Воробей т.1
Пролог
Андрей Дай
Воробей т.1
роман
§5
Вопреки предсказанию врачей, утром двадцать второго января, в среду, Николай очнулся. Предыдущей ночью профессор Юлий Карлович Трапп сумел-таки влить сквозь плотно стиснутые зубы императора свою микстуру. Чем вселил в нас, дежуривших у постели больного уже вторые сутки, слабый луч надежды.
Прежде, еще вечером, отличный врач и просто хороший человек, лейб-медик двора, Николай Федорович Здекауер, сказал, что ежели после принятого лекарства Самодержец Российский откроет глаза, то это живительное снадобье может, если не совершенно, то, по крайней мере, надолго отдалить угрозу катастрофы.
Признаю: мы были готовы хвататься за каждую соломинку. Тут же, после заявления маститых эскулапов, все оказались тем более воодушевлены, как прежде подавлены. В огромном дворце воцарилась тишина. Императрицу все-таки уговорили хоть не на долго смежить веки, а остальные - в том числе и я, расположились на снесенных в приемную кабинета царя диванах. В Зимнем стало так тихо, так мертво, что можно было решить, будто бы строение и вовсе необитаемо. Галереи, залы и переходы на Николаевской половине были переполнены людьми, но ни единый из них не находил в себе отваги вымолвить и слова. Лишь вслушивались в малейшие шорохи, со страхом ожидая того или иного исхода.
К приезду Опольцера, знаменитого невролога, приглашенного из Вены по совету Здекауера, император все-таки открыл глаза. Двор смог, наконец, говорить. Всем казалось, что худшее уже позади. Что теперь-то уж, при таких-то уж докторах, все непременно будет лучше.
Николай всех узнавал и со всеми здоровался. Мне показалось, по изможденному скоротечной болезнью лицу его, моего друга и повелителя, промелькнула-таки тень неудовольствия тем, сколько народу набилось в его... в их с Марией Федоровной спальню. Однако же, Николай Александрович всегда умел хорошо сдерживать эмоции. Так что ни слова упреков мы не услышали.
К девяти часам завершился консилиум врачей. Широкой публике вердикт вынесен так и не был, однако чуть позже протопресвитер Бажанов предложил царю приобщиться Святых Тайн, что тот и исполнил с полным сознанием. Подданных исповедующих другие, нежели православие, религии из комнаты больного удалили, но едва заливающийся слезами священник вышел, все немедля вернулись. Достаточно быстро, чтоб увидеть сияющее счастьем лицо Властелина Державы.
- Верую, Господи, поручаю себя бесконечному милосердию Твоему... - вновь и вновь повторял громким шепотом Николай Второй, сверкая кажущимися огромными глазищами.
- Ангел, - воскликнул кто-то из придворных дам. - Он просто Ангел!
После император жестом подозвал своего секретаря, и тот, с мокрыми от слез щеками, срывающимся от волнения голосом, предложил подходить по очереди для прощания с государем.
- Прощайте, сударь, - все еще легко различая лица, говорил каждому Николай. - Прощайте, сударыня.
И это продолжалось до тех пор, пока утомление не победило природную вежливость. На несколько минут он снова впал в забытье, и не открывал глаз, пока дежуривший у постели больного доктор не выпроводил столпившихся в небольшой комнате людей в приемную.
Однако стоило к постели вернуться императрице, государь широко распахнул глаза и потянулся взять ее за руку. Потом лишь, стал вглядываться в сумрачные, не освещенные углы помещения, выискивая там брата.
- Саша! - улыбнулся он, когда Великий Князь торопливо приблизился к ложу. - У тебя золотое сердце и такая чудная душа! Береги мою Минни, и маленького Шуру! Теперь же обещай мне это!
Тут же услышал заверения розового от волнения Александра, что тот исполнит последнюю просьбу умирающего брата и государя. Что вызвало расслабленную улыбку на бледном лице Николая. Позже Самодержец повторял свой наказ и остальным своим братьям, каждый раз встречая один и тот же ответ.
Я, стоя рядом с кроватью на коленях, терпеливо ждал, когда же мой друг отыщет в себе силы проститься и со мной тоже. И когда это время, наконец, наступило, силы уже почти полностью покинули изнуренное проклятой болезнью тело.
- Герман, мой друг, - заплетающимся языком выговорил государь. - Россия. Soignes... la... bien...
Улыбка так и осталась на его лице до самого конца. Николай Второй не обнаруживал более никаких страданий, однако ничего связного до самого конца больше не говорил. До полуночи, когда Трапп, все еще на что-то надеявшийся, влил в рот больного очередную микстуру, государь лежал спокойно. Дышал тяжело, сквозь кожу выступала испарина, будто бы ему было жарко.
В час пополуночи Самодержец открыл глаза и внятно произнес: "Стоп, машина!". Душа моего друга и императора Российской Империи отлетела в мир иной с теми же словами, что сказал последними другой император - Николай Павлович.
Никса умер в час ночи, двадцать третьего января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года.
§5.1. Январь потерь
§5.1. Январь потерь
Время никого не щадит. Не побоюсь сказать откровенную банальность, но за всю историю человечества, ни одному человеку так и не удалось помолодеть. Секунды складываются в года. Года стирают, вымывают из человека силы, здоровье, а иногда и саму жажду жить. Уходит в неведомые дали, в память, в сухие строки учебников, время. И вместе с ним уходят люди.
Январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года стал для меня, для нас, для Империи, месяцем потерь. Второго тихо скончалась Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская, с пятьдесят пятого года известная миру как императрица Мария Александровна. Императрица-мать. Младшему ее сыну, Великому Князю Павлу Александровичу только-только исполнилось пятнадцать...
Дорогая моему сердцу Великая княгиня Елена Павловна пережила подругу ровно на неделю. Странная болезнь - в три дня выжегшая полную сил и энергии Принцессу Свободы, и мы, старожилы ее незабвенных четвергов в Михайловском, сестры Крестовоздвиженской общины, и остальные, знавшие ее, люди погрузились в пучину скорби.
Похороны собрали небывалую толпу народу. Десятки тысяч петербуржцев вышли на промерзшие улицы, чтоб проводить в последний путь выдающуюся женщину. Ах, еслиб все они знали, что не пройдет и месяца, как им снова придется одеваться потеплее для долгого стояния в молчаливых шеренгах, провожающих траурный кортеж. Двадцать третьего января умер Великий Император Николай Второй, за восемь лет царствования совершивший довольно деяний, что бы встать в один ряд с Петром Первым и Екатериной Второй. Умница, невероятный хитрован, гений интриги и острожный реформатор. Мой покровитель и друг.
Замерли стрелки. Время остановилось. Где-то там, за окнами, будто бы в ином мире, продолжало садиться и вставать солнце. По улицам стучали копыта и подкованные сапоги марширующей гвардии. Быть может даже, умом могу это допустить, смеялись люди. Не знаю. Я этого всего не видел. Будто бы снова, как много лет назад в Сибири, во мне поселился кто-то еще. Кто-то другой, холодно отмечающий пролетающие мимо события. Фиксирующий выражения лиц, злые, злорадные или скорбные шепотки придворных. Все видящий и все запоминающий. Подталкивающий меня прислушаться-таки к голосу разума, и отправиться в Мраморный дворец, где собрались дядья и братья почившего царя, дабы решить судьбу Державы.
Нужно, нужно было ехать. Прямо скажем, едрешкин корень - необходимо. И потому что Слово дал, поклялся умирающему другу позаботиться об осиротевшей империи. Но и кроме того...
Ну почему у нас в Санкт-Петербурге ничего не может случиться просто так?! Почему вся остальная страна живет просто, а у нас все происходит каким-то изощренным, извилистым путем? Почему за любым и каждым словом ищут второй, а то и третий смысл. Почему у нас при дворе возможен разговор и вообще без слов? Жестами, позами, мимикой. Как так вышло, что последний взгляд Николая, брошенный на императрицу стал значить для меня больше, чем не особенно внятная фраза на французском?! Но он, стоя уже на пороге Вечности, вымолвил одно, имея в виду другое. Государь это понимал, как поняли и мы с Минни. Нет, не только несчастную нашу Родину передавал моим заботам Никса. Тот его взгляд, мимолетный жест исхудалой ладошкой, яснее ясного говорил опытному царедворцу: "будь верной опорой для Марии Федоровны, сохрани трон для моего сына".
- Извольте следовать за мной, Герман Густавович, - процедила сквозь плотно сжатые зубы императрица, когда двадцать третьего утром слуги подняли меня с колен у постели почившего Николая. - Ныне нам надобно поговорить.
И я, пошатываясь на слабых, будто бы не своих ногах, поплелся следом за шелестящими по паркету юбками императрицы. Как в тумане. В мареве. И если бы не тот, вдруг снова вселившийся в меня некто, не видел бы и не слышал ничего вокруг.
- Взгляните на это, сударь, - холодно, или даже - безжизненно, выговорила Минни, протягивая мне свернутый и прошитый бело-золотой нитью с красной печатью лист плотной, гербовой бумаги. - Вы вообще способны сейчас мыслить?
- Да-да, Ваше Императорское Величество, - дернулся, словно бы очнувшись, поспешно пробормотал я. И оглянулся, чтоб выяснить как много вокруг свидетелей моего постыдного поведения. И едва сдержался, чтоб кроме как легким движением брови не выдать свое удивление тем обстоятельством, что в кабинете императрицы никого, кроме нас и доверенного секретаря Никсы, добрейшего Федора Адольфовича Оома не оказалось.
- Берите же, Герман, - нетерпеливо качнув документом, кажется, более мягко напомнила Минни. - Сейчас я не стану передавать вам, мой рыцарь, все бумаги, что оставил для вас Он…
Она запнулась, прикусив губу. Сколько же раз я пребывал в восхищении от ее умения владеть собой! Ныне она тоже справилась с накатившими чувствами за какую-то минуту.
- Никса считал их очень важными, те бумаги. Но теперь вы должны прочесть это.
Ее руки дрожали. Я это понял, только когда вдруг выяснил, что и моя ладонь слегка вибрирует. После бессменного трехдневного бдения у постели умирающего, в членах совершенно не оставалось сил. На счастье мозг продолжал работать. Удивительно четко, механически, безотказно, эффективно.
Перевитым шелковой нитью грамотой оказался последний Манифест почившего государя. Им Николай Второй до исполнения наследнику престола шестнадцати лет, назначал Регентом Империи свою супругу, Ее Императорское Величество, императрицу Марию Федоровну.
Вполне ожидаемо и совершенно невероятно, хотя и чрезвычайно желательно, как мне тогда казалось. Дагмар в курсе всех дел и начинаний Никсы, и ей не пришлось бы терять время на ознакомление с положением дел в Империи. Это, во-первых. А во-вторых, если бы мне удалось сохранить за собой пост товарища Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, ее регентство здорово облегчило бы жизнь. Уже и не вспомнить - сколько раз в наших с Николаем спорах по тому или иному поводу, императрица принимала мою сторону. Что, зачастую, и склоняло чашу весов в пользу предложенного варианта.
Кругом хорош этот, прощальный, манифест. Если, конечно, не считать, что обнародование этой императорской воли легко может привести страну к полному бардаку. Или, не дай Бог, еще к чему-нибудь похуже. Вроде табакерки или шелкового шнура и тихого дворцового переворота, который сметет и Дагмар, и маленького, восьмилетнего, цесаревича Александра Николаевича. И вашего покорного слугу заодно. Потому как ни братья почившего царя, ни дядья, ни высшие вельможи никогда не смиряться с главенством датской принцессы. Я не говорю о том, что по Закону женщине вовсе не разрешено править в Российской Империи вперед мужчин. И о том, что Манифестом семидесятого года, на случай скоропостижной смерти Императора Николая, правителем страны объявлялся Великий князь Александр Александрович, а императрица Мария Федоровна - опекуном маленького Шурочки.
В голове немедленно промелькнули лица людей, от доброй воли которых может зависеть - достанется опустевший трон вдове Николая, или нет. Члены императорской семьи, предводители тех или иных придворных партий, министры, военоначальники, крупнейшие фабриканты, купцы и землевладельцы. Члены пресловутых Английского и Яхт-клубов. Те, к чьему мнению прислушиваются, за кем "в килевой струе" следуют господа попроще.
Не слишком-то их и много, этих весьма важных господ. Пожалуй, что и пальцев рук хватит, чтобы всех перечислить. Не считать же обладающим достаточным весом во внутренней политике, или обладающим столь уж значительным влиянием при дворе, чтоб ниспровергать властителей, того же Валуева! В семьдесят втором Петр Александрович занял кресло министра Государственных имуществ, и оказался весьма полезным на этом посту. Хотя бы уже тем, что всегда послушно исполнял распоряжения Комитета, и принципиально не обсуждал, с кем бы то ни было проводимые нами реформы. О Валуеве говорили, что он, как верный слуга царя, и вовсе не имеет своего мнения. Мне было со всей достоверностью известно, что это всего лишь досужая болтовня недоброжелателей. Министр умел быть изобретательным и находчивым. Но вот харизмы, умения настоять на своем ему действительно недоставало.
Другое дело - Шувалов! Вот в ком энергии - на троих. Военный человек до мозга костей, не обладающий знаниями ни в экономике, ни в юриспруденции, все те годы, что пребывал начальником Третьего - Общественного благочиния и порядка - отделения Службы Имперской Безопасности, непрестанно пытался вмешаться в ход идущих в Державе преобразований. Неустанно собирал какие-то партии, затевал акции и подговаривал виднейших журналистов на какие-то совершенно неуместные выходки. За что, в итоге, и поплатился. От службы в СИБ отставлен, и отправлен в почетную ссылку - послом Империи в Великобританию.
Жаль, что не на Марс какой-нибудь. Потому как этот человек воцарению Марии Федоровны станет противиться изо всех сил. Хотя бы уже потому, что датчанка принимала активнейшее участие в деятельности покойной Елены Павловны, а Шувалова пропагандируемые Принцессой Свобода принципы социальной справедливости попросту бесили до ядовитыз слюней. То, что в своих полтавских имениях Великая княгиня дала крестьянам волю еще до Манифеста шестьдесят первого года, и что именно оценка благосостояния тех крестьян послужили для вечно колеблющегося Александра последней каплей для подписания судьбоносного документа, теперь ляжет черным пятном и на Марию Федоровну.
И в этой борьбе против Ее величества Регента, Шувалова охотно поддержит немецкая партия – серая, вездесущая тень за плечами всех Государей Российских, с Петра начиная. Им датчанка, ни на секунду не забывающая об унижении ее первой Родины от Пруссии, на троне Восточного Колосса не нужна. Николай и так уже, в сравнении с Александром Вторым, несколько отдалился от Берлина. Нет, русская дипломатическая служба продолжала поддерживать устремления рожденной на земле побежденной Франции, в Версале, Германской империи. Слишком много общих интересов. Слишком многое связывает два Великих народа. Но и "душа нараспашку" Александра Николаевича, плавно сменилась Николаевским равноправным партнерством.
В семьдесят первом, когда армия Франции капитулировала под напором прусских штыков, а Наполеон Третий отрекся от престола, мы, Россия, здорово поживились на плодах чужих побед. Начиная с денонсации Парижского трактата, запрещавшего прежде иметь нам флот и крепостные сооружения на берегах Черного моря, и заканчивая новыми таможенными пошлинами. Берлин обложил Париж такой контрибуцией, что экономика Германии получила знатного пинка, и просто не могла не развиться. А ведь мало произвести! Нужно еще и продать! Немецкие товары хлынули на рынки России. Как было не снять сливки и не защитить отечественного производителя?
Бисмарк с Вильгельмом зря решили именно так реформировать валютную систему молодой империи. Тем более - зря, что не удосужились посоветоваться с нами. Представляю, какой удар бы нам нанес переход Германии с серебряного стандарта на золотой, если бы мы, что называется: ни сном, ни духом об этом не подозревали. Благо, служащие созданной в шестьдесят девятом на основе Третьего отделения СЕИВ канцелярии Службы Безопасности Империи не даром едят свой хлеб. О планах немцев нам стало известно задолго до реальных реформ, и поздней осенью семьдесят первого газеты печатали на одной своей странице сообщение о введении единой германской денежной единицы - золотой марки, а на другой - Манифест Государя Императора об изменении закона о взимании таможенных пошлин с ввозимых в Империю товаров. Сборы с высокотехнологичных товаров, вроде паровозов, оружия и станков были увеличены в десять раз. Причем оплата с тех пор должна была производиться в валюте страны - где товар был произведен. И немецкие фабриканты, желающие продать свою продукцию в России, обязаны теперь платить пошлины своими goldmark.
Могли ли Николай, близкий родственник кайзеру Вильгельму, или товарищ первого министра Лерхе - вообще этнический немец, быть изобретателями такого по-византийски коварного закона? Симпатизирующие объединившейся, наконец, Германии русские немцы решили, что нет. И тут же выбрали ответственного. Вернее - ответственную. Императрицу Марию Федоровну, не скрывающую своего отношения к Берлину. Выходило, и немцы, при всей своей традиционной лояльности к власти, способны подпортить Дагмаре жизнь.
Однако, у этой, немецкой, медали была и обратная сторона. Чем больше противились бы регентству императрицы русские немцы, тем охотнее ее поддержали бы набирающие силу славянофилы.
Хотя, это слово не особенно подходило к тому явлению, что родилось на просторах Державы стараниями незабвенного князя Мещерского. Вово продолжал эпатировать публику своими невообразимыми, а-ля рынды эпохи Ивана Грозного, кафтанами. Но толку с этого было чуть. А вот декларированное в семидесятом году равноправие всех ветвей православной церкви, что означало полное и окончательное решение вопроса дискриминации старообрядцев, сделало для славянофильского течения значительно больше.
И тут моей заслуги вовсе не было. Решение, кстати - совершенно для меня неожиданное, но искренне приветствуемое, принял Никса самостоятельно. Большое влияние, конечно, на молодого царя оказали его старый учитель, историк Соловьев, утверждающий, что староверие - естественная реакция простого народа на чрезмерную европеизацию России.
Все одно к одному. Буквально за пару месяцев до опубликования Манифеста о равноправии религий, мы, так сказать, малым кругом обсуждали общую идею наших преобразований. Вот во время тех посиделок в памятной библиотеке Аничкового дворца у Великого князя Александра Александровича, и прозвучало "вера в собственные силы". Я едва чаем не подавился. Нам, слушателям высших партийных курсов, суть северокорейской идеологии - чучхе, провозглашенной в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году товарищем Ким Ир Сеном, так и объясняли. Именно этими же словами.
Впрочем, в устах Николая Второго, смысл лозунга стал совершенно иным. Никакого железного занавеса, противостояния всему миру и жесткой экономии всего на свете вместо поставок недостающего из-за границы. Нет! Только то, что мы, русские - не хуже и не лучше других европейских народов. Так же можем работать, изобретать и строить. Нужно лишь поверить в себя, перестать непрестанно кивать на заграницу, по всякому поводу и без, и научиться жить своей жизнью. Начать же нужно было с сосредоточения. С открытия возможностей для представителей всех народов и вероисповеданий трудиться на благо Державы.
К слову сказать, этим самым шагом, Николай еще и разрушил одну из идеологических платформ вялотекущего народничества. Не сказать, чтоб эти, гм, странные люди особо досаждали. Однако, битва за умы, за юношескую энергию, за симпатии максимально широких слоев населения страны, была принята одним из главных направлений деятельности правительства. Наряду с повышением благосостояния - читай покупательской способности, индустриализацией и перевооружением армии.
Все связанно. Идеология и состояние экономики. Моральный дух армии и продуктовая корзина в крестьянских семьях. Качество паровозов и количество грамотного населения. Так или иначе, одно цепляет другое, и выходит их третьего. Один из духовных лидеров народников, господин Чернышевский, считал крестьянскую общину патриархальным институтом русской жизни, призванный выполнить роль, так сказать, "товарищеской формы производства". Или, говоря лаконичным языком двадцать первого века - община, в надеждах общинных социалистов, должна была стать чем-то вроде колхозов. Но чем нечто подобное закончилось сто лет вперед и в другом варианте истории - мне было прекрасно известно.
Для наших планов община была ярмом. Атавизмом. Пережитком прошлого. Кандалами, мешающими свободному перераспределению рабочей силы. А значит, община должна была кануть в Лету. Тем более что старообрядческая патриархальность нам больше в этом помешать не могла.
Народники всерьез полагали, будто бы прежде гонимые, держащиеся друг за друга,всевозможные поповцы, беспоповцы и единоверцы, встанут естественным щитом против социального расслоения крестьян. А мы, уравняв права конфессий, открыли им двери в большой бизнес. К большим деньгам и общественному признанию. К участию в жизни страны. Не удивительно, что множество людей не смогли удержаться от такого соблазна. Да, конечно. Они все еще держались своего круга, всегда были готовы помочь единоверцу и тянули за собой менее активных братьев по вере. Но их замкнутые общины в одночасье ушли в историю.
Так вот, эти самые приверженцы веры дедов, и составили основную массу славянофилов. Не потому, что расхаживали в старомодных костюмах, а потому что воспитаны были в архаичной среде замкнутых, живущих прошлым, патриальхальных общин.
Эти Цибульские, Кокоревы, Прохоровы, Морозовы, саратовские Мальцевы - "хлебные короли", способные диктовать цены на зерно лондонскому Сити, московские Трындины, которые в оптических приборах с немецким Цейсом на равных, Третьяковы, Рябушинские - одевающие пол страны в свои ситцы, и десятки, сотни других староверов, очень быстро заявили о себе. Большинству из них хватило четырех лет, чтоб удвоить капиталы. По сведениям Статистического департамента МВД, на конец прошлого, семьдесят четвертого года, совокупное состояние купцов и промышленников - выходцев из старообрядческих общин - составило почти полтора миллиарда рублей. Два бюджета России, едрешкин корень! Каким бы презираемым дворянами не было купеческое сословие, не считаться с политическим весом этаких-то деньжищ просто невозможно.
И я, благодаря давным-давно, еще в Томске, созданной Торгово-промышленной палате, имел некоторое влияние на виднейших богатеев страны. Это кроме административного ресурса, конечно. Исключительно личными заслугами и длительными партнерскими отношениями.
С Великим князем Константином Николаевичем нас тоже многое связывало. Он покровительствовал министру финансов Рейтерну, и военному министру Милютину. И если с Михаилом Христофоровичем мы первый год по восшествии Николая на престол чуть ли не ежедневно виделись, пребывая если не в дружеских, то уж в приятельских отношениях, то с Дмитрием Алексеевичем как-то дружба не заладилась. Очень уж ревниво тот относился к моим попыткам вмешаться в реформы военного ведомства.
Прежде, в бытность свою начальником Томской губернии, помнится, удивлялся тому, как тесно связаны между собой старожильские семьи в Западной Сибири. Изощренные родственные связи, соседство или стародавняя вражда объединяли первопоселенцев в один особенный, отличный от коренной России, этнос.
Потом, уже в Петербурге, столкнулся с тем обстоятельством, что и тут - одна большущая деревня. Всюду одни и те же фамилии, перепутанные родственные нити и кумовщина. Помню, с какими трудностями мы в Томске столкнулись, когда затевали тамошний Механический завод. Если рабочую силу еще, худо-бедно, как-то можно было по сусекам наскрести, то с инженерами, а особенно с главным инженером - была настоящая беда. И тут, кто-то из столичных покровителей порекомендовал мне замечательного специалиста, изобретателя, педагога и ученого, профессора Степана Ивановича Барановского.
С появлением в Сибири профессора, дело пошло на лад. В семьдесят третьем завод даже выпустил паровоз собственной разработки. Какой-то там, если верить восторженным статьям Ядринцова в Томских Губернских Ведомостях, весь из себя чудесный. Неимоверно мощный и потребляющий ничтожно мало топлива. Газетку ту, я с огромным удовольствием, показал министру Путей Сообщения. Уж кому как не генерал-инженеру Мельникову, положено лучше других разбираться во всех этих паровозных штучках. А Павел Петрович взял да и отправил в столицу Западной Сибири особую комиссию, а потом и заказал на Барановском заводе пятьдесят таких тягачей для Российских Императорских Железных дорог. И триста вагонов, и какие-то еще железнодорожные причиндалы. Всего на сумму в шестнадцать миллионов. Сделка века, едрешкин корень. По углам пошли шепотки, будто бы не чистое тут дело. Будто бы это я, пользуясь близостью к трону, пропихнул выгодный заказец для фабрики, в которой долю имею. Гнусные пошли разговорчики. Нехорошие. Я даже, дабы опередить доброжелателей "не в силах скрывать столь важные сведения от своего Государя", поделился с Николаем курьезом о заказе МПС. О том, как статейка, вовремя попавшая на глаза кому надо, может создать этакие-то преференции для молодого сибирского предприятия.
Ну, вот. Вечно меня куда-то в сторону уносит, стоит о родном Томске вспомнить. Я о Барановских - отце с сыном - хотел сказать. А вывернул опять на паровозы. Между тем, пушка, с чертежами которой отпрыск Степана Ивановича, Владимир Степанович ко мне в столицу явился, уж точно не менее, а, быть может, и более важна, чем новейшей системы паровая машина.
Так уж Господом нашим, Иисусом Христом положено, что в пушках я столь же много смыслю, сколь и в металлургии. То есть - по верхам, на уровне слегка просвещенного обывателя. Заметьте - я сказал обывателя, а не пользователя. Потому как, пока на заводе Нобеля первое орудие Бараноского-младшего не выполнили, и на полигон под Ораниенбаумом не привезли, я пушки и видел только в виде медных исторических экспонатов, коими мы китайцев в Чуйской степи пугали.
Размер снаряда ни меня, ни специально приглашенного на демонстрацию новинки герцога Мекленбург-Стрелицкого, не впечатлил. А вот скорострельность - да. Георг-Август вообще большой любитель всего бахающего и взрывающегося. И чем новее, чем современнее бахалка и взрывалка, тем в большем восторге будет этот большой ребенок. В общем, выписали Володе предписание Главного Артиллерийского Управления - довести калибр как минимум до трех дюймов, а при возможности - и более. Разработать удобный лафет и предложить несколько видов зарядов для снарядов. Я еще от себя добавил - чтоб непременно возможность у лафета была - дуло вверх задирать. Хотя бы до сорока пяти градусов. И щиток - в обязательном порядке на пушке должен был появиться щит от пуль и осколков.
И в мае прошлого, семьдесят четвертого, это, по местным меркам пока еще чудо-юдо, упряжка лошадей лихо выкатила на полигон. Под светлы очи похахатывающих генералов. И когда позволили-таки орудию сделать серию выстрелов, улыбки с лиц куда-то подевались. Потому как, чем больше Его Высочество Георг и молодой изобретатель Володя Барановский рассказывали и показывали о новейшей пушке, тем больше воинские начальники хотели заполучить эту игрушку в свои руки.
Больше всего вопросов было о стрельбе с закрытых позиций. В прототипе номер два такой возможности еще предусмотрено не было, но о работах в этом направлении Владимир Степанович молчать не стал.
Так вот. Когда новейший, с подъемным механизмом, лафет был готов, на смотрины чуда невиданного даже Никсу пригласили. А вот о военном министре - забыли. Володя просто не посмел, я не подумал, а Георг и прежде не особо с Милютиным ладил. И о пушке, способной поражать врага с недосягаемой для ответного огня позиции, глава военного ведомства узнал из акта комиссии ГАУ, настоятельно рекомендовавшей скорейшее принятие орудия на вооружение русской армией.
Только была там еще одна закавыка. Пушка у Барановского получилась пусть и не шедевральная, но уж, для нынешнего уровня - прорывная точно. Скорострельное, легкое орудие поддержки. Это значило, что таких в армии должно было быть много! То есть - действительно много. Десятки тысяч. Не меньше чем по батарее при каждом полку. А не по артполку при каждой дивизии, как считал Милютин. Чувствуете разницу? Вместо шестнадцати крупнокалиберных монстров на каждые двадцать тысяч человек, ГАУ рекомендовало - по четыре на каждые две. Или - сорок на дивизию!
Дмитрий Алексеевич конечно же знал, в каких отношениях находимся мы с Георгом Стрелицким. И о том, что Володя Барановский мой, так сказать, протеже - тоже осведомлен. А уж Великий князь Константин, думается мне, не раз высказывался обо всех членах правительства и начальниках Комитата министров в частности, поддержавших введение законов в поддержку отечественных производителей. Не сомневаюсь, что в Мраморном дворце не единожды обсуждалась и моя скромная персона.
Не мудрено, что и до истории с Володиной пушкой, Милютин уже имел обо мне определенное мнение. Потом же, особенно после высочайшего рескрипта, коим Николай повелевал ввести в русской армии батареи артподдержки, как еще один, дополнительный батальон при каждом полку, военный министр и вовсе записал меня в недруги.
Тогда, мне было по большому - счету все равно. Я был рад, что армия станет сильнее. Мы изыскали средства в казне и распределили госзаказ на собственно орудия и боеприпасы по русским заводам. Барановский получил премию в десять тысяч рублей ассигнациями, место в особом Императорском оружейном конструкторском бюро Кронверка Петропавловкой крепости, и заказ на доведение до божеского вида пулеметательной машины. Георг удостоился благожелательного кивка от за что-то невзлюбившей его тещи - Великой княгини Елены Павловны. Никса очередной раз показал дяде из Мраморного дворца - кто в доме хозяин. Правящая партия снова победила.
Потом. После. Возникали еще вопросы касающиеся ручного стрелкового оружия. Револьверов и первых прототипов автоматических пистолетов. Стальных касок, штыков и еще какой-то ерунды вроде обмоток или пряжек для портупей. И каждый раз Милютин занимал позицию прямо противоположную моей.
С министром финансов и морским министром у меня отношения сложились, скажем так: рабочие. А ведь и Михаил Христофорович, и адмирал Николай Карлович Краббе, так же, как и Милютин, числились сторонниками Великого князя Константина. Странно мне это было и непонятно. И я так и пребывал бы в сумерках очевидности, если бы Володя, князь Барятинский - бессменный адъютант, секретарь и доверенное лицо императора, не раскрыл мне глаза.
Одно к одному. События цепляются за личности, которые становятся причиной событий. Кто бы мог подумать, что мой хороший приятель, полковник личного конвоя ЕИВ, князь Барятинский, являющийся дальним родственником генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского, станет камнем преткновения в наших с Милютиным отношениях. Отчего-то, Дмитрий Алексеевич решил, что мы с обоими Барятинскими подговорили герцога Мекленбург-Стрелецкого интриговать в Комитете министров и Госсовете против проводимых военным министром реформ. Великий князь Константин Николаевич легко мог уверить своего протеже в нашей к нему лояльности, но, из каких-то своих, великокняжеских соображений этого не делал.
К слову сказать, Никсе такой раздрай в его ближайшем окружении, среди людей, коих государь считал своими соратниками, был не по душе. Во время одного из заседаний Комитета, Его Императорское Величество даже изволил, в резких выражениях, прервать наметившуюся было очередную перепалку. А после, когда я провожал Николая галереями из Старого Эрмитажа в Зимний, он порекомендовал мне немедля наладить отношения с Милютиным. Любым способом!
И я этот, едрешкин корень, способ изыскал. Только претворить в жизнь не успел. Наступил этот проклятый январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. А теперь вот выходило, что именно от позиции Милютина могло зависеть, как именно воспримет последний Манифест почившего государя Великий князь Константин Николаевич.
- Вам нехорошо, Герман? - по-своему истолковав затянувшуюся паузу, поинтересовалась императрица. - Впрочем, нам всем ныне нехорошо. Присядьте же сюда. И скажите, наконец, каков же мой шанс исполнить волю Николая?!
- Не смею… - пролепетал я, вдруг со всей очевидностью осознав, что этот новый, старый мир настолько сильно впитался в мою кровь, что невозможно было и помыслить плюхнуться в предложенное дамой кресло до того, как она усядется первой.
- Полноте вам, Герман Густавович, - устало отмахнулась Мария Федоровна, тем не менее, устраиваясь на сидении стула с вычурными ножками. - Дозволяю вам, мой верный рыцарь, сидеть в моем присутствии.
- Благодарю, Ваше Императорское Величество, - получалось еще с легкой хрипотцой, но уже куда более уверенно. Тем более что теперь и я мог дать отдых усталым членам. - Позволено ли мне будет спросить, сколь сильно ваше желание, не смотря на возможное противодействие вельмож, все-таки стать полноправной правительницей Державы?!
- Такова была воля моего царственного супруга,- очаровательно поджав нижнюю губу, вскинула подбородок императрица. - Императора Николая, которому вы, сударь, действительный тайный советник, клялись в верности.
- Так оно и есть, - я встал и поклонился. - Однако, Ваше императорское величество! Мне необходимо знать - намерены ли вы бороться за свое право управлять страной, а не удовлетворитесь опекой над наследником престола, Великим князем Александром? Дело в том, Ваше императорское величество, что братья покойного Государя…
- Да-да, братья! - вскричала Дагмар, перебивая меня. - Сергей с Павлом еще молоды и не могут никак… Да! Никак. Их влияние можно не учитывать… Алексея ныне нет в Петербурге. Куда вы его услали? В какие-то северные, льдистые моря? А ведь окажись он теперь здесь, Сейчикнепременно бы меня поддержал.
Мария Федоровна наверняка намеренно использовала домашнее прозвище третьего сына Александра Второго, хоть оно и казалось неуместным в том положении. Однако я понял смысл этого намеренно допущенного не комильфо. Их, императрицу, Великого Князя Алексея и молодую супругу другого брата Никсы - Владимира, великую княгиню Марию Павловну, последнее время и не называли иначе, чем "три мушкетера". Очередная поделка немецкого беллетриста, Георга Ф. Борна "Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы", была столь же популярна в салонах Петербурга, как и в прочих Европейских столицах.
Если уж Мария Федоровна упомянула Алексея Александровича, следовало ожидать и несколько слов о принцессе Мари. Удивительное дело! Дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха-Франца Второго, Мария Александрина Элизабета Элеонора, герцогиня Мекленбург-Шверинская, стала первой немкой, кого датская принцесса не считала недругом. Больше того. Умная, живая и обаятельная супруга Владимира Александровича мгновенно стала лучшей подругой императрицы.
- Так и в самом близком участии нашей принцессы Мари. Уверена, она сделает все возможное, дабы Владимир Александрович так же встал на мою сторону.
Оставалось лишь еще раз вежливо поклониться.
- Садитесь же, Герман Густавович, - повелела примеряющая на свои плечи горностаевую мантию женщина. - Скажу вам честно. В тот час, когда вы с Николаем уговорили Володю принять на себя бремя управления этой вашей новой Службой Безопасности, мне казалось, он навсегда потерян для вас, как друг и союзник. Слыханное ли дело! Член Императорской Семьи, Великий князь, начальствующий над шпиками и жандармами! Я не знала тогда, что вы, как всегда, все заранее продумали и предусмотрели. Что Служба окажется поделена на множество Отделений так, что этих… всеми презираемых доносчиков и пыточных дел мастеров с Володей ничего и связывать не будет. Кроме того, сие назначение многие восприняли, как, в некотором роде, готовящуюся месть организациям злоумышленников, убивших бедного Императора Александра в Париже...
- Смею надеяться, что с Их Императорским высочеством у меня сложились вполне…
- Да-да, Герман. Я это и говорю. У вас ведь вообще не так много врагов! Не так ли?
- Ах, Ваше императорское величество! Если бы!
- Перестаньте уже. Оставьте эти бесконечные титулы. Мы же давным-давно договорились, что вне церемоний довольно с нас станет и имен, - поморщила носик молодая - двадцать семь лет - время расцвета - вдова. - Прежде нам не часто удавалось поговорить вот так. Накоротко…
Не часто!? Я бы, черт побери, выразился иначе: практически никогда. С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого, когда мы вернулись из Сибири и Никса был помазан на императорский престол - ни одного раза не довелось поговорить мне с Дагмар в столь приватной обстановке. Всегда в присутствии царя, фрейлин или придворных вельмож. Честно говоря, теперь меня так и подмывало невинно поинтересоваться, кто именно является отцом будущего императора Александра Третьего?! Почивший государь, или все-таки я?
- С кем еще я могу говорить так откровенно? - продолжала Мария Федоровна. - Кто еще, из числа придворных, сможет честно ответить мне на вопрос: станет ли Великий князь Александр Александрович исполнять со всем прилежанием последнюю волю Николая, как того обещал у смертного одра? Или осмелится претендовать на трон, согласно Манифесту семидесятого года?
Вопрос вопросов! Не в бровь, а в глаз. Тем, обнародованным пять лет назад, документом, Никса повелевал назначить возможным Регентом Империи Великого князя Александра, а Мария Федоровна должна была оставаться опекуном при малолетнем наследнике. Такое развитие событий всеми в стране и ожидалось. Причем, в отличие от претензий датчанки, против правления Бульдожки ни одна из сколько-нибудь значимых при дворе групп и партий интриговать не посмеет.
Нужно сказать, за последние годы Александр сильно изменился. После женитьбы в том же семидесятом на принцессе Баварской, Софии Шарлотте Августе, получившей при крещении имя Елена Максимовна, у нашего милого, нескладного недоросля пропала юношеская угловатость и нерешительность. А после ускоренного курса обучения основам управления государством, он и на заседаниях Комитета министров и Госсовета перестал отмалчиваться.
При дворе было принято считать, будто бы Великий князь никогда не был прилежным учеником. По салонам судачили, что это происходило не от его природной лени - в этом всерьез увлеченного гимнастическими забавами второго сына Александра Освободителя обвинить было бы трудно. Причиной его нелюбви к наукам называли некую врожденную заторможенность и тугодумие. Или, если говорить по-простому: Сашу, на фоне исключительно умного Никсы, считали несколько туповатым.
Каково же было мое удивление, когда еще в шестьдесят девятом, после очередного заседания Комитета, Александр Александрович придержал меня у малахитовой вазы на Советской лестнице в Эрмитаже и, лишь слегка порозовев, сообщил, что выбрал меня себе в преподаватели основам государственной экономики и права. Именно что сообщил! Не спрашивал моего мнения или совета, и не просил. Практически - приказал. Впрочем, хотел бы я взглянуть на того столичного вельможу, кто рискнул бы прямым текстом отказать любимому брату императора!
Я, конечно, другое дело. Легко мог бы так устроить, чтобы Николай Второй посоветовал Александру сыскать другую кандидатуру, ибо статс-секретарь и товарищ Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, граф Лерхе, и так уже чрезмерно загружен делами Государства. Или мог сам, без привлечения "тяжелой артиллерии", в силу хороших, если не сказать - дружеских - отношений с Великим князем, отговориться. Но не стал. Потому как был прекрасно осведомлен, кто именно стал бы преподавать Бульдожке важнейшие для правителя страны науки.
Против профессора Безобразова я против ничего не имел. Замечательный специалист и великолепный учитель. А после того, как я, под видом неких, пришедших на досуге в голову, мыслей поведал этому выдающемуся экономисту новейшие, для двадцать первого века, постулаты, и он, прежде адаптировав их в духе времени, напечатал несколько статей, Владимира Павловича причислили к светилам мировой экономической мысли. Единственное же мое от него отличие состояло в том, что я, прожив уже одну жизнь на рубеже двадцатого и двадцать первого веков, знал - к чему могут привести необдуманные эксперименты. А он, естественно, нет. И мог лишь пытаться прогнозировать эффект.
И, тем не менее, я бы не хотел, чтобы профессор Безобразов взялся за обучение Саши. Из чисто, так сказать, меркантильных соображений. Дело в том, что именно тогда, ранней осенью шестьдесят девятого, был подписан Рескрипт Государя о распространении опыта работы "Фонда Поддержки гражданской администрации" с Западносибирского наместничества на всю страну. И я аккуратно подговаривал профессора возглавить это, теоретически грозящее искоренить коррупцию, Всероссийское образование. Конечно, Владимир Павлович легко мог бы совмещать и службу, и преподавание Великому князю. Только зачем мне было нужно, чтоб между главой Фонда и Александром образовались какие-либо отношения? По опыту работы нашего с Гинтаром детища в Сибири я прекрасно себе представлял, каким политическим весом может обладать человек контролирующий жалование чиновничьего аппарата. И намерен был и впредь оставить неофициальное главенство в Фонде за собой.
Так что допустить Безобразова в Аничков дворец оказывалось куда худшим исходом, чем самому тратить несколько часов в неделю на вдалбливание в упрямую голову Великого князя прописных истин.
Вероятный учитель права мне нравился еще того меньше. Мой… вернее Герочкин бывший однокашник, выпускник Училища Правоведения, ныне служащий Министерства Юстиции, статский советник Константин Петрович Победоносцев. Единственный из всех, кому я в свое время писал об опасности для жизни и здоровья цесаревича Николая, не предпринявший ни единого шага для спасения Никсы.
Это его нерешительность стоила хорошему, в общем-то, юристу блестящей карьеры. Моими стараниями, о небрежении прямым предупреждением Победоносцева стало известно всем, близким к престолу, людям. Включая князя Владимира Мещерского, конечно же. Однако тот и прежде ко мне относился не особенно хорошо. Так что компромат на Константина Петровича послужил поводом для близкого знакомства князя с юристом.
Это я к тому, каким образом опальный, в общем-то, служащий смог бы пролезть в учебные классы Аничкового дворца. Вово, как и большинство людей, называемых Николаем друзьями и соратниками, и Александром воспринимались точно так же сугубо положительно. Так что Мещерскому не составляло никакого труда порекомендовать Победоносцева. Смог же князь навязать Великому князю специалиста по земству. Какого-то предводителя дворянства из провинции… То ли Качалова, толи Качанова…
Участие князя Вово в подборе учителей для великовозрастного - Александр на тот момент уже четверть века разменял - студента, окончательно укрепило меня в решении заняться образованием Бульдожки.
Уроки случались дважды в неделю в течение двух лет. И прерывались только на время свадебных торжеств. Нужно сказать, я, считающийся кем-то вроде приемного родственника младшей ветви обширного семейства Ольденбургов-Глюксбургов, и без учительствования у Великого князя, непременно оказался бы приглашенным на его свадьбу с Софией-Шарлоттой Баварской. Тем забавнее было слышать из уст царева брата и моего непосредственного начальника - Председателя Комитета министров Александра Александровича то, как именно я был представлен новобрачной.
- Взгляни на этого господина, милая Софи, - надувая щеки от гордости, воскликнул Саша. - Это тот самый граф Лерхе, о котором я много тебе писал. Но прежде всего, рекомендую его, как своего наставника в экономии и праве.
Вот так вот. И не поймешь, толи князь столь умен и коварен, что двумя невинными фразами умудрился, так сказать, поставить на мне метку "своего человека". Толи - действительно так глуповат, как о нем судачат. Ибо, в присутствии огромного числа придворных и офицеров гвардии, назвать чиновника второго класса попросту: "граф Лерхе" - это, по меньшей мере, явное проявление неудовольствия. Хуже только если бы он назвал меня "этим немецким господином". И это в семидесятом, когда мы с Николаем и Рейтерном готовили заведомо непопулярные валютную и таможенную реформы!
А ведь на своих лекциях в Аничковом я много говорил о Парижском сговоре европейских банкиров в шестьдесят седьмом году, признававшем золотые монеты единственной международной формой взаиморасчетов. О том, что золотой стандарт может дать лишь временную стабилизацию валюты, и о том каким негативным образом принятие этого условия может повлиять на шаткую экономику Империи.
Дело шло к войне между Пруссией и Францией, которую мы приветствовали всей душой. Князь Горчаков, в частной беседе с Бисмарком, пообещал полную поддержку России. Берлин опасался возможного удара в спину со стороны разгромленной и униженной обязательствами выплатить существенную контрибуцию Вены, и Николай, устами министра Иностранных дел, давал понять, что Россия способна исключить эту опасность. В конце концов, зачем-то же нужна была крупнейшая в стране военная группировка в нашем Галицийском военном округе?!
Мы все, весь двор и весь Петербург, не имели и капли сомнений, что надменная Франция будет повержена. Бог уже наказал, с помощью прусских штыков, предавшую нас в середине века Австрию. Так почему Он должен был попустить приютившей террористов, убивших Царя-Освободителя, Франции?
Падение Второй Империи было нам столь же выгодно, как и штурм Вены в памятном шестьдесят шестом. Во всех смыслах! Я уже говорил об отмене статей Парижского трактата, ущемляющих интересы России на Черном море. И о колоссальных денежных вливаниях - Австрийских и Французских контрибуций водопадом хлынувших в экономику молодой Германской Империи. А оттуда - в виде инвестиций - и к нам в страну. Потому что наладить производство в России для германских промышленников оказалось существенно выгоднее, чем просто продавать нам свою продукцию.
К тому еще и небольшое изменение, которому подверглась имперская валютная система, прямо таки подталкивала иностранцев вкладывать излишки в индустриализацию России. Всего и нужно было принять биметаллическую систему, "уравнявшую" в правах золото и серебро. С одним единственным уточнением. Вывоз золота за пределы Державы был сильно ограничен. И соотношение двух металлов было закреплено на уровне один к пятнадцати с половиною. Вне зависимости от международной конъюнктуры.
В семьдесят первом Германия официально перешла на золотой стандарт, а высвобождающееся серебро решено было продать той же Франции и Австрии. Только ничего не вышло. Париж заявил о так же готовящемся переходе на золото. Цена серебра на международных рынках покатилась вниз. Пока не достигло соотношения один к двадцати одному. И лишь в России ничего не изменялось. Желающие погреть руки на "глупости" русских спекулянты привезли к нам десятки тонн белого металла. И мы действительно не прочь были его купить. Хоть в слитках, хоть в вышедших из оборота талерах или флоринах. И мы не боялись тратить на эти закупки долго и трудно накапливаемое золото. Потому что и оно никуда из страны не делось. Спекулянты быстро выяснили, что вывезти "добычу" из страны можно только контрабандой, с риском лишиться вообще всего в случае поимки. Пришлось им находить применение драгоценному металлу в пределах границ Империи.
Это я и объяснял царевичу. Что когда в стране денег меньше чем товаров - это может вызвать кризис в промышленности. Если же денег и товаров в равных количествах - никакого роста экономики ожидать не приходится. Для развития нужно чтоб денег было больше чем товаров. К чему победы пруссаков в итоге и послужили.
И даже падение монархии во Франции, в какой-то мере, послужило нам на руку. Потом, чуть позже, я расскажу и об этом. Тогда же, в семидесятом, мне как можно быстрее нужно было явить обществу действительное ко мне отношение Великого князя Александра. На счастье, как раз к тому времени в столицу из путешествия по Сибири и Туркестану вернулся мой Артемка. Художник Артем Яковлевич Корнилов, выпускник Императорской Академии Художеств, ученик знаменитого Чистякова, бывший мой денщик и вечное мое напоминание о корнях. Символично, не правда ли? Моя Сибирь, моя малая Родина, снова, так сказать - в образе казачьего сына, поспешила на помощь своему отпрыску. Мне, то есть. Не немцу Герману Густавовичу Лерхе, подданному Русского императора всего лишь в третьем поколении, а мне - внуку и правнуку сибирских старожилов и казаков, родившемуся и успевшему уже умереть на полторы сотни лет вперед.
Из поездки по Родным пенатам художник привез несколько десятков картин, эскизов и акварельных зарисовок. Я, честно сказать, невеликий специалист. Да и к особенным почитателям таланта Артемки себя причислить не могу. Смотрю, бывало, на толпы восторженных институток, встречающих Корнилова у парадного нашего старого дома на Фонтанке под номером восемьдесят девять, сразу припоминаю испуганного, прячущегося за мою спину парнишку в барнаульском жилище Семена Ивановича Гуляева. И тут же всяческая почтительность, словно мановением волшебной палочки, прочь слетает. Однако же, некоторые вещи - пейзажи и портреты - меня, едрешкин корень, просто потрясли. И я в тот же миг решил устроить Корнилову выставку. И не где-нибудь, а в Михайловском дворце у Великой княгини Елены Павловны. Где же еще художества моего протеже смогли бы увидеть наиболее прогрессивно мыслящие, энергичные и общественно-активные люди?
Мой Ангел-Хранитель, моя высокородная покровительница, Великая княгиня Елена Павловна, и без того оказывающая протекцию талантливой молодежи, идею немедленно подхватила и развила. Предложила по итогам выставки устроить аукцион - распродажу полотен. Артемка, вечно смущавшийся ролью приживальца в моем доме, великовозрастного студента, существующего милостью придворного вельможи, не посмел спорить.
- Знаю, Герман, в салонах болтают, будто бы Великие князья несколько охладели к вашим идеям, - строго сказала напоследок "Принцесса Свобода". И хитро блеснула глазами. Елена Павловна имела в виду, конечно же, братьев императора - Александра и Владимира, а не всю свою многочисленную родню. - Так что, сударь мой, изыщите уж возможность лично представить им работы своего протеже. Я ныне же велю слать им приглашения на открытие. Полагаю, они не смогут отказать старой тетушке в такой малости…
Ха-ха три раза! Отказать Великой княгине? Даже у прирожденного оратора - императора Николая Второго, бывало не доставало слов чтоб спорить с убийственными аргументами обитательницы Михайловского дворца. Кроме того, и Саша и Володя, насколько мне было известно, слыли ценителями изобразительного искусства. Бульдожка был постоянным участником и покровителем всех сколько-нибудь серьезных выставок в Художественном музее при Академии, а князь Владимир - негласно поддерживал освободившихся от закостенелых догм академизма членов "Товарищества передвижных художественных выставок". Так что я не видел причин, почему бы и тот и другой могли проигнорировать временную галерею в доме Елены Павловны.
Так оно и вышло. Александра Александровича, прибывшего с молодой супругой, Великой княгиней Софией Максимовной, встречал действительный тайный советник, граф Лерхе, выступающий распорядителем выставки молодого сибирского художника. Это наверняка выглядело бы комично, и вызвало бы массу пересудов в обществе, если бы и сам второй сын почившего царя Освободителя, следующим же днем не расхваливал выставленные полотна. А после не выкупил бы за гигантскую сумму - в девять с четвертью тысяч рублей серебром -одну из главных картин корниловского Сибирского цикла. Это ту, где три лихих казака вглядываются в дали, на фоне совершенно чуждой европейцу, дикой туркменской пустыни. И выглядят эти лихие кавалеристы вовсе не теми, привычными столичному обывателю по царевым атаманцам, лощеными, лубочными казачками. Нет-нет. Артем изобразил своих знакомцев страдающими от палящего солнца, потными, расхристанными, но такими понятными и родными русскими воинами, волею батюшки царя, попавшими в чужедальнюю сторону.
- Вот она, моя Россия, - сказал тогда на французском, обращаясь к молодой жене, Саша. - Посмотри на эти лица, Софи. Вглядись в эти блестящие глаза! Им трудно. Они устали. Но смотри, они готовы идти и дальше. Хоть бы и до Индии и южных морей, коли на то будет воля!
Лучшего и придумать было нельзя! Вот как можно после этого называть Александра тугодумом? Видели бы вы, как перекосилось лицо первогильдейского купца и старого моего знакомца Самуила Гвейвера, уже второй год обивающего пороги высоких кабинетов в попытке заполучить концессию на разработку угля и железа на Юге России для группы английских промышленников, решивших вдруг заняться железоделательным производством в Империи. Этот, мягко говоря, купец - пытался, а я для него, едрешкин корень, все новые и новые препятствия изобретал. Так этот поганец решил, что раз между мной и Великим князем кошка пробежала, то, быть может, Александр, в пику мне, ему, иностранцу, бумаги поможет выправить. Вот и подгадал момент, чтоб рядом с Великим князем оказаться. Наивный. Бульдожку эта возня только забавляла. Уж кому как не председателю Комитета министров было известно, что там, на Донце, уже вовсю пыхтят три завода. Два государственных и один - Петровский - наш с Рашетом. И еще один в Кривом Роге строился. И конкурентов нам и даром не нужно.
Кстати, примерно в тех же местах я еще и часть акций "Южнорусского Угля" имею. Не так много, как герцогЛейхтенбергский, князь Николай Максимилианович Романовский. Ну, так геологические изыскания Коля проводил, и работы в шахтах организовывал. Я только деньги инвестировал. А вот в железной дороге, что свяжет Донецкий угольный бассейн с промышленно развитыми регионами страны, герцог не участвует. Контрольный пакет в управлении Министерства государственных имуществ, а остальное в руках, так сказать, частных инвесторов. Включая Кокорина, меня и… опять меня, но уже посредством Фонда.
Впрочем, вряд ли Великий князь Александр этим своим "щелчком по носу" британскому негоцианту о моих интересах радел. Вовсе нет. Саша в принципе недолюбливал иностранцев. Во всяком случае, такой вывод прямо-таки напрашивается, если внимательно вглядеться в то, какие реформы первый министр Империи поддерживал со всем пылом своего огромного сердца, а какие удавалось протискивать усилием воли или с помощью влияния старшего брата. Откровенно заградительные, протекционистские таможенные тарифы - да! Переход на акцизную систему и концессионные аукционы взамен прежних выкупов в нефтедобыче - да, двумя руками. Тем более что сам Великий Менделеев настоятельно рекомендовал. А вот новый, уравнивающий все сословия, налоговый кодекс готовился чуть ли не в режиме полной секретности. Особенно от Шуваловской банды и, как ни странно - от Александра.
Совсем недавно, глава Комиссии по разработке налоговой реформы, профессор Иван Кондратьевич Бабст, передал в канцелярию императора последний, окончательный вариант. Сопроводительную записку я видел, а сам текст закона - еще нет. И были у меня вполне обоснованные подозрения, что одним из подписанных Николаем Вторым перед кончиной, документом именно Кодекс и будет. И большой вопрос - даст ли Его императорское высочество, Регент Империи, Великий князь Александр, ход этому, важнейшему для страны преобразованию?!
В общем, тогда, осенью семидесятого, мы с первым министром, явили придворным сплетникам образец единомыслия. Как говаривал еще здесь, в девятнадцатом веке, никому не известный кот Матроскин - совместный труд на мою пользу, он облагораживает, едрешкин корень. Вот мы с Сашей и облагородились, хе-хе. И не важно, что явственными результатами нашей деятельности стали лишь неожиданно свалившиеся слава и деньги на казачьего сына, Артема Корнилова. Это только то, что увидели средней руки обыватели. Люди бесконечно далекие от полутеней и шепотков ни о чем на антресолях Зимнего дворца. Я получил то, чего добивался. Высший свет убедился в полном ко мне благоволении Главной Семьи страны.
А еще, я насторожился. И стал гораздо более внимательно следить за действиями Александра. За тем, как он воспринимал то или иное решение комитета. Каких людей старался к себе приблизить, а с кем предпочитал молчать, лишь тараща по-бычьи большие, на выкате, глаза. Слушал беседы, которые вела княгиня София во время светских раутов. Ждал после отклика этих бесед в высказываниях ее высокородного супруга. Только чтоб убедиться, что баварская принцесса никакого влияния на своего могучего мужа не имеет, а как раз наоборот - с готовностью доносит до сведения общества его мысли и мнения.
И вот, три года спустя, был совершенно убежден: второй сын Александра Освободителя затеял какую-то собственную игру. Странную, однобокую, не имеющую опоры на какую-либо придворную партию или сословие. Быть может, скорее рожденную некими идеалистическими размышлениями, чем трезвым расчетом. Зная характер и подозревая о сфере интересов Саши, с большой долей вероятности, это будет нечто ультраправое, предельно русское, на грани национализма и нацизма. И, при всем при этом, никакого отношения к славянофилам не имеющее. С его бульдожьей упертостью, варево в этом "горшочке" может получиться… удивительное и страшное.
- Мне очень жаль, ваше императорское величество, - печально я склонил голову перед вдовой своего друга. - Но я полагаю, что князь Александр не отступится.
- Да-да, Герман, - яростно прошипела Дагмар, всего парой фраз заставив бедного секретаря Оома смертельно побледнеть. - Мы тоже так думаем. Он не отступится, даже перед памятью своего любимого брата. Но что же именно вам, сударь, жаль? Жаль, что вы ничем не можете мне помочь? Или помешать самозванцу? Или, жаль, но вы не намерены в этом всем участвовать?
- Вы не справедливы ко мне, Мария Федоровна, - еще раз поклонился я. Поклонился, хотя очень хотелось сделать два быстрых шага, схватить ее за тонкую талию, и впиться в ее губы долгим, выбивающим дыхание, поцелуем. - Вы называете меня своим рыцарем, и не верите, что я стану бороться за вас при любых обстоятельствах?!
- Поклянитесь же в этом, Герман Густавович! Теперь же! Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни! Своим сыном, Александром, клянитесь!
Это было жестоко! И обидно. Особенно - учитывая то, что знаем, надеюсь, лишь мы с датчанкой. Да чего уж говорить. Подло это было. И я не скрывал крупные, катящиеся по щекам капли слез, по дороге к своему рабочему кабинету в Малом Эрмитаже. Слезы по умершему другу, и по убитому очарованию Дагмар. Соленую горечь разочарования и боли от нестерпимой нежности к самому драгоценному, что у меня еще оставалось в этой, второй жизни.
В мае шестьдесят девятого Наденька родила мне второго сына. Александра. Сашеньку. Малюсенького, вечно чем-то озабоченного, забавного человечка. Полную противоположность старшего - серьезного и рассудительного Герочки. Одно только угнетало мою душу. Мой младшенький болел слишком часто. За неполные шесть лет успел собрать большую часть детских болячек, от колик в животике, до ветрянки и свинки с корью. Доходило до того, что все то время, что Сашенька проводил вне постели, стало у нас в семье восприниматься за праздник.
Клятву именно его, этого болезненного, хрупкого ребенка, жизнью услышал из моих уст доверенный секретарь императрицы. И это было еще более жестоко, потому как она, Ее Императорское Величество, Мария Федоровна, требовала от меня в зарок другую судьбу. Жизнь другого человека. Того, что с раннего утра двадцать третьего января сего года, является юным властелином и самодержцем Всероссийским, императором Александром Третьим.
§5.2. Февральская резолюция
§5.2. Февральская резолюция
- Единственное, что представители высшего дворянства действительно хорошо умеют делать, так это плести интриги. И стоит совсем чуть-чуть зазеваться. Не вовремя отреагировать или попустить им какую-нибудь выходку, так, оглянуться не успеешь, как интрига неким волшебным образом преобразуется в заговор, - заявил Николай в феврале шестьдесят девятого, когда ему донесли, что в столицу съехались представители наиболее консервативной части дворянства. Включая, как ни странно, и дальних родственников царской семьи. Или, если точнее - двоих правнуков Екатерины Великой, двух Алексеев, Павловича и Васильевича Бобринских. Потомки внебрачного чада, родившегося у Екатерины от связи с Григорием Орловым.
Коронация Николая прошла, и желающие выразить верноподданнические чувства уже могли это сделать в Москве. Так что, естественно, "цвет дворянства" поспешил в столицу не просто так, а с высокими намерениями и по приглашениям того самого Шувалова.
Деятельный господин, ничего не скажешь. С образованием у него большие проблемы. Пажеский корпус, несомненно, хорош, как лучшее учебное заведение, готовящее офицеров. А вот обо всем, что касается вопросов политики или экономики, там даются весьма поверхностные знания. Добавить сюда искреннюю любовь ко всему английскому, и мы получим портрет этого примечательного великосветского баламута.
Так вот. В том феврале наш Петр Андреевич, решил, что наступило самое подходящее время для организации некоего прообраза консервативной дворянской партии. Чтобы, едрешкин корень, поддерживая друг друга, занять в новом правительстве высшие должности, и тем самым оказывать влияние на общую политику молодого Государя.
Тогда, шесть лет назад, довольно было донести до неформального лидера интриганов, графа Шувалова, царское неудовольствие, чтоб проблема разрешилась как бы сама собой. За графа вступился было генерал-фельдмаршал, князь Барятинский, которого почивший в Бозе Александр Второй считал своим другом, и который мог рассчитывать на особое к себе отношение Николая. Но и князь уехал из дворца ни с чем. Николай еще не слишком уверенно ощущал себя на царском престоле и терпеть присутствие в Петербурге какую-то, им не санкционированную, организацию был не намерен.
Князь Александр Иванович так же, как и Шувалов, слыл англоманом. Да еще каким! В подаренном царем Освободителем имении, в Скерневицах, что неподалеку от Варшавы, Барятинский вел жизнь настоящего лендлорда. Ланч в полдень, газоны, слуги в ливреях и охота на лис. В салонах Петербурга, особенно тех, где симпатизировали идеям славянофилов, над увлеченностью прославленного военачальника тихонько хихикали, на что фельдмаршал вроде бы внимания не обращал. И, тем не менее, примкнул-таки к "партии" консерваторов, а не реформаторов, как его дальний родственник, князь Владимир Барятинский.
Спустя пару лет, когда на базе некоторых структур Генерального Штаба и Третьего Отделения ЕИВ канцелярии, была создана Служба Имперской Безопасности, начальствовать Третьим Отделением СИБ - Общественного благочиния и порядка - по сути - политической полицией страны, был назначен именно граф Шувалов. И вот тогда-то его вожделенная партия дворянских консерваторов все-таки была создана. Естественно негласно. Без торжеств и объявлений в газетах. Без печати, фирменных бланков и растяжек через Невский проспект. Одни партийные "съезды" и поддержка единой, чаще всего диктуемой Петром Андреевичем, линии.
Благо, в СИБ, кроме тайной полиции, было еще несколько, частично дублирующих друг друга Отделений. Второе Отделение - Противодействия Злокозненным Действиям, или если в переводе на человеческий язык - контрразведки, возглавлял генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцев. Которого Николай, как бы… кхе… кхе… попросил присматривать за деятельностью коллеги по СИБ. Так что обо всех начинаниях консерваторов проанглийского толка мы узнавали едва ли не в тот же день, что и Шувалов. Изредка Николай Владимирович копии писем "в клювике" приносил, или тщательно зафиксированные высказывания основных поднадзорных персонажей.
Нужно сказать, что, совершенно неожиданно для меня, и к вящей радости шуваловской клики, в семьдесят первом Николай все-таки "поддался" давлению консерваторов. Целый ряд записных соратников графа Петра Андреевича получили высокие государственные должности. Либералы были впервые, с момента оглашения Манифеста, уязвлены.
Однако у каждой медали всегда есть оборотная сторона. И решить, будто бы молодой Государь действительно склонился мыслями в сторону дворянских проанглийских консерваторов, мог только человек знакомый с Николаем по газетным статьям и парадным портретам. Потому как, если тщательно всмотреться в личности назначенных, вдруг выяснится, что они, эти господа, в большинстве своем отлично дополнили команду, готовящуюся к глобальным преобразованиям страны.
Да, конечно. Самуил Алексеевич Грейг, ставший товарищем министра финансов империи, числился консерватором. И в министерстве сразу же стал оппонентом фритредерским идеям махрового либерала Рейтерна. Зато Грейг был яростным сторонником сокращения государственных расходов, готовый ковыряться в бесчисленных пыльных бумажках, выискивая возможность экономии. И уж кому, как не ему было с восторгом встретить известие о введении протекционистских таможенных тарифов?!
А когда в кресло опять-таки заместителя, то есть - товарища - министра Путей Сообщения попал другой "консерватор" - генерал-лейтенант, граф Алексей Павлович Бобринский, государственный контроль за строительством железных дорог приблизился к идеалу. Где не хватало авторитета правнука Екатерины, вступал его единомышленник из министерства финансов. Где в дело должны были вступить высокородность и принадлежность к высшему свету - вспоминалось о принадлежности графа к царской семье. Дошло до того, что, к неудовольствию Великого князя Константина, Бобринский с Грейгом подали в канцелярию ЕИВ прожект о выкупе контрольных долей всех существующих чугунок, и о законе, согласно которому все вновь выдаваемые концессии на стальные пути должны были включать условие об обязательном преобладании государственной доли акций над всеми иными. Причем, что самое забавное, финансировать эти преобразования, соратники Шувалова и предшественники Мавроди, предложили путем проведения колоссальной государственной лотереи.
Как известно, Закон приняли, акции частных дорог стали выкупать. Ну и лотерея одно время была любимейшей забавой добрых двух третей взрослого населения страны.
Князя Алексея Борисовича Лобанова-Ростовского сделали товарищем нового же министра Внутренних Дел, генерала от кавалерии, бывшего в пятидесятых начальником Третьего Отделения, боевого генерала и любимца Александра Второго, Александра Егоровича Тимашева. По мне, так не лучший выбор. Князь Алексей Борисович - умнейший, конечно, человек. Истинный дипломат и прирожденный демагог. Ему бы чуточку русской сноровки и находчивости, и лучшей кандидатуры для замены стареющего, и, скажем честно - дряхлеющего без Высокой Мечты после отмены Парижского трактата, князю Горчакову и не сыскать. Но, во-первых и МВД уже далеко не тот многоголовый монстр, каким министерство было в эпоху Валуевского начальствования. Полицию выделили в отдельный департамент и подчинили СИБ. То же самое произошло и с почтами и телеграфами. Только с правами отдельного министерства. В наместничествах четко отделили военную власть от гражданской и законодательно запретили совмещение. И осталось от главного в стране министерства банальная всероссийская канцелярия, фиксирующая результаты деятельности гражданских начальников на местах. Ну, плюс еще статистический и переселенческий комитеты! Вот это - действительно важно! И если с главным статистиком страны нам повезло - господин Семенов наверняка и сам не догадывался, как много о Державе знает. А вот желающего нянчится с переселенцами энтузиаста, все никак подыскать не могли. А тут заслуженный, превосходно образованный человек, князь, проявляет явный интерес! Как было не пойти ему навстречу?!
И только с Тимашевым... нехорошо вышло. Я умом-то понимаю, что назначение этого бравого кавалериста было неким разменом. Вроде бы как - один консерватор уходит, другой приходит. Князь Урусов на генерала Тимашева. И тут нельзя не признать, что МВД, в нынешнем, урезанном, даже, едрешкин корень, оскопленном виде, куда предпочтительнее отдать под начало спорной ценности начальнику, чем Министерство Юстиции. Возвращение в кресло министра МинЮста специалиста, энтузиаста и просто замечательного человека, Дмитрия Николаевича Замятина, того стоило.
Тем более что Александр свет Егорович слишком уж нам не досаждал. На заседания Комитета приезжал совершенно не ознакомленный с собственным докладом, который читал зычным командным голосом, не вникая в суть. А на все вопросы лишь пожимал плечами и, с чувством исполненного долга садился на место. Свое мнение высказывал крайне редко, голосуя обычно точно так, как это делал начальник другого министерства - ГосИмуществ, Валуев.
Мы с Толей… гм… Анатолием Николаевичем Куломзиным, управляющим делами Комитета Министров и моим лучшим другом, не уставали шутить по поводу компетентности военного в седле МВД. Но делали это тихо, без свидетелей. И никогда не выносили свое мнение на люди. История с Залесовым, прибывшим в столицу по поручению оренбургского генерал-губернатора, все-таки просочилась в общество - это когда на все вопросы командированного чиновника министр ответствовал: "не знаю, справьтесь в департаменте… Не знаю на чем остановилось дело" и тому подобное - но никак на положение Тимашева не повлияла. Только прибавила пару очков симпатии отставленного ради назначения генерала Валуева к нашей шайке. Это после того как Куломзин, нужно признаться - по моему наущению, передал записку такого примерно содержания: "Кресло Ваше, как водится, занято другим. Но с него не раздается уже прежняя одушевленная речь. Да лучше сказать, и просто ничего не раздается".
По мне, так наш Александр Егорович просто занимался не тем делом. Бравый кавалерист, любимчик покойного Александра Второго, был отличным портретистом и один из первых в стране освоил высокое искусство фотографирования. Но ярче всего его художественные дарования проявились в скульптуре – работы министра изредка экспонировались на различных академических выставках. В Академии Художеств, почетным членом которой был генерал, несколько талантливых студентов получали его именную стипендию. Вот к чему лежала душа этого человека. Господь хотел, чтоб Тимашев создавал прекрасное, вечное, а не размахивал саблей в лихих кавалерийских атаках. Жаль, что Судьба распорядилась иначе.
Нет худа без добра. В противовес консерваторам, я упросил Николая Высочайше утвердить Анатолия Николаевича Куломзина, прежде служившего секретарем Комитета Министров, управляющим делами канцелярии. Ну и, так сказать, присовокупить к должности чин статского советника. И никто в Петербурге это за протекцию не принял, хотя в нашей маленькой "деревеньке" только слепоглухонемые не ведали, что Толя - зять Замятина, и мой друг. Потому что каждая задрипанная лошадь в обеих столицах знала, что в структуру Комитета Министров попадают только по заслугам и никак иначе. Одно из двух условий, поставленных Государю при моем вступлении в должность, и усилиями Великой княгини Елены Павловны, шепотками из уст в ушко, разнесенное по салонам высшего света.
К началу февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого в Санкт-Петербурге не нашлось бы ни единой приличной гостиницы, где нашлись бы свободные номера. Ни один особняк не стоял пустым, и, думается мне, и гостевые покои в них не пустовали. Дата похорон почившего Государя так еще и не была назначена - ждали приезда с севера Великого князя Алексея Александровича, но съехавшийся в столицу цвет дворянства, торговли и промышленности и не помышляли об участии в траурном шествии. Забальзамированное тело Николая покоилось в усыпанном цветами гробу, установленном в Георгиевском зале Зимнего, но в салонах словно бы уже забыли о постигшей Державу утрате. Куда больше умы и простых обывателей и облеченных властью вельмож занимали другие мысли. Ну, в том, что следующим императором станет потомок Николая и датской принцессы, Александр, никаких сомнений не возникало. Но кто?! Кто станет править страной, пока будущий Государь молод и не может занять престол?!
Общественная жизнь била не ключом даже, гейзером! Улицы с раннего утра и чуть ли не до полуночи были полны экипажами со спешащими на званые и незваные обеды господами. Собирались и тут же, послушные ветрам слухов и сплетен, карточными домиками рассыпались партии. Создавались союзы, ссорились стародавние партнеры и объединялись прежде непримиримые враги. И все только ради того, чтоб получить некую, иллюзорную пока выгоду от возможной близости к будущему Регенту или кому-либо из его окружения.
Еще одним вопросом вопросов, кроме личности Правителя, был состав регентского совета. Согласно Павловскому закону, исправленному и дополненному в правление покойного Александра Второго, Регент не мог управлять Державой единолично. Все сколько-нибудь значимые его решения должен был принять и одобрить Совет. И тут действительно был простор - поле необъятное - для мнений.
Естественно, имелись по этому поводу определенные мысли и у вашего покорного слуги. Тем более что я и сам, волею Всевышнего, оказался втянут в эту подковерную грызню за Большой Приз.
Больше того, в отличие от большинства прямо-таки оккупировавших Северную Столицу обывателей, я располагал информацией, что называется - из первых уст. И имел возможность эту самую информацию получать и впредь.
Как раз тогда, первого февраля, после полудня, я сидел в обыкновенно тихой, а с явлением "понаехавших" чуть ли не переполненной ресторации с незатейливым названием "Фантазия". Поджидал своего соратника, и близкого друга, Анатолия Николаевича Куломзина. В надежде получить от управляющего делами Канцелярии Комитета министров сведения, касающиеся настроений, так сказать, из стана "противника".
Нужно ли говорить, что за целый долгий день собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи так к единому, всех устраивающему, мнению и не пришли. Нет, с кандидатурой собственно Регента у Великих князей разногласий не возникало. Еще бы, едрешкин корень! Вот это был бы скандал, каких еще не видывала седая Европа! Без каких-либо на то оснований, отменить повеление Императора - это я вам скажу - non comme il faut. И даже mauvais ton.
В общем, самою Судьбой суждено было второму сыну Александра править Отечеством. А вот с составом регентского совета у Семьи вышел затык. Они, я имею в виду детей и братьев царя Освободителя, и слова-то такого не знают - "затык", а он таки у них образовался. Потому как у Константина Николаевича был реальный шанс полтора десятилетия проводить давно лелеемые ультра либеральные преобразования в стране, и он намерен был такого права добиваться изо всех сил.
Николай Николаевич четкого плана не имел, но и Константина поддерживать не хотел. Реформы в армии, проводимые Милютиным, были, мягко говоря, не по душе младшему из сыновей Николая Первого. И он прекрасно себе представлял, что еще могут сотворить с войсками в случае, если у кормила власти встанут люди Константина.
Алексея Александровича в столице не было. Двадцатипятилетний Великий князь уже третий год как строил самый северный из российских портов - Романовск. И, судя по письмам Николаю, которые тот иногда зачитывал в моем присутствии, был там вполне счастлив.
По мне, так лучше было бы город-порт назвать Мурманском, как он и значился на привычных картах полторы сотни лет вперед. Но с другой стороны - а не все ли равно? Главное-то - город уже мог принимать для бункерования идущие полярными морями в Сибирь корабли. А спустя еще годика два или три, глядишь, и большие военные суда примет.
Князю Сергею только в этом мае случится восемнадцать. Так что на посиделки в доме Константина его даже не пригласили.
Если кто и стал бы поддерживать права Марии Федоровны, так это Владимир Александрович. Но сначала, до явления в этом высоком собрании князя Мещерского, главноуправляющий СИБ считал неэтичным свое участие в принятии столь важного для страны решения, а после и вовсе предложил обсуждения перенести на другой день. До выяснения всех обстоятельств дела, так сказать.
Бульдожка молчал. Он не успевал обдумывать быструю речь дяди, и на всякий случай, отрицательно качал головой в ответ на все предложения подряд. Во всяком случае, именно так реакцию Саши после описывал Мещерский.
Даже если бы Вово ничего больше в своей жизни не сделал, одним этим демаршем, давшим повод для пересудов в салонах на целую неделю, уже вписал бы свое имя в Историю. Еще бы! Это же надо было догадаться: немедленно, после разговора с императрицей, прыгнуть в экипаж и рвануть в Мраморный дворец. С последними новостями, мать его за ногу. Хотелось бы сказать как-нибудь более… гм… да… более. Что-нибудь этакое, в стиле всероссийского чемпиона по нецензурной лексике, морского министра, адмирала Краббе. Так высказаться, чтоб у этого… Николаевского любимчика уши заалели.
Нет, я понимаю. Высочайший покровитель почил в Бозе. Князю, привыкшему к собственной значимости и всеобщему вниманию, срочно требовалось выбрать нового патрона. Дагмар и прежде не была к Вово столь же снисходительной, как Никса. А вот Сашу всегда тянуло к нагловатому Мещерскому. Быть может потому, что Бульдожка, пребывая, так сказать, в тени старшего брата, сам был человеком не слишком решительным, и уж точно не склонным к авантюрам. Так к чьему же могучему плечу мог теперь прислониться бывший фаворит императора без опасения быть отвергнутым?
Но! Но ведь не так же! Сначала внушить бедной молодой вдове, что скорейшая публикация последнего Николаевского Манифеста в газетах - единственно возможное решение. И тут же - чернила на списке приглашенных "на завтра" в Зимний газетчиков еще не успели высохнуть - отправиться в Мраморный с докладом князю Александру. Это ли не явное проявление человеческой подлости?!
От опрометчивого поступка, практически декларирующего начало враждебных действий по отношению к Великим князьям, мы Ее императорское величество отговорили. Никакой пресс-конференции в резиденции Российских Самодержцев не случилось. Однако некоторая польза от поспешности Мещерского все-таки была. Сам факт имеющихся в руках Марии Федоровны документов, привлек в ее ризалит - покои в северо-западной части дворца - и членов императорской фамилии, и высших сановников государства. Отныне было бы немыслимо принимать решение о кандидатуре правителя и составе регентского совета без участия императрицы-матери.
Тут-то и начался политический торг. И грозил продолжаться чуть ли не до бесконечности. Во-первых, потому что время такое - неспешное. В двадцать первом за неделю могло пять революций случиться и пару переворотов, а в нынешнем, девятнадцатом, вельможи не успели даже как следует выяснить позиции противника. Кареты сновали по улицам столицы, не переставая, до самой глубокой ночи, но даже гони они во весь опор по двадцать часов в сутки, физически поспеть посетить все особняки и дворцы за несчастные семь дней никак невозможно.
Во-вторых, никто никуда особенно и не торопился. Как я уже говорил: Великого князя Алексея в Санкт-Петербурге не было. Ждали его приезда, чтоб назначить дату похорон Николая, ну и, попутно, надеялись на то, что его позиция перевесит чашу весов в какую-нибудь сторону.
Полагаю - зря они так многого ждали от князя-фрондера. Это там, на севере, в Романовске, Алексей Александрович бог и царь. А здесь, в столице, его политический вес… не то чтоб никакой, но уж точно не особенно великий. Всему виной… или причиной - выбирайте на свой вкус - конечно же, Любовь. К фрейлине императрице Марии Александровны, Сашеньке Жуковской. Ну, помните? Той самой томной красавице, что присутствовала на памятном знакомстве с окружением Никсы в библиотеке Аничкового дворца.
По началу - любовь запретная и обществу петербургских бездельников понятная. Ибо за, так сказать - материализацию чувственных желаний, Великий князь Алексей, по примеру отца, с его Катенькой Долгорукой, готов был бороться. Даже под угрозой лишиться всего того, что знал с детства - высокого титула и безбедного существования. И будь Николай столь же строгим Государем, каким был, по рассказам старых царедворцев, его дед, Николай Первый, все могло бы окончиться куда более печально. Алексея бы услали в жутко важныйвояж в какие-нибудь дали дальние. А Сашеньку, вместе с заметно округлившимся животиком - плодом тайной связи - выдали бы за престарелого генерала в провинцию. Сунули бы в колыбельку стандартные двенадцать тысяч ассигнациями фрейлинского приданого, да и услали бы в какой-нибудь Тамбов.
Может и к лучшему, что Никса выказал себя разумным и милосердным Государем. Мало кто знал, кроме непосредственных участников инцидента, что решение подсказала Мария Федоровна, а Николай лишь пошел навстречу горячим просьбам дражайшей половины. Алексей был готов на все, ради любимой. И уж, конечно, не мог себе позволить отказаться от предложения поехать с супругой и маленьким ребенком к черту на рога, на край света, к студеному морю, строить новый город-порт для Империи.
Вот и выходило, что Великого князя в Петербурге помнили и жалели. Но к его мнению вряд ли стали бы прислушиваться. А жаль. Я подозревал, что Алексей, хотя бы из чувства благодарности, высказался бы в пользу Дагмар.
А пока "провинившийся" морганатическим браком князь преодолевает разделяющие Романовск и Санкт-Петербург тысячи заснеженных верст, у нас было время на упрочение своей позиции.
Обычная, ничем не примечательная ресторация, на не особенно посещаемой вельможами улочке. И действительный тайный советник, товарищ первого министра Империи в цивильном платье. Я, попивавший крепко заваренный чай в ожидании Куломзина, чувствовал себя участником какой-то шпионской игры. С другом вполне можно было переговорить и в моем уютном кабинете. Слава Богу, до всевозможных электронных средств подслушивания и подглядывания современная наука еще не доросла. А тайных проходов внутри стен с отверстиями, через которые чуткое ухо могло расслышать произнесенные в полголоса слова, в первом этаже Старого Эрмитажа никогда и не существовало. Собственно планировка отведенных под Комитет Министров помещений не предполагала неотмеченных в планах ниш.
Да и хватило ли терпения у обладателя того чуткого уха дожидаться, пока мы соизволим выговорить что-то крамольное? Мы и так с Анатолием Николаевичем, так сказать: подолгу службы встречаемся несколько раз на дню. Какой наш разговор окажется достойным для донесения? Пятый? Двенадцатый? Тридцатый? И, тем не менее, для этой встречи мы сговорились на совместный обед в "Фантазии". Вроде как - не у всех на глазах.
Смешно конечно пытаться скрыться, затеряться в полумиллионном городе, в котором каждую хоть сколько-нибудь значимую персону знают в лицо. Непременно найдется какой-нибудь глазастый, способный опознать во мне "того самого Воробья", а в Анатолии - "Этот, который - зять министра Замятина".
До сего дня, Куломзин не причислял себя открыто к моей партии. Такой вот парадокс нашего городка! Толя часто бывал в моем доме на обедах и ужинах, считался у нас непременным участником всех семейных праздников и торжеств, и в это же время часто спорил со мной на службе, вплоть до отписывания жалоб и меморандумов непосредственному начальству. То есть - председателю Комитета, Великому князю Александру, который и считался покровителемуправляющего делами канцелярии. Личные отношения высшим светом в политике в расчет не принимались.
Но эта, как бы - "тайная" - встреча, при умелой подаче в нужные уши, могла здорово повлиять на положение Куломзина. По сути, она могла означать как попытку смены патрона, так и секретные, подковерные переговоры приверженцев Марии Федоровны с группировкой князя Александра. Однако же, не смотря на мои предостережения, Толя все-таки настоял на совместном обеде. И именно в тот день.
А уж место назвал я. На самом деле, я не был завсегдатаем столичных заведений. На самом деле, я и бывал то лишь в двух ресторациях Питербурга - у дяди Карла и в этой вот "Фантазии". Да и то в последнюю захаживал лишь в том случае, если нужно было встретиться с Иринеем Михайловичем Пестяновым.
Ну не в Зимний же мне Варешку звать! Он в столице гость не частый. Преподает в московском императорском училище судебных приставов высокое искусство сыска. Пишет и издает под псевдонимом "Генрих Вайнер" детективные романы. Воспитываетчетверых детей и в политику не лезет.
Можете себе представить Варешку, живущего спокойной жизнью московского обывателя?
Вот я, допустим, с трудом. Отлично помню, как загорались глаза этого прирожденного сыскаря, в предчувствии интересного дела. Драгоценный мой Ириней Михайлович с тех пор, как бы выразиться получше - заматерел, что ли. Добавил лишний пуд в пояснице. Обзавелся этакой, присущей высшим армейским и флотским чинам, вальяжностью в движениях. Ну, знаете?! Бегущий генерал в мирное время вызывает смех, а в военное - панику.
Студенты Варешку боготворили. В московской полиции и среди судебных следователей его мнение воспринималось, чуть ли не как Божественное откровение. Книги о загадочных преступлениях и гениальном сыщике Дементьеве в лавках расхватывали как горячие пирожки. Что еще желать в этой жизни?
Мало кто знал о другой, скрытой от глаз обывателей, деятельности господина Пестянова. О том, что приехавший в Первопрестольную сибирский самородок, кроме всего прочего, еще и возглавлял мою… ну если не службу безопасности - кто бы мне позволил ею обзавестись?! И не отдел по особым поручениям...
Чиновников, вооруженных грозной бумагой "всем гражданским и военным чинам оказывать всяческое содействие" за подписью Государя, коих я регулярно рассылал по разным надобностям в самые отдаленные уголки Державы, у меня целая дюжина при Комитете обреталось. Тот же князь Владимир Мещерский, до семьдесят первого, когда решил бросить государеву службу и заняться изданием иллюстрированного журнала «Гражданин», среди таких "ревизоров" тоже числился.
Пестянов же, по моим поручениям, занимался несколько другими делами. Через него я выходил на связь с воровским миром страны. Он, частным образом, расследовал преступления тех должностных лиц и богатеев, до которых не могли, или не хотели, дотянуться руки государственного правосудия. А уже потом, имея на руках документально оформленные доказательства, я мог извлечь из чужой нечистоплотности определенные выгоды. Для Дела всей своей жизни, или для себя лично. Бывало - в виде замысловатого подарка - я передавал бумаги нужным людям. И не было ни единого раза, когда бы совесть не поддержала мои решения. Уж кому, как не ей было отлично известно, что даже те миллионы, обладателем которых я официально числюсь, для меня не более чем инструмент. Средство для достижения главной цели.
Варешка находил ответы на занимавшие меня вопросы. Он обнажал тщательно скрываемое, и мог запрятать очевидное. Он был моей невидимой, теневой рукой. Моей палочкой-выручалочкой и организатором тайных операций. И моей тайной, которую я предпочитал скрывать даже от близких людей.
Поэтому Варешка ушел по меньшей мере за час, до того момента, как Толя Куломзин появился на пороге "Фантазии".Артист! Талантище! Ему бы в Императорском Большом театре, что прямо напротив Мариинского, актерствовать! Потеющий, тяжело отдувающийся и утирающий мокрое лицо огромным ярким платком, несколько неопрятный господин подсел на минуту за мой столик. Извинился за невольное вторжение, посетовал на засилье "понаехавших" и попросил разрешения занять свободный стул. Выслушал ответные мои извинения и заявление, что место хранится для друга, коей должен появиться уже с минуты на минуту. Встал, откланялся и вышел из ресторации. Все.
Ах. Ну да! Еще свернутая в трубочку записка, которую он умудрился закатить практически не под руку. Я же говорю: талантище! Ниньдзя!
В послании значилось: "Пожар случился второго февраля, в пять часов пополуночи". То есть - завтра. Однако же лавры русского Нострадамуса Иринею Михайловичу не грозили.
Тут придется-таки сделать некое отступление от основной линии повествования, с тем, чтоб рассказать о давно готовящемся небольшом преступлении, результатом которого станет выведение на чистую воду злодея и лихоимца куда как значительнее. И для этого мне нужно будет рассказать о купцах.
Конечно, с началом железнодорожного строительства, в Империи стало более не зазорно для дворян участвовать, капиталами ли, личным ли участием, в торгово-промышленных предприятиях. Даже Великие князья не гнушались теперь получать "благодарность" за попечение о благополучном начале строительства новой чугунной дороги или завода акциями этих самых новостроек. Я лично, сам пик всеобщей, почти безумной, гонки за ценными бумагами, просидел в своей ненаглядной Сибири. Однако же, стараниями уважаемого господина Семенова, из статистических таблиц и выкладок, могу себе представить размеры акционерного бума. Если в шестьдесят первом в Державе было всего лишь три или четыре десятка акционерных обществ с совокупным капиталом миллионов в сорок. То к семьдесят второму, когда бум как-то сам собой растворился в зыбучих песках охватившего всю Европу кризиса, в архиве МинФина хранилось уже более полутора тысяч уставов. И на счетах этих "новорожденных" было не менее двух миллиардов рублей. Три годовых бюджета Империи, между прочим!
Деньги в инфраструктурные проекты и промышленность были влиты немалые. Богатства, прежде сберегаемые в укромных тайниках столичных особняков, на счетах иностранных банков или в банальных кубышках, укрытых в купеческих хоромах за образами, вдруг, словно гигантская инъекция, были влиты в вялую российскую экономику. И все вокруг зашевелилось. Забегало и засуетилось. В модных салонах ныне обсуждали не высокое "до" заезжей итальянской певички, а прожекты, способные принести ловкому инвестору до двухсот процентов прибыли.
Названия заводов и их владельцев были у всех на слуху. Железнодорожные подрядчики были куда как известнее композиторов. Бедному Бенардаки, по улицам Петербурга нельзя было пройти, чтоб не нарваться на восторг совершенно ему незнакомых людей. А он всего-то "открыл" - с позволения Государя и следуя подробной мной начерченной карте - золотые россыпи в Бадайбо…
Страна менялась. Лишь одно оставалось неизменным - презрение дворян к купеческому сословию. У негоциантов и банкиров охотно одалживали, принимали от них подарки и знаки внимания, но чтоб, например, жениться на купеческой дочке - это уже прямо-таки исключительные, единичные случаи. Тут уж либо Большая Любовь, либо полное обнищание, когда богатое приданное - единственный выход. Даже небезызвестный миллионщик Штиглиц, иногда кредитовавший, ни много не мало – бюджет Российской Империи, так настоящим, признанным в обществе, аристократом так и не стал. Не смотря на жалованный баронский титул и неустанные труды на ниве технического образования. «Ростовщик, - морщил губы молоденький прапорщик, выходец из какой-то обнищавшей княжеской фамилии. – Такой титул может купить».
Крестьяне, ремесленники, да даже половые в кабаках или проститутки с панелей Невского - пользовались повышенным вниманием высшего сословия. О них заботились, им в помощь устраивались благотворительные аукционы. Бесплатные больницы и приюты. Купцы же были настоящими париями. Отверженными. Прохиндеями, ловкачами и ворами уже в силу принадлежности к торговому сословию.
Богатеи миллионщики строили на свои деньги церкви с золочеными куполами. На свои же, к чести Российской Империи, везли в Лондон и Париж продукцию фабрик и заводов. На средства купцов мостили и освещали улицы, прокладывали водопровод и укрывали гранитным панцирем зыбкие берега Невы. И все равно их считали людьми… нет, даже не второго - третьего сорта. Где-то между дикими киргизами и африканскими неграми.
Особенно чудно все это выглядело в столице. Санкт-Петербург рос исполинскими темпами, и к семидесятому году считался уже четвертым по величине городом Европы. Но вот тут нужно кое-что уточнить. Дело в том, что, не смотря на растущее население, в городе на Неве было куда меньше горожан, чем говорили о том сухие строки статистики. Огромная, не меньше трети, часть жителей были переехавшими в город крестьянами. Ими и продолжали себя считать. И мечтали поднакопить денег и вернуться на "спокой" в родные места и местечки.
Эти люди работали на заводах, разгружали здоровенные баржи и подтаскивали кирпич на стройках. Они мели мостовые от мусора, вывозили нечистоты и обихаживали ломовых лошадей в купеческих конюшнях. Но горожанами не были.
А раз они сами считали себя людьми в Петербурге временными, соответственно, для них не строили особенные кварталы, или еще какие-нибудь слободки. Селились городские крестьяне в тех же самых доходных домах, что и все остальные обитатели людского муравейника. Нет, ну понятно, именитые купчины вроде Елисеевых или Громовых, обретались в специально для них построенных особняках. А вот те, что помельче - простые лавочники, трактирщики и иже с ними - в рядовых многоэтажках.
В Санкт-Петербурге процветали социальные джунгли, с их вертикальным расслоением видов. Внизу, на первом, ближе к парадным, или даже на парадном бель-этаже, с окнами на улицу мог снимать многокомнатные апартаменты какой-нибудь гвардейский генерал. Выше - средней руки чиновник. Еще выше лавочник, а вот под самой крышей или в "смотрящих" во двор флигелях - уже бедные студенты и городские крестьяне. И все эти "уровни" практически между собой не общались. Генерал мог, от широты душевной, дать на водку рубль какому-нибудь дворнику, выходцу из Псковской губернии, но побрезговал бы даже кивнуть лавочнику. Такие вот чудеса.
Мне нужна была буржуазия. Не как презираемое купеческое сословие, а как политически активная сила. Как потребители отечественных товаров. Как альтернатива зажравшемуся и развратившемуся дворянству. Прослойка, способная принять мои, к сожалению, чрезмерно еще прогрессивные социальные идеи.
Я хотел, чтоб крестьяне стали… ну если и не богатыми, так хотя бы зажиточными. Чтоб это, самое сейчас массовое сословие, смогло, наконец, перестать выживать, и начало жить. Пить чай с сахаром, одевать жен в ситцы и шелка, и отдавать детей учиться в школы. Только дворянам эти мои устремления были вовсе не понятны. В их понимании смысл существования крестьян - работать на благо помещика. Все. Что крестьяне едят, из каких доходов платят подати и как справляются с недородами – никого, по большому счету, не интересовало. В крайнем случае, всегда можно было пригнать батальон солдат, и выбить из непокорного быдла недоимки. Крепостное право напрочь выбило из голов высокородных идею пряника, оставив только кнут.
У купцов и хоть сколько-нибудь задумавшихся о будущем промышленников подход был совершенно иной. Оно конечно - земледельцы или рабочие воспринимались ими не как такие же люди с такими же потребностями, а скорее как средство производства. Как некий живой плуг или пила. Однако же, привыкшие считать деньгу в мошне, были вынуждены заботиться о сохранности "плугов и пил". Помнится в Томске, когда мы проводили первые аукционы концессий или давали дозволения на устройства новых заводов и фабрик, нами ставилось условия по социальной поддержке рабочих. Страхование жизни и здоровья, ограничения по длительности рабочего дня и минимального размера оплаты труда. И концессионеры были вынуждены соблюдать эти требования. Но там, в Сибири, совсем другая демографическая ситуация. Там послабления для работного люда могли быть оправданы дефицитом человеческого ресурса. Рабочий всегда мог плюнуть, простите, в харю жадному фабриканту, и уйти к другому.
В России людей было много. И не просто много, а слишком много. Программа переселения, конечно, чуточку меняла ситуацию. С другой стороны Уральских гор и жалования были выше и земли хлеборобам давали больше. С тех пор, как в шестьдесят девятом было законодательно дозволено свободно покидать деревенские общины, с целью переселения в восточную часть Империи, или по вызову руководства промышленных предприятий, по тракту в год проходило не менее двухсот тысяч человек. Вскорости ожидалось долгожданное событие - соединение железнодорожных сетей России и Сибири. И я смел надеяться, что за Урал двинет, по меньшей мере, в полтора раза большее число людей. Но даже это - "капля в море" для восьмидесяти миллионной, перенаселенной крестьянской России.
Хотелось иногда поддаться искусу простых решений. Подогнать вагоны, штыками загнать в эшелоны людей, да и двинуть их на восток, до последнего тупика. До Красноярска. А там и дальше, до самого Великого Океана. И через него, на Аляску…
В этом мире еще не знакомы были с результатами Столыпинских реформ. Еще не видели сотни тысяч нищих, шатающихся от голода возвращенцев, бегущих из Сибири домой. В хаты с земляными полями. К супу из лебеды и микроскопическому клочку земли, но домой. Это нам в ВПШ докладывали, что из миллионов насильно перевезенных земледельцев, почти четверть вернулась.
Мне это зачем? Я хотел, чтоб люди сами хотели что-то в своей жизни изменить. Великий Манифест дал крепостным мнимую свободу, ибо свободный человек должен обладать выбором. Или-или. Или продолжать ковырять дедовский надел, или бросить все к чертям собачьим, и рвануть за счастьем. В город на завод, в богатую Сибирь, на вольную Аляску. Закон Николая Второго прошел практически незамеченным для общественности, но дал земледельцу куда больше воли, чем Манифест.
Дело сдвинулось с мертвой точки. Больше трех лет мы готовили пакет новых преобразований, которые должны были окончательно решить главную беду страны. Законы были готовы и ждали лишь резолюции Государя. Мы могли опубликовать их еще осенью прошлого, семьдесят четвертого, но Николай опасался скрытого саботажа со стороны упертых консерваторов и подкупленных чиновников. Справедливо, едрешкин корень, опасался. Следовало убрать со сцены нашего "театра" основных противников "реформ последнего шанса", и подготовить общество к кардинальным переменам.
Так уж Господу было угодно, что теперь, со смертью Государя, это стало моей заботой. Потому как для завещания вашему покорному слуге у Николая на смертном одре тоже нашлась минутка. Весь пакет Законов был подписан. И среди документов в пухлой пачке покоилась короткая записка, писанная неровным, угловатым почерком Никсы. "Хотел бы я посмотреть, как станут вопить вороны, когда Воробей споет эти песни, - писал император. - Примите мою последнюю благодарность, мой друг. Мне всегда казалось, что в ваших силах заглядывать в грядущие времена, и что зрелища те сеют в вашем сердце зерна ужаса. Доверяю вам сии бумаги, ибо уверен, что только вы способны так изменить нашу бедную Отчизну, чтоб открывающиеся вам картины более вас не пугали. Николай. Писано собственноручно, двадцать первого января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года".
К огромному моему сожалению, в стаде, так сказать - паршивых овец - попадались и представители торгового сословия. И, что хуже всего, именно эти купцы отщепенцы могли оказать предстоящим преобразованиям самое ожесточенное сопротивление. Учитывая их финансовые возможности и привычку брать "подношения" в среде столичного крапивного племени, давно необходимые Отечеству изменения забуксовали бы еще в лабиринтах Петербургских присутствий, так и не добравшись до регионов.
Вот именно таким, привыкшим жить по правилам установившимся еще при Николае Первом, мы и должны были продемонстрировать на ярком примере суть идущих в стране реформ. За одно - удалить со сцены недруга, и получить повод сильно улучшить отношение ко мне со стороны военного министра. Никса с Минни намеревались еще приобрести и некоторые политические дивиденды, но со смертью Государя, надежды на это оставалось мало.
Вообще-то, история эта началась как всегда с благих намерений. Уж не знаю, кто именно сказал: хотели как лучше, получилось - как всегда. Зато видел явственный тому пример.
Нужно сказать, крупные столичные купцы, в отличие от московских, мало занимались продажами товаров собственно населению. Считанные единицы экспортировали продукцию из-за границы, или что-либо туда вывозили. Считалось, что действительно серьезные капиталы можно заработать только на поставках всякого разного по государственным контрактам. Продукты, ткани, кожаные или металлические изделия для нужд армии и флота. Бумага и канцелярские принадлежности для министерств и ведомств. Тут я со своими "изобретениями" многим серьезным людям дорогу перешел. Ну да это совсем другая история…
В начале семидесятых в военном министерстве началась компания по борьбе с коррупцией и недоброкачественными поставками. Ушлые купчины везли в воинские магазины откровенное барахло, или зерно, которое с натяжкой можно было признать фуражным, но уж никак не годным в пищу. Естественно частью сверхприбылей приходилось делиться с контролерами в эполетах, но купцов устраивало и это. Взятка гарантировала повторный контракт.
Такая ситуация была что нож острый для скрупулезно честного Милютина, и не могла устроить теряющего политические очки с чередой скандалов в интендантском ведомстве, Великого князя Константина. В комиссариате прошли кадровые перестановки. Часть недобросовестных интендантов отправились в Среднюю Азию, в войска. А недра министерства извергли ведомственную инструкцию по конкурсному проведению закупок, и вводили достаточно жесткие нормативы качества.
В частности, начиная с семьдесят первого года, армия полностью прекращала покупать у гражданских торговцев рожь и пшеницу, предназначенных для питания личного состава, в виде зерна. Только мукой, которую довольно непросто изготовить из третьесортного сырья.
Министерство даже взяло на себя расходы по кредитованию купцов, изъявивших желание выстроить современные мельницы. А чтобы исключить возможность подмешивания в готовый продукт недекларированных веществ - естественно, для придания дополнительного веса - на мукомольные предприятия назначались военные наблюдатели.
Именно тогда, столичный купчина по фамилии Фейгин, на кредит в девятьсот тысяч рублей ассигнациями - частью от Милютинского ведомства, частью от Волжско-Камского банка, выстроил на Обводном канале наисовременнейшую паровую мельницу. Мощную, производительную и с продуманной системой пожарной безопасности. Что немедленно дало ему возможность заполучить в свои руки девятилетний контракт на снабжение ржаной мукой войска Петербургского военного округа. И быть бы Фейгину мультимиллионером, кабы главный, и при этом считающий себя единственным, «хлебный король» столицы, Степан Тарасович Овсянников, не оскорбился такой Фейгина нахальностью.
Воевать с Овсянниковым себе дороже. Это в торговой среде Петербурга знал распоследний грузчик в порту. У Овсянникова все схвачено. В Рождественской части, где он жил с многочисленным семейством и приказчиками, где размещались его амбары и грузовая пристань, он был, как там шептались: "и царь, и Бог, и воинский начальник". Местный пристав был у Овсянникова на жаловании, да и само здание Рождественской полицейской части было выстроено на деньги хлебного короля.
Фегина опутали долгами, работников перекупали или заставляли уходить угрозами. Мельница никак не могла выйти на расчетную производительность. Контракт оказывался под угрозой. В конце концов, Фейгин сдался, и передал подряд всесильному Овсянникову.
Однако, как я уже говорил, времена изменились. И о том, что хлебный король использует мельницу для махинаций с поставками, быстро стало известно. Качественное зерно уходило в обширные трюмы английских торговцев, а в войска поступала низкосортная мука, купленная за копейки. Милютин не мог оставить это без внимания, и даже высказался в том смысле, чтоб после завершения контракта с Овсянниковым, дел больше не иметь.
Вторую неприятную неожиданность для Степана Тарасовича принес Василий Александрович. Я, конечно, имею в виду московского негоцианта и промышленника Кокорина. Дело в том, что у Фейгина, как мы помним, кроме военного ведомства, был еще один крупный кредитор - ныне самый большой в России коммерческий банк - Волжско-Камский. А поручителем по займу выступал совладелец и член правления, знаменитый на всю страну, не уступающий Овсянникову ни в богатстве, ни во влиятельности - тот самый Василий Александрович. И согласно предъявленным документам выходило, что теперь у мельницы образовалось три хозяина - Фейгин, Кокорев и столичный хлебный король.
Степан Тарасович продолжал заправлять всеми делами на мукомольне, но прибылью приходилось уже делиться. Тем более что Василий Александрович выступил еще и гарантом для Милютинского ведомства.
К слову сказать, мельница на Обводном канале была нужна Кокореву, как собаке пятая нога. Заниматься около хлебными делами он продолжал только потому, что Овсянников пообещал выкупить у Фейгина его долю за семьсот тысяч рублей серебром, дабы тот мог, в конце концов, рассчитаться и с банком и с Кокоревым.
Дальше все пошло не так. Стараниями Овсянникова, аукцион по продаже доли Фейгина в последний момент был перенесен с двух часов пополудни на раннее утро. Василий Александрович любил поспать подолгу, а в Первопрестольной без его присутствия все равно ничего не решалось. Но это была другая столица, Северная, и когда он прибыл-таки в аукционную камеру, оказалось, что торги уже окончены. Овсянников выставил себе подставных конкурентов и выкупил спорную долю всего за сто восемь тысяч.
Когда же возмущенный таким проявлением к себе неуважения Кокорев обратился за разъяснениями, властелин Рождественской части предложил ему триста тысяч и ни копейкой больше.
Дело окончилось судом. И тут уже Кокорев показал свою мощь во всей красе. Итоги аукциона были отменены, а нарушителя обязали выплатить истцу недополученную прибыль. Овсянникову преподали урок, который, как показала история, не пошел впрок.
И вот тут нужно немного отвлечься от детективной истории, и взглянуть на то, как у нас в Отечестве обстояло дело с хлебной торговлей вообще, и на то, каким именно образом мы с Государем были намерены все изменить.
В царствование императора Николая Первого ни о каком захвате европейского рынка торговцы русским зерном не могли и мечтать. В пятидесятые годы, когда Овсянников заработал первый миллион, вся Россия вывозила не более тридцати пяти тысяч пудов пшеницы и чуть больше десяти тысяч пудов ржи. Двадцать лет спустя, большей частью благодаря принятой императором Александром политики открытости рынков с либеральными таможенными тарифами, ежегодно за рубеж вывозили уже более ста тысяч пудов только пшеницы. И почти семьдесят тысяч ржи. Причем экспорт не снижался даже в те годы, когда в большинстве коренных губерний России свирепствовал голод.
Замечу, что торговлю зерном с Китаем эта статистика не учитывала вовсе. Восточное направление все еще продолжало считаться третьестепенным, а объемы туда поставок - не заслуживающими внимания. Хотя я, по понятным причинам, так не считал. Но и шум поднимать не спешил. Во-первых, хлеб вывозился в Китай из Сибири, вовсе не ведающей о таком понятии, как голод. Во-вторых, привлечение излишнего внимания к русско-китайским торговым связям неминуемо повлекло бы за собой создание бесчисленных комиссий дабы "привести в соответствие и упорядочить". А, к сожалению, у нас, любое активное участие в чем-либо государства ни к чему хорошему привести не могло.
Выкупные платежи и подати крестьяне обязаны были платить осенью, сразу после сбора урожая. И только наличными деньгами. То есть, земледельцы были вынуждены продавать зерно, чтоб рассчитаться с государством в сезон, когда на их продукцию скупщики давали наименьшую цену. И чем меньше была цена, тем большую часть урожая они должны были продать. И тем меньше оставалось крестьянину на прокорм. Отсюда и голод, и обиды земледельцев на Власть.
И, главное, всех кроме крестьян такое положение устраивало. Особенно крупных хлебных спекулянтов. Потому как наше русское зерно, честно говоря, было не особенно высокого качества. Мелкое, с низкими показателями какой-то там клейковины, и зачастую - сильно засоренное, извините за тавтологию, семенами сорняков. Европейский потребитель и вовсе отказался бы от русских поставок, если бы американцы в состоянии были бы давать на свою высококачественную муку столь же низкую цену, как наши торгаши на русское зерно.
В общем, по моему глубокому убеждению, многострадальное мое Отечество вполне могло и вовсе обойтись без экспорта продуктов питания. Тем более что вырученная на голодных смертях податного сословия валюта тратилась там же за границей, и на всякую ерунду вроде казино в Монте-Карло или кутежи в Париже. То есть никакой пользы экономике России не приносили.
Сразу скажу - идей было много. От совершенно драконовских, до излишне либеральных. Спорили долго, и в итоге пришли к выводу, что одним законом, одним царским Манифестом, дело не решить. Проблема требовала комплексного подхода. И тогда я предложил создать так называемую - естественную монополию.
И исходил я вот из каких соображений: Я всерьез полагал, что ключевым вопросом в хлебной теме был экспорт зерна или муки. Внутренний рынок совершенно не устраивал крупных спекулянтов хотя бы уже в силу относительной слабости рубля, как валюты. Нет, наши золотые монеты с удовольствием принимали в европейских столицах. Но вывоз золота у нас был существенно ограничен. Суммы, превышающие десять тысяч золотом, пропускались таможнями только по документально оформленному разрешению министра финансов или лично Государя. А помещикам, привыкшим отдыхать в Баден-Бадене, требовалась конвертируемая валюта.
Конечно, можно было поступить в стиле Николая Первого. Просто объявить государственную монополию на экспорт продуктов питания. Только чего бы мы этим добились? Новый всплеск коррупции?! Дополнительные расходы на организацию нового министерства? И что происходило бы на рынках, пока мы были бы заняты преобразованиями? Где гарантия, что европейские потребители стали бы ждать, пока новая система у нас переболеет "детскими" болезнями и Империя сможет, наконец, гарантировать поставки по контрактам?
Николай же, как и я, считал, что страна и вовсе может обойтись без хлебного экспорта. Данные статистики недвусмысленно демонстрировали отсутствие каких-либо излишков. Специальная комиссия отмечала, что урожайность земель коренных губерний низка, а потребление хлеба и мяса на податную душу недотягивает до самых нижних пределов в сравнении даже с самыми бедными странами Европы. Все что вырастало на полях России, Россия же способна была употребить.
Тем не менее, я не считал нужным полностью прекращать торговлю хлебом. Уменьшить объемы - да. Совсем уйти, замкнуться в пределах Державы - нет, ни в коем случае! Потому что урожайность можно повысить, если наладить производство дешевых удобрений и вывести новые сорта пшеницы и ржи. В Отечестве все еще существовали огромные никак не используемые территории на юге и востоке. В Степном крае и Сибири. Приобщение этих гигантских пространств к землям сельскохозяйственного оборота могло дать миллионы пудов зерна. Нужна была единая программа развития и деньги. И если с первым решить было не особенно сложно. Благо не оскудела земля наша светлыми головами. А вот с финансами у нас было плохо. Бюджет страны вырос с шестьдесят девятого года в три с половиной раза, и два последних года исполнялся с небольшим профицитом. Однако, выделить дополнительные средства на новый, более чем финансовоемкий проект означало влезть в новые долги.
Создание полугосударственной - когда Империи принадлежал бы контрольный пакет акций, а остальные доли свободно продавались бы на рынке - корпорации, обладающей монопольным правом экспорта зерновых, разом решало все наши беды. На собранные от частичной приватизации средства можно было и организовать переселение крестьян на целинные земли, и создать опытные селекционные станции, выстроить сеть элеваторов и амбаров, выучить целую армию агрономов и заказать на отечественных заводах современную технику…
В теории все это смотрелось исключительно привлекательно. А на практике - требовало провести целый ряд кардинальных реформ. Начиная с отмены выкупных платежей и перехода на новую систему налогообложения, до изменений в Уголовные Уложения Империи и смены приоритетов в таможенной политике. А еще нужно было совершить настоящий переворот в умах образованной части населения страны. Убедить, что занятие торговлей и производством - это труд вполне достойный и, больше того - полезный для Державы. Что недобросовестные,компрометирующие все сословие, дельцы рано или поздно будут наказаны по Закону. И наоборот - те из негоциантов, кто ведет дела честно - люди достойные, государством и Государем уважаемые и поддерживаемые.
Понимаете теперь к чему тут мельница, построенная несчастным Фейгиным и доставшаяся прямо-таки каноническому купчине-крохобору Овсянникову? Она, согласно нашему замыслу, должна была позволить сыграть гамбит. Стать той самой фигурой, которую жертвуют, дабы заполучить игровое преимущество. В данном случае, на волне тщательно организованного общественного возмущения, Государь должен был пойти навстречу народным чаяниям и обнародовать Манифест о введении в Державе целого пакета новых давно готовых реформ, так или иначе затрагивающих хлебную тему. Это была самая очевидная и главная цель операции. Так сказать - основной слой. Конечно же, были и другие…
Однако было чрезвычайно важно, дабы момент "жертвоприношения" наступил именно в нужное время, и случился непременно "благодаря" преступному умыслу самого хлебного короля. Степану Тарасовичу, устами одного из его же приказчиков, внушили мысль, что идеальной развязкой в этом затянувшемся противостоянии с Кокоревым, стал бы какой-нибудь несчастный случай, в результате которого мельница прекратила бы существование. И уж совсем будет хорошо, если перед катастрофой предприятие будет еще и застраховано. Тогда и много о себе возомнивший москвич останется с носом, и мошне Овсянникова прибыток выйдет. А чтоб не полагаться на случай или Божий промысел, и, тем более, не брать на душу грех смертоубийства - на мельнице постоянно проживали работники с семьями - страховой случай только выглядеть должен был несчастным. На мельнице затеяли ремонт паровой машины, из противопожарных емкостей слили воду, хлеб из амбаров тайно переместили, а людей перевели на работы в другие места.
Конечно, едрешкин корень. В нашей большой деревне эти приготовления, как бы Овсянников не старался, ни для кого тайной не были. И нужно было иметь невероятную веру в силу взяток и личного влияния, чтоб надеяться на то, что рукотворный пожар сойдет с рук.
Тем не менее, забегая вперед, скажу: мельница сгорела. Степан Тарасович имел наглость в тот же день явиться в интендантское управление военного округа и заявить, что готов и впредь выполнять взятые обязательства по поставкам муки, только не с этой мельницы, а с других. В силу постигшего его несчастья, так сказать.
А вечером следующего дня, в палаццо купца явились строгие господа из следственного отдела прокуратуры во главе с Кони и Книримом - лучшими следователями. Миллионер встретил "гостей" при полном параде: в генеральской, с алым подбоем, шинели и с орденом. Хлебный король был готов к чему годно, кроме банального обыска. По результатам которого, купец оказался под арестом и, очень скоро - судом.
- Да вы шутить изволите?! - ревел раненным медведем здоровенный купчина. - Меня под стражу?! Первостатейного именитого купца под стражу?! Нет, господа! Руки коротки Овсянникова под стражу брать! Осьмнадцать мильонов капиталу! Под стражу?! Нет, братцы. Не видать вам того!
А мне в руки досталась пухлая пачка с росписями когда, кому и сколько в военном ведомстве подносил Овсянников чтоб безболезненно обделывать свои делишки.
Фотокопии документов о царящем среди интендантов мздоимстве я при первой же встрече передал Милютину. С комментариями. Что-то в том смысле, что не стоит выносить мусор из избы на всеобщее обозрение - то есть на суд общественности. А я лично, искренне полагающий министра человеком самых честных правил, уверен, что с паршивыми овцами в своем стаде глава военного ведомства справится и сам.
Этакий тонкий намек на толстые обстоятельства. Мол, со мной куда выгоднее дружить, чем враждовать. Тем более что в околоармейские дрязги я влезал крайне редко, и всегда исключительно по делу. Ну согласитесь, уж кому как не мне знать, каким путем станет развиваться военная наука в будущем?! Так что у меня было не только административное, но и моральное право. А после пожара на Обводном канале - еще и рычаги воздействия на министра. Оригиналы-то овсянниковских бумаг остались в сейфе, а честное имя Милютина у меня в руках. Фотографирование документов прежде не практиковалось, так что тут мы с Варешкой были пионерами. Как показало время, к немалой пользе для дела.
Скажете: шантаж? Да. Шантаж. Вполне себе, по нынешним временам, обыденное дело. Житейское. Если уж на Великих князей не гнушались собирать и, главное - применять по назначению компрометирующие сведения, то нам, обычным чиновникам, как говориться - сам Бог велел. Князю Константину вон пришлось старшего, любимого сына сумасшедшим объявить, чтоб защитить свое политическое влияние. Специалисты СИБ почти сразу выяснили, что обвинения против молодого выпускника Академии Генерального Штаба - это отлично спланированная и реализованная акция наших заклятых друзей с Острова.
Год назад, в апреле семьдесят четвертого, мать будущего психического больного, Великого князя Николая Константиновича, княгиня Александра Иосифовна, обнаружила пропажу нескольких бриллиантов из оклада подаренной императором Николаем Первым икон. Пропажа, как по мановению волшебной палочки, всплыла в одном из городских ломбардов, приказчики которого немедленно опознали и человека принесшего им драгоценности. Злоумышленником оказался один из адъютантов Константина, Варнаховский, тут же заявивший, что камни передал ему для продажи ни кто иной, как сам Николай Константинович. И будто бы даже офицеру было ведомо, для каких именно целей молодому князю так срочно понадобились деньги. Мол, Николаю стало известно, что его любовница, американская танцовщица Фанни Лир, была беременна, и средства требовались для обеспечения будущего и самой иностранки, и ее будущего ребенка.
Сам Николай Константинович естественно все отрицал. Но ведь все рты в империи не зашьешь. По салонам поползли злые сплетни. Дошло до того, что старшего сына Великого князя стали избегать. Назревал скандал, способный существенно подорвать и без того не блестящее положение Константина в политическом серпентарии Санкт-Петербурга. И тут в Мраморном дворце появился неприметный господин, говорящий с заметным иностранным акцентом.
Главе Государственного Совета Державы было сделано предложение: обменять честное имя сына на некоторые политические шаги, которые быть может и не особенно сильно могли повредить Империи, зато были бы очень выгодны некоторым заморским финансовым воротилам.
Константин сделал ход конем. Сын был публично объявлен умалишенным, а за неприметного господина принялась СИБ. И тут, как в той сказке, сразу наступила полночь. Американская "Принцесса" оказалась мало того вовсе не беременной, так еще и не американской. Адъютанта уличили в банальном крысятничестве – воровстве мелкой наличности у соседей по гвардейским казармам, угрозой разоблачения чего "друзья" и добились участия Варнаховского в операции. А человек с иностранным акцентом обернулся третьим секретарем посла Великобритании.
Правда восторжествовала, но отыгрывать обратно, то есть убедить общество в чудесном исцелении молодого человека, уже былопоздно. Николая уже на полпути к Ташкенту догнал фельдъегерь с предписанием Государя поступить в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора Кауфмана в качестве товарища. Так что, в какой-то мере, сфабрикованный компромат таки сделал свое черное дело. Лишил Государя молодого, талантливого и весьма энергичного придворного.
Вот так-то вот. Такие вот игры были в порядке вещей. А уж мне, что называется, в них играть сам Бог велел. Потому как со смертью высочайшего моего покровителя, положение графа Воробья, Сибирского выскочки и в каждой бочке затычки выглядело более чем печально.
Не было бы у меня на руках толстого пакета подписанных Николаем Вторым документов, и, соответственно, Долга эти реформы претворить в жизнь, я, пожалуй, и трепыхаться бы не стал. Вернулся бы в Томск. Вплотную занялся бы управлением своими многочисленными предприятиями. Вплотную, а не так как получалось сейчас - урывками, вникая в проблемы лишь поверхностно и судя только по присланным от управляющих сообщениям.
Грешно сказать, но Наденька находила куда больше времени на это, не оставляя при этом еще и домашние заботы. Было время, когда в наш дом потянулись мужеподобные, неприятного вида дамочки, непонятно с кем борющиеся за свои права. Мне это модное ныне течение было решительно непонятно и неприятно. А вот они восприняли назначение Надежды Ивановны председателем правления нашей семейной корпорации, как некий знак. Как символ грядущей победы эмансипации.
- И что, мадам, - невинно поинтересовался я однажды у самой одиозной, самой громкоголосой из ошивающихся в нашей гостиной суфражисток. - По-вашему, женщины совершенно во всем равны мужчинам?
- Ну конечно, сударь! - хриплым, прокуренным голосом заявила та. - Разве в этом могут быть какие-либо сомнения?
- О! Отлично, - деланно обрадовался я. - Справьтесь у Наденьки… Мне кажется, на строительстве железной дороги в Новороссии нам остро недостает шпалоукладчиков.
- Что? И что это должно означать? - опешила та.
- У вас, мадам, появляется возможность доказать всему миру вашу правоту, - вскинул брови и улыбаясь, пояснил я свою мысль. - Женщина укладывающая рельсы… С этаким огромным молотком на плече… Что может быть лучшим доказательством…
К вящему моему удивлению ни одна из бойко выкрикивающих лозунги теток на стройку ехать не захотела. Такое равноправие полов им не нравилось. Они хотели получить только права. Обязанности их не прельщали. А у меня перед глазами стояли коренастые бабищи в оранжевых жилетах, раскидывающие лопатами асфальт перед катком. Апофеоз эмансипации, едрешкин корень.
Впрочем, очень скоро эта банда из нашего дома испарилась. Наденьке просто некогда было заниматься бессмысленным сотрясанием воздуха. У нее на руках было два сына, несколько десятков заводов, фабрик, шахт и приисков. Пароходы, причалы, склады, паровозные депо и многие сотни тысяч работников.
Так что их революционное настроение моя дражайшая половина не разделяла. И в силу воспитания в семье армейского интенданта и кригскомиссара, деньгами помочь делу эмансипации тоже отказалась. Дамочки понесли было по салонам столицы слухи об особенной скаредности четы Лерхе, но и эти сплетни не прижились. В Санкт-Петербурге большие деньги и политика всегда существовали рука об руку. А старом доме на Фонтанке, оставленном покойным Густавом Васильевичем нам с Надеждой в наследство, совмещалось и то и другое. Я был постоянным спутником и соратником Государя Императора, а мадам Лерхе в своих маленьких но твердых руках держала дело на двадцать с лишним миллионов.
В общем, без дела я бы не остался и отставки не боялся. Так сказать, уютное место для отступления у меня было давно приготовлено. Имелись, конечно, сомнения, что теперь будет достаточно моих мелких, по сравнению с державными, коммерческих предприятий. И Долг еще… моральное обязательство перед хорошим другом и Государем.
Одно за другим. Причины и следствия цепляются друг за друга, как вагоны в железнодорожном составе. Чтоб выполнить последнюю волю друга, мне нужна была власть. Причем, я и думать не смел о вхождении в Регентский Совет. Как говорится: не по Сеньке шапка. К тому же прекрасно себе представлял уровень, нет, не значимости - с этим у вельмож, назначенных вершить историю, как раз все было в полном порядке. А вот на счет способности как-то реально влиять на внутреннюю политику страны - тут можно и поспорить. Какие бы циркуляры, какие бы инструкции не сочинялись в высоких кабинетах, всегда оказывалось, что державой правят заместители. Товарищи министров, главы советов при губернаторах и председатели комиссий. Посредники. Последнее звено в бюрократической машине Империи, между господами в генеральских мундирах и шляпах с пышными плюмажами, и серыми, неприметными чинушами - проводниками решений в народ. Они, стоящие за плечами первых лиц государства, чаще всего и являются истинными авторами манифестов и декретов. Это они диктуют писарям в скромных засаленных мундирчиках тексты, изменяющие историю. И мне, в этой Великой армии реальных исполнителей было куда как комфортнее, чем за овальным столомГосударственного Совета, или в душных залах заседаний Комитета министров.
Но чтоб остаться на своем посту, нужно было чтоб Мария Федоровна стала Правителем. Хотя бы – одной из шести членов регентского совета. Что, в свою очередь, могло произойти лишь в том случае, если ее устремления поддержат большинство, хоть сколько-нибудь значимых в политике, Великих князей.
Дагмар, по простоте душевной, или от незнания реалий, искренне мне доказывала, будто бы это вполне реально. А вот я сомневался. Последнее время, я во многом стал сомневаться…
И части из моих сомнений явившийся, наконец, Куломзин принес подтверждение.
- Ну что тебе сказать, мой друг, - сокрушенно развел руками Анатолий, между обязательным ритуалом приветствий и заказом обеденной снеди у почтительно замершего возле стола человека. - Ты как всегда был прав. Днями он явственно выказал тобой неудовольствие.
- Вот как? - вскинул я бровь, когда человек, наконец, выслушал пространные пожелания управляющего канцелярией и удалился. Говорили мы, конечно же, на французском, и длинных ушей свидетеля могли не опасаться. И, тем не менее, оба, словно заразившись вирусом витающих в столичном воздухе вирусов стачек и заговоров, невольно понизали голос.
- Именно что так, Герман. Мне передавали, будто бы он высказался в том роде, что дескать… прости - это его слова, не мои. Дескать, везде этот Воробей, и все-то у него повязаны. И еще, мол, этот идиотский слушок, будто бы все, кто с этим Лерхе приятельствует, мигом становятся весьма состоятельными.
- Так считал Никса, - пробурчал я себе под нос. - И тогда это не считалось идиотским слушком. Что-то еще, что я должен знать?
- О, да. Собственно, за тем я и настоял на этой встрече. Я непременно должен был тебя предупредить. Мне кажется, мой друг, что тебе угрожает опасность!
- Какие-то новые сведения? Я снова приговорен какими-нибудь борцами за Свободу, Равенство и Братство? - улыбнулся я, хотя и был уверен, что подпольщики тут не причем. Я не был уверен, но вполне было возможно, что Анатолий Николаевич и вовсе не был на короткой ноге с генерал-адъютантом и, с недавних пор, графом Империи, Николаем Васильевичем Мезенцевым.
- Какое там, Герман. Какое! Ах если бы тебе грозили только эти недалекие идеалисты. Я Бога бы молил. Но вынужден тебя огорчить. Отнюдь. Я хотел упредить тебя об угрозе иного рода.
- Не томи уже, - поморщился я. - Мнится мне, что раз революционеры тут не причем, то ты станешь говорить обо мне, как о предмете торга для высоких договаривающихся сторон?! Это было бы…
- Так ты знаешь? - воскликнул Куломзин чуть громче, чем довольно для привлечения к нашему столику излишнего внимания публики.- Знаешь и так спокойно о том говоришь?
- Да полноте, Анатолий Николаевич, - горько усмехнулся я. - Я доносил тебе, какую клятву потребовала от меня Минни?
- Поразительно, - снова вспыхнул, успокоившийся было, друг. - Просто поразительно. "Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни"! Я прежде полагал, что этаким-то делам единственное место - на страницах популярных романов. Ты Герман, господинредкостной отваги, раз решился на такую клятву.
- Никогда не задумывался об этом в таком ключе, - признался я. - Но дав этот обет, я естественным образом стал разменной монетой в политике Ее Величества. Отказаться от клятвы, предать, перейти на иную сторону, какой бы она не была, ныне не позволит мне честь.
- Да-да, - полыхнул огнем в глазах Куломзин. - Именно так. Как всякий благородный человек…
- Ты мне льстишь, - отмахнулся я. - А что касается грозящим мне напастям … Дорогой мой Анатолий Николаевич, не подвергаешь ли ты опасности себя, встречаясь со мной в этом месте. Скажут, будто бы мы стакнулись…
- А если и так? Если и сговаривались? Прими же, Герман, мои обеты во всем быть тебе соратником и помощником. И слово дворянина тому порукой!
- Благодарю, - искренне обрадовался я. - По нынешним временам это дорогого стоит! Если же дело сие обернется так, что нам с тобой придется покинуть государеву службу, поверь, в России множество мест, куда можно еще приложить руки.
- Я никогда в том не сомневался, - улыбнулся тот. - Однако же не верю, что вездесущий Лерхе ныне опустит руки. Доносилось до меня, будто бы тебя называют вторым Сперанским, а Михаил Михайлович был известен светлым умом иредкостной изворотливостью. Что и ты сам не раз сие выказывал, и за которые ценил тебя покойный Государь. Думаю, не ошибусь, если скажу что у тебя давно готов план, как и тут обратить обстоятельства к своей пользе.
- Конечно, - вынужден был признаться я. - План имеется. Но ты же понимаешь, что все будет зависеть от того, каким именно образом они решат мою судьбу. Останусь ли я на службе, или буду вынужден просить отставки? И если останусь, то какое именно место мне уготовлено?
- Ха-ха! Именно так! Именно так. Но я прав! На милость победителя ты сдаваться не намерен. И думается мне, кое-кто еще сильно пожалеет о предвзятом к тебе отношении. А я в том тебе первый помощник!
- Ты, здравый смысл и много-много денег, - добавил я, веселясь. - Будем считать, что Сила с Правдой, на нашей стороне.
Плана не было. Даже наметок плана не могло появиться, пока в стране шло время безвластия. Слишком многое зависело не от меня, чтоб можно было что-либо замышлять. Но делиться своей растерянностью с, решившимся обозначить свою позицию, другом я конечно не стал.
На том наша "тайная" встреча в ресторации с глупым названием - "Фантазия", в общем-то, и закончилась. Куломзин заторопился в канцелярию, а у меня на тот день было назначено еще несколько встреч. В том числе и очень важная - с представителями Московского отделения Торгово-Промышленной палаты.
Дни текли мимо тревожно-серой чередой. Как я уже рассказывал, сгорела паровая мельница на Обводном канале. Редакции газет получили заранее нами приготовленные письма, выражающие официальное отношение правительства к вскрытым следователями фактам. Мутное, застоявшееся болото отечественных негоциантов всколыхнулось, осознав наконец, что никакие связи или капиталы не уберегут более от суровой руки Закона. А вот на высший свет арест Овсянникова не произвел никакого впечатления. Знаковое событие вельможи сочли обыкновенной для черни мышиной возней.
Через неделю после Сретенья в столицу прибыл долгожданный Великий князь Алексей. Явление строителя военно-морской базы на дальней Мурманской стороне сопровождалось небольшим курьезом, послужившим, к счастью, мне на пользу. Дело в том, что слабо знакомый с принятыми в Зимнем традициями, возница высадил своего высокородного пассажира не у Салтыковского подъезда дворца, а у Комендантского, предназначенного для прибывающих ко двору военных. И князь около получаса в нерешительности "прогуливался" возле, не в силах решить, чем вызван такой выбор. То ли это знак, подаваемый ему хозяевами Зимнего, и следует смириться. То ли - провокация, и он должен устроить скандал, потребовав уважения.
И все долгие тридцать минут за метаниями Алексея Александровича, через высокие окна наблюдали сотни людей. Пока слух о случившемся по вине идиота-кучера Non comme il faut не докатился до моего кабинета, и я не поспешил на выручку.
- Какие нынче погоды чудесные, Ваше императорское высочество, - нахально подхватывая Великого князя под локоть и увлекая к Салтыковским воротам, громко воскликнул я. С запада дул сильный пронизывающий до костей сырой ветер. Редкие влажные, напоминающие брызги слюны, снежинки неслись над землей, словно малюсенькие посланцы Провидения, выражающего таким образом отношение к замерзающему на берегах Невы городу. Хорошей погодой эту мерзость мог назвать только записной оптимист.
- Вам, должно быть привычны северные холода, - продолжал тащить я князя Алексея. - А вот мы отвыкли уже…
- А, Герман, - очнулся, наконец, тот, начав осознанно переставлять ноги. - Вы всегда были на моей стороне. Скажите же мне сейчас. Что это все должно означать?
- Несчастный случай, Ваше императорское высочество, - скривился я. - Глупая ошибка, не более того. Курьез, и ничего более.
- Я вам верю, Герман, - обрадовался князь. - И благодарю. Я уж было решил…
- Вам еще только предстоит решать, Ваше императорское высочество, - выдал я мрачное предсказание. – Может статься, что именно ваше решение станет наиглавнейшим.
И попал, что называется не в бровь, а в глаз. Похороны моего Государя были назначены на девятнадцатое февраля. А уже двадцать первого, собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи "родили" документ, с иезуитским изяществом, названный февральской резолюцией. То есть, некое коллегиальное решение, обязательное для исполнения, но не требующее подписи главы государства.
"Божией милостью, Ея императорское величество, императрица Мария Федоровна, будучи волею почившего в Бозе драгоценного супруга, императора Николая, и до совершеннолетия цесаревича Александра, назначена управительницей Государству Российскому, пребывая в печали и тоске, безмеры от того страдая, и не в силах исполнить сие, просит Великого Князя Александра Александровича принять на себя бремя охранения Нашей Державы и Самодержавия"…
§5.3. Мартовские хвосты
§5.3. Мартовские хвосты
Четвертого марта император Германии подписал указ о запрещении вывоза лошадей за пределы страны. А двумя днями спустя в Сенкт-Петербург прибыл чрезвычайный и полномочный посланник кайзера, барон фон Радовиц. Вольно или невольно растормошивший наше, притихшее было после помпезных похорон Государя, политическое болото. Берлин, вновь точивший зубы на оправившийся от разгрома семьдесят первого года Париж, желал получить гарантии дружественного нейтралитета от опасного и непредсказуемого восточного гиганта.
Пока сопроводительные документы посланца неспешно путешествовали по инстанции, новые правители страны принялись за наведение порядка. Ладно-ладно! Видимости порядка, ибо согласия в регентском совете не было, и ни откуда взяться не могло. Даже перед лицом Европы, в лице прусского барона, взирающей на внутриполитический бардак в державе.
К вящему удивлению, меня "генеральная уборка" все-таки тоже затронула.
Вторая половина февраля и начало марта промелькнули мимо. Практически сразу же после опубликования в газетах Февральской Резолюции и формирования регентского совета, меня перестали приглашать на заседания комитета министров. Как того и следовало ожидать, императрица Мария Федоровна легко пожертвовала своим "верным рыцарем" ради места в Совете правителей империи. А вот свою полную изоляцию я предсказать не сумел. Несколько дней ждал в ставшем вдруг неуютным кабинете неизвестно чего, и не получив даже внятного определения нынешнего своего положения, попросту перестал ездить в Старый Эрмитаж.
Дома было лучше. В особняке на Фонтанке скучать мне не давали. Младший сын чувствовал себя достаточно хорошо, чтоб доктора позволили ему покинуть постель. Однако сил у Сашеньки хватало не на долго, и ребенок мог вдруг уснуть прямо во время игры с Герочкой. Приходилось брать его на руки и уносить в детскую. Откуда сорванец выскакивал уже час спустя с широко распахнутыми от удивления глазами.
Вообще, Господь дал нам с Надей двух замечательных, но поразительно разных детей. Старший, Герман, восьмилетний серьезный и обстоятельный молодой человечек. Умеющий задумываться, прежде чем сказать, и выбирать слова так, как приличествует лучшим из чиновников дипломатического ведомства империи. И интересы у этого не по возрасту вдумчивого ребенка были соответствующими. Шахматы и книги о великих государях вместо обычных для мальчиков шалостей и ненаглядных солдатиков.
Иногда я вглядывался в светло-карие глаза Герочки в попытках разглядеть там признаки… ну не знаю… быть может, такого же вселенца, как я сам. Кого-то взрослого, прожившего жизнь и умудренного опытом, но не знакомого с теперешними реалиями. И ждущего своего часа.
На счастье, здоровьем Герман нас только радовал. Крепкий и сильный, может быть, даже несколько более крупный, чем сверстники, парнишка даже не простужался серьезно ни разу в жизни.
Кстати сказать, и цесаревич Александр был под стать своему одногодку и соратнику по играм. До того печального момента, как Николай Второй слег с сведшей его в итоге в могилу болезнью, за Германом каждый день прибывала карета из Зимнего. Потому как наследник трона Империи изволил отказываться отвечать на вопросы преподавателей, пока соседнюю парту не занимал рассудительный Лерхе. К сожалению, после двадцать третьего января посещения моим старшим Корабельной залы Зимнего дворца прекратились. Герочка спокойно выслушал мои не слишком-то внятные объяснения, кивнул и больше эту тему не поднимал. Я был просто в шоке.
А вот младший, Сашенька - он другой. Дал бы ему Господь здоровья богатырского, этот сорванец дырки бы в табурете пятой точкой выжигал. У шпаненка все было чересчур. Болел он так, что доктора за голову хватались. А в краткие периоды относительного безхворья мелкий умудрялся поставить на уши весь не маленький генеральский дом. Причем глаза сорванца горели таким неукротимым азартом, таким внутренним огнем, что все вопросы - на чем еще в его теле душа держится - отпадали сами собой.
А еще, младший был безмерно любопытен. И при этом, столь же безмерно целеустремлен. Это значит, что если чадо решило сунуть нос в какую-нибудь дырку, значит рано или поздно, это непременно случится. Даже если нельзя и за пацаном постоянно присматривает целый отряд мамок-бабок.
Каюсь, но в этом его, сводящем Надежду Ивановну с ума, увлечении аэропланами, в не малой мере виноват я. Тогда еще, в том самом непростом для страны и меня лично семьдесят пятом, кажется - в апреле, очень не вовремя принесли в гостиную свежие европейские газеты. Апанас принес.
Белорус здорово постарел, мучился опухающими ногами и болями в суставах. Любой другой на его месте, конечно же, поддался бы уже на уговоры присесть отдохнуть. Позволил бы действовать более молодой прислуге. А он, мой верный, ворчливый, шаркающий пятками войлочных чуней по паркету, сутулый дядька, все не мог успокоиться.
В общем, старик аккуратно пристроил пачку серых листов на край стола и, бормоча что-то себе под нос, поскрипел в сторону кухни. А Сашка, сидевший у меня на коленях, тут же ухватил ту из газет, на первой полосе которой было изображение чего-то похожего на воздушный шар. К слову сказать, в отличие от старшего брата, младший в пять уже легко болтал на французском и немецком языках. Ну и худо-бедно, по слогам и с сотней уточнений, читал. Герману, при всей его старательности, такие успехи в овладении иностранными языками и не снились.
- Что это, папа, - Александр, водя по пачкающимся типографской краской листам тонким, словно бы полупрозрачным пальчиком, прочел:
- Le Zenith. Аэростат. Что это, папа?
В статье значилось, что трое отважных французов, господа Кроче-Спинелли, Сивель и Тиссандье, на аэростате под названием "Зенит", поднялись до высоты в восемь тысяч шестьсот метров. Экипаж установил новый мировой рекорд, однако полет закончился трагически. Не смотря на заранее приготовленные баллоны с кислородом, все трое воздухоплавателей потеряли сознание, и когда аэростат приземлился, выяснилось, что в живых остался лишь месье Тиссандье.
- Наверняка они замерзли насмерть, - прокомментировал только что прочитанную вслух заметку я. - Там наверху, сын, чертовски холодно.
- Видно, эти господа о том не ведали, - заметила, отрываясь от бумаг Наденька.
- Они просто не спросили папа, - обрадовался Саша. И тут же добавил на немецком. - Мой папа знает все!
- Это совсем не так, - принялся отнекиваться я. - Совершенно все ведает только Господь Всемогущий.
- Значит, вы, папа, будете сразу за ним, - нахмурил бровки пятилетний малыш. - И ежели те воздухо… Как?
- Воздухоплаватели.
- Да-да. Если бы они вовремя спросили бы папа, верно, ныне были бы живы.
- Ты веришь, что твой отец дал бы им дельный совет? - притворилась неверующей Надя.
- Сам Государь не чурался советами отца, - угрюмо, оторвав глаза от очередной книги, ввернул Герман. - Что приличествует императорам, инородцы должны за великую честь принимать.
- И что бы Главный Советник Императора, - супруге удалось голосом так расставить акценты, что все в зале, даже девушки горничные, обирающие сухие листья с комнатных растений, поняли ее сарказм. - Сказал бы отважным французам?
- Чтоб одевались потеплее, и завязывали шарф? - предположил Саша. С шарфами у мальчишки были особенные, неприкосновенные отношения. Что деталь одежды, что малыш взаимно отталкивались, какими бы узлами не завязывали одно на другом.
- Нет, - отсмеявшись, сказал я продолжающему ждать ответа младшему. - Сказал бы, чтоб бросали маяться дурью. Аппараты легче воздуха - это тупик. Будущее за аэропланами.
- Аэро-пла-на-ми? - по слогам повторил за мной Саша, и его глаза загорелись от любопытства. - Что это такое?
И я, невольно заразившись исходящим от его маленького, теплого тела азартом, тут же свернул из газетного листа простейший самолетик. Ну и, коротко замахнувшись, отправил это первое в России оригами в полет через всю гостиную.
- Что-то в этом роде, - пояснил я хлопавшему от восторга в ладоши Саше. - Только большой, с пилотом и мотором. Так, чтоб можно было взлетать и садиться, как того пожелаешь.
Вот так. Сердечко младшего моего сына было покорено раз и навсегда. Очень скоро дом превратился в аэродром для сотен, или даже тысяч свернутых из бумаги, склеенных из дощечек или вырезанных из картона планеров. Менделеев, осенью явившийся ко мне в дом с предложением финансово поддержать его исследования высших слоев атмосферы с помощью пилотируемых шаров с герметично закрытой гондолой, был, мягко говоря, ошарашен. А когда шестилетний пацан авторитетно заявил великому ученому, что аппараты легче воздуха представляются ему никчемным баловством и что тому следует заняться аэропланами, Дмитрий Иванович был сражен наповал.
Это я все к тому рассказываю, что скучать, дома сидючи, мне не приходилось. Было конечно чувство, что пока я отдыхаю душой в семейном окружении, держава, быть может, медленно катится в какую-нибудь очередную пропасть. И каждое утро, распахивая шелестящие листы важнейших в империи газет, все высматривал признаки начинающегося падения. И не находил. Потому как Регентский Совет занимался чем угодно, только не экономикой государства. Анатолий, несколько раз приезжавший к нам на ужин, рассказывал, что, дескать, и комитет министров-то ради решения каких-либо важных вопросов не собирался ни разу.
Наконец, к Пасхе ближе, стали известны имена шестерых вельмож, кои до шестнадцатых именин цесаревича должны будут помогать регенту управлять огромной страной. И четверо из шести были вполне предсказуемы, и лично у меня их присутствие в Совете не вызывало сомнений. Согласитесь, странно было бы, если бы Великих князей Владимира Александровича, Константина и Николая Николаевичей отстранили бы от власти. Ну и вдовствующая императрица Мария Федоровна тоже не зря торговалась с Александром. И хотя Ее императорское величество и без этого официальный опекун и воспитатель наследника престола, но хотелось-то датчанке реальной власти, а не почетного титула.
Оставшиеся двое господ, как мне представлялось, были плодом компромисса интересов Великих князей. И были явным показателем политического веса членов императорской фамилии. Потому как назначение членом регентского совета фельдмаршала Барятинского откровенная пощечина князю Константину. А вот кто предложил и сумел-таки продвинуть кандидатуру практически отстранившегося от дел после денонсации Парижского трактата, канцлера империи, князя Горчакова - большой вопрос. В обществе "стального" министра, не смотря на все причуды и увлечения молоденькими "племянницами", уважали. В салонах злобно шептали, что и герцогу Николаю Лейхтербергскому не зазорно жениться на давешней любовнице великого дипломата, красавице Надин Акинфовой. Так сказать, этакая вот замысловатая у герцога дорога в память потомков. К словам канцлера прислушивались, и на основе его мнения формировали свое. Знать бы еще, в чьей именно партии он главная скрипка!
Обо мне газеты не писали. Ни единого упоминания за месяц. Словно бы я умер и был похоронен вместе со своим Государем в Петропавловском соборе одноименной крепости. Но я чувствовал - затишье временное. Вот-вот должна грянуть… ну если и не буря, то уж проливной дождь с грозой - абсолютно точно.
Никогда прежде не интересовался внешней политикой. По долгу службы просматривал еженедельные сводки МВД о событиях в мире. Иногда, очень редко кстати, высказывал свое мнение в разговорах с Николаем Вторым. А последний год я и вовсе сплавил эти бумаги подчиненным. Каково же было мое удивление, когда в понедельник после Пасхи, в мой дом нарочный доставил сразу два пакета. Из МВД и СИБ.
К слову сказать, я уже сидел в гостиной одетый в парадное, с орденами, платье, в ожидании Надежды Ивановны и сыновей, а внизу поджидал экипаж чтоб доставить всех нас на Манежную площадь, в итальянский цирк. Там в тот день давали премьеру детской пантомимы "Золушка, или Хрустальный башмачок", все роли в которой играли маленькие актеры от трех до пятнадцати лет от роду. Именное приглашение прислали с курьером еще как бы не месяц назад, и с тех пор сыновья пребывали в сладостном предвкушении волшебного зрелища. Саша так переживал о том, чтоб не разболеться накануне долгожданного события, что предыдущую ночь спал плохо. Метался и что-то бормотал в полусне. Няньки даже разбудили домашнего доктора, Валерия Васильевича Акинфеева, дабы он взглянул на ребенка, но на счастье тот определил лишь "нервическое возбуждение" и ничего более.
В общем, мысли мои были весьма далеко от интересов великих европейских держав на Балканах. Бумаги я просмотрел не внимательно. Что называется - одним глазом и наискосок ровных, выписанных искусным каллиграфическим почерком, строк. И зря. Вечером, уже после возвращения, пришлось к документам вернуться. Потому как в просторном, богато украшенном холле деревянного цирка, ко мне подошел весьма усатый человек с прусскими орденами на гражданском костюме.
Однажды я уже видел этого господина. Нас даже представляли друг другу. Но, как уже говорил, сфера моих интересов была весьма далека от международных проблем или статей скаковых лошадей, так что в тот, первый раз сколько-нибудь продолжительной беседы у нас не вышло. Между тем, барон Йозеф фон Радовиц в Европе фигурой был не безызвестной. Этакий профессиональный сглаживатель острых углов и мастер фантомных, в итоге оказывающихся выгодными только Германии, компромиссов. Настоящая находка для излишне прямолинейного и, признаться, не слишком честного, Бисмарка.
- Я полагал вас здесь увидеть, - вместо приветствия, заявил на не по-прусски правильном, классическом, с берлинским выговором, хохдойче барон. Прежде целеустремленно протиснувшись сквозь публику, искусно избегающую общения со мной. - Вы позволите посетить вас в вашей усадьбе на Фонтанке?
- А я так напротив, удивлен встретить вас на представлении для отроков, - не сдержав чувства, хмыкнул я. - Чем же вызван интерес посланника Германской Империи к детской пантомиме? Или все-таки к скромному чиновнику?
В отличие от фон Радовица, я говорил на французском. В холле было достаточно шумно. Приходилось несколько повышать голос, чтоб быть уверенным, что собеседник тебя услышит. А значит, что какая-то часть разговора неминуемо достигнет ушей праздно болтающихся рядом господ. И хотя языком Гёте еще со времен Великого Петра никого в Санкт-Петербурге не удивить, но последнее время, немецкий стремительно терял популярность. А вместе с языком, и люди на нем говорившие. В империи становилось не модно быть немцем. К франкам, не смотря на их вольнодумство и предательство последнего монарха, и то относились куда лучше.
- Мне было настоятельно рекомендовано, сразу после подачи ходатайства об аудиенции у Его Императорского высочества, Регента Александра, искать встречи с вами, ваше высокопревосходительство, - легко перешел на язык недавнего врага барон. Не устаю поражаться этим, общеевропейским дворянским космополитизмом. При всей нелюбви немцев к Франции и всему французскому, акцента в речи фон Радовица мой чуткий слух так и не смог различить.
- И чем же вызвана этакая избирательность визитов? - усмехнулся я. Пусть это было и не особенно любезно, но ведь это он, посланник Берлина, напрашивался ко мне в гости, а не наоборот. Кроме того, пока усатый, чем-то напоминавший канонического, из Советских мультфильмов, барона Мюнхаузена, посол подбирал правильные слова для ответа, я напрягал мозг в попытке вычислить, чем мне может грозить это, навязчивое внимание Германского МИДа. И как с этим связаны доставленные мне всего несколько часов назад пачки документов.
- В Рейхе вас ценят, господин Лерхе, - снова немецкий. Причем ту его версию, которая к хохдойче имеет весьма опосредованное отношение. Резкий, грубый и каркающий прусский вариант. - Канцлер не один раз высказывался в том роде, что только с вашим появлением, с приходом настоящего немца в ближайшее окружение царя Николая, у нашего восточного соседа наметилось какое-то стремление к порядку.
- Осторожнее, сударь, - я снова сменил язык общения. Теперь на русский. После столь провокационного заявления дипломата, по умолчанию никогда не делающего и не говорящего чего-либо, что не пошло бы на пользу его стране, я хотел, чтоб мой ответ дошел до как можно большего количества навострившихся вокруг ушей. - Я всегда был и остаюсь верным слугой моего Государя и патриотом России. А вот ваше пренебрежительное отношение может вызвать неудовольствие нового правителя. Его императорское высочество отдает предпочтение всему русскому…
- О! - обрадовался посол. - Право не стоит беспокоиться, ваше высокопревосходительство. Столицы наших государств связывают тысячи нитей. Вмешательство столь незначительной фигуры, как я не способно оказать на эти связи хоть сколько-нибудь значимого влияния. Ныне же я всего лишь являюсь голосом моего императора…
- Это так, - признал я. После воцарения Николая, в какой-то степени под влиянием ненавидевшей пруссаков Дагмар, отношения между новой Германией и Россией слегка остыли, но все еще были далеки от холодных. - Тем не менее, известия из Петербурга видимо доходят до Берлина с некоторым опозданием. Иначе вам, сударь, было бы известно, что мое влияние на нынешних правителей империи весьма и весьма иллюзорно.
Наряженный пышно, в бархат с золотом, и от этого кажущийся нелепым, мальчуган встряхнул золоченым колокольчиком, призывая публику занимать места в амфитеатре цирка. И навязчивый посланник Бисмарка поспешил завершить разговор в нужном ему ключе:
- Прошу простить меня, сударыня, - поклонился барон Наденьке. - Я украл внимание вашего кавалера. Однако не побоюсь показаться нескромным - надеюсь все-таки переубедить его высокопревосходительство во время совместного ужина. Не стеснит ли вас мое присутствие… скажем, завтрашним вечером?
Господи, как с ними трудно-то! Не сегодня, не третьего дня, а именно завтра! Могло оказаться, что и фон Радовиц поставлен в жесткие временные рамки. Что за кратковременное свое пребывание в столице России должен успеть сделать массу вещей. Но было у меня подозрение, что все куда проще и сложнее одновременно. В наличии у нового Германского Рейха достаточно развитой разведслужбы я нисколько не сомневался. Больше того - знал наверняка. И о том, что в Санкт-Петербурге достаточно много агентов, скрытно ли, или совершенно открыто следящих за виднейшими вельможами - тоже. А это значило, что до того момента, как посланник Берлина завтра вечером прикажет закладывать экипаж, к нему на стол ляжет донесение о том, куда именно ездил прикидывающийся отставленным от политики Лерхе.
А ведь ехать было необходимо. Причем на Дворцовую набережную, к князю Владимиру. Потому как, отправитель второй половины доставленных мне документов, исправляющий должность товарища министра Иностранных дел, старший советник, барон Александр Генрихович Жомени, был прекрасно осведомлен о моем отношении к новостям из-за границ Державы. И без "подсказки" великого князя, делиться с опальным чиновником совершенно секретными сведениями бы не стал.
И тем памятным вечером, открывая скоросшиватель с тщательно подобранными сведениями, я должен был ответить самому себе на два вопроса. Во-первых, о чем именно станет говорить со мной непрошенный гость, барон фон Радовиц. И, во-вторых, а, пожалуй, что и в главных: что именно хотел от меня единственный из "великолепной семерки" - регента и шести членов регентского совета - человек, обладающий реальной властью в стране. Должен ли я был стать очередной пешкой в его невероятно коварных, продуманных на много ходов вперед, политических игр? Или включая меня во внешнеполитические проблемы, Владимир пытался таким образом оказать содействие по возвращению нужного стране чиновника в строй? И если так, то рассчитывает ли младший брат Александра использовать мое влияние среди промышленников и в административном аппарате империи для увеличения собственного "веса" среди других "советников"?
Итак, все присланные мне бумаги можно было условно поделить на две части. Одна из них содержала сведения о военном потенциале Высокой Порты и положении покоренных ею славянских народов на Балканах. Кратенькая справка о личности черногорского князя Николы Первого Негоша, оказывающего покровительство лидерам тайно готовящегося восстания. Донесение русского посланника в Черногории с анализом потенциальной численности повстанцев, и потребностями их в оружии. Список турецких крепостей и укреплений, с указанием численности гарнизонов и наличием мобильной артиллерии. И, что самое удивительное, рапорт Ташкентского льва, генерала Черняева, с планом боевых действий, путями доставки оружия и добровольцев из России, и, излишне оптимистичный, на мой взгляд, прогноз развития событий.
Несколько справок из Будапешта и Вены, в которых тамошние, безымянные, едрешкин корень, резиденты СИБ, отчитывались о настроениях, касающихся Балканской темы. Но эти бумаги я просмотрел по диагонали. С тех пор, как сапоги пруссаков прошли маршем по главным улицам австрийской столицы, о мире и спокойствии в бывшей прежде относительно монолитной империи могли только мечтать. Одно восстание следовало за другим. Заговор за заговором. Венгрия, выторговав очередное послабление в качестве автономии, то признавала главенство Вены, то вновь отказывалось подчиняться. Да еще 10 октября 1871 года ландтаг Королевства Богемия принял резолюцию, требовавшую предоставления Чехии равного с Венгрией и Австрией статуса. Но попытки урегулировать в 1871 г. чешский вопрос, предоставив чешским землям большие права, были блокированы непримиримой позицией австрийских немцев. Что, естественно, пришлось не по нраву немцам богемским. Так что при всем желании австрийского императора поучаствовать в разделе турецкой доли Балкан, сделать это реально он бы не смог. Просто не рискнул бы вывести армию из мятежных провинций. Хотя, к слову сказать, маленькая победоносная война Францу-Иосифу бы очень не помешала.
Во второй части документов о страдающих под пятой мусульман христианах вовсе не упоминалось. Схема была той же самой. Военный потенциал, схемы политических ходов и доклады о настроениях. Только теперь речь шла о самом центре Европы. Игроками в этой игре назывались Франция, Германия, Бельгия и, конечно же, затычка в каждой бочке, управляемая правительством Бенджамена Дизраэли, без пяти минут лордом Биконсфилдом, Британия. У нынешнего премьер-министра была репутация туркофила и русофоба, однако, своими поступками и решениями, он не единожды это опровергал. Лично я испытывал даже некоторое уважение к этому человеку. Был совершенно уверен, что в случае нужды, ради своей возлюбленной Великобритании, Дизраэли предаст Порту и расцелуется с Горчаковым.
Единственным отличием, которое прямо-таки бросался в глаза, было то, что в обширном и весьма развернутом анализе возможного военного противостояния Парижа и Берлина, составленном генерал-фельдмаршалом, князем Барятинским, оптимизмом и не пахло. Больше того, сравнивая вооруженные силы Германской империи и Французской республики, Александр Иванович делал вывод о том, что война, буде она начнется, будет долгой и кровавой.
Причем, если верить справке барона Жомени, в этот раз война имеет большой шанс вылиться в общеевропейскую свару. И уж точно, так или иначе, затронуть многострадальную Россию.
Бисмарк был всерьез намерен окончательно решить французский вопрос. Слишком уж быстро, пугающе быстро избавившаяся от монархии страна рассчиталась с чудовищной, гигантской контрибуцией. Словно Феникс из пепла, возродилась армия. Французская экономика показывала прямо-таки чудеса роста. В войска поступало самое современное оружие. Броненосный флот уже был как бы не самым большим и современным в мире, но галлы продолжали строить новые и новые стальные мастодонты. Активно изучался опыт трагически проигранной компании. В общем, теперь, четыре года спустя после капитуляции, это была уже совсем другая Франция. Франция мускулистая и жаждущая реванша. Им бы еще больше порядка в политическом смысле, так я и ставки на победу Парижа не побоялся бы поставить. А так – даже и не знаю. Национальное Собрание все никак решить не могло, что же Франция собственно такое? Монархия или все-таки – республика. Та, кстати, Конституция, что весной семьдесят пятого все не могла преодолеть прения на заседаниях Собрания, вообще ни единого слова «республика» не содержала.
Германия тоже успела измениться. Три победоносные войны подряд! Впечатляющий рост политического веса страны на международной арене и неприлично огромные деньги, настоящей Ниагарой хлынувшие в германскую экономику совершили чудо с прежде разрозненным и разделенным сотнями границ народом. Успехи оружия, признанный Императором единым язык и энергия предпринимателей объединили жителей центрально-европейских лоскутков в единую нацию. Теперь Берлин, словно бюргер на ярмарке выбирающий дойную корову, посматривал на сопредельные страны. Что лучше? Покорить Бельгию - это отколовшееся от Голландии недоразумение или примерно наказать начавшую показывать клыки Францию?
И судя по всему, железному канцлеру куда важнее было знать, как отнесутся к новой войне в Петербурге, чем в Лондоне. На обратной стороне одного из документов в "европейской" папке, быстрой рукой князя Владимира, было написано: "Доносят, что когда князю Бисмарку указали на возможность вступления в войну Англии на стороне Бельгии, тот ответил, что, дескать, если бритты высадят армию на континенте, он прикажет германской полиции ее арестовать". Военного флота, и колоний, для защиты которых, он бы потребовался, молодая империя не имела, а сухопутные войска Великобритании немецкие генералы в серьез не принимали.
Состояния экономик стран, стоящих на пороге большой войны в папках не было. Но они и не требовались. Уж кому-кому, а мне это было известно куда лучше многих. И о перегреве, перенасыщении деньгами Германии, и о кризисе перепроизводства в Англии.
Только-только, всего три года назад отгремело цунами очередного финансового кризиса, затронувшего ведущие мировые державы. Но, как известно, время - лучший лекарь. Волны банкротств стали забываться. Как грибы после дождя, повылазили новые акционерные общества. Банки и верфи, заводы и фабрики, новые, прежде казавшиеся совершенно фантастическими, проекты о строительстве трансъевропейской, из Берлина в Багдад, железной дороги. Со стапелей сходили гигантские броненосцы и сухогрузы. Казалось, что с помощью науки теперь возможно все. Опутать весь мир телеграфными линиями, опуститься на дно морское, или взлететь в стратостате к самым пределам земной атмосферы.
И совершенно другую картину увидел бы беспристрастный наблюдатель на юге. Турция, в силу традиций, все еще именуемая Высокой Портой, по моему скромному мнению, вообще собственной экономии не имела. Налоги собирали какие-то проходимцы, для других проходимцев. Созданный в шестьдесят третьем году англо-французскими финансистами Имперский Оттоманский банк, чуть ли не официально считался национальным и обладал правом эмиссии валюты. Государственный долг достигал колоссальной цифры - в полмиллиарда франков! Английские дипломаты непрозрачно намекали на возможность раздела европейской части Турции между Россией и Австрией в обмен на некие "дружеские услуги". Разведка сообщала, что Дизраэли при обсуждении Восточной проблемы выражался в том роде, что Константинополь с прилегающим к проливам районом должен быть нейтрализован и превращен в свободный порт. Конечно же, под защитой и опекой британского флага. По примеру Ионических островов. Остальные части некогда огромного государства подлежали разделу на несколько государств. Иран, Египет, Сербия… Полдюжины периферийных, не имеющих сколько-нибудь значительного политического веса, во всем зависимых от ведущих европейских игроков стран.
На этом фоне готовящиеся, при явной или скрытой поддержке России, антитурецкие восстания выглядели… гармонично. Будто бы части какого-то единого, тщательно продуманного плана. Даже затягивание спуска со стапелей четырех новейших, сконструированных и построенных для возрождаемого Черноморского флота, броненосцев как нельзя лучше ложились в эту канву. И уже следующим же утром мрачные мысли о грядущей большой войне заставили меня в нетерпении бродить по собственной гостиной, до тех пор, пока слуга не сообщил, что экипаж к выезду готов.
В столице множество отягощенных историями зданий. Старожилы могут часами рассказывать чуть ли не о каждом из пышных дворцов вдоль Дворцовой набережной, Невского или набережной реки Мойки. Герман Лерхе, однажды оставивший мне, наглому оккупанту, свою память о любимом городе, тоже кое-что знал о выдающихся особняках Петербурга. Особенно, если истории эти каким-либо образом оказывались связанны с проделками гвардейских офицеров.
Двадцать шестое строение по Дворцовой набережной к семьдесят пятому году было полностью, от фундаментов до коньков крыш, перестроено. И вот ведь действительно - петербургский курьез - заполучило хозяина, коего несколько скандальная слава участка, по-настоящему радовала. Какое там! Великий князь Владимир, третий сын покойного императора Александра, радовался словно ребенок, когда Бульдожка таки перебрался жить в Аничков, и особняк достался ему.
Перед Отечественной… Чуть не сказал - первой Отечественной. Но, к счастью, этот мой новый, старый мир, страшных мировых войн еще не знал.
Перед войной двенадцатого года владельцем участка со строением на нем был интендантский генерал, князь Волконский. И, едрешкин корень, уж он-то точно не был прототипом Толстовского Андрея, потому как обширных именийи тысяч крепостных не имел, но превратить рядовое, в общем-то, здание в настоящий дворец каким-то волшебным образом все-таки умудрился. Хоть и отставлен со службы был нехорошо - "за злоупотребления подчиненных при снабжении армий". Или, если сказать без этих экивоков - за руку не пойман, но доверия не вызывает.
Так или иначе, но в седьмом году император Александр Первый потребовал у отставного генерала уступить дворец со всей обстановкой посланнику императора Наполеона Первого в Санкт-Петербурге Огюсту-Луи де Коленкуру для размещения посольства. В свете посчитали это тонкой иронией молодого государя - поместить посольство Франции в доме проворовавшегося военного чиновника, но сам посол приобретением остался более чем доволен. "...император отдал французскому посольству самый красивый дом в Петербурге, - писал де Коленкур. - Это целый город, и бесспорно самый красивый дом после дворца великого князя. Часть его великолепно меблирована". "Город" обошелся казне всего в триста шестьдесят тысяч, так что посланник Наполеона был не одинок в своем энтузиазме.
Вот только зря верноподданнически настроенный посол выставил бюст своего обожаемого императора около окна своего кабинета в первом этаже. Политика политикой, а гвардейские офицеры были абсолютно уверены в неминуемой войне с Францией. И получили возможность одновременно, и выразить свое отношение к Бонапарту, и выказать собственную лихость. Недели не проходило без того, чтоб в казармах не заключались пари на то, кто первым разобьет несчастный бюст. Представьте себе несущихся по набережной всадников, бросающих на скаку камни в окно французского посольства… После этого игнорирование обязательных балов у посла и последующее пребывание на гауптвахте хоть и считались доблестью, но полагались за легкую шалость.
Посольство съехало из особняка, кажется в сороковом. И с тех пор он, хоть и оставался в ведении Гофинтендантской конторы, но по прямому назначению почти не использовался. Одно время во флигелях даже размещались казармы роты Дворцовых гренадер. Той самой "золотой" сотни ветеранов, прошедших и Крым и дым. У которых вся грудь в крестах, и не нашлось родственников, готовых принять "на довольствие" престарелых вояк.
Наконец, уже император Николай Второй передал участок брату, князю Владимиру, под стройку. И десятого августа семьдесят четвертого, накануне бракосочетания с Марией Павловной принцессой Мекленбург-Шверинской, в присутствии всей императорской семьи состоялось торжественное освящение совершенно нового дворца, выстроенного по проекту профессора Императорской Академии художеств Резанова.
До того, как я впервые побывал в гостях у Владимира Александровича, был убежден, будто бы лучше всего о человеке расскажет дом, в котором тот живет. Так вот, что бы вы сказали о дворце, в котором отделанные цветным искусственным мрамором ведут в парадную приемную, выполненную в стиле ренессанс, гостиная - пышность времен Людовика Шестнадцатого, малая гостиная - мрачная готика, танцевальный зал - рококо, будуар - мавританский стиль, а банкетный зал - явно русский? Сложно?! Ну так и хозяин всего этого калейдоскопа не прост!
Лично мне, и, кстати, князю Александру - тоже, больше всего нравился банкетный зал. И даже не только, а - пожалуй, и не столько из-за того, что я оказался невольным зачинателем новомодного архитектурного стиля а-ля-русс. Просто в помещении, где общепризнанный гурман и сибарит, великий князь, обычно устраивал званые ужины, на стенах висели картины. Пара полотен моего Артемки Корнилова, и целая галерея произведений кисти Верещагина. Этого замечательного художника, скажем так: по политическим соображениям, не принято было привечать при дворе. А у третьего сына Александра стены украшали «Добрыня Никитич освобождает пленницу от Змея Горыныча», «Илья Муромец на пиру у князя Владимира», «Алёша Попович сражается с Тугариным Змеевичем», «Дева-заря» и «Солнечное божество». А в биллиардной одну из стен занимало полотно Репина "Бурлаки на Волге". И это обстоятельство куда больше говорит о князе, как о человеке, чем эти барокко с рококо. Вот так-то!
Я уже, кажется, рассказывал, что именно ваш покорный слуга послужил причиной тому, что великий князь занял не слишком престижный пост. И о том маневре с назначениями глав отделений, который пришлось совершить Государю, что бы как бы отделить своего младшего брата от пресловутого корпуса жандармов и мрачного наследия Третьего отделения.
В прежней моей жизни это бы назвали имиджем. Так вот, князю стали создавать приличествующий его положению имидж. Владимир Александрович стал слыть ценителем искусств, гурманом, сибаритом и покровителем путешественников. А то, что большую часть членов отправленной в Китай экспедиции составляли офицеры разведки, широкой публике знать не обязательно. Не так ли?
После назначения Владимира, приближенные ко двору вельможи ожидали некоторого охлаждения наших с главой СИБ отношений. Но тут сначала поползли слухи, а после и вполне официально, в газетах, сообщили об открытии на юге Сибири богатых россыпей изумрудов, и о начале их разработок. Причем, в числе главнейших акционеров перспективного месторождения назывался как раз третий сын Александра. Сплетникам бросили новую кость для обгладывания, и об интриге с не престижным назначением члена императорской семьи тут же позабыли.
Подноготную "изумрудного" дела и вовсе знали только три человека. Ныне-то, к сожалению, после смерти Николая и вовсе два. Я, да собственно сам Владимир. И в наших с ним интересах, чтоб так оставалось и впредь. В конце концов, я был даже рад, что добрые отношения с этим весьма и весьма умным человеком удалось сохранить такой пустячной ценой. Руки у меня до Чуйской степи все равно не доходили, а со сменой хозяина на давным-давно выкупленный мною участок на самом краю Империи прямо-таки косяком пошли и деньги и переселенцы. Тем более что по широте душевной и с совета государя, Владимир таки оставил за мной десять процентов акций нового предприятия.
Сложный он человек. Умен, хитер и коварен. Умеет дружить, хранить тайны и заботиться о друзьях. Страшный враг для недругов. Не лезет с советами в те дела, в которых ничего не понимает, но я ни единого раза не видел, чтоб отверг чье бы то ни было мнение о его делах.
И в то же время, поразительная, особенно для человека его круга, порядочность. Прямо-таки болезненная, щепетильная, или даже – по-немецки педантичная. Мне казалось, что великий князь Владимир Александрович стал бы куда как лучшим правителем для Отчизны, чем Бульдожка. Я даже как-то всерьез размышлял над той чередой событий, кои могли бы случиться, дабы привести Владимира на трон Империи.
И еще. В кабинете великого князя с тех самых пор, подозреваю - как напоминание специально для меня, висит картина кисти Артема Корнилова "Казаки на Изумрудном ручье". Причем, пребывал я в уверенности, что каким-то образом удалось моему казачку невероятное – чуть ли не оживить изображенных на полотне персонажей. А как иначе объяснить тот совершенно фантастичный факт, что выражения лиц бородатых первопроходцев менялись в зависимости от настроения хозяина кабинета. В то памятное утро, например, казаки на картине смотрели на меня весьма и весьма озабоченно. Чего нельзя было сказать в отношении самого князя.
- Однако, - протянул, наконец, после затянувшихся размышлений, великий князь. - Стало быть, вы, Герман Густавович, полагаете, что Британия не преминет вступиться за Порту, в случае, ежели нам придется-таки турка воевать?
- Именно так, Ваше Императорское…
- Оставьте эти величания, - чуть ли не приказным тоном оборвал меня Владимир. – До того ли, когда наша с вами Отчизна ныне вновь может оказаться на пороге испытаний!
- Думается мне, Владимир Александрович, что непременно окажется, - кивнул я. – Ни единый из правителей Империи не сможет официально отказаться от идеи вызволения православных из-под ига мусульман. А уж князь Александр и подавно.
- Гм… Действительно… Это Сашино увлечение… славянскими идеями…
- И панславянскими, - в полголоса проговорил я.
- И панславянскими, - согласился молодой глава имперской разведки. – Эти увлечения могут дорого нам встать. Однако же с чего вы, Герман Густавович, решили, будто Дизраэли все-таки готов будет пожертвовать только-только улучшившимися с нами отношениями, ради спасения гибнущей Порты? Вы упоминали, я помню, о полумиллиардных долгах Стамбула. Но ведь, на счастье, в нашем мире еще не все возможно исчислить в золотых монетах.
- Слава Богу, не все, - с готовностью согласился я. – Но вам ли не знать, сколь болезненно принимает Лондон любое, действительное или мнимое, покушение на безопасный путь к жемчужине Британской кроны. И с этой точки зрения, попытка России заполучить контроль, или даже просто – право свободного прохождения проливов будет воспринята правительством Дизраэли, как угроза.
- Нужно так понимать, вы имеете в виду, этот французский канал в Египте?
- Именно так, Владимир Александрович. Именно так. Больше того. Я полагаю, что англичане сделают все возможное, чтоб получить этот канал в свое распоряжение, - как бы плохо не знал я историю, в том что англичане таки заполучат Суэцкий канал, был уверен на все сто. - Казна египетского хедива столь же пуста, как пусты сундуки турецкого султана. И стоит британцам назначить действительно высокую цену, как вся ныне принадлежащая Каиру доля в Суэцком прожекте немедленно сменит владельца.
- Пожалуй вы правы… Я поручу нашему... гм... поручу уточнить эти предположения. Но уверен – вы правы. Как бы ни было печально это сознавать… Но это хорошо, что вы, Герман Густавович, заговорили о казне. Надеюсь, наши запасы выдержат небольшую войну?
- Без малого месяц назад, Владимир Александрович, когда мне последний раз доставляли сведения от Рейтерна…
- Я так понимаю, это вы намекнуть желаете, что, дескать, от дел вас отставили, и покровители предали. Только полноте вам обижаться-то, граф, - дернул бровью князь. – Вам ли не знать, каково оно бывает у нас. Ныне мнимые друзья за вашей спиной с недругами сговорились, а завтра может статься, что враги куда как симпатичнее союзников. Теперь вот Бисмарк что-то в Европе затевает, и о князе Горчакове вспомнили. А сколько? Года уже три как? С Версальской коронации, верно. Болтали, будто бы звезда нашего канцлера закатилась, и пора бы уже старику на покой…
Тут третий сын покойного императора Александра улыбнулся. Тонкой такой улыбочкой. Коварной. Той самой, с которой начинаются все его знаменитые интриги и тайные операции.
- Так и с вами, Герман Густавович. Доносят, что в обществе теперь и не говорят более о прежде всесильном графе Воробье. Полагают, что раз уж сама императрица изволила своему верному рыцарю отставку дать, так Александру немец и сибирский выскочка и подавно не нужен. Только, думается мне, рано они вас, ваше высокопревосходительство, в опалу отправили. Потому как теперь и, быть может, без меры оптимистичный Саша явственно видит, что править и управлять – суть разное. И что в Отчизне нашей желающих первого чрезмерно, а способных на второе – ничтожно мало…
- А вы…
- А я вас, конечно же, стану рекомендовать. Иначе, зачем бы мы сейчас вели эти разговоры? Так как поживала казна империи без малого месяц назад?
На прямой вопрос любого из великих князей и обласканным фаворитам положено отвечать незамедлительно, а уж лицам, чей социальный статус, мягко говоря, временно не определен, и подавно. Так что я, подталкивая Владимира к интересующей меня более других теме, серьезно нарывался. За какой бы талант меня в кабинете на Дворцовой набережной не принимали, ссориться с третьим сыном почившего Александра смертельно опасная забава.
- Прошлый, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертый год, Слава Богу, закрыли с небольшим префицитом в сорок миллионов рублей, Ваше императорское высочество, - бодро отрапортовал я. – В году нынешнем, рескриптом государя, излишки уже инвестированы частью в выкуп железнодорожных линий, частью в наиболее доходные производства.
- Да-да, - снова улыбнулся князь. Просто улыбнулся. Искренне, без интриганской многозначительности. – Я слышал. Кажется, именно возглавляемая вами комиссия вынесла вердикт, что, дескать, доходы от принадлежащих державе заводов и железных дорог вскорости могут превысить поступления в казну от прочих сборов. Однако хотелось бы знать иное, Герман Густавович. Скажите, возможно ли существенно увеличить бюджет Милютинского ведомства? Расходы на получение важной информации тоже грозят вырасти, но, для СИБ денег просить не стану. А вот ускорить поступление в войска новейших видов оружия было бы весьма полезно.
- Так, а причем тут дополнительные средства, Владимир Александрович? – деланно удивился я. – И тех, что каждый год выделяются щедрой рукой, более чем довольно. Как любит говаривать адмирал…
- Знаю я, как любит говаривать наш Николай Карлович, - поморщился князь.
Адмирал Краббе, глава Морского ведомства, слыл большим любителем крепкого словца. В высшем свете вообще не слишком стеснялись вворачивать при случае цветистые обороты из богатейшего словаря старого доброго русского мата. Даже великие князья, вроде дядьев Владимира, Константина и Николая Николаевичей, «грешили» этим делом. Но уж конечно не выписывали в заветную тетрадку особенно понравившиеся обороты и не коллекционировали порнографические картины, фотографии и гравюры, как делал это Николай Карлович.
При всем при этом, не смотря на несколько… скажем так: спорное увлечение и острый язык, Краббе был весьма разумный и дальновидный чиновник. Каким он был моряком, судить не возьмусь. За все годы, что прожил в Петербурге, что-то не припоминаю случая когда бы морской министр куда-либо от двора отлучался. И, тем не менее, говорили, будто бы во флоте его любили, а он, несомненно, любил флот. Найти пути, выбрать подходящие слова и донести их в нужные уши, не смотря на вопиющее безденежье, выстроить несколько верфей, полдюжины заводов, учредить два новых – Тихоокеанский и Северный – флота, основать кучу морских баз, включая Владивосток и Алексеевск, это, как специалист вам скажу – дорогого стоит.
Это я к тому, что князь Владимир легко мог себе представить, что именно любит говаривать адмирал Краббе. Только в этот раз молодой человек все-таки несколько ошибался.
- Тем не менее, осмелюсь процитировать уважаемого министра, - под недовольное сопение князя, продолжил я. – Однажды Николай Карлович изволил, весьма метко, на мой взгляд, выразиться, что, дескать, если, простите великодушно, бордель не приносит доходу, так надобно не кровати в номерах переставлять, а девок сменить!
-Ха-ха, - Владимир, похоже, искренне обрадовался относительной пристойностью цитаты. – Действительно метко. И я прежде этакого не слышал. Про русака-то даже в нескольких пересказах доводилось, а этакого вот еще нет…
Весьма, кстати, примечательная история. Рассказывают, будто бы Краббе как-то прослышал, что князь Мещерский за глаза его назвал «немчурой». И так это радетеля русского флота задело, что он воскликнул: «Помилуйте! Ну какой же немец? Отец мой был чистокровный финн, мать молдаванка. Сам же я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещен в православие! Стало быть, я самый что ни на есть природный русак!»
- Однако же, давайте вернемся к нашему Дмитрию Алексеевичу. От флота к армии, так сказать. Должна ли приведенная цитата означать, что вы, Герман Густавович, обладаете доказательствами… нечистоплотности неких офицеров, связанных по долгу службы с армейскими закупками?
Ну вот зачем он это спросил? Ведь ведает же прекрасно, что да - есть у меня толстый пакет документов, добытый прокурорскими следователями в доме Овсянникова. Князь Владимир Александрович, вообще весьма информированный молодой человек. Положение, знаете ли, обзывает. Так что и о купеческом компромате знает, и о том, что я знаю, что он знает… А ты сиди теперь, разглядывай картину, на которой изображено, как казаки для меня изумруды добывают, и пытайся догадаться – о чем в действительности спрашивает глава СИБ. О том, есть ли у меня намерение таки дать компромату ход и, устроив грандиозный скандал, испортить Милютину жизнь? Или о том, что я, в обмен на его, Владимирово, покровительство должен передать бумаги в СИБ? Или это простейшая проверка на честность? Ну так опытного бюрократа на такой, детской, подлянке не подловишь!
- Отнюдь, - отказался, наконец, я. – Не имею ничего такого, что заслуживало бы вашего, ваше императорское высочество, внимания.
- Ну-ну, - строго выговорил князь, не удержался и улыбнулся. – К чему этот официоз. Так что именно должно означать предложение… гм… сменить «девок» в Военном министерстве? Не самое подходящее, на мой взгляд, время для серьезных реформ в армейском «борделе».
- Нет-нет, - взмахнул я ладонью. – Ничего такого и не требуется. Следует всего лишь навести порядок с аукционными закупками для войсковых нужд. Укоротить контракты, и разрешить продление контрактов ежели поставщик…
- Отлично, - поспешил остановить мою речь Владимир. – Не удивлюсь, если окажется, что эти соображения у вас, Герман Густавович, имеются и должным образом оформленные в прожект. Нет? Ну вот и займитесь этим, пока мы…
Молодой человек замолчал, метнув взгляд в сторону плохо притворенных дверей в другую комнату, давая мне понять, что едва не проговорился. Не выдал нечто такое, чего мне знать не положено. Но потом, после минутных раздумий, и тщательного изучения свойств моей переносицы, Владимир, чуть подавшись ко мне и заметно снизив громкость голоса, все-таки продолжил:
- У нас ныне министры… Как бы это выразиться поточнее… А, вот! Они большей частью заняты тем, чтоб только лишь изображать какую-то деятельность. Путь простейшей бумаги «по инстанциям» словно бы удлинился безмерно. Там, где прежде довольно было трех дней, в крайнем случае – недели, теперь не хватает и месяца.
Князь полоснул по мне взглядом, когда я не смог удержаться и хмыкнул.
- Подозреваю, вы, Герман Густавович, и прежде не занимались… Не следили за добросовестной работой министерств и ведомств. Однако же при вас все работало и выдавало результаты.
Глава страшной СИБ снова умолк, повернулся к окну, и несколько томительных минут позволял мне разглядывать свой, прямо скажем, далеко не римский, профиль.
- Нам, нашей Семье, Господом нашим Иисусом Христом, вменена обязанность по попечению сей громадной Державы, - еще тише, и неожиданно, не характерно для третьего сына Александра, возвышенно, выговорил, наконец, Владимир. – Мы, мои дядья, братья и кузены обязаны…
А вот тут молодой человек прямо-таки взорвался:
- Да какого Черта?! Обязаны?! Вместо того чтоб делать дело, они делят власть! Можете себе это представить, Герман? Делят власть, которая и без того наша!
- Намедни едва ли не три часа в Совете обсуждали вашу персону, сударь, - криво усмехнувшись, пожаловался князь. – Выяснили, что вы, ваша светлость, невозможный человек. Совершенно неудобный! Ни деньгами вас не прельстить, ни ссылкой не напугать, ни властью не приманить. Какому вельможе этакий-то протеже понравится? Такому ведь скажешь, мол, делай это и то, а он может и отказать. Особенно, если Честь имеет, и Совесть по присутственным заведениям не просидел… Вы, Герман Густавович, всем нужны и всем полезны. Князь Константин от вас в полнейшем восхищении, и Саша признает за ум и знания… А еще говорят будто бы вы иногда видите грядущее? Это действительно так?
- Нет, - заторопился с ответом я. Очень уж тема тыла интересная. Не хотелось Владимира он нее отвлекать. – Не вижу. Просто будто Господь подсказывает, чем ныне начатое дело закончиться может.
- Ну да, ну да, - снова недоверчиво скривил губы глава Имперской Безопасности. – Иисус еще и рукой вашей двигает? Видел я какие корабли вы Константину Николаевичу чертили. Ничего подобного ни у галлов, ни у бриттов нету! Адмиралы от вашего имени в исступление впадают и убийцей парусного вооружения обзывают. И чертежи винтовок… Мастера говорят, выполнено неопытной рукой, но будто бы с работающей схемы срисовано. Пистоли многозарядные или ружья – ладно. Опытный охотник, обладающий уймой времени на изобретательство, но эти… Эти ваши «пулеметы»! Молчите?
- Молчу, ваше императорское высочество. Мне нечего сказать.
- Вот и молчите, Герман Густавович. Молчите! От Бога это у вас, или от Дьявола, того и знать не хочу, пока прозрения сии на пользу Отчизне. Я, сказать по правде, и духов готов из блюдца вызывать, хоть и не верю в них ни на грамм, коли они выдать сподобятся – чем закончится эта новая Бисмаркова игра с Францией…
- Смею надеяться, - улыбнулся я. – Этого как раз духи и не ведают. Да и сам германский канцлер тоже. Иначе не прислал бы в Санкт-Петербург своего эмиссара.
- Герцог Маджентский тоже. Генерал Ле Фло уже даже сговорился с младшим Юсуповым, чтобы тот устроил rencontre defortuity с Сашей, - как бы в задумчивости выговорил князь. – И все ждут нашего ответа. Александр Михайлович уверен, что Бисмарк побоится снова объявить войну Франции, не будучи уверенным в нашем нейтралитете.
- А тут еще барон фон Радовиц пристал, как банный лист, - пожаловался я. Вообще-то предстоящий визит в мой дом германского посланника и был основной целью посещения нового Владимировского дворца. Но прежде как-то к слову не приходилось. Да и собственная судьба интересовала меня куда больше, чем выкрутасы европейских интриганов. – Зачем-то набился ко мне на ужин…
- Ай, ну это просто! Получил от патрона в Берлине инструкции – провести консультации с определенными, способными повлиять на решение Регентского Совета, вельможами. Теперь добросовестно исполняет.
- Помилуйте, Владимир Александрович, - вскричал я. – Да как же я могу повлиять?
- Не прибедняйтесь. Вам прекрасно известно, что в Совете нет ни единого человека, кто не прислушивался бы к Вашему мнению. Да и вообще… Герман Густавович! Ваша светлость! Не пора ли вам из фигуры обращаться в игрока? Что это вы все за спиной, в товарищах да советниках. Могли бы, причем давно могли, и в Комитете министров председательствовать, кабы захотели. Знаете же, видите, насколько эта синекура Саше в тягость! Особенно теперь…
И тут Владимир вдруг, по-моему – совершено безосновательно, стал меня выпроваживать. То демонстративно на часы взглянет, то бумаги на столе примется перекладывать.
- Жду от вас решительных действий, граф, - торопливо выговаривал молодой человек. – Составьте прожект: как вы видите развитие реформ в Империи. Учините несколько заседаний комитета… И поговорите, наконец с Александром! Скажите уже ему, убедите, что вы не противник, не злопыхатель. Что вы только к вящей Славе России!
Как же я мог позабыть о второй двери в кабинет?! Ведь знал же о ней, путался даже поначалу, выходил не в галереи, а в скромно обставленные личные покои третьего императорского сына. А тогда… Господи, о чем я этаком думал, в каких эмпиреях витал, если Владимиру пришлось с такой неприкрытой настойчивостью, словно гвозди молотком, вбивать в мою глупую голову намеки о той персоне, что стояла за второй дверью.
Вечно за спиной обожаемого старшего брата. Пока Николай был жив, конечно. Александр! Бульдожка, Саша, такой простой и понятный, забавный и неуклюжий поросенок, как изредка называл его Великий князь Константин, кода хотел подначить. Казалось, власть и второй сын императора Александра Освободителя вещи столь разные, что и ставить рядом было бы смешно.
И вот нате вам. Такие резкие перемены. Словно в одну ночь, двадцать третьего января, человека заменили иным. Резким, властным, способным на коварство и охотно интригующим. Преследующим какие-то одному ему известные цели. Способным более часа простоять за приоткрытой дверью во дворце младшего брата, для того лишь, чтоб составить мнение об интересующем его человеке. Чужим. Пугающим.
Сказал кучеру, чтоб не гнал лошадей. Подумать было о чем. В голове хороводом крутились мысли. Плохие, тяжелые. О войне, в которую не особенно дружный регентский совет может втянуть страну и бедствиях, к которым это может привести. К концу пути чуть ли не корить себя стал, за то, что так бездумно влез в историю. Не будь меня, Никса никогда бы не стал императором, а значит, не затеял бы давно необходимые Державе реформы. Да и в мировой политике все, наверное, сложилось бы совершенно по-другому. Не так... критично, что ли. Ах, знать бы еще – как?
В детстве, в школе, не любил уроки истории. Считал, изучать деяния каких-то людей, живших бездну лет назад, никчемная трата времени. Цари какие-то, султаны, лорды и министры. Что с них толку для молодого человека в эпоху развитого социализма? Примером чего они могут быть для молодого строителя коммунизма? Чему научить? Прости меня, Господи, за глупость. Обрывки сведений о последней четверти девятнадцатого века, о русско-турецкой войне и ее итогах, встали бы для меня нынешнего чуть ли не на вес алмазов.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге