой в Москву, на вокзале встречают оркестром. Красных ковров и букетов от восторженной публики я, правда, не удостоился. Но и того было довольно.
Что-то неопределенное яростно наяривающий оркестр из числа московского гарнизона, трепещущие на ветру флаги империи, чиновник канцелярии самого генерал-губернатора, князя Долгорукого, и десяток репортеров с блокнотами и даже магниевыми вспышками фотоаппаратов. Тем более что и чин встречающего был достаточно высок – статский советник – и сам по себе он был достаточно известной личностью. Что еще нужно, чтоб столичный министр остался доволен?
Господин Родиславский, из тех государственных служащих, кто занимался вовсе не тем делом, к которому у того лежала душа. Владимир Иванович – драматург не из последних. Постоянный член Общества Русской словесности, вместе с так же небезызвестным господином Островским участвовал в организации и пребывает секретарем Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. А еще подготовил доклад «О необходимости определить в нашем законодательстве гражданскую ответственность за самовольное представление драматического произведения» для первого съезда русских юристов, который в ближайшие дни должен был начать работать в Первопрестольной. И ради которого, в том числе, я и решил на некоторое время задержаться в Москве.
А не ради встречи на балу с королем Швеции и Норвегии, Оскаром Вторым, как многие могли бы подумать.
- Ах, ваше высокопревосходительство! Бардак. Натуральнейший бардак и калейдоскоп, - жаловался статский советник по дороге к дому губернатора на Тверской. Пусть встретили меня далеко не так, как следовало бы приветствовать первого министра империи, но хотя бы поселили в особняке генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукого. Общеизвестно, что тот отличался довольно либеральных взглядов на взаимоотношения сословий, но не до такой степени, чтоб принимать у себя безродную, никому не известную дворняжку.
- Полнейший кавардак, - продолжал описывать творившееся в чиновничьей среде Москвы. – Бернадот этот натуральнейше, как снег на голову…
- Никогда не было, и вот опять, - ввернул я.
- Истинно так, - ваше высокопревосходительство. – Истинно так. И ладно бы хоть кто-нито из Ганноверов. А то, стыдно сказать – Бернадот, а устроили из того порося в посудной лавке. Сами из галльских адвокатишек, а гонору, как у ясновельможных панов.
- Да, - выговорил я, обозначая легкий интерес. – Уж.
- Еще кубанец этот…
- Кубанец?
- Их сиятельство, граф Феликс Николаевич Сумароков-Эльстон, атаман кубанских казаков.
- И что он?
- Так их императорское высочество, цесаревич Александр Александрович их сиятельство к шведу прикомандировал.
- Вот как? И что же?
- Болтают, ваше высокопревосходительство…
- Давайте уже без чинов, Владимир Иванович. Устал я от этого.
- Как изволите, ваше сиятельство.
- По имени отчеству. Мы же из одного с вами крапивного семени…
- Герман Густавович, - тут стало понятно, что выговорить для чиновника привычное «высокопревосходительство» легче и проще, чем мое немецкое отчество. – Болтают, что дескать граф Феликс, более король, чем едущий к нам Бернадот.
- Это все la politique, Владимир Иванович, - отмахнулся я. – Филиксу Николаевичу никак невозможно выказать шведу пренебрежение. Нужно к этому отнестись с пониманием. Оскар ведь недавно на престоле? Так?
- Ну, да, ваше сиятельство.
- Прежний король все больше на Британию да Францию оглядывался, а этот Германии симпатии выказывает. Теперь-то у германца война, так и Бернадот в стороне не желает быть.
- А мы же тут-то причем, Герман Густавович? – второй раз у него получилось выговорить отчество без запинки. Вот что значит большой чиновничий опыт!
- Дания – тоже вроде бы как часть скандинавского мира, Владимир Иванович. И вот как раз датчане с немцем не дружат. Король-то датский, Кристиан, чуть в бой не рвется. Грозится, что ежели германец на Бельгию покусится, так и он полки свои двинет.
- Так это же чего получается, ваше сиятельство? Половина Европы супротив другой половины воевать будет? Если еще и Оскар с датчанами сцепится…
- Полагаю, это маловероятно, любезный Владимир Иванович. Швеция и Норвегия бедны, а власть короны там сильно ограничена. А вот помочь товарами да припасами Германии, на это Оскар может и без дозволения парламента пойти. Только опасается гнева Британии с Францией. Те ведь Швецию деньгами кредитуют…
- И хитрый Бернадот вознамерился, значит, через наши порты свою помощь везти? – догадался Родиславский. – Так у нас тут, Герман Густавович, прямо-таки водевиль какой-то выходит, а не военная драма.
- О, не делайте поспешных выводов, господин статский советник. Драмы еще будут, я вас уверяю! Эта война не закончится за двадцать дней, как прошлая замятня немцев с французом. Теперь-то воевать будут долго, смею вас заверить.
И бойкие мальчишки – газетчики, словно подслушав наш с Родиславским разговор, принялись кричать:
- Экстренный выпуск! Русский Вестник!
- Первая армия Германской Империи остановлена в версте от Нанси!
- Армия Фридриха Прусского заняла Люневиль и вышла к реке Мёрт!
- Германские пушки обстреливают Нанси!
- Экстренный выпуск «Русского Инвалида»!
- Французы взрывают мосты через реку. Наступление германцев остановлено!
- Французская артиллерия стреляет в скопления войск на иной стороне реки!
- Вторая германская армия поворачивает на север! Маршал Базен препятствует переправе через Мёрт-реку!
- Помилуй мя грешного, - перекрестился Родиславский, тут же вынул из жилеточного кармашка медную монетку и жестом подозвал бойкого мальчугана. – Началось смертоубийство!
- И еще долго будет продолжаться, любезный Владимир Иванович. Еще очень долго.
- Как бы и нас…
- А вот этого не будет, - жестко выговорил я. – Нам эта война ни к чему!
В принципе, газету можно было и не покупать. В передовой статье четырехстраничного листка – экстренного выпуска к газете «Русский Инвалид» - витиевато передавалось все тоже самое, о чем кричали пацаны. Потом, кстати, выяснилось, что важнейшие в стране свежие выпуски газет – бесплатное дополнение к статусу гостя в губернаторском доме. Но все-таки, приобрел листок не зря. Сохранил для коллекции. Первая большая война в Европе, обошедшая Россию стороной, началась.
А вот на Тверской время застыло, кажется, в эпохе окончания наполеновских войн. Мы с Государем уже бывали гостями московского «удельного князя» Владимира Андреевича Долгорукого. В семьдесят втором в Москве проводилась международная Политехническая Выставка. В Первопрестольную со всей Державы свезли все, чем страна могла бы гордиться. Естественно, что Николай Второй не мог пропустить такое событие мимо своего внимания, и не посетить мероприятие. Ну а меня захватил с собой, дабы продемонстрировать исключительное ко мне расположение. Ну и чтобы я мог сравнить тот, памятный, Томский, прообраз этого грандиозного события с международным и всеимперским его потомком.
В мире бушевал один из жесточайших финансовых кризисов. Даже старые, отлично и давно себя зарекомендовавшие банки и акционерные общества то и дело объявляли о своем банкротстве. И Россию не миновала чаша сия. В основном, от того что мы с министром финансов успели к тому времени скупить все запасы серебра в новорожденной Германской Империи, и тем здорово сократили денежную массу в стране. Пришлось спешно ввалить в шатающуюся экономику такое количество резервов, что мертвый бы поднялся и пошел. Никогда еще, ни до, ни после того года, кредиты Государственного банка не обходились банкам коммерческим так дешево.
Благо, что этот мир еще не обзавелся пресловутыми СВИФТами и системами быстрых платежей через глобальную компьютерную сеть. Чего уж там; я припоминать то о тех чудесах стал с трудом. Но это не мешало мне несколько снисходительно относиться к кажущейся сложности финансовой системы образца последней четверти девятнадцатого века. Простое лечение от давно известной болезни: в разумных пределах вливание денежной массы, при одновременном поддержании курса бумажной валюты, приводит, знаете ли, к удивительным результатам.
И вот, пока весь мир, кроме разве что Германии, трясло от ужаса перед нашествием новой волны банкротств, мы устраивали выставку достижений имперского хозяйства. А за одно, знакомились с недавно принявшим пост новым московским генерал-губернатором, князем, Владимиром Андреевичем Долгоруким.
Резиденция генерал губернатора располагалась в здании Моссовета. Все смешалось в доме Облонских? Ну да, как же иначе, если я прожил жизнь в далеком – сто пятьдесят лет тому вперед – будущем, умер, отбыл неисчислимую вечность в Чистилище, и был возвращен в тело молодого чиновника сюда. Во вторую половину девятнадцатого века. Более десяти лет назад…
Господи, как бежит время! Каким смешным и наивным кажусь я сам себе, взирая с высоты прожитых уже в этом времени лет, на того светловолосого немчика, что следовал заснеженным трактом к своему назначению исполняющим должность губернатора Томской губернии. Ах, какие планы я строил. Ах, как морщил лоб, припоминая пути и вехи развития мира и страны, знакомые по школьным учебникам и лекциям в Высшей Партийной Школе. Ах, как мечтал забраться на самый верх, и все-все-все изменить. Преобразовать и улучшить…
Бывал я и в мэрии Москвы. Ну это в мое то время здесь, на Тверской, в этом самом здании располагалась мэрия столицы. А до нее, здание занимал Моссовет. Что, в принципе, то же самое, только в другую историческую эпоху.
Хотя, вру. Дом тот, да не тот. Через полтора века он и повыше на два этажа, и положение относительно площади несколько другое занимает. То ли в тридцатые, то ли в сороковые годы двадцатого века особняк здорово передвинули, расширив, таким образом, площадь. И, кстати, не слишком позитивное окружение – политическую тюрьму, пожарную часть, вытрезвитель и морг – с Тверской выселили. Тем не менее, дворец остался таким же легко узнаваемым.
Теперь, в девятнадцатом веке, он только что пониже, да выкрашен не в агрессивно-алый, а уставной желтый. И бравых милиционеров-полицейских сменили не менее бравые солдаты московского гарнизона и городовой.
Конечно, по случаю скорого прибытия короля Оскара, фасад украшали имперские флаги, а по площади кругом гарцевали усиленные наряды полиции верхом. Да над металлическим козырьком, над парадной «цвела» трехцветная – бело-сине-красная – тканевая розетка.
К слову сказать, Тверская улица Москвы никогда не была особенно многолюдной. Застроена была преимущественно двухэтажными, пережившими наполеоновское нашествие, домиками, жилых среди которых было не много. Как уже говорил, с особняком генерал-губернатора соседствовали аптека, морг, пожарная часть и тюрьма для политических заключенных охраняемая жандармами. Плюс… или, скорее, минус – по этой улице ранним утром золотари вывозили бочки, наполненные дурно пахнущим содержимым. От чего запах, ничего общего с розами не имеющий, сохранялся в воздухе чуть ли не до обеда.
Впрочем, внутри здания такой проблемы не существовало. Строители ли, архитектор ли что-то напутали, и в холодное время года в доме губернатора было прохладно. Помещения были, конечно, снабжены многочисленными печами, а иные и каминами, но справлялись они плохо. Зато отлично работали в качестве вентиляции. От того воздух в особняке всегда был сухим и свежим.
Парадная, двери которой распахнул перед нами с Родиславским дюжий швейцар - Долгоруков, сам не особенно рослый, имел определенную слабость к высоким людям. Что его адъютанты – офицеры из полков московского гарнизона, что чиновники канцелярии, что прочие служители – все отличались изрядным ростом и статью.
Парадная лестница прямо от входа вела к Белому залу – обширному помещению, где губернатор частенько устраивал пышные приемы и балы. За этим, первым, есть еще Голубой и Красный, но их с лестницы не разглядеть. А вот этажом выше – вотчина самого. Его рабочий кабинет, помещения для порученцев и высших чиной статского управления. Сама собственно канцелярия – многочисленные письмоводители, писари и столоначальники располагались в полуподвале. Они, кстати, и жили здесь же, в боковых, «смотрящих» на внутренний двор особняка, флигелях.
Но мы с Владимиром Ивановичем направлялись именно что в кабинет Долгорукова, в котором, как говорят, никогда не закрывались двери. И злобного цербера-секретаря у князя никогда не было, а курившие на лестничной площадке офицеры на нас и вовсе никакого внимания не обратили.
- Ах, дорогой мой Герман Густавович, - распахнул для меня объятия сверкающий орденами на парадном мундире хозяин Москвы. – Примите мои глубочайшие соболезнования! Такого Государя потеряли! Вы то, голубчик, во все времена Его расположением пользовались. Вас среди иных прочих Он особо выделял.
- Благодарю вас, Владимир Андреевич, - как равный равному поклонился я князю. Пусть за спиной Германа Лерхе и не стоят тридцать поколений высокородных предков, но так у нас, слава Богу, по чинам титулуют, а не по гробам в склепах. – Для меня особенно ценно слышать это именно от вас.
- А-а-а? Смотрите! А-а-а? А-а-а? Каково?! – вскричал, забавно топорща напомаженные усики генерал-губернатор. – Какой человек?! Новый Сперанский! Великого! Величайшего ума человек, и царями обласканный и фортуной не обделенный, а ко мне запросто! Только что чугункой в Первопрестольную, и тот час ко мне! А-а-а? Рекомендую! Первый министр Российской Империи, его сиятельство, граф Герман Густавович Лерхе. Собственной персоной.
Какие-то приличные люди, некоторые даже с орденами, но все в партикулярном платье, тут же бросились жать мне руку и лепетать какие-то любезности. Представлялись даже. Я не запоминал. Тех, кто мне действительно интересен, представят заново, и с ними я и буду беседовать. А эти все… Так я им только с тем, чтоб блеснуть в салоне какой-нибудь «мадам Зизи», что дескать давеча был представлен графу Лерхе…
- И вот эти вот господа, - продолжал надрывать связки князь. – Явились ныне ко мне, с тем, чтобы я воспретил коровам шествовать по Кузнецкому мосту. А-а-а? Каково?! Герман Густавович, голубчик? Скажите же этим господам, что вы думаете о скоте на мосту?
- Чем же вам, господа, кормилицы-то народные помешали? – удивился я.
- Толкуют, дескать, невместно может статься. К нам, мол, и короли не брезгуют заезжать на досуге, а у нас коровы!
- Полагаю, его величество короля Оскара коровами не удивить, - хмыкнул я. – Полагаю, некоторые господа из их парламента самолично и рыбу сетями ловить умеют.
- Браво, голубчик! Брависсимо! Так их! Коровы им помешали! Ишь! Вот что я вам скажу, господа хорошие! По Кузнецкому мосту у меня еще и не такая скотина шляется, и ничего! Против них у вас l'objection не нашлось. Ступайте уже, господа. Ступайте. Не доводите до греха…
После, князь, дождавшись пока безымянные радетели чистоты Москвы от крупного рогатого скота скроются вне пределов кабинета, подхватил меня за локоть и отвел к окнам.
- Мы с вами давно знакомы, граф, - в полголоса, что уже само по себе было для губернатора необычным, проговорил Долгоруков. – И знаете мое к вам расположение. Не извольте сомневаться, ваше высокопревосходительство. Москва всегда была и будет полностью на вашей стороне.
- Благодарю, - растерялся я. – Полагаете, мне грозит какая-то опасность?
- Болтают, - раздраженно дернул плечом Владимир Андреевич. – Шепчутся как тати по углам, что дескать, отправили вас, ваше сиятельство, в объезд по Отчизне, дабы вы врагами серьезными обзавелись. Оно ведь у нас как? Вы мздоимца да человечка никчемного уличили в чем-нито, а у того высокий покровитель в Петербурге имеется. Вот и случился у вас недоброжелатель на ровном месте. Один, да второй, да третий. И все в высокородные уши всяческие пакости про вас шепчущие…
- Вот как?
- Так и у меня тоже самое, - отстранился, чтоб взглянуть мне в глаза, князь. - Драгоценный мой Герман Густавович. Тако же и мою персону грязями поливают, за то одно лишь, что здесь, в Первопрестольной, ворам да разгильдяям воли не даю.
- Это что же выходит, ваше сиятельство? – потребовал уточнений я. – Распускаются слухи, что я, дескать, отправлен по России с инспекцией?
- Ну, да. Как же иначе-то? – удивился Долгоруков. – В ваших-то чинах господа по пустякам не ездят. Право слово, еще в Европы – куда ни шло. На воды там, к примеру. Или в Париж. Но не по святой нашей Державе.
- Хитро, - признал я. – Изощренно, но ловко.
Ну, да. Так-то я у членов Регентского Совета в путешествие не отпрашивался. Решил, что следовать буду частным порядком. Скорее, в качестве промышленника и миллионщика, чем, как чин первого класса и первый министр Государства. И сугубо в личное время. В замен отпуска.
Кто-то едет в Крым, в окрестности Ливадии, чтоб быть ближе к Государыне. Кто-то в Германию или на Северный Кавказ, на вновь открытые минеральные воды. А я вот в глушь, в Сибирь. Если газеты не врут, в Берлине ныне гостевал князь Владимир, а Бульдожка с супругой отправился под Одессу, в Николаев – участвовать в спуске первого на Черном море, после денонсации Парижского акта, боевого корабля. Всего лишь миноносца из новейшей, принятой на вооружение флотом, серии «Взрыв». Но все же. Событие знаковое и многое понимающим людям говорящее.
С этими кораблями вообще забавно получилось. Морское министерство, изучив опыт морских маневров флота Франции, где впервые были продемонстрированы возможности судов нового класса, обратилось с запросом в министерство торговли и промышленности, к Владимиру Карловичу Рашету. Адмиралы осторожно интересовались, существует ли в империи разработки по судовому двигателю, коему было бы в силах разогнать морское судно водоизмещением от шестидесяти до семидесяти тысяч пудов до скорости в двадцать узлов.
Владимр Карлович выдающийся горный инженер и металлург. Но никак не моряк. И он, как и я, понятия не имел – что такое эти непонятные узлы, и как ими можно измерять скорость. Это, во-первых. А во-вторых: довольно распространенное заблуждение полагать, что чиновники знают о стране все. Ничего подобного! В министерствах имеют некоторое представление о том, что им по инстанциям докладывается. И не более того! Морячки еще бы в Министерство просвещения обратились. Ну а что? Новейшими разработками ведь должна наука заниматься, разве нет? А наука – это университеты. Логично? Вполне.
Благо мы с Рашетом в некотором роде – компаньоны по южнорусским железоделательным предприятиям. И нам есть о чем поговорить, кроме собственно чиновничьих вопросов. Вот во время очередной такой беседы, Владимир Карлович, в порядке курьеза, и поделился со мной этакой la malchance. А меня лично, этот интерес военных даже как-то воодушевил. Тысяча тонн водоизмещения – это вам не броненосец. Это, по крайней мере, в пятнадцать раз меньше. И стоит такое судно тоже существенно меньше, и построить мы их можем быстро и много. «Петр Великий» - флагман Балтийского флота – шесть лет строили. А сколько можно было за это же время и те же деньги понаделать миноносцев? И слабее ли стал бы наш флот от этого, или сильнее?
В общем, вооруженный коварными вопросами, я отправился к Коле Краббе. И быстро выяснил, что даже морской министр туман в голове у меня прояснить не может. Потому как, хоть он запрос и визировал, но в тему особо не вникал. Отчет военно-морского атташе в Париже – читывал. Восторженные отзывы приверженцев так называемой «Молодой школы» видел, но роли нового класса кораблей в морском сражении пока себе не представляет.
К счастью, это, на грани равнодушия, отношение к перспективному виду вооружения, легко лечилось. Достаточно было, сморщив нос, посетовать, что коли бы у Морского министра была бы четко выраженная позиция, так и мы бы изыскали возможность профинансировать постройку полудюжины таких судов. Взять хотя бы Черное море. Когда еще мы там полноценные броненосцы заимеем. А вот миноносок могли бы нашлепать хоть двадцать штук.
Всего месяц понадобился Краббе, чтоб определиться с запросами, и предъявить мне первоначальные требования по техническим характеристикам требующегося для новых кораблей двигателя. Особо подчеркнул, что коли размерности у машины выйдут за пределы требуемого, так и строить будем не миноносцы, а легкие крейсера. А это совсем другая цена. Я тоже молчать не стал. Ответственно ему заявил, что раз только в этом дело, так решим уж с Божьей помощью. Но вот если мне в чертеже что-то окажется не по нраву, рисовать чертежники станут до полного исключения моих претензий.
Конечно, покричали друг на друга. Мой лексикон обогатился новыми идиоматическими выражениями, а фантазия Краббе – новыми способами сексуальных извращений. Но, таки, пришли к соглашению. И, как в том анекдоте о новых русских, он побежал выписывать заказ на первоначальное конструирование первого в серии корабля новейшего класса, а я пошел к Рейтерну с предложением изыскать возможность увеличить бюджет Морского ведомства на пяток миллионов рублей. Серебром.
А двигатель? А, что – двигатель? На Томском Механическом заводе уже года с два, как стоял на козлах испытательного стенда прототип паротурбинного двигателя. Собрать-то его энтузиасты собрали, испытать-то испытали, а вот куда применить не выдумали. Для паровозов мощность была избыточной. Для авиации – вес зашкаливающий. Для речных, или даже – морских, судов, крутящий момент оказался чрезмерным. Лучший КПД двигатель выдавал при постоянно-высоких оборотах, а в режимах, требующихся для движения тех же паровозов, выигрыш в силе оказался незначительным. Не к чему турбина машине, разгоняющейся до пятидесяти верст в час раз в год, да и то под горку.
Миноносцам же турбина была прямо-таки – то, что доктор прописал. Отправил Коле справку с ТТХ паровой турбины, и посчитал, что долг мой выполнен. Пусть теперь инженеры решают, что с этим чудо-юдом делать.
Через полгода, когдая уже и забыл почти тот разговор, Николай Карлович, после очередного заседания Совета Министров, придержал меня в зале. С донельзя загадочным видом извлек из папки сложенный вчетверо лист с чертежом, и расстелил его на столе. Да еще и погладил потом. Нежно так. Как гладят верную лошадку, вывезшую всадника из-под обстрела.
- И что это за угребище? – вырвалось у меня. – Пограничник что ли?
- Чего это пограничник? – побагровел от ярости морской министр.
- Ну, похож на торговца. Чтоб не выделяться среди водных барышников.
- Экий ты грубый, Гера, - огорчился Краббе. – Люди старались. Чертили. А ты его барышником обозвал. Это миноносец. Получше, кстати, галльских будет.
- Не. Не будет, - отрезал я. – На это у меня денег нет.
И пока Коля ослаблял тугой галстук, подбирая фразу по-красочнее живописующую всю глубину моего грехопадения, я взял карандаш, и на обратной, чистой, стороне листа начертил нечто совершенно другое.
- Это что? – мать-перемать, и итить не дойтить.
- Это, друг мой Коля, настоящий миноносец. А то что вышло у твоих рисовальщиков – это в прошлом веке устаревшая хрень. Вперед нужно смотреть, господин адмирал. Вперед! На десятки лет вперед. Нет у Отчизны лишних денег, каждые десять лет вам флот заново строить. А это судно и через тридцать лет будет d'une manière opportune. Проведем ему upgrade, заменим машину на самую новую. Воткнем пару новейших пушек, и будем еще двадцать лет турка кошмарить. Comprendre?
- Слово вот вы сударь мой, интересное использовали: upgrade. Я так мыслю, это вы улучшение так изящно по аглицки обругали?
- Точно так, любезный мой адмирал. Точно так. И вы, Николай Карлович, когда изволите великому князю сей прожект презентовать, извольте именно так и выразиться. Генерал-адмирал у нас знатный любитель бриттов. Он прогиб зачтет за мнение.
- Ладно. Это тут у тебя чего?
- По три трубы на борт для самоходных мин Алексанровского.
- Почему не Уайтхеда? Они легче и быстроходней.
- А привилегия у Ивана Федоровича. На те средства, что мы бы англичанину заплатили, я лучше нашему лабораторию выстрою, и жалование по гроб жизни стану давать. А что легче, так и взрывчатого вещества меньше войдет. Мы еще в оболочку вместо пороху зипетрила нальем! Чтоб стальной утюг на дно морское отправить, надобен не просто бумс, а решительный бадабумс! Королевский! Императорский бадабумс. Такой, дъявольский бабах, чтоб чертям в Аду стало страшно!
- Вот что ты за человек-то за такой, Герочка? – вскричал Краббе. – Ну отец же у тебя таким славным, вежливым да обходительным был. На что юрист при военном ведомстве, а ведь даже и врагов-то почти не имел. И ты! Нее-т. Ты не человек. Ты змей! Исключительной искусительности. А вотэто что? Пушка? Зачем миноноске пушка?
- Ну ты, брат даешь! – удивился я. – Зачем оружию пуля? А контрабандистов ты чем гонять будешь? Торпедами их бомбить?
Объяснять что такое торпеда, слава Богу, морскому министру не понадобилось. Свое изобретение англичанин Уайтхед так и назвал: «Уайтхед торпедо». Это если еще не припоминать американца Фултона, буксируемую французской подводной лодкой «Наутилус» подводную мину, именно так и прозвавшего.
- Только не спрашивай, почему военный корабль станет гонять контрабандистов, - поднял я руку, останавливая уже набравшего полную грудь воздуха, адмирала. – Чем-то же твои бездельники в мирное время должны заниматься? Почему бы и не патрулировать морские рубежи Империи?
- Ага, - вспыхнул Краббе. – Еще скажи, что министерство финансов согласно будет нам уголь для патрулей оплачивать.
- Станете лиходеев, нашу с тобой Родину обворовывающих, ловить, так и оплатим. Еще и премии экипажу за арестованные товары и судно выдадим. Все чин по чину.
- В бункера миноносца много угля не войдет. Чтож ему каждый день из патруля на базу бегать?
- Нужно будет, и побежит, - фыркнул я. – А за премию, еще и вприпрыжку! Но ты прав. Отпишу своим, пусть машину на нефть переводят. Нефти у нас на Кавказе полно. И возить не далеко. Только тебе, Коля, придется терминалы на базах построить. Нефтеналивные и цистерны в землю закопать для хранения. Если с этими твоими…
Заглянул в чертеж, чтоб подсмотреть название типа судов. «Взрыв». Какое замечательное, говорящее, название!
- С этими «Взрывами», если дело сладится, можешь на будущий же год в роспись расходов по ведомству строительство нефтяной инфраструктуры смело закладывать.
- Ладно, - коротко кивнул Николай Карлович. – Ладно, Герман Густавович. Еще не знаю, как я твои каракули стану высокой комиссии докладывать, и что инженеры скажут. Но меня ты убедил.
- Ах, да! – отпустить адмирала без ложки дегтя в чай я позволить себе не мог. – Броню этим твоим «Взрывам» даже не думай закладывать. На нее денег не дам.
Краббе зыркнул на меня взором полным тех слов, которые он с такой скрупулезностью коллекционировал, но так ничего и не сказал. Схватил со стола мои каракули, и был таков.
Еще через четыре месяца на Николаевских Императорских верфях заложили головное судно серии «Взрыв». И, с отсрочкой в два месяца, следом еще пять. А в одном из цехов Томского Механического завода начали сборку первой из шести машин для корабля нового для России класса.
Ладный кораблик получился. Длинной почти в шестьдесят шесть метров, водоизмещением в шестьсот шестьдесят тон и шириной в самом широком месте в семь с половиной метров. Бронирование было предусмотрено только боевой рубки, и то не особенно впечатляющее – всего-то сантиметр. Шесть, загружаемых сверху, краном, труб шестидесяти сантиметров в диаметре и восьми метров в длину. Плюс пара установленных на жесткие поворотные платформы пушек Барановского и четыре боковых пулемета.
Машина на корабли будет устанавливаться моего завода изготовления, мощностью в пять тысяч лошадиных сил, котлы которой перестроены на питание нефтью. По расчетам конструкторов, двух баков должно хватить судну на путешествие длинной в две тысячи морских миль экономным ходом. А «на форсаже», при девятнадцати узлах – на тысячу миль. Если память мне не изменяет, при ширине Черного моря в шестьсот верст, «Взрыв» сможет легко сбегать из Севастополя к берегам Турции и обратно. За сутки. И все это великолепие обходилось казне в триста тысяч рублей. В сравнении с «Петром Великим», смета на постройку которого как-то сама собой раздулась до семи миллионов, с изначальных трех с четвертью, более чем привлекательно. Мы могли себе позволить строить до десяти «Взрывов» в год, но Краббе решил, что по две дюжины таких судов на каждый из флотов, будет довольно. А я и не спорил. Мне главное, чтоб верфи не простаивали. Рабочие места остаются таковыми вне зависимости – государственные это верфи, или частная компания. И то и то повышает благосостояние граждан и ведет, в конце концов, к увеличению покупательской способности.
- Да что мы все о ничтожном-то говорим, - вдруг решил сменить тему разговора князь. – Поведайте лучше, что за колдовская штука, этот ваш телефон? Давеча у нас только о том и говорят. Только о том и спорят. Общество сходится во мнении, что после Столицы, вы, мой друг, и Москве это чудо предложите.
И я, сияя самой своей жизнерадостной улыбкой, принялся живописать свои поиски талантливых инженеров и изобретателей. О невезучем итальянце Антонио Меуччи и скромном немце – учителе Филиппе Рейсе. Об их удивительных открытиях, и о том, каким невообразимым чудом известия об этой паре изобретателей достигла моих ушей.
- Меуччи-то, Владимир Андреевич, обозвал свое детище «telettrofono». Телефоном тоже самое Рейс назвал. Понятное дело, немцу немецкое проще выговорить. Так я и не выбирал особенно.
Итальянца «сдал» мне наш военно-морской атташе в САСШ. Не поленился, прислал депешу, что, дескать, есть тут один господин, итальянского происхождения, построивший аппарат, коим переговаривается с супругою, прикованной к кровати по причине болезни. Дескать, сам Антонио в одной комнате, а госпожа Эстера и вовсе в подвале. И все-таки они друг друга отлично слышат посредством электрической особой машины.
Признаться, я понятия не имел: кто именно в действительности изобрел телефон. Пользовался всю прошлую, первую жизнь, и не задумывался, кому именно должен спасибо за удобство говорить. Потом, в эпоху смартфонов, обратный процесс пошел. Хотелось этого мерзкого типа найти, и руки ему выдернуть, чтоб не мог свой богопротивный аппарат создать. И тут только, в девятнадцатом веке, осознал, как проще было бы жить, существуй этот прибор уже здесь и сейчас.
Подговорить Жомейни разослать по нашим европейским и американским посольствам предписание – сообщать обо всех ставших известными проявлениями особенной изобретательности – было раз плюнуть. И ведь сработало! Меуччи нашелся в Нью-Йорке, а Райс в Германии, в Фракфурте. Написать несколько писем, наобещать золотые горы и всемирную известность тоже много времени не заняло. И даже когда оба почти одновременно, в конце шестьдесят девятого года, согласились на переезд, тоже не особо удивился. Время нынче такое. Удивительное. Итальянцы едут в САСШ и пробуют патентовать там прообраз телефона. Немецкие учителя надоедают своими гениальными открытиями университетским профессорам. И оба с готовностью едут в дикую Россию, чтоб стать богатыми и знаменитыми. Сюжет для романа? Отнюдь. Как говаривал старина Ленин: в отсутствие национального самосознания возможны еще и не такие пертурбации!
Для полного успеха не хватало только русского инженера. А как же? И «telettrofono» от сеньора Меучии, и «Telephon» от герра Рейса не могли передать сколько-нибудь членораздельную речь человека далее чем на километр. Для моих целей это решительно никуда не годилось. Требовалась русская смекалка и прозорливость. Благо долго даже искать не пришлось. В Петербургском университете мне настойчиво рекомендовали студента последнего, выпускного курса Павла Михайловича Голубицкого. Кратко поговорив с этим молодым человеком, рассказав ему о перспективах и громком имени в отечественной, и даже в мировой электротехнике, я приобрел вернейшего почитателя и талантливого инженера.
В одна тысяча восемьсот семьдесят третьем году, сначала мне, а потом и в присутствии Государя, объединенная инженерная русско-немецко-итальянская группа явила миру то, что вскоре должно было перевернуть весь современный уклад. Тот самый, всем отлично знакомый и привычный телефон, на котором кумушки так любят «висеть» часами напролет.
Год спустя аппарат довели до презентабельного вида. Этакая шкатулка с рукояткой сбоку, как у кофемолки. Ну и винтажного вида переговорная трубка. Все в точности повторили, как через десяток лет должно и так было появиться. Опередили время, едрешкин корень.
Одновременно, был разработан коммутационный узел. Ну, помните, как в фильмах? «Барышня, соедините меня со Смольным!» Оставалось только договориться с Карлом Федоровичем Сименсом и начать аккуратную рекламу прибора среди столичных вельмож. Оплатил даже одному бойкому репортеру из «Русского Вестника» статью об аппарате, способном связать разговором людей на разных концах города.
Простое, наивное время. Простые, отработанные веками уловки, продолжали исправно работать, пробуждая в людях желание владеть. Хотя бы, чтоб не выделяться среди прочих. После выхода статьи, в ответ на любые вопросы, нагло улыбался и объявлял, что аппарат станет устанавливаться «прочим подданным» только после полного обеспечения им Его Императорского Величества, Его канцелярии, имперских министерств и ведомств. «Строго после. Никак невозможно. Ну что вы со мной делаете? Ну конечно, я не могу Вам отказать, любезный Акакий Акакиевич!»
К весне текущего, семьдесят пятого года, в конторе Сименса, которая как бы на треть и моя тоже, лежало более десяти тысяч заявок на проведение линии и установку телефона. И это кроме дворцов, министерств и комиссий. Уже выкуплены порядка тридцати зданий - равномерной сетью по всему городу – в которых расположатся коммутаторы. Открыты курсы телефонистов и телефонисток. Тех самых «любезных» и «барышень». Не ведаю почему, но что комендант Зимнего, что смотритель Гатчинского дворца, чуть не в голос потребовали, чтоб связь им осуществляли особы мужского пола. А всем остальным – было наплевать. Для остальных будут «барышни».
В общем, рассказывал, а сам думал совершенно о другом. О том, что, похоже, мои опасения по поводу дополнительных функций для кабинета министров, начинали оправдываться. Так-то я действительно за десять лет пребывания в теле Герочки, серьезными врагами не обзавелся. Ну, да. Недоброжелатели были. Завистники, мечтающие занять место поближе к престолу – да. Конкуренты, чьи предприятия производят то же самое, что и мои, но лишенные возможности сбывать товары государству – были и не один. Обиженные и оскорбленные, которым отказал в помощи – полно. А нечего ко мне со всякими разными завиральными идеями лезть. А вот таких врагов, чтобы прямо смерти моей желали – таких и не припомню.
Теперь, судя по всему – будут. Выдача разрешений на регистрацию новых акционерных обществ – чем раньше занимался соответствующий департамент Госсовета, а теперь будет отдел в Минфине – это не просто доходное место. Это золотая жила! Как говорят бритты – смазывают только скрипящее колесо. В том смысле, что не подмажешь, не поедешь. Члены Госсовета так привыкли принимать пожертвования за продвижение пакета документов, что лишение их этой кормушки воспримут не иначе чем акт агрессии. Будто бы я просил регентов что-то менять?!
И вот уже и реакция пошла.
При Госсовете существует департамент экономии. Не в том смысле, что сии чиновники надзирают за тем, чтоб престарелые вельможи не тратили лишнего. А с точностью до наоборот. Этот отдел одного из органов управления Империей создавался, чтоб на государственном уровне стимулировать развитие в стране промышленности и торговли. Не один я такой умный, и прекрасно осознаю, что без развитых производств и рынков сбыта, ни о каком прогрессе в Державе можно даже не думать. Имеются и без меня продвинутые. Тот же Бунге, Николай Христофорыч, например. Или Абаза, Александр Агеевич. Эти двое не просто на практике свои измышления пытаются реализовывать, но и статьи в умные журналы пописывают.
Ну, Николай Христофорыч – понятно. Он еще недавно профессором экономии и права в Киевском университете Святого Владимира пребывал. Ему, как говорится, сам Бог велел. А вот Александр Агеевич, хоть и окончил юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета, но карьеру делал в Лейб-гвардии гусарском полку. И в отставку вышел в чине майора. Потом только, самостоятельно изучив финансовое право, бытующее в Империи, решился продолжить службу в статском ведомстве. И, если бы не попал однажды в просвещенный кружок, что сам собой формировался вокруг Великой Княгини Елены Павловны – Принцессы Свобода – вряд ли мог бы рассчитывать на что-то большее, чем на статского советника и на пост товарища кого-нибудь со связями или родовитой фамилией.
Но Абазе повезло. Или стране с ним повезло. Тут ведь процесс обоюдоострый. Человек попал в волну, которая вознесла его на самый верх, а он старается делать все от него возможное, чтоб принести Отечеству максимальную пользу.
И пост председателя департамента экономии Государственного Совета Абаза занимает по праву. Да, признаться, больше и некому. И так Александр Агеевич, вместе с Госсоветом, еще возглавляет Государственный Контроль, и активно участвует в разработке новейших законов и реформ. Везде успевает. Молодец. Думал, после смерти Елены Павловны, на его места куда более родовитые пасть начнут разевать. Приготовился даже противодействовать этим деструктивным элементам. Но, нет. Так пока на роль двугорбого верблюда претендентов не нашлось.
Мы с Александром Агеевичем не то, чтоб дружны. Общаемся строго по делу, и в личную жизнь друг друга не пытаемся протиснуться. Сугубо рабочие отношения. Но вот в чем уверен на все сто, так это в том, что Абаза не мог быть изобретателем и распространителем коварных против меня слухов. Умнейший человек, прекрасно понимает, чем именно это может мне грозить, и целенаправленно вредить бы не стал.
С другой стороны, департамент экономии только регистрирует и принимает пакеты документов на государственную регистрацию новых акционерных обществ. Решения, с правом окончательной подписи имеют только Государь – то есть в его отсутствие, Регентский Совет – и председатель Госсовета. Великий князь Константин Николаевич.
Вот этот – да. Этот может. Сколько уже было возможностей привести законодательство, касающееся образования новых торгово-промышленных предприятий в нормальный вид, сколько проектов, и все, с подачи Великого князя, признали негодными. Старший, из оставшихся в живых сыновей императора Николая I, вообще большой любитель половить рыбку в мутной воде. Либерал-то он – либерал. Англоман-то – англоман. Но и не забывает свой карман.
Ну, ладно сейчас. У Константина Николаевича вторая семья образовалась, и дети народились. Их ведь тоже обеспечить надобно. Они, как официальные дети, из казны по гроб жизни кормиться не смогут. Но раньше-то куда? Я роспись доходов и расходов императорской семьи видел. Так там на нужды Константина по двести сорок тысяч рублей серебром в год выделяется. По нынешним временам – невероятно большая сумма. Мы с Наденькой не больше тридцати на себя тратим.
Конечно, все проблемы от жуткого, громоздкого и устаревшего законодательства. Как приняли при Александре I закон об учреждении акционерных обществ, так им до сих пор и пользуются. Все вроде четко прописано: что, куда, когда и кто. Один только затык - окончательная виза. Сам не слышал, врать не буду. От людей не раз слышал, о том, как Александр Освободитель сетовал, что вот де, приходится вникать во все эти торгашеские исхищрения. И отказать, дескать, никак не возможно. Очень важные и нужные люди за дело лично просить приходили…
Вот и весь закон. И понятно, почему такая пробка «на выходе» образовывается. Все дело в том, что уложение от одна тысяча восемьсот тридцать шестого года, не утверждало прямо, но давало понять, что каждый принятый и подписанный Государем Устав акционерного общества – это, ни что иное, как сепаратный закон. Ужас! Каждый устав – закон! Представляю затруднение, с которым столкнулся мой император и друг Никса, когда было необходимо что-то решать с Аляской. Русская Американская компания ведь тоже акционерное общество, и получалось так, что императорской фамилии нужно было нарушать свой собственный, подписанный предком, закон!
Кстати говоря, если со стороны государства устав – это закон, то акционеры – это отнюдь не владельцы долей в собственности. Вот так вот! Они – участники сделки по слиянию капиталов, и не более того. Совет акционеров совсем не высший орган управления, а только совещательный, и голосуют акционеры не по количеству акций в одних руках, а кому как Бог на душу положит. В одном уставе читал: десять акций – один голос, пятьдесят – два, а сто – три. Можно иметь контрольный – больше половины – пакет, и быть всего лишь слушателем на собрании, и не иметь ни какого права даже директора сменить.
И вот теперь, как бы из благих намерений, Регентский Совет передает весь этот «багаж» мне. Вроде как: ныл, что пора закон менять? Теперь сам с этим разбирайся! Едрешкин корень! И время-то подобрали как «удачно» - все на каникулах, и до осени дело ни на вершок с мертвой точки не сдвинется. А ведь там и нужно-то было всего пара-тройка недель напряженного труда. Не так в написании собственно закона – что там его писать, если достаточно будет поднять из архива, и поправить один из уже предлагавшихся вариантов? – как в суете согласований.
Но и это решаемо. Плавали – знаем. Однажды, мы с Николаем Вторым, устав от миллиона с хвостиком замечаний от министерств и ведомств: «в ответ на ваш запрос, спешим уведомить», просто собрали всех ответственных чинов в одном помещении, и предложили высказать все прямо глядя в лицо авторам проекта. Конечно, в присутствии Государя, никто так и не решился на какие-либо серьезные правки, и нужные подписи на документе мы получили в тот же день. На будущее, министры, сообразив, что теперь больше не достаточно изображать бурную деятельность, засыпая первого министра и его канцелярию ворохом никчемных бумажек, стали правки в прожекты делать строго по существу вопроса. А, если кто будет плохо себя вести, отставлю от должности. Это право Регенты мне тоже передают.
Тоже, кстати, беспрецедентное событие для Империи! Всегда и во все времена министров назначал и снимал только царь. И никто кроме него. Подбор лиц за круглым столом Совета министров – это ведь не только дело, касающееся экономики государства, но и, в первую очередь, компромисс между несколькими ведущими политическими движениями. Часть министров и сейчас – фигуры больше политические, чем реально приносящие пользу гражданскому управлению страны. Взять того же Александра Егоровича Тимашева, кавалерийского генерала, приятеля Александра Освободителя, скульптора и консерватора до мозга костей. Ну, какой из него министр внутренних дел? Смешно же, право слово! Только и способен, что на приемах орденами блистать, и зычно произносить писанную заместителями речь на заседаниях Совета Министров.
В общем, не получилось у нас с генерал-губернатором серьезно поговорить. Я думал о своем, ему нужно было побольше подробностей о новомодной штучке – телефоне. Да и не мог я открыть Владимиру Андреевичу страшной тайны: каким колдовским способом человеческая речь запихивается в тонюсенькую проволочку, ползет до «барышни», и попадает, в конце концов, в ухо другому человеку. Просто потому, что сам этого не знал. Со школы, еще той, из будущего, вроде что-то помнил про модуляции сигнала, мембрану из сажи, и изобретателе Александре Белле. Только у нас этот американец к телефону никакого отношения не имеет. Может, он и ведет какие-нибудь опыты в этом направлении, да только его лошадь тихо ходит. Пока он эксперименты устраивает, мы телефонную сеть тянем. Разница на лицо!
И источник ползущих по стране слухов Долгоруков тоже указать не смог. Болтают в салонах, да и все. Изо рта в ухо, обрастая тысячей подробностей и превращая меня в натуральнейшего монстра в человеческом обличье.
Вскоре в Москве должен был открыться Первый съезд русских юристов. Изначально, господа Баршев и Лешков планировали начать работу съезда в начале месяца, но известие о моем скором прибытии в город слегка сдвинуло сроки. В конце концов, должен же быть в имеющемся у меня административном ресурсе какой-то смысл. Не одна только нескончаемая бездна работы, которой никак не становится меньше. Понятно: кто везет на том и едут. Но совесть-то нужно иметь…
В общем, съезд отложили на неделю, и я должен был выступить на церемонии его открытия. Речь подготовил заблаговременно, но теперь, в свете вновь открывшихся фактов, придется ее изменить. Теперь упор в своем спиче я стану делать на необходимость скорейшего исправления огрехов в корпоративном законодательстве. Нужно наконец навести порядок. Вон, в той же, только-только появившейся Германской Империи, и-то уже есть такая форма, как общество с ограниченной ответственностью. Это самый их Gmbh, что спокойно переживет две мировые войны, фашизм и раскол страны на две части. Значит, нужно это людям. Значит, проверено временем и политическими системами.
А еще… Е еще, почему бы мне не «запрячь» русских юристов увлекательной игрой: здесь и сейчас создай закон? Если прямо сейчас отписать телеграмму в канцелярию, то, не позднее, чем через неделю, образцы всех известных вариантов и прожектов закона доставят в Москву. Вот и пусть юристы, на их основе, разработают свой, самый лучший и современный. А я потом внесу правки, и пропихну на подпись Великому князю Александру.
И пресса! Не забыть бы акул пера к процессу подключить. Пусть пишут опусы на тему, как приехал Воробей, и заставил монстров юриспруденции делать реальное дело, а не стонать о том, что у нас все плохо. Имеются же, наверняка, у хозяина Первопрестольной прикормленные, которые не посмеют оттенками смыслов и разночтениями одних и тех же слов, глумиться над гражданским правлением Государства.
Потом еще во время традиционной – каждый раз, при очередном посещении старой столицы – лекции в университете, тоже упомяну эту проблему. Как курьез. Особенно о том, как нынче акционеры владеют собственностью, но никакого права ей управлять не имеют. Чтоб знала молодежь, что не все еще застыло в нашем Отечестве. Не погрязло в болоте равнодушия, и не захлебнулось во мздоимстве и кумовстве. Есть еще люди, готовые сражаться и побеждать эту гидру многоголовую.
А нужно еще больше. Прав был сатирик Задорнов из того моего, прошлого времени. Ох прав, когда говорил, что цивилизация начинается с каждого из нас. Не сори, не нарушай законов, не бери и не давай взятки, веди себя, как культурный человек, и однажды вдруг увидишь, что живешь в цивилизованной стране…
§6.2. Праздничный июль
Уже июль начался, а июнь все не уходил.
Король Швеции Оскар Второй собирался покинуть Первопрестольную еще на Петра и Павла, но все тянул с отъездом. И мне не давал пуститься в дальнейшее путешествие. Первые лица Империи не баловали Бернадота своим вниманием. Или не особенно признавали право потомков наполеоновского маршала править одной из Европейских стран, или он просто время выбрал такое, неудачное. Ни одного представителя правящей фамилии ни в столице, ни в Москве не оказалось. Некому было выказывать уважение.
По королю не скажешь, но я бы на его месте непременно обиделся бы. Хотя некоторый курьез здесь присутствовал. Не настоящий, «приемный» член фамилии принимает спорного монарха. Однако ему было грех жаловаться. Долгоруков вон, наш генерал-губернатор Московский, прямой потомок Рюрика. Череда его предков протянулась во тьму веков более чем на тысячу лет. Древнее в Державе род еще поискать нужно.
А вот мне лично Оскар сумел-таки потрафить. На обеде в особняке на Тверской, Оскар сказал тост:
- Столь же сильно дивлюсь Государю, осуществившему величайшие идеи для блага своего народа, сколь же и скорблю вместе с его соратниками по Великой вашей потере, - заявил швед на французском, чтоб его все поняли. – Поднимаю этот бокал в его честь, и в честь людей, стоявших у его плеча!
Про соратников – это он меня имел в виду. Я это понял, и все за длинным праздничным столом это поняли. Но наградил высшим Шведским орденом он таки не меня, а князя Долгорукова. Красивая, килограмма на два золотом, цепь, состоящая из стилизованных ангельских крыльев, и белый мальтийский крест под королевской короной – орден Серафимов был красив, но для подданных русского царя, совершенно бесполезен.
Впрочем, Владимир Андреевич был доволен. Даже, в нарушение статута имперских орденов, напялил цепь поверх голубой ленты ордена Андрея Первозванного.
- Апостол у меня уже есть, - крякнул от радости московский губернатор. – Теперь к нему и ангелы добавлены.
Я не завидовал. Никогда и мысли не появлялось, начать коллекционировать ордена. Во-первых, их в мире такое великое множество, что за всю жизнь и десятой части не собрать. Во-вторых, блеск наград просто не прельщает. Наоборот, испытываю некоторое неудобство, когда приходится надевать парадный придворный мундир. Он и без побрякушек изрядно весит. Там, наверное, одного золотого шитья на полкилограмма, а ордена его еще больше утяжеляют. Ходишь этакой тяжеленькой новогодней ёлкой, и боишься спину согнуть лишний раз – есть опасение, что сил не хватит разогнуться.
Так вот. Награду король привез князю, а прицепился ко мне. Так пристал, как тот самый банный лист. По приезду, сразу так и заявил, что, дескать, никакого особенного плана по осмотру старой столицы Империи у него нет, и что он де будет счастлив изволить посетить те же самые местности, где намерен быть и я. Университет? Прекрасно. Съезд юристов? Еще лучше… Ну и претворил свое королевское намерение, как сказать: в жизнь. А с ним и кубанец этот. Их сиятельство, граф Феликс Николаевич Сумароков-Эльстон, атаман кубанских казаков. Лицо неопределенного происхождения. Но дамам нравиться умеет. Этого не отнять. На балах имеет непременный успех.
Таскался этот Оскар всюду за мной, как привязанный, а я все ждал, когда же он речь заведет о поставках для воюющей Германии? Должен же он был рано или поздно затронуть эту тему в разговоре, не зря же он прилип к первому министру Империи, и негласному предводителю про-немецкой партии в стране.
И вот, миновал день почитания славных и всехвальных первоверховерных апостолов Петра и Павла, а Оскар продолжал мотаться целыми днями по Москве. Еще и высказывал мне в пути свое восхищение от участия в столь значимых событиях. Это он о съезде юристов так изящно выразился. Наше с ним там появление вызвало натуральнейший гром аплодисментов, которого даже близко не было в Университете. Студенты приветствовали нас стоя, но хлопать в ладоши от счастья не стали.
И ладно бы он один, ну с охраной и графом Феликсом, со мной ездил. Так за нами следом целая шайка корреспондентов всевозможных газет и журналов таскалась. И если ко мне эти господа лезть с вопросами опасались, то к шведу – как пчелы на мед. А тот и рад. И каждому на каждый запрос неминуемо ответствовал. Так что тянуться это шоу могло бесконечно. И каждый раз приходилось напоминать этому венценосному прохиндиею, что нас ждут в другом месте, и что следовало бы поторопиться.
Ждал – пождал я этого важного разговора, а его так и не случилось. На прощальном приеме король Швеции снова говорил много хорошего, но о той самой теме – ни полслова. А я что? А я обрадовался. Потому что все равно что-то обещать, не посоветовавшись с регентами, я не мог. Я же сам себе не враг. Это уже область международной политики. А туда простому вице-канцлеру Российской Империи вход только в сопровождении аккредитованных лиц. Или, говоря по-простому: рылом я не вышел туда лезть.
Потом уже, покачиваясь в удобном кресле, в своем, персональном, класса люкс, вагоне в сторону Вятки, дошло до меня, почему Оскар даже не пробовал поинтересоваться моим мнением по важной для него теме. Ждал он. Новостей с войны ждал. По его разумению, сила германского оружия не подлежит сомнению, и велика была вероятность, что пока мы с ним в Москве политесы бы разводили, победоносная армия Германской Империи уже парадом по улицам Парижа бы маршировала.
Только зря он это. Если бы у него были те же источники информации, что и у меня, он бы знал, что парада не будет. Что Германия за пару лет столько любимых мозолей в Европе успела оттоптать, что почти без друзей осталась. Мы не в счет. О том, широко разрекламированном документе, под названием «Священный союз трех императоров», я уже докладывал. Филькина грамота, никого ни к чему не обязывающая. Потому и могли мы со спокойной душой – без нашего большого желания, никто нас в войну не втянет – снабжать всяким разным и ту и иную сторону конфликта. Ибо нет такого запрета. Дружественный нейтралитет у нас. И любой каприз за ваши деньги. А если цены не нравятся, ищите товар в другой лавке.
САСШ к бриттам относится настороженно, но Францию любит и уважает. Если галлам станет туго, потянутся через Атлантику караваны сухогрузов с припасами. От нас тоже, если турки все не испортят своей неуёмной жадностью. Впрочем, и на них есть управа. Особенно если Англия вступит-таки в войну на стороне французов. Турки англам столько должны, что под угрозой срыва поставок для воюющей армии, Гранд Флит может и в Стамбул наведаться. И ничего морским королям за это не будет.
У Германии с логистикой все намного проще. Железные дороги есть и в Австрию и к нам. И австрияки и мы в принципе не против продавать кайзеру припасы, но не за дешево. Плюс к этому наши, российские, высокие таможенные пошлины на товары низких уровней передела. То есть – с зерна рубль, а с муки только полтина. Как-то так. И только валютой страны покупателя. Раз в Германии принят золотой стандарт, значит – золотой маркой.
На станциях приносили свежие газеты. Апанас уже ученый – скупал все, какие были. Нижегородские, казанские, общероссийские. Во всех, хоть парой строк, но о положении на фронте что-то было. В «Инвалиде» подробно, с картой, и литографиями основных немецких и французских военачальников. Можно подумать, мне было дело до того, какой формы усы у командующего Первой армией, принца Фридриха Карла Прусского.
А вот карта оказалась полезна. Так-то я не особенно в географии подкован. Без карты, представить себе как какая группа войск куда продвигается, даже не пытался. А так, со схемой, и стрелочками, все понятно. Немцы уперлись в подготовленные позиции в районе города Нанси, пробовали форсировать речку, но не преуспели, и повернули наступление на север. В чем расчет – понятно. Хотя в газете и на этот счет все понятно и подробно расписано: германская армия куда лучше организована, и обеспечена бесперебойными поставками припасов. А значит, могла себе позволить маневренную войну. План был – обойти хорошо подготовленные позиции французов с севера, выйти на оперативный простор, и одним рывком войти в Париж. Только и галлы уже не те. Как говорится: за одного битого, двух не битых дают. Теперь французы воюют не за не особенно популярного короля, а за свою честь. А это огромная разница в мотивации. Так что помешать врагу, осуществить его коварный план – сам Бог велел. Первая армия уперлась в окопы и остановилась. А вторая двинулась маневрировать. А параллельно ей двигались и французы, заканчивающие, наконец, мобилизацию.
Один из корреспондентов с ужасом описывает результат артиллерийского налета французов на скопление немецких войск неподалеку от Нанси: «Беспрецедентные потери в битве, где одна из сторон не имеет даже возможности ударить врага в ответ. Новейшие изобретения в области оружия, делаю войну поистине невозможной, невероятной и богопротивной». Германская армия лишилась более двадцати тысяч человек всего за два часа стрельбы французов. Кто там мне возражал против насыщения наших войск полевой артиллерией? Милютин? Что скажешь теперь, Милютин?
Хотя, да. Потерять дивизию, даже ни разу не выстрелив в ответ – это сильно. Это уже что-то из обыденностей Первой Мировой. Неожиданно было увидеть такое от французов, которых прошлый раз немцы расколошматили чуть ли не с сухим счетом.
Карты не врут. Может, картографы слегка и привирают, когда их рисуют, но в общем – не врут. Даже мне, весьма далекому от военных дел этого века, было понятно, что долго этот обоюдный бег на север продолжаться не мог. Не нужно быть Нострадамусом, чтоб предположить: или германец остановится сам, из опасения ответной контратаки и перерезания путей снабжения, или остановится, упершись в Ла-Манш. Лично мне казалось, что Мольтке отдаст приказ раньше, чем немцы омоют сапоги в море. Растягивание логистики еще никогда ни к чему хорошему не приводило. Тем более что справа у немцев оказывалась отнюдь не дружественная Бельгия. Подставлять спину потенциальному врагу, тоже плохая идея.
«Вестник» писал, что в Берлине объявлена вторая волна мобилизации. Готовится третья армия. Как бы, для сохранения наступательного потенциала. А мне кажется: для затыкания дыр. Французов тупо больше. И мобилизационный потенциал их тоже больше. Пусть они пока проигрывают по числу пушек, но это временно. Все-таки – вторая экономика мира, и способна справиться и не с такими задачами.
Ну и в общем, мои предсказания сбывались. Лихого налета не вышло. Война приобретает позиционный характер, где куда больше решает экономика, чем доблесть солдат. Еще пару месяцев я был готов дать обеим сторонам, чтоб они окончательно осознали глубину пропасти, в которую радостно запрыгнули. И чтоб были посговорчивее, когда дойдет до торгов. А мы им поможем. Обязательно. Причем и тем и этим. А если Великобритания рискнут ввязаться, то и тем тоже поможем.
Агенты князя Владимира докладывали, что Египетский хедив уже морально готов продать свою часть акций Суэцкого канала. Но еще не решается прямо предлагать его купить. Если этот счастливый момент наступит уже после вступления Англии в бойню, встанет вопрос: а кому кроме бриттов это канал вообще нужен? Нам? Я вас умоляю. Сомнительная собственность в местности, где даже питьевая вода дефицит. Никаких экономических интересов в Индийском Океане у России как не было, так и нет.
Франки и сейчас-то живут под лозунгом «все для фронта, все для победы». Англы, если выведут свой огромный флот в моря, весь бюджет на это спустят. Броненосцы – дорогое удовольствие. А если они еще и выполняют боевые задачи, расходы увеличиваются десятикратно. Испанцам и Австриякам, как впрочем и Итальянцам канал без надобности. Да и не потянут они двадцати миллионов фунтов золотом. Для нас, это почти четверть годового бюджета страны, а для италиков – наверное и вся половина.
Турки – сразу в минус. У них долгов в восемь раз больше. Да и не продаст Высокой Порте египтянин свою долю. Они не в лучших отношениях.
Вот американцы могут. Да. И двадцать миллионов занять у тех же Ротшильдов могут. Только они еще пятьдесят лет назад объявили доктрину Монро. Это вроде внешнеполитической позиции САСШ, выступающей против европейского колониализма в Западном полушарии. Янки даже заявили, что любое вмешательство ведущих мировых держав в политические дела Северной и Южной Америк будет воспринято в качестве потенциально враждебного акта против САСШ. Вот так вот. Не больше, не меньше! Но, что самое печальное для Вашингтона, вмешательство Штатов в европейские дела так же исключались. Торговать – да. Покупать канал, или воевать на какой-либо стороне в европейской мясорубке – ни в коем случае!
И тут назревал вопрос: рискнут бритты перезанять денег у Ротшильдов, и купить-таки канал? Например, в расчете на послевоенные контрибуции. Могут и рискнуть. Для них это важно. Канал, вкупе с военно-морской базой на Крите и пушками Гибралтара, позволит полностью контролировать наиболее быстрый и короткий путь в Индию.
А что это будет значить для нас, для России? Громадный дефицит бюджета Великобритании может вызвать падение курса фунта. Что автоматически превращает английские товары в весьма конкурентоспособные на нашем рынке. А еще, они более высокого качества чем наши, отечественные. И в итоге, вместо поддержки нашего производителя и заработков на военных поставках, мы станем кормить английских рабочих. Нам это нужно? Ни в коем случае! И у нас есть способы этот повышенный спрос контролировать. Теми же таможенными тарифами, например. С немцами вон, поссорились, но водопад товаров остановили. И с бриттами тоже самое проделаем.
Смотрел и не видел проползающие мимо леса-перелески, села-деревеньки. Думал о глобальных вопросах. Напрягал мозг. Хотя, на самом деле, просто оправдывал сам себя. В портфеле давным-давно ждали проекты росписи бюджета на следующий год, которые нужно было внимательно изучить, и внести правки, пока не поздно. Отдельной папочкой – прогноз поступлений в бюджет от ввода подоходного налога взамен целой стаи всевозможных акцизов и сборов. Анализ торгово-промышленных финансовых оборотов Империи по губерниям. И справка об исполнении росписи бюджета за первый квартал года текущего.
Это важно, потому и взял документы с собой в дорогу. Думал, в пути будет полно времени, чтоб заниматься делом. А сам, вместо этого, пялился в покрытое налетом сажи оконце, и размышлял о стратегии.
Но надо, так надо. Вздохнул, отпил глоток остывшего уже чая, и решительно вытащил первую кипу бумаг. Что тут у нас? «Общая государственная роспись доходов и расходов на 1876 год». «Часть первая. Государственные доходы».
Представляю, как Михаилу Христофоровичу Рейтерну было сложно заставить своих подчиненных, при составлении сего документа, руководствоваться не четкими цифрами, присланных из министерств и ведомств ведомостей, а некими абстракциями, рассчитанными в статкомитете, на основе поданных губернаторами данных. А как еще определить, сколько денег появится в бюджете, если большинство привычных источников дохода упразднялись, а новые еще неизвестно как себя покажут? Только так: пытаясь спрогнозировать. Ну и, на всякий случай, в расходной части, роспись годового бюджета Империи полностью скопировали с года текущего. Исходили из оптимистичного предположения, что уж меньше денег, чем в этом году, уже точно не соберем.
Не самый лучший год, прямо скажем. Хуже только семьдесят второй. Но там хоть понятно было с чего. Мировой экономический кризис до нас докатился. А теперь, просто сама природа была против. Долгая, холодная весна, оттянувшая начало посевной. Теперь, летом, еще одна напасть – маловодье. Даже Волга, на что могучая река, и то обмелела настолько, что от временных мостков причала, до стационарных оставалось метров с пятьдесят обнажившегося дна.
Да-да, мост через Волгу в окрестностях Нижнего, еще не достроили. Думаю, еще пару лет и построят. Там еще быки не все возвели, хотя низкий уровень воды в реке – для строительства опор лучше не придумаешь.
***
Реку преодолел на маленьком, словно игрушечном, пароходике. На фоне просторов Великой реки, он тем более смотрелся каким-то не настоящим, не надежным. Но это было обманчивое впечатление. Боковые гребные колеса весело шлепали по воде, заметно приближая другой берег.
С середины было особенно хорошо видно, как далеко приходилось грузчикам таскать какие-то мешки от стоявших на разгрузке пароходов, к вытянувшимся вдоль берега амбарам. Да еще в горку, по уложенным на обнаженное дно и край причалов мосткам.
Прожект государственной росписи доходов и расходов Империи предусматривал выделение ста миллионов рублей на закупки зерна у крестьян. Частью, для армии, частью для перепродажи за рубеж. Осенью, с сентября, если быть точным, в стране должна была начать работу Государственная зерноторговая компания. Естественная монополия, главная цель которой была вовсе не снабжение злаками по нуждам министерств и ведомств, а увеличение покупательской способности самой массовой части населения Державы. Установить нижнюю планку цен на уровне условной доходности от внешнеторговых операций в десять процентов. Лишить зерновых спекулянтов и помещиков, привыкших жировать на сверхдоходах и голодных смертях крестьян, основы. С осени этого, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года, больше не выйдет скупить урожай за бесценок, и перепродать его в той же Англии втридорога. Правом на торговлю с зарубежными партнерами зерном и продуктами его переработки станет обладать только ГЗТК. Без исключений.
Крестьян будет касаться еще одно новшество. Правда, оно вступит в силу только с нового, семьдесят шестого, года, но и этой осенью мытари по деревням и весям не поедут. Все доходы, не превышающие планку в пятьсот рублей серебром в год, налогами и сборами не облагаются. Одновременно упраздняются все выкупные платежи и недоимки по ним. Прощаются все долги и ссуды для крестьянских общин. А с семьдесят седьмого начнется повальная паспортизация населения. Все взрослые люди Империи получат главное удостоверение личности, и соответственно – будут вольны переселиться туда, где живется лучше. В Сибирь, в города, в Степной край. Везде нужны трудолюбивые люди.
Так вот, глядя на обмелевшую Волгу, я начал сомневаться, что получится освоить выделенные средства. Как бы ни вышло, что скупать-то и нечего будет. Долгая весна, теперь вот – маловодье. Продавать хлеб, чтоб отдать деньги мытарям нет необходимости. Нормальный хозяин в таких условиях поостережется. Припасет зерно до весны. И будет прав. Не силой же злаки у крестьян отбирать?!
Значит, нужно внести в закон поправку, что в условиях недорода, дозволяется осуществлять закупки ржи и пшеницы за границей. Та же фермеры из САСШ с огромным удовольствием продадут, и доставку организуют. Там сейчас идет активное освоение Дикого Запада, продовольствие по большей части туда идет, но и излишки есть. Как не быть. Американец пятью гектарами земли на семью не ограничен. Земли вдосталь. Бери столько, сколько способен обработать. Весь Юг страны – одни бесконечные поля и плантации.
Записал мысль в походный блокнотик. Память – хорошо, но пометка на бумаге – лучше. До сих пор нет-нет, да пролистываю те записи, что делал еще десять лет назад, на тракте в Томск. Здорово, кстати, мозги прочищает. Ну и напоминает о том, кто я есть.
Доходная часть бюджета на будущий год принята в семьсот пятьдесят девять миллионов, триста шестьдесят тысяч рублей. Еще одна моя личная победа. Помнится, в шестьдесят девятом, роспись оперировала почти в половину меньшей суммой. Удвоение бюджета за пять лет – это ли не успех моих усилий?
Вместо подробной росписи: что, откуда и сколько, одна скромная строка: «Всего по государственным доходам». Какой смысл расписывать подробности, если они не более чем осторожный прогноз, что хуже от нового вида налогообложения не станет. Оптимистичный, утверждал, что, если в Отечестве не случится каких-либо потрясений, доходная часть превысит расходную на сто двенадцать миллионов. Гигантская для нас пока еще цифра. Седьмая часть бюджета всей огромной страны. Потому не особо и верится в этакое чудо. А уж куда потратить, буде они – эти лишние деньги появятся – мы всегда найдем. Нам флот и на Черном море и для Дальнего Востока строить. Краббе испросил возможность дополнительного финансирования постройки бригады легких миноносных крейсеров, и корабля – базы обеспечения дальних переходов эскадры, для обеспечения пограничного контроля в Японском море и у берегов Аляски. Американцы борзеют. После рейда английского адмирала, где-то на год, вроде успокоились. Опасались соваться в наши воды. Теперь вот депеша за депешей: браконьеры и черные золотодобытчики шастают по землям Русской Америки как у себя дома. Постройка военно-морской базы в русской Аляске давно напрашивалась.
****
Хороший проект. И, главное, не дорогой. Все про все, вместе со строительством базы бригады в Ново-Архангельске и закупкой нефти в САСШ, по цене одного броненосца. Нужно будет поддержать Николая Карловича. А за одно, предложить вторую такую группу кораблей разместить во Владивостоке. Там конечно контрабанда пока смешная, но бороздить просторы нужно. Флаг демонстрировать, и напоминать о могуществе Империи. А нефть – не уголь. Ее и транспортировать проще, и хранить. Металлические цистерны, при нынешней цене на железо, нам пока не по карману. Ну так и деревянными бочками пока обойдемся.
Пометил в блокноте. Сосед по купе – после Нижнего я поехал обычным вагоном первого класса – не мешал. У него у самого целая здоровенная, полметра на метр, папка с чертежами. Он разложил листы по дивану, и изучал, двигая по выведенным тушью линиям остро отточенным карандашом.
Александр Степанович Андреев, служил вятским губернским архитектором. И теперь возвращался к месту службы после представления собственных разработок в Техническо-строительном комитете при МВД. С шестьдесят пятого года наметился кое-какой порядок в строительстве казенных зданий и сооружений. При министерстве появился этот самый комитет, отделившийся от корпуса инженеров путей сообщений. Вновь стали разрабатывать сборник типовых проектов, куда, наверное с Николая Первого, ничего нового не вносилось. Со всей страны чертежи наиболее удачных строений собирали.
Вот Андреев и ездил презентовать, так сказать, собственные разработки. И судя по четкому оттиску на листах: «В производство работ рекомендовано», все у него прошло там удачно.
Институт гражданских инженеров был образован, если мне память не изменяет, еще при Николае Первом. Назывался, правда, училищем, но не в этом же суть. Теперь, после нашего с Никсой вмешательства в систему образования, это уже Институт, и готовит он высококвалифицированные кадры – архитекторов и гражданских инженеров-строителей. Вот именно это учебное заведение господин Андреев и оканчивал более четверти века назад. А почетного знака «Инженер-Архитектор» удостоился только сейчас. В качестве вознаграждения «за неустанные труды на ниве приведения Вятки в вид пристойный и современный». Только еще об этом не знал. Потому что позолоченный нагрудный знак и наградную грамоту вез я Вятку я. Так же как и орден Белого Орла для вятского губернатора, действительного статского советника, Валерия Ивановича Чарыкова.
Чарыков давно перерос и свой чин и свою должность. И это не только мое личное мнение. При всем моем скептическом отношении к деловым качествам министра внутренних дел, генерала Тимашева, в чем-чем, а в людях Александр Егорович разбирался отменно. И хотя генерал был отъявленным консерватором и сторонником возвращения в «любезную сердцу старину», а Чарыков наоборот был ярым западником, и даже имел в определенных кругах кличку «американец», министр почему-то определенно вятского губернатора протежировал.
Валерий Иванович вообще удивительная личность. Выпускник Павловского кадетского корпуса, служил, в том числе и на Кавказе, где был ранен. Одно время был офицером Томского егерского полка. Много путешествовал. И по Европе, и в Египет, и Иерусалим, и даже в Америку. После перехода на гражданскую службу, состоял чиновником по особым поручениям при графе Адлерберге, министре Императорского двора, и начальнике Почтового и Удельного ведомств. И тут отличился. Будучи отправленным с ревизией почтовых учреждений Сибири, объездил ее всю. Добрался до Камчатки и Кяхты. По возвращению в Известиях Русского Географического Общества издали его «Заметки о торговых путях в Восточной Сибири», в которых Валерий Иванович ратовал за развитие пароходного сообщения по Оби и развитию торговых отношений с Китаем. Знакомо, не правда ли?
После Крымской войны был откомандирован Департаментом уделов в Голландию, Бельгию и Францию. Знакомиться с западноевропейским опытом добывания и использования торфа. Что и проделал с успехом. И даже открыл в Москве заводик по производству фарфора, печи которого отапливались как раз торфом.
По результатам поездки в Европу издал в Москве «Путевые заметки за границей» - по сути, практический путеводитель по Германии, Швейцарии, Италии, Франции и Голландии. В это же время предпринял ряд попыток основать всевозможные производства. Включая опытовую сельскохозяйственную станцию по селекции сортов злаковых.
После начала Великих реформ перебрался с семьей в Самару. Служил в Губернском, по крестьянским делам Присутствии. Был избран Саморским уездным предводителем дворянства. В Шестьдесят седьмом назначен Симбирским вице-губернатором, и по болезни губернатора, графа Орлова-Давыдова, исправлял почти все время его должность.
С шестьдесят девятого – вятский губернатор. При вступлении в должность, обещал вяткинцам закон и порядок, и за без малого семь лет неукоснительно этот достойный лозунг претворял в жизнь. А сколько он приложил сил, чтоб железный путь из Перми в Котлас начали строить, одному Богу известно. Линия не особенно прибыльная. Наши, доморощенные подрядчики предпочитают вкладываться в более доходные предприятия. Тем не менее, дорога была построена, и стала частью Великого Транссибирского пути.
Потому и еду я в Вятку, а не куда-либо еще, что именно там, в этом древнем русском городе, сойдутся, наконец, два маршрута – Пермь-Вятка, и Вятка-Казань. Мостов ни через Волгу, ни через Каму еще нет, но не это главное. Теперь, после открытия постоянного движения, будет окончательно соединены Сибирь и Центральная Россия. И по этому маршруту, и в Россию и в Европу смогут двигаться, быстро и дешево, сибирские товары. Металлы с Урала. Зерно и масло с Алтая. Мясо бесчисленных стад Барабинской и Кулундинской степей. Машины Томского завода, включая двигатели для миноносцев и паровозы. ТэТэшки – Томский транспортный. Не побоюсь этого слова: лучший локомотив на сегодняшний день в мире.
Стоит мне только забить этот пресловутый «золотой» костыль, и жизнь в стране окончательно изменится. В этой реальности не будет ограничительных препон по поставке сибирского зерна в Россию. Кроме всего прочего, это покажет удивительную плодородность целинных земель на Юге Сибири. И привлечет еще больше переселенцев. И если все пойдет, как я рассчитывал, к рубежу веков, Западносибирские губернии войдут в плеяду коренных, перестанут считаться колониями.
О взрывном росте русско-китайской торговли я уже и не говорю. Это само собой. Если с любого завода, любой фабрики, товары можно будет за считанные дни доставить до конечного потребителя, этимобязательно воспользуются. Что увеличит торговый оборот в несколько раз. И как следствие – налоговые поступления.
Нам, стране, державе, нужно много денег. У нас еще планов на сто лет вперед!
Задумался, замечтался так, что как мой сосед рот открывает, что-то мне рассказывая, видел, а что именно говорил – не слышал.
- Простите, Александр Степанович, - улыбнулся я. – Задумался. У меня супруга в начале осени родить должна. Беспокоюсь. Это третий ребенок у нас будет.
- Отчаянно, это самое, - покачал настоящей дедморозовской бородой Андреев. – В ваших-то летах.
- Не там мы с Наденькой и стары, - хмыкнул я. – Мне только к Рождеству ближе сорок будет. Супруга и того моложе. На Господа уповаем, но хорошим доктором акушером уже озаботились.
- И тем не менее, это самое. Вона что вокруг-то творится, Густав Генрихович!
Архитектор – большой перепутанник. Как он меня только не называл. И Густавом Германовичем, и Германом Карловичем… Я первые разы еще поправлял соседа по купе, потом перестал. Зачем? Мне от него, по большому счету, ничего не нужно. Встречи в вагоне поезда – мимолетные встречи. Поговорили, вывалили на другого пассажира все свои эмоции, да и разошлись. И практически полная гарантия, что никогда больше не встретимся. Единственное что: придется ведь как-то этому Андрееву еще золоченый знак в торжественной обстановке вручать.
- А что такое? – вскинул я брови. По моему мнению, ничего экстраординарного вокруг не творилось. Все в пределах ожидаемого.
- Ну как же, как же, это самое, - оживился Андреев. – Газетки же, это самое, почитываете. Немец-то, как с французом сцепился! Бульдожьей хваткой! Не иначе, это самое.
- Нам-то что с того?
- Так был бы жив Великий Государь наш, Николай Александрович, я бы, это самое, и не ждал ничего отвратительного с того. А так, это самое, как бы наши регенты увещеваниям не поддались, да не повели бы, это самое, Отечество наше многострадальное, в ту потеху.
- Вот как? И кто же на них так повлиять может, что они страну на бойню потащат?
- Так известно кто, это самое. Премьер-то у нас – истинный немец. О том только и разговоров в Собрании, что Лерхе эти всего третье поколение в Державе. Хоть и свои, это самое. Да не совсем. Поговаривают, будто к премьеру нашему из Берлина посланник специальный ездит, и все-нито с ним согласовывает. Германец никогда бы не рискнул с французом биться, кабы, это самое, на то согласие в Петербурге бы не получил.
- Интересная теория, - хмыкнул я. – А мне вот кажется, что новая Германская Империя вполне себе самостоятельную политику ведет.
- Ай, бросьте вы, это самое, Генрих Густавович. Какое там. Молоды еще сами с усами быть. Страна-то может и империей обзывается, а корона у кайзера – королевская. Пока еще весу наберут, пока их орел крылья расправит…
- А в газетах печатают иное…
- А вы, это самое, голубчик, все к печатному слову веру имеете? Я, простите, запамятовал. Вы по какой части служите?
- По гражданскому правлению.
- И что же, поди и до статского советника дослужились, коли, это самое, первым классом в пути следуете?
Я развел руками, соглашаясь. Статским советником я десять лет назад прибыл в Томск для вступления в должность тамошнего губернатора. Так что и не солгал ни капли. Дослужился же.
- И что, это самое? Все что по вашему правлению в газетах пишут, истинная правда?
- Врут, подонки, - засмеялся я. – Такого иной раз насочиняют, не ведаешь, то ли смеяться, то ли плакать.
- Вот видите, Герман Гансович, - продолжил назидательным тоном архитектор. – Это самое, выходит, что по вашей части врут, а по иным одну только правду излагают? Неужто вы верите, что они вот возьмут, и прямо в «Ведомостях» укажут: дескать, так и так, германский король-кайзер снова депешу телеграфом прислал. Испрашивает разрешение из Балтийского в Северное море броненосец перевести.
- Ха-ха, - засмеялся я. – Нет, конечно. Однако же, если бы их империя за нашей следом, как лодочка за пароходом, следовала, были бы у нас с ними разногласия по таможенным тарифам? А там такая свара была, чуть не до разрыва дипломатических отношений. Не понравилось им, что мы на их товары повышенную ставку ввели.
- Про свару, это самое, тоже из листков узнали, или по долгу службы? - заинтересовался Андреев.
- По службе, милейший Александр Степанович. По службе.
- Жаль такого в газете не прочтешь, это самое. Мне кажется, мы, дворяне, уж должны точно знать, как там все обстоит. Вот так соберешься в Баден-Баден, на воды. А они с тобой разговаривать не желают. Через губу лают только. Это самое. На тарифы, виш ты, обиделись.
- У нас и свои воды есть. Почему бы на Северный Кавказ вместо Германии не отправиться? Я разговаривал с профессором из Медицинской Академии. Так он утверждает, будто наши воды еще пуще немецких на здоровье воздействие оказывают.
- Все в нашем Отечестве есть, Густав Готтардович. Порядка только, это самое, недостает. Кабы порядка было побольше, так и не думал бы никто в Бадены эти басурманские ездить. А так, и воды оздоровительной испробовать, и от беспорядка отдохнуть…
Я не спорил. Слышал уже довольно распространенную теорию, что если бы Россия была территориально поменьше, обустроить ее по образу Европейских стран было бы несравненно проще. Только это лукавство – я так считаю. Большая часть центральной России – в зоне рискованного земледелия. Недородами никого не удивишь, и в лесах – перелесках много скотины не выкормишь. Полезных ископаемых в собственно исконных губерниях тоже раз-два и обчелся. Не захапав по случаю Сибирь и Дальний Восток, держава очень быстро превратилась бы в нищую страну, с которой никто в Европе и не подумал бы считаться.
Но Андреев и не стал тему развивать. Как-то незаметно перевел тему разговора на собственное житье-бытье, и принялся с упоением жаловаться. На всех подряд. На начальство, которое только и знает, что требовать результатов, почти ничем не обеспечивая. На заказчиков, экономящих каждую копейку, и не дающих тем самым, развернуться строителям во всю мощь безмерной русской души.
Как не странно, слушать губернского архитектора было интересно. Даже в чем-то познавательно. В той, прошлой, жизни я немало лет отдал строительной отрасли, прошел путь от самого низа до директора департамента строительства области. Интересно было сравнивать ту, оставленную в будущем, сферу, и эту, в которой строили, почти не применяя цемент.
Версты неспешно, со скоростью чуть больше сорока в час, уплывали назад. Вагон продолжал непривычно часто стучать на стыках, слегка покачиваясь и поскрипывая. То и дело, то справа, то слева, от окон таяли клочья сизого, как от табака, дыма из паровозной трубы. Путешествие железной дорогой в последней четверти девятнадцатого века это не так быстро, как в веке двадцатом, но все равно: гораздо более комфортно, чем отбивать седалище на кочках и ухабах в какой-нибудь кибитке.
В Вятку прибыли под вечер. Часов в пять пополудни, если точнее. Петроградский вокзал размерами воображение не поражал, но был аккуратен и даже, в какой-то степени - элегантен. Этакий джентльмен в шляпе-котелке и с тросточкой в эпицентре русской провинциальной жизни. Только многочисленные имперские флаги, слегка портили впечатление. А еще, на перроне играл оркестр. И не обычное – нечто армейское с медными, сияющими на солнце, трубами и литаврами, а вполне себе академичный. И музыку было легко различить, хоть и шумел вокзал знатно.
Солдаты подкатили красную дорожку прямо к ступеням вагона. Мне и оставалось лишь ступить на нее, начав тем самым, череду праздничных мероприятий в славном, древнем губернском городе.
***
Поселились мы с Апанасом в гостинице «Стокгольм». Довольно необычно было встретить в российской глубинке не что-нибудь «Европейское», или «Российское», а страноприимный дом, названый в честь столицы Швеции. Загадка, впрочем, легко разгадывалась, если знать, что организована гостиница была выходцем со Скандинавского полуострова, господином Пуссетом. Сам он, правда, меня не дождался. Отошел в мир иной, и в «Стокгольме» всем заправляла его супруга.
Длинный двухэтажный корпус, где весь первый этаж занимали какие-то лавки и кондитерская, а второй отводился под номера. Вполне приличные, как по мне. Во всяком случае, ни клопов ни тараканов не обнаружилось, а постель была застелена свежайшим белоснежным бельем.
У поезда меня встречал сам губернатор лично. Он же и отвез нас со старым слугой в «Стокгольм». Еще и извинялся полдороги, что не имеет никакой возможности приютить бродячего премьер-министра в том здании на Владимировской, где проживает сам с семьей. Объяснил это тем, что семья у него большая, домик в его распоряжении совсем крохотный, а ведь нужно было еще часть помещений отвести под рабочие.
Вятская губерния хоть и числится в числе коренных, по плотности населения едва-едва больше Томской. А по площади – как бы не раз в семь-восемь меньше. Соответственно, и уездов – тоже меньше. Это у меня в Томске был целый отряд чиновников в подчинении. Человек как бы не под сотню. А у Чарыкова – всего десяток, да еще человека два-три – в младшей классности – в качестве порученцев. Как с таким «аппаратом» контролировать работу гражданской администрации, я так не вполне себе понимал.
Валерий Иванович пытался объяснить, рассказав, что большую часть функций гражданского правления взяло на себя Земское Собрание. Но, после чтения отчетов князя Мещерского, отправленного Никсой по провинциям с инспекцией земской системы управления, что-то я в эту благостную картину совсем не верил.
- Как же так вышло, дражайший Валерий Иванович, что губернского начальника без должного места обитания оставили? – поинтересовался я, предвкушая какую-нибудь занятную историю. И не ошибся.
Оказалось, что еще лет двадцать назад, вяткинские начальники занимали большой особняк почти в самом центре городка. В пятьдесят пятом, тогдашний губернатор временно переехал в другое, арендованное, помещение, а в старом должна была начаться капитальная перестройка. Должен был появиться еще один, третий, этаж. Расширены и флигеля, в которых размещались рабочие помещения начальника и его канцелярия.
- Однако подрядчик, нижегородский купец по фамилии Мичурин, оказался неисправным, и реконструкция затянулась. Да так, что без вмешательства земства, никогда бы и не завершилась, - вздохнул Чарыков. – Но после ремонта, дом передали в ведомство Министерства Юстиции, и там расположился окружной суд...
Вот и вся история. Ни каких интриг и проворовавшихся генералов. Скука.
- Местное общество постоянно мне пеняет, что мол, вид городу сумел придать благообразный, а о себе никак не подумал, - вдруг добавил Валерий Иванович. Интересная у него была манера слова выговаривать. Особый, вяткинский говор я еще в речах архитектора Андреева различил, но Чарыков и тут выделялся. Каким-то непостижимым образом он окончания слов забулькивал. Иной раз до того доходило, что и смысл мог исказиться.
Впрочем, и к его манере я довольно быстро привык. Тем более начальник губернии похоже о своем недостатке был отлично осведомлен, и им не тяготился. Речь его текла плавно, по-вяткински напевно.
- Не раз так и порывался испросить в министерстве дополнительных средств, да и выстроить, наконец, что-то приличное, для олицетворяющего гражданскую власть Империи – достойное. Александр Степанович уж и схемы мне приносил, показывал.
- Так и чего же вас остановило?
- Всякий раз находились дела поважнее, - развел руками губернатор. – В губернии более двух миллионов душ проживает, всегда кто-то в чем-то особенно нуждается…
- Отчего же сами, за свои деньги, не построили? Не думаю, что здесь, в Вятке, это было бы особенно накладно.
- В три тысячи серебром господин Андреев свой прожект оценил, - кивнул Чарыков. – Мое жалование за полтора года.
И мне стало стыдно. Это для меня три тысячи – ошибка исчисления месячного оборота наших с Наденькой предприятий. А для того же вяткинского начальника – единственный доход за полтора года. Был бы кто другой – не Валерий Иванович, человек исключительной, скрупулезной даже, честности, так и найти причины, чтоб заставить местных богатеев оплатить возведение нового особняка – не проблема. Но начальствовал пока еще Чарыков. Из кабинета в малюсеньком домике на Владимировской, где едва помещалась его многочисленная семья, и где он еще и камерные приемы иногда умудрялся устраивать.
На счастье, прием в мою честь был организован не в маленьком губернаторском домике, а в вятском Благородном собрании. Мне даже ехать никуда не пришлось. Здание собрания было расположено в шаговой доступности от гостиницы.
То, что Вятка купеческий, торговый город я и раньше знал. Северное Приволжье, богатое хлебом и льном. Достаточно плотно населенное, и не настолько отдаленное от столиц, чтоб отсюда нельзя было организовать доставку местных богатств на рынки Европы. Довольно близко притоки Северной Двины, и по ним вяткинские товары легко достигали Архангельска.
Но количество лавок на душу населения губернской столицы поражало воображение. Целый ряд практически одинаковых длинных, словно амбары, зданий на главной улице – торговля на первых этажах, и всякое разное на вторых. Казалось, что чуть ли не каждый из двадцати с чем-то тысяч горожан чем-нибудь да торгует. И ведь не скажешь, что безуспешно. Раз все эти многочисленные торговые точки существуют, значит, находятся и те, кто все это покупает. Закон рынка. Спрос рождает предложение, и все такое.
Вот и строение, в котором располагалось Благородное Собрание, ничем от своих соседей не отличалось. Пара десятков разноцветных вывесок – торговля не умирала до самого позднего вечера в первом этаже. Экипажи прибывающих на событие года благородных господ у, мало чем от торговых отличавшегося, входа. Только и понятно было, где одно, а где другое по тому, что не у каждой лавки возвышается фигура рослого городового.
Раньше, в той еще жизни, представлял себе жизнь высшего света в девятнадцатом веке, как нечто такое, блестящее. Балы в шикарных и огромных залах, красавицы в бриллиантах и кружевах, сверкающие позолотой эполет офицеры. Блеск орденов на груди величественных вельмож. Все так. Только утюг придумали не так давно, и не во всех домах он есть. Понимаете? Далеко не все могут похвастать отглаженным костюмом. Потому и не принято ходить в одном и том же наряде на два бала подряд. Заметно сразу по характерным помятостям и складкам. Слуги конечно увлажняли и давали одеянию отвиснуть, выправить помятые места, так сказать: естественным путем. Но опытный взгляд все одно легко определяет, как часто платьем пользуются.
Это было, помнится, забавным открытием для нового меня. Герочка воспринимал это все, как само собой разумеющееся. А вот я развлекался от души. Кажется, утюг - чего проще? Чугунный остроносый ящик с ручкой сверху, куда можно насыпать полыхающих углей. Ан нет! Признак высокого достатка и прогрессивных взглядов хозяев имения. Не больше, ни меньше!
С огромными, блистающими золотом и зеркалами, залами тоже облом получился. Не каждому по карману выстроить что-нибудь этакое, в стиле Белого, бального, зала в Зимнем дворце. Ну, первые, самые имениты фамилии Империи, с ними все понятно. В их дворцах и не такое возможно. Некоторые, вроде Юсуповых, могут, и статуи из хранилищ Ватикана выкупать, и зеркалами все стены, от плинтусов до потолка, покрывать. А вот все остальные – уже нет. Как бы ни хотелось.
Все дело в длине рабочей, хорошей части ствола дерева. Даже у корабельной сосны лучшая часть – от корня до, примерно, середины – не превышает шести, примерно, метров. А так как все перекрытия в стране пока еще делаются исключительно из дерева, то и максимальная ширина помещения этой самой длиной бревна определяется. Во дворцах потолки бальных залов отдельно приглашенные архитекторы создают. Тот самый, прекрасный в своей цветовой лаконичности, Белый зал господин Брюллов проектировал. И если взглянуть на потолок, окажется, что выполнен тот по образу церковных – куполообразно.
Кстати говоря, эта шестиметровая особенность прокралась и в чертежи, которыми пользуются строители двадцать первого века. Стандартное расстояние между осями – все те же пресловутые шесть метров. Традиция, и не более того. Стальные двутавровые балки и пространственные решетчатые фермы позволяют сделать ширину между несущими стенами совершенно любой.
Вяткинское Благородное собрание – это не дворец. Подозреваю, что до того, как помещения были арендованы и приведены в порядок, в этих палатах располагались какие-нибудь склады, или мелкоштучные мастерские. Впрочем, мне особой разницы не было. Чисто, опрятно и шторы из какой-то дорогой ткани. Музыка играла что-то приятное уху. Господа разной степени помятости, дамы в платьях из прошлого десятилетия. Я и в столице не был любителем светских мероприятий, а уж в провинции и подавно.
Хотя, признаюсь, только войдя в длинное и узкое – шесть на примерно двадцать - помещение, несколько оторопел. В зале собралось человек двести, не меньше. Сам от себя такого не ожидал, но на секунду – другую в какой-то ступор впал. Конечно же, я и раньше бывал на массовых мероприятиях. Но вот так, в качестве первого лица, впервые. Потом прошло. Разглядел мятые сюртуки и поймал запах нафталина, которым пересыпают платья в сундуках для сохранности от прожорливых лохматых бабочек.
Народ расходился, образовывая живой коридор, в конце которого, наряженные в лучшее платье, с орденами, поджидали меня вятский губернатор, в компании с еще несколькими незнакомыми господами. Я вздохнул поглубже, как перед прыжком в воду, и, нацепив обычную придворную, ничего не значащую, улыбку, шагнул вперед.
Начальственно передал какому-то полицейскому офицеру подарочную коробочку с орденом и ленту, зачитал поздравительный адрес от Регентского Совета, передал приветствие от министра МВД Тимашева, и под общие аплодисменты, передал Чарыкову орден с лентой.
Тут же нашлись доброжелатели, бросившиеся губернатору помогать дополнить наряд новой наградой. Более высокого статута наград у Валерия Ивановича еще не было, так что Белый Орел – обязателен к ношению. Причем с той секунды, как собственно награждение произошло. Отложи в сторону, проигнорируй требование вятский губернатор, деяние сие, какими-то неведомыми тропами непременно доберется до ушей высокого начальства. Нет, никакого наказания не воспоследует. Просто, следующие награды найдут своего героя очень и очень не скоро. Всегда найдутся те, кто не менее достоин, и любому прибытку рад.
Но Чарыков – чиновник не первый день. Нашу кухню знает не хуже меня. Потому тут же принялся обряжаться в темно-синюю ленту со знаком. И даже саму восьмиконечную звезду на мундир пристроил уже. Молодец.
- Представьте же мне, наконец, своих спутников, - потребовал я, когда суета вокруг награды несколько улеглась.
Валерий Иванович принялся называть какие-то чины и должности, украшенные всевозможными фамилиями. Естественно, я и не думал все это запоминать. Но слушал внимательно. Вдруг услышал бы нечто такое, что всколыхнуло бы память.
Такое уже случалось. Слушал в полуха доклад начальника полицейского департамента МВД, и тут вдруг была произнесена фамилия – Можайский. Оказалось, что этот господин, отставной офицер, в собственном имении выстроил переносные крылья, и подбил одного из крестьянских детей спрыгнуть с ними с церковной колокольни. Полет, кстати, оказался успешным. Паренек планировал несколько сот метров, вопя от восторга. Жаль, приземление вышло неудачным. Все остались живы, но летчику-испытателю потребовалась помощь земского доктора. Вправить вывихи и сложить переломанные кости правильно.
Самолет Можайского! Господи! Да это этажеристое чудо-юдо даже на марках в мое время печатали! Как же я мог забыть?! Естественно, к помещику Можайскому отправился мой чиновник по особым поручением. С заданием уговорить пионера воздухоплавания приехать ко мне в Санкт-Петербург и заниматься строительством аэроплана на государственном уровне. Уж лабораторию при Императорском институте вооружений я ему мог легко устроить. Осенью вернусь в столицу, там меня уже и ответ должен дожидаться.
Следом за Можайским, следуя ассоциативному ряду, память выдала еще одну фамилию: Жуковский. Теоретик воздухоплавания. Автор математического обоснования подъемной силы крыла. То что надо! Оказалось, что и этот господин уже давно – двадцать восемь лет назад – родился, и успешно трудится преподавателем математики и механики в Московском высшем техническом училище. Том самом, где мои корявые чертежи винтовки и пулемета обрели очертания реального боевого оружия. И то самое, кстати, который при СССР станет Московским государственным техническим университетом имени Баумана.
С Николаем Егоровичем Жуковским я встретился. Студенты на каникулах, но ради открытой лекции премьер-министра Российской Империи, все-таки собрались. И дети и преподаватели. Ну а набиться на разговор с молодым талантливым доцетом было уже совсем просто. Нарисовал ему разрез крыла из школьных учебников времен моего советского детства. Предложил построить при училище особую лабораторию – аэродинамическую трубу, для опытного определения подъемной силы крыла. Рассказал о планах строительства первого в мире летающего устройства тяжелее воздуха. А потом, жестом фокусника, достал из кармана сложенный из листа бумаги самолетик, и запустил.
- Мой сын, Сашенька, этакое вот чудо десятками строит, - улыбнулся я Жуковскому. – И вопросы задает. Папа, спрашивает, а почему они летят? А что мне ответить, Николай Егорович, коли никто в мире пока того не ведает? Но ведь летят!
- Поразительно, - только и смог выговорить Жуковский, и устремил взгляд в будущее. Ну, или куда-то в ту степь, не иначе. Потому что на прочие раздражители ученый не реагировал еще минут десять.
Может и к лучшему. Мы, с присутствовавшим при разговоре, директором училища, Виктором Карловичем Делла-Восом, успели и о новой лаборатории поговорить, и увеличение ассигнований на училище обсудить. Стране остро нужны были инженеры. Много. Много больше, чем способны были дать существующие уже учебные заведения. И если будущая Бауманка готова была расширяться, если у ее руководства существовали здоровые амбиции, то кто я такой, чтоб стоять на пути прогресса?
Сам Виктор Карлович – отменный специалист в области механики. Именно ему удалось довести первый прототип пулемета до рабочего образца. Так что и патент, или как сейчас принято говорить – привилегию, мы оформляли с ним в равных долях. Заказа от военного ведомства на оружие, способное изменить ход войны мы пока не получали, но несколько сотен образцов все-таки произвели. Для экспериментальной штурмовой дивизии моего брата Морица.
Жуковский в итоге, получасом спустя, конечно, согласился, но понервничать меня таки заставил. Не ожидал, что названый в будущем великим теоретиком воздухоплавания окажется этаким вот тугодумом.
Потому и слушать фамилии я с тех пор стал со всем вниманием. Вдруг снова кого-нибудь этакого услышу. Непризнанного гения, изобретающего звездолет в русской глубинке. Самого меня Господь от наук отвратил. Не тот у меня склад ума, чтоб предаваться фантазиям или расчетам. Но по части организаторства, слава Богу, у меня пока все получалось. Организовал бы и космодром в окрестностях Воронежа, кабы нашелся ученый, сумевший бы меня убедить, что реально еще в этом веке отправить Белку со Стрелкой на орбиту. Жаль, Сергей Павлович Королев еще даже не родился. Я проверял. Даже Павла Королева подходящего возраста не нашел…
Что-то шевельнулось в душе, когда Чарыков представил мне молодого, усатого, как Василий Иванович Чапаев, владельца пароходной компании.
- Позвольте рекомендовать вам, ваше высокопревосходительство, купца второй гильдии, Тихона Филипповича Булгакова, - представил мне «чапаева» губернатор. – Три года назад сей предприимчивый молодой господин в наследство два пароходных буксира получил. Да четыре баржи. Ныне же… Сколько, Тихон Филиппович? Пять? Пять кораблей у него. До нашей знаменитости, Якова Алексеевича Прозорова, еще, конечно не дотягивает. Но зная его неуемную энергию, не удивлюсь, коли через десяток лет…
- Не боитесь конкуренции от железного пути, Тихон Филиппович? – не стал я дослушивать фантазии Чарыкова. Сглазит еще пароходного купца, кто тогда по рекам товары станет возить?
- Есть такая опаска, ваше высокопревосходительство, - признался Булгаков. – Потом только на чертеж земли нашей взглянул, и понял, что беспокоиться не о чем.
- Вот как? – удивился я. В принципе, никто никогда не скрывал, что Великий Сибирский путь предназначен в первую очередь для вспоможения переселению обедневших крестьянских семей на пустующие земли в Сибири и на Дальнем Востоке. Потом только оценивался примерная нагрузка подвижного состава от доставки в Россию сибирского зерна. Это же важно, чтоб вагоны шли в обе стороны максимально загруженными. Статкомитет проводил специальное расследование, и выяснил, что потенциал торговли зерном и мукой через Архангельский порт достигает тридцати миллионов пудов. Одно это обстоятельство позволяло акционерам Пермь-Котлаской дороги получать до пяти процентов прибыли ежегодно.
- Именно так, ваше высокопревосходительство, - коротко, по военному, кивнул владелец пароходов. – Коли будет чугунный путь от Вятки до мореходных притоков Северной Двины, так и Нижегородские, и Саратовские купцы желание поимеют через Архангельск с Европами торговать. Не одному же Якову Алексеевичу морские пароходы в Англию посылать. О том многие мечты имеют-с.
- А вы, стало быть, будете их товары до Вятки реками доставлять, - согласился я. – Опять же, на Кавказе нефтяные промыслы стремительно расширяются. Нефть да керосин скоро столь же всем потребны будут, как ныне то же зерно. Появись у меня желание заняться пароходным делом на Волге, я бы часть барж в нефтеналивные переделал. Это бы куда дешевле встало, чем сотни бочек с дальнего юга на север тащить. А груза перевезти можно больше.
- Только тогда уже здесь нужно будет керосин по бочкам разливать, - заспорил Булгаков. Потом только вспомнил, с кем именно разговаривает, и добавил: - Ваше высокопревосходительство.
- Разумное замечание, - согласился я. – Только транспортировка пустых бочек на юг дороже встанет. А покупать тару там на месте – никаких денег не хватит. Тамошнее население из дорожной грязи стремится навар получить, а чтоб втридорога русским бочки продать, так это за боже мой. Впрочем… Я за любой товарооборот. Чем больше людей в стране окажутся ввязанными в торговые предприятия, тем Державе лучше.
- Это от чего же? Простите мне моё невежество, ваше высокопревосходительство, - заинтересовался Чарыков.
- Увеличение торговых оборотов, улучшение качества жизни связанных с торговлей людей, повышение их покупательской способности, активизация оптовой и розничной торговли – это все связанные вещи. И все из этого впрок Отчизне. Могу доказать сие с цифрами, коли вам, Валерий Иванович сие действительно интересно. А про торговлю хлебом с Европой, молодой человек, - повернулся я к Булгакову. – Так очень скоро это станет привилегией исключительно государства.
- Это будет серьезным ударом по волжскому купечеству, - покрутив шеей, подобрал, наконец, пароходник подходящие слова. – Зерно – основа здешней торговли.
- Поверьте мне, Тихон Филиппович, - отмахнулся я. – Очень скоро найдется чем иным торговать на Волге. А вот натуральнейшего же ограбления крестьян мы более не допустим. Тем более что внутри империи никто зерном торговать не запрещает.
- Так, ваше высокопревосходительство. Цену-то хлебная биржа с оглядкой на Европу определяет. А ежели только казна зерном торговать станет, то и биржа не нужна, получается? Поди и цену чиновники определять станут?
- Закупочные – точно. А вот то, по какой купцы станут внутри империи торговать – то их личное дело. Много поставят, хуже продаваться будет. Мало – без прибыли останутся. Кроме того, государственная хлеботорговая компания внутри страны тоже хлеб продавать будет. С минимальной рентабельностью.
- Что-то я все одно, ваше высокопревосходительство, в благостность этого начинания не верю, - качнул усами Булгаков. – Мнится мне, что очень скоро чиновники за долю малую станут разрешения продавать. Или купцы с крестьянами вперед государственных закупщиков стакнутся. Многие ведь у торговцев деньги вперед, под будущий урожай, взяли.
- Решим, - рыкнул я. Об этой стороне вопроса что-то я не подумал. Слишком меня захватила идея одним махом поднять благосостояние восьмидесяти процентов населения отчизны. Радовало только, что с возникающими в этом отношении проблемами должен будет разбираться кто-нибудь другой. Тот, кто встанет «у руля» новой естественной государственной монополии, досконально разберется в теме, и сможет предложить пути решения задачи. Да вот хотя бы и Чарыков…
§6.3. Вятские разговоры
Мосты теперь строят медленно, что здорово раздражает. Вот взять ту же Вятку. Река – не то чтоб сильно широкая, не больше Томи, что в районе Томска. И все-таки, за два года, даже быки полностью не успели создать. С берега я видел пять – похожих на морские буровые платформы будущего – плавучих площадок, с которых собственно строительство и вели. А еще насыпи на обоих берегах, уравнивающих уровень моста с землей. Рабочие ковырялись и там. Подъезжали груженные дробленым камнем телеги. На дальней стороне реки пыхал паром экскаватор на локомобиле.
- Зимой прямо по льду гать делали, и короткие составы с маневровым паровозом пробовали пускать, - инженер путеец не отягощал свою речь этими ненавистными «Вашими высокопревосходительствами». Просто, коротко и по существу, освещал заезжим туристам ход создания Великого Восточного пути. – С ноября месяца и до середины марта гать держится. Успели за зиму рельсы на эту сторону перевезти. Потом замеры показали, что ледовый панцирь не выдержит нагрузки. В теплое время года грузы и пассажиров пока будем переправлять пароходным паромом.
- Прямо в вагонах? – уточнил я. – Или все-таки придется перегружать?
- Перегружать, - кивнул путеец. – Колесные пары вагонов из железа деланы. Сильно смещают центр тяжести речного судна. Велика опасность переворота.
- Ясно. Есть какие-либо пожелания? Может строительство в чем-то нуждается?
- Ничего, стоящего внимания вашего высокопревосходительства, - вспомнил о чинопочитании инженер.
- Благодарю за консультацию, - кивнул я. – Ступайте. Можете быть свободны.
Человек в черном мундире коснулся козырька черной же фуражки, развернулся, и почти мгновенно затерялся среди гор строительных материалов.
- Как считаете, любезный Валерий Иванович? – обратился я к о чем-то задумавшемуся губернатору. – Не поспешили ли мы с открытием сквозного движения? Не торопимся ли праздновать? Я вот вижу, что тут работы еще не один год будут вестись.
- Как же иначе, Герман Густавович? – вспыхнул Чарыков. – Через Волгу-матушку поди и того больше – лет как бы не пять мост достраивать станут. Что же теперь? По всему маршруту движение останавливать? Шутка ли! От самого Красноярска до Москвы люди и товары за считанные дни достигать станут. Ну, пока мостов нет – в недели путешествие растянется. Но не в месяцы же, как раньше.
- Да это понятно, - поморщился я. – Прогресс и торжество науки над Природой…
- Именно, ваше высокопревосходительство! Именно так! Как бы громко это не звучало.
- А люди, после бесчисленных пересадок, судачить начнут. Обзывать нашу чугунную дорогу всякими прозвищами. Впрочем… Пусть их… Потомки разберутся, кто был прав.
- Золотые слова, Герман Густавович, - улыбнулся губернатор. Похоже, мысль: остаться в памяти грядущих поколений, его тоже грела.
- Церемонию планировали провести в каком-то ином месте? – уточнил я, заранее зная ответ. На берегу я ни единого метра готового пути не увидел.
- Да-да, - тряхнул бакенбардами чиновник. – В том месте, где стачка Пермь-Катласской линии и Казанской. По требованию Министерства путей сообщения, должен быть обеспечен сквозной проезд с путей одного собственника, на пути другого. Дабы исключить лишние перегрузы товаров и ускорить сношение отдаленных частей империи. В нашем случае, с Пермской железной дороги на Казанскую кооперативную.
- Большой крюк получился? – я рукой изобразил замысловатую кривую, призванную изобразить объездную дорогу вокруг города.
- Одиннадцать верст, - поморщился Чарыков. – И это еще хорошо. Коли не удалось бы владельцев земельных участков умаслить, могло и пуще того выйти.
- Изрядно, - покачал головой я. Каждый километр железной дороги сейчас стоил столько, что хватило бы обеспечить лет на пятьдесят средних размеров городскую семью. Да что там горожане. От правящей семьи каждой фрейлине, вздумавшей выйти замуж, и не имеющей приданого, выплачивается десять тысяч рублей серебром. И все они, фрейлины, считаются завидными невестами.
А тут стоимость дороги выросла на, без малого, четыреста тысяч рублей. Гигантская по нынешним временам сумма. Колоссальная. Но требование МПС вполне логичное. Чем бесконечно перегружать товары, перетаскивать их по городу с вокзала на вокзал, как это было раньше, быстрее и проще перецеплять груженые транзитные вагоны к составам. Всего-то и нужно: истратить гору денег, соединить две железнодорожные линии соединяющей веткой, и создать технологию переподчинения вагонов. Которые, кстати, сами по себе немалых денег стоят. Плюс еще одна проблема: системы сопряжений вагонов тоже могут быть у разных дорог разные. Стандарта все еще нет. Каждый сочиняет, на сколько инженерного таланта и фантазии хватит…
Нет, задумка хороша. Как это осуществить на практике – тоже со временем решиться. На самом деле все это было организовано для другой цели. Благостные слова про заботу государства о нуждах пассажиров и торговцев, отправляющих грузы чугункой – лишь верхняя, видимая часть айсберга. На самом деле, МПС пошло на введение такого требования под давлением военного ведомства. Очень уж впечатлили Милютина успехи пруссаков в деле перемещения воинских отрядов через всю страну. Даже учитывая, что их той страны, как наши две губернии. Дело-то не в размерах, а в скорости и кажущейся простоте передвижения войск. Немцы свои чугунные дороги сразу соединенными в одну сеть строят. А мы вот умны задним умом. Бум железнодорожного строительства у нас не так давно начался. Вот что нас стоило тогда, пятнадцать – двадцать лет назад это правило ввести?
Ладно. Закон суров, но это закон. Положено возвести объездную ветку, значит - возведем. Местности здесь, у Вятки, сравнительно ровные. Рыть туннели или насыпать высоченные насыпи не нужно. Авось не очень дорого выйдет…
Чарыков управлял бричкой сам. Мне тоже лишние уши в транспортном средстве были не нужны. Так мы с Валерием Ивановичем и перемещались между теми местами, которые я непременно хотел увидеть своими глазами, до официальной церемонии открытия сквозного движения по Великому Сибирскому пути. А еще, нужно было время, чтоб обстоятельно обсудить мое к Вятскому губернатору предложение.
- Не раскрою секрета, Валерий Иванович, если расскажу вам об одной из значительнейших реформ, что ныне готовится в правительстве, - начал я процесс вербовки еще одного, очередного себе соратника. – Я сейчас говорю о реформе торговли зерном в империи.
- Да-да, - вскинулся, забавно причмокнув, губернатор. – Давно следовало навести в этом деле порядок. То, что творится ныне, поистине ни в какие ворота… Да. Решительно, ни в какие ворота…
- Именно так, - перебил я разглагольствования чиновника. В том, как Чарыков любит поговорить, я уже успел убедиться. Казалось, он имеет свое мнение совершеннейшим образом обо всем на свете. И прервать его «мыслью по древу», не будь у меня более высокого чина и статуса, было бы никак не возможно. – Однако то, что планируем сделать, даже нам кажется несколько революционным. Экстремально, если хотите. Целью реформ станет повышение качества жизни у подавляющего числа подданных империи. У крестьян.
- Я ни в коей мере не хочу выглядеть этаким занудой и социалистом, - тряхнул бакенбардами Чарыков. – Но в низких сословиях бытует мнение, что после Освобождения крестьян, в некотором роде, обманули…
- Да. Мне известна эта точка зрения, - поморщился я. – Случилось даже несколько стихийных выступлений крестьян в некоторых особенно населенных губерний, где они требовали справедливого раздела помещичьей собственности.
- Их, в некотором роде, можно понять, - опасливо бросив на меня взгляд, выдал опасную сентенцию губернатор. Прослыть в чиновничьей среде бунтарем, может поставить на дальнейшей карьере жирный крест. Продвигать опасного вольнодумца по служебной лестнице поостережется любой здравомыслящий начальник. – В собственности помещиков остались лучшие земли. Крестьянам выделили или совсем уже худородные куски, или так мало, что прокормить традиционно большие семьи представляется решительно невозможным.
- Ну давайте добавим сюда ограничения на переселение в другие, менее обжитые местности, рост населения и уменьшение наделов на душу до совсем уже ничтожных значений, - развел я руками. – Любой недород – засуха или еще какая-нибудь напасть, и получаем жесточайший голод. Плюс неподъемный груз недоимок и платежей, которые и погасить не получается, и не платить невозможно. Чем пользуются не чистые на руку торговцы: ссужают крестьянские общины деньгами под залог еще не собранного урожая. Осенью, крестьянам нужно было делать хоть какие-нибудь выплаты. Причем не частью урожая, а деньгами…
- Вы сказали: «нужно было»? Я не ослышался, ваше высокопревосходительство?
- Именно так. Нужно было. В эту осень платежи и недоимки собираться не будут. А уже со следующего года империя прощает земледельцам все ими ранее сделанные долги. Больше того. После ввода в стране новой системы налогообложения, крестьяне, имеющие годовой прибыток менее пятисот рублей, от налогов освобождаются.
- Только крестьяне? – уточнил Чарыков. – У меня некоторые письмоводители жалование по двенадцать рублей имеют.
- Все, Валерий Иванович. Все подданные, имеющие годовой доход до пятисот рублей, от налогов освобождены. Кроме земских, конечно. Эти платежи остаются на совести земской власти.
- Чем же станет казна наполняться? – удивился Чарыков.
- Этот год по росписи бюджета не превышает семисот с половиною миллионов. Из которых – не более девяноста миллионов, это сборы недоимок и податей крестьянских общин. Чувствуете разницу? Девяносто и семьсот?! В это же время, торговый оборот в империи уже сейчас превышает сумму в два с половиною миллиарда рублей серебром. А гильдейские оплаты и совокупная прибыль казны от торговых операций купцов ничтожна. Менее пятнадцати миллионов. Понимаете?
- С чего же мы живем, Герман Густавович?
- Вы будете смеяться, любезный Валерий Иванович, но с питейного дохода и таможенных доходов. Почти треть бюджета – это они и есть. А еще соляной доход, акцизы с табаку, сахара и нефти. От казенного имущества – почти тридцать миллионов. Ну и семьдесят – это поступления разного рода. Всего и не упомнишь.
- И чего же? С введением новой формулы налогов, что ожидается? Прибыток будет казне, или иначе?
- Так вы сами посудите. Десять процентов налога с двух миллиардов оборота. Вместе с двенадцатью с четвертью миллионами от платы за право торговли, которая, кстати, пока сохраняется в качестве заградительной меры. Это чтоб в торговлю не ринулись мошенники и излишне оптимистично настроенные мещане.
- Двести миллионов прибытка? Так ведь выходит?
- Ах, Валерий Иванович, дорогой. Ваши бы слова да Богу в уши! Мы осторожно рассчитываем на сто миллионов. Или около того.
- Невероятно! – поразился губернатор. – Колоссальная сумма. Это сколько же всего полезного Отчизне на такие деньжищи можно сделать!
- К сожалению, не так много, как хотелось бы, - огорченно выговорил я. – Грядет война. И главная наша задача – подготовить страну к этому катаклизму.
- Война? Великие князья все-таки поддались уговорам Габсбургов?
- Нет-нет. Не та война. Мы вскоре станем воевать турка. И великая наша удача, что в Европе ведущие державы на тот момент вцепились друг другу в глотки. Не будь того, они все непременно помогали бы туркам.
- Но почему?
- Бритты, чтоб не дать нам проливы. Франки, чтоб и далее тянуть из Стамбула деньги. Немцы – просто за деньги. Ну и в качестве мести, за то, что мы пока имеем больший вес в мировой политике. И все они снабжали бы Стамбул самым современным оружием, кредитами и военными советниками. Так что я очень надеюсь, что к началу нашей войны, сражения в Европе еще не утихнут.
- Прозвучало весьма… коварно.
- Прагматично, дражайший Валерий Иванович. Не более того. Только - расчет. Впервые за сто лет большая война в центре Европы обходится без нас! Впервые на чужой земле, за чужие нам интересы не льется кровь наших ребят. Так что вот что я вам скажу, господин губернатор! Если можно радоваться событию, в котором отдают Богу души десятки тысяч людей, то я буду радоваться этой их войне. Радоваться, и продавать припасы обеим сторонам, чтоб они не решили вдруг, что сражаться нету больше сил, и пора разойтись миром. Я хочу, чтоб они – все эти бритты, франки и германцы – прочувствовали на себе: каково это – быть бойцовскими рыбками в аквариуме, на который с этаким ленивым интересом поглядывает кто-то большой и сильный. Тот, кто подсыпает корму, когда рыбы начинают уставать.
- О! Какая речь, ваше высокопревосходительство! Даже несколько жаль, что такое никак невозможно печатать в газетах. Не поймут-с. Станут обзывать кровожадным дикарем, а не истинным патриотом Отечества.
- Нет, - засмеялся я. – В газеты это передавать не стоит. Но мы несколько отошли от темы… Начали-то разговор с зерноторговой реформы…
- Как по мне, Герман Густавович, так ваши предвидения грядущего куда важнее будут.
- Войны начинаются и заканчиваются, господин Чарыков. И даже если военная Удача отвернется, всегда можно отступить, и начать сызнова. Война никогда не наполняет животы простых людей. А вот наше преобразование – очень даже может. Если сделать все решительно и бескомпромиссно.
- Благое начинание, - кивнул Чарыков. – Рад, что правительство наконец-таки обратило свой взор на низкое сословие.
- Когда-то же нужно, - улыбнулся я. – Однако, нужно признать, что у реформы в миг единый образуется огромное число противников. Руководителю зерноторговой компании станут жаловаться, угрожать и требовать. Чиновников пытаться подкупить или задобрить подношениями. Станут нашептывать крестьянам всякое разное, чтоб сорвать скупку хлеба. С другой стороны, государственная монополия на импорт зерна и муки сведет к ничтожному все ранее заключенные нашими торговыми людьми контракты. Придется все начинать сызнова. Неминуем период, когда наши поставки примет на себя кто-то иной. Те же САСШ с превеликим удовольствием поставят хлеб взамен русского. Там, на биржах Европы, нас не ждут с распростертыми объятиями. Нет. Придется выгрызать свою нишу. Расталкивать иных поставщиков локтями. И здесь снова нам может изрядно помочь война. Когда нужно кормить огромные армии военного времени, на цену смотрят в последнюю очередь. А если уж и Британия вступит в битву, так и вовсе. Гранд Флит может перекрыть Германии все поставки морским способом. Берлину и не останется ничего более, чем покупать продовольствие в России…
- Завидую я вам, ваше высокопревосходительство, - вдруг заявил Чарыков, стоило мне сделать паузу, чтоб отдышаться. Давненько, едрешкин корень, я не занимался подобными вещами. И раньше произносил речи, главной целью которой было вовлечь слушателя в суть проблемы. Но чтоб вот так: по сути, морально подавляя собеседника грудой правильно подобранных фактов, такого давно не делал. – Сколь же интересна ваша жизнь, сколь же скучна и однообразна наша здесь. В провинции…
- Признаться, первою персоной, которую я вижу на посту директора Имперской зерноторговой компании – это вы, Валерий Иванович, - коварно улыбнулся я.
- Я?! – вскричал пораженно губернатор. – Но почему?
Яков Алексеевич Прозоров
- Как почему? – деланно удивился я. – А кто еще? Кто еще много лет был начальником одного из хлебных краев империи? Кто, как не вы, Валерий Иванович, пообещав вяткинцам торжество Закона и Порядка, все эти года истово претворяли в жизнь свое обещание? Кто, в конце концов, побывал во множестве стран Европы? Кому как не вам, не нужно объяснять всю суть обыкновений в торговых делах там царящих? Кто же, по-вашему, еще более достоин, если не вы?
- Да, но… Вы ведь сказали, Герман Густавович, что должность сия – министерская. Как же так-то? Из губернии начальников, и сразу в министры? Где же это видано? Допустят ли их императорские высочества такого?
- Ничто и возражать не станет, - отмахнулсяя. – Я же, драгоценный мой Валерий Иванович, ничуть не пугал вас, рассказывая о том, как по первой сложно будет директору новой императорской компании! Мнится мне, что я и половины трудностей, вас ожидающих, не перечислил. Но, ежели вы этого боитесь… Не готовы взвалить на себя груз ответственности, считаете, будто не справитесь, тогда…
- Нет-нет, ваше высокопревосходительство, - Чарыков даже вожжи бросил, чтоб протестующе замахать на меня руками. – Работа на благо Отечества никогда меня не пугала. Одного лишь боюсь: того, что место чужое займу. Не того, кто куда более достоин! Это ведь каков след в Истории! Следище! Встать в один ряд с Великим Николаем, его первейшим сподвижником – Лерхе, и прочими господами, коих имена у всех на слуху! Великое же дело затевается. Величайшее!
- А разве не того вы хотите? Не ради следа в умах людей труды свои издавали? – вздохнул я. Пора, вроде, привыкнуть, к тому, как легко люди этого времени начинают бросаться громкими словами, да все не выходит. Ищу подвох. Тонкую издевку. Сарказм. Всю мою прошлую жизнь знал: слышишь слово «Родина», или того пуще – «Отечество», готовься к тому, что тебя сейчас начнут обманывать. За такими, трескучими, громкими словами всевозможные прохиндеи и прячут обычно большую ложь. – Вот уж не думал, что мне того самого Чарыкова придется уговаривать…
- Нет-нет, Герман Густавович. Я согласен. Конечно, согласен. Вы сказали, реформа начнется с осени. А ныне что же? Надобно же людей найти нужных. Помощниками озаботиться. Времени-то совсем нет. Осень совсем близко…
- Я привез вам полный текст Уложения об учреждении Императорской Зерноторговой Компании. Начните с изучения документов. Может так статься, что у нас, в столице, несколько иной взгляд на нужды крестьянства и купечества, нежели они имеют место быть. Еще не поздно будет внести правки. Может быть, что-то вовсе отменить, а кое-что исправить. Есть еще время с опытными людьми поговорить…
- Да-да, ваше высокопревосходительство, - затараторил на своем напевном, вятском, говоре Чарыков. – Вы вот как об интересах купцов сказали, я сразу Прозорова, Якова Алексеевича, припомнил. Вот кого нужно спрашивать. Вот кто, как никто иной, в самую суть беды взглянуть может. Одно только… Очень уж своеобразный он человек. На прием в вашу честь не нашел времени придти. Отговорился делами да заботами.
- Кабы прием тот не в мою честь затеен был, так и я бы отговорился, - засмеялся я. – Признаться, я не большой любитель всяких таких… сборищ.
- Вижу вас, ваше высокопревосходительство, а будто бы слышу Якова Алексеевича. Вот уж кто не любитель! Его присказку, что, дескать, работать нужно, а не разговоры разговаривать, у нас здесь каждый знает, - всплеснул руками губернатор. – Редкостной энергичности господин… Да… Вы, Герман Густавович, непременно с ним стакнетесь. Открою небольшой секрет: господин Прозоров, в некотором роде зависть к вам испытывает.
- Вот как? Отчего же?
- Так это про вас говорят, что всякий, кто с вами дела начинает вести, в считанные годы неприлично богат становится. А его завидки берут. Сам неоднократно слышал, как Яков Алексеевич говаривал, что ежели бы он захотел до таких высот в правительстве дойти, так и смог бы. А там сидючи, немудрено хорошим знакомцам помочь мошну набить.
- Мимо, - хмыкнул я. – Промахнулся ваш Прозоров. В стремлении всех вокруг облагодетельствовать, коли человек того достоин, и достаток его во благо земле Отеческой пойдет, меня в первый раз еще в Томске обвинили. Я тогда там начальником губернии пребывал. Потом, как в столицу меня Николай Александрович вытащил, это уже массовым явлением стало. Всякие… да… всякие разные господа ко мне в приятели стали набиваться, чтоб с моих трудов в свои карманы деньги складывать. Только я и туда свое условие привез: помогать только тем, кто не только о себе радеет, но и об Отчизне.
- Таких подробностей в салонах не передают, - развел руками Чарыков. – Да и сами ведь знаете, Герман Густавович. Чем дальше от Санкт-Петербурга, тем больше привирают. У Великого Океана вами, быть может, и детей пугают. Не удивлюсь, коли нечто этакое откроется.
- Да уж, - захохотал я. – Уже в Москве мне передали, будто слухи ходят, что я с инспекцией по стране еду. Наказывать невиновных и награждать непричастных. Великий и ужасный Лерхе на тропе войны с разгильдяями и мздоимцами… Лично.
- Нелепица же, - вскинул брови губернатор. – Неужели кто-то может всерьез верить? Каждый губернский начальник перед вашим появлением в силах столь благостную картину организовать, что хоть ордена раздавай. Много ли вы, ваше высокопревосходительство, увидеть да услышать сможете, чтоб истину узнать?
- Да много и не нужно, - в миг перейдя на серьезный тон, заявил я. – Земля, о которой заботятся, иначе выглядит. Не как, та, где этой заботы нет. Мы с его императорским величеством много где успели побывать. Николай Александрович желал сам, своими глазами свою страну видеть, ну и меня везде с собой брал. Поверьте, повидал благостных картин и мундиров с дырками на локтях. Это вам, Валерий Иванович, мнится, будто везде так, как в Вятке. Губернии начальник – хороший хозяин и людей защитник. В иных местах - губернаторами псов цепных назначили. Только гавкать да требовать и могут. А вы еще спрашиваете - почему вы. Потому, господин Чарыков, что мало нас, тех, кто действительно, как бурлаки на Волге, могут в лямку встать и тянуть державную «баржу»против течения. И тянуть, и тянуть, и тянуть…
- Безрадостно как-то, - поежился Чарыков. – Грустно.
- Как есть, - теперь пришло мое время разводить руками. – Кто везет, на том и едут. Но тому и местечко в грядущих учебниках истории достается. А псам, да церберам всем памяти, что в злых опусах господина Салтыкова.
Помолчали. Настроение куда-то ехать и на что-то смотреть совершенно пропало. Но и разворачивать бричку, я тоже не стал торопиться. В конце концов, работа должна быть сделана, хочу я того или нет. И чем быстрее получилось бы отделаться от, так сказать: обязательной части путешествия, тем скорее мог бы отправиться дальше на восток. В Томск.
Место грядущего мероприятия увидели издалека. Плотники еще не закончили до конца сколачивать трибуны, а рабочие, призванные украсить все вокруг лентами, флагами и розетками из ткани цветов имперского флага, еще только раскладывали материалы на земле. Но то, что торжественное событие будет проходить именно в этом месте, было уже понятно.
Железнодорожный объезд тоже еще не выглядел до конца завершенным. Кое-где даже еще шпал не хватало, а те что имелись, не были присыпаны гравием. Вообще, поражала технология строительства. Мне всегда казалось, что сперва на насыпь должны укладываться шпалы, и только потом рельсы. Но нет. Сейчас почему-то делали в точности наоборот. Я, понятное дело, со своими советами ни к кому не лез. Просто удивлялся издали.
- К завтрашнему дню закончат, - выдал экспертное заключение Чарыков. – К вечеру сегодня уже и маневровый обещались пустить. Проверить крепость пути. Чтоб, значится, потом не оконфузиться.
- Всецело полагаюсь на ваш опыт, - кивнул я. Мне казалось, что до полного окончания работ и на этом участке пути куда как далеко. Но, учитывая почти полную не готовность мостов, обстоятельство это уже ни на что не влияло.
- И все-таки, Герман Густавович, - повернулся ко мне губернатор. Лошадь, почувствовав ослабевшие вожжи, переступила с ноги на ногу, и потянулась губами к траве на обочине. – Предлагаю немедля отправиться в Красный Замок.
- Может, лучше на Красную Мельницу? – пошутил я, не до конца понимая, куда Чарыков меня завлекает.
- Это особняк господина Прозорова так у нас прозвали, - хихикнул Валерий Иванович. Слава Богу, ему, что такое Мурен-Руж объяснять не было необходимости. В Париже Чарыков тоже бывал. – В это время Яков Алексеевич по обыкновению за бумагами заграничных своих экспедиций заседает. Так-то он жуть, как не любит, когда его по пустякам отвлекают. Но ведь и у нас дело не пустяшное, верно?
Я все еще сомневался, стоит ли ехать в дом местной, я бы даже сказал – местечковой, знаменитости? Особенно учитывая два обстоятельства: во-первых, я вице-канцлер империи, и не к лицу чину столь высокого ранга идти за советом к купцу, пусть даже и торгующему с заграницей. Во-вторых, против идеи посетить Красный замок говорило еще и то, что сам-то Прозоров ко мне на встречу приходить не торопился. Даже прием в Благородном собрании проигнорировал. А теперь, получается, я, гордыню усмирив, должен сам в его особняк ехать? Навязываться. Просителем себя чувствовать…
- Давайте, любезный мой Валерий Иванович, поступим иным образом, - после долгих раздумий, заявил я. – Не ошибусь, если сделаю предположение, будто этот ваш купец - частый гость в вашем доме?
- Не скажу, что действительно частый, - подбоченился губернатор. – Но бывает, бывает. Иной раз, знаете ли, и по-простому, без приглашения захаживает. Я даже люблю вот этак вот принимать. Без чинов…
- Отлично. Тогда так и поступим, - который уже раз перебил я слишком словоохотливого чиновника. – Пригласите господина Прозорова к себе сегодня к ужину. А там и я, вроде как случайно, прибуду. Так и мне никакого ущемления чести не выйдет, и своего мы добьемся. Только вы так пригласите, чтоб этот слишком занятым не отговорился. С него станется…
- Тогда я, если позволите, приписочку сделаю. Что, дескать, и вы у меня вечером должны быть. И что это может стать единственной возможностью задать вопросы по реформе налогов одному из ее авторов. Торговые люди очень этим интересуются. Опасаются, как бы с той реформы империя еще каких поборов с них не затребовала.
- Тогда и Булгакова зовите, - благодушно посоветовал я. – Мне он показался на редкость благоразумным молодым человеком.
На том и порешили. Чарыков завез меня в «Стокгольм», где я отобедал, сменил наряд, и к вечеру велел Апанасу найти извозчика. Губернское правление обязано было предоставить мне экипаж для разъездов, но откуда ему было взяться? Как уже говорил: бричкой и той губернатор управлял лично. Лишних служащих у вятского начальника не имелось.
Прозоров больше походил на средней руки чиновника, чем сам Чарыков. Совсем не выглядевший дорогим костюм, обширные залысины, очечки в серебряной оправе – таких прозоровых по столичным присутствиям тысячи. Повстречайся он мне где-нибудь на набережной Мойки, я и внимания бы на него не обратил. В то время как, человеком он был по своему примечательным. Начать хотя бы с того, что он один из немногих российских купцов отправлял товары продаваться в дальнее зарубежье, а не скидывал все оптом заезжим торговцам. Кораблей своих Прозоров не имел, фрахтовал иностранные. Но торговые обороты его впечатляли даже меня, давно считавшего деньги десятками тысяч. Если верить Тихону Филлиповичу Булгакову, прибывшему в маленький, но уютный, особнячок Чарыкова, куда как раньше местной знаменитости, капитал Прозорова или уже перешагнул, или вот-вот перешагнет планку в три миллиона рублей серебром. Для маленькой провинциальной Вятки – космическая сумма. Подели достояние одного человека на всех жителей губернской столицы – на все двадцать пять тысяч человек – и то богато выйдет.
Впрочем, как выяснилось, чуть ли не половина города – я имею в виду недвижимость – именно Прозорову и принадлежала. С доходов, Яков Алексеевич постоянно приобретал все новые и новые дома. Жилые, коммерческие – не важно. Главное, чтоб они хоть одной стеной касались уже у него имеющихся. Тот длинный, похожий на амбар, корпус, в котором располагалась гостиница «Стокгольм», кстати, тоже входил в длинный список собственности господина Прозорова.
А еще он был городским головой. Закрепил, так сказать, не официальный статус официальным. Хозяин города. Иначе и не скажешь.
- И что же может меня заставить платить эти ваши новые налоги? – фыркнул Прозоров, даже меня не дослушав. А я ведь о новой системе налогообложения рассказывал. И остальные, присутствовавшие в доме губернатора, торговцы, слушали меня более чем внимательно.
- Закон, - пожал плечами я.
- Пф, - снова фыркнул городской богатей. – В нашем Отечестве, сами знаете как, ваше высокопревосходительство. Закон – что дышло. Как повернешь, так и вышло. Может статься, мне штрафы дешевле обойдутся, чем сами налоги.
- А не будет никаких штрафов, - криво усмехнулся я. – С введением новой системы, неуплата налогов станет уголовным преступлением. А чины гражданского управления, поспособствовавшие неуплате, станут соучастниками. Вы бывали на каторге, Яков Алексеевич? Могу поспособствовать посещению…
- Вот так, значит? – порозовел Прозоров. – Как же так? За долги банку какому-нибудь и то на каторгу не шлют. А тут эвон как.
- Отныне Империя считает деньги, что были скрыты от налогов, прямым ущербом государевой казне. Теперь это кража государственного имущества. Осведомитесь сами номером статьи Уголовного Уложения. Я так сразу и не скажу. Правительство и без того идет на беспрецедентно мягкие условия по переходу на новую методу. Первый год не будет таких уж жестких требований по ведению первичной документации. Мы прекрасно понимаем, что новой науке невозможно обучиться сразу. Понадобится время, чтоб привыкнуть к переменам. Оценить, на сколько, на самом деле, проще и более упорядочено будут вестись записи по сделкам. Кроме того, с введением новой системы, отменяется большинство существующих поборов и акцизов. В неизменном виде пока остается виноторговля и табак. Акцизов на соль, нефть, керосин и прочее, прочее, прочее более не будет.
- Как же тогда гильдии определятся станут? – прищурился Прозоров. Я заметил, стоило ему открыть рот, как все остальные в гостиной, включая губернатора, замолкали.
- Пока и эта схема останется, - кивнул я. – В качестве ограничительной меры. Плата за право торговли станет сдерживающим фактором для излишне оптимистично настроенных мещан и крестьян. Избыток торгового люда – тоже не есть хорошо.
- Так вот и получится, что казна теперь на нас, купцах, держаться станет, - развел руками и оглянулся городской хозяин.
- На купцах, фабрикантах, крупных землевладельцах и пропойцах, - улыбнулся я. – А разве ныне как-то иначе? Неужто вы всерьез полагаете, будто выкупные платежи и недоимки с крестьян оказывают на казну какое-то влияние? Я вон Валерию Ивановичу уже государственную роспись доходов цитировал. Так все сборы крестьян и четверти от винного акциза не составляют. Так что пока, выходит что казна наполняется пропойцами.
Тихон Филиппович Булычев
- Имеется надежда, - вступил в разговор Чарыков, - Что после введения реформы зерноторговли в империи, доходная часть казны сместится.
- Уже известны подробности? – оживился Булычев. – Что именно будет реформировано? Прежде, правительство в эту область особенно не вторгалось.
- Без особых подробностей, - быстро вставил я, опасаясь, что словоохотливый губернатор тут же начнет выбалтывать сведения, которые публике пока знать было рано.
- Предполагается, что цену выкупа зерна у крестьян теперь станет назначаться в правительстве, - многозначительно на меня зыркнув, все-таки выдал информацию Чарыков. – И у государственных чиновников будет первоочередное право.
- А хранить зерно, где предполагается? – тут же заинтересовался Прозоров. – Никак элеваторы, по американскому образцу, строить начнут?
- Ныне-то как? – принялся объяснять Булычев. – Крестьянин и рад бы придержать зерно до зимы, или даже до весны, да хранить негде. Оставит у себя в сарае, так к весне половину мыши сгрызут. Вот и торопится сбыть побыстрее. Да еще деньгу к осени приготовить. После сбора урожая в селах свадьбы да иные праздники затеваются. Ярмарки опять же. Себе вина хлебного прикупить, женам платки расписные…
- Платежи, да поборы тоже осенью, - подсказал я.
- Ах, ваше высокопревосходительство, - улыбнулся владелец пароходов. – Сколько тех платежей-то? Раз - два, да обчелся. А как пристав приедет, староста ему плакаться станет, что, дескать, урожаи совсем плохи, народишко голодом исходит, все только на поборы и работают. Тот и в бумаге отметит, что сборы ничтожны, по причине низких урожаев. Ему за то и подношение сделают. В одной деревеньке, да в другой. Вот приставу и на выезд, да на шелка для супруги и насобирается. А в гражданское правление, вместо платежей да недоимок, лишняя бумага пойдет.
- Вот как? – удивился я. – Значит, выходит, что истинные урожаи все скрывают?
- Как есть, скрывают, - продолжал топорщить чапаевские усищи Булычев. – И купцы, что хлебами кормятся, о том прекрасно ведают.
- Как и о беде крестьян с невозможностью достаточно долго хранить хлеб, - кивнул Прозоров. – Потому и в торг осенний ко всяким хитростям прибегают. Амбары да лабазы в низине устраивают, под спуском. А крестьянам лошадей заставляют из телег выпрягать. Тот полпути руками телегу протолкает, так тут приказчик цену сбивать принимается. Мол, зерно влажное, да замусоренное. Коли не по нраву новая цена, выкатывай телегу в зад. А как? Это вниз телегу легко катить, а в гору – тремя потами изойдешь…
- О верхней границе цены между собой все купцы заранее сговариваются, - Булычев так легко выдавал нюансы зерноторговли, словно сам таким не занимался. – Даже уйдет селянин к другому, так и там хорошей цены не услышит.
- А ежели государевы люди цену выше дадут? Повезут туда селяне? – уточнил Чарыков. – Или забоятся?
- Повезут, - пожал плечами корабельщик. – Почему не повезти. Ежели имен записывать не станут, да из которой деревеньки зерно…
- Повезут, - согласился Прозоров. – Потому и интересуемся: где то зерно сохранять станут? Купить – полдела. Правильно хранить, да потом в дело пустить – вот где наука.
- А если где-то купец весной вперед денег давал под будущий урожай?
- Так и что? – блеснул очками миллионщик. – Это у купцов принято слово держать. В иных местах и букв не ведают, все на слове держится. А у селян купчину обхитрить за доблесть почитается. Придет к ним купец за долгом, так те деньгами и вернут. И еще смеяться станут. Радоваться. Подлый же народишко. Воровской.
- Вы так говорите, словно бы купцы не обманывают крестьян, - покачал головой я.
- И это тоже, - непонятно с чем согласился Прозоров. – И среди торговых людей прохиндеев хватает. Однако же, я скорее доверюсь слову купца, чем поверю обещаниям крестьянского старосты.
- Ход ваших мыслей мне понятен. Не совсем ясно: каков же, по вашему мнению, истинный доход крестьянских хозяйств? Как по вашему?
- Справный хозяин бывает и по тыщще за осень в кошель кладет. Да потом еще зимой на отхожих промыслах полстолько. Только таких уникумов по всей Волге и десятка не наберется. Не часто так выходит, что селение от какой-нибудь лихоманки почти полностью вымрет, и вся земля, что помещиком на выкуп определялась, одной или двум семьям отходит. Когда руки работящие, да землицы пятнадцать – двадцать десятин, трудно бедовать. Тут уже особый талант нужен…
- А в основном? Там, где сельская община и на семью по пять десятин?
- Ну что вы, ваше высокопревосходительство, уравниваете-то всех?! – воскликнул Булычев. – По-разному везде. Где пришлых не подселяли, все давно друг другу родичи, да староста с умом да хитринкой – там и живут, в ус не дуя. И на стол есть чего поставить, и в рюмки налит чего имеется. А что на таких больше всего недоимок записано, так бумага все стерпит. Верят они, что рано или поздно вспомнит о них царь, да и отменит все эти лукавые долги. Но есть и такие места, где все народишко мир не берет. Делят все свои клочки да наделы, по весне, бывает, чуть не смертным боем за лучшие земли бьются. Там староста или назначенный, или свой интерес вперед остального блюдет. Сам-то он, да родня его, может и неплохо живет-поживает. А остальные – хоть с голодухи подыхай.
- Вас послушать, так выходит, будто все беды от общин, - закинул я удочку. Вспомнилось вдруг, как тот самый Столыпин с сельской общиной боролся, полагая, будто именно она тормозит развитие отечественного земледелия. – Будто, ежели разделить землю между семьями, а не общинами, так и лучше станет.
- Может и так, - блеснул очками Прозоров. – Но то, что хитрить да лукавить такой хозяин точно меньше станет. Иначе, кто же к нему осенью зерно покупать приедет, ежели он всех обмануть норовит?
- А потом, он свой надел между сынами поделит, - Булычев смотрел далеко вперед. Отличное качество, для коммерсанта, мне кажется. – А те, промеж своих. И придут внуки к деду с вилами да топорами ругаться, когда семьи свои прокормить не смогут…
- Это неизбежно, - пожал плечами я. – На всех земли не хватит, как ее не дели. Даже если распахать целинные земли в Степном крае и в Сибири, наступит момент, когда отцам нечего будет дать младшим сыновьям.
- Вы так спокойно об этом говорите, Герман Густавович, - качнул бакенбардами Чарыков. – Словно бы такая ситуация к лучшему.
- Десять лет назад, в Томске, мы с компаньонами выстроили железоделательный завод, - издалека начал я объяснять. – Тяжело в Сибири с железом. Думали, товар наш, как горячие пирожки на ярмарке разлетаться станет.
- Я и сейчас частенько сырье чесальное, лен да щетину, на железный инструмент меняю, - кивнул Прозоров. – Кабы еще сам металл обрабатывать мог, совсем хорошо бы вышло.
- Не вышло бы, - не согласился я. – Мастеров да рабочих вы где брать стали бы? С уральских заводов – не пойдут. Им и там хорошо живется. А больше и негде. Мало у нас мастеров. Из Европы, разве что, немца какого-нибудь выписать…
- Ну вы же как-то смогли…
- Я людей из Санкт-Петербурга сманил. Инженера даже отыскал. А остальных рабочих уже в Сибири, с бору по сосенке, насобирали. Не хотят крестьяне в дымных да шумных цехах деньгу зарабатывать. Им землю подавай. Не было бы ее, земли – я имею в виду, так и у промышленников больше рабочих бы стало. А наделы у крестьян больше. И, может быть, те земледельцы, коих вы, Яков Алексеевич, справными хозяевами назвали, детей своих учиться отправили бы.
- И что с того? Умничали бы только больше, ученость свою напоказ выпячивая.
- И это будет, - усмехнулся я. – И умничать станут, и городиться ученостью. Только тогда и мастеров больше станет, и в инженеры вперед армии стремиться будут. Почетно это станет, и прибыльно. Вот чего я хочу!
- При церквах уже много в каких местах грамоту детишкам дать стараются. А толку-то? В университеты их все одно не возьмут. Да те и сами не пойдут – дома и при недороде без сухаря не оставят. А в городах с хлеба на воду перебиваться ради науки? Да еще вечно шутки тех студентов, что из семей побогаче, слышать? Нет уж. Увольте.
- Господина Ломоносова это не остановило, - вставил свои две копейки Чарыков.
- Ломоносов из поморов, - отмахнулся Булычев. – Те на рыбе да на соляных промыслах. Им голодно жить позорно. Вы селения их видели? Таких хором не у каждого купчины в России найдешь.
- А Поморье что? Не Россия? – сделал вид будто бы не понял я. Дед – тот еще, из другой, первой жизни – тоже четно разделял Сибирь и Россию. Вроде страна-то одна, но Сибирь отдельно, а Россия – сама по себе.
- Да там половина люда попервой на нордике говорить учится, после уже на русском, - засмеялся Прозоров. – То ли Русь-Матушка, то ли фактория норвегов. С первого взгляда и не поймешь. Я ведь изначально из Архангельска планировал товары свои в Европу доставлять. Думал, приеду в Поморье, благодетелем для местных стану. Они на своих судах грузы и повезут.
- Да вы что? – удивился Булычев. – Не ведали что ли, что они чужих и понимать откажутся. Вот были бы вы с кем из них в родне, тогда бы и сладилось…
- Да-да, - поморщился миллионер. – Потом и я это понял. Да и трудно там. Бездельников мало. Груз на судно грузить – вези своих. У нас, мол, грузчиками даже умалишенные не робят. А как нужно было корабль к причалу подвести, и вовсе отдельная сказка. Лоцмана еле уговорил, умаслил. Важный такой, словно это его море, и его причалы…
- Теперь из столицы грузы отправляете? – уточнил я.
- От туда, - согласился Прозоров. – Тоже не так просто оказалось все сладить. Но справился. В эту навигацию двенадцать кораблей отправлять буду.
- И к германцу тоже?
- И туда. А вы, ваше высокопревосходительство, почему интересуетесь?
- Война у них, - пожал я плечами. – Мы сохраняем дружественный нейтралитет, но если в свару вступит Англия, немецкие порты станут недоступны. Бритты всегда с блокады морских перевозок битву начинают. Искренне рекомендую ту часть, что немцам предназначена, все-таки в этот раз чугункой перевозить. Во избежание недоразумений, так сказать.
- Война… - протянул в задумчивости богач. – Полагаете, до осени не закончат?
- Полагаю, и до следующей осени не справятся, - развел я руками. – Пока землю обильно кровью не напоят, не успокоятся. Франкам обида не даст за поражение в прошлой сваре. А германцам – честь. Стыдно им будет ни с чем из битвы выходить.
- А англичанам там чего нужно? У них-то земли никто не отнимал, и парадом по их столице никто не маршировал.
- Им сильный сосед не нужен. Франки, хоть и деньги имеют, и корабли стальные, а все равно Гранд Флиту не соперники. А немцы, если им время дать, серьезным врагом станут. Опасаются в Лондоне, что Берлин, силы соберет, и кусок колоний у соседей требовать начнет. Да и по части товаров немцы все больше с англичанами соперничают. Там, где раньше было: «или английское, или не качественное», теперь «немецкое или английское».
- Да ну что вы, ваше высокопревосходительство! Скажете тоже. Где английское, а где немцы, - тряхнул усами Булычев.
- Оружие у германца лучше выходит, - ввернул Чарыков. – Давеча о герре Круппе и его новейшей пушке читал. Очень, знаете ли, впечатлен. Да.
- Ткани у них тоже очень даже ничего, - улыбнулся Прозоров. – Ежели толк в них знаешь, так отличишь. А коли нет, то нет. Станок вот для щетины в Гамбурге заказал. И дешевле и лучше английского. Теперь вот и не ведаю, доставят ли? Война всю коммерцию портит.
- Вам-то грех жаловаться, - всплеснул руками Чарыков. – Теперь-то германцу многое из вашего на войне понадобится. Станете главным поставщиком…
- Я бы и не прочь, - развел руками миллионер. – Только германец списком каким-то отговаривается. Дескать, только определенный перечень поставщиков может их армию снабжать. А что за список? Кто его видел?
- Я, - хмыкнул я. – Пошлите приказчика из толковых к моему управляющему, Вениамину Ивановичу Асташеву. Пусть скажет, что я распорядился ваш торговый дом в список внести. Ну и перечень товаров согласует.
- Вот так? Вот так просто? – прищурился за стеклами очков Прозоров.
- Вы-таки хотели сложностей или с германской армией торговать? – одесский акцент у меня никогда хорошо не получался. А я пробовал снова и снова.
- Были у меня подозрения, что кто-то ушлый вперед всех подсуетился, и теперь станет стричь купоны с поставок, - все еще не мог поверить в мое бескорыстие миллионер. - Скажем, пара процентов с суммы контракта…
- Внесите пожертвование в кассу какого-нибудь технического училища, - отмахнулся я. – Или селекционной площадки агрономов.
- Я слышал, вы, ваше высокопревосходительство, из воздуха деньги умеете извлекать, - пустился на неприкрытую лесть владелец пароходной компании. – А вижу, как от великих деньжищ отказываетесь.
- Каков ваш годовой торговый оборот с Германской Империей, Яков Алексеевич? Полмиллиона? Шестьсот тысяч?
- Около четырехсот, - кивнул Прозоров. – Новое направление. Они в единую страну объединились, а по сути как были триста разных княжеств, так оно и осталось. С каждым городом отдельно нужно договариваться. Товарная биржа – одно название. Но рынок перспективный. Не отнять.
- Ну, порядок цифр я в принципе вычислил верно, - сам себе кивнул я. – Это я к тому, что мои предприятия, совокупно только поставляют в Германию товаров на миллион марок. А товары, что там закупаются, в Отечестве нашем уже почти в два миллиона оцениваются.
- Ткани, мебель, механические вещицы? – заинтересовался миллионер.
- Заводы, любезный мой Яков Алексеевич, - хмыкнул я. – Оборудование для фабрик. Станки и приспособления. Оснастка. Измерительный и металлорежущий инструмент. Оптические линзы. Одних манометров на полмиллиона прошлым годом ввезли. Редкость же у нас. Редчайшая редкость, а без них паровую машину не построить.
- А туда что? Лес, зерно, кожи?
- Пф, - фыркнул я. – Сталь и железные контейнеры. Колесные пары и железнодорожные вагоны. Германия объединяется. Налаживаются новые торговые связи. Все это требует развитой логистики, которая невозможна без напряженной работы железных дорог.
- Я слышал, все это и у нас в постоянной потребности, - обиделся за Родину Булычев.
- Осведомлен, - согласился я. – Наденька – это моя супруга. Она, до вступления в должность господина Асташева, руководила нашими предприятиями. Она утверждает, что только один из десяти наших вагонов пересекает границу империи. Остальные продаются в отечестве.
- Так это выходит, торговый оборот ваших предприятий, - наморщил лоб Прозоров. – Превышает десять миллионов?!
- Десять? – удивился я. – Наденька озвучивала другую цифирь…
§6.4. На Восток!
Все проходит, прошли и праздничные мероприятия по открытию сквозного движения железнодорожных составов из России с Сибирь. Пока только до Красноярска, но у совета учредителей неожиданно возбудилась жадность. Или слава строителей самого длинного пути в руках одних собственников в голову ударила. Во всяком случае, никак иначе я обещание выстроить дорогу до Иркутска я расценивать не могу.
Не то, чтоб с этим возникли какие-то технические сложности. Это не Крогобайкальская железная дорога, и даже не Уральская. Сотни верст тоннелей долбить в скалах не нужно. Обойти аккуратненько с севера отроги Западного Саяна, да и всего делов. Подумаешь, на полтысячи верст длиннее маршрут. После рывка через Западную Сибирь, к Уралу, версты уже воспринимаются цифрами. Не расстоянием, а некой статистической единицей.
А вот необходимость возведения моста через Енисей откровенно смущала. Ну да люди серьезные, разберутся поди. Может, инженеры что-то новое выдумали – изобрели. Что-нибудь вроде гигантского путеукладчика, которым в Китае в двадцать первом веке дороги за считанные дни прокладывают.
Еще была у меня опаска, что доведя железную дорогу до Иркутска, дальше строить не скоро решатся. Перегорят, или реально оценят экономическую эффективность. Неподалеку от Иркутска – Кяхта. А в Кяхте – самый крупный на континенте чайный рынок. Англичане только-только начинают чай клиперами возить. В обход Африки. Долго и дорого. Появись вдруг прямо сейчас железный путь, по которому чай можно в Европу не за месяцы, а за недели доставлять, прибыль акционерам обеспечена. Кстати, подозреваю, что на громкие заявления моих компаньонов подвигли внушительные вливания средств со стороны торговцев чаем. Англичане им серьезную конкуренцию со своими морскими перевозками составляют. Вложись купцы сейчас в дорогу, об «английских» сортах чая можно забыть надолго. Если не насовсем.
Признаться, мне в первой жизни и в голову бы не могло придти, насколько чайный бизнес прибыльный. Особенно в девятнадцатом веке. Отдельные торговцы, насколько мне известно, за одну поставку сам-двадцать имеют. То есть, на каждый вложенный в предприятие рубль, двадцать прибыли. Это конечно несколько не дотягивает до сверхдоходов наркодилеров, но где-то рядом – это точно. Хорошо, что сейчас чай уже есть, а наркотиков в любой подворотне – еще нет. Кокаин с героином в аптеках в качестве средств от кашля и насморка предлагают. А доктора, соответственно, эта препараты больным прописывают. Даже детям. Жуть.
Снова я еду в обычном вагоне. Первоклассном, конечно, но все-таки не в личном, с кабинетом, ванной и небольшой кухонкой. Купе двухместное, так я соседствовать к себе Апанаса взял. Народ косился, проводник сурово губы поджимал, а мне плевать. Вице-канцлер я Великой Империи, или другой какой-то заурядный чиновник? Имею право на эксцентричные выходки. А слуга у меня старенький. Я, признаться, уже пять раз пожалел, что взял его с собой. Нужно было внять рекомендациям Наденьки, и нанять на время путешествия кого-нибудь помоложе.
Нет-нет, я не жалуюсь. Вполне в состоянии сам платье надеть, и пылинки с плеч по-стряхивать. Здесь мне помощник не нужен. А вот организовать глажку одежды по приезду, добыть какую-нибудь снедь на вечерний перекус, договориться о своевременной – имею в виду – ежедневной – уборке в снимаемом номере гостиницы. Здесь не только опыт, здесь здоровые ноги нужны.
Старик скрипит, но делает. Но я же вижу, как ему трудно. Как он кутает в сто слоев одежды подклинивающую поясницу, и кряхтит, когда встает. Ему в тепле и покое нужно быть, внуков нянчить, а не по продуваемым всеми сквозняками железнодорожным вагонам через полстраны путешествовать. Хоть и первым классом.
Перед самым отправлением из Вятки, в городок приехали четверо конвойных казаков. Привезли грозное послание от управляющего Собственного Его Императорского Величества конвоя, которым тот называл меня всякими словами – укорял за то, что, в умаление достоинства первого министра Империи, отправился по стране без секретарей и охраны. Наивный. То так я не знаю, что от ведомства князя Владимира не спрятаться. Что невидимые соглядатаи присматривают за мной постоянно. А охрана… Много ли от нее проку в эпоху, когда покушаются все больше с помощью бомб?! С собой только еще несколько безвинных душ на тот свет утащить!
У самих казаков тоже были претензии. Вернее – одна. Тщательно подбирая слова, чтоб, не дай Бог меня никак не обидеть, казачий старшина укорил, за то, что собрался в Сибирь, а никого из сибиряков больше с собой не позвал. Справедливый укор, ничего не скажешь. Казаки на службе по два года. Потом возвращаются домой, к семьям, а на их место прибывают новые – самые достойные. Причем дорога туда и обратно к сроку службы не прибавляется. Иной раз, особенно в демисезонную распутицу, бывает, что казачки по несколько месяцев путешествуют. Понятное дело – преодолевать препятствия в одиночку или за спиной грозного министра – разница есть. Так что укор понял и принял. И вправду, что-то я о земляках не подумал.
В общем, конвойные едут теперь со мной. На больших станциях изображают грозный вид, сопровождая на прогулках по станции и перрону. Все остальное время, спокойно себе едут в третьеклассном вагоне. Выпивают понемножку – как без этого? В той, прежней жизни, я вообще искренне считал, что железнодорожный вагон и водка как-то между собой связаны. Стоило занять свое место в спальном вагоне, как на столике автоматически появлялась она…
Еще сибиряки привезли письма. Знать не знаю и ведать не ведаю, каким чудом ум удалось собрать всю предназначенную мнекорреспонденцию. Но факт остается фактом: в мешке оказались и папка с отчетами моей канцелярии, и пухлый конверт от Астахова, и связанные розовой шелковой ленточкой сразу несколько писем от Наденьки. Было приятно. А, учитывая адские версты пути впереди, еще и донельзя полезно. Было чем занять себя в пути.
Лукавлю, конечно. Работы было полно. В первую очередь – осмыслить и облечь в бумажную форму сведения о реальном положении крестьянства. Только не нужно думать, что я принял россказни купцов за чистую монету. У них своя правда, у крестьян – своя, у помещиков – третья, но тоже имеющая право на существование. Всем не угодишь, но ведь можно так нареформировать, что все три категории недовольными останутся. И этого я не хотел и боялся больше всего – испортить. Нарушить то хрупкое равновесие, сложившееся в стране за последние десять лет. Худо – бедно, но и без каких-то коренных изменений, среднее благосостояние жителей державы потихоньку растет.
Все-таки возможность уехать на восток, получить в собственность огромный по меркам России, земельный надел да и жить-поживать – это оказалось огромным благом. Понятное дело, что далеко не каждый отважится бросить все с детства знакомое, и поехать за тысячи верст в страшную Сибирь. Но ведь это не отменяет существование самой возможности. Больше того! По городам и весям постоянно курсируют специально обученные люди, завлекающие крестьян на переселение. Объясняют, рассказывают, фотографический альбом показывают.
А приставы, земельные выплаты и недоимки по селам собирающие, стали открыто говорить: что, мол, голодно? Плохие урожаи? Так и кто тебя на этой худой земельке держит? Собирай жену с детишками, да и отправляйся в сытую и богатую неосвоенными просторами восточную часть Империи. Страшно? Ну так сиди и не ной. Не забывай только денежки за свой кусок худородины отдавать…
Это мне Воо Мещерский передавал. Так-то он давным-давно в чиновниках по особым поручениям при моей канцелярии не служит. Издает свой журнал на мои ежемесячные «пожертвования», шляется по салонам определенной направленности, и радуется жизни. Но изредка – раз, реже – два раза в год – какой-то черт несет его в какую-нибудь несусветную глушь. В провинцию. Откуда приходят в мой адрес любопытнейшие опусы о жизни в российской глубинке.
Тоже, конечно, показатель такой себе. Мещерский-то самые выдающиеся события, произошедшие с ним во время странствий, описывает. Считать, что точно так же происходит во всех остальных местах и местечках – непозволительная для первого министра глупость. Так же, как и считать – подобно вятским купцам, что все до единого крестьяне – отъявленные мошенники и прохиндеи.
Хотя, признаю. Легенда весьма подходящая для ленивого чиновника. Мол, все земледельцы – обманщики и прощелыги. Урожаи занижают, платежи и неустойки государству не платят. Зачем таким помогать? Выдумывать что-то, с серьезными людьми ссориться. Им, крестьянам, мол, и так хорошо живется. Горькую пить с сентября по Рождество Христово же на что находят? А что, бывает, голодом сидят и лебеду кушают, так это от лености и пьянства.
А я вот что скажу, и больше повторять не стану: нужно сделать все, что только в силах человеческих для того, чтоб поднять благосостояние самого многочисленного сословия в Империи. Все, и даже еще чуточку больше. Потому что на этом базисе – на высокой покупательской способности большей части населения страны, держится все остальное. Кому нужны все эти великолепные паровозы и пароходы, прекрасные ткани и изысканная мебель, если поедут на них считанные единицы, и нарядятся в них тонюсенькая прослойка общества?
Спрос рождает предложение. Создать предпосылки к увеличению спроса, и мы однажды и навсегда не только исключим из истории Отечества всевозможные социальные потрясения, но и так подтолкнем промышленность, что остановить маховик растущей, как на дрожжах, экономики станет уже невозможно. Никогда. Если конечно кто-нибудь из грядущих правителей страны не втравит Россию в какую-нибудь никому не нужную, чужую, войну.
Согласен. Законы развития общества предполагают, что однажды, расплодившийся, разбогатевший и почувствовавший силу класс буржуазии громко потребует свою часть власти. И что с того? Империи давно нужны механизмы управления политическими игрищами. Выборная Дума это будет, или что-то иное, но это точно будет. Потому что пройдет два, три, пять десятилетий, и богатейшие фамилии нынешнего уступят место виднейшим фамилиям купцов и промышленников. Созидателям, а не паразитам, присосавшимся к хребту ломовой лошади – крестьянства. Умный, умеющий заглянуть в грядущее правитель просто обязан будет сделать этой новой силе шаг на встречу. Если, конечно, не хочет, чтоб его смели с мировой шахматной доски волной народного гнева.
Когда учился в ВПШ, был у нас один преподаватель. Фамилию с именем называть не стану, но человек он был более чем примечательный. Начать хотя бы с того, что он являлся автором собственной социально-экономической теории. Нет, нам он ее не навязывал, и зачет по ней сдавать не заставлял. Но на лекциях особенно явственно выпячивал недостатки и работ светоча нашего, герра Карла Маркса с продолжателями, и его прямого оппонента, мистера Адама Смита. Первого за мрачные предсказания – вроде неизбежности социальных потрясений по классовому признаку, второго за принципиальное отрицание определенности. Вроде двух птиц – вороны и попугая, когда первая каркает: «Кровью умоетесь!», а второй приговаривает: «Черт его знает!».
Сути собственной, авторской теории того преподавателя я уже и не припомню, а вот уроки, на которых прямо противопоставлялись господа Маркс и Смит, навечно в памяти отложились. И предпосылки к социальным взрывам помню назубок. Так вот, что я хочу сказать с этим в связи: хрен вам, а не революция! От одной мировой бойни, куда могли бы втянуть Россию пошедшие на поводу Берлина наши правители, я уже страну уберег. И от революции спасу. И будет, как предсказывал Столыпин, к середине двадцатого века в Империи население превышающее триста миллионов человек. И будет вся страна более или менее равномерно заселена.
Заметил, долго думать о чем-то неприятном в вагоне поезда не получается. Глядя на проплывающую мимо страну, хотелось прижать к боку теплую жену и медленно, смакуя, цедить из пузатого бокала хороший коньяк. И пусть весь мир подождет, как говорится.
В конвертах, доставленных от Наденьки, плотно утрамбованные листы. По нескольку сразу, плотно, в каждой строке, заполненные округлым убористым наденькиным почерком, и обязательно по листочку от сыновей. От Германа, пересланные из Ливадии, где он составлял компанию отдыхающему на море юному царю. И от Сашеньки – целыми днями пропадающего в окрестностях вместе с целой шайкой местных, крестьянских, детей.
Бог мой! Какие же они, все-таки, разные! Ученики одного и того же учителя, но даже почерк совершенно не схожий. Плотный, каллиграфичный, обдуманный и взвешенный, заранее спланированный текст от старшего. Ничуть не сомневаюсь, что все, вплоть до знаков препинания Герман изначально сочиняет в голове, и только потом спокойно, без спешки, переносит на бумагу. Предусмотрено все. Вплоть до того, что возможно письмо станут читать чужие люди. На четыре послания нет ни одного упоминания Александра Николаевича. Иногда, как намек на близкие с будущим Государем отношения, в письмах проскальзывает «мы». «Мы посещали ботанический парк», «Мы кормили чаек с причала», и так далее.
Все у него хорошо. Это главное. Все-таки впервые отпрыск так надолго уехал из-под нашего с Надей присмотра. Но Герман – молодец. Держится бодро, с императрицей ведет себя уважительно, но разговоров о внутренних делах нашего семейства старательно избегает. Долго, аж на три абзаца, закамуфлировал предупреждение, что в финансовом плане вдовствующая Императрица на грани банкротства, и, скорее всего, найдет способ обратиться ко мне за помощью.
Что ж. Спасибо, сын. Сердце только что-то сдавило. Осозналось вдруг, что дети быстро растут. Взрослеют. В придворных интригах начинают разбираться лучше родителей.
Саша не таков. У этого где-то внутри спрятана атомная батарейка, и все время, пока он не болеет, этот молодой человек способен дырку пятой точкой в табурете протереть. И что самое удивительное, пацан обладает невероятной притягательной силой. Где бы, в компании с кем бы он ни оказался, в какие-то считанные минуты именно он становится объектом всеобщего внимания. Стихийный, прирожденный атаман и организатор. За таким солдаты сами выскакивают из окопов и бегут, с матами и молитвами, прямо на пулеметные гнезда.
В средние века такие люди основывали королевства или возглавляли крестовые походы. Девятнадцатый век несколько ограничил область применения их талантов, но, думаю, если увлечение Сашеньки аэронавтикой не пройдет, в этой ветке истории человек совершит полет на аппарате тяжелее воздуха лет этак на двадцать раньше. Потому что Саша и мертвого способен поднять и зажечь идеей.
И почерк у него такой – порывистый и угловатый. Переменчивый. Начало предложения одним стилем, окончание – совершенно другим. С миллионом ошибок и описок. Но и такой – неряшливый и торопливый, текст передает энергию автора. Напор. Все сметающую волну, уже успевшую перевернуть в том несчастном поместье все вверх тормашками.
«Прожект летательной машины с друзьями составляем, - писал Сашенька. – Схемы рисуем. Ты говорил, что аэронавтом могут быть только сильные и здоровые люди. Мы с ребятами стали в пруду купаться. Каждый день. Доктор сказал, стану так делать, болеть перестану»… Ясно вам?! Чертежи самолета они рисуют! Закаляются. Зная Александра, можно быть уверенным – вся организованная им банда малолетних авиаторов еще и зарядку теперь делает. К полетам готовится.
Вспышкой и горячей волной по венам проходит через меня ощущение чистого, ничем не замутненного счастья. Просто от осознания, что есть у меня два замечательных, разных, но одинаково любимых сына. Семьи. Жены и не рожденной еще, но уже горячо любимой дочери. Как я мог в той, первой жизни, обходиться без этого? Сам себе прежнему удивляюсь. Вроде как половину себя самолично отрезал и выбросил.
Наденька писала о многом. Что меня всегда удивляло в ее посланиях, так это то, что в них никогда не встречалось этого обычного женского сюсюканья. Никакой пустопорожней болтовни и пересказа досужих сплетен. Все четко и по делу. Вроде налогового отчета, только без цифр. Саша не болел ни раза. От Германа получено семь писем. Два раза приходили послания от Астахова, в которых Веня просил уточнить некоторые вопросы по нашим предприятиям и людям. Соседи и прочие гости имения на приемах обсуждают войну во Франции, шведского короля и инспекцию графа Лерхе. Общество склоняется к мысли, что французы таки проиграют, швед уедет ни с чем, а вице-канцлер накрутит хвосты зарвавшимся начальникам губерний. И что так им всем – и галлам, и Оскару и губернаторам – так и надо. Отставные офицеры, имеющиеся, считай, в половине помещичьих семейств, поддержали наш дружественный нейтралитет. Значит, все в империи хорошо, все правильно.
Все-таки есть что-то такое в бумажных посланиях… притягательное. Прочел, и вроде рядом побывал. Ни телефонный разговор, ни уж тем более новомодные к моменту моей первой кончины сетевые мессенджеры такого передать не могут. Читаешь аккуратные строки с тщательно проставленными точками над буквами, и словно бы видишь Наденьку. Короткие простые предложения – это не от незнания русского языка, или скудости ума. Это от немецкого. Как и мой Герочка, Надя сначала научилась говорить и думать на немецком, потом уж на русском.
Прополз мимо Урал. Подкопченные паровозным дымом скалы, корявые деревья цепляющиеся прихотливо изогнутыми корнями за малейшую трещинку в камне, новенькие станции, внешним убранством схожие с пряничными домиками. Людей только маловато. В той же Вятке, помнится, движение в сторону столицы еще не открыли, а на вокзале уже шум и суета. Толпы народа в кажущемся беспорядке снуют по не слишком большим залам. На перроне и вовсе не протолкнуться от зевак. Паровые машины пока еще так и не стали привычной деталью пейзажа. Все еще воспринимаются, как чудо. И ладно – хоть так, а не порождением Дьявола. Нам еще доморощенных донкихотов не хватало.
На Урале не так. Всяк занят своим делом, и на пыхтящий мимо паровоз ноль внимания. Философия жизни: каждому свое. Кому-то путешествовать в дальние дали, кому-то руду на завод до ночи успеть довезти.
На Сибирские просторы Великий Восточный путь вырвался ранним утром. Как-то вдруг, без предупреждения, сдулись, сгладились каменные исполины. Превратились сначала в пологие холмы, а после и вовсе сошли на нет. Впереди лежала просторная и до сих пор слабо освоенная огромная Западносибирская равнина.
Скорость движения резко увеличилась. Транссиб – практически, прямая. Поворотов ничтожно мало, спусков и подъемов, считай, и нет совсем. На последней станции горной дороги к составу подцепился Томский Транспортный паровоз. Сравнительно больших габаритов и куда более тяговитый. Думал: ну сейчас полетим, только тайга будет мимо лететь.
Скорость увеличилась, но ехать быстрее не получилось. Такой вот сибирский парадокс. Большая часть дороги пока в одну колею. Вторую только еще тянут. Не особо торопясь и не сплошной полосой. То там, то тут. Наш состав то и дело съезжал в эти «карманы», пережидали, пропускали, встречный. Бывало, что за весь день только-только верст тридцать и получалось преодолеть. Почти, как зимой на санях, запряженных дикими киргизскими лошадьми. Только не мотает, не трясет. Едем, как в домике на колесах. С чаем, газетами и даже мелкокалиберную винтовку можно у проводников взять, для развлечения по птичкам пострелять.
Зверья вокруг полно. Не один и даже не два раза лично наблюдал из окна медведя. Однажды – медведицу с медвежатами. Экзотика. Пассажиры, впервые попавшие в Сибирь, вели себя словно дети в зоопарке. Хорошо хоть диких зверей кормить с руки не кидались.
Первую после Урала долгую, на неделю, остановку пришлось сделать в Тобольске. Губернатор, действительный статский советник Георгий Петрович Пелино был мне весьма лестно отрекомендован еще в столице. И не абы кем, а самим Великим князем Владимиром. Причем сделано это было в лучших традициях досье времен Третьего Рейха. Дескать, есть такой человек, характером – стоек, политически предельно благонадежен и активно сотрудничает с Имперской Службой Безопасности. В Сибири не новичок: успел послужить и инспектором училищ, и в розыске крамолы и сепаратизма отметился.
Опасный человек. Не для меня конкретно – что он мне сделать-то может? Только что кляузу какую-нибудь в соответствующие органынаписать. Так и что? Органы они на то и есть, что, при большом желании, на любого управу найти смогут. И безо всяких пасквилей и доносов легко обойдутся. А вот для любого не стандартно мыслящего такие вот господа – настоящая напасть. Этот разбираться не станет – светлая ты голова, выдающийся ученый или изобретатель, или ординарный учитель из третьесортной гимназии крошечного уездного городишки. Сболтнул не в той компании лишнего, вывалил на случайного человека то, что на душе наболело, и готово дело. Причем и в прямом, и в переносном смыслах. Откуда ни возьмись «Не в силах молчать, слыша этакую крамолу» подошьется в папочку, будет заведено следствие и появится вдруг в сибирской глубинке свой собственный революционер. До суда, может, дело и не дойдет, но жизнь человеку изрядно попортить успеют.
Ничем особенным на ниве развития Тобольской губернии господин Пелино не отличился. Строго соблюдал большую часть присылаемых из министреств инструкций и распоряжений, но у Тимашева – министра Внутренних Дел – все-таки за перспективного чиновника не рассматривался. Сам кавалерийский генерал тоже креативностью не блистал, но его все-таки уважали в Свете за занятия искусством и покровительству Академии. О Тобольском губернаторе и в этом отношении никаких известий до столицы не докатывалось.
Мне Георгий Петрович не понравился. Признаться, и Тобольск тоже не слишком впечатлил, но город был хотя бы тем известен, что был первым из образованных русскими на территории Сибири. Пелино первым был только в написании отчетов. Я ему даже в какой-то мере посочувствовал. У чиновника его ранга и без того писанины полно – не все можно перепоручить писарям – а ему еще и доклады в ведомство князя Владимира нужно было успевать строчить.
Вообще-то, я не планировал остановку в Тобольске. Думал, взгляну на новенький – еще года нет, как достроенный – вокзал первого ранга, да и поеду себе дальше. На восток. Не тут-то было. Пристал, как клещ. Вцепился в рукав, чуть не силой наружу, из вагона, потащил. Причитал что-то плаксивым голосом, о том, что, дескать, что же о нем говорить станут, ежели он такого дорогого гостя и на порог не пустил.
Признаться, мне было плевать на то, что там кто о некоем господине Пелино говорить станет. Как говорится: собаки лают – ветер носит. Но тут, не ко времени, припомнились мне рекомендации Владимира Александровича. А вдруг тот спросил бы после: как мне глянулся тобольский губернатор? Что прикажете отвечать? Что редкостная гнида и я в Тобольске даже из вагона выходить побрезговал? Как-то не комильфо…
По случаю, посетил знаменитые на всю Сибирь верфи. До того момента, как датчанин Магнус неподалеку от Томска первый свой пароход на воду спустил, здесь, в Тобольске чуть ли не два из трех речных тягачей строили. Теперь-то, понятное дело, пальма первенства Томску отошла, но это не означало полное закрытие Тобольских верфей. Пароходов Обь-Иртышскому речному бассейну требовалось все больше и больше. С тех пор, как государственных крестьян Алтая раскрепостили, и перестали дергать на всяческие, связанные с процессом выплавления серебра, работы, те просто завалили Сибирь дешевым зерном. Государь не поскупился. На каждого взрослого крестьянина мужского пола, при освобождении, было выделено по двадцать десятин плодородной земли. А это даже по сибирским меркам – вполне прилично.
Да, признаться, тут неосвоенных земель столько, что можно было в и в два раза больше выделить, а все одно в пять раз больше ничейной бы осталось. Это во-первых. А во-вторых, некому здесь землю измерять. Землемер хорошо если при губернском правлении присутствует. Один. А про уездные городки и говорить нечего. Каждый сам, чуть не шагами измеряет, и в присутствие докладывает. Карт достоверных тоже чуть. С ними тоже сверяться – только самого себя обманывать. Дикий край, многие сотни лет так и не колонизированный. Вдоль тракта… а теперь и железной дороги, цивилизация еще худо-бедно как-то теплится. А шагни десяток верст в сторону, и все. Тайга, или степь, где медведь – прокурор, а волки – урядники. Можно месяц ехать, и так ни единой живой души не вст
ретить. Туземные, инородческие племена, тоже к цивилизации не больно-то тянутся. И с пришельцами общаться не стремятся. Можно в сотне саженей от их деревни пройти, и не заметить. А они тебя будут видеть, но на вид не покажутся. Ибо ничего доброго от бледнолицего пришельца не ждут. Вот так вот.
По присутствовал на паре приемов. Оба, что характерно, в мою честь. Мне представляли каких-то людей. Говорили даже – кто это и за что тот удостоился чести предстать пред моими очами. Я не запоминал. Фамилии только, по привычке, слушал. Но раз ничего не откликнулось, значит и след в истории эти люди оставили такой, незначительный.
Не пытался объяснять кому бы то ни было суть налоговой реформы. Не делился новостью о реформе зерноторговли. Старался вообще меньше говорить, и больше слушать. Решил, что лучше пусть этот стукачь четвертого ранга по Табелю отпишет князю Владимиру, будто я редкостный бирюк и молчун, чем прицепится к какому-нибудь неудачно подвернувшемуся слову, и раздует донос на пустом месте. Я и без того, этой своей выходкой с путешествием в одном купе со стариком слугой, чуть не социалистом в их глазах выгляжу.
Попробовал отговориться. Заявил, с надменной рожей, что таков мой каприз, и я, дескать, не обязан о том перед кем-либо отчитываться. Но, чую, не поверили. Все-таки, одно дело старого, заслуженного слугу к столу своему пустить. А после обратно, в третий класс выпроводить. О таких «благодетелях» и в столичных салонах говорят. Мол, прост этот господин. Вон, со слугами за одним столом не брезгует. Но не недели же напролет в тесном загоне паровозного вагона! Все дни напролет, постоянно, видеть эту плебейскую морду. Ощущать его запах… Ужас! Изощренная пытка!
А вот конвой мой приняли весьма благожелательно. В их понимании вице-канцлер империи и должен путешествовать с серьезной охраной. Тем более по столь диким, почти не обжитым местностям.
В общем, сбежал я из Тобольска. Как только приличия позволили мне покинуть прощальный прием, вернулся в гостиницу – тоже, кстати, мой каприз – и велел собирать вещи. Следующим же утром уже был на вокзале. Талонов в сторону Томска в продаже не имелось, но на то мне и надобен административный ресурс, чтоб им пользоваться. Стребовал от начальника станции использовать бронь – специально оставляемые в вагонах несколько мест, на случай экстренной надобности. Купе полностью заполучить не удалось, но я и тому был рад. Лишь бы Пелино не выдумал еще какой-нибудь надобности, чтоб меня в своем городе задержать.
Потом уже, эта непредвиденная задержка в пути воспринималась скорее курьезом, чем неприятностью. Тайна же: по какой - такой острой необходимости Тобольский губернатор ссадил меня с поезда, так мне и не открылась. Видимо, решал Георгий Петрович какие-то свои задачки, меня в подробности не посвятив.
Сибирь катилась мимо вагонных окон. И чем дальше от Тобольска я был, чем ближе к Томску, тем больше на сердце росло что-то странное. Некая комбинация опаски – а вдруг не найду на Родине того, что с такими муками там создавал? – и ликования. Домой-домой-домой – стучали колеса вагона по стыкам рельс. Встречай Томск своего блудного сына!
За несколько часов до прибытия уже места себе не находил. Не мог сидеть, просто. Если бы в моих скромных силах было подтолкнуть, ускорить, натужно пыхтящий паровоз, ей-богу, выскочил бы толкать.
Жаль, нельзя было смотреть вперед. Только вбок, а с такого ракурса совершенно не разглядеть было фермы экспериментального, по большей части собранного из ажурных металлических ферм моста через Томь. И как на зло никаких поворотов на пути не предвиделось, чтоб глянуть хоть одним глазком, хоть искоса. Пообещал себе непременно съездить к мосту, все хорошенько разглядеть. А то и фотографа пригласить, чтоб запечатлел меня на фоне этого инженерного чуда. Все-таки, хоть и не я выдумал, не я расчеты делал, и чертежи чертил, но тоже, в какой-то мере, принимал участие. Поддержал начинание. Унял скептиков, пообещав творению большое будущее.
Нет, мосты из металла и прежде строили. Небольшие. Напоказ. Все-таки это удовольствие не из дешевых. Да, оно позволяет увеличить длину пролета между быками – опорами, и тем существенно ускорить возведение. Но стоимость изделий из железа ныне такова, что время это сэкономленное это чуть не буквально злотым делается.
Состав взобрался, наконец, на высокую насыпь, и вполз на открытую всем ветрам эстакаду. Боже! Аттракционы?! Американские горки, говорите? Детский лепет! Вот где дух-то захватывает: когда едешь в хрупком, на половину деревянном, вагоне над рекой по тонюсенькой полосе из металла. А Томь внизу – это просто серо-стальная полоса, с ползущими по ней тут и там крошечными, игрушечными, пароходиками.
Как же много их стало! Я не меньше четырех разглядел – так это только те, что с верховьев реки к Томску спускались. А сколько таких из Оби в Томск приходит? Десятки? Сотня? Тоже, кстати, вопрос для углубленного изучения! Не забыть бы всюду успеть, везде побывать, за не такой и большой отпущенный Судьбой срок, что я мог себе позволить побыть на Родине. А ведь еще есть заводы, фабрики и люди! Множество людей, которых я всегда рад повидать.
Илья Петрович Чайковский
После моста поезд плавно поворачивает направо, и почти сразу – налево, в объезд города. Копеечный вокзал все ближе, и все чаще стучит сердце. Из окон не видно того, как сильно изменился мой родной Томск, но я всей кожей чувствую, что это уже произошло. Это совсем не тот город, в который однажды, ранней весной, приехал непонятный немчик - новый губернатор. Другой. Не крохотный, размером с рабочий поселок из моего прошлого - будущего. Большой, уверенный в себе торгово-промышленный, не только административный, центр огромной губернии. Изменившийся. Повзрослевший. Заматеревший даже. И все равно, родной.
Скорость, и без того не превышавшая сорок верст в час, снизилась еще больше. Паровоз, пыхая целыми облаками пара, тянул вагоны мимо чьих-то огородов, складов, амбаров, глухих, по-сибирски основательных, заборов. Тыльная сторона города. То, что обычно не принято показывать заезжим туристам, но почему-то отлично видная из окон приближающегося к вокзалу поезда.
Земля почернела. Верный признак большого железнодорожного транспортного узла. Пропитанная креозотом, смазками и технической, черной, водой. На телеграфных столбах копоть, словно бы чугунке уже лет сто, как минимум, а не считанные годы. Даже доски обшивки водонапорной башни – смуглые, как подкопченные. А вот привычной для двадцать первого века плотной паутины проводов еще нет. Век электричества еще не наступил.
Слева осталось депо. Здоровенный, на четыре паровоза, кирпичный ангар с собственной котельной и мастерской. Станки, естественно, на паровой тяге: в пристройке установлен отдельный двигатель. Все по последнему слову техники. Такое депо и какому-нибудь Лондону не зазорно иметь будет.
И вот паровоз медленно и плавно вкатил состав под крыши над пассажирскими перронами. Копеечный вокзал – кирпичный замок в псевдорусском стиле – толпа людей, флаги, оркестр и множество в по-летнему белых мундирах городовых. Я терялся в догадках – не каждый же состав у них тут так принято встречать?! Это ведь не морской порт, где большие корабли провожают и встречают в торжественной обстановке. Обычный вокзал в российской, в сибирской даже, глубинке. В провинции. Обычный состав. Обычные пассажиры…
Поезд остановился, проводники занялись отпиранием дверей, а на перрон повалила прямо-таки огромная толпища публики. Важные господа в мундирах с орденами, дородные купцы с лентами наград, дамы в шляпках, офицеры… И, что самое чудное – множество простого люда. Да, празднично наряженного, но простого. Рабочие в картузах и пиджаках, приказчики в шелковых рубахах, крестьяне даже. Тетки в платочках, татары в национальных одеждах, дети всех мастей… Раздвигая толпу к нашему вагону примаршеровали солдаты с духовыми инструментами – оркестровая рота томского гарнизона – и тут же, повинуясь жезлу дирижера, заиграли что-то бравурное. Полицейские стали освобождать от публики ближайшее к дверям нашего вагона пространство.
- Ваше сиятельство, - поклонился в дверях купе проводник. – Поезд прибыл в конечный пункт маршрута.
- Спасибо, любезный, - дрожащим от волнения голосом, поблагодарил я. – Что это там за люди? Кого встречают?
- Вас-с, ваше сиятельство, - снова поклонился тот. – Начальник поезда еще с прошлой станции телеграфировал…
Вот оно что! Я и забыл о существовании в Сибири почтово-телеграфной мафии! Служащие имперской почты и телеграфисты зачастую заочно лучше друг друга знают, чем соседей по улице, на которой живут. Ну и, естественно, загодя сообщают друг другу о каких-либо значимых событиях. Например, о прибытии в столицу губернии вице-канцлера Российской Империи. А учитывая ползущие вперед паровоза слухи о грозном инспекторе, отправленном по провинциям с целью наказать непричастных и наградить невиновных, появляется вполне логичное объяснение этому пышному приему.
Настроение испортилось. Впечатление от встречи с любимым городом как-то потускнело. Свелось к обыденным уже по Санкт-Петербургу интригам. На языке даже какой-то горьковатый привкус появился. Будто летом ягоду рябины раскусил. И на сердце как-то потяжелело.
Вещи давно были собраны. Апанас с казаками постарались еще на последней перед Томском станции. Да и не мое это дело – чемоданы таскать. Придут специально назначенные люди, вынут из объемных ящиков мои пожитки, загрузят в телегу и доставят к месту, отведенному местным начальством под мое проживание. Мне перед выходом и оставалось только сунуть в карман заветный – который уже по счету – блокнот с заметками, да натянуть шляпу с перчатками.
Казаки уже у выхода. По конвойному протоколу двое из четырех сопровождающих должны выйти вперед меня. Оценить, так сказать, едрешкин корень, обстановку. Бред конечно. Какая, к дьяволу, обстановка?! Толпа там меня ждала. Море разнокалиберных голов и оркестр. И если там и есть террорист, то выявить его, вычислить среди тысяч обычных зевак, практически не реально. Так что: вдох – выдох, мысленно перекреститься, и шагнуть вперед.
Лето. Тепло. Солнце жарит, словно Томск не в Сибири находится, а где-нибудь в Египте. Но перрон в тени. Пассажирские платформы прикрыты сверху ажурной крышей. Но видно все отлично. Не кромешная тьма. Я вышел и взялся за поручень, чтоб не споткнуться невзначай при спуске, и замер. Потому что на Томском вокзале вдруг настала полная тишина. Замерли медные трубы, опустились палочки барабанщика, стихли вопли детей и окрики полицейских. Только трудяга – паровоз продолжал как-то приглушенно пыхать где-то впереди, но и он будто бы был частью этой тишины.
Мать моя – женщина! Что происходит?
- Герман Густавыч! Благодетель! – завопила вдруг в этой невероятной тиши какая-то тетка из толпы. – С возвращением домой!
- Ура, его высокопревосходительству! – зычно скомандовал незнакомый офицер в мундире полковника. И вся эта невероятная орда людей заорала так, словно неделю репетировала:
- Ура!
Да так, что в один миг уши заложило, а стекла в крыше над перронами тоненько задребезжали.
- Ура!
Все не унимался народ. А меня попустило. Дошло, наконец, что пришли сюда все эти люди не по наущению местных властей, а по зову сердца. И что мне тут рады. Что меня тут любят, и очень-очень рады видеть.
- Ура! – третий раз прогрохотала толпа, и тут только разглядел я людей, стоящих впереди, возле спуска из вагона. Заметно постарейшего, почти полностью седого уже Фризеля, какого-то незнакомого чиновника в мундире действительного статского советника – видимо нового Томского губернатора Андрея Петровича Супруненко. За их спинами возвышались две «башни»: огромный, медведеобразный Тецков и длинный, колонча, Цибульский. А дальше – лица, лица, лица. Незнакомые, знакомые смутно, хорошо знакомые. Множество драгоценных моему сердцу томичей.
Чайковский! Его сына, композитора Петра Ильича, я довольно часто в столице видел. Покровительствовал даже по мере сил. Средств подкидывал. Их семья, с тех пор, как Илья Петрович возглавил Томский железоделательный завод, не бедствовала. Жалование у отставного инженер-генерала-майора было многим министрам на зависть. Плюс еще проценты с доходов предприятия, как акционера. Иной год и до тридцати тысяч приносил. Гигантская по нынешним временам сумма.
Но одно дело здесь, и совсем другое – в Санкт-Петербурге. Все-таки столица - довольно дорогое место для жительства. То, что в Томске копейку стоит, в Питере – гривенник. Потому и от помощи начинающий композитор не отказывался. Понимал, что в моем к нему расположении, не так его талант виновен, как некие обязательства, связывающие меня с его батюшкой.
Восемьдесят лет в этом году Илье Петровичу в конце июля случилось. Многие в такие годы уже в развалин превращаются. Только и могут, что на солнышке сидеть, да былые подвиги вспоминать. Но, нет. Наш генерал не таков! Его энергии молодые завидуют. С завода сообщают, господин директор утро начинает с того, чтоб по цехам пробежаться. В каждую дырку заглянуть, да на лица рабочих взглянуть. А сколько он денег с акционеров на обеспечение достойной жизни работяг вытянул, не вышептать! Писали, в наш рабочий поселок при заводе даже иностранцы приезжали. Вроде как опыт перенимать.
От братьев Нобилей человек точно приезжал. Но это уже я в том виновен. Расписал шведам, как у нас все устроено, и какую мы с того отдачу имеем. Все же связано. Как человек живет, как отдыхает, так и работать будет. А о том, что на места новых рабочих, буде такие появляются, у нас конкурс до пяти человек на одно, и говорить излишне. Оно и так понятно. Так, как у нас, в Сибири нигде больше не зарабатывают. Даже с хваленых Асташьевских приисков люди приходят, сравнивают.
Гордость, опять же. Лидер Сибирской индустриализации. Рельсами, на нашем заводе выделанными, чуть не весь путь от Красноярска до Тюмени выложен. Есть у тебя в усадьбе топор? Так в трех хозяйствах из каждых пяти весь инструмент наше клеймо имеет. Сейчас вот узкоколейку до Шорских месторождений дотягивают. Чугун там давно уже варят. Но прежде чушки чугунные к навигации накапливали, и на баржах по Томи летом к заводу тянули. Теперь круглогодично сырье поставляться будет. Ну и людей попутно перевозить. С тех пор, как Государь концессии на Алтайские месторождения дозволил частным людям продавать, в Шории и на Алтае много чего по наоткрывалось. Чуйский тракт чуть ли не в шоссе превратился. Из Чуйской степи серебро и свинец везут. В Кош-Агаче, где я, помнится, церковь православную закладывал, центр торговли с Монголией выстроили. Со знаменитой Нижегородской ярмаркой конечно не сравнить, но торговые обороты каждый год удваиваются.
За прошлый год в отчете губернатора цифра в пять миллионов рублей серебром фигурировала. Реально сколько одному Господу ведомо. Купцы – они народ такой, своеобразный. Кто-то последние штаны продаст, чтоб кичиться потом своей небывалой оборотистостью, другой – копеечку к копеечке складывает, каждый рубль в лицо знает. Из такого сведения о его торговле выудить, только, наверное, жандармским дознавателям по силам.
Улалай в средних размеров городок превратился. Место удобное, хоть и чуть в стороне от тракта. Там уже только православных церквей штук пять имеется. И Южно-Алтайское гражданское правление. А еще больница и казармы казачьей дежурной смены. Томский городовой казачий полк крепко границу стережет, хотя в крепости, что мы в Чуйской степи начинали строить, давно уже в качестве гарнизона регулярные войска с пушками.
Все двигается, шебуршится, развивается. Из России в сытую и свободную Сибирь за последние пять лет чуть ли не миллион людей переселилось. Понятное дело, далеко не все они до Тоской губернии добрались. Многие раньше обосновались: в Тобольске, Тюмени, Омске. Но и Томску грех жаловаться. Население за десять лет удвоилось. Достижение? О, да! Это достижение, и я могу им гордиться.
А начиналось все, по большому счету, с механических мастерских и маленького железоделательного заводика, рабочих для которого мы от голодной смерти спасали. Датчане, привлеченные вдруг уехавшей с мужем в страшную Сибирь, принцессой Дагмар, потом уже были.
Одним из самых продаваемых продуктов, производящихся на моем Томском Механическом, как ни странно, стал простейший сепаратор на ручном приводе. Конструкцию мы честно у датчан подсмотрели, немного модернизировали и на рынок выдали. Теперь, считай, в каждой усадьбе сви собственные масло со сметаной делают. Вот железную дорогу по нормальному, с мостами, достроят, мы своим маслом половину Европы накормим. Вагон-холодильник тоже не слишком сложная штука. Простейший, понятное дело. С двойными, хорошо утепленными стенами, между которыми закладывается лед. Замороженную воду в пути подновлять придется, но это тоже дело не хитрое.
Чайковский! И ведь не сказать, что гигантского роста, а одним своим видом и сединами народ раздвигать умеет. Толпа перед Ильей Петровичем, как перед ледоколом, расступалась.
- Герман Густавович, - чуть приподнял он фуражку. – Весьма рад вас видеть.
- Взаимно, Илья Петрович. Взаимно!
А после, видимо посчитав, что официальная часть на том и закончена, вдруг шагнул ближе, и распахнул объятия. На которое я с удовольствием ответил.
***
Нынешний губернатор, Андрей Петрович Супруненко любезно выделил мне гостевые комнаты в своем доме. В том, что я построил, и которому был первым хозяином. Перед отъездом в столицу, продал строение Николаю Васильевичу Родзянко – назначенному исправлять обязанности губернатора Томской губернии. Пока я наместничал, Николай Васильевич в «Гостином дворе» ютился. Тоже, по своему, памятное место. И я там жил какое-то время.
В сожалению, Родзянко нас покинул. Слишком дотошным и ответственным господином оказался. Ну и, по своему, отважным. Знал ведь, что в пересыльной тюрьме свирепствует тиф, но все равно отправился туда с инспекцией. Не верил протежируемым мною докторам, что они делают все возможное. Сам решил убедиться. Ну и о том, что и сам заразился, никого в известность не поставил. Легкомысленное отношение к собственному здоровью выказал. Нет, я не в упрек. Пути Господа неисповедимы. По себе знаю. Коли начертано душе путь свой земной окончить, так тут хоть как за здоровьем следи, все одно помрешь. Назначил Он Герочке моему сосуд уступить пришлому из будущего, и как мы оба не сопротивлялись, так оно и вышло.
Грустно, конечно. Хорошим человеком Николай Васильевич был. Правильным. Все не верил, что мы, с помощью Фонда, в губернии почти полностью мздоимство победили. Искал. Докапывался. Чуть с полицейскими обыскивать Томскую контору Фонда не пришел. Впрочем, и пришел бы. Что бы изменилось? У Гинтара с отчетностью всегда полный порядок был.
Гинтар тоже умер. И неизвестно от чего. Просто потух, как свеча. Видно, выполнил все, что сам себе на жизнь назначил, и больше смысла бороться не нашел. Наследнику, тому нагловатому юноше, которого, помнится, ко мне представляться присылал, хорошее состояние оставил. Ежели наследник не дураком окажется, так еще гинтаровским внукам с правнуками останется.
Фондом в Томске теперь управлял один из многочисленного семейства Акуловых. Их тут много. Братья, кузены, племенники. Здоровенный семейный клан, в котором принято друг другу помогать. Этого вот в полугосударственную контору определили. Впрочем, люди его хвалят. Я ничего менять не стал. Хотя, мог, конечно.
Андрея Петровича, нынешнего губернатора, я еще по Главному управлению Западносибирского наместничества помню. Кем-то вроде чиновника по связям с Сибирским Военным округом был. Супруненко в СибВО дежурным штаб-офицером более пяти лет отслужил. Всю их военную кухню отлично знал. Что его побудило перевестись с военной службы на гражданскую – он не скрывал. Потолок. Полковник в тридцать пять лет – это практически предел. Генералами у нас в стране раньше пятидесяти не становятся. По гражданскому правлению таких установок нет. Я же стал в двадцать девять, на военные чины переводя, бригадным генералом. И даже не за заслуги. Просто, по знакомству. В Санкт-Петербурге статских советников больше, чем в иной губернии писарей. Отцовым друзьям-покровителям дать такой чин никакого труда не составило. А для Томска, я был большим начальником. Генералом!
Основное внимание Андрей Петрович уделял образованию. Все остальное, по его собственным словам, прямого вмешательства не требовало. А вот система образования в бурно растущем городе отставала.
- Летом шестьдесят шестого, - рассказывал губернатор. – Профессор географии из Лейпцига по фамилии Пешель, после победы при Садовой, одержанной прусской армией, написал в газете: «Народное образование имеет решающую роль в войне. Когда пруссаки побили австрийцев, то была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем».
- Вот как? – удивился я. – Мне доводилось слышать мнение, что фраза это имеет авторство самого Бисмарка.
- О, да, - засмеялся Андрей Петрович. – Железный канцлер с удовольствием ее цитирует при случае. Сам он не слишком горазд на афоризмы.
- Это только так кажется, - хмыкнул я, припоминая, как в будущем станут, к месту и нет, повсеместно цитировать высказывания создателя Германской Империи. – Быть может, кому-то и его афоризмы понравятся. К тому же, посмотрим, что он станет говорить теперь, когда войска рейха застряли в позиционных боях.
- В их газетах уже появляются осторожные намеки, что Бисмарк не поддерживал идею новой войны с Францией, но был вынужден поддаться давлению жаждущих новых наград и побед военных.
- Это они зря, - покачал я головой. Мне в дороге, по понятным причинам, иностранных изданий не попадалось. А вот в Томск, в гражданское правление, по заказу Андрея Петровича их доставляли. – Во время войны ссориться с военной партией – это, по меньшей мере, глупо. Мы, в правительстве, накануне грядущих для Державы испытаний, напротив сплотились, как никогда прежде.
- Турка пойдем бить? – деловито осведомился губернатор.
- С чего вы решили? – удивился я такой догадливости Супруненко.
- В Боснии и Герцеговине восстания, - любезно пояснил отставной полковник. – В «Инвалиде» опубликовано обращение. Православных воинов, желающих послужить делу освобождения балканских единоверцев, приглашают присоединиться к добровольческой армии, формирующейся в Сербии. Только, думается мне, долго в стороне стоять, у нас не выйдет. А ну как турок всю свою мощь на православных братьев двинет?! Сомнут ведь ребятушек. На что турки бестолковые, а воевать умеют. Мы же и научили…
- Все верно, - кивнул я. – И мы уже давно активно к войне готовимся. Было бы совсем прекрасно, если бы Англия в континентальную войну тоже влезла. Германцу их жалкие два полка особой погоды не сделают, а нам с турками проще договариваться потом будет.
- Ныне-то не самое лучшее время в большую войну вступать, - сокрушенно покачал головой Супруненко. – Слышали? В Коканде волнения. Доносят, что бунтовщики требуют на престол сына Худояр-Хана, изгнания из страны русских советников. Будто бы даже призывают к восстановлению ханства в прежних пределах. А это значит – вскорости и на наши гарнизоны нападения воспоследствуют.
- Мы весь Туркестан двумя полками завоевали, - отмахнулся я. – Не больше понадобится и чтоб этих бунтовщиков пересилить. Войну же с Турцией так просто не выиграть. Тут напрягаться придется.
- Это да, - легко согласился отставной военный. – Порту двумя полками к покорности не приведешь.
И засмеялся. А я с охотой поддержал. Война – дело совсем не смешное, но она только призраком стояла на горизонте. Только грозила издалека, как черная грозовая туча, которая то ли еще нагрянет, то ли нет – непонятно.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге