ВОР из НЕРО

Предисловие. Ночь новых возможностей.

Красный абажур висит над столом совсем низко, медленно покачиваясь в воздухе. Под абажуром трепещет керосиновое пламя в колбе с закопчённым горлышком. Стол круглый, застелен уже смятой скатертью с пятнами вина и чего-то ещё бурого. В его центре бутылки мутного стекла и с мутным содержимым, много, никто сегодня их не считает. Вокруг бутылок стаканы.

У стола сидят пять человек: трое мужчин и две женщины. Двое мужчин в заношенных сюртуках, когда-то бывших роскошными, в клетчатых штанах с заплатками на коленях и в штиблетах, с которых время сняло изрядную долю лака. Две женщины рядом с ними похожи на эти штиблеты, когда-то они тоже роскошно выглядели, но время и разгульная жизнь неуклонно снимают с них всю красоту. Её, однако, достаточно, чтобы двое катал и вор угощали их сегодня за красивые глаза и за пухлые бёдра, которые мужчины с железными основаниями рассчитывают пощупать позже ночью. Во всяком случае, двое мужчин, потому что молодой вор в потёртых брюках и засаленном, но справном пиджаке сидит на противоположной стороне стола за кругом света от керосинки и не столько поёт вместе со всеми похабные песни о сладких марухах[1] или жалостливые о тяжёлой арестантской доле, сколько глядит исподлобья да сопит.

[1] Маруха – все блатные женщины и любовницы блатных зовутся марухами. Здесь и далее значения воровских слов даются из книги «Блатная музыка. Жаргон тюрьмы» за авторством В.Ф. Трахтенберга

Одна из женщин поправляет видавшую виды шаль на своих плечах и обращается к молодому вору:

– Что-то ты невесел, Устинушка. Поведай нам, о чём кручинишься.

– Устал, – отзывается вор, – ночь не спал, а сейчас уж утро.

– Ты ж ещё молодой, – усмехается один из катал, – ты должен ночь не спать.

– Я и не сплю.

Вор подаётся к столу, чтобы налить стакан мутного пойла, его лицо попадает в свет от абажура. Красивым молодого мужчину не назвать: покатый лоб, тяжёлые надбровные дуги, резцы на верхней и нижней челюстях слишком выдаются вперёд, от чего губы, закрывающие их, кажутся полнее обычного. Но какая-то животная привлекательность в нём есть, особенно во взгляде, которым он стреляет из больших и глубоких серых глаз. Эти глаза одновременно манят женщин напротив и пугают их, как гладкое зеркало Старого озера, на берегу которого стоит город.

– Ох, Устин, – говорит второй катала, – я в твои годы мог такое вытворять. Всю ночь у стола, фраера раздел, потом в кабак с ним же, потом к девкам, потом после полудня просыпался, водочки холодненькой хлоп и опять к столу можно вставать. А если фраер попадался нажористый, несколько дней я мог кий в руки не брать, зависит от того, какая девка подвернётся. Девки, знаешь, они деньги тянут только дай.

– А ты всего-то поездуху простенькую исполнил, – подключается второй катала.

– Голова болит, – жалуется Устин, – дождь будет.

Женщина, которая заговорила с ним, вспоминает, небо над городом было затянуто низкими серыми тучами, их мохнатые животы царапались о шпили на бледно-розовых башнях колдовского кремля, которые поднимаются в центре города. Серыми были и воды Старого озера.

– Человек из Неро жалуется на головную боль, – усмехается катала, – удивительно.

– Почему? – спрашивает до поры молчавшая женщина.

– Ты приехала с юга, – объясняет ей товарка, – и не знаешь, что в Неро так же часто жалуются на головную боль, как в Граде Симона – на дождь.

– А, поняла.

– По преданию у нас на дне Старого озера спит древняя сон-рыба, – рассказывает Устин.

– Как интересно! – жеманится южанка. – А что-то ещё необычное эта рыба делает? Кроме того, что насылает на вас головную боль?

– Наши сны лежат рядом с её сном.

– Что это значит?

– Если ты живёшь достаточно долго, то замечаешь присутствие в твоём сне посторонней мысли. Не твоей.

– На что это похоже? – спрашивает катала, тоже заинтересовавшись влиянием сон-рыбы на местных жителей.

Устин задумывается, потом говорит:

– На поезд, что гремит по железке мимо города. Ты его не видишь, но воздух дрожит от его гула. На зверя, который зимней ночью петляет около твоей избы, а ты выходишь на улицу утром и видишь лишь цепочки диковинных следов. На луну, что прячется за облаком, высвечивая его кромку чуть ярче чёрного неба вокруг. На сквозняк, что ворвался в комнату через неизвестную тебе щель и заставляет мурашки бегать по твоей коже. И чем чаще ты замечаешь это присутствие, тем сильнее тебя тянет найти источник беспокойства. Дойти до железной дороги. Пойти по диковинным следам в чащу. Дотянуться до облака, что загораживает луну.

– Ты так делал? – спрашивает катала.

Устин откидывается на спинку стула обратно в тень от абажура и качает головой:

– Мы считаем, что человек, коснувшийся рыбьего сна, в своём сне уже не проснётся.

– Почему?

– Рыбий сон его затянет. Сон-рыба старая, её сны тяжёлые и медленные, слишком медленные, чтобы человеку хватило жизни на возвращение из них.

– Мне человечьи сны больше нравятся, – хохочет девица.

– Мне тоже, – кивает Устин. – Пойду подышать.

– Э, нет, – останавливает его другой катала, весь разговор сохранявший безучастный вид, – ждём Панаму все вместе. Думал запудрить нам бошки местными побасенками? Не выйдет.

– Ты сейчас с ним на крылечке столкуешься, – добавляет первый, – и половину бабок из чемоданчика себе отначите[2].

[2] Отначить – скрыть от сообщников и присвоить до дележа часть похищенных денег или вещей.

– Как мы их отначим, если чемодан тут лежит?

– Сиди просто на месте, а?

– Ладно, я в форточку подышу.

– Добро, в форточку дыши.

Вор двигает стул к окну, чуть разводит в стороны плотные шторы и приоткрывает форточку в рассохшейся раме с облезлой краской. Вдыхает ночной воздух, пропитанный влагой и тайной.

Дело не в головной боли, хотя в последнее время она, в самом деле, донимает Устина. С непонятным самому себе упорством он жуёт одну и ту же мысль: что будет с фраером, которого он оставил без чемодана. Жалости вор не испытывает, во всяком случае уверенно, как ему самому кажется, подавляет все её ростки проверенным "фраер сам виноват".

Во многом это правда. Молодой клерк ходил в бильярдную почти каждый день на протяжении последнего месяца, только в конце недели пропадая "по делам". Проигрывал деньги каталам (платил за "урок", как ему говорили), потом пьянствовал с ними. Хвастал работой в страховом обществе, где даже подушечки стула, на котором он сидел, были вышиты "золотой нитью".

– Мне не жалко денег, господа! – кричал он каталам, – я за красоту плачу, за красоту игры!

Так продолжалось, пока один из катал не рассказал о чудаке Василь Василичу Панаме Толстому. Барыга[3] сразу посмотрел на дело под другим углом, и, вместо того, чтобы выслушивать перечень коньяков, что пили каталы на деньги клерка, сказал выяснить, чем в точности клерк занимался.

[3] Скупщик краденых вещей. В большинстве случаев старый вор, бросивший своё прежнее опасное занятие и заменивший его менее рискованным и без сомнения более прибыльным… Часто такой «барыга» сам даст ворам «работу», указывая на какое-либо помещение, которое удобно было бы обокрасть.

– Я те чё, бурч[4]? – возмутился один из катал.

[4] Бурч – сообщник вора или мошенника, старающийся узнать, где и как лежат у жертвы «бабки», много ли их, что он за человек и т.п.

– Как хочешь назовись, но узнай всё, о чём я говорю, – настоял Панама Толстый. – Я чую большие бабки, и если ты мне их сорвёшь, я тебя разрежу на куски и выброшу в речку.

Панама Толстый в полной мере соответствовал своему прозвищу и был невероятно широк в пояснице, от этого ленив и внешне добродушен. Но катала хорошо знал всю обманчивость такого добродушия, посему спорить с барыгой не стал и вызнал у клерка, куда тот пропадал каждую неделю. Это оказалось совсем не сложно для человека, привыкшего вести жертву к западне лишь вовремя поставленными вопросами, для маскировки спрятанными на дне рюмок водки.

Совсем скоро катала рассказывал Василь Васильичу, что клерк каждую неделю возил выручку страхового общества из Белокаменной в Медвежий Угол, где жил хозяин общества. Тогда Панама Толстый и сказал в первый раз:

– Поездуха. Нам нужна поездуха.

Наверное, не было в обширной Северной Империи города, где Панама Толстый не знал бы способного человека для того или иного дела за рамками закона. Из Неро в Белокаменную был вызван молодой, но талантливый вор Устин Филин. Кому-то он не нравился, потому что иногда говорил о вещах, лишних для честного вора, но именно его Панама Толстый посчитал наиболее подходящим для дела.

На вокзале Устин сидел под дебаркадером на лавочке, прятал лицо за книгой "Исследование о ледниковом периоде", пока перед ним не остановились двое подосланных Панамой людей и один не сказал другому:

– Мама села на поезд. Третий вагон, восьмое купе. Надеюсь, не будет трясти до самого Медвежьего угла.

Услышав нужное, Устин убрал книгу, поднялся со скамьи и сел на тот же поезд, что и клерк. Солнце уже ушло за горизонт, когда поезд, прогудев паровозным гудком, тронулся в путь.

Устин сел в зелёный вагон третьего класса, но там не задержался, пройдя сперва в жёлтый вагон второго класса, а затем в синий первого. Здесь он зашёл в восьмое купе и прикинулся, что искал своего приятеля, с которым условился встретиться в этом купе.

– Господа! – восклицал он, притворно расстраиваясь, – я обещал рассказать ему новую гипотезу о великих ледниках, когда-то спустившихся к нам с полюсов. Это новое слово в науке, и, вы не поверите, отлично объясняет, откуда на наших полях взялись всем знакомые валуны.

– Это вы сами придумали? – спросили его в купе.

– Нет, к сожалению, автор – не я, а некий Кропотин.

Фраза о ледниках, произнесённая с достаточным жаром, увлекла всех пассажиров в купе, и Устин до поздней ночи рассказывал им о страшном времени, когда толщи льда ползли с северных гор и сковывали землю истребляющим хладом. Попутно он не забывал потчевать пассажиров водкой. Это не вызывало подозрений или неприятия, в костюме с заплатами его приняли за чудака-учёного без лишнего гроша в кармане, зато с пудами книг, накопленных в скромной комнатке, которую он снимал на окраине Медвежьего Угла. Во всяком случае, так он отрекомендовался и недоверия не встретил.

– Эх, господа, если бы вы знали, какие книги можно найти в Белокаменной, какие книги! – восклицал он, отыгрывая хмельную горячность, но ничуть не кривя душой.

"Исследование о ледниковом периоде" он украл у прохожего вместе с саквояжем на бульваре в Белокаменной.

Когда поезд подошёл к Неро, все в купе, кроме вора, спали пьяным сном, так что ему не составило труда забрать чемодан клерка с багажной полки, свою почти пустую корзину и сойти на станции.

Здесь его уже ждали каталы, проститутки и сам Панама Толстый. Все вместе они прошли на малину, о которой знал Панама Толстый, и где теперь его ждали, потому что барыге потребовались решить в Неро ещё какие-то свои дела.

Что же будет с клерком? Места он лишится, да ещё с такими рекомендациями, что на похожую должность в Белокаменной точно не устроится. Если он не дурак, и у него есть родственники, поживёт какое-то время у них. В противном случае дорога ему одна – на Хитрый рынок, в толпу нищих и подённых рабочих, где Устин, возможно, встретит его, когда в следующий раз приедет из Неро в Белокаменную за «покупками» либо иной «торговлей»[5]. Жить в таком случае теперь уже бывшему клерку останется лет пять в среднем и не больше десяти в любом случае. Холод, голод и болезни вытянут из него жизнь наверняка.

[5] Купец – карманный вор… Воры других категорий называются уже «торговцами».

А сколько лет судьба отпустила ему, Устину Филину? И какие именно годы она для него заготовила?

В комнату входит хозяйка, немолодая женщина в чересчур роскошном платье для такой норы. Платье, однако, уже вышло из моды, даже Устин это знает. На улицах Белокаменной, куда он выезжал воровать, он уже некоторое время не замечал рукавов с буфами и корсетов с зауженной талией.

– Василь Василич скоро будут, – сообщает она и ставит на стол ещё одну бутылку.

Вору чудится какая-то дрожь в воздухе. Будто он смотрит не в чёрный квадрат улицы за открытой форточкой, а погрузился в чей-то сон, готовый оборваться из-за случайного шума. Пятнистые кроны деревьев за окном оборачиваются лапами с растопыренными чёрными пальцами, тёмный купол неба оказывается донышком зрачка в глазу, что вот-вот моргнёт, разрушив непрочную ткань сна. Устин будто бы уже слышит, как ползут вселенские веки по направлению друг к другу, и привстаёт со стула. Сейчас он узнает, что прячется с другой стороны реальности.

Скрипит дверь, в комнату спускается Панама Толстый. Глядит на вора с прищуром, будто хочет сказать что-то, только не Устину, а собеседнику из какого-то прошлого разговора, но оставляет это намерение и шагает к столу, каталам и проституткам.

Устин не спеша двигает свой стул к ним же, но в дележе украденного почти не участвует. Он потрясён увиденным и никак не может забыть, что на миг лицо Панамы Толстого растеряло все человеческие черты, расплылось в морду удильщика, который ловит морскую мелюзгу на светящийся шарик. Должно быть, разум, который спит в Неро, наказывает Устина за размышления о судьбе жертвы. Не должен волк думать о зайце, которого съел. Раз он его догнал, значит, был сильнее, а заяц – слабее.

Делёж денег из чемодана клерка проходит спокойно. Каталы для порядка пытаются взять больше, чем было оговорено, Панама Толстый их, посмеиваясь, осаживает:

– Сами же назвали свою работу "Бурча". Для бурчи вашей доли более чем достаточно.

– А что нам придётся слинять из Белокаменной на время, чтобы фраер нас не узнал, ты подумал?

– Слиняете.

– А где мы такого же фраера найдём?

– Где до этого нашли. Руки у вас, вроде, целы. Вот если вам их кто-то сломает в ближайшее время, тогда будет беда.

Угроз каталы не любят, поэтому спор заканчивается.

Вор, получив причитающуюся ему гору купюр, складывает их в пачку, бумажка к бумажке, не пересчитывая, по-прежнему пытаясь прогнать напавший морок.

– Всё посчитал? – спрашивает Панама Толстый.

– Да, – врёт Устин.

– Вопросы есть?

– Нет.

– Пойдём в каморку, мне с тобой потолковать надо.

Устин с опаской поднимает взгляд на Панаму Толстого. Вроде, черты человеческие.

– О чём?

– О деле одном.

– В поезде что-то в чемодане заначил! – кричит катала. – Сейчас делить будут.

Даже Устин, с реакцией у которого всё в порядке, профессия обязывает, едва замечает движение Панамы Толстого, после которого кричавший катала грохается на пол и хрипит. Толстяк поднимается со стула, шагает к нему, наклоняется, хватает рукой за горло и спрашивает:

– Ты считаешь меня сукой?

Второй рукой он бьёт каталу по лицу, но не трогает нос, чтобы не заляпать пол кровью. От каждого удара голова каталы стукается затылком о дощатый пол.

– Ты считаешь меня сукой? Ты считаешь меня сукой? Ты считаешь меня сукой?

Проституки поднимают визг, а второй катала, оставшийся сидеть за столом, лопочет еле слышно:

– Василь Василич, смилуйся. Василь Василич, смилуйся.

Хозяйка шипит на женщин: "Цыц, шлюхи трипперные", – и они послушно замолкают.

– Твою долю я забираю себе, – изрекает Панама Толстый.

Распрямляется, подходит к столу и сгребает в карман кредитные билеты, разбросанные перед пустым местом избитого каталы. Толстые пальцы барыги комкают ассигнации без всякого почтения, точно ничего не стоящие фантики. Не оборачиваясь, он рычит:

– А если продолжишь трепать, сломаю все пальцы.

Поворачивается к Устину и повторяет не то приглашение, не то приказ:

– Пойдём в каморку.

Устин встаёт и выходит в узкий коридор. Налево кухня, направо узкая дверь, которую он открывает и шагает в маленькую комнату. Здесь места хватает только для двух лавок да полосатого половичка между ними. Панама Толстый заходит следом за вором, закрывает узкую дверь и, тяжело сопя, опускается на лавку.

– Не люблю идиотов, – бросает раздражённо.

– С ними тяжело, – кивает Устин.

– Не люблю тех, кто узко смотрит. Уставится перед собой, как свинья, и ни влево, ни вправо глазки повернуть не хочет. Но ты не из таких, Устин, так?

Вор пожимает плечами.

Панама Толстый продолжает говорить, слово цепляется за слово, тянет за собой следующее, вместе они образуют нити, которые пересекаются, стягиваются в узлы, и вот уже готова сеть, куда должен попасться вполне конкретный зверь:

– Ты не из таких, да. Тебе тесно в воровской жизни, это хорошо заметно. Большинство воров, которых я знаю, дальше двух дней своей жизни не видят. Украл, пропил, украл, пропил, украл, пропил. Называют это воровской честью. "Честный вор не должен копить, не должен ничего иметь: ни дома, ни жены, ни детей. Всё это отбирает у вора свободу, связывает путами", – так они оправдывают узость своего взгляда. Но скажи мне, много ты видел седых честных воров? Много?

– Если с такой меркой подходить, Василь Василич, то ни одного. Не в обиду.

– Вот то-то, что ни одного. И многих это не останавливает, не смущает. Но ты не из таких, Устин Филин, я знаю. Ты спрашиваешь себя: "А где я, Устин Филин, буду через два года? Через три? Через пять?" Да, я вижу этот вопрос в твоих глазах, и я вижу, что ты очень не хочешь услышать: "Через пять лет я, Устин Филин, буду так же воровать". Я прав?

Устин молчит. Боится признаться, что раскрыт. В мире Устина нет человека опаснее того, кто раскрыл тебя. Таких надо убивать при первой возможности.

– Но вот какая штука, Устин: для того, чтобы получить то, что никогда не получал, надо сделать то, чего никогда не делал. Согласен?

– Наверное.

– Согласен. Хорошо.

– Василь Василич, ты хочешь предложить мне что-то?

– Догадливый, да. Потому что ты можешь смотреть поверх той воровской трясины, в которой мы все барахтаемся. Ты прав, я хочу предложить тебе одно дело. Денег за него дадут щедро, но одними деньгами на это дело не заманишь.

– Мокрый гранд[6]?

[6] Мокрый гранд (мокрота) – убийство с пролитием крови

– Нет, что ты. Торговля.

– Тогда что в нём особенного?

Панама Толстый рыскает взглядом по сторонам, будто в крохотной комнатушке может поместиться кто-то третий и незванный.

– Что ты знаешь о колдунах, Устин?

Вот это вору уже не нравится. В любое время не нравится, а ночью вроде этой особенно. Скорее бы рассвело, но дневное светило, как назло, не торопится выбираться из-за горизонта.

– У них есть кремль в нашем городе, – отвечает Устин.

Подумав, добавляет:

– Когда они колдуют, их глаза светятся голубым. Вроде, всё.

– Не очень много для человека, который может дойти до ворот в Китеж за пять минут.

Устин закатывает глаза. Панама Толстый, может, и знает всех воров в Неро, но он не живёт здесь. Поэтому не знает некоторых вещей.

– В тот самый день високосного года, добавочный день самого короткого месяца в году, – начинает Устин, – мы здесь, в Неро, не подходим к берегу Старого озера. Потому что оттуда на нас смотрят мёртвые.

Панама Толстый глядит недоверчиво, его глаза, когда он моргает, на миг оборачиваются рыбьими, а на шее проступают жабры. Вор даже не старается бороться с наваждением, он понял, придётся это терпеть до первых петухов.

– Все местные знают эту историю, – продолжает Устин, – а чужакам её не рассказывают. Незачем. Да и бывает это раз в четыре года, повод не такой уж частый. Во времена, когда на троне Белокаменной сидел первый лжецаревич, посполиты дошли до Неро. Захватили, разграбили, взяли в плен митрополита. Перебили почти всех: мужчин, женщин, детей. Но на стены колдовского кремля не полезли. Оставили гарнизон и ушли, надо же было тащить награбленное обратно в свои усадьбы. Командовать гарнизоном поставили капитана Папроцкого. Папроцкий со своими людьми во взятии Неро не участвовал, подошёл слишком поздно и пограбить особо не успел. И вот сел он в сожжённом городе, кругом остовы изб да теремов, только кремль стоит. Как будто и не в городе он находится, а так, с туманом прилетел. Несколько дней Папроцкий ходил под стенами, облизывался. Немногие местные, оставшиеся в живых, не советовали ему трогать колдунов, да только что их советы против жадности людской. Тогда поход без хорошего грабежа успешным не считался, тем более под Папроцким в другой передряге коня убили, а конь – это очень большой расход. К одной ночи подготовил он лесенки осадные, крюки да тараны, и приступил к кремлю. Внешне, как потом рассказывали, никакого сопротивления не было. Люди Папроцкого с ним, конечно, во главе, лезли в кремль, будто он не колдовской был, а так, потешный город, пустой и заброшенный. Не было ни выстрелов, ни криков, ни лязга сабель, только топот сапог разносился по сожжённому городу, пока самый последний жолнер не исчез за зубцами стен. В следующий раз их увидели через четыре года зимой подо льдом Старого озера. Они в боевом порядке, будто живые, глядели на небо и тянулись к нему, скребли пальцами лёд и кричали что-то, во всяком случае, разевали рты. Теперь они появляются каждый високосный год, ночью того самого добавочного дня самого короткого месяца в году. Так же скребут когтями лёд и что-то кричат, да только не лёд их там держит.

Вор замолкает, затем подводит итог сказанному:

– Здесь, в Неро, дураков связываться с колдунами нет.

Панама Толстый откашливается и говорит:

– Погоди отказываться, ты же не знаешь, что я хочу тебе предложить.

Часть 1. Глава 1. Пробы на роль.

Устин со всей силы хлопает ладонью по столу. Люди, сидящие рядом с ним на лавке, вздрагивают. Кто-то в трактире бормочет: "Совсем допился, уже чертей гоняет".

Вор поднимает ладонь. На столешнице под ней ничего нет. Опять собственные глаза дурят его, Устина. Или что-то за глазами, что дорисовывает присылаемые ими образы и лепит к ним названия.

Хорошо, супа в тарелке осталось мало, и он не выплеснулся, когда посуда подпрыгнула от удара. Устин, зыркнув по сторонам, продолжает его хлебать. Вкус у варева не ахти, но Устину плевать. С тех пор, как он впервые откупорил пузырёк с лазоревой жидкостью, полученный от Платона Саввича, аппетит покинул его. Сон тоже. Только влечение к женщинам осталось, но вывернулось какой-то болезненной стороной. Хочется забыть своё имя, хочется, чтобы перестали называть Устином, а назвали Шариком. И приказали сидеть у ног. Может, это не лазоревая жидкость так действует, а город, каменная столица Северной Империи на берегу Янтарного Моря. Она стремится быть совсем не похожей на остальные города Северной Империи, и Филину, может, тоже захотелось сменить личину? Впрочем, не важно.

Конечно, теперь Устин жалеет, что в той каморке в родном Неро дал себя уговорить. Что не придал значения рыбьей морде, в которую превращалось лицо Панамы Толстого. Вор уверен, Старое Озеро пыталось предупредить его не соваться в колдовской омут. Устин предупреждения не послушал, и теперь ловит чертей в трактире. Вернее, бесов. Не далее как третьего дня он оторвал одному хвост, поймав воришку у пузырька с отваром.

Два месяца назад Платон Саввич встретил Устина и Панаму Толстого за обшарпанной конторкой на первом этаже трёхэтажного доходного дома здесь, в Граде Симона. Среднего роста, с чуть седыми волосами и глубокими морщинами, уже изрезавшими лицо, с тщедушным туловищем и чересчур длинными для него руками и ногами, в тёмной жилетке с вышивкой, белой рубашке и чёрных брюках он отлично вписывался в образ приказчика, которому купец доверил управление недвижимым имуществом.

Платон Саввич выделил Устину отдельную комнату с кроватью, стулом и ведром. Единственное окно во двор, на общее отхожее место, вонь от которого плотно набивалась в помещении. Вор, однако, не взроптал, потому что целая комната в распоряжении всего лишь одного человека была для него поистине королевскими условиями. Смутило только ведро и тот факт, что Платон Саввич запер Устина в комнате на весь день.

Приказчик вернулся вечером с подносом, уставленным едой, с бутылкой вина и первым пузырьком этого треклятого отвара.

– Знаете, что это, господин Филин? – говорил он, нехорошо улыбаясь и зачарованно глядя на содержимое пузырька, что держал в руке.

– Судя по цвету, какая-то колдовская штука.

– Это отвар из цветка папоротника.

– Его пьют колдуны, чтобы творить чары.

– Не поминайте колдунов. Колдуны – это черви, пытающиеся убежать от собственной ничтожности, слишком трусливые, чтобы признать истину.

– И в чём же истина?

– В том, чтобы знать своё место. Чтобы блюсти чувство ранга.

Вор не был знаком с таким термином и в дальнейшую дискуссию решил не лезть, потому что улыбка Платона Саввича переросла в оскал, как у пса, почуявшего угрозу своему хозяину.

– А для чего тогда пьют этот отвар? – спросил Устин.

– Чтобы услышать музыку мироздания, лязг его шестерён и скрип приводных ремней. Увидеть, как пенится время, несущееся по порогам гравитационных ям!

Оскал сменился воодушевлением.

– И мне надо его пить? – поинтересовался Устин.

– Да. Половину пузырька утром, половину пузырька вечером. Два месяца. Эти черви на своём гнилом острове приучают детей к цвету папоротника несколько лет, но у нас нет столько времени. Однако эффект для вас непредсказуем, так что я вынужден буду держать вас взаперти. Мы не можем позволить, чтобы вы под действием отвара погнались за бесом и свалились в канал, или, ещё хуже, попались на глаза этим мерзким соглядатаем этих мерзких червей, когда колдовской огонь будет гореть в ваших глазах. Ну и если, против всех мер предосторожности, вам удастся покинуть комнату без моего разрешения, мне придётся вас съесть.

Обыденность, с которой была произнесена угроза, заставила волосы на голове Устина зашевелиться.

– Сначала выпейте отвар, и я унесу пузырёк, – скомандовал тюремщик Устина, – а то бесы растащат весь папоротник. Потом приступайте к ужину. Когда закончите, поставьте поднос на пол у двери и постучите.

Устин сглотнул, взял вспотевшими пальцами пузырёк с лазоревой жидкостью и откупорил его. Посмотрел исподлобья на Платона Саввича, буркнул:

– Какие-то советы будут? Чего мне ждать?

– Лучше всего пережидайте на кровати. И подавляйте все импульсы к движению. Тогда ничто не причинит вам вреда, и, что важнее, вы сами себе его не причините.

Эффект пришёл не сразу, лишь когда осенняя ночь, тяжёлая и липкая, рухнула в и без того тесный двор, мерно дрожа от пронизывающего её городского гомона, иногда взбухая пузырями лошадиного ржания или пьяной ругани. Что-то ещё зашевелилось на самой границе слышимости, что-то иррационально-хаотичное, что всегда оставалось за дверями восприятия Устина, а теперь почему-то проникло в его сознание, притягивая внимание. Минута за минутой звуки становились всё громче, пока голова вора не начала буквально раскалываться на части из-за безумного хоровода, что диковинный шум устроил между стенками черепной коробки. Вор обхватил руками виски, свернулся калачом на кровати, зажмурил глаза и накрыл голову подушкой, но противная какофония проникала сквозь неё без труда, будто рождалась совсем не из-за колебаний воздуха. Слушать было невыносимо, отвратные звуки раздирали душу на части, обнажая животную основу. Хотелось встать на четвереньки и заблеять, завыть, залаять.

Не выдержав, Устин сдвинул подушку с головы и открыл глаза. Мрак перед ним вспучивался беспорядочным движением, будто тысячи тараканов набежали в темную комнату и ползали по невидимым глазу поверхностям. Вор в ужасе вскочил с кровати, но тут же буквально запрыгнул обратно, точно ступил в кипяток. Что-то длинное и со множеством перепончатых лапок переползло с пола на его левую ногу. Он задрал штанину, но ничего под ней не увидел. Какая-то маленькая тварь свалилась на тыльную сторону его ладони, он одёрнул руку, и она тут же пропала. Что-то повисло на лбу, уцепившись за кожу крохотными коготочками, он с силой хлопнул себя ладонью, так что из глаз выскочили искры. Почувствовав, как нечто провалилось за шиворот и ползёт по хребту вниз, он завертелся на кровати, пытаясь достать это. Всё было тщетно. Устав бороться с невидимыми тварями, которые пропадали через секунду после обнаружения, вор сел на кровати, вжавшись спиной в угол и подобрав под себя ноги. Вспомнил наставленье Платона Саввича, решил терпеть и стиснул зубы. Чем меньше он двигался, тем больше тварей ощущал. Они залезали в глаза и выползали через уши, проталкивались в кожные поры, раздвигая их, и сочились из-под ногтей. Они закручивали и растягивали пальцы, крошили одни зубы и наращивали соседние, раздували суставы и выгибали рёбра в обратную сторону. Через какое-то время Устин вообще перестал ощущать своё старое тело, он превратился в хаотичный ком плоти со множеством рук и ног, с десятками глаз, разбросанных по комнате и глядящих друг в друга. Потом в комнату через окно залезла безглазая пасть на длинной шее, она принялась кромсать и рвать растянутую плоть вора. Сохранять рассудок оказалось слишком тяжело, и Устин Филин отказался от него, залаяв собакой, зарычав медведем и замычав быком.

Утром он нашёл себя лежащим на кровати в обычном состоянии. Две руки, две ноги, одна голова. Оба глаза видят, оба уха слышат шум города за окном, шаги жильцов за стенкой и в коридоре. Чью-то ругань. И ничего более.

Платон Савич пришёл через минуту, будто караулил сон Устина под дверью. В руках тюремщика был поднос с завтраком.

– Что со мной произошло? – спросил вор.

Язык плохо слушался его. Руки дрожали, пальцы не могли удержать вилку.

– А что с вами было? – переспросил Платон Саввич.

– Я видел тварей. Они растянули моё тело, как простыню. А потом другая тварь залезла через окно и начала его жрать. Я орал что-то, вы разве не слышал?

– Слышал. Крик – это хорошо, он помогает снять напряжение.

– Почему я всё это видел? И почему сейчас я опять нормальный? Это была неправда, обман?

– А что есть правда?

– Это не ответ.

– Ответ. Что есть правда?

– Правда – это то, что происходит на самом деле.

– Откуда вы знаете, что происходит на самом деле?

– Я знаю, что я вижу, что слышу.

– Что, вернее, кого видели люди, которых вы ограбили в поезде Белокаменная – Медвежий Угол? Учёного, увлечённого теориями одного беглого анархиста, или прожжённого вора?

– Вора.

– Почему?

– Я знаю, что я – вор.

– Вопрос не в том, что вы знаете, а в том, кого они видели.

Устин закатил глаза. Страх, заполнивший его сознание прошлой ночью, до сих пор не ушёл, и на утро мысли шевелились с трудом, как в вязкой патоке.

– Хорошо, сначала они видели учёного. Потом поняли, что имели дело с вором.

– А некоторые так этого и не поняли. И не поверили, когда соседи по купе им это объяснили. И до конца жизни не смогут поверить, что возможно брать чужие вещи. Я говорю о молоденькой курсистке, помните такую?

– Ага.

– Вот такая у неё правда.

– Может быть, я с ней дальше не ехал.

Есть Устину не хотелось, при взгляде на еду к горлу подкатывал ком. А теперь он ещё и разглядел на подносе пузырёк с половиной отвара, оставшейся после вчерашнего. На лбу Филина выступила испарина. Устин решил, лучше ворочать мыслями в вязкой патоке страха, чем пить эту гадость, и попытался продолжить разговор:

– Ладно, я понял. Правды нет. И "на самом деле" нет. Так?

– Не так. Курсистка не поверила, что вы – вор, потому что в её правду это не вписывалось. И она этому сопротивлялась. Минувшей ночью вы столкнулись с чем-то, что не вписывалось в вашу правду, и теперь сознание этому сопротивляется.

– То есть, всё это было не по-настоящему, а только у меня в голове?

– Даже если это было у вас в голове, почему вы решили, что это не по-настоящему? Мне надо идти, так что пейте отвар, и я оставлю вас наедине с завтраком. Что? На вашем лице я читаю острое нежелание это делать. Думаю, вы понимаете, что в таком случае мне придётся вас съесть?

Устин дрожащими руками взял полупустой пузырёк и влил в себя его содержимое. Поморщился, зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Платона Саввича рядом уже не было.

Наступления очередного эффекта вор ждал, проклиная выбор, который сделал тогда в Неро. Проклинал себя, что не послушался предостережения Старого озера, что позже, подойдя с Панамой Толстым к обшарпанному фасаду доходного дома в трущобах рядом с верфью, не развернулся и не побежал прочь. В дороге от Неро до Града Симона вор злился на старого барыгу, думал, тот сопровождает его, потому что не доверяет. Теперь он верил, Василь Василич просто боялся за свою жизнь. Устину Филину не хотелось связываться с людьми, способными напугать Панаму Толстого, но теперь было поздно что-либо менять. Так что он просто ждал, стиснув зубы, когда немыслимое придёт, опять скатает его тело в ком плоти и вылепит из него нечто по прихоти своей больной фантазии.

С каждым разом Устин легче переносил приём отвара. Его сознание спокойнее воспринимало незванных гостей и нарушения здравого смысла, до того казавшиеся Устину невозможными. Бесы уже не растаскивали его тело по разным углам комнаты, и его никто не жрал. Самая первая ночь, тем не менее, оставила шрам на его подсознании, и вор чувствовал, что в любой момент мог увидеть себя со стороны, разместив глаза на дверной ручке, например, если бы по-настоящему этого захотел. И если бы знал нужные слова, потому что в новом мире, это он хорошо усвоил, человеческий язык не работал. Предметы и явления имели другие названия, но какие именно, ему никто не сказал.

По прошествии месяца Платон Саввич принёс Устину на завтрак флакон с другим отваром. Внутри лазоревой капли, заключённой в пузатое стекло, тянулись золотистые прожилки. Пока флакон стоял на подносе, они висели в толще жидкости неподвижно, точно в твёрдом кристалле. Стоило его встряхнуть, они меняли своё положение и опять замирали.

– Вы показали неплохие результаты, – сообщил Платон Саввич, – по сравнению с другими, и можно переходить к следующему этапу.

– Другими? Какими другими?

– О мёртвых либо хорошо либо ничего, а хорошего я о них ничего не знаю.

Платон Саввич объяснил в двух словах, чего ждать от отвара теперь, убедился, что Устин выпил половину флакона, и вышел из комнаты.

Вернулся Платон Саввич примерно через час, но изменившимся: сделался тоньше и выше. Пальцы рук удлинились и переходили теперь в тонкие когти, а губы не могли уже скрыть выступавшие из-под них паучьи хелицеры. Устин в этот момент лежал на кровати.

– Пора, – позвал тюремщик и, протянув руку, помог вору подняться.

Оказавшись на ногах, Устин оглянулся и увидел себя лежавшим на койке и глядевшим в потолок стеклянными глазами. Колени у вора задрожали, Платон Саввич помог сохранить равновесие.

– И вы там, внизу, так же лежите? – пролепетал Устин.

– Сижу на стуле.

Рот Платона Саввича вдруг оказался на лбу, а глаза под ним на щеках.

– Меня сейчас вырвет, – пожаловался Устин.

– Нет, ваш завтрак остался внутри вашего желудка, а он сейчас покоится на кровати вместе с остальной требухой.

– А, да, забыл. А моё лицо тоже так меняется, как ваше?

– Нет.

– Почему?

Хелицеры Платона Саввича вдруг сделались больше, а под ними открылись ещё две пары глаз.

– Потому что вы, как и все привязанные к материальному миру черви, знаете только одну форму, – прорычал он. – Ваше жалкое бытие заковано в неё, какие бы враки вы себе не придумывали про свободу воли и духовный мир. Вы всегда останетесь кусками мяса. Хватит болтовни, пора спускаться. Поднимайте крышку.

Платон Саввич указал Устину под ноги, тот опустил взгляд и увидел, что стоял на квадратной крышке люке. Глаз с узким вертикальным зрачком был нарисован на ней. Чем-то он был похож на кошачий, но чем-то неуловимо отличался.

– Я не помню здесь никакого люка, – пробормотал Устин, поднимая крышку на скрипучих петлях, – хотя живу в комнате уже месяц.

– Её свойства прописаны так, что материальные тела не могут с ней взаимодействовать. Только астральные.

Под люком начиналась узкая винтовая лестница без перил. Устин ступил на неё первым, существо, что называлось Платоном Саввичем, спускалось следом. Спуск оказался достаточно долгим, около минуты, в конце лестницы Устин открыл дверь и попал на загородную улицу.

На другой её стороне между двумя квадратными башенками чернела решётка чугунных ворот с позолоченными вензелями и вставками, блестевшими в солнечных лучах. За воротами лежал ровный плац, засыпанный рыжим гравием, на краю плаца поднимались строгие стены дворца из жёлто-серого камня. Две пятигранные башни высились в противоположных углах центрального прямоугольного корпуса, который соединялся полукружными галереями с боковыми каре, почти квадратными в плане. На углах каре поднимались четырёхугольные башни. Весь дворец целиком с его ровными стенами и большими прямоугольными окнами показался Устину красивым скромной, но полной достоинства красотой.

– Что это? Где мы? – спросил Устин у своего чудовищного провожатого.

– Это макет места, где вам предстоит работать, – отвечал Платон Саввич, по-прежнему смыкая и размыкая рот на своём лбу. – Хотчино.

– Мне сказали, что в дело втянут кто-то знатный, но это, как будто, царский дворец.

– Да, дворец принадлежит императорской фамилии. Через месяц здесь будет фестиваль, его устраивают “чёрные принцессы”. Живут они в другом дворце, но там произошёл пожар, и пришлось экстренно переносить всё сюда.

– Могли бы перенести фестиваль, – пожимает плечами Устин.

Небо над головой казалось чересчур низким. Крохотные облачка цеплялись своими кудрями за верхушки пятигранных башен. На Платона Саввича Устин старался не смотреть.

– На фестивале будет проведён ритуал, который строго привязан к параду планет. Такие вещи люди переносить не в силах. Тем более теперь, когда небесных странников считают бездушными каменными шарами и газовыми облаками, висящими в пустоте.

– Всё это, – Устин разводит руками, – тоже нарисовано для астральных проекций?

– Да, всё здесь написано таким образом, что только астральные проекции могут взаимодействовать с окружением.

– Что мне нужно там взять, в этом вашем дворце? Предупреждаю сразу, шкафы я пороть[7] не умею, так что если вам нужен кассир[8], то промашка у вас вышла.

[7] Пороть шкаф – взламывать несгораемый шкаф особым инструментом.

[8] Кассиры – разряд громил, занимающихся исключительно взломами несгораемых шкафов, железных касс и ящиков.

– Ваша цель – некий артефакт. Что такое и зачем нужен, вам знать не обязательно. Для астральной проекции он примет форму книги, в материальном мире у него останутся форма, масса, объём, но его свойства прописаны так, что свет он не отражает.

– То есть, она невидима, если смотреть на неё обычным взглядом?

– Верно.

– Но держать в руках её при этом можно.

– Можно.

– Учтите, я – не мокрушник. То есть, если вы продолжите угрожать, что сожрёте меня, я соглашусь на мокрое, но за результат не отвечаю.

– Этого не понадобится. К охране артефакта царская фамилия подошла с обычной своей самоуверенностью. Они убеждены, что главной защитой Книги, для краткости я назову её так, будет её астральная форма. Ну и хранится она в месте, куда могут попасть только астральные тела.

– Так всё равно я-то им чужой. Они сразу шухер поднимут, я и засыплюсь.

– Всё предусмотрено, пойдёмте, покажу. Только не через ворота, здесь будут заезжать гости, а вон там калиточка есть для прислуги, у самого рва.

– Значит, мне что-то вроде торговли предстоит. Ну городушник[9] я, вроде, неплохой.

[9] Городушник – вор, который занимается магазинными кражами под видом покупателя.

Месяц Устин ходил по комнатам и коридорам дворца, по галереям и анфиладам, запоминал, где кто будет стоять, куда кто пойдёт, заучивал дорогу к цели и пути отхода. Заучил расположение комнаты в одном из каре, куда ни в коем случае не должен был подходить. Платон Саввич предупредил:

– Там за запертой дверью хранится предмет, который не причинит особого вреда живым, а вот астральную проекцию может уничтожить.

Наконец, позавчера Платон Саввич принёс еду без пузырька с отваром.

– Выпьете там, – пояснил он. – Если вы явитесь ко дворцу с колдовским огнём в глазах, вас сразу же схватят.

День и ночь прошли мучительно спокойно. Бесы, к мельтешению которых Устин привык, не являлись, вместо них потерявшее опору сознание само тут и там рисовало горбики лохматых спин и кончики хвостов, а на пол бросало перестук фантомных коготочков. Иногда Устин, забывшись, выбрасывал на звук руку, пытался поймать чёрное пятнышко в уголке глаза, но пальцы сжимали лишь воздух.

Сейчас Устин впервые за два месяца выбрался на люди и не вдыхает смрад собственных отправлений, что обычно поднимается из ведра в углу крохотной комнаты. Как только Платон Саввич оставил его здесь, за столом в трактире, наказав ждать своего возвращения, мысль о побеге закралась в сознание вора. Покинула она его так же спешно, как вошедший в магазин городушник под строгим взглядом приказчика. Устин Филин ни на секунду не сомневался, что Платон Саввич его теперь где угодно найдёт по запаху или ещё как.

Так что вор сперва ест, потом просто ждёт, потягивая чай без сахара, пока наконец его тюремщик не спускается в трактир с улицы. На Платоне Саввиче поношенный сюртук, кое-где лоснящийся от жира, и брюки с худыми коленками, его плечи опущены низко, а голова – ещё ниже, и ничто не выдаёт в нём чудовище, способное сожрать человека, всего лишь пошире разинув пасть. За Платоном Саввичем грузно ступает дородный мужчина в мохнатом зипуне и гречневике, как у извозчиков. Его красное лицо едва виднеется в зарослях кудрявой бороды и космах, вылезающих из-под головного убора.

Когда мужчины подходят вплотную почти, бородач отстраняет Платона Саввича, а вор поднимается из-за стола ему навстречу.

– Ну что ж, – грохочет бородач, – вот он какой, твой парень. Посмотрим, посмотрим. Не босой, уже хорошо, хоть левый сапог каши просит. А шинель откуда? Украл? Мне воры не нужны.

На плечах Устина, в самом деле, старая шинель со споротыми нашивками, под ней выцветшая косоворотка.

– Выменял, – бурчит Устин.

– На что?

– На ремень.

Вор разводит полы шинели, показывая верёвку, которой подпоясан.

– Шинель на ремень?

– Так шинель без подкладки. Скоро её даже на верёвку не выменяешь.

– Складно, складно. Водку пил сейчас?

Вор указывает на стол рядом:

– Сам погляди.

– Рюмки нет, складно. А ну-ка посмотрим, какой ты на лицо.

С этими словами мужчина хватает Устина за полу шинели и тащит к полукруглому окну рядом с дверью. Окно вровень с тротуаром и света пропускает мало, но бородачу, очевидно, хватает. Он подставляет под дневную серость Устина и вертит его голову вправо-влево, схватив за нижнюю челюсть красными мясистыми пальцами. Наглядевшись, вздыхает:

– Мда, страшен ты братец, как коровья смерть, да делать нечего, времени у меня нет красавца искать. Ну и поставлю тебя я в разносчики, там на тебя особо никто смотреть не будет. Сперва все в зале будут танцевать, потом в тарелки носами уткнуться, а потом фейерверки пойдут смотреть в сад. Платон!

Платон Саввич, сгорбившись ещё сильнее и уткнув взгляд в пол, точно на него опирался заместо клюки, подходит к бородачу. Кланяется (хотя куда уже ниже) и лепечет:

– Да-с, Савостьян Автономыч?

– Годится твой паренёк. Возьму с собой, отработает сегодня ночь. Жалованье будет, как я сказал. Половину отдам ему сразу, а за твоей половиной ты сам придёшь.

– Савостьян Автономыч! – пытается воскликнуть Платон Саввич, но его шепелявый голос еле пробивается сквозь трактирный гам. – Мне бы-от сразу деньги-от.

– Сказал тебе, сам приедешь. Или ты думаешь, я обмануть хочу?

– Нет-с, что Вы. Как можно-с.

– Вот и по рукам. Как зовут тебя, паренёк?

– Ульян.

– Пашпорт есть?

– Есть.

Бородач в том же неверном свете рассматривает паспорт, потом ругается:

– Бес их забери, эти закорючки.

Потом говорит вору:

– Пойдём со мной, ладно.

Часть 1. Глава 2. Замурованная месть.

До вокзала вор и Савостьян Автономович бредут по улицам города мимо таких же простеньких доходных домов, как тот, где Устин провёл последние два месяца. Если он провёл их, в самом деле, там, а не в каком-нибудь астральном кармане. Город Устину не нравится, слишком много камня и слишком мало неба, слишком много людей на узких тротуарах, слишком громкий стук слишком большого числа лошадиных подков отскакивает от ровных стен прямо в уши. Слишком ровно лежат улицы и проспекты, нет ни холма, ни пригорка, взойдя на который, можно было бы устремить вольный взгляд к горизонту. Слишком сырой и холодный ветер, залетая с Янтарного Моря, слишком сильно дерёт глотку. Слишком непохоже на его родной Неро, на Белокаменную и Медвежий Угол, на Кошкин и Сомовск, и даже долгое заточение не может изменить мнение вора.

В поезде они едут за город. Выходят на платформу Хотчино, с которой виден дворец. Он совсем не отличается от морока, по которому Устин ползал последний месяц, только небо над ним выше и угрожающе серое, как свинцовый шарик пули. Бородач ведёт Устина в левое каре, где представляет Фролу Самсоновичу, старшему официанту.

– Так, паренёк, – крякает невысокий Фрол, – беги-ка ты в оранжерею к цветочнице. Сейчас все там, таскают цветы в залы.

– А где она, оранжерейная? – Устин притворяется, будто ничего не знает об устройстве дворца и земли вокруг него.

– Бесят новички, – шипит Фрол, – прямо за этим крылом на склоне.

– Хорошо, я пошёл.

– Да не туда, не прись обратно к воротам. Проходи в дверь за мной, быстрее выйдешь. Там все наши, если они скажут, что тебя с ними не было, ни рубля не получишь!

– Понял.

Устин проходит сквозь анфиладу низеньких комнат и выходит с тыльной стороны каре. На склоне перед ним в зелени, уже запятнанной тут и там осенней охрой, поднимается купол оранжереи. Серое небо отражается в её стёклах, обещая Устину что-то недоброе. Наверное, он просто волнуется, потому что ни разу не «торговал» в царских резиденциях. И не имел дел с колдовством.

От оранжереи к тыльной стороне дворца крутится цепочка людей, точно муравьёв, таскающих рассыпанные человеком крошки. Устин идёт вдоль носильщиков к стеклянному куполу, оказавшись под его сводами, говорит ближайшему мужику, только что поднявшему ящик с диковинными цветами:

– Меня прислал Фрол Самсонович, сказал помогать.

– Хватай ящик и тащи во дворец, коли помогать.

Вор так и делает. Следует к серым стенам дворца за своим новым коллегой. Войдя в центральную, специально распахнутую дверь, замирает, оторопев. Здесь командует разгрузкой девушка в пестрядевой кофте и тёмной ситцевой юбке. Девушка ростом чуть ниже среднего, худая. Каштановые волосы собраны в небрежный пучок, скулы высокие, лицо овальное и тоже худое, губы тонкие, аккуратный носик чуть вздёрнут. Устин видел таких, нужда поработала над их внешностью не меньше, чем природа. Только глаза у таких обычно блестят из-за недоедания, у девушки же они горят светом майской листвы.

"Спокойно, Устин, – говорит сам себе вор, не размыкая губ, – вспомни, чему тебя учил Платон Саввич. Раскрыть тебя может только червь, в смысле, колдун с золотым огнём в глазах, потому что слышит астрал и может залезть тебе в голову. У неё зелёный, она не может".

– Ну что же вы стоите! – восклицает девушка, заметив, наконец, Устина, – это же тигровые орхидеи! Их надо на второй этаж, в Белый зал!

– Я новенький, мне не сказали, – бросает Устин, направляясь к лестнице.

– Я не могу каждого встречать и каждому всё объяснять! – кричит ему в спину колдунья.

Даже разбавленный изрядной долей раздражения, её голос перекатывается изящной и аккуратной сладостью, точно круглая конфета в радужной глазури.

В следующий раз, зайдя во дворец с ящиком, вор сразу направляется к колдунье и коротко спрашивает скорее взглядом, чем голосом:

– Куда?

– Здесь, – скорее показывает кивком головы, чем отвечает ему словами колдунья.

Так он и ходит вместе с остальными носильщиками, с порога вопрошая колдунью взглядом, а она, будто бы ожидая его появления, не сводит глаз с двери и без слов отвечает ему.

"Карие, – внезапно осознаёт Устин по дороге в оранжерею за очередным ящиком, – у неё карие глаза".

Когда все ящики перенесены во дворец, вместе с остальными людьми Устин достаёт из них цветы в горшках и расставляет по кашпо, что висят на стенах. Колдунья мелькает тут и там, успевая руководить работой и в Белом зале на втором этаже центрального корпуса, и в отведённом для обеда Арсенальном зале на первом этаже одноимённого каре. Она говорит не только с людьми, она беседует также с цветами, только слова, Устину чудится, слишком велики, чтобы его сознание сумело вместить и запомнить их.

В один момент в Арсенальном зале, где работает Устин, появляется Фрол Самоснович и гонит всех в кухонное каре.

– А ну марш переодеваться, шелупонь подзаборная, – шипит он на людей, – скоро господа приедут.

Устин в толпе со всеми едва не бегом пересекает дворцовую площадь и опять оказывается в кухонном каре. Здесь, отстояв очередь, получает сюртук почти по размеру, сорочку, манишку, пару брюк и башмаки. Влезает во всё, опять в общей сутолоке на кухню, оттуда по улице мимо тыльной стороны дворца в Арсенальное каре, сервировать стол. Сначала посуду выставляют горками на столах, приборы кладут рядом гремящими кучами, затем начинают раскладывать. Когда почти все тарелки оказываются на местах, а приборы выложены по левые и правые стороны от них волнообразными шеренгами, Устин улавливает звуки музыки.

– Вальс, – довольно урчит сосед Устина, выкладывая вилки в правильном порядке, – начали, брат. Начинают всегда с вальсу.

– Ты, похоже, знаешь порядок на этих балах, – замечает Устин. – Раскроешь тайну, откуда?

– Никакой тайны нет, браток. Ходил я к одной графине. Бабёнка за сорок, мужа нет, бабское естество голодает, сам понимаешь.

– А ты, значит, этот голод помогал удовлетворить.

– Верно толкуешь.

– Бескорыстно?

– По чистой любви. Она любила моё кушанье, а я любил деньги. Ну и она мне зачем-то рассказывала про порядок на этих балах. А я кой-чего зачем-то запоминал.

Закончив с посудой, идут обратно в кухонное каре и носят оттуда графины с водой, вином и водкой, а также блюда, накрытые клошерами.

Затем курят пять минут рядом с кухней. По команде Фрола Самсоновича некоторые официанты остаются в Арсенальном зале, стоят за стульями гостей, усевшихся за стол после танцев, подливают вино и воду в стаканы, перекладывают кушанья с больших блюд на аккуратные тарелки, другие же, и вор в их числе, приносят и уносят посуду, новые блюда, графины и штофы с напитками. Всего таких подносчиков шестеро на большой зал, так что Фролу редко удаётся простоять на положенном для ожидания месте, у дверей в полукруглую галерею, больше минуты.

Гости вора не замечают, он не замечает их. Ему даже не важно, кто из мужчин в красивых мундирах – двоюродный дядя Царя, а кто из дам в вычурных бальных платьях – те самые "чёрные принцессы". Белые перчатки, выданные ему после перекура, уже порядком измазаны в остатках еды и пятнах жира. Главное место за центральным столом, и это бросается в глаза даже Устину, долгое время остаётся незанятым. Стул с высокой спинкой, увенчанный вырезанной из дерева лилией на кресте, пустует. В один момент, когда вор стоит у входа, ожидая, пока официанты донесут грязные тарелки от стола, по залу шелестит шёпот: "Пюпас, Пюпас здесь!" Даже Устин, не обращавший до того внимания на гостей, улавливает смену настроения. Светская беседа, гудевшая в воздухе под перестук вилок и ложек, сменяется молчанием. Официанты, поставив грязные тарелки в общую стопку, не возвращаются на свои места, замерев у стола с грязной посудой. Светильники на стенах и в подтянутых под самый потолок (потому что он довольно низок) люстрах гаснут в случайном порядке, пока в зале не остаётся иного света кроме увядающих осенних сумерек. Все собравшиеся здесь люди, чудится Устину, застывают жанровыми скульптурами и даже перестают дышать, само время останавливается, будто путник, занесший ногу для следующего шага и замерший в нерешительности. Затем некто большой и чёрный мелькает за окнами, какой-то зверь столь высокий, что в окнах видны только его угольно чёрные и похожие на кошачьи лапы. Они ступают по земле как могут мягко, но почва всё равно едва заметно дрожит от тяжести, что падает на неё. Эта дрожь передаётся залу, Устин ощущает её своими стопами и слышит, как позвякивают сложенные в стопку грязные тарелки на столе рядом с ним.

Зверь останавливается у окна справа от главного стола с пустым стулом в центре. Устин понимает, чёрная морда вот-вот появится за стеклом, зажмуривается от страха, открыв глаза, возвращается в зал, заполненный светом люстр и настенных светильников, гомоном светской болтовни и звоном посуды.

На центральном стуле сидит вполне ординарного вида мужчина во фраке, ему лет сорок на вид, его борода и усы аккуратно подстрижены и хорошо смотрятся на полноватом лице с высоким лбом. Спинка с резной лилией, вложенной в крест, возвышается над его макушкой.

– Шевелись, оглобля, тарелки сами себя не отнесут! – выговаривает вору старший официант.

Устин берёт стопку тарелок и шагает к выходу в циркульную галерею, соединяющую зал и центральный корпус. Он опасается смотреть на дворцовую площадь за её высокими прямоугольными окнами, он почему-то знает, зверь до сих пор стоит там, опустив уродливую пасть к самому окну, пусть его никто и не видит.

"Не буду я пить никакой отвар! – малодушничает Устин. – Скажу этому упырю Платону, склянка выпала из кармана и разбилась". Эта мысль кажется ему верной лишь пока он идёт сквозь центральный корпус к кухонному каре. Уже там Устин понимает, причина провала не будет волновать Платона. А волновать монстра будет неотвратимость наказания за провал.

Когда обед кончается, гостей зовут в сад смотреть фейрверк. С тыльной стороны дворца сад уступами спускается к пруду, у противоположного берега которого белеет аккуратный павильон под куполом.

Устин с остальными официантами принимается носить посуду в кухонное каре и убирать зал за гостями. Закончив работу, отпрашивается на перекур и спускается к оранжерее. Гости заняли уступы сада правее и ждут фейерверка, громко переговариваясь. На дворец за спиной Устин смотреть не хочет, боится увидеть над крышей между двумя башнями морду зверя, вставшего на задние лапы.

Поколебавшись, вор достаёт из кармана пузырёк с отваром. Жидкость внутри светится золотом и пронизана лазоревым нитями. На вкус она как дурной сон, сюжет которого забылся, но тяжесть на душе осталась. Выпив, Устин морщится и садится на холодную землю, привалившись спиной к стеклянной стенке оранжереи.

Спустя мгновение встаёт, осматривается. Видит себя всё так же сидящим на земле. Разворачивается и поднимается по склону обратно ко дворцу, глядя на тропинку прямо перед собой. Не поднимать глаза, только не поднимать глаза. Если он так сделает, зверь заметит его.

Во дворец вор заходит через первый этаж старого центрального корпуса, построенного императором, которого при жизни уже считали безумным, и которого забили до смерти в собственной спальне с молчаливого согласия его наследника. "Наверное, ему снились кошмары так же, как и нам, живущим на берегах Старого озера, – думает Устин, – из них он узнал о заговоре, но так и не понял, что будущего не избежать. Поэтому все его меры предосторожности оказались тщетными".

Нечто тёмное, как запёкшаяся кровь, касается сознания вора, отчего его астральная проекция идёт рябью, рискуя разлететься на астральные куски. Не следует думать об убитом императоре в двух шагах от его покоев. Устин одёргивает себя.

Он ищет на первом этаже дверь, видимую только для астральных проекций. Это не составляет труда, бегая туда-сюда с тарелками втечение вечера, вор хорошо запомнил коридоры и комнаты, поэтому довольно быстро находит дверь, на месте которой весь вечер наблюдал гладкую стену.

Дверь открыта. Будь она заперта, это не стало бы проблемой, Платон Саввич заколдовал инструменты Устина, чтобы астральная проекция вора могла ими пользоваться. За дверью вниз уходит винтовая лестница. Спустившись по закрученным ступенькам, вор попадает в длинный коридор с заметным уклоном и арочным потолком. Из рассказов Платона Саввича Устин помнит, коридор тянется до озера с павильоном на противоположном берегу и заканчивается гротом. Грот этот, однако, существует только в физической реальности, астральные тела попадают в круглую комнату с каменным куполом.

Вор быстро идёт по коридору. Круглая комната слабо освещена злобным красноватым светом газовых фонарей. В центре комнаты постамент, на нём внушительных размеров книга. Она заперта на замок, на её кожаном переплёте оттиснуты клубки то ли водорослей, то ли змей, то ли простых прядильных нитей. Страницы у неё толстые и старые, даже Устин понимает, такие книги были в ходу ещё до изобретения печатного станка.

Вор озирается по сторонам в поисках палки, ничего не находит, тянется к постаменту и легонько толкает книгу кончиками пальцев. Книга чуть отъезжает в сторону, больше ничего не происходит. Тогда вор берёт её, прячет в мешок и устремляется обратно вверх по коридору. Поднимается по витой лестнице, выходит на первый этаж дворца и собирается повернуть к выходу в парк.

На его глазах тяжёлые двери раскрываются, в их проёме Устин видит Пюпаса во фрачной паре и нескольких мужчин в мундирах с золотым шитьём на груди. По выражению их лиц, по тому, как они от удивления застыли на пороге, вор понимает – они его видят.

Замешательство длится не дольше секунды, вор разворачивается и бросается прочь, краем глаза приметив, как руки Пюпаса превращаются в две собачьи пасти.

Устин плохо соображает, куда бежит, ноги сами несут его, повинуясь непонятному зову. Многочисленные тренировки с Платоном Саввичем пошли прахом, страх собачьих зубов стёр из памяти все сведения об устройстве дворца. Иногда вор бросает взгляд через плечо и видит, как две пёсьих головы, оскалившись, летят за ним на длинных шеях.

Перед одним поворотом, тем не менее, вор вспоминает: "Там тупик!", – но тщетно, ноги не слушают панических приказов сознания и доставляют его прямо в конец коридора. Здесь в стене темнеет железная дверь, которой не было в астральной модели Платона Саввича. Из-под неё струится багровый, пропитанный запёкшейся кровью мрак. Устин почему-то знает, дверь заперта. Он оборачивается, собачьи головы застыли в начале коридора. Они лают и клацают зубами, но приблизиться не решаются.

Страх мгновенно сменяется в душе Устина боевым задором, раздутым струящимся из-под двери мраком.

– Сейчас я вам покажу, – шипит вор, – почём нынче ходят воровские часы, собаки шелудивые.

Он достаёт из карманов сюртука отмычку и вороток, наклоняется к замку, возится с ним совсем недолго, после щелчка тянет за ручку и отпрыгивает в сторону.

Багровая месть с длинными когтистыми лапами, каждая размером с Устина, и лицом, скрытым под капюшоном балахона, схватившись за дверной косяк, вырывается из комнаты и уносится по коридору. Ненависть к собственной крови, что столетие назад молчаливо одобрила убийство и не покарала виновных, наконец получает шанс утолить свой гибельный голод. Пёсьи головы исчезают, испуганно тявкая.

Коридор пуст.

Из любопытства Устин заглядывает в комнату. Окна в ней нет, падающий из коридора свет едва выделяет во мраке старую походную кровать, разложенную в дальнем от входа углу. Вор пожимает плечами и уходит.

Часть 1. Глава 3. Неблагоприятное стечение обстоятельств.

Вернувшись в физическое тело, Устин встаёт, устремляется вверх по склону и дальше к выходу с дворцовой территории. Внутрь зданий заходить совсем не хочется, так что вор быстрым шагом идёт по траве вдоль гладких стен. Он бы перешёл на бег, но боится вызвать подозрения и сдерживает себя. В небе позади хлопают фейерверки, на мгновения разбавляя ночную тьму разноцветным киселём.

Обогнув дворец, вор выходит за ворота на плац. Впереди, совсем недалеко, горят огни внутри чёрной коробочки станции пригородных поездов. Вор колеблется некоторое время, не решаясь ступить на открытое пространство, но с очередным хлопком слышит нечто такое, что заставляет его сдвинуться с места.

Плац он пересекает медленно, постоянно оглядываясь, прислушиваясь и нюхая воздух. Взбирается по ступенькам на перрон и уходит в дальний его конец, откуда за деревьями не видно дворца. Поезд прибывает совсем скоро, рельсы в лучах паровозных фонарей оборачиваются двумя ручьями текучей ртути. Железное чудовище паровоза ползёт между платформами, шипит и дышит огнём, прямо как Змей Горыныч из сказки. Вот локомотив останавливается рядом с Устином, поворачивает к нему свою трёхглазую морду и медленно разевает пасть, превращаясь в Пюпаса.

Это всё морок, этого не происходит на самом деле. Рядом с вором стоит вагон, Устин заходит в него и занимает место на пустой скамье у тёмного окна. Плевать, хватились его или нет, плевать, ищут или нет, плевать, будут ли из-за этого проблемы у Платона Саввича. Устину нужно уехать из Хотчино как можно скорее. Локомотив, как назло, стоит на станции неоправданно долго. Плац между станцией и дворцом, куда смотрит Устин, кажется пустым, но с уверенностью сказать этого нельзя из-за густой осенней тьмы, прилепившейся к окну. Возможно, какая-то поисковая команда уже бежит по плацу, скрытая колдовским покровом, вот-вот она ворвётся в вагон.

Поезд трогается. Тёмная громада дворца с жёлтыми прямоугольниками окон медленно уплывает назад.

Только теперь вор замечает, он сжимает в руках мешок с толстой и увесистой книгой. Устин глядит внутрь мешка, но видит там только его ворсистую внутреннюю поверхность. Пальцы вора, тем не менее, отчётливо ощущают форму массивного фолианта, запертого на замок.

Устин прислоняется лбом к холодному стеклу окна и бормочет:

– Пропади оно всё пропадом! – услышав собственную сбивчивую речь, понимает, его зубы непрерывно отстукивают мелкую дробь. – Пусть лучше мне пустят клюквенный квас[10], чем я ещё раз свяжусь с колдунами. Даже лишаком стать лучше[11], чем иметь дело с такой пакостью. Я же живу в Неро, я же отлично знаю, что с такими иметь дело себе дороже, и вот, попался, как последний…

– С вами всё в порядке?

[10] Квас (клюквенный) – кровь. Пустить клюквенный квас – ударить ножом.

[11] Лишак – преступник, приговорённый судом к лишению всех прав и ссылке на каторжные работы.

Вор поднимает глаза и упирается взглядом в лицо колдуньи из дворца. На её плечи накинут старый, явно купленный с рук салоп. Волны цвета майской листвы по-прежнему ходят в её зрачках, заставляя Устина вскрикнуть от испуга:

– А!

– Что с вами? Вы – колдун?

В её голосе вор слышит только участие, но сегодня вор перестал доверять своим органам чувств.

– Н-нет.

– Тогда что случилось? Я вижу, как светятся-от ваши глаза. Вы выпили отвар случайно?

– Д-да.

– Там, на балу? Кажется, я вас помню-от. Вы носили-от цветы в бальный зал.

– Н-нет, не на балу.

Молодая колдунья сама указала дорогу для его лжи. Он решает продолжать двигаться в этом направлении:

– Н-новенький. В-взяли н-на спор. Чтобы в-выпил. Кто-то оборонил, а они в-взяли н-на спор.

– Ничего не поняла-от. Вы выпили-от флакон с отваром?

– Д-да.

– Поспорили-от с официантами?

– Д-да. На р-ржавого[12].

[12] Ржавый – рубль.

– Что такое “ржавый”?

Устин, поняв ошибку, решает не употреблять воровского жаргона. Боится вызвать подозрения.

– З-золотой, – поясняет он.

– А флакон нашли официанты.

– Д-да. П-под с-с-столом, к-к-когда все у-у-ушли.

Надо усилить заикание, чтобы колдунья не слишком усердствовала с вопросами.

– Судя по цвету ваших зрачков, это был отвар астрального регистра, – говорит она, качая головой и изящно поджав тонкие губы. – Могу себе представить, что вы пережили-от, когда очутились там.

– И д-д-до с-с-сих п–п-п…

– До сих пор там?

Устин кивает.

– Я вам сейчас помогу-от. Есть у меня специальный порошок, он убирает Глас Творца из головы. Надо только развести-от в воде.

– Н-н-не надо.

– Чего не надо? Помогать?

– К-к-к-колдовать. С-с-страшно.

– Это не колдовство. Наоборот, это уберёт колдовство из вашей крови и из вашей головы.

– Н-нет, неет!

Устин машет на колдунью рукой, второй сжимая мешок.

– Послушайте-от, это и вправду вам поможет.

Хватит с него на сегодня колдовства.

– Н-нет! Не надо!

– Ладно-ладно, успокойтесь.

Положив ладонь себе на лоб, Устин принимается причитать, раскачиваясь вперёд-назад:

– Не надо больше колдовства. Не надо больше колдовства.

Молодая колдунья протягивает руку и кладёт её на плечо вору.

– Не будет больше колдовства, успокойтесь, всё хорошо. Вам ничто не угрожает.

– П-правда?

– Правда.

За окном мелькает хищный оскал, будто поставленный на верстовой столб. Устин вздрагивает и жалуется колдунье дрожащим голосом:

– Там что-то есть.

– За окном?

– Кто-то смотрел на меня оттуда.

Молодая колдунья вглядывается в черноту по другую сторону оконного стекла.

– Показалось, должно быть, – неуверенно говорит она, – я ничего не могу-от разглядеть, кроме наших отражений.

– Там было нечто…

– Должно быть, отвар до сих пор туманит ваш рассудок.

– Я не буду пить никаких порошков.

– Спокойно, спокойно, я ничего и не предлагала-от. Я помню – никакого колдовства.

В её голосе Устину слышится искренняя забота. Эта забота успокаивает.

Теперь вору мерещатся шаги по крыше вагона. Они отдаются в салоне гулким стуком. Устин задирает голову и следит взглядом, как они ухают от его окна к дальнему концу вагона.

"Мне, конечно, частенько мерещилась погоня, – думает вор, – особенно, когда только начинал торговать, но чтобы вот так – в первый раз!"

Межвагонная дверь с той стороны, куда проследовали шаги, открывается, и в проход между сиденьями продвигается высокая фигура, закутанная в пальто, шарф и в войлочной шляпе с широкими полями, плотно надвинутой на лоб. Ступает она неуверенно, шатаясь из стороны в сторону, но руки держит глубоко в карманах вместо того чтобы, хватаясь ими за спинки сидений, помогать себе держать равновесие. Устину не нравится походка нового пассажира, вор такой никогда не видел, не нравится его осанка, горб на спине слишком высок и скорее похож на загривок, не нравится форма намотанного на лицо шарфа, который слишком выдаётся вперёд, будто облегает очень длинный, длиннее человеческого, нос.

Пассажир минует Устина и колдунью и занимает место на сиденье за спиной вора.

Колдунья провожает гостя взглядом широко распахнутых глаз. Экономными и точными движениями извлекает из складок салопа склянку с жидкостью изумрудного цвета, откупоривает и заливает в себя содержимое. Морщится.

– На пол! – вопит она изменившимся голосом и толкает Устина на пол между сиденьями.

Что-то с рыком проносится над вором и летит в конец вагона, где с грохотом бьётся о стенку. Какая-то женщина визжит. Вор слышит топот ног пассажиров, бегущих из вагона. Поднимает голову.

Колдунья стоит на сиденье, широко расставив ноги, и смотрит в конец вагона, куда отбросила нападавшего. Там, рыча, поднимается на ноги волколак.

"Я не хочу этого видеть, – бормочет про себя Устин, – я не должен видеть этой жути, не должен". Но взгляд отвести от покрытого чёрной шерстью монстра он не в силах.

Шляпа и шарф слетели с головы чудища, явив взору Устина звериную морду с челюстями вдвое короче волчьих, но всё же слишком длинными для человека, чёрным собачьим носом, жёлтыми глазами и парой острых ушей на макушке. Пальто распахнуто, под ним Устин видит покрытую чёрной шерстью грудь и нижние лапы с коленями, вывернутыми назад.

– Верни чужое, – лает волколак.

– Я ничего не брала, – отвечает колдунья сквозь зубы.

– Не ты. Он.

Зверь поднимает лапу и когтистым чёрным пальцем указывает на Устина.

В панике вор нашаривает мешок с книгой. Он с радостью отдал бы свою добычу зверю из-за чувства животного страха, сдавившего сердце, но Платона Саввича он боится ещё больше и прижимает мешок к груди.

– Отдай, – лает волколак.

Устин вскакивает на ноги и припускает к противоположному выходу из вагона. Он – бывалый вор, и выбирался из разных передряг, однако подобный ужас объемлет его душу впервые. Устин ощущает себя зайцем, за которым гонится волк, и который удирает, не разбирая дороги и надеясь только на крепость своих ног.

Мозг отказывается связывать события в единую последовательность, и в сознании вора остаются лишь отдельные картинки. Пустой и тесный тамбур. Испуганное лицо кондуктора. Скрип открываемой двери. Тёмная платформа внизу. Боль в ноге от неловкого приземления. Дощатый переход через пути. Тропинка, скользкая от дождя. Поворот вокруг берёзы. Корни дерева, за которые цепляются ноги. Спуск в овраг, крутой и тёмный. Тропинка вылетает из-под ног. Трава оплетает руки, ветки кустов хлещут по лицу.

За спиной широкий ствол дерева. Мешок с книгой прижат к груди. Из темноты проступает очертание зверя, не того крохотного, залезшего в вагон, но другого, который ходил вокруг дворца.

“Отдай”, – слышит Устин мысленный приказ.

Слева и справа поднимаются вверх невысокие склоны оврага. Между ними будто бы висит в воздухе широко распахнутая уродливая пасть. Пять верхних челюстей, с нёба каждой на Устина смотрит по глазу, четыре нижних, между ними ворочается три языка чёрного цвета, и всё это непотребство источает трупное зловоние.

– Хорошо, – кивает вор.

Вскакивает на ноги, рассчитывая на внезапность, Удар лапы приходится ему прямо в грудь и отбрасывает в кусты на склоне оврага. Устин хрипит, встаёт на четвереньки. Ждёт второго удара, что оборвёт его жизнь. Вместо удара слышит злобный рык, поворачивает голову на звук. Колдунья верхом на волколаке стоит у края оврага. Её глаза сияют зелёным. Спустя мгновение волколак прыгает и цепляется зубами в шею гигантскому зверю.

Устин кашляет. Что-то тёмное течёт из него на мешок, лежащий на земле прямо под ним. Вместе с этой тёмной жидкостью из вора утекает жизнь, он чувствует это. Она падает на мешок и тут же прорастает оттуда гранатовыми цветами.

В мешке раздаётся щелчок, начинается какое-то шевеление. Будто бы книга открывается сама собой, конечно, если поверить, что книга там действительно есть. Устин валится на неё, чувствуя, как угол обложки упирается в рёбра. Звери дерутся где-то над ним, про грешного человечка они совсем забыли. Во всяком случае, этого Устину сейчас хочется больше всего. Чтобы страшные звери о нём забыли.

Часть 2. Глава 1. Благословляя равнодущие.

Слова пробиваются к сознанию сквозь завесу тупой давящей боли.

Мужской голос едко замечает:

– Даже не таится.

– А чего мне таиться? – это молодая колдунья. – Уложение о чарах я не нарушаю-от.

– Там к нему добавок вышел. Читала, касатка?

– Мы – люди грамотные, читать умеем. Имперские законы чтим.

– Что, и билетик имеется?

– Имеется-от.

– Покажешь? Или нет, просто скажи, где он у тебя. Я сам достану.

– Мне сподручней будет.

Устина кладут на холодную землю. Рядом с ним в светлом круге от газового фонаря стоит молодая колдунья в салопе, испачканном кровью. Перед колдуньей двое околоточных в тёмных мундирах. Устройства, похожие на фонари, болтаются на белых шнурках, обмотанных вокруг стоячих воротничков мундиров.

Молодая колдунья протягивает стражникам лист синей, порядком выцветшей бумаги с какими-то надписями. Чародейский билет.

– И почто же ты, ведьма, честных людей на своём горбу тягаешь? – качает головой околоточный. – Суп сварить удумала?

– Так это братец мой. Ходили-от с ним за город, на барина одного побатрачить, а у барина коняга возьми да и лягни брата в грудь. Вот, тащу-от обратно лечить.

– Братец, говоришь?

Околоточный с синим билетом остаётся стоять рядом с колдуньей, а второй шагает к Устину, поднимает его голову за волосы и спрашивает, едва ли не тыча в лицо чёрными усами:

– Это – твоя сестра?

Устин бы и рад ответить, но из его уст выходит только хрип.

– Не мучайте человека, вашбродь, – обращается ко второму околоточному колдунья, – говорю-от же, плохо ему.

– Что ему плохо, мы, пожалуй, видим, – говорит околоточный с билетом. – А вот пашпорт у него есть?

– Да он не брал с собой паспорта, – разводит руками колдунья, – мало ли, потеряет где.

– Как же вы думали ночью в город вернуться без паспорта?

– Так мы не ночью возвращаться хотели-от. Мы днём хотели, со всеми-от.

– Без пашпорта не положено, – качает головой околоточный рядом с Устином.

– Надо бы заплатить, – кивает который с билетом.

– Сколько? – спрашивает молодая колдунья.

– Деньги нам не нужны. Деньги у нас и так есть.

Молодая колдунья глубоко вздыхает. Затем показывает на фонари, висящие на шнурках, и спрашивает:

– Давно вам их выдали-от?

– Твоё какое дело, ведьма?

– Они не настроены-от.

– Как так?

– Будь они настроены-от, они поймали бы резонанс и горели бы зелёным светом, как мои глаза. А раз они не горят, это пустышки, никакие чары не могут развеять.

– А как их настроить?

– Вот ещё, буду я вас учить. Спросите у стража, когда его увидите. Так сколько с меня?

Околоточный с билетом кашляет:

– Нисколько. Проходи. А брату скажи, пусть в следующий раз пашпорт берёт с собой.

– Спасибо вам, добрые люди.

Колдунья убирает синий билет обратно в складки салопа, разворачивается к Устину, наклоняется и взваливает его себе на левое плечо. Когда тело вора переламывается пополам, боль выключает его сознание.

В следующий раз восприятие включается частично – только слух.

– Где же ты его положишь, доченька? – шепчет старческий голос.

– Наверху, – отвечает шёпотом колдунья.

– А сама где ляжешь?

– Поищу-от в доме у кого-нибудь ещё. Чай, найду местечко-то.

– А хозяин?

– Поговорила я с ним.

– Ну Творец тебе помогай.

Сознание вора опять гаснет.

Тусклый свет щекочет веки, запах пота, смешанного с сырой бумагой, буравит ноздри. Устин вертит головой, кашляет. Душно, воздуха не хватает для нормального вдоха. Он знает такие места, где кислород наперечёт. Приходилось бывать в Белокаменной и в родном Неро.

Устин открывает глаза. Он лежит на нарах на втором ярусе, совсем близко к потолку. Под ним соломенный тюфяк. Напротив тоже нары, но пустые и без тюфяка. Вор поворачивает голову в другую сторону, упирается взглядом в стену. Она обклеена бумажными обоями, у потолка на них распустились чёрные пятна плесени. Под ними ползают то ли бесы, то ли клопы. На Устине нательная рубаха, исподние порты, он накрыт колючей рогожей.

Вор свешивает голову. Под ним на первом ярусе нар сидит старуха совсем близко к окну и плетёт корзину. На противоположных нарах сидят две женщины и тоже плетут корзины.

– Где я, бабушка? – спрашивает вор.

– Проснулся, касатик, – улыбается старуха беззубым ртом.

– Где я?

– У доченьки моей в гостях.

– И где же твоя доченька живёт?

– Так на Симоновской стороне, касатик, мы и живём.

– Дочка твоя – колдунья?

– Колдунья, колдунья, да.

– Ясно, бабушка.

Вор пробует подняться, но резкая боль в груди бросает его обратно на тюфяк.

– Зараза, – хрипит вор.

Старуха говорит снизу:

– Дочка наказала тебе лежать лёжмя и вставать только по нужде, касатик. Нужда есть?

– Нет, – хрипит вор.

– Тогда лежи. Водички, может, принести?

– Нет, бабушка. Не надо.

– Лежи, касатик. Сильно тебя поломало…

Самый главный вопрос молнией пронзает сознание Устина:

– Бабушка, при мне мешок был?

– А там у тебя нет его, мешка твоего?

– Нет, бабушка.

– Значит, не было.

– Должен быть.

– Она тебя под утро самое принесла.

– Нас перебудила всех, – ворчит женщина с соседних нар.

– И колдовала над тобой ещё очень долго. Надо мной и дедом она столько не колдует.

– Стало быть, про мешок лучше у неё спросить?

– Спроси, касатик, спроси.

– А где она?

– Ушла место искать, где спать будет. Она же тебя на свою постель положила. Сейчас спит где-то, не знаю уж, где.

– Точно не знаешь?

– Точно, точно. Дед мой даже без её колдовства на работу пошёл. Обычно она всегда утром что-то над его пальцами пошепчет, и они снова сгибаться могут. А в этот раз он так пошёл. Ну да ничего, авось, до обеда выдюжит, а там и дочка подойдёт, как проснётся.

– Ладно, бабушка, спасибо. А водицы мне принеси, будь добра.

– Хорошо, касатик, сейчас.

Вода оказывается с гнилым привкусом, но Устин рад и такой. Отпив из ковшика, он снова благодарит старуху и откидывается на тюфяк. Пропажа мешка с книгой не идёт у него из головы.

– Как же твоя дочка колдует, бабушка? – спрашивает он, глядя в потолок.

– Известно как, касатик. Выпьет из склянки своей зелёной воды, глаза загорятся у неё такой же зеленью, и колдует.

– А живёт она с тобой, верно?

– Верно, верно. Со мной и со стариком моим, с родителями своими, стало быть.

– Давно живёт?

– Да уж вторую зиму зимовать будем.

– А я думал, бабушка, колдуны все на своём острове живут. В Китеже или как он там называется.

– Может, и живут, касатик, может, и так. А вот наша дочурка к нам вернулась.

– Вернулась?

– Да, она пропала лет десяти отроду. Она наша пятая, последыш. Первый, Акимка, замёрз грудным, у нас со стариком денег на дрова тогда не было. Второй, Варлам, вырос крепким молодцом, но его угнали в Серую Тайгу за листки.

– Какие листки?

– Откуда мне знать, касатик? Какие-то листки на каком-то заборе клеил. То ли листки были нехорошие, то ли забор особый, я ничего не поняла, когда со стариком на суд ходила, но его угнали. Третью, Тоню, загрызли собаки, четвёртого, Тихона, запорол до смерти мастер. А Голуба, вот, последыш, вышла вечером с товарками поиграть, и пропала. Искали мы, искали, так и не нашли тогда. Ну весной следующей заказали молитву за упокой, свечку поставили и стали без неё жить. А в начале прошлой зимы вернулась она, с дедом однажды вечером пришла. С нами с того времени живёт.

– Помогает вам?

– А то как же. Колдует вот над пальцами старика, да над моей спиной. Старик мой подбойщиком работает, сам понимаешь, на улице да на здешнем ветру пальцы совсем отказывать стали. Уже думал просто в нищие пойти, милостыню просить, а тут дочка нашлась, выручает его своим колдовством. И с моей спиной тоже, я ведь сидеть не могу. До того, как она вернулась, я лежала день деньской на нарах, пока старик на улице пальцы гнул, подмётки чужие приколачивал. А сейчас вон, плету, всё копеечку приношу.

Заслышав движение в коридоре, Устин привстаёт на тюфяке и видит колдунью, заходящую в комнату. Вместо салопа её плечи укрывает шаль. Глаза у неё карие, без колдовского огня вор хорошо различает их цвет. Многое Устин простил бы за взгляд этих карих глаз, но только не пропажу книги.

– Очнулся-от? – поднимает она брови, заприметив вора.

– Где мешок? – спрашивает Устин.

– Какой мешок?

– При мне был мешок. В нём лежало кое-что ценное для меня.

– Ну вот. Ни тебе "спасибо" за то, что его спасла-от, ни моим самочувствием не интересуется, а сразу про мешок свой заладил.

– А был такой вежливый касатик, – подаёт голос старуха снизу.

– Вот такие они, матушка, нынче касатики, – обращается к старухе колдунья, – только мешки свои у них на уме.

– Где он? Кому ты его отдала?

– Успокойся, никому я его не отдавала-от. Лежит он целёхонький со всем своим ценным содержимым.

– Почему не оставила здесь? Он мой.

Колдунья подходит вплотную к изголовью нар и говорит тихо, но твёрдо:

– Я не знаю точно, что там, но я точно знаю, что эту штуку к своим родителям я не принесу-от. Она лежит в надёжном месте. А тебе надо не о том думать.

– А о чём же?

– О том, как ты будешь на ноги вставать. И о том, что волшебной страже говорить.

– Волшебной страже?

– Прекращай валять чудака. Вчера я ещё могла-от поверить в байку про то, как ты якобы случайно выпил отвар. Но сегодня это на меня уже не подействует.

– Я не понимаю, о чём ты.

Колдунья закатывает глаза, бормочет: "Ребячество какое-то", достаёт из-под шали зеркальце, раскрывает и подносит к лицу вора. Оттуда на Устина глядит его отражение глазами, горящими золотым огнём.

Невероятное паскудство, колдуны затянули его в свой омут!

Устин рефлекторно шарахается назад, едва не влетая затылком в стену с плесневыми обоями.

– Что это за фокусы? – спрашивает он, не веря своим глазам.

– Никаких фокусов. Погоди, так ты не знал?

– Чего не знал? Я не знаю, что это за приблуда у тебя в руке.

– Обычное зеркальце.

– Ты – колдунья. У тебя ничего обычного быть не может. Ты, должно быть, специально показываешь мне такое, надеешься, я забуду о мешке. И о книге. Знаем мы такое, у нас купцы так же марафет наводят[13], чтобы не засыпаться.

[13] Навести марафет – огорошить каким-либо вопросом лицо, заходящее в помещение, где совершается кража, и, пользуясь минутным смущением его, выскочить на улицу и скрыться.

Девушка, пожав плечами, захлопывает зеркальце и замечает равнодушно:

– Не веришь, дело твоё. Жизнь тебе я спасла-от, а уж как ты с волшебной стражей разберёшься, когда они придут – не моя печаль.

– Они придут?

– Должны. Я ещё вчера, когда тебя тащила-от, едва не оглохла от бесовой пляски вокруг тебя. Сейчас, поди, они так же громко скачут, судя по цвету твоих глаз. И волшебная стража рано или поздно тебя услышит, у них слухари в околотке районе теперь.

Колдунья опускает взгляд и обращается к старухе:

– Матушка, спина твоя не болит?

– Не болит, доченька, не болит. Чай, сегодня ещё так посижу, не колдуй, милая.

Устин пытается вернуть внимание колдуньи к себе:

– Погоди, как бишь тебя, Голуба, погоди. Я ведь не из ваших, не с Китежа, я понятия не имею как с вашими чародейскими фараонами дела вести.

– Фараонами? – переспрашивает девушка.

– Ну стражами. А ты явно знаешь правильные ходы, научи меня, а? Я же засыплюсь, у меня даже вашей бирки колдовской нет.

– Бирки?

– Паспорта, билета, я не знаю, бумажки синей, как у тебя.

– Интересные дела. Про чары ты, якобы, ничего не знаешь, но колдовской огонь в твоих глазах до сих пор горит. И за тобой вчера… мне кажется, тебе надо выйти по нужде.

– Что за чушь?

– Я уверена-от, надо.

– А, ну да. Точно. Надо. Поможешь мне?

– Конечно. Матушка, подвинься-от ближе к окошку, пожалуйста.

Колдунья делает крошечный глоток зелья из склянки, извлечённой из складок шали, и помогает вору слезть со второго яруса нар и по коридору проковылять мимо таких же забитых комнат к чёрной лестнице. Намётанный глаз вора подмечает у стен в коридоре запертые сундуки, расставленные через равные промежутки. Значит, и здесь живут люди, сейчас они ушли на промыслы, а к ночи вернутся спать на сундуках.

Отхожее место на чёрной лестнице находится за грязной узкой дверью. Когда её открывает колдунья, вонь шибает Устина в нос. Вор кривит лицом, однако, опускается на каменное сиденье, не снимая портов.

– Может, тут есть место получше для задушевных бесед? – интересуется он у колдуньи.

– Во-первых, я не собираюсь далеко таскать тебя на себе. Как ты, должно быть, заметил, отвар я пила-от совсем чуть-чуть, а без него мои силы скудны. Во-вторых, чем меньше людей увидит твои глаза сейчас, тем лучше.

– А если кому-нибудь это место понадобится?

Колдунья пожимает плечами:

– Тогда этот "кто-то" спустится-от на этаж ниже, там такое же очко.

Вор пожимает плечами:

– Как скажешь.

– Давай проясним сразу. Я – мещанка из Града Симона, меня чародейские свары не волнуют, я в них не участвовала-от, не участвую и не буду участвовать. Самое главное для меня – безопасность моих стариков, больше у меня никого нет. Поэтому если то, что ты притащил из Хотчино, несёт для них опасность, я сдам тебя волшебной страже без колебаний. И мешок твой впридачу, мне от тебя ничего не надо.

"Да ты совсем птенец, мазиха[14], – думает вор, слушая колдунью, – кто же так сразу открывает свою масть? Так тебя самый паршивый игрок без последнего рыжего оставит. А я, было, струхнул, думал, в серьёзный переплёт попал. Нет, тут дело просто".

[14] Молодая женщина, не принадлежащая к блатному миру.

Он сразу пытается принять вид хозяина положения и заявляет с апломбом:

– Раз так, мы можем договориться. Всё…

Голуба хихикает в кулак.

– Что такое? – удивляется Устин.

– Видел бы ты себя со стороны. Чисто император на троне, даже лучше. Потому что у императора трон, сказывают, деревянный, а у тебя каменный!

Не в силах сдерживаться, она хохочет. Изумрудный свет искрится в её глазах.

– Мне кажется странным, что ты находишь ситуацию смешной.

– Извини. Просто очень сильно разнится-от, как видишь себя ты и то, каким вижу тебя я.

Устин вздыхает:

– Потому что ты не видишь всей обстановки.

– А ты видишь-от?

– Уж побольше твоего.

– Ладно. Тогда что тебе нужно-от, чтобы оставить моих родителей в покое? И меня вместе с ними?

– Мешок с книгой.

– Исключено. Сюда к старикам я её не принесу.

По лестнице спускается обширная и тёмная фигура в пиджаке и скрипучих сапогах. Минуя Устина и Голубу, бросает:

– Нашли где шуры-муры крутить.

– Тогда скажи мне, где она, я сам к ней дойду.

– Ты не дойдёшь. Ты сейчас сидишь и разговариваешь со мной, потому что моё колдовство удерживает твои раны закрытыми.

– Сколько мне нужно ещё лежать?

– С тем порошком, что у меня есть – недели две.

– Так себе твои чары.

– Не болтай-от попусту. Люди и двух часов не живут с такими ранами, как у тебя. Мне цветок папоротника не с неба падает, и не Собор из Китежа мне его присылает. Каждая крупинка моим потом оплачена-от, и расход по дням расписан, чтобы мне хватило для работы, и чтобы хвори стариковские приглушить. А ты – мой непредвиденный убыток.

Вор поднимает руки:

– Извиняй, я тебя не просил меня вытаскивать. Так что на бабки меня поставить не выйдет.

– От чего же? Перестану-от колдовать и погляжу, как ты кровью изойдёшь. Боишься? Да я не из таких. На ноги тебя поставлю, раз взялась. Но если ты хочешь, чтобы дело шло быстрее, плати.

– Ты меня раздела до исподнего. Много денег нашла?

– Друзьям своим весточку пошли-от. Которые тебя в Хотчино…

– Без конкретных названий.

– … отправили-от. Пусть тебе помогут.

– Как я отправлю? Тебя пошлю?

– Меня не впутывай.

– То-то и оно. А больше некого. Сам я даже до очка без твоей помощи не могу дойти.

– Значит, две недели ты будешь жить здесь. Пойдём обратно.

– Почему "обратно"?

Голуба пожимает плечами:

– Например, потому что мне надоел этот запах.

Вернув Устина на место, она рассказывает ему про колдовскую стражу.

Вечером, когда за окном стемнело, и корзинщицы зажгли висящую под потолком керосинку, приходит старик, отец Голубы. Он невысокого роста, его ноги выгнуты колесом и шагают неправильно, как у плохо сделанной куклы, спина согнута. На палку с загнутой на верху лапкой, "ведьму", он опирается правой рукой, как на посох. На левом плече у него ящик, в котором громыхают инструменты и гвозди, глухо шуршит кожа для подмёток. И ящик, и "ведьму" старик, кряхтя, убирает под кровать, замечает взгляд Устина и говорит, улыбаясь беззубым ртом:

– Очнулся, касатик?

– Уже и очнулся, и с Голубой почирикал, – за Устина докладывает старуха.

– Дочка у нас хорошая, – качает головой старик, – я её тоже видел сейчас. Всё, что выручил, отдал.

– Как же она вас двоих нашла? – спрашивает Устин.

Взгляд вора всё время сползает на руки старика, на его скрученные, будто судорогой сведённые пальцы с опухшими фалангами и чёрными ногтями.

– Творец её к нам направил, не иначе, – качает головой старик.

Он опускает голову и протягивает руки старухе. Она берёт его ладони в свои, говорит:

– Я погрею.

– Только не разгибай, – просит старик, – больно, сил нет.

Потом он опять обращается к Устину:

– Это было весной...

– В начале зимы это было, – влезает старуха.

–... я сидел на улице, дай-ка вспомнить, как она называлась? Не могу, не помню. Там я, наверное, не бывал с того дня, да и до того бывал редко. Я же последнее время кочую с места на место, касатик. С хороших, людных улиц меня артельные гоняют, не для того они их у городовых выкупали, чтобы всякое старичьё вроде меня пускать. А на площади я сам не суюсь, страшно, украдут все деньги в конце дня а то и вовсе убьют. Меня теперь убить легко, очень я поизносился за жизнь. Да не разгибай ты!

– Прости, Миронушка, прости. Я легонечко.

– Говорят тебе, не трогай.

– Хорошо-хорошо.

– Так вот, и тогда я ходил-бродил, "ведьмой" мостовые обстукивал. Останавливает меня господин в мундире простеньком, говорит, сапоги надо починить. Он к барышне шёл, а они возьми да и каши запроси, оба причём. Усадил я его на ящик, левый сапог с его ноги снял, приладил на "ведьму", давай старую подмётку снимать. А она уже чиненая перечиненая, за собой задинку тянет. Он начинает ругаться, что я ему сапоги сейчас испорчу, криворуким обзывает. Я его успокоить пытаюсь, да какой там, видно, мужичок нервничает перед встречей с барышней ну и принял на грудь для успокоения. Разошёлся, кулаками уже замахивается. Тут мимо девчушка шла, останавливается она и строго там ему говорит, успокойтесь, мол, всё будет в лучшем виде. А глаза зелёным горят, как у всамделишной ведьмы. Мужичок сразу присмирел, а я спокойно свою работу доделал. И пальцы лучше ходить стали, скажу я тебе. Когда этот нервный в чиненых сапогах ушёл, я спрашиваю девушку: "Как тебя звать-величать, барыня-сударыня, и как отблагодарить?" А она молчит сперва, глаза отвела, а потом говорит тихо-тихо: "Как же ты меня не признал, тятенька? Я же дочка твоя!" Я поближе подошёл, присмотрелся, спрашиваю: "Голуба, ты ли?" "Я, тятенька", – отвечает. Вот так и встретились. А потом…

– Хорош болтать, старый, – останавливает мужа старуха. – Пойдём на кухню, я тебя покормлю. Ты ведь сам, поди, ложку не удержишь.

Стражи приходят на третий день. Два усатых господина в белых шинелях с разговорами какого-то немыслимого цвета проталкивается в комнату, где всем сразу становится тесно. Как-то незаметно для Устина её покидают обе корзинщицы с противоположных нар, чуть погодя исчезает и старуха, мать колдуньи.

– Колдуешь, господин хороший? – обращается стражник к вору.

– Да какое уж тут колдовство, – пожимает плечами вор, – смех один.

– Разве? – поднимает брови второй стражник. – Да вокруг тебя бесов столько, что я удивляюсь, как они тебя по кусочками не растащили.

– Они прикормленные, – пытается усмехнуться Устин.

– С нами идти можешь?

Вор разводит руками и качает головой:

– Дух жаждет, но плоть требует покоя.

– Беглый?

– Да как сказать.

– Как есть.

– Есть у меня приятель. Вернее, был. Теперь я этого оболтуса знать не хочу. И любили мы с ним выпить хорошенько. Всё, что в местных, – Устин крутит пальцем в воздухе, – трактирах да рюмочных наливают, всё перепробовали. Стало нам скучно, и вот он предложил мне чародейского пойла попробовать. Сделать его вызвался сам, купил порошок цветка папоротника в лавке Кнышева, тогда их ещё не прикрыли, намешал всё с настойками разными и позвал меня к себе. Я прихожу, а у него из закуски только солёные огурцы. Я ему говорю, давай, мол, ещё чего-нибудь возьмём, а то добром это не кончится. Он упёрся, лень ему, видите ли, на улицу опять тащиться. Ну в итоге вышло, как я сказал.

– Добром не кончилось?

– Как видите. На второй бутылке он обернулся аксолотлем и исполосовал мне грудь.

– Аксолотль исполосовал тебе грудь?

Вор врёт вдохновенно, как на лучшем своём деле, и даже огорчается, что чем больше говорит, тем сильнее на лицах стражников проступает равнодушие, хотя именно на такой эффект он и рассчитывает.

– Если бы вы, мужики видели эту тварь, – говорит вор, понизив голос, – вы бы не переспрашивали.

– А где сейчас твой друг?

Уже точно можно сказать, стражники задают вопросы для соблюдения формальностей и составления доклада.

– Уполз в озеро.

– В какое?

– В Старое, куда же ещё.

– Старое отсюда далековато.

– В каком смысле?

– Старое озеро у города Неро.

– А я сейчас где?

– Паспорт есть? – вместо ответа спрашивает стражник.

– Аксолотль сожрал.

Стражник вздыхает, достаёт из кармана шинели браслет свинцового цвета и защёлкивает его на левом запястье вора.

– Это извещатель, – поясняет стражник, – по нему мы тебя, братец, всегда найдём. И Глас Творца через твою кровь он заглушает, так что, хоть глаза у тебя и горят, колдовать ты не сможешь.

– И сколько мне ходить с такой красотой?

– Пока не придёшь к нам в околоток. Адрес я тебе сейчас запишу. Читать умеешь?

– Ага.

– Вот и славно. Как встанешь, приходи к нам в околоток, мы тебе выдадим билет.

– Какой билет?

– Чародейский.

– Я не из этих.

– Это неважно. Глаза горят – значит, должен быть билет.

– Может, они погаснут.

– Это тоже неважно. Билет должен быть, без билета, братец, нельзя. Так что приходи. А не придёшь – сами найдём и посадим в холодную.

– Аргумент.

– То-то же.

– Один вопрос только разрешите задать, господа хорошие.

– Спрашивай.

– Где я?

– Град Симона, пропащая твоя голова.

Когда стражники уходят, Устин говорит сам себе: "Равнодушие – отличная вещь, однажды равнодушие спасёт мир", – позабыв, что остался жив по прямо противоположной причине.

Часть 2. Глава 2. Кнут и пряник.

Корзинщицы возвращаются в комнату сразу после ухода стражников. Чуть погодя появляются и мать колдуньи с дочкой.

– Всё прошло-от гладко? – спрашивает Голуба Устина.

– Какие-то ваши фараоны совсем беззубые, – усмехается вор, – обычные околоточные, узнав, что у меня нет паспорта, отволокли бы меня на кичу хоть живого хоть мёртвого.

– Они пока к своему делу непривычные. Чародейские билеты ввели-от совсем недавно, после истории с Кнышевым. Слышал про неё?

– Конечно. Все слышали.

– Раньше цветок папоротника можно было получить только в Китеже, и чародеи были-от наперечёт, и все на особом положении по условиям договора Китежа с Северной Империей. И все на виду. Теперь не так. Цветок папоротника можно купить в лавке, теперь колдуют и царские подданные, и беглые из чародейского града. Имперскую власть такие дела устраивали-от всё меньше, последней каплей стал как раз-таки Кнышев, разбогатевший на колдовстве. Поэтому волшебная стража теперь обязана-от учитывать чародеев в своих списках и надзирать за нами. Либо у тебя должен быть амулет Китежа или другого какого колдовского города, либо синий билет и подслух.

– Что такое "подслух"?

Голуба задирает изящный подбородок, под ним Устин видит сеть чёрных прожилок, медленно, но постоянно меняющих положение.

– Похоже на клубок червей, забравшихся под кожу, – морщится вор.

Голуба опускает подбородок и говорит, грустно улыбаясь:

– Выглядит так себе, да. Подслух запоминает все звуки Гласа, что колдует чародей. Раз в квартал я обязана-от приходить к страже, они выслушивают его и проверяют, не было ли нарушено Уложение. После прослушивания в билете ставится-от отметка.

– И что они могут сделать, если нарушение было?

– Разное, зависит от конкретного нарушения. Я принесу-от тебе Уложение, почитаешь.

– Не надо. Мне обычных законов хватает, я с вашей братией связываться не хочу.

– Ты уже связался. Раз на тебя надели-от извещатель, значит, и подслух поставят. Обратного хода нет.

Устин вздыхает:

– Ладно, тащи это Уложение.

Следующую неделю он проводит, валяясь на тюфяке и штудируя “Уложение о колдовской деятельности, чарах, ворожбе и знахарстве в Граде Святого Симона”. По вечерам в квартиру возвращаются старик – отец колдуньи и остальные жильцы комнаты. Всего вместе с Устином живут десять человек. С кухни приносят ужин в мисках, все вместе едят. Затем на ночь мужья забираются к своим жёнам на нары. По ночам нары скрипят, колотятся в стенки. Жёны стонут.

По прошествии семи дней Устин уже может самостоятельно передвигаться на небольшие расстояние. Во-первых, это позволяет ему добираться до отхожего места без помощи матери колдуньи, во-вторых, днём он, натягивая на себя сюртук и брюки, а также одолжив у старухи шаль для защиты от осеннего холода, спускается из квартиры во двор и сидит на лавке под пролётными отхожими местами. Дышит испарениями из выгребных ям, растворёнными в городском воздухе.

– Где хоть я оказался, бабушка? – спрашивает он старуху, первый раз вернувшись со двора.

– Я же тебе говорила, чай. На самых задворках Симоновской стороны, касатик.

– Мда, кому другому это многое бы сказало, но не мне.

– Яснее я объяснить не могу, касатик. Если ты хочешь знать, как улицы называются, выйди со двора и сам почитай. Я читать не умею.

Устин вдруг очень ясно вспоминает морду Зверя с пятью верхними и тремя нижними челюстями и решает, что выходить со двора на улицу время пока не пришло.

Во дворе он сидит в любую погоду, замотавшись в шаль старухи (которую про себя он называет теперь "бабушка-задворенка"). Греется под ласковым, но уже бессильным, как престарелый родитель, солнышком или слушает шёпот осеннего дождя, бесконечный, как истории из молодости того же родителя. Мысли вора постоянно сворачивают на предстоящую встречу с Платоном Саввичем, которого Устин очень боится.

В один из таких дней, когда дождь зарядил с самого утра, Устин, спрятавшись под навесом, смотрит на лужи посреди двора, на круги, что расходятся на их поверхности от падающих капель. Его внимание привлекает небольшая разница между облаками, которые плывут у него над головой и теми, что ползут на земле под ногами. Вор встаёт с лавки, ковыляет к ближайшей луже и всматривается в неё. Затем поднимает глаза к небу. Совсем другие облака, теперь он в этом уверен. И дело не в бесах, которые пляшут в луже, и которых теперь он научился различать вполне отчётливо. Длинный чёрный язык вылетает из лужи, обвивает шею Устина и моментально утягивает его обратно в лужу, вор исчезает под её поверхностью без единого плеска. Был человек и нет человека.

Устин не может сказать, как он очутился на дне выложенной камнем ямы в полутёмном помещении. Некоторое время он, стоя на карачках, хрипит и хватается руками за горло. Откашливается, восстанавливает дыхание. Поднимает глаза, видит у края ямы трёх человек, все трое в балахонах и чёрных масках.

– К-кто вы такие? – лопочет от удивления вор.

– Не твоего ума дело, подлец, – отвечает мужчина в центре хорошо поставленным командным голосом.

Стоящий слева поднимает левую руку, его раскрытая ладонь превращается в змею с огромной головой и клыками в половину локтя. Змея опускается к лицу вора и замирает напротив его глаз.

– Знаешь, что это, подлец? – спрашивает хозяин змеи.

– Н-нет, – сглатывает Устин.

– Я называю её "полозом правды", потому что она раскрывает правду. Ты промучаешься день или два, потом мы придём и поговорим снова.

Физическую боль Устин не любит, он её боится и старается всеми силами избегать. Угроза пыткой повергает его в панику.

– Ч-что в-вам надо? – продолжает лепетать он. – Я всё расскажу, всё покажу.

– Смешной, – шипит человек, стоящий справа, – мы и так узнаем всё, что ты хочешь сказать. И то, что не хочешь сказать, тоже узнаем. Залезем к тебе в голову через астрал и узнаем.

– Г-господа, я у-уверяю вас, ч-что с-смогу вам помочь… А-а-а!

Змея вцепляется Устину в плечо, треплет за него, подымает вверх и бросает на дно ямы. Вор больно стукается затылком о каменный пол, но, что ещё хуже, от укушенного плеча начинает по телу начинают расползаться уколы тысячи раскалённых иголок.

– Что… что вам надо, г-господа? Я всё скажу, всё.

– Господа? – шипит "правый" и оборачивается к остальным двоим. – А когда он лазил по дворцу в Хотчино, он нас господами про себя называл?

– В его мире таких, как мы, называют фраерами, – бесстрастно поясняет хозяин змей.

– Вот, а теперь господами стали, – шипит правый, – но, как только мы повернёмся к нему спиной, как только ослабим бдительность, он мигом нас разжалует обратно в, как вы сказали, фраеров, верно?

– Верно, – кивает левый.

– Нет, господа, – мотает головой Устин судорожно, дрожа от расползающийся боли, – нет, господа, я всё понял. К-клянусь, я больше не…

– Конечно, ты "больше не", – усмехается правый, – чумазая твоя морда. Потому что мы тебя выучим. Боль – лучший дрессировщик.

Устин едва разбирает, как все трое разворачиваются и шагают прочь от ямы.

– С подлыми сословиями, – поясняет человек в центре человеку слева, – надо держать правильный тон.

Это всё, что успевает услышать Устин, прежде чем боль добирается до лимфоузлов на шее и лишает его слуха.

Мера физического страдания, терзающая вора, выверена с ювелирной точностью, которая сделала бы комплимент палачам приказа Слова и Дела Государева. Она достаточно сильна, чтобы приковать его к полу и заставить ходить под себя, но её силы не хватает, чтобы погрузить его сознание в блаженный омут забытья.

Во власти боли Устин проводит следующие сутки. Она играет с ним, точно кошка со своей добычей. Выпускает из лап на крохотное расстояние, и тогда Устин приоткрывает глаза, вдыхает полной грудью запах собственных испражнений и слышит, как его ногти скребут холодные камни. Потом боль снова сжимает когти вокруг его беспомощной тушки, и физическое страдание столь плотно набивается в его сознание, что места для собственного "я" едва хватает. Кроме имени и фамилии "Устин Филин" он помнит, что про книгу знает Голуба. Он готов кричать об этом во всё горло, но боль мешает, и ему остаётся хранить знание как тайный ключ, что однажды позволит вернуться на свободу. Или хотя бы спокойно умереть.

В один миг краткого просветления он обнаруживает себе у самой стены ямы, ему на висок падают слова беседы между двумя людьми на краю сверху, точно плевки.

– Вы уверены, что мы не перегнули палку? – бесстрастно интересуется один голос.

– Нет, что вы, – шипит второй. – Этот народ чрезвычайно вынослив. Слабые естественным образом отсеиваются в детском возрасте. При том ничего, кроме палки, они не понимают. Помню, у меня в деревне в соседней губернии один беглый социалист объяснил мужикам, что за работу на своей земле я плачу им меньше, чем набегает на них штрафов за недоимки по выкупным платежам. И подались мужички в город, ну а на моей земле, сами понимаете, бурьян зацвёл. Так я очень просто дело решил: позвал осенью в деревню кума с армейской командой, и они самых рьяных ходоков перепороли. И всё, дурь вся вышла.

– Разве не выгоднее вам получать…

Боль делается сильнее, и Устин опять перестаёт слышать.

В другой такой миг облегчения Устин видит паука, ползущего к нему по камням. Вор даже находит в себе силы удивиться, как он смог разглядеть крохотное насекомое в царящей на дне ямы полутьме. Вероятно, дело в том, что насекомое будто светится изнутри, что позволяет вору отчётливо разглядеть его выгнутые суставами кверху лапки, его брюшко и даже его морду с восемью красными глазами и двумя хелицерами, в которой Устин смутно угадывает знакомые человеческие черты. Вот только сообразить, чьи именно, вор не может, ему мешает боль.

Паучок забирается на кудрявую голову Устина и останавливается на правом виске. Возможно, вонзает что-то, например хелицеры, в кожу Устина, сквозь завесу боли вору сложно разобрать свои ощущения. Мир перед ним, однако, темнеет, и столь желанное забвение, наконец, заволакивает сознание Устина.

Вор приходит в себя на хорошо знакомой койке, на ней он провёл последние два месяца своей жизни, обучаясь ходить в астральном теле под руководством Платона Саввича. Боли нет, но конечности не слушаются Устина. Кажется, он лежит голый, нет даже извещателя на запястье. Повернув голову, он видит знакомую тоже комнату и астрального наблюдателя Платона Саввича, стоящего у двери, следящего за ним. Эфемерное тело кивает вору и растворяется в воздухе.

Устин не знает, сколько времени проходит, прежде чем появляется Платон Саввич. Войдя, он подвигает к койке Устина единственный в комнате стул и садится на него, закинув длинные сухие ноги одна на другую и скрестив длинные сухие руки.

– Да, батенька, задали вы нам задачку. Найти вас оказалось ой как непросто. Если бы последние сутки вы не твердили себе, как умалишённый: "Устин Филин, Устин Филин", – я бы долго ещё по астралу лазил. А так по всему астральном пространству расходились волны с вашими именем и фамилией. Я думаю, даже иные особо чувствительные натуры видели вас во сне. Ладно, к этому мы позже вернёмся, пока скажите, как вы себя чувствуете? Так, говорить не можете, только моргаете. Это хорошо, значит, паралич действует. Ядом вас траванули отменным, тоже астральным, кстати, так что проще оказалось обрубить вам чувствительность, чем пытаться подобрать противоядие. Придётся вам полежать ещё часиков двенадцать таким макаром, чтобы яд совсем ушёл. Завтра я приду опять.

Перед уходом Платон Саввич прикручивает фитиль в керосинке под потолком до минимума, и почти всё в комнате пропадает, покрывается мраком. Видимыми остаются лишь слабые очертания предметов и человека, если Платона Саввича можно назвать человеком. Устин в этом не уверен.

Будит вора пожилая женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и дряблыми руками. Из-под грязного передника выглядывает простое ситцевое платье, на голове засаленный чепец. На нём пляшут бесенята. Она обтирает тело Устина мокрой тряпкой, закончив, накрывает одеялом и уходит.

"Чувствительность потихоньку возвращается", – догадывается Устин по тому, как влага с тряпки холодит его грудь, и приподнимает голову. За окном совсем близко темнеет кирпичная стена дома напротив, свет падает тусклый, мутный, как стоячая вода в речном затоне. По нему нельзя сказать, утро сейчас, день или вечер. Одежда Устина, свёрнутая, лежит в изножье его кровати.

Платон Саввич возвращается, когда вор почти полностью восстанавливает власть над своими членами. Он сидит на кровати, одетый, и пытается встать, ухватившись рукой за спинку стула.

– Не надо резких движений, торопиться нам некуда, – увещевает Платон Саввич, отодвинув стул и сев на него, – время у нас ещё есть. Голодны?

– Да.

– Я распоряжусь, чтобы вам принесли поесть. Как себя чувствуете? Боль осталась какая-то?

– Нет.

– Очень хорошо. Теперь надо восстановить силы, вы не ели трое суток.

– Книга, я принесу её.

Почему-то Устин не хочет, чтобы Платон Саввич общался с Голубой, почему-то хочется оградить её от этого господина с длинными и сухими конечностями.

– Не волнуйтесь, милейший, книгу я уже достал. Да, вот так просто. Слазил к Вам в астрал, посмотрел, что да как, нашёл эту чудесную колдунью, отблагодарил её за ваше спасенье и достал книгу.

– Тогда зачем вы со мной возитесь?

– Из человеколюбия. Что вы хмыкаете? Не убедил? Ладно, вы правы, дело в другом. Как я вам и говорил, книга – это артефакт или инструмент, её не читают, ей пользуются. Для этого нужно совершить простенький ритуал: в парад планет капнуть на неё своей кровью и коснуться астральным телом. Убегая от преследователей на железнодорожной станции, вы, милостивый государь, ненароком совершили и то, и другое, и теперь книга подвластна только вам.

– Мне такого счастья не надо, – хрипит Устин, – я и колдовать-то не умею.

– Поздно, милостивый государь, – елейно сокрушается Платон Саввич, – парад планет уже прошёл. Следующий будет нескоро, а ждать мы не можем. Вот, кстати, оплата за уже проделанную вами работу.

Платон Саввич будто бы из воздуха жестом фокусника извлекает саквояж и ставит на пол перед Устином. Затем продолжает:

– Там вся сумма, как и договаривались. За работу, которую предлагаю я сейчас, вы получите вдвое больше.

Устин наклоняется и дрожащими от слабости пальцами раскрывает саквояж. Тот доверху набит пачками кредитных билетов.

– То есть, два таких саквояжа? – спрашивает Устин, подняв взгляд на Платона Саввича.

– Совершенно верно.

– С деньгами, как и этот?

– Совершенно верно.

– А что мне надо будет делать?

– Об этом завтра, когда вы оправитесь окончательно. Я отвезу вас к госпоже Верден, подпишите с ней условие.

– Условие?

– Ну конечно, – смеётся Платон Саввич, – работа с книгой совершенно легальна, при условии, что вы получите чародейский билет.

– Легально мне работать ещё не приходилось.

– Свои плюсы здесь есть, уверяю вас. Кроме того, пока вы будете работать на госпожу Верден, жить вы будете за её счёт в хороших меблированных комнатах. В отеле Мист.

– Отель Мист – хорошее место.

– О чём и речь.

– Проблема в том, что от прошлой вашей работы я чудом спасся.

– Милостивый государь, накладки возможны в любом деле. Могу вас только уверить, что работа, которую я предлагаю теперь, не подразумевает физического контакта с кем бы то ни было. И рядом с вами всегда буду я или другой, хм, помощник, чтобы обеспечить вашу безопасность.

– Вот как?

– Конечно. Ваше здоровье теперь для нас – самая главная забота, ведь книга открывается только вам. Ну, что скажете?

Устин вздыхает и говорит:

– Ваш подход мне нравится больше, чем у этих фраеров в чёрных халатах. Что ж, я согласен.

– Я был уверен в вашем благоразумии.

Платон Саввич улыбается, и в этой улыбке на миг проскальзывает он прежний, смотревший на Устина как голодный человек на тарелку супа.

"Я для него по-прежнему обед, – думает вор, – который по каким-то причинам ему не позволяют съесть. Возможно, меня берегут для более крупного зверя. В любом случае, теперь я не буду так наивен".

Пожелав Устину приятного отдыха, Платон Саввич покидает комнату.

Спустя совсем немного времени уже знакомая вору пожилая женщина, открыв дверь, привозит в комнату тележку с обедом. Яства сервированы тщательно, как сам Устин подавал на банкете в Хотчино: горячие блюда томяться под клошером, рядом с фарфоровым кофейником стоит фарфоровая чашечка на блюдце, столовые приборы по обе стороны тарелки похожи на серебряные.

Устин бурчит себе под нос:

– Эти ребята умеют навести лоск.

Затем поднимает взгляд на женщину и спрашивает её:

– А сколько ты получаешь, родная?

Женщина не наклоняет голову к вору ни на йоту и даже не скашивает глаза в его сторону. От столь явного безразличия Устину становится не по себе.

– Будто вешалку спросил, – бурчит он себе под нос.

Ест он молча, уткнувшись взглядом в тарелку.

Когда женщина увозит тележку с грязной посудой, Устин забирается с ногами на кровать, поднимает с пола саквояж и пересчитывает деньги, его наполняющие. Затем откидывается на спину и беседует сам с собой, мечтательно глядя в потолок:

– И мне дадут ещё два таких. В столице с этой суммой, пожалуй, ничего не сделаешь, а вот в Неро можно купить кабак или лавку. Или вишнёвый сад у какой-нибудь разорившейся дворяночки, извести все глупые вишни и сдавать там дачи новых хозяевам жизни – городским мещанам.

Часть 2. Глава 3. Судьбоносная сделка.

На следующее утро всё та же пожилая служанка ведёт Устина в комнату с горячей ванной, затем в гардеробную. Здесь вор выбирает себе бурый клетчатый костюм-тройку, рубиновые запонки и бурый, в тон костюму, котелок. Накидывает на плечи бурое пальто, берёт в руки трость, на голову надевает котелок, довольным взглядом окидывает своё отражение в зеркале и повторяет:

– Эти ребята умеют навести лоск.

Новая одежда ему нравится, а вот собственное лицо в зеркале вызывает чувство категорического неприятия. Устин долго рассматривает свой западающий подбородок, скулы, низкий покатый лоб, силится, но не может понять, откуда взялась такая неприязнь. Наконец решает, всё дело в золотом колдовском огне, горящем в глазах.

Служанка трогает его за плечо.

– Мне надо забрать саквояж, – обращается к ней Устин.

Опять никакой реакции.

– Ладно, пойдём, – вздыхает Устин.

Его ведут к выходу из дома, где за конторкой его ждёт Платон Саввич, на конторке стоит саквояж. Первым делом вор подходит к нему, открывает и пробегает взглядом по пачкам кредитных билетов, лежащим внутри.

– Меньше не стало? – интересуется Платон Саввич, иронично посмеиваясь.

– Как будто нет.

– Очень хорошо. Сейчас мы поедем к госпоже Верден, экипаж у дверей. Возьмите ваш паспорт, кстати. И разломанный извещатель.

Устин, приняв документ, раскрывает его и читает вслух: “Никифор Ощепков”. Вопросов не задаёт, он не семинарист, ему и так всё понятно.

Внутри экипаж обит бархатом, его сложные рессоры и мягкие сиденья позволяют почти не чувствовать неровности городской мостовой.

"Эти ребята умеют навести лоск", – повторяет про себя Устин.

Он плохо знает город, и не может сказать точно, куда его привезли. На какую-то площадь, на одной стороне которой раскинулась полукругом колоннада собора с зелёным куполом, а на другой на берегу канала поднимается диковинный дом с угловой башней, которую венчает остроконечный стеклянный колпак. К этому колпаку Устин и Платон Саввич, войдя в здание, как раз поднимаются на лифте. Здесь за круглым столом их ждёт девушка в современном платье чёрного шёлка "на запах", будто кимоно, и широкими рукавами "летучая мышь". Её личико с идеальными пропорциями подбородка, скул, носа и глаз кажется Устину плодом работы искусного скульптора, столь неестественно точны соотношения всех его частей. Её глаза наполнены бездонной голубизной, а длинные волосы, уложенные в высокую причёску, буквально светятся пшеничным светом и кажутся слишком яркими на фоне серого города за стёклами башни. У Устина рядом с ней перехватывает дыхание даже не от дикого животного желания, а от бездумного рабского обожания.

Платон Саввич склоняет голову на грудь и докладывает:

– Госпожа Сесилия Верден, Устин Филин доставлен для подписания условия.

– Благодарю, Платон Саввич, – кивает девушка без тени улыбки на лице. – Проходите за стол, господин Филин.

Трость, пальто и котелок у вора забирает Платон Саввич, Устин шагает к столу и занимает за ним место.

Изящным движением тонкой руки девушка подталкивает к Устину несколько бумажных листов, сшитых карминовой лентой.

– Прошу вас, ознакомьтесь с условием, прежде чем подписать.

Устин берёт документ в руки, но его взгляд не может отлепиться от пера странной формы, лежащего на краю круглого стола. Маленький шип выступает в той его части, которую надлежит обхватывать пальцами. Чернильницы нигде рядом нет. Помявшись, вор, всё-таки, принимается за текст. Понять напечатанное оказывается трудно, Устин не привык к формальным оборотам и канцеляризмам. Пока он борется с текстом, Платон Саввич стоит за спиной, покачиваясь на каблуках, а Сесилия Верден сидит по другую сторону стола, изредка постукивая по его поверхности ногтями на тонких изящных пальцах.

Всего условие занимает три листа. Прочитав их все, Устин заключает:

– Итак, вы хотите забросить меня в астрал вместе с этой книгой, и чтобы я там пропел три каких-то кантаты, чтобы это ни значило.

– Верно. Кантату насилия, Кантату обмана и Кантату предательства.

– Потом у меня образуется какое-то знание, которое вы извлечёте, так?

– Так.

– А соглядатай? Зачем он нужен?

– Чтобы проконтролировать соблюдение тайны с вашей стороны. Это очень деликатное дело, и мы не можем допустить, чтобы слух о нём распространился в городе.

– Поверьте, я умею держать язык за зубами.

– Если бы всё работало на доверии, в письменном условии не было бы нужды.

– Звучит справедливо.

– Наши условия всегда абсолютно справедливы, – улыбается девушка благожелательно, – и мы всегда выполняем их в точности.

Платон Саввич подаёт голос:

– Милостивый государь, обращаю ваше внимание, что соглядатай будет ходить и за вашей астральной проекцией. Так что даже в её форме вам по-прежнему следует быть осторожным в высказываниях.

Устин кивает и вновь обращается к Верден:

– Здесь написано, что я должен всем называться Никифором Ощепковым. Хотел спросить: вообще всем?

– Даже родной матушке, если бы она не умерла при родах.

Устин продолжает говорить, будто его не укололи сейчас в сердце:

– Ещё вопрос. Если я правильно понял, ходить в этот ваш астрал я буду в специальной комнате?

– Верно, – кивает Сесилия Верден, – в меблированных комнатах, куда мы вас поселим, будет отдельное помещение для этого.

– И ваши битюги не выволокут меня за ноги и не бросят в Новую реку, пока я буду лежать на ковре и пускать слюни?

Сесилия заливисто смеётся. Её смех кажется Устину самой чудесной музыкой, что когда-либо касалась его воровского слуха.

– Помещение, где вам предстоит выходить в астрал, будет защищено печатями и чарами от вторжения, – вступает в разговор Платон Саввич. – Нет смысла вытаскивать вас оттуда, наши враги смогут найти нас и сорвать сеанс.

Вор не сразу понимает смысл адресованных ему слов. Хочется сказать что-нибудь смешное ещё раз, чтобы опять услышать заливистый смех и увидеть, как алые, будто зовущие губы обнажают ровные белые зубы.

Поняв наконец смысл сказанного, Устин спрашивает:

– Кто они – эти враги? Из дворца в Хотчино?

– Вопрос выходит за рамки сделки, – сухо отвечает Платон Саввич.

– Может, я не соглашусь, если не увижу картины целиком?

Верхняя губа Сесилии чуть приподнимется, будто под ней шевелятся две хелицеры. Девушка моргает, и мгновение Устину чудится, будто веки смыкаются не на одной, а на четырёх парах глаз.

– Вам сообщили достаточно для согласия, – звуки человеческой речи у Сесилии перемежаются с мягким стрекотанием, будто тысячи хитиновых волосков трутся друг о друга.

По спине вора пускаются в бега мурашки. Куда-то пропадают красота и очарование молодой, свежей плоти, ещё не испорченной жизнью и выращенной на отборных кормах.

Платон Саввич стоит у двери, его руки кажутся столь длинными, что, вздумай Устин прыгнуть в стеклянную стенку купола, без труда поймают его. А такая мысль вору в голову приходит: вывалиться в пустоту улицы и разбиться головой о мостовую, только бы не иметь дело с ужасом по другую сторону стола.

Животный страх собирается в горле вора колком, с усилием он сглатывает, проталкивая ком глубже в нутро. Оттуда страх уже не вытащить, он останется и будет крутить кишки.

Устин вздыхает:

– Хорошо, я подпишу.

Голос Сесилии опять становится обворожительно мягким и свежим:

– Перо на столе.

Вор берёт в руки перо. Оно скребёт по бумаге сухим стержнем.

Устин поднимает взгляд на Сесилию:

– А чернила? – хотя сам уже понял, как надо действовать.

Девушка кивает, сводит бровки домиком как будто в искреннем сожалении:

– Ничего не могу поделать, такой у нас порядок.

Поморщившись, вор сжимает перо крепче, и шип в основании прокалывает его указательный палец. Теперь на бумаге остаётся след густо-синих, со слабым красноватым оттенком чернил.

– Оба экземпляра, – напоминает девушка. – На каждой странице.

– Кровь-то моя, – недовольно кривится Устин, – жалко.

Пока со страхом можно бороться только юродствованием.

Второй экземпляр условия вор тоже визирует на каждой странице и подписывает в конце.

Потом Платон Саввич везёт Устина в гостиницу, окна которой выходят на собор, названный в честь святого покровителя императорской фамилии. Каменная громада храма, мрачная и изящная в своей мрачности, как город вокруг, надолго приковывает к себе взгляд Устина.

Не меньше его впечатляет и роскошь гостиницы. В вестибюле он, провинциальный вор гастролёр, вертит головой из стороны в сторону, не уставая поражаться красоте отделки. На лифт поначалу смотрит с недоверием, но поддаётся уговорам Платона Саввича воспользоваться чудом техники и находит его весьма удобным.

Селят вора в номере о трёх комнатах с высокими потолками. Одна из комнат, самая дальняя от входа, заперта, на двери нарисован знак, уже виденный Устином однажды – глаз с вертикальным зрачком, похожий на кошачий, но чем-то неуловимо отличающийся от него.

– Отдыхайте, милостивый государь, – говорит Платон Саввич, – начнём послезавтра.

– А почему не завтра?

– Во-первых, так надо, а во-вторых, вам ещё предстоит получить чародейский билет. И ещё кое-что: в этой гостинице всё оплачивает наниматель, в прочих случаях вам придётся платить из своих средств.

– Да, я помню условия.

– Тогда хорошего вечера.

– Платон Саввич, погодите ещё минуту. Колдовская стража надела мне на руку извещатель. Как я объясню его поломку?

– Скажете, что не рассчитали силу чар и сломали его. Они не будут сильно переживать, в конце концов эти извещатели нужны лишь до той поры, пока вам не вживят подслух. А именно за этим вы к ним и придёте.

Платон Саввич уходит, оставляя в дверях почти прозрачную фигуру теневого соглядатая. Эта эманация отличается от виденной Устином ранее. Черт конкретного человека в ней нет, полупрозрачный силуэт колеблется вместе с движениями воздуха, точно оторвавшаяся от стены тень.

Вор прохаживается по комнатам взад-вперёд, берёт в руки котелок и обращается к соглядатаю:

– Просто преступление – сидеть в доме при такой хорошей погоде, как ты считаешь?

У консьержа при входе в гостиницу вор узнаёт, где ближайшее отделение банка, и несёт туда саквояж с деньгами. Открывает счёт на предъявителя и кладёт на него почти всю сумму, оставляя три пачки на текущие расходы. Получает от клерка чековую книжку. Рассматривает её со всех сторон, вздыхает.

– Что-то не так? – волнуется клерк.

Неожиданно для самого себя Устин пускается в откровенность:

– Давно мечтал о такой штуке. Знаете, как маленький босяк, который застыл у витрины кондитерского магазина. А на витринах конфеты в красивых коробочках, леденцы, которые будто бы светятся изнутри, переливаясь всеми цветами радуги. И маленький босяк смотрит на всю эту красоту, а потом идёт собирать по помойкам да трущобам ветошь с куриными костями, чтобы сдать тряпичнику за копеечку. Иногда тряпичник предлагал вместо денег леденцы, но я их никогда не брал, они были совсем непохожи на магазинные. Растаявшие, с налипшими на них нитками, пухом и прочей грязью из кармана тряпичника.

– Ну вот, мечты сбываются.

Устин вздыхает. Вспоминает, что счёт открыт на Никифора Ощепкова.

– Да. Хорошего дня тебе, дружище.

Вор выходит из банка, теневой соглядатай шагает следом.

В богатом наряде ходить по улицам города, во всяком случае, по центральной его части, оказывается приятно. Городовые не пристают, половые в трактирах и ресторациях не гонят, гуляющие по проспектам дамы разной степени потасканности бросают заинтересованные взгляды. Под конец вечера вор возвращается в гостиницу, ужинает в ресторане на первом этаже, выпивает немножко водки. Воровские привычки опять просыпаются в нём. Откинувшись на спинку кресла, Устин прикидывает, как можно было бы забраться в гостиницу и пограбить номера. Самым простым вариантом кажется раздобыть платье поприличнее, чтобы пройти мимо швейцара, посидеть некоторое время в ресторане и примелькаться, затем подняться на этажи к номерам. Проблема в том, что нельзя так просто сказать, какие номера заняты, а какие – пустые. В каких прямо сейчас есть постояльцы, а из каких вышли. Возможно, стоит подниматься на этажи поздно ночью, когда постояльцы уже спят.

Натешившись воровскими фантазиями, Устин поднимается в номер. Вспоминает блатных из Неро, с кем приходилось работать. Безусловно, каждый из них, за исключением Панамы Толстого, оказавшись в таком же положении, что и он, Устин, промотал бы деньги из саквояжа самое большое за неделю. Спустил бы в кабаках и борделях. У воровской удачи короткий срок годности, её надо кушать быстро, залпом, пока не испортилась или не выкрали дружки. Так же быстро отлетали жизни блатной братии, стариков из воровской среды Устин знает мало. Но сам он не такой, он знает, есть другая жизнь, и хочет пролезть в нее изо всех сил.

На следующий день по номеру на разломанном извещателе Устин выясняет адрес части, откуда к нему приходили стражники, и отправляется получать чародейский билет. Часть находится на Симоновской стороне.

Предсказание Платона Саввича оказывается верным, сломанный извещатель не производит какого-либо впечатления на стражников. С будничными выражениями усатых лиц они сажают Устина в кресло посреди маленькой комнаты без окон и с массивной железной дверью, фиксируют руки и ноги зажимами на подлокотниках и у кресельных ножек, затем достают из расписного сундука клубок шевелящихся чёрных нитей и подносят к лицу вора.

– Запрокиньте голову и откройте рот, сударь, – просит один из них.

– Не очень хочется, – отвечает Устин, кося глазами на клубок нитей.

– Деваться, однако ж, некуда. Таков порядок.

Устин выполняет просьбу, нити из клубка цепляются за его зубы и затягивают себя вору под язык. Подбородок и шея начинают будто гореть огнём под кожей. Устин, скорчив гримасу, ругается.

– Долго не приживается подслух, – замечает один стражник другому. – Как будто ему не за что зацепиться.

– Да. Не помню таких случаев.

– А как понять, – стонет Устин сквозь зубы, – что эта сволочь прижилась?

– Огонь из-под кожи уйдёт.

Устину остаётся только сказать: "Здорово", – и продолжить ругаться. Когда боль, наконец, уходит, мокрый от пота Устин с трудом встаёт на ноги. Стражники выводят его из комнаты под руки и укладывает на лавку под окном.

– Отдохните тут, сударь, пока я выпишу билет, – говорит один из них.

– Спасибо, мужики, – хрипит Устин.

– Беглый? – спрашивает его второй, – из Китежа?

– Неро. Я из Неро.

Один стражник смотрит на другого с удивлением и говорит:

– Гляди, помнит старое время.

– Какое? – переспрашивает его сослуживец.

Тот вздыхает:

– Когда-то Китеж и Неро были разными концами колдовского города. И всяк тянул в свою сторону, и никакого Собора не было. Историю надо было учить.

– Зануда.

Знаток истории садится за стол и оформляет колдовской билет. Второй стражник выходит из комнаты. Устин, вытянувшись на лавке, шарит глазами по комнате, пока не находит полупрозрачный силуэт теневого соглядатая.

– Я уж думал, ты сбежал, – говорит ему, хотя знает, что ответа не получит.

Выйдя из части с билетом в кармане, вор, поддавшись внезапному импульсу, решает пойти не сразу к Новой реке и мосту на другой берег, а побродить по улицам Симоновской стороны. Желание странное, ещё мгновенье назад, стоя на пороге части, он мечтал скорее оказаться в ресторане при гостинице и выпить рюмку холодной водки для успокоения нервов. Которую ему поднесёт чисто выбритый половой на маленьком, начищенном до блеска подносе. Но желание прогуляться вглубь относительно недавно построенных городских кварталов столь властное, что вор не находит сил ему противиться.

Город продолжает удивлять Устина своей непохожестью на Белокаменную, тем более на Неро. "Как люди могут жить здесь? – думает он, шагая по улицам мимо домов с декором в стиле нового искусства, – Столько камня кругом, и небо видно только у реки".

По тротуару тащится подбойщик, "ведьма" лежит на его плече.

– Здравствуйте, дедушка, – обращается Устин.

– И вам не хворать, барин. Штиблеты на вас хорошие, новые, по всему видно, починка им не требуется.

– Отведите меня к Голубе, дедушка.

– К Голубе? Зачем? Моя дочь – девушка приличная.

– Старик, ты меня хоть узнал?

– Нет, барин.

– Приглядись получше.

– Не могу узнать.

– Это же я, ты меня лечил, помнишь? На верхней койке у вас в комнате я спал.

– Погоди… Устинушка, ты ли?

– Я ли, дедушка.

– Устинушка, не признал. Разоделся ты, ну чистый купец-миллионщик.

– Клад нашёл.

– Клад – это хорошо. Но клад мало найти, Устинушка. Клад надо ещё и унести. Почему, думаешь, они в земле лежат, клады-то? Думаешь, князь али другой какой варяг специально для тебя его закопали?

– И почему они лежат в земле?

– Вот то-то и оно, что собрать их – собрали, а унести не смогли. Ладно, лясы с тобой мы можем долго точить. Пойдём, провожу тебя к дочке. Она у меня на Обжорном рынке торгует.

Старик приводит вора на рынок, зажатый между городскими домами. На стороне, обращённой к реке, за крышей торгового ряда поднимается позолоченный шпиль храма Симона и Саула, пронзающий голубое осеннее небо.

Лавка Голубы располагается в одном из крытых торговых рядов по периметру рынка. Людей в этот час не очень много, и Устин со стариком без труда добираются до неё.

Взгляду вора предстают горшки с цветами на прилавке и на земле около него. За спиной колдуньи, одетой в цветастую шаль и простой бежевый капор, темнеет сетка аптекарских ящичков, вероятно, с семенами.

– Доченька, погляди, какого барина я к тебе привёл.

– Зачем мне барин, дедушка? Я – девушка простая.

– Да ты погляди на товар, прежде чем отказываться.

– Не знаю-от, что мой отец хочет от вас, – обращается к вору колдунья. – Прошу-от его извинить.

– Да что с вами всеми сегодня такое? И ты меня не узнаёшь?

– Мы разве на "ты"?

– Ага.

– И как давно?

– С той ночи, когда ты вытащила меня из Хотчино.

– Зачем… Устин?

Устин улыбается:

– Здравствуй, Голуба.

– Здравствуй, Устин Филин. Вижу, ты приоделся-от и научился колдовать.

Глазами Голуба показывает на теневого соглядатая, стоящего чуть поодаль от вора.

– Это не мой, – говорит Устин, – хоть и таскается со мной. Следит.

– За тобой?

– За моей безопасностью и за соблюдением условия. И за тем, чтобы я всем представлялся Никифором Ощепковым. Так что называй меня, пожалуйста, так.

– Никифором Ощепковым. – колдунья пробует имя назубок, – хорошо, постараюсь не забыть.

Старик как-то быстро и незаметно исчезает, Устин пытается дать Голубе пачку ассигнаций за спасение собственной жизни. Колдунья отказывается:

– Я не думала-от о деньгах, когда спасала тебя.

Он настаивает, она злится сперва в шутку, потом по-настоящему. Тогда вор меняет тактику:

– Хорошо, не хочешь брать за доброе дело, возьми за работу.

– За какую?

– Можешь выяснить, что за книга была у меня?

– Не могу. Я тебе сказала-от, что не хочу впутываться в эту историю и не хочу впутывать стариков.

– Пожалуйста. Я никого, кроме тебя, здесь не знаю. И никому, кроме тебя, не могу доверять.

– А твой знакомец Платон Саввич? Похожий на паука, кстати.

– Почему на паука?

– Мне так кажется-от. Длинные ручки, длинные ножки и маленькое тельце, точно паучье брюшко.

– Не замечал. Ладно, так и что Платон Саввич?

– Он так охал, так ахал, когда рассказывал, как ты занемог, и за книгой пришлось идти ему, что я решила-от, будто он – твой родственник.

– Нет, он – мой наниматель в каком-то роде. Сам я из Неро, гастролёр, можно сказать. Здесь никого не знаю, да и с колдунами дел не имел. У нас в Неро это не принято.

– Из-за подлёдного воинства?

– Да. Бывала в наших краях?

– Бывала-от.

– В общем, в городе я чужой, среди колдовской братии чужой, мне нужен кто-то, кому я могу доверять.

В среде, к которой привык Устин, нельзя было показывать свои слабости врагам, а друзей там не было, так что он сильно удивляется, как легко и внезапно вышли из него только что сказанные слова.

Искренность действует на Голубу лучшим образом.

– Дай подумать, – говорит она, сощурив свои большие карие глаза. – Знаю я одного дядьку, он может что-то рассказать.

– Отведёшь сейчас?

– Сейчас не могу-от, надо сперва узнать, на месте ли он. Я забегу-от к нему сегодня вечером и завтра с тобой сходим.

– Завтра нельзя. Мне надо сегодня. Завтра уже может быть поздно.

– Почему?

Устин озирается и приближается к колдунье.

– Мне завтра с ней работать, – едва шевелит он губами.

Она закатывает глаза:

– Твоё счастье, сейчас торговли нет. Помоги-от мне только лавку закрыть.

Из-за прилавка колдунья достаёт суму, накидывет её на плечо, затем вдвоём с Устином они убирают цветы за прилавок, Голуба затворяет ставни и запирает их на замок. Командует:

– Пойдём, Никифор Ощепков.

Она уводит Устина от рынка совсем недалеко, на ближайшей улице они заходят в полуподвальный трактир "Пузо".

– Здесь работает твой приятель? – удивляется Устин, спускаясь по лестнице, ступеньки которой покрыты чем-то засохшим.

– Нет. Он здесь пьёт.

В зале кабака с низким потолоком темно, дневной свет слабо пробивается сквозь грязные окна, глядящие на улицу вровень с тротуаром. Под ногами на полу скрипит песок. Как только глаза Устина привыкают к темноте, он окидывает помещение взглядом, по воровской привычке срисовывает обстановку себе на обратную сторону век. Тут и там за столами на лавках сидят одинокие забулдыги, либо пьющие водку, либо ждущие, пока кто-нибудь угостит их водкой в кредит. Никого более опасного как будто нет. Тем не менее Устин даёт себе слово, что сегодня же купит кастет и нож.

Голуба стоит рядом с Устином, её глазам требуется больше времени, чтобы привыкнуть, наконец, она шагает к одному из длинных столов. За ним тоже сидит и как будто дремлет забулдыга, мужчина средних лет, о платье которого в темноте ничего точно сказать нельзя, кроме того что оно грязное и рваное. Заметив приближение колдуньи и вора, он, однако, поднимает голову и просит пропитым голосом:

– Господа, позвольте угоститься астральному страннику.

– Семён, это я, Голуба.

– Голуба моя! Рад тебя видеть. Какой франт тебя сопровождает, моё почтение, сударь. Сядь, посиди со мной, сделай моей душе радость. И франт твой пусть присядет, ноги-то, чай, не казённые. Голуба моя, угости астрального странника, сделай доброе дело. Ты же у нас любишь делать добрые дела. Или лучше найди мне брошку в виде лисицы, сейчас народ о ней много говорит. Я вот хотя бы спрошу, что в ней такого интересного.

Колдунья переводит взгляд на Устина. Всё поняв, вор идёт к прилавку и покупает у трактирщика небольшой, рюмок на десят, пузырь водки.

– А твой франт щедрый, Голуба, – радуется забулдыга, когда Устин ставит перед ним пузырь и рюмку. – Сударь, вы спасли мой день! Чем я могу вас отблагодарить?

– Есть одна вещь, – объясняет Голуба, – нужно, чтобы ты посмотрел о ней в астральной библиотеке Собора.

– В библиотеке Собора? А как же я туда попаду?

– Семён, не валяй дурака. Заходишь в астрал, находишь библиотеку и называешь имя последнего с Фрески Причастности.

– Мать, ну ты даёшь! Я откуда помню эти имена? Откуда я помню, скажи мне, пожалуйста?

– Семён, заканчивай. Всё ты отлично помнишь, ты не так давно из Китежа сбежал.

– Не так давно?

– Не так давно.

– Это когда же я сбежал из Китежа?

– Полгода назад.

– Да, правда? Что ж, в таком случае, я, в самом деле, должен помнить. Погоди, дай подумать. Сударь любезный, налейте мне ещё рюмашечку, будьте добры, пока я вспоминаю.

Вор наливает рюмку водки, Семён тут же хватает её, опрокидывает в себя и кряхтит довольно:

– Да-да, теперь я вспомнил. Теперь я вспомнил, да. Ладно, мать, говори, что тебе надо узнать.

– Узнать надо про Астральный Аттрактор Рыжей Анфимьи, – говорит Устин, – что это такое, как с ним работать и чем это грозит тому, кто с ним работаем.

– Нет вопросов, господин хороший, – разводит руками забулдыга, – только отварчиком угостите астрального странника.

Голуба вопросительно смотрит на Устина.

– У меня нет, – мотает головой вор.

– Я дам, – вздыхает колдунья, выуживает из сумы флакончик с зеленоватой жидкостью и протягивает забулдыге.

– Регистр не тот, – вздыхает Семён, – ладно, не беда. Там разберусь.

Он делает небольшой глоток, недолго смотрит на колдунью и вора глазами с тёмно-зелёным огнём, затем смыкает веки и кладёт голову на лавку.

– Вы с ним знакомы? – спрашивает Устин Голубу.

– Да. Он ушёл из Китежа полгода назад, а я, – на миг она запинается, но искренность Устина, попавшая к ней в горло с разговора у прилавка, побуждает продолжить фразу, – а я ушла раньше.

Откровенность за откровенность.

– Беглая, значит.

– Я не давала никаких обещаний. Ни Китежу, ни Собору. И я не выбирала становиться чародейкой.

– Ты поэтому дала винта оттуда? Потому что не хотела творить чары?

– Нет. Колдовать мне нравится.

– А почему тогда?

– Я не думаю, что это подходящее место для таких разговоров.

– Как скажешь. Посидим молча.

Вор шарит взглядом по зале. Не найдя ничего достойного внимания, цепляется за лицо колдуньи, повёрнутое к Устину в профиль. Голуба смотрит на Семёна, будто заснувшего по другую сторону стола, но думает о чём-то далёком или давнем, так что не замечает взгляда вора.

Постепенно красивый женский профиль в глазах Устина превращается в рыбий.

Семён вскидывает голову:

– Готово.

Голуба вздрагивает, Устин моргает, прогоняя наваждение, Семён наливает рюмку водки, опрокидывает в себя, вытирает губы рукавом и рассказывает:

– Ну, сударь любезный, слушай про свой Астральный Аттрактор Рыжей Анфимьи. Аттрактор собирает вокруг себя сущности, которых объединяет идея, что передаёт ему колдун. То есть, он позволяет менять астральный план, располагая рядом сущности по заданному признаку. Оный признак может определяться как в астральном плане, так и в физическом. Однако надобно отметить, что Аттрактор сам определяет степень соответствия той или иной сущности заданному признаку, поэтому в случае неудовольствия результатом процедуру следует повторить. Побочных эффектов никаких кроме обычных для астрального плана.

– Так, хорошо, – кивает головой Устин, – я всё равно ничего не понял. Зачем ему нужна была моя кровь?

– Кровь ему нужна, любезный сударь, потому что запускает его работу резонанс небесных странников, и через вашу кровь резонанс меняется так, чтобы вы тоже его услышали.

– Как это всё прекратить?

– В каком смысле? – не понимает Семён.

– Я – не колдун. Я хочу, чтобы колдовской огонь в моих глазах погас и я вернулся к нормальной жизни.

– Никак, любезный сударь. Резонанс сам собой затухнет через какое-то время, но до той поры никак вы его от себя не отбросите.

– И сколько будет длиться этот резонанс?

– В библиотеке сказано, года полтора. Зависит от колдуна, который вошёл в резонанс с аттрактором.

– Ерунда какая-то. Неужели эта Анфимья не предусмотрела способа выключения своего Аттрактора до срока?

– Она была чародейкой, Никифор, – вступает Голуба, – её колдовской огонь в глазах не сильно беспокоил.

Из подвального кабака Устин провожает Голубу обратно на рынок. Там у лотка опять пытается дать денег, но Голуба опять отказывается.

– Да что с тобой такое? – удивляется Устин. – Ты делишь комнату с десятью другими людьми, а в квартире всего живёт человек тридцать пять или сорок, как я понял. Твои больные старики работают день и ночь. Я бы не сказал, что тебе НЕ нужны деньги.

– Нужны. Но я беру только то, что зарабатываю своей профессией. А профессия моя – цветочница. Всё остальное я делаю, потому что я – свободный человек, и потому что таков мой выбор.

– Но это, в конце концов, несправедливо. Ты мне помогла в своё рабочее время, может, пропустила отличного клиента. Мне кажется вполне правильным возместить тебе издержки. Справедливым, если хочешь.

– Я – не демон. Справедливость мне не нужна.

Часть 3.

Собирая чужие ошибки

Часть 3. Глава 1. Цена прогресса.

Устин просыпается от звонка в дверь. Отыскав халат и накинув на плечи, бредёт ко входу в номер.

За дверью стоит Платон Саввич, перед ним передвижной столик с завтраком, накрытый длинной скатертью в пол. На столике пузатый фарфоровый кофейник, рядом маленькая фарфоровая чашечка на блюдце, тарелка с едой под блестящим клошером. На краю столика на фоне белоснежной скатерти грязно-серая бумага газеты. "Бал в Хотчино – члены царской фамилии пропали из светской жизни", – успевает прочесть Устин.

– Доброе утро, милостивый государь, – улыбается Платон Саввич и вкатывает столик в номер.

Устин не рад его видеть, но делать нечего.

– Мне надо привести себя в порядок, и я позавтракаю, – предупреждает Устин.

В спальне перед туалетным столиком из зеркала на вора глядит отражение с золотым огнём в глазах. Бесы пляшут на его ладонях, упёртых в края раковины. Сейчас, перед погружением в неведомый ему астрал, Устин начинает сомневаться, что собственная лавка в Неро стоит таких мытарств. Впрочем, это бесполезно, сбежать всё равно не выйдет, во всяком случае, вор слишком боится кары, чтобы пытаться.

Выйдя из спальни, Устин замечает, Платон Саввич открыл вторую комнату и завёз тележку туда.

Здесь в центре стоит круглый стол, вокруг него три кресла. У стены диван, на диване спит мужчина в чёрном костюме. Окно завешено гобеленом, на котором дождь из змей сыпется на людей. Чтобы спастись от него, люди тянутся к медной фигуре змея на высокой красной колонне.

На подставках между креслами стоят три медные фигуры змея, свернувшиеся клубками и только лишь поднявшие головы. Над диваном висит огромная картина, на которой змей, разинув пасть, бросается из темноты на зрителя. Круглая поверхность стола тоже изрисована чёрными змеями. Земноводные написаны так мастерски, что, чудится Устину, вот-вот могут расползтись по комнате.

На круглый стол Платон Саввич переставил завтрак со столика на колёсах, и теперь приглашает вора трапезничать. Устин, опускаясь в кресло, не сводит беспокойного взгляда со спящего мужчины на диване. Как он тут оказался? Он провёл здесь ночь?

Платон Саввич, заметив взгляд вора, успокаивает:

– Не пугайтесь реквизита, он нам понадобится позже.

Платон Саввич снимает клошер с блюда, под ним оказывается яичница с двумя полосками бекона.

Дождавшись, когда Устин позавтракает, Платон Саввич со словами "Сейчас ужалит комарик", – подходит к вору и вцепляется ему в горло.

Первые мгновения Устин хрипит и в панике думает, что Платон Саввич всё-таки поддался своим плотоядным позывам, а потом обнаруживает, что его уже отпустили, что Платон Саввич стоит рядом и держит в руке клубок с извивающимися лапками. Затем делает шаг к спящему мужчине, свободной рукой открывает ему рот и опускает туда клубок.

– Пока Вы будете в астрале, подслух посидит на реквизите, – поясняет Платон Саввич Устину, – а потом я верну его.

Затем Платон Саввич извлекает из-под скатерти какой-то невидимый предмет и кладёт его на стол. По звуку, с которым предмет хлопает своей тяжестью о поверхность стола, вор догадывается, это та самая книга.

– Вам нужно чуточку разделить Ваше астральное тело и физическое, – командует Платон Саввич, – и открыть книгу.

Вор так и делает, и сразу чувствует жжение в груди. Кроваво красные цветы тянутся со страниц книги и впиваются ему в грудь.

Спустя миг Устин оказывается на площади, что кажется ему знакомой. Она считается центром криминальной жизни Белокаменного Города и заполнена людьми, все толкутся, снуют без видимой цели. Поверх людских голов Устин видит длинный скат крытой части рынка, а над ним – тучи настолько монотонно-серые, что время суток определить по ним не представляется возможным.

Вор довольно быстро замечает, что площадь отличается от той, на которой ему довелось бывать. Здесь вокруг площади он не видит трущоб с трактирами и ночлежными домами, над крышами которых маячат главки привычных для Белокаменной храмов. Скопище народа простирается вдаль, насколько хватает глаз, как бескрайние леса вокруг Медвежьего Угла. Через равные промежутки из людской массы вырастают одинаковые крытые рынки, из труб в торцевых избах которых к серому небу поднимаются одинаковые столбы дыма.

Потом Устин замечает вокруг себя людей, которых никак нельзя ожидать на знакомой ему площади: роскошно одетых промышленников и щеголеватых мещанок, солдат и офицеров в мундирах, увешанных орденами, горцев в бурках и папахах, таёжных жителей в своих меховых нарядах. Настоящая площадь, на которой бывал Устин, всех одинаково обряжает в нужду и нищету, и делает это довольно быстро, потому такого количества народу в исправном платье и исправной обуви там просто невозможно встретить.

Филин пытается приглядеться к людям, которые окружают его, но это ему не удаётся. Они постоянно меняются, касаясь друг друга, беседуя и просто когда вертят головой направо-налево.

– Куда я попал? – шепчет Устин.

– Это астральное пространство, – слышит он ответ.

Обернувшись, за своей спиной обнаруживает Платона Саввича. Тот одет в чёрный сюртук с отложным воротником, поднятым стоя, белую сорочку с красной бабочкой у шеи и чёрные брюки.

– Похоже на Хитрый рынок, – говорит Устин.

– Новички вроде вас видят астрал продолжением привычной для них картины мира. Ваше зрение слишком слабо, чтобы увидеть истинную форму вещей.

– Почему люди всё время меняются?

– Потому что такова природа человеческой личности – меняться с каждым новым впечатлением, с каждой новой порцией сведений и идей, которые приходят в ваш скудный разум из окружающего мира. Человек, увы, несовершенен и не может оставаться статичным. Сегодня он помнит одно, завтра уже меняет свои воспоминания ради сохранения душевного равновесия. Сегодня он верит в одно, завтра уже клянётся, что никогда даже не думал о таких убеждениях, тем более их не разделял. Сегодня он злится на стариков за то, что ему нигде не дают ходу, а ведь именно его поколение самое умное и свободное из всех и вот-вот поменяет мир, а завтра уже ворчит на молодёжь за то, что они потонули в праздности и разврате, и лезут поперёк старших.

– Я так же буду меняться?

– Нет. Я закрыл нас обоих защитным покровом, и чужие идеи не причинят вам вреда.

Устин замечает, что Платон Саввич совсем не меняется, чем резко выделяется из окружения. Вокруг собственного тела вор видит хоровод странных символов, напоминающих прозрачные печати.

– Эти печати, – спрашивает он, – и есть защитный покров?

– Верно.

– Кстати, я тут что-то не вижу этого вашего соглядатая. По условию он же должен ходить за моей астральной проекцией.

– Вы в астрале, милостивый государь. И здесь действует не ваша астральная проекция, а ваше астральное тело. А ходить соглядатай будет за вашим физическим телом и за вашей астральной проекцией.

– А-а, вон оно чё.

– Через вашу астральную проекцию вы ходили по дворцу, например, чтобы достать книгу.

– Спасибо за пояснения. Я в этих ваших астральных штуках путаюсь пока.

Что-то жуткое чудится Устину в постоянстве Платона Саввича, что-то противное естеству в его статичности по сравнению с изменчивостью окружающих. Таким же противоестественным кажется неподвижность голых черепных костей по сравнению с мимикой живого лица.

– Напоминаю, сударь, вам нужно пропеть три кантаты, – елейничает Платон Саввич.

– Я кровью расписался. Такое не забудешь.

– Начнём с Кантаты насилия. Достаньте аттрактор, будьте добры.

– У меня нет карманов.

– Вспомните, как он выглядел, когда вы смотрели на него в астральном теле.

Книга мгновенно появляется в руках у Устина.

– Потрясающе! – вырывается у Платона Саввича вздох восхищения.

– Книга как книга.

– Да откуда вам понять? Откуда вы можете знать, что в астральном плане в принципе недопустима физическая форма?! – горячится Платон Саввич. – Вы можете хоть тысячу лет скитаться по нему и не найдёте ничего, похожего на объекты из материального мира! Только идеи и пустота! Хотя для этого надо видеть истинную форму вещей, а вы – слепец! Слепец!

– О, как несправедлива судьба, – продолжает негодовать Платон Саввич, – что вручила такой уникальный дар в лапы такого профана! Ладно, с этой судьбой я ещё сквитаюсь. Ищите насилие. Думайте о нём.

Люди вокруг Устина сменяют друг друга. Одни исчезают в толпе, другие, наоборот, выходят из неё и приближаются к книге, что держит Филин.

– Потрясающе! – переходит на шёпот Платон Саввич. – Она не плывёт к нужной идее, наоборот, создаёт вокруг себя новое измерение. Резонанс в нём…

Устин перестаёт слышать слова за стонами и криками, что сыпятся в его сознание. Муж бьёт жену, сбивает её с ног, ударами сапогов загоняет под лавку. Или, лёжа с ней в одной постели, посреди ночи принимается душить и лупить кулаками по лицу. Или, загнав в угол избы, хлещет палкой наотмашь. Декораций множество, лиц множество, но суть одна. Дед сечёт внуков хворостиной. Всадник в толпе полосует народ нагайкой направо и налево, специально догоняет отставших мужиков и баб и старается свалить их одним ударом поперёк лица. Мальчишки дерутся в дворовой пыли свирепо, до крови. Вот Устин лежит на земле, его топчут сверстники, потому что это их улица, и они здесь собирают ветошь. А вот он уже стоит, а другой мальчишка, такой же щуплый от вечного голода, как он сам, катается под его ногами, разбрызгивая кровь из разбитого носа. Устин всё больше заражается тупой и слепой яростью. Рвать, лупить, терзать, топтать!

– Нет, – пробивается сквозь завесу ярости голос Платона Саввича, – это не то, что нам нужно. Это насилие слепое, аффект сильного над слабым. А нам нужно другое.

– Какое? – хрипит вор.

– Осознанное и холодное, как сталь штыка, только что вошедшего в плоть.

Немалых усилий стоит Устину вырваться из омута тупого упоения чужой болью, бездумного наслаждения собственной силой.

"Осознанное и холодное, осознанное и холодное", – бормочет он, пока одни люди вокруг него сменяются другими. Тупая ярость уходит из души вора.

– Вы обещали, что со мной ничего не случится, – выговаривает он Платону Саввичу.

– А что с вами не так?

– Эта гадость проникает в меня.

– Какая гадость?

Подлец явно притворяется. Ему отлично известно, что Устин имеет ввиду.

– Насилие. Я слышу шёпот окружающих, он гипнотизирует.

– Так это всё резонанс в аттракторе, милостивый государь. Я могу защитить вас от случайных прикосновений к чужим астральным телам. Но от аттрактора я защитить вас не в силах, вы – его хозяин.

– Что же мне делать?

– Терпеть и молиться Творцу.

Толпа, что стоит полукругом перед Устином с книгой, уже достигла порядочных размеров. Люди в ней тоже что-то шепчут, но их слова действуют по-другому.

Они не заполняют сознание вора шумом крови и яростным пламенем, не переполняют душу ядовитым упоением властью над чужой болью. Только свинцовое стремление к собственной выгоде находит место в мыслях Устины.

Он оказывается в кабинете ресторана. Поздний вечер, кабинет причудливо украшен шкурами животных, никогда не виданных Устином. За столиком друг напротив друга сидят двое мужчин среднего возраста. Оба, как полагается, бородатые и с закрученными усами. Один в обычном партикулярном платье, другой в двубортном сюртуке синего сукна с перекрещенными молотами на петлицах. Между мужчинами на столе разные яства и напитки: запечённый поросёнок в яблоках, чёрная икра, ананас, бутылки вина и шампанского и ещё множество блюд, ни названия, ни вкуса которых вор не знает.

– Так как насчёт ассигнований, Богдан Валерьянович? – спрашивает мужчина с молотами на петлицах.

Говорит он спокойно, без заискивания, но с уважением.

– Хотите доделать участок под тигельную сталь, Анатолий Александрович? – переспрашивает его собеседник.

– Конечно. Знаю, можем мы делать инструментальный материал, можем. Люди грамотные у меня есть, кругом фабрики, разойдётся она хорошо. Надо шагать в ногу с прогрессом.

Богдан Валерьянович качает головой:

– Насколько я знаю, ассигнования были выделены в полном объёме, предусмотренном сметой.

Он говорит, не глядя собеседнику в глаза, опустив взгляд в тарелку, где орудует вилкой и ножом. Кажется, он и не ведёт беседы вовсе, а размышляет вслух.

– Цены поменялись, – объясняет мужчина с молотами в петлицах. – Мы закупили всё по проекту, но это встало дороже, чем закладывали.

– Значит, у вас ненадёжные поставщики. Значит, надо было договориться с ними заранее. Провести разъяснительную работу. Как другие делают.

– Там много иностранцев. С ними не договоришься, им это невыгодно.

– Значит, надо было сделать так, чтобы было выгодно.

– Помилуйте, Богдан Валерьянович, – усмехается мужчина с молотами в петлицах, – там такие обороты у людей, я могу весь завод продать, а им всё равно интереса не составлю.

– Плохо же вы думаете о родном крае. Принижаете его. Вот покойный государь-император никогда не принижал родной край и другим не позволял. Рыбачил себе спокойно, а чужие послы его ждали, как миленькие.

– Богдан Валерьянович, – мужчина с молотами в петлицах наклоняется через стол, – закупки уже начались. Этой зимой привозить начнут и на фабричном дворе в коробках ставить. Если работу не доделать, считайте, вся прошлая работа у вас вместе со снегом весной сойдёт.

Мужчина в партикулярном платье поднимает взгляд на собеседника:

– Не вам давать отзыв о моей работе, Анатолий Александрович. Будут вам ассигнования, но при одном условии.

Взгляд снова опущен, одну пустую тарелку мужчина в партикулярном платье отставляет от себя, другую с чем-то, напоминающим салат, помещает перед собой.

– Каком, разрешите узнать?

– Какая у вас на заводе продолжительность рабочего дня?

– Восемь часов в большинстве цехов.

– Поддались социалистам.

– Не скрою, первоначально это было их требование, у них крепкая ячейка на заводе. Но я его поддержал и ни разу об этом не пожалел. Выработка не упала, качество улучшилось. Об этом и высочайшая комиссия писала.

– О социалистах?

– О качестве.

– А кругом вас какая продолжительность рабочего дня?

– В основном одиннадцать с половиной часов, насколько я знаю.

– А в законе какая?

– Такая же.

Опять мужчина в партикулярном платье поднимает взгляд:

– Какая, Анатолий Александрович?

– Одиннадцать с половиной.

– Вот и приведите режим работы своего завода в соответствие с действующим законодательством. На вас соседи жалуются, говорят, народ только и думает, как к вам на завод утечь. На частников мне плевать, но на казённых заводах я такого допустить не могу.

Мужчина с молотами в петлицах откидывается на спинку кресла. Погружается в размышления, проговаривая мысли вслух.

– Это надо будет расчётные книжки менять, тяжело это будет. Ячейка там крепкая, как бы чего не вышло. Стачки, например. Они же начинали со стачек, но мы с ними миром договорились.

Богдан Валерьянович отвечает тихо и твёрдо, как убийца, экономными движениями закалывающий жертву в подворотне:

– Это уже ваши трудности. Это вы допустили у себя на заводе всякую сволочь и провокаторов. Ваш завод не гвозди делает, а куёт силу имперского оружия. Я вообще думаю, вполне возможно, это не просто провокаторы, а шпионы и вредители. Засланные предполагаемым противником.

– Так может и лучше тогда ничего не делать. Чтобы завод работал бесперебойно?

Богдан Валерьянович возвращает взгляд в тарелку перед собой, бросает из-под носа:

– Режим труда и штрафы привести в соответствие с законом. Расчётные книжки обновить. Провокации пресечь. Всякую сволочь в острог. Тогда будут ассигнования.

Устин снова оказывается в астральном пространстве. Множество людей, положив друг другу руки на плечи и возведя очи к серому небу, поют что-то хором, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Устин не разбирает слов, возможно, не понимает языка песни, но чувствует, как эти слова пачкают его и без того нечистую душу сажей, которую так просто не убрать.

Ему хочется вырваться, бросить компас в астральном плане и вернуться в привычный мир, но рядом сторожит Платон Саввич, застывший посреди всеобщей подвижности, точно мертвец на званом вечере. Устин уверен, его соглядатай найдёт способ заставить вора выполнить контракт вопреки желанию последнего. Возможно, Платон Саввич даже жаждет этого, потому что в таком случае девушка с идеальным лицом фарфоровой куклы разрешит ему откушать, наконец, столь желанное блюдо: плоть и душу вора.

– Внимание, Кантата насилия! – объявляет Платон Саввич. – На сегодня закончили.

Что-то лопается и разлетается по астральному плану с оглушительным скрежетом, вся сущность Устина дрожит, рискую вот-вот рассыпаться на отдельные нити.

Вор опять в гостиничном номере. Сидит в кресле, вытянув ноги и откинувшись на спинку. Рядом тоже в кресле Платон Саввич.

– У вас неплохо получается, милостивый государь, – замечает он, поднимаясь на ноги.

Устин, растеряв все силы в астральном плавании, еле ворочает языком:

– Получается что?

– Работать с астральным аттрактором. Вы довольно быстро подбираете гаммы, по которым он собирает нужные сущности. Я, надо признаться, ожидал, что человеку вашего образа жизни будет свойственна большая узость мышления.

– Человек моего образа жизни… – вор переводит дыхание и начинает сызнова. – Большинство людей моего образа жизни, Платон Саввич, не стали бы связываться с вами и вашим колдовством ни за какие награды. Во всяком случае, в Неро.

– Да, вы правы. Ваше согласие участвовать во всём этом уже говорит о вашей необычности.

Платон Саввич поднимается, подходит к мужчине, который лежит на диване в той же позе, что и до отбытия Устина в астральный план. Запрокидывает ему голову, одной рукой берётся за нижнюю челюсть и открывает рот, другую запускает между раскрытыми зубами и вытаскивает подслух. Пересаживает его Устину. Затем возвращается к мужчине и принимается складывать его, как исполинскую куклу. Сперва кладёт на грудь руки, сгибает их в локтях, затем поднимает ноги и прижимает их к груди и согнутым локтям, потом сгибает мужчине колени и голени прижимает к бёдрам, а бёдра – к груди и сложенным на ней рукам. Затем достаёт из-под столика, накрытого скатертью, ремень, пропускает его у мужчины под спиной и перетягивает его на лодыжках. Мужчина не издаёт ни стона, ни вздоха, хруста выворачиваемых суставов и треска порванных сухожилий тоже не слышно, и это пугает Устина ничуть не меньше того, что он видит.

Довольный работой, Платон Саввич выдыхает:

– Ну вот, теперь ничего не вывалится, ничего не выпадет, – и убирает сложенного мужчину под столик, на котором привёз завтрак Устину.

После того, как Платон Саввич покидает номер, Устин заказывает обед и множество водки. Наверное, рассчитывает стереть новые пятна с души спиртом, как пригоревшую овсянку с латунного ковша.

Часть 3. Глава 2. Опытное растениеводство и техника безопасности.

Просыпается Устин с головной болью. Вдобавок что-то дурное шепчет в его душе. Шёпот мерзкий, хочется закрыть уши и перестать его слышать, но от собственной души не закроешься. Отражение в зеркале раздражает. Теневой соглядатай таскается следом, бессильный помочь.

Без завтрака вор выходит из отеля и первым делом покупает себе очки с круглыми стёклами зелёного цвета. Теперь по крайней мере с витринных отражений на него будет смотреть внешне нормальный человек. Затем с благополучных улиц у бывшей верфи он идёт в бедную часть города рядом с театром имени вдовствующей императрицы и там покупает нож с кастетом.

Потом, конечно, едет через реку на Обжорный рынок. Отыскивает палатку Голубы. Подходя к ней, замечает, навстречу широкими шагами приближается невысокий плотный бородач в грязном кафтане и картузе, плотно надвинутом на лоб. В правой руке у мужчины кнут, смотанный вокруг кнутовища, на сапогах грязь. Сапоги справные, это Устин опытным воровским глазом подмечает.

– Голуба, бесы тебя побери, твои огурцы меня разорят! – кричит он.

– Мосей Адамович, что случилось? – отзывается колдунья, перегнувшись через прилавок.

– Разгромили всю теплицу, туды их растуды. – орёт мужчина.

– Не может быть! – ахает колдунья.

– Разгромили, как Творец свят! Собирайся и мигом со мной.

Устин уже собирается отступить назад, скрыться за углом лавки, но Голуба замечает его, и вор застывает под её взглядом. Нехотя спрашивает:

– Помощь нужна?

Зачем спросил? Хороший вор не должен привлекать внимание и лезть, куда не просят.

– Знакомец твой? – спрашивает Мосей Адамович Голубу, кивнув на Устина.

– Вроде того.

– Нужна, сударь, нужна, – отвечает он вору заместо колдуньи. – Боюсь, там целая солдатская команда нужна.

– Мне надо лавку закрыть, – предупреждает Голуба.

– Горшочки собрать? Сейчас мы мигом, – отзывается Мосей Адамович и просит Устина, – Подсобите, сударь?

Устин опять убирает горшки за прилавок, но в этот раз вместе с Мосеем Адамовичем. Голуба копается в сундуке, стоящем в дальнем углу лавки, и набивает чем-то свою суму. Как только весь товар убран, молодая колдунья запирает ставни лавки, и все трое: Мосей Адамович, Устин и молодая колдунья, – уходят с рынка.

У въезда их ждёт телега, запряжённая парой лошадей. Мужчина в армяке держит их под уздцы. Извозчики объезжают телегу, ругаясь. Один из них замахивается на мужчину кнутом. Мосей Адамович мгновенно закипает и бросается к телеге, крича:

– Не ори! Не ори! Кнут и у меня самого есть!

Пока он ругается с извозчиком, Устин забирается в телегу и помогает залезть Голубе. Сума на её плече заметно шире, чем видел Устин вчера. Теневой соглядатай Устина садится рядом с вором.

– Что за огурцы? – спрашивает Устин Голубу.

– Астральные огурцы, – отвечает колдунья, кутаясь в салоп, – я их вывела-от.

– Астральные? Растут в этом вашем астрале?

– Нет. Они собирают из астрала полезные вибрации и накапливают их в мякоти. Человек, который такой огурец съест, почувствует себя лучше. И добрее.

– Я хотел с тобой переговорить про этот астрал.

Крикливый извозчик, наконец, уезжает, Мосей Адамович говорит мужчине в армяке:

– Трогай, Филя, как я сяду.

Он сам забирается в телегу рядом с Голубой. Как только мужчина на облучке цокает на лошадей, принимается рассказывать:

– Это началось вчера вечером. Твои посадки у меня в отдельной теплице сидят, ты помнишь…

– Так, – кивает Голуба.

Устин глядит, как она слушает Мосея Адамовича, повернув голову и наклонив её чуть по-птичьи. Тёмные волосы собраны в пучок, две пряди выбились из него и обрамляют её красивое лицо, карие глаза смотрят в пустоту перед собой. В телеге колдунья сидит, выставив вперёд колени под тёмной юбкой с диковинным, будто бы живым узором, что делает её ещё больше похожей на птицу на жёрдочке.

– Вот, и, стало быть, вчера они как попёрли в рост в этой теплице.

– Кто?

– Огурцы эти, вроде. Сам я не видел, мне Марфа рассказала. Она вчера за огородом глядела. Сперва они внутри теплицы росли, потом заполнили её так, что места не осталось, и под утро начали стёклышки выдавливать. Марфа услышала шум, испугалась, растолкала Савостьяна, сторожа, и упросила сходить посмотреть, откуда такой шум. Савоська взял штуцер и пошёл. И пропал. Ждала его Марфа, ждала, так и не дождалась. Выглядывает из сторожки, а эта зелень уже весь огород накрыла, и на сторожку забралась. Марфа и дверь не может открыть уже, хорошо, народ подошёл на работу, она им в окошко кричит, чтобы за мной послали. Ну вот, пока послали, пока мы с Филей примчали, поглазели на этот ужас, и за тобой.

– Вы уверены-от, что это были мои огурцы?

– Что я, огурцов не узнаю? Твои, твои, Голуба. Я же помню, у них листья с жёлтыми прожилками такими.

– Пока мы едем, я схожу в астрал, – предупреждает колдунья мужчин, – не беспокойте меня.

Пузырёк с жёлтой жидкостью она достаёт из сумы, опрокидывает его в себя, поморщившись, и закрывает глаза. Её голова раскачивается в такт телеге, тонкие губы сомкнуты, за собранными в пучок волосами проплывают серые фасады домов под серым небом.

Телега увозит людей за город, непривычные Устину ряды каменных домов сменяются привычными заборами, глухими и высокими.

С наезженного широкого тракта телега сворачивает на узкую колею, что тянется как раз между двумя такими заборами, с которых даже трудолюбивые осенние дожди не смыли летнюю пыль. В небе перекатываются свинцовые волны облаков, угрожая скорыми осадками.

Чем дольше телега трясётся по ухабам, тем тише становится вокруг, пока, наконец, из звуков в прохладном осеннем воздухе не остаются только топот лошадиных копыт да скрип колёс в ступицах. Колея делает крутой поворот вправо, за которым Устин видит человек десять просто одетых мужчин, перегородивших дорогу от забора до забора. Заметив телегу, они принимаются кричать и махать руками.

Подъехав совсем близко, Устин разбирает слова:

– Адамыч, вертай взад!

– Адамыч, дальше хода нет!

– Всё накрылось, Адамыч!

Мосей Адамович привстаёт в телеге, одной рукой придерживая полы кафтана, другой держась за борт, и кричит:

– Что случилось, мужички?!

Привстаёт и Голуба, опираясь о борт а затем, когда телега чересчур глубоко проваливается в яму, хватаясь за плечо Устина.

– Извините, – бормочет и опускается обратно.

Мужчины уже обступают телегу, наперебой тараторя:

– Дамир пропал.

– Эти бесовы огурцы слопали Дамира!

– Дамиру амба!

– Сгинул курилка Дамир!

– Цыц! – рявкает Мосей Адамович и обращается к одному мужчине. – Игнат, расскажи, что стряслось.

– Стояли мы у ворот против сторожки, то есть, – в окружающей тишине Устин разбирает слова мужчины особенно отчётливо, – а Дамир прислонился спиной к забору. "Пока ждём, – говорит, – надо перекурить". И только спичкой чиркнул, как эта гадость из-за забора поднялась, давай его вязать по рукам и ногам. Мы было кинулись к нему, да где там. Такая сила супротив нас была, что мы только рукава с его рубахи поотрывали. Ну и всё.

– Что "всё"? Договаривай, бесы тебя забери.

– Уволокли его эти огурцы проклятые через забор. В общем, Мосей Адамыч, моё мнение, надо эту бабёнку вязать, и волшебную стражу звать. Хорошо, что ты её привёз, сейчас мы её и стреножим.

Голуба вздрагивает. Страх не уродует её лица, нет, скорее, какая-то тяжёлая печаль делает его каменным. Колдунья глядит на Игната, даже не хлопая глазами.

– Дело Игнат говорит, – поддерживают говорившего остальные мужчины.

– Вяжем её, и зовём стражу!

Внезапный импульс толкает Устина вверх. Оказавшись на ногах, вор вскидывает руки, привлекая к себе внимание.

– Стража уже здесь! – заявляет он как можно более твёрдым голосом. – Стража уже здесь!

– Ты, что ли, стража, господин хороший? – интересуется Мосей Адамович с изрядными нотами недоверия в голосе.

– Верно, – Устин, опустив руки, продолжает говорить твёрдо и громко, – Никифор Ощепков, титулярный советник отдела тыквоцветных департамента опасной фауны отделения волшебной стражи Его Величества.

– Складно поёшь, – замечает Мосей Адамович, поглаживая бороду.

– Я не слышу здесь песен, – откликается Устин, из серьёзного сделав голос могильным и сдвинув очки на кончик носа.

Люди вокруг телеги ахают:

– Точно, из волшебной стражи.

– Гляди, как глаза горят.

– Не глаза, а паровозные фонари.

– Сейчас я вместе с этой колдуньей пройду к месту происшествия и во всём разберусь.

– Я тогда иду с вами, ребятки, – говорит Мосей Адамович, – это моя земля, мне надо знать, что на ней творится.

– Возражений нет, – кивает Устин.

– Ещё бы они были, – усмехается Мосей Адамович.

– Только не курите-от и ни слова про огонь, – просит его Голуба.

– Ладно.

Все трое слезают с телеги и проходят сквозь скопление людей. За людьми Устину открывается продолжение дороги, через забор с правой её стороны чуть поодаль свешиваются огуречные побеги. Прожилки на их чересчур широких листьях кажутся золотыми и даже как будто слабо мерцают в холодной серости пасмурного дня. Мосей Адамович разворачивается, бросив: "Я нагоню", – и возвращается к вознице, до сих пор сидящему на телеге.

– Всё в порядке? – спрашивает Устин Голубу почти шёпотом.

– Да, – отвечает она мёртвым голосом.

– Весь твой вид говорит об обратном.

– Эти люди у телеги, – голос колдуньи по-прежнему мёртв, – пришлые, сезонные рабочие. А вот Игнат, бригадир ихний, служит здесь постоянно. Год назад я вылечила-от ему зубы, а его дочь спасла от оспы. Сам понимаешь, не каждый ребёнок может пережить оспу.

– Страх делает с людьми нехорошие вещи. Я сам много раз…

Вор осекается.

– Что-то увидел?

– Нет. Вспомнил работу с одним кассиром.

Работа обещала быть совсем обычной. Сняли комнату над лавкой с несгораемым шкафом, дождались церковного праздника, пробили потолок и спустились шкаф вскрывать. Вот только в лавке спал приказчик, неизвестно как попавший туда незамеченным. Сообщник Устина задушил беднягу подушкой. А Устину, выпучившему глаза, шнифер[16] прорычал:

– Мокрота на тебе, ты вчера на стрёме стоял. И нечего лупетки пучить.

Приказчика убили, конечно, из страха, что он поднимет шум.

[16]Шнифер – высший разряд домушников, идущих лишь на крупные кражи, не останавливающихся ни перед совершением сложных взломов, ни перед совершением подкопов, чтобы проникнуть в избранное помещение.

[17]Лупетки – глаза.

Мосей Адамович нагоняет их.

– О чём толкуете?

– О деле, почтенный, о деле, – важно отвечает вор.

– И до чего дотолковались?

Устин резко останавливается и тростью проводит на земле черту перед носами ботинок так же затормозившего Мосея Адамовича.

– О том, что дальше вам идти не следует. Я, как лицо официальное, не могу гарантировать вашу безопасность.

Мосей Адамович переступает через черту, бросая вору:

– Обойдусь и без гарантий.

Он первый доходит до ворот и замирает напротив них. Устин, приблизившись, так же застывает. Рядом встаёт Голуба.

Большое поле за забором наглухо покрыто широкими огуречными листьями с золотыми прожилками. Где-то тёмно-зелёный покров вздымается холмиками, скорее всего, накрывая огородные строения, а перед самыми воротами стоит горой. Бесы беззвучно пляшут на обвершке ворот.

– Всю сторожку закрыли, – качает головой Мосей Адамович, указывая на гору. – Что там с Марфой?

– Ты ходила в астрал, – обращается Устин к Голубе, – что ты там нашла?

– Всё очень необычно, – отзывается Голуба, – у растений нет сознания, поэтому у них нет астральных тел. Моих огурцов тоже в астрале нет, но через битый отголосок я связала-от их с астральным планом, чтобы они накапливали внутри себя астральные вибрации.

– Что такое битый отголосок? – спрашивает Устин.

– То, что остаётся от человека после смерти. Наши сущности живут в астрале, пока меняются, а после нашей смерти они замрут и начнут распадаться под действием тех же астральных вибраций. Пока они совсем не распались, их можно подобрать и использовать для разных целей, самая известная из которых, конечно – оживление мертвеца.

– Сейчас не время для таких басен, – прерывает Голубу Мосей Адамович, – ближе к делу.

– А теперь этот отголосок стал их сущностью, – продолжает Голуба, – но не живой, он не меняется-от. Его структура жёсткая, как у нежити, как у ангелов или демонов. Нежить не может перестать вести себя, как нежить, ангел не может согрешить, а демон – раскаяться-от.

– У демонов жёсткая сущность? – спрашивает вор.

– Я не видела-от ни тех ни других, но читала, что ангелы в астрале похожи на снежинки – гармоничные симметричные структуры. А демоны на снежинки испорченные – грязные и состоят из хаотичных переплетений шипов.

– Опять вы в свою заумь, – машет руками Мосей Адамович, – делать-то что?

– В общем, у них есть сознание. Так? – уточняет вор у колдуньи.

– Что-то вроде.

Устин обращается к Мосею Адамовича:

– Попробуйте пройти к самой теплице. Только не думайте ничего худого про огурцы.

Вор сам удивлён собственным предложением.

– Я?! – опешивает Мосей Адамович.

– Ну да. Вы же хозяин, они должны вас помнить и не будут нападать.

– Что ты такое говоришь, Никифор? – машет на него руками Голуба. – Мосей Адамович никуда не пойдёт.

Вор смотрит на колдунью в упор. Одним взглядом пытается передать мысль: "Глупая, лучше избавиться от него сейчас. Он же с тебя потом три шкуры спустит, как с виноватой". Получается плохо, Голуба успокаивает хозяина огорода:

– Стойте-от на месте, Мосей Адамович.

Ближайшие побеги огурцов на земле вдруг подаются вперёд, будто пытаясь дотянуться до Голубы. Молодая колдунья шарахается, Устин командует: "Назад!" – и отступает, увлекая за собой девушку. Мосей Адамович спешит за ними, придерживая картуз.

Все трое бегут обратно к телеге, пока огуречные побеги не замирают на пыльной дороге.

Капля падает на нос Голубе, стоящей с непокрытой головой. Затем другая на лоб.

– Что случилось? – спрашивает её Устин, не обращая внимания на начинающийся дождь. – Почему они к тебе поползли?

– Я подумала-от кое-о-чём.

– О чём?

– Не скажу. Иначе они и на вас нападут.

Она опускается на корточки, ставит суму в траву на краю дороги. Мелкий осенний дождь засеивает шаль на спине колдуньи чёрными точками капель, будто перечными зёрнышками. Устин, не раздумывая, снимает своё пальто и накидывает его на плечи девушки.

– Спасибо, – говорит она, не поднимая головы от склянок и коробков, что достаёт из сумки и раскладывает в пыли перед собой.

Некоторое время она возится с ними, Устин рядом слушает шорох дождя. Мосей Адамович ходит от забора до забора и бормочет себе под нос:

– Ни в чём порядка нет.

Закончив, колдунья поднимается на ноги. В руках у неё пузырёк с жидкостью цвета серой глины.

– Что это? – спрашивает Устин.

– Не скажу-от. Но это нужно вылить под корень огурцов. В теплице, откуда они растут. Я пойти не могу, я знаю-от, что в флаконе, огурцы это поймут.

Вор переводит взгляд на хозяина огорода:

– Мосей Адамович, дело за вами. Огород ваш, где теплица, вы знаете.

Мосей Адамович подступает к Устину:

– Ты что мелешь, щенок? – выдавливает он из себя, едва заметно шевеля сведёнными от испуга губами. – Ты что несёшь?

В его глазах Устин ясно читает, мужчина страшно боится лезть к этим странным огурцам. Его, Устина, он тоже боится, но огурцов куда сильнее.

– Попрошу не фамильярничать с титулярным советником, – одёргивает вор Мосея Адамовича.

Мосей Адамович отступает на шаг, и вор продолжает:

– Так уж и быть, пойду я. В конце концов, наш государь на волшебную стражу возложил заботу о безопасности своих подданных. Сударыня колдунья, дайте флакон, будьте добры. И скажите, как найти теплицу.

Получив от Голубы склянку с зельем и наставления, Устин распоряжается:

– Следовать за мной запрещаю, к воротам не подходить. Стойте, где стоите.

– А если вдруг что случится-от? – волнуется Голуба.

– Меня прикроют, – отвечает вор, кивая на полупрозрачного теневого соглядатая.

Развернувшись, он с высоко поднятой головой и прямой спиной шагает к воротам, из которых вылезают огуречные побеги.

Чем же занять свои мысли, дабы уберечься от опасного растения? Можно подумать о месте, где он купит лавку. Неро – небольшой город. Когда-то он был столицей княжества с сильным и своенравным вече, от которого князья бежали в новопостроенные города, затем приютил у себя религиозную мысль и митрополита, но те времена давно прошли, и теперь населённый пункт – просто промежуточная остановка на дороге между Белокаменной и Медвежьим Углом.

Конечно, есть тут один купец, который вырос на берегу Старого озера, разбогател в Граде Симона, но не забыл о корнях, и теперь строит в родном Неро фабрику, обещает провести канализацию и открыть университет. Устин не верит, что всё обещанное сбудется, однако, фабрика уже почти готова. Хорошо бы заиметь лавку рядом с ней. Бараки для рабочих, наверняка, поставят неподалёку или вовсе вокруг фабричных корпусов, и тогда он, Устин Филин, будет потчевать чаем работяг, бредущих на смену или со смены, а также отпускать всякую снедь их жёнам, если те не будут работать. А работать они не будут, во всяком случае, не все, потому что будут рожать. Да, там поставить лавку будет отличной идеей, вот только потравит он эти бесовы огурцы и напишет…

Вот уже покрытый мягким пушком плющ закручивается петлёй вокруг его ног, вынуждая упасть, и лезет по промоченной дождём груди к лицу и глазам. Вору страшно, он не хочет умирать вот так, под шелест листьев и шорох дождя, он хочет кричать, чтобы Голуба и огородники примчались на помощь и спасли его. Ему нельзя умирать, он ведь только определился с место для лавки, но пронизанный золотистыми прожилками плющ уже в глотке, уже мешает работать гортани и лёгким.

Тонкие цепкие усики сквозь плоть Устина лезут ему прямо в душу, цепляются за её выступы и крошат её, как древесные корни крошат камень, только в миллионы раз быстрее. Вот разрушен верхний слой из пустых слов и неважных тем для разговора, за ним пропали мелкие мечты и необязательные желания, вот поддалась ложная цель в жизни с прилавком и расписными ставнями, под внешней скорлупой обнажается настоящая душа вора. Если побеги раскрошат её, он пропал.

Чёрное нечто поселилось в этой душе. Коснувшись его, попав под вибрации мерзкого шёпота, астральные усики сворачиваются, высыхают и осыпаются трухой. Плющ развязывает свои петли и убирается на безопасное расстояние.

Устин обнаруживает себя на земле. Пиджак, брюки и затылок облеплены глиной. Теневой соглядатай стоит рядом. Вокруг огуречный плющ, вытянув листья к дождю из серого неба, мерцает золотыми прожилками.

Вор тяжело дышит, хрипит:

– Так вот как это работает.

Набравшись достаточно сил, он встаёт на ноги и бредёт к указанному Голубой месту, бормоча:

– Так вот как это работает.

Огуречный плющ расползается перед ним в стороны и смыкается за его спиной, всё время сохраняя пустое пространство вокруг вора. В один момент он перестаёт так делать, Устин видит поднимающиеся из земли стебли. Они не могут уползти подальше, собственные корни мешают им, но они явно очень хотят это сделать.

Вор подходит ближе и выливает из пузырька жидкость цвета серой глины под ближайший стебель. Спустя мгновение золотые прожилки в зелёной массе вокруг Устина начинают гаснуть, вслед за тем сама зелёная масса осыпается серым пеплом. И вот уже вор стоит посреди поля горой бурой земли, из которой тут и там торчат рамы разрушенных теплиц, точно остовы доисторических животных.

Развернувшись, вор видит, как Мосей Адамович и колдунья заходят в дощатую сторожку у ворот, и направляется туда же.

Войдя внутрь, замечает тело женщины, распростёртое на полу. Внешне оно ничем не отличается от других покойников, виденных Устином. Мосей Адамович стоит у ног женщины молча, склонив голову. Голуба чуть поодаль сотрясается в беззвучном плаче, зажимая себе рот. Двускатную крышу над головой глухо гладит осенний дождь.

– Отмучилась Марфуша, – бормочет Мосей Адамович, – отмучилась, родная моя.

Что-то лопается в его душе, Устин это ощущает почти физически. Мосей Адамович разворачивается к Голубе и кричит на неё. Его крик кажется особенно громким в окружающей тишине.

– Это всё ты, ведьма, это твоя вина! Твои треклятые огурцы, утащи их бесы! Меня разорили, где я теперь деньги найду, чтобы отстроиться?! Людей погубила скольких?! Ведьма, гореть тебе в адском пламени! Я тебя как липку обдеру, по миру пущу!

Голуба никак не реагирует на крик Мосея Адамовича, только ближе склоняется к земле, будто под гнётом собственной вины.

– Хотя что с тебя взять, нищенка, которая тянет двух таких же нищих стариков! Я просто повешу тебя на этом кнуте под этой крышей!

Устин понимает, что пора вмешаться. Конечно, потому что ему не хочется терять человека, который что-то понимает в колдовстве, и которому он может доверять в этом холодном и блеклом городе.

– Стойте, господин хороший! – встаёт вор между колдуньей и хозяином огорода. – Я, как официальное лицо, запрещаю…

– Да какое ты официальное лицо! – вопит Мосей Адамович. – Ты даже не колдун, это сразу видно. Может, твои глаза и горят колдовским огнём, но ты ничего не можешь!

– Есть одно простенькое заклинание, – заявляет Устин, нащупывая кастет у себя в кармане, – которое сможет прочитать даже такой профан, как я.

Отработанным ударом он бьёт огородника в висок, и Мосей Адамович валится на пол, бесы разлетаются в стороны от его падающей туши, точно хлопья пыли. А может, это и есть хлопья пыли. Голуба по-прежнему никак не реагирует на происходящее вокруг неё.

Устин ногой переворачивает Мосей Адамович на спину, когда огородник начинает хрипеть, приходя в себя, наступает ему штиблетом на грудь. Достаёт нож и сквозь бороду упирает лезвие в горло мужчины.

– Ты прав, фраерок, – сипит Устин, наклонившись к Мосею Адамовичу, – я не из волшебной стражи, и даже не колдун. Но для тебя лучше было бы, чтобы я был стражником. Потому что волшебная стража просто посадила бы тебя на кичу, я же пущу тебе клюквенный квас, не моргнув глазом. Или, может, тебя на машинку взять? Выбирай, как ты хочешь вернуть свою душу Творцу. Что, никак не хочешь? Тогда слушай и запоминай: эта мазиха нужна мне и обществу. Поэтому трогать её не моги. А долг она тебе вернёт. Понял?

[17] Машинка – горло. Брать на машинку – душить.

Мосей Адамович кивает, всё ещё глядя на вора ошалелыми глазами.

Вор убирает ногу с груди огородника, достаёт портмоне, несколько ассигнаций из него бросает на пол рядом с правой рукой Мосея Адамовича.

– Это тебе задаток, чтобы особо не горевал. Через пять дней к тебе зайдёт человечек, скажешь ему весь ущерб. И не вздумай плутовать.

Устин разворачивается к Голубе, приобнимает её за плечи и спрашивает участливо:

– Поедем в город?

Колдунья кивает.

Часть 3. Глава 3. Тяга к воде.

В город вора и колдунью привозит Филимон на телеге. Уже темно, серый осенний день быстро уступил место тёмной осенней ночи, почти не размениваясь на сумерки. Устину холодно, до конца он не может согреться до сих пор. Просить Голубу поколдовать вор не решается. Чародейка за всю поездку не роняет ни слова, только сидит, уставившись в пустоту и сильно сгорбившись, сжавшись. Устину кажется, столь тяжёлую вину она взвалила на свои плечи, что любое неосторожное слово сейчас может стать соломинкой, переломившей хребет тому верблюду из притчи. А на бесхребетного человека Устин смотреть не хочет, он их достаточно видел за свою жизнь. Бродят тенью, как этот соглядатай, без надежды, без мысли, без малейшего движения души. Поел-поспал, поел-поспал, поел-поспал. День прошёл, ну и ладно. Устин не хочет, чтобы Голуба стала такой. Конечно, потому что не хочет терять колдунью, которой может доверять. Других причин нет, или, во всяком случае, Устин себе в них не признаётся.

Вор и колдунья слезают с телеги на набережной Малой Новой реки, на другом берегу в пурпурно-тёмном осеннем небе угадываются трубы заводов на Коллежском острове. Впереди брюхо облаков царапает чуть светлый шпиль собора в честь Симона и Саула.

Оказавшись на мостовой, Голуба шагает вдоль чугунной ограды набережной, Устин идёт рядом. Время позднее, мало экипажей, цокающих копытами и гремящих колёсами, мало прохожих. На улице остались только фонари, разгоняющие мрак вокруг себя новейшим чудом техники – электрическим светом.

Голуба срывается с места, хватается за ограду руками, перекидывает одну ногу, вторую, салоп слетает с плеч, сума падает на мостовую, Устин еле успевает подскочить к чародейке сзади и обхватить её руками.

– Куда? – хрипит он.

Голуба молчит, сопит и пытается вырваться.

– Куда собралась? – хрипит Устин.

Она борется молча и упорно, пытаясь оттолкнуться от ограды, давит, надеясь разорвать объятья Устина, как путы, что связывают душу и тело. И рухнуть в тёмную воду, что плещется о камни набережной внизу.

– Куда собралась? – хрипит Устин.

Она давит сильно, но он держит крепче, и постепенно Голуба сдаётся, позволяет вору затащить себя обратно через ограду.

Суму чародейки Устин вешает на плечо, одной рукой всё время стискивая талию колдуньи.

– Ты что, мать, сдурела?

Ответа нет.

Устин осматривается, набережная пуста. Думает с полминуты, по-прежнему прижимая колдунью к себе, и заявляет:

– А я вот проголодался. Я вот ужинать хочу. Ты хочешь?

Ответа нет.

– По глазам вижу, что хочешь. Пойдём, поедим где-нибудь.

Ресторан они находят на улице, полукругом (что необычно для города с прямыми проспектами) огибающей народный дом Государя-императора со стеклянным куполом на чугунном каркасе. Голуба идёт, не сопротивляясь, молчит и глядит под ноги.

Сперва Устину всё нравится в ресторане: свет, обстановка, тихие гости, вежливые половые, – но постепенно его начинают раздражать взгляды, что половые бросают на его спутницу. Да, салоп на её плечах старый, но он чистый, и прорехи заштопаны, так что половые могли бы убирать выражение брезгливости со своих лиц, когда проходили мимо столика Устина и Голубы.

Пробежав глазами меню, вор спрашивает у колдуньи:

– Выбрала что-нибудь?

– Я не голодна. Да и, честно, я понятия не имею, что это за еда. Первый раз вижу такие названия.

Посоветовавшись с половым, Устин заказывает себе первое и второе, а колдунье – тарелку супа.

– Я же сказала, что не голодна.

– Можешь не есть, если не хочешь. Хотел спросить тебя об одной вещи.

Если в телеге по пути в город он боялся потревожить Голубу лишним вопросом, то теперь, наоборот, ему кажется, его слова превращаются в ниточку, которую он бросает колдунье, чтобы она не пропала с головой в омуте отчаяния.

– Спрашивай.

Отвечает Голуба, скосив глаза куда-то вбок и чуть наклонив голову. Мысли, потащившие девушку в воды Малой Новой реки, очевидно, всё ещё тянут её туда.

– Как мы спаслись тогда, в лесу? Когда на нас напали по дороге из Хотчино?

– В лесу?

– Да, я скатился в овраг, надо мной застыл этот монстр. Ты нас настигла верхом на… не знаю, как его назвать…

– Волколаке.

– На волколаке, спасибо. А что потом произошло?

– Потом? Ничего. Да, ничего, этот монстр просто развернулся-от и ушёл. Будто потерял к тебе всякий интерес. И волколак убежал за ним.

– То есть, ты ничего не делала?

– Нет. Я подумала-от, ты отпугнул их каким-то колдовством. И ещё больше укрепилась в этой мысли, когда нашла-от у тебя в мешке книгу. Ну, ту самую.

– Я не колдовал. Я не колдун, я не умею читать заклинания и накладывать чары.

– Ты из воровского мира?

Устин бросает взгляд по сторонам. Окружающим, кажется, всё равно.

– Я из “общества”.

– Твоё “общество” работает на каких-то колдунов?

Устин показывает глазами на астрального соглядатая:

– Не могу сказать.

– Следит за тобой?

– В условии был раздел о неразглашении. Он за этим присматривает.

– А я зачем вам нужна?

– Нет никаких “нас”, по сути.

– Но ты же из «общества»…

– Да, но работаю я один.

– А Мосею Адамовичу ты сказал…

– Это был блеф. Надеюсь, он поверил в него так же крепко, как ты.

– То есть, никакое “общество” тебя за мной не посылало-от?

– Нет. Но ты, и вправду, нужна мне, потому что я связался с чародеями, а в чарах я ничего не понимаю.

– Ходишь в астрале? Я по глазам поняла-от.

Устин кивает. Половой приносит блюда и расставляет перед вором и колдуньей. Устин сразу набрасывается на еду, Голуба некоторое время смотрит на тарелку супа, от которого поднимается пар, потом начинает неспеша хлебать его ложкой.

– Здесь я тебе мало чем могу помочь. Я не люблю-от астрал, стараюсь с ним не связываться.

– Почему?

– Там происходят странные вещи.

– Что же, по меркам колдунов и чародеев, считается странным?

– То же, что и по меркам всех остальных, я полагаю-от. Когда люди начинают вести себя не так, как должны.

– Например?

– Самый известный случай, это, конечно, появление Собора.

– Постройка, ты хочешь сказать? Соборы ведь строят.

– Нет, в Китеже Собор, это, как бы, несколько чародеев, соединившихся-от в одну сущность. И эта единая сущность командует всем Китежем. Да, внешне он представляется-от каменным храмом, которые ты можешь найти-от и в Северной Империи, но на самом деле это чары, собранные-от в одном месте и в огромном количестве. Сперва он был меньших размеров, но расширялся-от по мере увеличения числа состоящих в нём чародеев. Собор управляет чародеями через порошок цветка папоротника – простое и действенное средство. Без цветка папоротника мы не можем колдовать, а кроме колдовства мы ничего не умеем. Цветок нам могут дать или не дать за любые действия. Как-то Собор это внутри себя оценивает и определяет, кому сколько положено-от. Повздорил с нужным ему чародеем, он тебя лишает цветка. Сделал, что было приказано-от – он тебе его даёт.

– И что странного в его появлении?

– Когда вокруг Белокаменной уже начало складываться то, что впоследствии назовётся-от царством, Китеж ещё был городом, в котором несколько концов едва ли не в открытую враждовали-от друг с другом. А иногда и в открытую. Великий князь из Белокаменной, в те времена называемый Грозным, но впоследствии уступивший это прозвище своему внуку, первому царю, довольно умело-от использовал эти склоки, чтобы подобраться-от к Серой Тайге, в которой растёт цветок. Он вообще умел использовать слабости своих соседей, этот великий князь. И ещё он понимал: кто владеет Серой Тайгой, владеет Китежем, – а колдовской город в подчинении – можно ли мечтать о более сильном оружии. Тогда не нужны-от будут ни стены, что по последней науке строили-от вокруг столицы заморские мастера, ни зелейные дворы, где хранился-от взрывной порошок, ни гигантские пушки, что отливались этими же мастерами, и что таскали-от на войну упряжки из сорока лошадей.

Рассказывая, Голуба будто бы выныривает из омута собственного отчаяния и начинает карабкаться на берег внутреннего спокойствия. Тяжело, медленно, судорожно хватаясь за осоку на крутом берегу, она мало-помалу вытягивает себя из бездны:

– И ему наверняка удалось бы дотянуться-от до Серой Тайги, ему многое удавалось, этому великому князю, но неожиданно для всех старосты китежских концов, позабыв кровную вражду, старые обиды и хитроумные интриги, провозгласили-от первый Собор. И единый Китеж сумел оставить Серую Тайгу за собой. И вот это было-от странно, потому что никаких признаков готовящегося единения никто не нашёл до сих пор. Ни переписки, ни пробных чар и разных версий заклятий, ни записей об опытах и лабораториях, в которых эти опыты ставились бы. Ни в одной боярской верхушке ни одного конца не было чародея, который хотя бы задумывался-от об этом объединении, хотя бы обсуждал его со своими домашними, и уж тем более готовил бы его, подбирая-от нужные регистры и отыскивая правильные гласные в божественной речи. Со стороны всё выглядело так, будто старосты концов узнали-от чары во сне, проснулись, не сговариваясь, приехали-от в одно место и провозгласили единую сущность.

– И ты считаешь, дело в астрале?

– Не я одна. Многие думают, что-то произошло там, но особо искать в этом направлении никто не пытается-от. Наверное, потому что сейчас будущее грозит слишком многими опасностями, и копаться-от в прошлом нет времени.

– Ты ушла из Китежа, потому что тебе надоело зависеть от Собора?

Выражение лица Голубы мгновенно меняется, она будто оступается и соскальзывает с берега обратно в ледяные воды отчаяния, которые едва не смыкаются над её макушкой.

– Ушла из Китежа, – повторяет она беззвучным, безвольным эхом.

Свою ошибку Устин осознаёт слишком поздно. Голуба смыкает губы и склоняет голову ниже к столу.

– Послушай, послушай, – Устин пытается вытянуть её обратно, – хотел ещё одну вещь про колдовство спросить.

Голуба никак не реагирует.

– А вот если в астрале, – продолжает Устин, – допустим, можно встретить такое, знаешь, когда человек не меняется, что это? Я вот ходил в этот ваш астрал, и там вокруг меня было полно народу, и все постоянно менялись: меняли рост, цвет глаз, причёски, отращивали усы и теряли бороды, – а один человек не менялся вообще, это что?

– Что это? – эхом отзывается Голуба.

– Да, что это? Когда человек не меняется?

– Когда человек не меняется? Где же ты такое видел?

– В астрале.

– Человек не меняется в астрале, – Голуба задумывается, – я вижу астрал по-другому и уже забыла, каким он предстаёт для новичков, но могу предположить, что это человек, продавший свою душу демону.

– И что может этот человек?

– Зависит от условия, которое этот человек с демоном заключил. Оно ещё называется-от кровавым условием.

– Потому что… – волнение так резко овладевает душой Устина, что собственный голос отказывается слушаться, – потому что его подписывают кровью?

– Там сложный ритуал. Это не просто, знаешь, нацедил крови в чернильцу, макнул туда перо и росчерк на бумаге поставил.

На секунду колдунья умолкает, потом просит Устина:

– Проводишь меня домой, пожалуйста?

– Да, конечно. Сейчас?

– Если ты больше ничего не будешь заказывать.

– Я вполне наелся.

Вор расплачивается по счёту и вместе с колдуньей выходит на улицу. Осенний холод мигом забирается ему под пальто, напоминая о промоченной дождём спине. Пока Устин и Голуба вышагивают по пустой мостовой, девушка пускается в откровенность. Говорит она тихо, глядя перед собой, словно больше для самой себя, чем для спутника:

– Наверное, на побег от Китежа меня подбили-от две причины. Ну, как побег? Собор отправил меня в один город на севере Империи по пустячному делу, а я просто не стала-от возвращаться. Сделала-от, как просили, потому что не люблю быть должной, и не стала-от заходить в ворота колдовского кремля, кстати, в Неро. Так что побегом это назвать сложно. Так, молчаливая отставка, в которую я ушла-от. И Собор её, похоже, принял.

– Что же это были за причины?

– Ну, первая заключалась в том, что я не люблю-от полного подчинения. В Китеже долгое время даже самые простые и нужные для жизни вещи вроде воды для питья или отреза на платье можно-от было добыть только колдовством. А колдовать можно было только с цветком папоротника, и Собор, раздавая-от его нам, контролировал каждый наш шаг, карая и милуя по своему усмотрению. Предсказали-от ему ворожеи, например, что водяной змей может вылезти из бухты рядом с пристанью, и он поднимет тебя посреди ночи и отправит в эту бухту глядеть: вылезет или нет. Но это ещё полбеды, водяные змеи у нас вроде природного бедствия, так что иной раз тащишься-от в эту бухту и без всякого Собора, просто потому что в трапезной услышал, что рыбакам что-то там померещилось. Настоящая беда в том, что Собор очень переживает за эффект бабочки.

– Бабочки?

– Да, такая идея, как я поняла-от, подсмотренная нашей ворожеей в каком-то из вариантов будущего. Суть в том, что при определённой комбинации условий даже лишний взмах крыльев бабочки на одном конце страны может привести к урагану на другом. И Собор сделал вывод: раз даже самая пустячная мелочь может поменять будущее самым крутым образом, значит, надо контролировать эту самую пустячную мелочь. Доходило-от до того, что тебе назначили перечень чародеев, с которыми ты можешь и должен говорить по определённым дням. И по каким соображениям эти перечни составляли-от, ты не знаешь, их можно понять, только если умеешь смотреть в будущее, как ворожеи. А ворожеи все в башне сидят при Соборе. И вот заговоришь не с тем, всё, лишают цветка.

– Мда, у нас на каторгах похожие порядки. Особенно, как я слышал, для политических. Но у нас это наказание.

– А у нас это жизнь. Это был не прям ужас и гнёт, но я всегда помнила-от, что я на поводке. На довольно коротком поводке. Конечно, сейчас появились чародеи, которые хотят что-то поменять. Кое-кто, знаешь, говорит, что кандидатов в Собор должен назначать не Собор, а все остальные чародеи выбирать, как здесь выбирают старост в деревнях, например. Кое-кто говорит, что надо-от каждому чародею и чародейке позволить добывать цветок кто сколько сможет унести и для этого позволить свободную продажу цветка папоротника, а не только в лавках Собора. Кое-кто, наконец, вещает, что цветок папоротника нужно раздавать всем просто так в равной доле, а продавать или обменивать его нельзя. Но пока это всё разговоры, и они остаются-от разговорами, а поводок остаётся-от поводком.

– И ты его порвала.

– Скажем так, когда поводок отпустили-от, я не вернулась. Такое бывает с собаками, которых всю жизнь продержали-от на привязи.

– А вторая причина какая?

– Вторая связана с первой. Ты не выбираешь, что делать. За тебя выбирает Собор. И он не объясняет тебе причин, а сам ты их зачастую понять не можешь. Во всяком случае, я не могла-от. Я не понимала, зачем живу. Кому-то этого и не надо, кому-то хорошо удаётся-от быть всегда готовым исполнить, что приказано. Я не осуждаю-от таких чародеев, у меня несколько знакомых таких остались там, в Китеже, и это, на самом деле, довольно высокое служение, и довольно тяжёлое. В каком-то смысле я их даже уважаю-от, но сама я так жить не смогла. Мне нужно видеть плод моего труда.

– Поэтому ты вернулась к родителям.

– Да, у меня есть старики, о них нужно заботиться-от, и я ясно вижу, как от моих действий кому-то становится лучше. И когда я торгую-от цветами, я вижу, как людям становится лучше, как их дома становятся-от красивее.

Она опять соскальзывает в отчаяние:

– А потом из-за меня погибли-от люди. Можно сказать, это я их погубила-от.

– Нельзя так говорить. Не ты устроила этот резонанс.

Про себя Устин добавляет: "Скорее всего, это был я".

– Спасибо, конечно, что пытаешься оправдать меня перед самой собой, – грустно усмехается Голуба, – но у тебя ничего не выйдет. Дело не в том, кто создал резонанс или не создал. Дело в том, что с чарами столкнулись люди, которые к чарам не имеют отношения. У них не было-от шансов, и это я устроила всё так. И кстати, что теперь будет с Мосеем Адамовичем? Он разорён, а у него четверо детей. Если ты блефовал, значит, к нему никто не придёт.

– Мда, и он знает, где тебя найти, и где найти твоих стариков.

– Верно.

– Если ты согласишься мне помогать, я заплачу за тебя долг.

– Какими деньгами?

– Мне щедро заплатили. И обещали дать ещё больше. Но я тоже не имел дела с чарами, посему помощь специалиста мне не помешала бы. Я без неё пропаду. Договорились?

– Не боишься-от?

– Чего?

– Связываться со мной? После сегодняшнего?

– Не боюсь. Так мы договорились?

– Договорились.

Устин даже не задумывается, почему пообещал заплатить именно весь долг, что насчитает Мосей Адамович, хотя мог обойтись и половиной. Голуба согласилась бы и на такое в её положении. Расставшись с колдуньей, он думает только, что его тянет к воде. К горячей воде и пару, что поднимается светлыми клубами от её поверхности. Так что он возвращается в гостиницу, узнаёт, где поблизости есть бани поприличнее, и направляется туда. Может, там ему удастся наконец согреться.

Часть 3. Глава 4. Дар слова.

Утром Устина опять будит звонок в дверь. На пороге опять Платон Саввич, перед ним опять столик с завтраком, накрытый длинной скатертью в пол.

– Доброе утро, господин Филин.

– Доброе утро, Платон Саввич.

В этот раз вор не спешит уходить в спальню, чтобы привести себя в порядок, а сразу вместе с Платоном Саввичем идёт в дальнюю комнату и наблюдает там, как тот вытаскивает из-под столика скрученного человека, кладёт на кушетку, развязывает и раскладывает. Всё это опять без единого звука, какими должны сопровождаться столь противоестественные манипуляции с суставами. При этом скрученный человек жив, Устин ясно видит, как его грудь вздымается и опадает при дыхании.

– Тоже подписал с Сесилией Верден условие? – спрашивает Устин, указывая на скрученного человека.

– Как вы? Нет, он заключил сделку другого рода и отдал взамен нечто куда более ценное, чем просто своё время. Во всяком случае, так принято считать. Будете завтракать?

– Конечно. Нельзя ходить по астральному плану на голодный желудок.

– Быстро схватываете. Да, кстати, если моя персона в какой-то мере вызывает у вас интерес, вы можете спросить меня напрямую. Мои сведения обо мне самом всяко точнее рассуждений беглых чародеек. Вообще спрашивайте, если вас что-то интересует.

– Хорошо. Вы продали душу демону?

– Душу? А что она из себя представляет, эта ваша душа?

– Дыхание Творца, помещённое в тварную оболочку. "И вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою". Так, кажется, записано.

– Похвальная образованность для вора из заштатного города.

– Так я – поповский сын. Батюшка меня и читать научил. Из-за книг я вообще ввязался во всё это.

– Да-да, я знаю. Видел у Вас в астрале. "Любовью всё покупается, всё спасается… Любовь такое бесценное сокровище, что на неё весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи ещё выкупишь", "люди, по нищете и скудости жизни своей, вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными. В бесконечных буднях и горе — праздник и пожар — забава; на пустом лице и царапина — украшение…". И вот это ещё, особенно полезное, конечно, для человека вашего положения: "Ворон: как он спрятался от грозы в крепчайший дуб и нашел гибель там, где ждал защиту. Сколь поучителен мне этот ворон. Там ли спасенье, где его чаем, — там ли гибель, где оной боимся?". Я, знаете, заметил, люди всегда стремятся подражать Творцу. Он создал жизнь, человек слепил куклу. Словом Творец описал наш мир, и человек тоже пытается из слов строить миры. И получается так же, как с куклами – насмешка тупицы над гением.

Философия демонопоклонника Устину не интересна. Вору интересна собственная безопасность, потому он спрашивает:

– Так понимаю, у меня в голове вы гуляете без стеснения, Платон Саввич?

– Всё для пользы дела, и только для неё. И это было оговорено в условии, которое вы подписали.

– Да, я помню.

– А про душу я скажу, эта чушь выдумана только для того, чтобы держать людское стадо в стойле. Вы были в астрале, видели там душу?

– Нет.

– Вот и я не видел. Так что я считаю, что совершил очень удачную сделку, обменяв поповскую побасенку вкупе с соплями про милосердие, сострадание и любовь к ближнему на настоящую силу, настоящее величие. Помните, я говорил про чувство ранга?

– Кажется, да.

– Так вот, есть в нашем мире сила, которой по рангу положено быть выше людей. И, чтобы стать с ней вровень, надо самому перестать быть человеком. А людям по рангу положено быть кормом для этой силы. И по рангу они и должны поступать, а не лезть, как чародеи из Китежа, со своим свиным рылом за господский стол! Ладно, мы так можем долго рассуждать, а нас ждёт дело.

Платон Саввич выкладывает на стол перед Устином книгу. Вор не видит её, но слышит, как она хлопает своей тяжестью о стол.

– Разрешите ещё один вопрос, – просит Устин, – маленький?

– Ладно, только коротко.

– Как меня нашли ваши конкуренты?

– Которые из?

– Которые бросили меня в яму.

– А, это. Очень хитрый ход. Сначала они нашли вас в астрале, вернее всего, по вашим собственным мыслям.

– Какие же мысли меня выдали?

– Вы, когда в зеркало смотрелись время от времени, думали про себя. Называли про себя свою имя и фамилию. Я знаю, потому что я так же вас нашёл, но опоздал буквально на час или два. Ну а потом, когда вас отравили астральным ядом, "Устин Филин" начало так гулко разноситься по астралу, что тут и глухой бы вас нашёл. Давайте уже к делу, а то я начинаю беспокоиться. А когда я беспокоюсь, у меня обостряется голод.

Столь же болезненным способом, как и в первый раз, Платон Саввич достаёт из Устина подслух и пересаживает его спящему человеку. Затем Устин, освободив своё астральное тело, открывает с его помощью книгу и переносится в астральный план.

Оказавшийся рядом Платон Саввич касается плеча Устина и вкрадчиво шепчет:

– Теперь нам нужна Кантата обмана.

– Любой обман сойдёт?

– Начинайте, я подскажу.

Это просто. Устин вспоминает, как подписывали поддельный вексель, или дуплет на воровском жаргоне. Он сперва не очень понимал, зачем вообще понадобился в этой афере.

"Всё дело в глазах, – объяснял ему Василь Василич Панама Толстый, когда убеждал согласиться участвовать, – лицо у тебя, конечно, так себе, зато глаза умные. Это народ любит. И языком ты умеешь хорошо чесать, слова умные в свою болтовню вплетаешь. Этому народ верит, хоть и смысла слов не знает".

И вот вор сел за стол в маленькой квартирке на первом этаже двухэтажной бревенчатой хибары в кривом переулке Белокаменного Города, которую шустрые люди превратили в подставную контору. Соорудили стойку, за ней простенький стол, стульчик, на который Устина посадили, за ним шкафчики с пустыми ящиками. Устину выпало дважды принять участие в этом спектакле, что ставили для одного зрителя.

Первый раз к нему привели купца двое: мужчина в дорогом клетчатом костюме и женщина в платье цвета запёкшейся крови, кружевных перчатках по локоть и шляпке в тон с широкими полями. Купец, молодой, явно ждущий, когда его строгий отец-старовер преставится, и семейное дело перейдёт к нему, а пока перебивающийся отцовскими подачками, скудными, потому что сам отец всегда жил в скудости и фанатичной строгости, стоял между ними и слушал Устина, склонив голову и шаря глазами по столу.

"Мы работаем только по рекомендации, – говорил Устин сухим конторским голосом, – а о вашем приходе меня не предупреждали".

"Не может быть! – возмущался спутник купца. – Серафим Парамонович только вчера сказали, что известят вас".

"Ничем не могу помочь, – стоял на своём вор, – мы – общество серьёзное. У нас нет цели набрать у клиентов векселей, а потом пустить их по миру".

"А какая же у вас цель?" – интересовался купец, облизывая пересохшие губы.

"Нечего с ним разговаривать, Яша, – приставала к купцу спутница, – он – всего лишь клерк. Надо искать Серафима Парамоновича".

"Наша цель, – строго поучал Устин купца, – помощь деловым людям, которые поднимут страну вместо уставшего от своей ноши дворянства. Но деловой мир жесток, и даже самое передовое, самое прогрессивное начинание может быть уничтожено в нём хищниками, пережитками старых порядков. Вот от таких хищников мы и призваны защищать наших клиентов. Само собой, если клиент оказывается достойным человеком, а для этого его должны отрекомендовать другие достойные люди".

"Система знакома, – говорил купец, облизывая губы, – и система стара".

"Ну что ты опять начинаешь, Яша, – заскулила спутница купца, – ты хочешь поехать со мной за Янтарное Море? Вспомни, ты сам мне рассказывал про отличный курорт, который там есть. С купальнями и игорными домами. В Тевтонии".

"Рассказывал", – кивнул купец.

Девушка встала напротив него, повернувшись к Устину спиной. Взяла лицо купца в свои ладони, затянутые кружевами перчаток, и проворковала, замешав в голосе целомудренную нежность и разудалой разврат:

"Ну так не тушуйся. Не упускай мечту, когда она так близко. Будь достаточно смелым, чтобы схватить её крепче крепкого и не отпускать, пока полностью не насытишься".

"А сумма для тебя вполне подъёмная, – бубнил из-за плеча спутник купца, – ты без проблем её погасишь".

Купец вздохнул и обратился к спутнику:

"Сегодня мы сможем найти Серафима Парамоновича?"

"Обещать не могу, но сделаю всё, от меня зависящее", – с готовностью преданного пса отозвался тот.

Троица вернулась на следующий день, и купец, опять облизывая пересохшие губы, подписал вексель. Устин выдал ему положенную сумму ассигнациями и больше бедолагу не видел.

Тем же вечером спутник купца перед тем, как рассчитаться с Устином, при воре с помощью тёплой воды удалил с подписанного купцом векселя наклейки на номере бланка и сумме в тексте, и вексель за каких-то полчаса подорожал в двадцать пять раз.

Устин возвращается в астрал. Перед ним парит книга, вокруг неё столпились люди и тянутся к ней руками. Вдруг один из них выскакивает из толпы и устремляется к Устину. Лицо выскочки перекошено ненавистью.

Вор в панике прижимает книгу к себе.

Платон Саввич возникает между Устином и враждебной сущностью, достаёт из внутреннего кармана сюртука револьвер и стреляет бегущему человеку в лоб. Все остальные, услышав звук выстрела, точно по сигналу срываются с места и тоже бегут к Устину.

Платон Саввич разворачивается и хватает Филина за горло. Вор ощущает, как сознание наполняется мыслями о человеческой плоти, завёрнутой в пергамент, томящейся в каком-то подвале и пропитанной пищеварительной смесью. Еда помещена туда совсем недавно, и ещё долго ей предстоит доходить в собственных соках, прежде чем её душа, потроха, мясо и кости смешаются в однородную вязкую массу, и он, Платон Саввич, отвернув пергамент сверху, вычерпает эту массу до дна.

Ужас охватывает Устина, он застывает, боясь пошевелиться. Боясь думать и понимать, где он очутился.

– Придите в себя, – слышит вор голос Платона Саввича, – Нам ничто не угрожает.

– Я в этом не уверен, – лопочет Устин.

– Это астральный план. Здесь путешествуют от идее к идее. Я показал вам свою трапезу, чтобы увести от нападавшего. Здесь он нас не будет искать, потому что такое может прийти в голову только к тому, кто так живёт.

– Зачем же так жить?

– А зачем волк забирает жизнь зайца? Чтобы продлить свою, очевидно.

– Мне достаточно обычной котлеты для этой цели. Или калача.

Филин открывает глаза. Они по-прежнему на площади, но с другой стороны крытого рынка. Устин пытается держать мысли в стройности, но чувство гадливости, смешанное с животным ужасом, этому активно мешает. Причём непонятно, что пугает Устина больше: процесс трапезы, который он до сих пор воспринимает, или сдержанное увлечение, с которым Платон Саввич обсуждает его.

– Это потому что вы, милостивый государь, продлеваете вашу жизнь на смешной срок.

– Мы останемся здесь?

– Сегодня да.

– Почему? Я думал, о моей защите позаботились.

– Да, но идея в том, чтобы вас не нашли. А вас нашли. Я тут сам немножко виноват, каюсь, надо было предупредить вас воздержаться от личных воспоминаний.

– Но в прошлый раз я тоже вспоминал себя.

– Вот как раз в прошлый раз они почуяли след, а сегодня прошли по нему до нас.

– Кто это был?

– Думаю, те, у кого вы забрали книгу. Ладно, возвращаемся к работе. Делайте всё то же самое, только без личных воспоминаний.

– Постараюсь, – бурчит Устин.

– Я уверен, вы справитесь.

Тон Платона Саввича заставляет Устина мигом представить себя завёрнутым в пергамент и гниющим в собственном соку. Пересилить первый позыв стоит немалого труда. Мало-помалу, однако, он затаскивает в своё сознание мысли об обмане хладнокровном, абсолютно преднамеренном и ясно направленном к выгоде лжеца. И вот уже трапеза Платона Саввича отходит на второй план, а перед Устином возникает пароходная палуба. Двое мужчин стоят, облокотившись о фальшборт, и смотрят на скалистый берег реки, степенно утекающий вместе с самой рекой за корму парохода и гребное колесо, что вращается за ней, шлёпая по воде плицами. Закатное солнце хорошо освещает почти отвесные, но не очень высокие скалы, поднимающиеся сразу от берега, и ели на их плоских вершинах, раскрашивая всё в одинаково рыжий цвет. Один из мужчин одет совсем просто, но справно: армяк да картуз, да шаровары, заправленные в сапоги. Платье другого: аккуратный двубортный сюртук, цилиндр пусть и с не очень высокой тульей, зелёный в белый горошек галстук, жилетка и брюки, – смотрится чужеродным у фальшборта с облезлой краской да и вообще на этом пароходике. Здесь на баке, совсем недалеко от места беседы двух мужчин, один пассажир на спор готовится сшибиться лоб в лоб с козой, которую везёт другой пассажир.

– Его сиятельству не нужны такие тонкости, – говорит мужчина в сюртуке и цилиндре, – его сиятельству достаточно знать, что в прокатном цеху всё спокойно, а воду мутят всякая сволочь и провокаторы.

– Разве можно так говорить? – удивляется мужчина в армяке. – Там три четверти мужиков платят членские взносы в эту свою партию.

– Это всё чушь, – отмахивается мужчина в сюртуке и цилиндре, – это всё только испортит доклад.

– Как же оно его испортит, если оно – правда.

– А вот так, братец ты мой, и испортит. Решение сравнять рабочий день на этом заводе с рабочим днём по новому фабричному уложению уже принято. И принято не нами с тобой, братец, а людьми гораздо более умными и, чего уж греха таить, благородными. И после этого ты хочешь высунуться со своим докладом? Ты думаешь, он на что-то повлияет?

– Кабы не влиял, не спрашивали бы, – бубнит мужчина в армяке. – Такое моё разумение.

– Эх, темнота, хорошо, что я с тобой этот доклад делаю. Я тебе сейчас объясню: если выводы доклада не понравятся его сиятельству, он пошлёт кого-нибудь другого, чтобы написал доклад с выводами, которые его сиятельству понравятся. А тебя, братец, просто запомнит как дурака. И меня вместе с тобой. Так что мы скажем так, как от нас ожидают: мужики на заводе славят Творца и государя, и после увеличения рабочего дня также будут славить Творца и государя. Ибо понимание имеют, народный дух у них крепок. Да, есть пришлые приблуды, работать не любят, всё больше языком болтать, вот они да, будут воду мутить. Таких надобно будет изловить всеми силами.

– Про прокатный цех не рассказывать? Про забастовки ихние, про то, что господин горный начальник сами писали, что людям работать надо не двенадцать часов, а восемь?

Мужчина в сюртуке и цилиндре усмехается:

– Нет, что ты, братец, что ты!

– А господин горный начальник на нас не окрысятся за то, что мы в разрез с их мнением доложим?

– Если господин горный начальник – умный человек, он промолчит. А если не промолчит, мы ему объясним, что всякая сволочь и провокаторы, которые работать не умеют, а только языком болтают, ввели господина горного начальника в заблуждение.

– Обманули?

– Обманули. Такая есть их сволочная и провокаторская природа – вбивать клинья между властью и народом на радость врагам отечества.

– А если что-то потом случится?

– Утомил ты меня, братец. Нельзя таким мнительным быть.

– Прощения прошу, непривычно для меня это дело. Я же больше руками привык работать: кому в зубы дать, кого за шкирку выбросить. А вся эта премудрость с докладами, это всё тяжело для моего ума. Так что благодарен я вам очень, и Творцу благодарен, что вас мне послал.

– Вот это ты верно глаголишь. Держись меня крепче, и выплывем. Ещё и на бутерброд с икрой заработаем.

В астральный план Устина возвращает смех Платона Саввича.

– Ну разве это не лучше всего характеризует место людей? Творец передал вам дар Слова! Слова, с помощью которого он сотворил весь мир, а вы творите с его помощью всего лишь ложь. И ради чего, ради бутерброда с мёртвыми рыбьими детьми! Да за одно такое святотатство вы заслуживаете вечное положение скота на прокорм.

– А демоны? – спрашивает вор. – Разве не обманывают людей, когда заключают с ними условие?

– О нет, – смеётся Платон Саввич, – демоны всегда исключительно точно и честно исполняют договорённости. Да вы и сами можете посмотреть, милостивый государь. Среди сущностей, которых книга стянула в юдоль обмана, нет ни одного демона.

Устин и так это видит. Та же картина, как и позавчера. Множество людей, положив руки друг другу на плечи, поют вокруг Устина и книги, раскачиваясь из стороны в сторону и устремив взоры в серое небо. Песня другая, но она тоже непонятна Устину. Наконец, голоса поющих достигают резонанса, что взрывом разносится по астральному плану. Душа Устина опять меняется, принимает в себя нечто дурное и мертвеет, как будто от страшного греха.

Сознание вора возвращается в материальный мир. Он опять в кресле за круглым столиком в комнате со скульптурами змей.

Платон Саввич поднимается со своего места, пересаживает Устину обратно подслух, упаковывает спящего человека.

– Что эта книга делает со мной? – спрашивает Устин Платона Саввича.

Тот вздыхает, закатывая глаза:

– Милостивый государь, почитайте внимательно условие, что подписали, если забыли.

– Вы сказали, что я могу вас спрашивать о разном.

– А ещё я сказал, что демоны всегда исполняют обещанное. Почитайте условие.

– Ладно-ладно, я понял.

Устин ждёт, пока Платон Саввич закончит сборы, и вместе с ним покидает комнату для колдовства. Оставшись в номере один, отыскивает подписанное условие.

– В самом деле, – бормочет себе Устин под нос, пробегая текст глазами, – всё, что касается действия этого аттрактора, сокрыто от меня, они имеют полное право ничего мне не говорить, и это не станет основанием для разрыва условия. Ладно, выясним в другом месте.

Ужинает Устин в ресторане при отеле. Выпивает умеренно и возвращается в номер. Работа в астрале измотала его, алкоголь сил отнюдь не прибавил, так что засыпает вор быстро.

Во сне он сходит с поезда на перрон в родном Неро. Вокруг либо позднее лето, либо раняя осень. Устин чётко знает, что приехал повидать отца. Устин отпросился у Платона Саввича и вот он здесь. Не терпится встретиться с отцом, Устин буквально видит, как подбегает к домику, стоящему на улице четвёртым, если считать от озера, как забегает в сени и затем в горницу, где на лавке ждёт отец. Окрылённый, он буквально проносится сквозь маленькое здание вокзала, но сталкивается с отцом уже на улице.

– Спешишь куда-то? – интересуется отец.

Выглядит он плохо, так, как выглядел незадолго до своей смерти от перепоя в сугробе. Лицо красное и распухло от пьянства, глаза превратились в мутные щёлки, волосы свалялись в колтуны. Он сильно сутулится, руки дрожат, одежда его грязна. Вот только голос необычайно звонок.

– К маме спешу, – отвечает Устин.

Вдруг он буквально кожей чувствует, где-то в этом городе его ждёт мать. И он очень хочет её увидеть.

– Эвона как. В город приехала?

– Да.

– Дело хорошее. Только пойдём тебе жилетку поправим, негоже к матери в драной жилетке идти.

Устин опускает глаза и замечает, что жилетка, в самом деле, изодрана в лоскуты. Он соглашается с отцом и позволяет отвести себя к портному. После починки жилетки отец убеждает Устина, что тому непременно нужна шляпа, и водит его по шляпным мастерским. Потом тащит в торговый ряд за калачами. Потом водит по улицам в поисках цветочницы, чтобы купить матери букет.

Наконец, Устин пресыщается бесцельными шатаниями по городу и сам тащит отца к улице, на которой вырос, и на которой стоит их домик.

У самого крыльца старый пропойца-отец вцепляется в руку сына мёртвой хваткой и не пускает его в дом.

– Да что с тобой такое, батя?! – в гневе кричит Устин, нашаривая в кармане брюк кастет.

– Устинушка, прости меня, прости, родной, только мамки у тебя нету.

– Как нет?

– Померла твоя мамка на третий день после родов.

И Устин вспоминает, матери у него, в самом деле, нет, она умерла после родов. Он замирает на пороге, почувствовав, что за хорошо знакомой дверью скрывается нечто столь же чуждое, сколь и древнее. Войдя в дом, Устин навсегда потеряется в его громадных мыслях и забудет, что вообще когда-то существовал.

Вор просыпается посреди ночи. Спросонья встаёт и подходит к окну. Долго не может понять, где он находится, ищет за окном неказистый и заштатный Неро, где так хорошо переносить на холст небо и гладь Старого озера, которая встречается с ним, а ещё купола монастырских церквей, синие, точно упавшие с полуночного неба слёзы Творца, и шпили колдовского Кремля, розового, будто застывшие в камне лучи восходящего солнца. Но вместо этого вор видит широкую площадь и тёмную громаду храма в честь святого покровителя императорской фамилии, тяжёлую и величавую, как поступь Северной Империи.

– Что за бесовщина? – бормочет Устин, кося глазами на бесов, пляшущих на подоконнике. – Я не должен видеть рыбьи сны так далеко от дома.

Часть 4. Глава 1. Похищение.

Просыпается Устин под шум дождя. В окне видит, напитавшиеся влагой тучи плотно заложили небо. В такую погоду охота сидеть в ресторане при гостинице и пить что-нибудь горячее, но Устин, закутавшись в бурое пальто и замотав шею жёлтым шарфом, после завтрака выходит на улицу, останавливает извозчика и просит отвезти на Обжорный рынок.

– Кончились ясные деньки, зима подходит, – говорит извозчик, пока вор забирается в пролётку.

– Они тут бывают, эти ясные деньки?

– И то верно. Сказывают, третьего дня видели на Обжорном господина с брошью в виде лисицы. Вы, барин, чай не за ним едете?

– Зачем мне господин с брошью в виде лисицы?

– Ну как зачем? Купцы Яхонтовы обещают дать чемодан денег тому, кто найдёт им эту брошь.

– По мне видно, что мне нужен чемодан денег?

– Ваша правда, по вам видно, чемодан денег у вас уже есть.

– Отчего же купцам Яхонтовым проявлять такую щедрость?

– Сказывают, у них погиб сын. Наследник. А при нём была брошь, и вот эта брошь пропала.

– Наверное, думают, брошь забрал убийца.

– Наверное, барин. Думают, если найдут брошь, найдут и душегуба. Только по мне тут и искать нечего. Социалисты его пришили. Сказывают, он якшался с ними, а они – народ беспутный, известно.

– Откуда же это известно?

– Как откуда? Из газет, барин, из газет.

– Газеты читаешь?

– Нет, сам я грамоте не шибко обучен, но есть у меня товарищ, он ходит на собрания, и вот там им грамотный человек сказывал, что социалисты пьют кровь младенцев.

– Не может быть!

– Вот представьте себе, барин. В южной губернии поймали одного прямо над трупом, Бейлисом или Вейлисом зовут, не помню, но он, сказывают, откупился золотом. Золота у них много.

– И ты считаешь, они убили сына Яхонтовых.

– Больше некому, барин. Других таких зверей я не знаю.

– А что же полиция? Почему Яхонтовы считают, что полиция не справится?

Возница оборачивается к Филину и, вплетая заговорщицкий шёпот в цокот лошадиных копыт, сообщает:

– Видно, у них там свои люди. У социалистов.

Тёмные стёкла очков Устина превращают хмурый день в поздний вечер. Ангел вострубил, и тьма закрыла небо. Светлее уже никогда не станет.

На рынке народ толпится между рядами, не особо переживая из-за влаги, падающей с неба. Чай, не господа, чтобы зонты с собой таскать. Колдунью вор находит стоящей за прилавком, её взгляд будто плюхнулся в грязь под ногами ранним утром, когда она только пришла сюда, да так и остался в вязкой холодной жиже.

– Привет, – говорит вор.

– Здравствуйте, – отвечает Голуба отсутствующим голосом.

– Вчера вечером ты выглядела лучше.

– Бархотки по семь копеек, ноготки по три.

Что-то неладно, Устин сразу это понимает.

– Ты что-то сделала с собой?

– Анютины глазки по пять копеек, колокольцы по четыре.

Колдовского огня в глазах Голубы нет. В них вообще ничего нет, только бурая грязь отражается. Ни мысли, ни чувства.

– Что произошло?

– Бархотки по семь копеек, ноготки по три.

– Это какая-то астральная штучка?

– Анютины глазки по пять копеек, колокольцы по четыре.

– Зараза, за каким бесом ты полезла в астрал? Ты же сама говорила, что…

Устин осекается. Едва увидев Голубу, он не отводил взгляда с лица девушки, пытаясь на её скулах, впалых щеках, на тонких губах и чуть вздёрнутом кончике носа найти следы, по которым, как по ступенькам, можно было бы спуститься в подвал, где сейчас, это очевидно Устину, пребывает душа девушки, и вытащить её на свет Творца.

Произнося последнюю фразу, вор, однако, скашивает глаза влево от колдуньи и в глубине прилавка замечает мужскую фигуру в мундире. Большие пуговицы на его груди едва различимо мерцают, отражая крохи света, долетающего к нему с грязного торгового ряда под серым небом. Мужчина сидит на чём-то, привалившись спиной к стене.

Устин умолкает, не в силах отвести взгляд от потайного наблюдателя. Тот некоторое время терпит это молча, затем не выдерживает и обращается к вору сухим и жёстким голосом:

– Господин хороший, либо покупайте цветы, либо не мешайте торговле.

Вор возвращает взгляд на лицо Голубы.

– Я посмотрю в другом месте, – говорит ей и, повернувшись, шагает прочь от прилавка.

Устин помнит, где находится подвальный трактир "Пузо" и выходит с рынка через ближайшие к нему ворота. Здесь лицом к лицу он сталкивается с мужчиной в фуражке и старомодной офицерской епанче, накинутой на плечи. Под ней темнеет военный мундир. Орденов на груди нет, но и без них вор запросто узнаёт в мужчине одного из тех, кто преследовал его вместе с Пюпасом в коридорах хотчинского дворца. Он хорошо запомнил его по бороде, которую этот не старый ещё человек носит аккуратно разделённой на две половинки. Мужчина, шагая ко входу на рынок, смотрит на собеседника слева от себя, офицера одного с Устином возраста, и раздражённо выговаривает ему:

– Если этот олух Батраков заснул вместо того, чтобы глядеть за колдуньей…

Тут он и сталкивается с Устином. Фуражка слетает с его головы и падает в грязь. Молодой офицер теряется, мужчина в епанче орёт Устину:

– Что такое?!

Вор моментально наклоняется за фуражкой, поднимает её, смахивает грязь с околыша и протягивает хозяину. Глядя прямо в глаза, говорит:

– Прошу меня извинить.

– Внимательнее надо быть, сударь! – бросает ему генерал и, обойдя, углубляется в рынок вместе со своим молодым провожатым.

Несколько секунд вор стоит на месте и глядит им вослед. Ему никак не удаётся поверить, что можно вот так вот, глядя глаза в глаза, не узнать человека. Тем не менее, это случилось. Решив поразмыслить над происшедшим позже, Устин продолжает свой путь к "Пузу".

Сырость стекает в кабак с улицы вместе с холодным воздухом и выступает каплями на низких арочных сводах трактирной залы. Здесь темно, Устин вынужден снять очки с зеленоватыми стёклами. Шагнувшая было к нему девка, заметив колдовской огонь в его глазах, отступает назад, плюёт себе под ноги и возвращается за стол к товаркам.

Устин обходит стол за столом, пока не находит Семёна. Некоторое время трясёт его за плечи, чтобы разбудить.

– Что тебе надо, зачем ты это делаешь? – бормочет Семён, с явной неохотой выползая из смрадных глубин пьяного сна.

Наконец, он открывает глаза достаточно широко, чтобы разглядеть Устина.

– А я тебя знаю. Погоди, точно знаю. Зуб могу дать, что знаю, но никто не возьмёт, они у меня все гнилые.

– Я был с Голубой.

– Точно. Щедрый франт. Вспомнил. У меня феноменальная память.

– Мне нужна твоя помощь.

– За каким бесом?

– С Голубой что-то случилось.

– Ну и пусть её. С ней вечно что-то случается из-за её добродушия. Постоянно помогает не тем. Лучше оставь её, поверь, намаешься ты с ней.

Вор хватает Семёна за грудки, приподнимает с лавки и шипит:

– Мне тебе клюквенный морс пустить раз плюнуть. И бросить тут. О тебе никто горевать не станет, а на меня никто не подумает. Поэтому кончай дурить и слушай внимательно. Усёк?

– Усёк, – хрипит забулдыга.

Вор отпускает Семёна, тот, пошатываясь, опускается обратно на лавку. Устин садится напротив, начинает объяснять:

– Я видел её сегодня на рынке. Хотел кое-что спросить. Но она не узнала меня, и вообще никак не отозвалась на мои слова. Только бормотала, как умалишённая, про свои цветы.

– И что бормотала?

– "Колокольцы по четыре копейки, анютины глазки по три". Что-то в этом роде.

– И чего же вы от меня хотите, господин хороший?

– Во-первых, сходи и погляди на неё сам. Потом скажешь мне, что с ней. Это явно какая-то ваша чародейская проделка.

– Пойти-от можно. Только водки налейте.

– Человеку плохо, а ты водки просишь?

– Не серчайте, господин хороший. Но без водки я ногой просто двинуть не могу. Чего я тут сижу день-деньской по-вашему? Просто сил нет встать и выбраться на свет Творца.

– Ладно, принесу.

Устин берёт у трактирщика такой же пузырь водки, как и в прошлый раз, ставит его на стол перед Семёном. Маленькими порциями беглый чародей опустошает его наполовину. По мере поглощения водки спина забулдыги распрямляется, плечи становятся шире, грудь выгибается колесом. В глазах появляется озорной блеск.

– Чародей Семён Спирин отбыл на задание. Ждите доклада через двадцать восемь минут, – рапортует Семён, поднимается из-за стола и шагает к лестнице наверх, на улицу.

Поначалу его шатает, видимо, с непривычки, но затем он обретает равновесие и становится неотличим от слегка чрезмерно загулявшего мастерового, дрейфующего от трактира к трактиру, как пароход между речными причалами.

"А часов-то у меня и нет, – вздыхает Устин, затем оглядывается и продолжает мысль, – хотя в таком месте это, скорее, благо".

Себя он решает попотчевать чаем, о чём и говорит трактирщику, подойдя к нему из-за стола. Совсем скоро трактирщик приносит ему латунный чайник с изогнутыми ручкой и носиком, блюдце и сахар, что лежит в сахарнице квадратными белыми кусками.

Устин наливает чай в блюдце, горячая жидкость сразу выбрасывает в воздух обильный пар. Затем вор берёт кусочек сахара и макает в чай, налитый в блюдце. Пока ждёт, чтобы сахар пропитался бурой жидкостью, его внимание привлекает дробный цокот, который постепенно смягчается. Не сразу Устин понимает, это дрожит его рука, в которой он держит сахар, и белый квадратик колотится о дно блюдца.

Неужели он так волнуется за Голубу? Вероятно, да. Что ж, это объяснимо. С одной стороны у него человек, продавший душу демонам и теперь жрущий других людей, как паук – мух, а с другой компания в орденах и балахонах, готовая травить его астральным ядом до полной потери его, Устина, сознания. И всё это замешано на чарах, в которых вор ничего не смыслит.

Именно этим объясняется его переживание за судьбу Голубы, и дело вовсе не в её тонких губах, пушистых ресницах и густых бровях, тем более не в глубоких карих глазах и аккуратных ушках, прикрытых каштановыми локонами. Не в её голосе, нежном и умном одновременно, и не в её запахе, вобравшем в себя ароматы множества известных и неизвестных Устину цветов, с которыми работает колдунья. Нет, всё вышеперечисленное вообще не имеет никакого отношения к причинам его, вора, волнения за судьбу колдуньи.

Устин не замечает, как беглый чародей снова оказывается на лавке перед ним.

– Чародей Семён Спирин вернулся с дозора. Разрешите доложить?

Устин вздрагивает, бросает короткое:

– Валяй.

Семён наливает из пузырька водки в рюмку, опрокидывает её в себя и начинает говорить:

– Я походил рядом. Это очень просто. Сами понимаете, человек с моей внешностью на рынке удивления не вызывает, мы там навроде собак, которые сбегаются на запах еды. Вот. И я походил, поглядел. Послушал. Заговорил с ней о лютиках всяких. Что имею сказать. Так явно быть не должно, что-то с Голубой не в порядке.

– Это и я заметил. Причина какая?

– Причина, господин хороший, причин может быть много. Это может быть вообще не Голуба, например, а какой-нибудь гомункул, похожий на неё. Может быть и другая история, например. Может быть, её астральное тело отвязали от плоти и спрятали где-то, есть такие флаконы особые, в них из астрала можно вытянуть тело и закупорить там. А к плоти можно привязать астральный отголосок любой, и поработать с его нитями, чтобы тело болтало про цветки да копейки. Потом, что ещё может быть? Есть такие зелья особенные, нам рассказывали рецепт, хотя я его не помню, человек такое зелье выпивает и тоже становится своему телу вроде как не хозяин. А кто-то другой в это время может его руками-ногами шевелить. Я там в её лавке разглядел у задней стенки какого-то хмыря в мундире, может, он за неё и отвечал на самом деле. Наконец, её астральное тело могли запросто сожрать демоны, и то, что сейчас стоит за прилавком – всё, что от неё осталось.

– И как нам свести всё это многообразие вариантов к одному истинному?

– Перво-наперво слазить в астрал. Это можете сделать либо вы, господин хороший, у вас такой золотой огонь в глазах горит, ажно жарко, или я. Но мне нужен цветок папоротника.

– Я куплю цветок папоротника, только скажи, где. И в астрал ты меня возьмёшь с собой.

– Лавку я покажу, тут рядом есть. Но предупреждаю сразу, это совсем другие чары тогда будут. И совсем другие деньги в лавке оставить придётся. Проще мне одному туда слазить, господин хороший.

– Нет. Возьмёшь с собой.

– Хозяин – барин.

Вор поднимается с лавки, спрашивает Семёна:

– Пойдём, что ли?

– Господин хороший, ещё бы пузырёк, а?

– Много. Половину.

– Согласен на половину.

Устин забирает пустой пузырёк со стола, идёт к трактирщику. К Семёну возвращается с наполовину полным. Беглый чародей быстро поглощает его содержимое, опрокидывая в себя рюмки одну за одной точно самоубийца-фанатик, торопливо глотающий яд.

Вместе с ним Устин выходит из трактира. Оказавшись на улице, Семён вертит головой по сторонам, выбирает, наконец, направление и зовёт Устина за собой.

– Что же у тебя была за жизнь в Китеже, – интересуется Устин, шагая рядом с забулдыгой, – раз ты променял её на такое бытьё?

Дождь всё моросит, его капли так малы, что, кажется, вовсе не падают на землю, а висят над ней паутинной завесой, которую раскачивает вперёд-назад гуляющий между домами ветер. То бросает её пешеходу в лицо, то разводит в стороны.

– Нормальная была жизнь, правду сказать.

– Почему же променял?

– Дурак был. Свободы хотел. А свобода, она как зимние морозы. Все её ждут, и говорят друг другу, как хорошо будет, когда снега наметёт по пояс и окна покроются инеем. Но когда морозы приходят, мало кто радуется, в основном все сшибают с носа примёрзшие сопли и чают весны.

– Голуба вот…

– Да что Голуба? Голубе просто повезло найти себе новых хозяев, прежде чем свобода её доконала.

– Каких хозяев? Я полагал, она никому не служит.

– Я про стариков этих. Сообразила девка к ним прилепиться.

– Это родители её. Если бы мои были живы, я бы тоже к ним прилепился.

Семён хмыкает.

– Родители, как же!

– Поясни.

– Да что тут пояснять? Нашла она одиноких стариков, у которых ребёнок пропал, и представилась их дочкой.

– Откуда знаешь?

– Так я же для неё в астрал лазил, она там не умеет ни черта. Я тогда ещё в Китеже служил, и Собор меня в Град Симона направил договор один отрабатывать. Промышленника одного сторожить. Ну а она нашла меня и упросила помочь. Не могу, говорит, больше этой свободой дышать, семьи хочу.

– И ты помог?

– Ну не совсем помог. Помощь даром обычно дают, а она мне заплатила. Но да, я нашёл подходящих стариков и в астрале подправил их воспоминания немного, чтобы они Голубу за свою приняли.

– А сам ты так сделать не захотел?

– Нет. Я дурак, думал, что никому служить не буду, и вообще буду без людей обходиться. А люди, вишь ты, не только в грязь макнуть могут. Иные, наоборот, от неё удерживают, упасть не дают. Как старики эти Голубу. Да таким я не нужен уже, который без водки ходить не может. Мне теперь только в ночлежные дома дорога, к клопам и таким же нищим. Ничего, годика четыре так поваландаюсь и верну душу Творцу. Может, он распорядится ей лучше. Пришли мы, господин хороший.

За разговором Устин не заметил, как они перешли на Коллежский остров. Останавливаются они у пятиэтажного здания, два нижних этажа которого забраны бурым камнем, а три верхним – песочным. Правый угол венчает пузатый колпак башенки, её жестяную кровлю морской воздух уже основательно позеленил.

“Аптека доктора Феля”, – читает Устин вывеску.

– Если денег не жалко, – советует Семён вору, – лучше возьмите сразу флакон с отваром. Не будем тратить лишнее время на его приготовление.

– Хорошо. Ты только укажи, какой.

Беглый чародей машет руками:

– Я с вами не пойду, господин хороший, нет, нечего и думать.

– Это ещё почему?

– Я там денег должен. Прилично. Они отпускали мне цветок в долг первое время, что я сбежал из Китежа. Ну как в долг, я говорил им, мол, как обычно, записать сумму на счёт Собора. Они так и делали, а потом Собор этот счёт увидел и отказался платить, само собой.

– Хорошо, я пойду один. Только скажи точно, какой отвар тебе нужен.

– Это запросто. Назовёте им отвар “зеркального пути”.

– И всё?

– И всё. Они там знают.

Вор покупает флакон с нужным отваром в аптеке. Семён предлагает пройти в переулок за аптекой, он знает там дом, в котором сдаются меблированные комнаты.

– Снимем одну на сутки, так будет проще всего, – объясняет он Устину. – Можно, конечно, и просто кабинет в трактире снять или даже просто на морской берег уехать, но мы в астрал пойдём оба и не знаем, что там найдём. Поэтому лучше отдельный номер, господин хороший.

Вместе с беглым чародеем вор идёт по узкому проулку между домами, где не проедет экипаж, за высокое здание аптеки. Здесь Семён заходит в двухэтажный неказистый дом с маленькими и пыльными стёклами. Устин следует за ним.

На грязной кухне тучная женщина невысокого роста ползает по полу, бормоча:

– Да где же эта иголка? Куда её бесы задевали?

Устин видит, как бесы таскают иголку из одного пыльного угла в другой, постоянно ускользая из-под пухлых ладоней женщины.

– Мы на счёт комнаты, – объявляет себя вор.

– Есть свободная на втором этаже, – кряхтит женщина.

Оставаясь на полу, она поднимает голову. Вероятно, каким-то образом различает колдовской огонь в глазах Устина сквозь тёмные стёкла очков, потому что спрашивает:

– Из этих? Из чародеев?

– Ага, – кивает Семён.

– С вашим братом я дел не имею, – мотает она головой и возвращается к поискам иголки.

– Мы заплатим, – обещает ей вор.

– Не сулите мне денег, – не поднимая головы, отвечает женщина. – От чародеев я натерпелась в своё время.

– Щедро заплатим. Сверх ставки.

– Говорю, не нужны мне деньги. Забудьте.

Вор опускается на корточки, отбирает у бесов иголку и протягивает хозяйке.

– Ну пожалуйста, – просит её проникновенно и улыбается.

Женщина секунды три смотрит на него в упор, забирает иголку и спрашивает:

– На какой срок комната-то нужна?

– На ночь. Утром нас здесь не будет. А может, и раньше.

– Билет чародейский есть?

– Конечно. И билет, и паспорт.

– Как зовут?

– Никифор Ощепков.

– А друга Вашего?

– Семён Спирин.

Хозяйка поднимается на ноги, вместе с ней встаёт и Устин.

– Хорошо, уговорили. Но только на ночь. Дам я вам ключи.

– Благодарю, – кивает Устин.

– Дрова нужны? По рублю связка.

– Нужны, – говорит Устин, – промокли мы, обогреться бы.

– Ещё бы пёрышко и чернила, – добавляет Семён – И водки. Штоф.

– Штоф? – удивляется Устин.

– Чтоб один раз взять и не бегать больше, – поясняет беглый чародей.

– Штоф, – подтверждает вор хозяйке.

Хозяйка переписывает паспорта мужчин в домовую книгу, выдаёт ключ от комнаты, три связки дров и перо с чернилами. И штоф водки с двумя рюмками.

– Посуду не бить, – предупреждает.

Комната небольшая, потолки невысокие. Света попадает мало, проулок, куда выходит единственное окно комнаты, очень узок, и стена противоположного дома, тёмная от дождя, поднимается совсем рядом.

– Господин хороший, можно попросить Вас растопить печь, пока я всё приготовлю.

– Хорошо.

Устин в углу комнаты возится с поленьями у печи. Когда в её утробе, наконец, удаётся поселить устойчивое пламя, встаёт на ноги и оборачивается к столу у окна. На нём стоит флакон с отваром, на поверхности стола вокруг флакона Семён нарисовал три концентрических круга, внутреннее пространство между которыми заполнил надписями на неизвестном Устину языке.

– Чтобы нам легче было её найти, – поясняет беглый чародей их назначение, проследив взгляд вора.

Язык забулдыги едва заметно заплетается. Штоф с водкой, уже опустевший наполовину, стоит на краю стола за пределами надписей.

Устин садится на койку и приваливается спиной к стене.

– Забирай меня, как будешь готов, – говорит он беглому чародею и видит, как тот, опрокинув в себя отвар из флакона, начинает распадаться на множество мелких многоугольных частичек в тусклом свете выморочного дня.

Так же рассыпается стена за Семёном, пол под его и Устина ногами, потолок над их голова и самый свет, – всё вокруг сбрасывает с себя материальную оболочку, оставляя только идеи. Они вьются вокруг Устина какое-то время, затем собираются в рынок, среди торговых рядом которого стоит прилавок, за которым замерла некая женская фигура.

– Вон Голуба, – слышит вор голос беглого чародея, – По крайней мере то, что стоит за прилавком и кажется нам Голубой.

Устин присматривается. Как будто он видит женщину в цветастом салопе, но что-то в её внешности не так. Чего-то не хватает. Вор ещё напрягает зрение, и начинают проступать детали. Левого глаза нет. Со лба свешивается лоскут кожи, обнажая белую кость. Правой щеки тоже нет, вместо неё Филин видит два ряда чёрных, сточенных при жизни зубов. Нос почти провалился, хрящ едва-едва выдаётся вперёд скул. Время от времени фигура конвульсивно дёргается, точно под действием гальванического заряда реаниматора, и выдаёт фразы про цветы.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Устин.

– Вы можете коснуться её и услышать, что она бормочет, стоя за прилавком. "Бархотки по три копейки, ноготки по пять", – вот это вот всё. А можете поверить мне на слово.

– Но это ведь не Голуба?

– Нет. Это астральный отголосок, остаток сознания мёртвого человека, какой-то цветочницы. Его, очевидно, привязали к живому телу, вот она и вспоминает оставленное вместе с жизнью ремесло.

– Это точно?

– Да. Видите ленты, которые тянутся к её спине? Они отвечают за движения. Глядите, у них особый цвет и особый узор. Но движения самые простые, очевидно, мимики никакой, только артикуляция. Мелкой моторики тоже не наблюдается. Да она уронит цветочный горшок, если ей дать его в руки.

– Тогда где Голуба?

– Не знаю. Но искать не советую.

– Как так?

– Её подменили не просто так. Очевидно, её астральное тело для чего-то нужно, и, кто бы его не забрал, нам он будет не рад.

– Разберёмся по ходу дела.

Тёмный вытянутый силуэт за астральным телом Семёна привлекаем внимание Устина. Он мелькает всего на секунду, и он слишком непохож на обычное окружение астрального плана. Он слишком материален.

– Погоди, что это? – спрашивает Устин Семёна.

– Где?

– За тобой. Что-то, похожее на корабль, плывёт. Или на бревно.

– Да где, господин хороший? Здесь нет переда или зада, и я ничего не вижу.

– Я видел. Там, за этим болванами на рынке, астральными телами то есть, что-то плывёт. Крытый челнок или что, не знаю.

– Вы переутомились в этих астральных прогулках, господин хороший. В астральном плане нет материальных форм.

– А Аттрактор Анфимьи Рыжей?

– О, это очень мощные чары. Столь же мощные, сколь и редкие. Навряд ли тут было что-то похожее.

– Ты просто заранее не веришь в это. И твоё неверие мешает тебе разглядеть суть.

– Я просто не лезу не в свои дела, господин хороший. И вам не советую.

Материальный мир вновь собирается вокруг Устина. Вместо полумёртвого дневного света комната до краёв наполнилась тьмой. Огонь в печи потух, но, видимо, совсем недавно, холода Устин не чувствует.

Вор снова растапливает печь. Оранжевое пламя освещает комнату тёплым светом, потрескивание поленьев прогоняет сырую тишину.

Семён Спирин спит, положив локти на стол и склонив на них свою голову. Пустой штоф стоит на полу рядом с ножкой стола.

"Как он успевает?" – с досадой думает Устин. Он пытается разбудить забулдыгу, толкает его, трясёт за плечи и даже хлещет по щекам. Всё тщетно, беглый чародей глубоко и надёжно пьян.

Устин забирает пальто и выходит из комнаты. Ему хочется переночевать в своей гостинице, ему там привычней. Здесь же комната оплачена до утра, так что вор оставляет Семёна досыпать в тепле со спокойным сердцем.

До гостиницы он идёт пешком сквозь завесу осенней мороси, теперь невидимой в ночной темноте. Капли почти не производят шума, и влага на пальто и котелке Устина берётся как будто бы из ниоткуда.

Шагая, вор думает, у него теперь два пути. Первый – забыть про Голубу и найти себе другого советчика. Семён Спирин, спившийся беглый чародей, вполне подходит на эту роль, тем более он может лазить в чародейскую библиотеку, а Голуба не может. Это хороший вариант, понятный и разумный для честного вора. Молодая колдунья, быть может, вообще сама виновата, что засыпалась. Может, этим индюкам в мундирах не понравились цветы, которые она развесила в бальной зале. В конце концов, один из "индюков" видел Устина на рынке, глядел ему в глаза и прошёл мимо. Значит, им нужен не Устин. Поэтому со спокойной душой можно забыть про Обжорный рынок, послезавтра зайти в "Пузо" и спросить забулдыгу-Спирина про рыбий сон.

Но что-то, чему Устин не может найти рациональной причины, скребётся в его душе нехорошим скрежетом и говорит, что лучше выбрать другой вариант. Для которого нужно внимательно изучить условие, потому что демоны никогда его не нарушают, и если Устин собрался вести с ними свою игру, разумным представляется тщательно изучить правила, по которым предстоит играть.

Часть 4. Глава 2. Игра с едой.

Ночью Устин читает и перечитывает условие, что подписал с Верден. Спит мало, просыпается до прихода Платона Саввича.

"Да, – говорит он сам себе, умываясь в спальне, – это совсем не то же самое, что фараонов дурить. Ох, останусь я между двух на голе[18], и сожрут меня, как яичницу на завтрак".

[18] Остаться без двух на голе – попасть впросак, допустить себя быть взятым, совершить какую-либо оплошность.

Демонопоклонника вор встречает в бурых брюках, белой сорочке и подтяжках, двумя полосами чернеющими на ней.

– Вижу, вы проснулись, – удивляется Платон Саввич, – так рано!

– Да.

– Что ж, тем лучше. Быстрее перейдём к нашим делам.

Он катит перед собой столик с завтраком, накрытый длинной скатертью в пол, не глядя на Устина.

Всё решается сейчас. Можно промолчать, пропеть им третью кантату, получить обещанные деньги и, возможно, уже следующим вечером оказаться в Неро. Там пообвыкнуться некоторое время и купить лавку, как и хотел Устин, рядом с фабричными казармами. "Не упускай мечту, когда она так близко. Будь достаточно смелым, чтобы схватить её крепче крепкого и не отпускать, пока полностью не насытишься", – так учила мошенница купеческого сына. Так она убеждала его подписать дуплет. Все печали и страхи, все связанные с колдунами неприятности останутся позади, и воровская жизнь останется позади. И то, и другое даже во снах Устину являться не будет, потому что в Неро он будет видеть рыбьи сны.

Вот только Устин не верит, что можно просто перескочить из одной жизни в другую. Что можно, оставшись вором, порвать с воровской жизнью. Новая жизнь – это новые люди.

Он шагает в колдовскую комнату. Здесь Платон Саввич уже вытащил скрученного человека из-под стола и расстёгивает ремень, что прижимает колени мужчины к его груди.

– Колдовства не будет, – тихо произносит Устин.

– Не понял? – замирает Платон Саввич, с удивлением уставившись на Филина.

– Колдовства не будет, – произносит Устин так же тихо.

Вроде, пока живой.

– Это почему же, позвольте спросить? – Платон Саввич задаёт вопрос таким тоном и глядит на Устина с таким выражением лица, будто беседует с нашкодившим карапузом. Притворяется, будто ему интересно, что лопочет несмышлёныш.

– У меня есть условие.

– Да, у меня тоже. Вы его подписали.

– Нет, я про другое. Новое условие.

Лицо демонопоклонника расплывается в улыбке. По спине Устина ползёт холодок ужаса. Кажется, на миг он увидал во лбу Платона Саввича ещё две пары глаз.

– Окажете честь и объявите, что за условие? – с наигранным интересом спрашивает демонопоклонник.

Филин, несмотря на всё нарастающее чувство страха, говорит:

– Есть одна колдунья…

– Хорошенькая? – перебивает Платон Саввич.

– Это к делу не относится. Так вот…

– Значит, хорошенькая.

– Её захватили люди, которых я ограбил в Хотчино. Ну, вы помните, у которых забрал Аттрактор.

– Захватили? А как? Подъехала чёрная карета, запряжённая чёрной тройкой, из неё вышли одетые в чёрное люди и сцапали бедную голубку?

Устину становится очевидным, что Платон Саввич паясничает. Но остановится Филин уже не может, да и не хочет.

– Они куда-то спрятали её астральное тело. А взамен привязали к телу астральный отголосок.

– О-о, – протягивает демонопоклонник, – Вы даже про астральные отголоски знаете? Хвалю, хвалю.

– И её астральное тело надо найти. И вернуть. И пока этого не произойдёт, я третью кантату петь не буду. Вот.

Платон Саввич улыбается, причмокивает губами и с самым благодушным видом спрашивает:

– Разрешите поинтересоваться, милостивый государь?

Устин молчит, ждёт, однако, Платон Саввич продолжает паясничать:

– Так разрешите?

– Да, конечно, спрашивайте.

– Так вот, я бы хотел один вопрос вам задать. Ответ на него, думается, я уже знаю, мне просто интересно посмотреть на вас, когда вы будете отвечать. Можно?

– Спрашивайте, Платон Саввич.

– Почему вы, милостивый государь, решили, что после всего, что вы сказали, я просто не откручу вам голову?

– В условии, что я подписал с госпожой Верден, говорится, что моё здоровье обязаны беречь и не чинить ему вреда. Это во-первых.

– Так, – кивает Платон Саввич, – очень хорошо. И вторая мысль какая?

– Демоны всегда точно выполняют условие.

– Очень хорошо, милостивый государь, очень хорошо. Браво. Так мы вас и запомним. Как человека, который всё правильно понял.

– Что-то не так?

– В общем, да. Есть один нюанс, который вы не учли. Пустяковая ошибка, типичная для тех, кто пытается перехитрить госпожу Верден. Почти все её допускают. Можно сказать, это первая ошибка, если пытаетесь перехитрить демона. Она же и последняя. Сказать, какая?

– Скажите.

– Я – не демон, – шелестит Платон Саввич хелицерами, – и я с вами ничего не подписывал.

Одна пара рук демонопоклонника хватает Филина за горло, вторая стискивает рёбра и поднимает его над полом, а третья вцепляется в запястья железной хваткой.

– Не надо трепыхаться, не надо, – шипит Платон Саввич, – всё равно бесполезно это.

Устин и сам понимает, что толку нет, слишком уж сильны руки демонопоклонника, слишком уж их много. Но успокоиться не может, продолжает болтать ногами и махать руками, как муха, которая шевелит лапками, будучи уже пойманной пауком.

Платон Саввич опускает Устина на пол перед собой, подходит ближе. Щёки на его лице расходятся в стороны до самых ушей, являя взору Устина пару хелицер. Хелицеры вытягивают слизистую нить паутины откуда-то из-под ворота сорочки и спускают её на Устина. Демонопоклонник принимается вертеть Филина, прижимая руки к боками и обматывая их паутиной. Крепко замотав туловище Устина, Платон Саввич убирает руки с его запястий и рёбер, сводит вместе ноги и заматывает их.

– Брыкается, – бормочет он, – это хорошо. Которые брыкаются обычно самые сочные.

Филин хочет кричать, но только хрипит. Руки Платона Саввича надёжно сдавливают его глотку, позволяя вдыхать ровно столько воздуха, чтобы Устин не задохнулся.

Замотав Филину ноги, демонопоклонник переводит дух, не убирая, тем не менее, рук с горла своей жертвы.

– Ну что ж, милостивый государь, – вздыхает он, утирая пот со лба свободной ладонью, – пожелайте мне приятного аппетита.

С этими словами он принимается заматывать паутиной голову Устина. Филин всё так же хрипит и какое-то время скалит зубы, потом толстые вонючие нити покрывают его лицо полностью, и он умолкает. Спустя мгновение Платон Саввич проделывает в паутине отверстия, чтобы Устин смог дышать.

Филин успокаивается. В сознании остался лишь страх, склизкий и холодный.

Корова не ведает, что её ведут на убой, и свинья не понимает, что её время истекло, когда видит рядом с собой человека с ножом. Устин хорошо понимает, что погиб.

Он чувствует, как Платон Саввич прогрызает дыру в коконе в районе живота, следом приходит жжение на коже и в душе. Демонопоклонник, как настоящий паук, впрыснул в кокон свой фермент.

Потом Филина куда-то несут, кладут, несут, везут в телеге без рессор, и каждый камень под её колесами отзывается болью в спине Устина. Но жжение на коже хуже, оно не проходит, оно расползается вширь и вглубь, растворяя тело Устина в аморфную массу. От такого хочется брыкаться и корчиться в конвульсиях, паутина, однако, крепко связывает руки и ноги. Хочется кричать, но рот надёжно залеплен. Хочется сойти с ума, забыть свою человечность, отречься от сознания и уподобиться мухе, у которой нет ничего кроме рефлексов, и которая не осознаёт, как её тело медленно превращается в пищу.

Кантаты насилия и обмана, однако, скрепляют рассудок Филина. Сознание Устина нужно им, как материнская утроба нарождающемуся плоду, как корпус гитары музыке, что бродит между его стенок.

Филина оставляют в тёмном и сыром месте. Он понимает это по мраку, который залезает даже под паутину, и по гнилой сырости, что наполняет вдыхаемый им воздух. Он не знает, сколько времени проходит, может быть час, может быть, день. Он почти смиряется с ужасом от наблюдения собственной гибели. Ядовитый огонь продолжает жрать его тело, откусывая кусок за куском. Ноги отделяются от туловища, во всяком случае, Устин перестаёт их чувствовать, жжение перекидывается на прижатые к бокам пальцы. Филин ощущает, как теряет их фалангу за фалангой. Что ему остаётся? Сойти с ума? Кантаты не позволяют.

Устин вспоминает, чему его учил Платон Саввич в маленькой комнате с окном, за которым поднималась кирпичная стена дома напротив. Если перешагнуть через завесу боли, если перестать слушать вопли собственной плоти, пожираемой колдовским ядом, можно попытаться различить звуки божественной речи. Устин их помнит, Платон Саввич сам помогал ему найти их. Волшебство аттрактора, которое заставляет глаза Филина гореть золотым огнём, настраивает слух Устина на нужный регистр. Его рот залеплен паутиной, но для произнесения звуков божественной речи язык из плоти и крови необязателен, и вот Устин уже поднимается из кокона, одновременно оставаясь там.

Он обнаруживает себя в тёмном помещении с низкими и широкими кирпичными сводами, очень слабо оно освещается двумя зеленоватыми огоньками, горящими без дыма в нишах в стене. Тело Устина в коконе лежит у этой стены головой к ней, рядом с ним ещё несколько таких же. Платон Саввич всех своих жертв положил в одинаковые кастрюли. По правую руку Филина стоит теневой соглядатай.

Муки пожираемой ядом плоти оставили Устина. Что ж, если ему суждено умереть, сделает он это в спокойствии. Хотя вообще собственное спокойствие кажется Устину странным. Возможно, кантаты по-прежнему обеспечивают целостность его сознания, или же он успел привыкнуть к колдовству. Хотя к собственной смерти привыкнуть не так уж и просто, так что дело, скорее всего, в кантатах. Или в том, что он из Неро, и в его снах поселилась сон-рыба.

Устин оглядывается. Помещение квадратное, за его спиной во мрак уходит каменный пол, на котором не лежит ничего кроме пыли.

– Замуровали демоны! – вздыхает Устин.

Затем справа от себя чуть за границей освещённости различает дверь. Она будто бы заросла корнями растений, белёсыми с багровыми прожилками, но при приближении Устина корни расползаются в стороны. Филин проходит сквозь дверь, теневой соглядатай следует за ним.

Он оказывается в другой комнате с такими же низкими сводами, но освещённой не в пример лучше. Четыре зелёных светильника горят здесь в стенах, и столько же висят в керосиновых лампах под потолком.

В центре комнаты два прямоугольных стола, окружённые переплетением трубок, нагромождением больших и маленьких колб. У изголовья каждого стоит вытянутый бак. Устин несколько раз обходит их кругом, осматривает. Колбы и баки ему ничего не говорят, но вот на столах он различает тёмные следы как будто бы запёкшейся крови и останки плоти.

От столов Устин переходит к поставцам у стены. Почему-то он знает, это именно поставцы, и никак не шкафы. На открытых полках лежат разные миски, кружки, столовые приборы и неведомые Филину инструменты, похожие на черпаки, ножницы, ножи, щипцы. В диковинном освещении сказать точно нельзя, но материал напоминает латунь. Дверцы вверху и внизу поставцов Устин не трогает, боится, причудливые звери, вырезанные на них, откусят его астральные пальцы. Кто-то из них, в самом деле, водит мордой следом за Устином и скалит зубы, хотя, возможно, дело опять в освещении.

На одном поставце внимание Филина привлекает табличка древесного цвета с неровными краями. Устин не может сказать наверняка, но кажется, это кусок бересты. На ней темнеют буквы. Астральными пальцами Устин взять её не может, поэтому приходится наклониться к ней, чтобы прочесть надпись. Надпись длинная, как будто без пробелов между словами, и буквы всего лишь похожи на обычные. Но Устин их знает, это старая азбука, ей писаны в том числе церковные книги, что показывал ему отец. Он и читать старую азбуку сына научил.

"Поклон госпоже матери от Онцифора Неревинича, – читает Филин. – Я послал тебе с посадничьим 20 бел. А ты, Нестер, про шишак пришли мне грамоту, с кем пошлёшь. А приехавши в город, коней корми хорошим сеном. К житнице свой замок приложи. А когда молотят, стой на гумне. А коней пусть кормят овсом при тебе, да в меру. А в клеть ржи перемерь и овес тоже. И сообщай, кому надобна рожь или овес …"

– Ерунда какая-то, – вздыхает Устин, – я-то думал найти здесь чары, что позволят мне переселиться хоть в кого-нибудь, хоть в кота, хоть в блоху. Даже блошиная жизнь лучше смерти. Дурак я дурак, что полез спорить с этими ребятами. Надо было помалкивать, делать свою работу, получить деньги и свалить в родной Неро. Прав поганец Платон Саввич, чувство ранга забывать нельзя.

Взгляд Филина перескакивает с берестяной грамоты на брошь в виде лисицы, лежащую рядом. Блики колдовского света неспешно ползают по морде и хвосту миниатюрного золотого зверя.

Устин долго рассматривает её, пытается вспомнить, где видел. Затем внезапный импульс толкает его к следующему поставцу. Несмотря на страх, Филин тянется к дверце с ручкой в виде морды диковинного зверя. Тот сперва скалится на Устина, потом скулит, испугавшись кантат в душе Филина. За дверцей на полке флакон. Почему-то Устин знает, что может и должен его взять, откупорить, вдохнуть странный аромат и вернуть на место. Проделав всё это, он закрывает дверцу. Ничего как будто не поменялось.

Низкая широкая дверь между поставцами распахивается, и в помещение заходит Платон Саввич. На плече у него кокон скорее всего с телом внутри. Его демонопоклонник придерживает средней парой рукой. Одной рукой из нижней пары он закрывает за собой и дверь и идёт к столам в центре помещения.

Устин отскакивает за один из четырёх столпов, на котором держатся своды подвала, и стоит там, затаив дыхание. Теневой соглядатай куда-то пропал.

Судя по звукам, Платон Саввич останавливается в центре и кладёт кокон с телом на один из столов. Принимается греметь приборами, трубками и колбами, разговаривая сам с собой:

– И ещё рычит на меня, не надо на меня рычать. Я лучше неё знаю, что только аттрактор поможет найти нам речку Смородину. Но пусть и она не забывает, что это я должен был войти с ним в резонанс! – голос демонопоклонника вдруг срывается на крик, Устин вздрагивает.

Бояться Филину, конечно, нечего, он и так почти покойник, но ему интересно послушать.

– И я должен был петь эти кантаты! – Платон Саввич продолжает высказывать аргументы молчаливым каменным сводам. – Она сама мне обещала это, она сама! Никто не тянул её за язык! А вместо меня это делает какой-то червяк, которого и жрать-то, поди, не интересно. Что у него может быть в душе от воровской жизни? Бабы да блюда, как и у всех?

Шипит насос, затем громыхание приборов смолкает. Платон Саввич сообщает сам себе:

– Пошла, родимая, – и шагает к складу тел, откуда вышел сам Устин.

Улучив момент, Филин выглядывает из-за столпа.

В коконе оказался мужчина одного с Устином возраста и одной комплекции. Демонопоклонник очистил его от паутины, раздел донага и положил на стол, в разрезы на запястьях и щиколотках воткнул трубки. Сам стол наклонён к полу почти вертикально. Устину чудится, грудная клетка мужчины вздымается и опадает, как при дыхании, хотя ручаться наверняка Филин не может. Так же он всего лишь предполагает, что тёмная жидкость, перетекающая по трубкам из запястий и щиколоток мужчины в пузатый сосуд у изножья стола – кровь.

Платон Саввич возвращается с коконом на плече, теневой соглядатай следует за ним.

– И незачем на меня так шипеть, – продолжает ворчать Платон Саввич, – и запускать свои хелицеры мне под кожу. Она не хуже меня знает, что кровь в резонансе с аттрактором и небесными странниками мой яд не возьмёт. Ничего худого крови не сделается.

Устин догадывается, что в коконе на плече Платона Саввича он сам. Всё у него внутри цепенеет от животного ужаса. Неужели его сейчас будут жрать? Неужели ему выпало наблюдать собственную смерть со стороны?

Объятый ужасом, Филин забывает спрятаться, но Платон Саввич проходит сквозь него, не замечая. Помещает кокон на стол. В ногах ножом проделывает отверстие, мутная жижа непонятного цвета выплёскивается оттуда. Одной из своих шести рук демонопоклонник хватает штуцер с трубкой и затыкает им отверстие. Другой, распрямившись, утирает пот со лба и вздыхает:

– Придётся, конечно, повозиться, отделяя кровь от других фракций. Да, придётся повозиться.

Устин всё ждёт, Платон Саввич подойдёт к поставцам, возьмёт оттуда щипцы и какой-то из ковшей. Ножом он сделает надрез на коконе, щипцами отогнёт кусок в сторону, а ковшом примется вычерпывать его, Устина, тело, и заливать в себя, плотоядно причмокивая.

За этим ожиданием он выпадает из времени и пространства, и в сырой, затхлый подвал с низкими сводами его возвращает только грохот кокона, что Платон Саввич спихивает со стола на пол.

За изголовьем опустевшего теперь стола Филин видит два наполненных сосуда: в одном плещется непонятно что, а в другом, очевидно, кровь.

Сосуд с кровью Устина Платон Саввич поднимает к потолку, закрепляет на крюке, а трубки из него вставляет в катетеры, появившиеся на венах обнажённого мужчины. Замирает на секунду и начинает громко и грязно ругаться на Сесилию Верден и на Устина Филина.

– Из-за этих уродов я забыл проверить соглядатая! – наконец переходит он на более пристойные восклицания. – Но это всё надо будет разбирать сейчас, отключать переток. Да что он тут может сделать, этот профан, он даже астральное тело с астральной проекцией путает. Сейчас соглядатай стоит здесь, смотрит на тушку этой не в меру наглой мухи, значит, всё в порядке, и его проекция нигде не болтается.

Кровь Устина начинает вливаться в мужчину, и чем меньше её остаётся в сосуде под потолком, тем хуже чувствует себя Устин.

"Я хочу жить, я хочу жить! – колотится мысль в его голове. – Почему он отдаёт мою кровь этому фраеру! Почему?! Чем он лучше меня? Я хочу жить, я хочу жить!"

Слепая и дикая паника накрывает Филина, она разрывает сознание на куски. Устин сползает на пол, ложится на него, подтянув колени к груди, как будто пытается вспомнить, как плавал в материнской утробе. Колдовской свет меркнет, и в последний миг ясности чистое раскаяние пробегает по душе Филина:

– Прости меня, Творец, грешен я.

Свет вокруг тёплый. Светит керосинка, она стоит на тумбочке рядом с Устином.

Первым делом надо глубоко вдохнуть. Почувствовать вкус воздуха, пусть даже сырого и затхлого, с керосиновой копотью. Навряд ли он имеет такой вкус в преисподней, куда, Устин не сомневается, он должен был бы попасть после смерти.

Затем надо пошарить руками по простыне, на которой лежишь. Она шершавая, в катышках. Старая и в заплатках, грубый шов впивается в правое бедро пониже спины. Навряд ли в аду есть простыни, тем более с заплатками.

Одеяло на нём тоже шершавое, но это именно одеяло, не попона и тем более не рогожа.

Теперь можно ощупать себя. Тело будто бы его собственное, Устина Филина. Родинки, что он помнит, находятся там, где он помнит. Подбородок такой, какой надо. Нос, как полагается, с горбинкой. Брови густые. Лоб шершавый. Зубы неправильные, клыки слишком выдаются вперёд как на верхней, так и на нижней челюстях. Волосы нужной кудрявости.

Как будто бы он, Устин Филин. Можно, конечно, поглядеться в зеркало, но Устин уверен, там на него будет смотреть его собственное хорошо знакомое лицо. С колдовским огнём в глазах, будь он проклят. Устин знает, огонь не пропал. Устин видит бесов и слышит обе кантаты: Насилия и Обмана, – в своей душе.

Будь он неладен, этот огонь, и будь проклята та ночь в Неро, когда он, Устин, дал себя уговорить Василь Василичу Панаме Толстому. Старый барыга наверняка получил свою долю, когда доставил Устина в Град Симона, и теперь спит спокойно, и даже не ворочается с одного жирного бока на другой. А Устин лежит на койке, глядит в потолок и гадает, куда он попал: в ад или опять в лапы Платона Саввича. И не знает, чему огорчаться сильнее.

Над Устином, кстати, смыкается такой же низкий свод и из такой же кладки, как в уже виденных им комнатах.

Лампы не хватает, чтобы осветить помещение целиком, в сырой темноте скрипит дверь, разлетаются шаги, и из чернильного тумана выступает Платон Саввич в человечьем обличье без лишних пар глаз и рук.

– Очнулись, милостивый государь, – улыбается он, – рад видеть.

– Где я? Что со мной?

– Вы у меня в гостях.

– Что вы со мной сделали?

– О, ничего фатального, смею вас уверить.

– В условии написано, моё физическое тело надо беречь.

– И его берегут, милостивый государь, поверьте мне, его берегут. Что же касается вашего ментального состояния, то, смею предположить, вы убедились, кантаты прочно защищают его целостность.

– Зачем тогда всё это?

– Небольшая демонстрация, так сказать. Вы решили показать мне, что можете действовать за рамками условия, и я тоже решил показать вам, что знаю его рамки и отлично могу их обходить.

– Какой же тут обход, вы чуть не убили меня! – восклицает Устин.

Очень хочется сорваться на грубость, но Устин боится, его опять замотают в кокон и укусят. А он не хочет, во-первых, сызнова переживать эту пытку, во-вторых, терять время. Он и так его достаточно потерял. Кстати о времени.

– Сколько времени прошло с нашего последнего разговор? – спрашивает Устин.

– Сейчас вечер того же дня, – отвечает демонопоклонник. – Голодны?

– Да.

– Хорошо, я принесу ужин.

Спрашивать страшно, и Устин молча кивает. Едва Платон Саввич скрывается во мраке, невысказанный вопрос начинает ворочаться в душе Филина, не позволяя думать о чём-то другом. Так что, когда демонопоклонник возвращается с ужином на подносе, Устин пересиливает страх:

– Что с моим условием? Обдумали его?

– Я передал его госпоже Верден, – отвечает Платон Саввич.

Он переставляет керосинку с табуретки на пол, на табуретку ставит поднос. Продолжает говорить:

– Госпожа из каких-то своих соображений решила вас не карать, хотя могла бы, и даже условие вас бы не спасло, а соизволила вам помочь. Мы поедем к ней завтра утром, и она вам всё расскажет. А теперь кушайте, набирайтесь сил. Они вам понадобятся, и много.

Демонопоклонник уходит, Устин садится на постели и ест. Затем встаёт, берёт керосинку и обходит комнату, в которой заперт. Посреди помещения здесь два кирпичных столпа раскинули свои своды, за ними узкая дверь. У двери ведро.

– Видимо, я обречён гадить в ведро, – говорит сам себе Устин, – пока работаю с этим уродом.

Филин возвращается на койку, собирается заснуть. Керосинку не гасит, боится остаться в полной темноте. Сами собой, подобно бесам из пустоты, в голове рождаются мысли о Платоне Саввиче, который подкрадывается к койке Устина, завернувшись во мрак, как в воровской плащ.

Будит Филина именно демонопоклонник. Увидев его лицо над собой, Устин вскрикивает. Платон Саввич довольно смеётся, даже не пытаясь скрыть злорадство за фальшивыми извинениями:

– Прошу прощения, если напугал вас.

Затем кормит завтраком. Выдаёт ставший уже привычным костюм: сорочку, бурые брюки, бурый пиджак, бурую жилетку, бурый котелок. Бурое пальто, жёлтый шарф. Выводит из комнаты в узкий коридор, в полу которого вдоль стен плещется вода в канавках.

– Это, конечно, не гостиница, в которой вы квартировали, – болтает Платон Саввич, шагая впереди Устина и освещая себе путь керосинкой, взятой из комнаты, – но свои плюсы здесь есть.

– Какие?

– Можно спокойно поесть.

Про себя Устин отмечает, пришёл к нему Платон Саввич без лампы, значит, может видеть в темноте.

Из коридора они поднимаются в другой подвал, теперь уже с окнами под самым потолком, оттуда следуют на первый этаж и выходят, наконец, под серое городское небо, вот-вот готовое заплакать тихими и редкими старческими слезами.

– Где мы? – спрашивает Устин.

– Коллежский остров. Курсантская линия. Не всегда было удобно жить на нём, сами понимаете, наводнения, навигация и всё такое. Зато я ни разу не переезжал, это удобно, если в доме много вещей.

На извозчике Устин Филин и Платон Саввич переезжают через Большой рукав Новой реки и добираются до дома со стеклянным куполом на угловой башне. Обилие камня кругом угнетает Устина, угнетает и собор с полукруглой колоннадой напротив дома со стеклянным куполом. Филин сразу вспоминает своды, под которыми умирал.

Вместе с Платоном Саввичем он поднимается к самому куполу, под которым их ждёт Сесилия Верден. Так же одета по последней моде, так же изящна и желанна. На круглом столе перед ней лежат экземпляры очередного условия, а рядом со свободным стулом, предназначенным для Устина, блестит хорошо знакомое ему перо.

– Присаживайтесь, господин Филин, – говорит Сесилия низким мужским голосом.

Устин, поколебавшись миг, проходит к столу и опускается на стул. В конце концов, за последние сутки он сталкивался с вещами и пострашнее.

– Мы рассмотрели ваше предложение и готовы заключить с вами условие.

– Условие? Зачем?

– Условие определит ваши и наши обязанности. Ваш и наш приз.

– Обязанности? Приз?

– Читайте.

Устин погружается в чтение. Во второй раз процесс идёт так же тяжело, как и в первый.

– Здесь написано, что вы что-то со мной сделаете, – говорит Устин, когда суть понемногу доходит до него, – и отправите в великокняжескую усыпальницу. Я правильно понял?

– Верно. Мы узнали, что астральное тело интересующей вас особы хранится там.

– Но почему вы сами не можете туда забраться?

– Потому что нас там ждут. Потому что Пюпас закрыл усыпальницу от нас чарами, и мы можем туда попасть, только если кто-то из его людей сам откроет нам дверь.

– А я сквозь эти чары смогу пройти?

– Верно.

– Допустим, я пройду. Что дальше?

– Детали потом. Подписывайте.

– Этот Пюпас – чародей. Какие у меня против него шансы?

– Вам будет выдано всё необходимое, чтобы обеспечить успех предприятия.

– Имеете ввиду “Память о трёх грехах”, которую я должен буду выпустить в усыпальнице?

– Верно. Но не только её.

– Хорошо. Здесь написано, по окончании дела Голуба останется у вас. Зачем?

– Так будет безопаснее для неё. Однажды наши враги уже нашли её. Если её выпустить в город, они сделают это снова.

– Я хочу, чтобы сюда вписали гарантии её безопасности. Как для меня.

Платон Саввич фыркает:

– И что будет, если мы их не впишем?

– Забудьте про кантату Предательства, – говорит Устин. – Можете сожрать меня прямо здесь, но про кантату забудьте.

Платон Саввич взмахивает руками:

– Да что этот червь себе позволяет?!

– Хорошо. Уже вписано, – говорит Сесилия. – Вы получите ваш приз в полном физическом и ментальном здравии.

– Правда? – не верит Устин.

– Читайте.

Филин повторно пробегает глазами текст.

– В самом деле, вписано. А вы так всё время условие менять можете?

– Пока на нём нет вашей крови.

– Что ж, больше у меня вопросов нет. Я подписываю.

Часть 4. Глава 3. Беседы с бездушными.

После подписания кровью очередного условия Платон Саввич отвозит Устина в гостиницу.

– Понимаю ход ваших мыслей, милостивый государь, – говорит Филину демонопоклонник на пороге номера и заговорщицки подмигивает, – я бы тоже не упустил такой возможности, наверное. Всё, что вы претерпели, вернётся сторицей.

– О чём вы?

– Астральное тело этой особы. Когда вы его получите, оно будет в таком состоянии, что его можно будет менять как угодно. Можно наложить крепость. Крепостная чародейка – полезное приобретение.

– О чём вы?

Глаза Платона Саввича блестят плотоядным блеском.

– Скромничаете? Понимаю, понимаю. Я вернусь к обеду, тогда начнём готовиться к делу.

К обеду он появляется на пороге опять со столиком на колёсиках, накрытым длинной скатертью до пола. Пройдя в комнату со змеиными скульптурами, он достаёт оттуда уже знакомого Устину мужчину, распаковывает его и переселяет ему подслух Филина.

Дальше обнаруживается проблема.

Проблема в том, что Устин не умеет летать. И не умеет ходить на перепончатых лапах. Поэтому в первый вечер он просто падает на стол и кричит, раскрыв жёлтый клюв и хлопая белыми крыльями. Платон Саввич издевается над ним, вместо нормального ужина он приносит ведро выловленной в реке рыбы. Рыба пахнет илом и едва заметно шевелит жабрами.

– Мне жаль, но нет времени на лишние превращения, – якобы оправдывается он, но Филин даже своими птичьими глазами замечает, что демонопоклонник врёт.

Ничего ему не жаль.

– Нечего на меня так смотреть, – качает головой Платон Саввич, – я не думал, что обучение пойдёт так тяжело. Надеялся, хотя бы ваша фамилия поможет.

Устину нечего возразить, он может только кричать, но Платон Саввич его, скорее всего, не поймёт.

Рыбу Филин проглатывает с омерзением, ему отвратительно ощущать плавники и хвост, скребующие глотку. Но добавочная тяжесть в брюхе помогает держать равновесие, и Устину, наконец, удаётся сделать несколько шагов по лакированному паркету в номере. Платон Саввич принимается водить его по комнате и успокаивается, только когда Филин перестаёт рефлекторно расправлять крылья на каждом шаге и понимает, что со сложенными крыльями ходить проще.

Когда Платон Саввич возвращает Устину его привычное тело, Филин, оказавшись нагишом на паркете, долго разминается, повторно привыкая к обеим рукам, к тому, что они могут сгибаться в локтях, к десяти пальцам, к коленям, выгибающимся вперёд. А потом он добредает до дивана, падает на него, нагребает на себя плед и засыпает мёртвым сном.

Следующие несколько дней Устин и Платон Саввич проводят за городом. Направление Филин определить не может, демонопоклонник приезжает к отелю на двуколке и везёт Устина в молодой лес, где среди тонких деревьев гниёт усадьба. Одноэтажный господский дом с портиком о трёх колоннах и мезонином глядит на обступившую его дикую жизнь тёмными глазницами провалившихся окон, словно старик, растерявший всю память. За парадным порталом без дверей находится большой зал, пустой от ветхого пола до накрытых дырявой кровлей стропил.

– Здесь будете учиться летать по-первой, – говорит Платон Саввич, ступая по хрустящему под ногами мусору. – Раздевайтесь.

– Холодно.

– А подкожный жир? А слой пуха под перьями? Раздевайтесь, не замёрзнете.

– На обед опять рыба?

– Как вы догадались?

– А чего ещё от вас ожидать?

– Вы как будто не рады.

– Мне-то всё равно. Но вы, Платон Саввич, могли бы и аккуратнее подойти к вопросу, коли собираетесь меня съесть. Вам же потом рыбьи кости из зубов доставать.

– Благодарю за заботу, но мне будет вполне достаточно, если в рыбе не будет паразитов. А за этим я слежу, будьте покойны.

Именно здесь, под крышей пустой усадьбы, сквозь которую нет-нет да провалится капля шуршащего снаружи дождя, Устин понимает, что перестал бояться Платона Саввича. Он видел, на что способен демонопоклонник, он это пережил, он к этому готов. Да, он не хочет повторно пережить муки внешнего пищеварения, но бояться себе он больше не позволит.

В первые дни летать, конечно, у него не получается. Платон Саввич раз за разом ставит Филина на останки буфета, Филин в оперении чайки раз за разом с пронзительным криком валится на пыльный пол, пачкая крылья. Бездна воздуха захватывает Устина и железной хваткой выворачивает крылья, грозя их выломать.

Вечером, когда от боли в мышцах и суставах Устин лишь жалобно крякает, Платон Саввич возвращает ему человеческое тело, разводит костёр посреди комнаты в правом крыле и рассказывает, что ждёт Устина в усыпальнице, для наглядности рисуя иногда углём на стенах и полу.

– Глядя на вас, в очередной раз убеждаюсь, сколь низок ранг у человека в созданном Творцом мире, – брезгливо морщась, рассуждает демонопоклонник. – Сколько болтовни о радости полёта, столь же недоступной для лысой обезьяны, сколь и желанной! И вот, одна из обезьян получает возможность летать. И что я слышу? Где восторги? Где радости? Одно нытьё: суставы болят, мышцы болят, воздух слишком пустой. Вы придумываете себе обманку, морок, за которым гоняетесь всю жизнь, а если он развеивается в ваших пальцах, срочно закручиваете новый. Потому что вы не можете без морока, без него вы ломаетесь и гниёте заживо. Как ваш знакомый Семён. Его старая обманка про свободу сломалась, а новую он себе почему-то не изобрёл.

– А у вас иллюзий нет? – хрипит Устин, разминая суставы перед костром. – У вас, Платон Саввич, и ваших хозяев?

– Я вижу жизнь такой, какая она есть. Какой её рассказал Творец. Например, совершенно очевидно, что смерть одного животного продлевает жизнь другого. Это простой факт, и я приемлю его без сантиментов, без соплей про милосердие и братскую любовь. Человек умнее коровы, поэтому он её ест. А я умнее человека, и я ем его. Я не делаю разницы между животными.

Устину нечего возразить на философию каннибала, он слишком занят возвращением контроля над человеческим телом.

В другой вечер Платон Саввич рисует углём на стене квадратную шкатулку с высокой выпуклой крышкой и объясняет:

– Это недостроенная усыпальница великих князей. После смерти человека его астральное тело разлагается до астрального отголоска, затем вовсе перестаёт существовать.

– Почему же оно разлагается? – ехидно спрашивает Устин.

– Не понял вопроса.

– Всё вы поняли.

– А. Наверное, вы намекаете на то, что астральное тело от тления уберегает душа. Тут я с вами спорить не буду. Но я напомню, что я не отрицал существование души в принципе, я отрицал её ценность. Я вот живу, и уже довольно долго живу, и прекрасно себя чувствую без души. Более того, с душой я бы так долго жить не смог, некоторые практики по продлению жизни, знаете ли, с душой несовместимы.

– Я бы поспорил.

– С чем?

– С тем, что вы прекрасно себя чувствуете.

– Оставьте это. Вам меня не задеть. Червяк может, конечно, думать, что стоящий рядом с ним человек сильно страдает от того, что не может извиваться и корчиться в сырой земле, подобно самому червяку, но сколько в таких рассуждениях истины? Вернёмся, однако, к усыпальнице. Итак, после смерти астральное тело разлагается до астрального отголоска. Из этого отголоска можно вытащить знания, которыми человек обладал при жизни, можно привязать его к какому-нибудь телу. Само собой, императорская фамилия не может допустить, чтобы какой-нибудь фигляр из Китежа так вольно обращался с её покойниками, поэтому давным-давно беглые чародеи устроили хранилище астральных отголосков в храме Симона и Саула. Оно вытягивает нужные астральные отголоски покойников с царской фамилией из астрала и хранит у себя. Таким же образом работала царская усыпальница в Кремле в Белокаменной. К нашему времени императорская фамилия так расплодилась, что места в храме перестало хватать, и для астральных отголосков великокняжеских семей затеяли строить отдельную усыпальницу. Астральное тело вашей чародейки как раз поместили туда. Может, оставите её там, а? Когда усыпальницу достроят, ваша подруга окажется в окружении великих князей и их жён. Вряд ли, вернувшись в физический мир, она может рассчитывать на такую же знатную компанию.

– Она – девушка простая. Ей баре не интересны.

Платон Саввич вздыхает.

– Опять обманка. Нет такой простушки, которая не мечтала бы, чтобы её оттрахал великий князь. Я долго живу, поверьте моему опыту. Да что далеко за примерами ходить? Когда хозяйка вот этой вот усадьбы узнала мою родословную, она в тот же вечер передо мной юбку задрала. Богат, знатен, а у неё как раз проблемы с хозяйством, крепостные-то все волю получили и разбежались от такой дурёхи. Костный мозг, кстати, у неё оказался необычайно вкусный, я до сих пор в поставце баночку храню. Могу и вас угостить, а то вы всё жаловались, что от рыбы устали.

– Я лучше пока со своей душой похожу. Глядя на вас, я всё больше убеждаюсь в её ценности.

– Пустая колкость, внутри которой нет истины.

– А где истина?

– Истина в том, что люди не равны. Одним не поднимутся выше пастуха, другим достаточно уровня земского врача, ну а третьи вполне способны принять и понять вечную жизнь. Да, для этого стоит поменять свои гастрономические привычки, и профан будет смотреть на эти привычки с ложным омерзением, но на самом деле вы едите корову, потому что умнее её и понимаете жизнь чуть лучше, чем она. И котлета на тарелке омерзения у вас не вызывает.

Летит Филин на третий вечер. Ночью после разговора с Платоном Саввичем он опять видит рыбий сон, в котором мать зовёт его. А днём, опять сделав шаг, он проваливается вниз, к полу, но не касается его, а зависает в толике над утрамбованной собственным брюхом кучей мусора, неистово хлопая крыльями и поднимая облако пыли.

А затем он устремляется вперёд и вверх. Перед клювом возникает гнилая стена, Филин моментально сворачивает вправо, опять стена, ещё вправо, снова стена, выше, кровля, сквозь которую падает ледяной осенний дождь, ниже, сам собой из глотки вырывается крик, но не сдавленный, как в предыдущие дни, а полный восторга.

Весь день Устин летает, а вечером, обернувшись человеком, лежит и слушает рассказ Платона Саввича про усыпальницу и её стражей.

Следующие два дня Платон Саввич привозит Устина на берег Новой реки в излучине, скрытой от посторонних глаз. Филин привыкает к ветру, учится использовать его, опираться крыльями на его жёсткие плоскости и чувствовать невидимую глазу структуру воздушного пространства, капризную и переменчивую, как самая беспутная воровская удача.

Вечером пятого дня довольный Платон Саввич говорит:

– Этого вам хватит, чтобы добраться до колокольни храма Симона и Саула. А что делать дальше, я вам рассказал. Завтра отдыхайте, послезавтра вечером вылет.

В свободный день Устин на извозчике едет на Обжорный рынок. Желание увидеть Голубу, пусть даже пустую, без астрального тела и души, оказывается слишком сильным.

– Если ты почувствуешь опасность, – спрашивает он у теневого соглядатая ещё в номере, надевая пальто, – ты же меня остановишь, верно?

Бесплотная тень не отвечает Филину ни звуком, ни жестом.

На Обжорном обычная толчея, сквозь которую Устин пробирается, пачкая пальто и чутко следя за карманами. Прошагав мимо лавки Голубы, он останавливается у соседней, торгующей отрезами тканей. За его спиной проходит офицер в гвардейском мундире с вышитыми кармином разговорами и встаёт у прилавка Голубы.

– Жданов, бесы забери твою душу, смена пришла! – объявляет он молодым, но уже поставленным командирским голосом.

Устин косит глазом, изучает крикуна. Офицер хорош собой, строен, высок, чёрные кудри выбиваются из-под фуражки, аккуратные усы добавляют юному лицу ровно столько мужественности, сколько нужно. В больших глазах светится молодое счастье, в сером городе под серым небом сияющее как не от мира сего.

Спустя минуту из лавки офицеру отвечают глухим, пропитым голосом.

– Севка, чтоб тебя кони на конюшне драли, ты сегодня рано.

– Я как надо. Это ты с похмелья проспаться не можешь, видать.

– Я не пил.

– А ну дыхни. Хм, правда, не пил. А чего сонный такой. С куколкой этой тешился всю ночь?

– Было дело, признаю.

– А что глазки-то долу опускаешь? Девка в самом соку, стесняться тут нечего. Это Борька у нас святошу из себя строит, а я считаю, хороший зад надо пользовать. Ну лопочет себе про свои васильки по три копейки, и пускай себе лопочет. Привыкнуть можно.

– Я платком рот завязал, – говорит Жданов с сиплым смешком, – пускай себе мычит.

– Как корова?

– Как корова, ага.

Пустой голос Голубы разбивает разговор:

– Ноготки по три копейки, незабудки по две копейки.

Больше Устин не может терпеть. Он разворачивается и подходит к двум офицерам, беседующим через прилавок.

– Господа, – говорит он им, стараясь спрятать ярость за тихим голосом и изумрудными стёклами очков, – вы не желаете подумать о душе?

Он видит, наконец, Жданова – пухлое лицо с заплывшими глазками и гладкими щеками человека, достаточно богатого, чтобы хорошо и разнообразно питаться.

– О душе? – хрипло удивляется тот.

– О душе, – повторяет Устин, едва заметно оскаливаясь.

– Вы не похожи на попа, милейший, – усмехается Всеволод.

– И что с того?

– А то, что, если вы правильно помните священные тексты, о душе было заповедано говорить только попам. А мы очень чтим священные тексты, поэтому о душе тоже будем говорить только с попами. Всем остальным, милейший, мы посоветуем идти своей дорогой. Тут, знаете ли, грязно, и хороший костюм можно запачкать в два счёта. Если упасть.

Первое побуждение Филина – улыбнуться, кивнуть, обойти офицерика со спины и воткнуть нож ему в почку. Сноровки хватит. Но тогда со вторым будет драка, Устин не уверен, что выйдет из неё победителем. Он прожил жизнь вором, он не привык биться в открытую. К тому же, он боится привлечь внимание. Вдруг похитители Голубы испугаются и утащат её астральное тело в другое место.

Поэтому Филин кивает, говорит офицерику, уже не пытаясь скрыть оскал:

– Благодарю за совет, – и уходит к другому прилавку.

– Перед царским офицером не мешало бы извиниться, – хрипит Жданов.

– Приношу свои извинения, – говорит Устин, склонив голову.

– Так-то лучше, – хрипит Жданов, – повезло тебе, что я после ночи уставший. Шагай отсюда.

Устин слоняется от лавки к лавке, краем уха слушая болтовню офицеров про их жеребячьи подвиги. Ярость стягивается тугим холодным узлом в груди.

Наконец, Всеволод проходит за прилавок, а пухлолиций Жданов, на прощание хлопнув сменщика по плечу, между торговыми рядами направляется к выходу. Устин, сохраняя безопасное расстояние, движется за ним. С его воровской практикой это оказывается довольно просто.

На выходе с рынка Жданов берёт извозчика, Устин поступает так же, наказав вознице следовать за экипажем гвардейца.

– Какой же ты хороший пухляш, – бормочет Филин себе под нос, трясясь в пролётке. – Ты не живёшь в казарме, нет, маменька и папенька дают тебе достаточно денежек, чтобы ты снимал себе квартирку, где ты можешь накачиваться вином, проигрывать в карты своё жалование и портить проституток.

Едет Жданов совсем недалеко, экипаж останавливается на одной из средних линий Коллежского острова рядом с академией изящных искусств. Квартиры здесь кругом простые, художники которые их снимают – народ бедный. Филин подмечает, в какой дом заходит Жданов, платит извозчику и принимается ждать, подставив спину ветру, залетающему на прямые проспекты и линии с просторов Янтарного Моря.

Спустя час гвардеец так и не показывается на улице, тогда Устин заходит в парадное.

Здесь нет ветра, и Филин сразу чувствует себя лучше. Холод остаётся только в груди от завязанной в узел ярости.

Устин стучит в первую попавшуюся дверь.

Открывает дородная женщина в шали, накинутой на сарафан. Увидев богато одетого Филина, она отступает на шаг.

– Чем могу помочь, господин хороший?

– Отведи меня к моему другу Жданову, – заговорщицки шепчет ей Устин, – только без лишнего шума, родная. Сделаю ему сюрприз.

– К кому, прошу-с меня извинить?

– К Жданову, кому же ещё?

– Нет тут таких, милостивый государь.

– Как нет? Жданов, пухляш такой, в свой гвардейский мундир еле влезает.

– А! Вам, милсдарь, их благородие офицер нужен!

– Тихо ты. Просил же шума не поднимать.

– Прошу-с меня ещё раз извинить, милсдарь. Их благородие офицер квартируют на третьем этаже.

– На третьем, говоришь?

– На третьем, на третьем.

– Это что же выходит, оплошал я?

– Выходит, оплошали-с, милсдарь.

– Да, оплошал. Ну ничего, родная, и на старуху бывает проруха, верно?

– Бывает-с, милсдарь.

– Родная, а можешь мне помочь? Поднимись к нему и посмотри, есть там другие жильцы в квартире или нет. Окажи мне милость ради Творца.

– Не пойду-с, милсдарь.

– Как так, не пойдёшь?

– Не пойду, потому что, во-первых, их благородие ругаться будут, если я их разбужу, во-вторых, там никаких других жильцов нет. Их благородие одни всю квартиру снимают.

– Да, этот Жданов, пустая его голова, ругаться любит.

Филин для вида делает ещё две попытки уговорить дородную женщину ему помочь, затем сообщает ей, что, раз сюрприза не получится, он зайдёт попозже.

Выйдя из дома, на извозчике едет до трактира “Пузо”.

Находит Семёна. Тот, как водится, дрыхнет на лавке за столом.

Устин будит его.

– Здорово, Семён, нужна твоя помощь.

Беглый чародей поднимает голову и спросонья лепечет:

– Чем могу помочь?

– Нужно твоё платье.

– Я незнакомцам такую помощь не оказываю.

– Ты последний ум пропил? Это же я, Никифор!

– Чего? Какой Никифор? Извините, господин хороший, мне не до шуток. На сухую они до меня плохо доходят.

– Бросай дурить, забулдыга! Это я, Никифор Ощепков! Признай меня, наконец!

– Никифор Ощепков? Да вы, господин, вовсе на него не… хотя, что-то общее есть. Да, есть.

– Конечно, есть, это же я, пьяные твои глаза.

– Ба, сударь Ощепков! Простите великодушно, не признал спросонья.

– То-то же!

Устин угощает беглого чародея водкой и меняется с ним платьем. Возвращается на Коллежский Остров, заходит в ближайший к дому Жданова сквер, как раз примыкающий к Академии изящных искусств, находит свободную лавочку, садится на неё и вылезает из своей физической оболочки в астральную проекцию.

“Какому отличному фокусу меня научил этот монстр Платон Саввич, однако! – думает Устин, шагая к дому Жданова. – Все мои знакомые блатари душу бы продали за такой фокус. А теневой соглядатай стоит на месте, не шелохнётся. Что-то Вердены, видать, напутали с колдовством, раз на меня он внимания не обращает. Ну да ладно, мне же легче”.

В астральной проекции Устин поднимается на третий этаж и заходит в квартиру гвардейца. Как он и ожидал, здесь его встречает плотный холостяцкий бардак, а хозяин квартиры спит на краю этого бардака в дальней от входа комнате.

Филин возвращается в своё тело. Последние сомнения ушли. Мыслей нет. Город вокруг, прошлое, будущее, – всё перестаёт существовать. Есть только Голуба, человек, причинивший ей зло, и он, Устин Филин, взыскующий за грех. Он стал пулей, выпущенной из ствола и несущей в себе девять граммов приговора.

Устин идёт к дому Жданова. Поднимается на третий этаж. Отмычкой взламывает простенький замок на двери. Крадётся по квартире, ступая мимо пустых бутылок в такт ударам своего сердца, широко расставив руки для равновесия и в правой сжимая нож.

Вот Филин у постели, перед ним, укрывшись тремя одеялами, в нетопленной квартире спит молодой слегка полноватый мужчина. Он лежит на спине, его голова чуть запрокинута назад, кадык направлен в потолок. Рот, очерченный алыми губами, открыт, из него исторгается удалой храп относительно юного, но уже не совсем здорового организма. Глаза закрыты. Что видит Жданов на обратной стороне сомкнутых век? Последний смотр, когда полковник похвалил его выучку в седле? Вчерашние утехи с бессловесной куклой, в которую превратили молодую колдунью люди, облечённые в глазах Жданова достаточной властью, чтобы давать ему задания за рамками обывательской морали? Быть может, тот зимний вечер в городской усадьбе, когда мать играла на фортепиано, а он, ещё мальчишка, отец, старшая сестра и младший брат водили хоровод вокруг праздничной ёлки?

Устину всё равно. Пуля не рассуждает и не влияет на свой полёт. Пуля разрывает сердце.

Филин берёт подушку и накрывает ею пухлое лицо Жданова. Тот почти моментально выгибается на постели, принимается размахивать руками. Устин к этому готов, он отлично помнит, как надо душить мужиков подушками, и одним махом вскакивает на кровать, оказывается верхом на Жданове, всей своей массой вдавливая себя и Жданова в постель. Борьба происходит почти в полной тишине, только скрип кровати разбавляет её. Постепенно он стихает, сопротивление Жданова слабеет и прекращается вовсе. Ещё, наверное, минуту Устин лежит на нём, удостоверяясь, что дело сделано. Затем отнимает подушку от лица. Да, дело сделано, по каким-то едва уловимым, но в то же время абсолютно точным приметам он определяет, божественная искра в этой бренной оболочке погасла.

Забрав у Семёна своё платье, Устин задерживается в тёмном и грязном трактире, чтобы выпить с беглым чародеем водки. День клонится к вечеру, людей на лавках становится больше, воздух заполняется гомоном, запахом пота и едким вонючим дымом от дешёвого табака. Керосинок не хватает для освещения, и Филину чудится, ночь пришла в трактир раньше времени, и именно из-под его смрадных сводов она немного погодя будет расползаться по городу.

– Теперь вы получше выглядите, милсдарь Никифор, чем днём, – сообщает Устину Семён, перекрикивая трактирный гам.

– А днём было совсем плохо?

Устин говорит по-другому. Он не борется с шумом, но так ловко вплетает слова в его рисунок, что различить их не составляет труда.

– Не то слово, милсдарь Никифор, не то слово. Как будто сам Змей, Отец демонов, Вам в глаза посмотрел.

– Что за Змей, Отец демонов? – настораживается Устин.

– Некоторые из чародеев, которые занимаются демонами, считают, что у них, демонов, есть отец. И что это Змей.

– Некоторые из чародеев? Не все?

– Демоны, – качает головой Семён, – это такая вещь, милсдарь Никифор, сложная, в общем. Никогда нельзя сказать наверняка, это чародей занимается демоном, или демон – чародеем. Поэтому все сведения о них неточные. Почти слухи.

– Что ещё известно про этого Змея, Отца демонов?

– Всякое. Иные безумцы ждут его прихода. Считают, например, он едет из Тёмной стороны в наш мир, и попасть он к нам может, переехав Калинов Мост на речке Смородине.

– И давно едет?

– От начала времён, кажись.

– Почему же до сих пор не переехал?

Филину кажется, чем больше он спрашивает, тем сильнее вокруг сгущается тьма, и дело отнюдь не в наступающей ночи.

– Так моста пока нет. Калинов Мост должно построить с нашей стороны.

– А его не построили ещё, так?

– Видимо. Раз конец времён не наступил, и небо не падает на землю. Чтобы Калинов Мост построить, надо сперва речку Смородину отыскать. Речка эта потайная, и не каждому откроется. Хотите спросить, как её отыскать?

Не хочет Устин это спрашивать. Но не спросить не может, потому кивает:

– Так.

– Речка Смородина откроется тому, кто пропоёт ей три кантаты: Кантату Насилия, Кантату Обмана и Кантату Предательства. Да, именно так. Человек сменит три личины, пропоёт три Кантаты Греха, и потайная речка Смородина откроется ему.

Вот теперь становится совсем тихо, во всяком случае, Устин перестаёт слышать окружающий шум. Тьма пожирает все звуки и заволакивает трактирную грязь, оставляя только лицо Семёна и его голос, вдруг обернувшийся тихим, но прекрасно слышимым:

– Кстати, про Анфимью Рыжую, которая сделала Астральный Аттрактор, поговаривали, что она якшалась с демонами.

Взгляд Семёна уходит куда-то сквозь Устина, возможно, в сердце Тёмной стороны, и Устин проваливается в этом взгляде. Чудесная светлая ясность, сиявшая в душе Филина, гаснет, оставляя сумеречный страх неизвестно чего.

Затем пьяный дым со всполохами выморочного веселья опять заволакивает глаза Семёна.

– Но к вам это не относится, милсдарь Никифор, – заявляет он, икая, – Вы же не меняете лица.

Часть 4. Глава 4. Шактулка с мертвецами.

Выпитая водка всё ещё гудит в голове Устина, когда ночью к нему в номер приходит Платон Саввич. Увидев Устина на пороге, демонопоклонник упирает руки в боки и недовольным тоном выговаривает:

– Так-с, выпили, милостивый государь?

– Капельку. Это не помешает.

– Вам виднее, милостивый государь, вам виднее. Колдунья нужна вам, в конце концов. Да и про тело чайки условия не было, но вам, конечно, виднее. Раздевайтесь, ложитесь на диван.

Процесс обращения в птицу Филину не нравится. В первый раз он смотрел, как бесы уминали и растягивали его конечности, пропуская их через разные степени уродства, теперь просто с закрытыми глазами терпит боль. Наконец вместо собственного хрипа он слышит пронзительный крик чайки и понимает, что можно открыть глаза. Он стоит на диване, прочно опираясь на перепончатые лапы и сложив крылья на спине.

Платон Саввич берёт со столика рядом с диваном шкатулку, покрытую тошнотными письменами, открывает, достаёт червяка с тремя маленькими щупальцами, переливающегося семью цветами радуги, и заносит над Филином.

– Откройте клювик, милостивый государь, пора скормить вам "Память о трёх грехах".

Устин моментально проглатывает червяка. Маленькие щупальца щекочут птичью глотку, пока червяк скользить по ней. В брюхе он тоже не успокаивается, Устин чувствует его шевеление.

– На всякий случай напомню, милостивый государь, что человек всегда грешен, поэтому не вздумайте отказываться от грехов, если хотите вернуться оттуда с колдуньей в клювике. Берегите свои грехи, и они будут беречь вас. И ещё одно: я не знаю, сколько стражей вам встретится по пути, но один из них обязательно будет в усыпальнице стеречь астральную сущность колдуньи. В конце концов, они похитили её именно для того, чтобы приманить вас.

Платон Саввич запирает Устина в клетке, накрывает её полотенцем и выносит из номера. В экипаже везёт Филина через стрелку Коллежского острова на другой берег Новой реки, в сад, огибающий артиллерийские склады и крепость Симона и Саула на Косом острове. Здесь под раскидистым дубом Платон Саввич открывает клетку, и Устин устремляется в ночное небо.

Сперва он пытается лететь к шпилю храма Симона и Саула напрямую, но ветер, задувающий со стороны залива, сносит его, какие бы усилия Филин не прилагал. Тогда Устин решает облететь сад по широкой дуге, на первой половине которой бороться с ветром не так сложно, а на второй ветер сам несёт чайку по имени Устин Филин над тёмным садом, звездчатыми равелинами и бастионами и толкает к шпилю, едва светлеющему на фоне тёмной акватории реки.

Хлопая крыльями, Устин приземляется на площадку с колоколами. Переваливаясь с лапы на лапу, спускается по лестнице на пролёт, где его не будет видно со стороны, и вспоминает первую литанию, выученную во время подготовки.

"Мои грехи лепят мой облик, как пальцы гончара – сосуд глиняный".

Опять он чувствует, как бесы хватаются за его члены и растягивают в стороны. Вытаскивают перья из кожи, вырывают перепонки между пальцами. Отрывают клюв, тащат зубы из верхней и нижней челюстей. Сводят вместе глаза. Надувают желудок и разматывают кишки. Всё меняется в Устине, кроме Памяти от трёх грехах. Червяк по-прежнему шевелится в его утробе.

Филин оказывается на ступеньках абсолютно голый, и едва не съезжает по ним за низкий парапет, дальше которого лишь воздух.

"Да станут мои грехи рубищем моим, – бормочет Устин вмиг посиневшими губами, – да уберегут от жара раскаяния и хлада наказания".

На его плечах появляется тёмный хитон, достаточно плотный, чтобы защитить от ветра. Под ним штаны и рубаха. Ноги обуты в сапоги на мягкой подошве, сквозь которую чувствуется холод выстуженного на ветру камня.

Осторожно ступая по узким крутым ступеням, Устин спускается с колокольни в комнату у входа в храм. Здесь огонёк лампадки, крохотный, словно скупая слеза Творца, позволяет предметам лишь сохранить подобия своих очертаний и не раствориться во тьме окончательно. Подойдя к узкой железной двери, Филин останавливается. Прислушивается. Мёртвые сторожат храм, им незачем дышать. Они не переминается с ноги на ноги, не зевают, не чешут нос. Их нельзя услышать, но можно разобрать смутный гомон от пляски, что бесы водят вокруг них.

Филин стоит долго, он не хочет рисковать, он знает, что открытого столкновения с мертвецом не переживёт. Наконец, ему чудится, он улавливает чуть более хаотичный и мерзкий, чем обычно, скрежет потусторонних коготочков. Да, точно, за дверью слева, там, где должен быть вход в притвор.

"Мои грехи, – шепчет Устин про себя, – ведут меня на плаху, где снимают с меня кожу и вынимают потроха мои во славу свою".

Одно щупальце червяка ползёт из живота по глотке обратно вверх. Рвотный позыв скручивает Устина, склоняет к полу. Устоять не получается, Филин опускается на колени, щупальце вылезает из его рта, тянется к полу и по нему ползёт под дверь. Всё происходит без звука, как во сне. Устин больше не может стоять на коленях, он опускается на четвереньки и отползает от двери и слишком узкого дверного проёма вглубь комнаты, под лестницу, ведущую на первый ярус колокольни. О шуме, что он производит, Филин больше не заботится. Под лестницей он ложится на бок лицом к двери, его рот по-прежнему открыт, изо рта лезет склизкое, мускулисто-плотное щупальца, грозя вот-вот разорвать губы. Оно воняет тухлыми яйцами.

За дверью Устин слышит шаги, со скрежетом она открывается, и в комнату входит некто в военной форме, хотя в темноте Устин не может сказать наверняка. По каким-то неясным сознанию признакам Филин понимает, перед ним стоит не живой человек. Возможно, сам не осознавая того, Устин подмечает, грудная клетка окутанного тьмой стража не двигается, или руки и ноги его ведут себя не так, как должны были бы, будь они наполнены тёплой кровью.

Щупальца поднимается перед вошедшим до уровня его глаз, Устин моргает и в следующий миг видит, что перед стражем стоит женщина. Во тьме очертания её платья кажутся старомодными, на её голове шляпка с широкими полями. Щупальце тянется ей под юбку. Филин не слышит слов, но знает, что она говорит своему виз-а-ви:

– Я пришла, Константин Павлович, как Вы и хотели.

– Араужо! Нет! – мог бы крикнуть мертвец, если бы его лёгкие гоняли воздух через голосовые связки.

– Я пришла, и в этот раз не надо обманом везти меня в Мраморный Дом.

– Нет!

– Я пришла, и в этот раз обойдёмся без гвардейцев, которые насиловали меня до самого утра на Ваших глазах.

– Не надо!

Женщина шагает к мертвецу, обвивает его шею своими руками и приникает своими губами к его губам. Секунду они стоят, слившись в поцелуе, а затем оба, как и щупальце во рту Устина, едва слышно осыпаются сухим прахом на каменный пол.

Устин сплёвывает и поднимается на ноги. Замирает, слушает. Как будто тихо. Крадётся к двери, выходит в центральный портал. Дверь в притвор открывает как может медленно и проскальзывает внутрь храма.

Большой прямоугольный зал погружён во тьму, сквозь большие окна ночь наполнила его, словно вода трюм корабля сквозь пробоины от пушечных ядер.

Устин вспоминает очередную литанию:

– Мои грехи застилают мои очи, на всё вокруг смотрю я сквозь их пелену.

Темнота перестаёт смущать его, очертания и силуэты, квадраты колонн и позолоченные, как он догадывается, подсвечники выделяются от неё.

– Мои грехи обнимают меня покровом войлочным, пряча мои стоны от мира, – добавляет Устин, и звуки в небольшом радиусе от него перестают разлетаться по храму.

Не торопясь, он переходит от одной прямоугольной колонны к другой, старается держаться подальше от угловатых саркофагов, что темнеют слева и справа от входа. Платон Саввич рассказывал Устину, под ними лежат монаршие особы, которые занимали трон Северной Империи последние два века. Мёртвых Устин тревожить не хочет, к мёртвым у него претензий нет, да и глупо их выдвигать. Мёртвые сраму не имут.

Шаги залетают под высокие своды зала. Устин замирает у колонны, затаив дыхание. Вслед за шагами летят голоса. Сначала они неразличимы, но понемногу Филин начинает их разбирать.

– Мессир Пюпас, когда всё будет готово? Повторите, сделайте милость!

– Ну о чём вы думали, Ваша светлость?

– О делах наших скорбных, мессир Пюпас.

– И что надумали?

– Что вора вот-вот возьмут. Сегодня вечером Жданова нашли мёртвым.

– Жданов – это тот учтивый молодой гвардеец?

– Да. Полковник Самсонов, его командир, нарадоваться на него не мог. На смотре недавно хвалил. Знаете, что он мне говорил про него?

– Не знаю.

– Говорил, что он спокоен за Отечество, пока ему служат такие сыны.

Голоса слышны совсем хорошо. Видимо, говорящие вошли в храм и теперь шествовали между колоннами.

– И что же? Его убили?

– Да, при том подло, по-бабьи. Задушили в постели. Только настоящий подонок мог на такое пойти. Благородная кровь такого не приемлет. Думаю, эта сволочь где-то рядом. Он видел, что сделали с его девкой, и решил выместить свою бессмысленную злобу. А раз он злится, значит, ошибается, значит, скоро мы его возьмём. И тогда ему не поздоровится. Мы с него дорого взыщем за невинно пролитую кровь.

– Соболезную вашей потере, ваша светлость. Жданов произвёл на меня самое благоприятное впечатление, когда я его видел. Тяжело терять таких бойцов.

– У нас все просто охренели от такого, конечно. Но я сказал: "Ребята, некогда унывать. Лучшей местью будет найти эту гниду и Аттрактор".

– Вот про Аттрактор-то я как раз и говорил, Ваша светлость. Для нашего дела, я разумею поиск и уничтожение в астрале всех, кто замыслил причинить худое августейшей фамилии, Аттрактор уже не особо полезен. Следующие астрономические условия сложатся нескоро, увы. Но я нашёл выход.

– Какой же, мессир Папюс, позвольте узнать?

– Я проведу особый ритуал, который будет защищать августейшую фамилию и трон.

– Это чудесные новости, мессир.

– Есть, правда, некоторые нюансы, почему я не хотел прибегать к этому ритуалу в начале.

– Какие же, позвольте узнать?

– Во-первых, придётся потревожить августейших персон, покоящихся здесь. Нужна будет их плоть, и нужны будут их астральные отголоски. Во-вторых, я свяжу своё астральное тело с получившимся гомункулом, так что эта эгида будет действовать, только пока я жив.

– Ну что же, в таком случае многие лета, мессир.

– Благодарю. Есть ещё один нюанс, но, я думаю, до него не дойдёт. Заклятье очень нестабильное, оно включает очень тонкие звуки божественной речи, и ошибка буквально на полтона может дорого обойтись.

– Августейшие мертвецы выберутся из-под своих саркофагов?

– Нет. Но они будут пить кровь живого, но нерождённого монарха. Есть там такой момент, одна доля во всём заклятье, буквально. И там один звук, ошибка в котором приведёт к таким ужасным последствиям.

– Мда, не хотелось бы, чтобы они наступили, эти последствия. Императрица как раз на сносях. Но и выбора у нас нет, вернее, эти подлецы, похитившие Аттрактор, нам его не оставили. Скоро война, и августейшим особам понадобится вся защита, которую мы сможем дать.

– Вот поэтому…

Остаток беседы Устин решает не слушать. Пока двое говорящих ходят между саркофагами у входа, он крадётся к иконостасу, даже в темноте притягивающему достаточно света, чтобы отражать его в своей барочной позолоте, и сворачивает к галерее, ведущей в усыпальницу великих князей.

Идёт прямо, на повороте замирает. Он забылся, не проверил, есть ли в галерее мертвецы. Мгновение он стоит, слушает. От пласта тишины отделяются шаркающие шаги, они шлёпают к Устину в кромешной тьме.

"Мои грехи, – скороговоркой бормочет Филин, – ведут меня на плаху, где снимают с меня кожу и вынимают потроха мои во славу свою".

Второе щупальце ползёт по глотке, грозя её разорвать. Устина опять скручивает, клонит к полу, и вперёд он глядит исподлобья. Щупальце касается пола, как раз когда мертвец оказывается совсем близко к Филину, и тот может рассмотреть хотя бы его силуэт. Рядом с Устином стоит горбатая тень старика или старухи, щупальце дёргается к ней, сваливая Филина на пол. Из щупальца, точно тёмный цветок, вырастает человеческая фигура.

– Ты звала нас, Фанни? – опять слышит Устин слова, которые могли бы быть произнесены.

– Фанни я только для мужа, – могла бы испуганно прошептать согбенная тень.

Фигура из щупальца постоянно меняется, Устин видит силуэты разных мужчин и даже несколько женских.

– Оставим ложную скромность, Фанни. Оставим. С нами всеми вы были совсем не так скромны, когда оставались наедине. И с мужем вы не были скромны, когда не позволяли ему перед смертью увидеть своих детей.

– Нет-нет, уйдите, я стара, я не вынесу!

– Зачем вы гоните нас, Фанни? Раньше вы нас привечали.

– Уйдите! Уйдите!

– Не уйдём.

Фигура из щупальца делает шаг к силуэту горбатой старухи, обнимает её, и они обе осыпаются прахом. Устин медленно поднимается с пола, прах во рту противно мешается со слюной, Устин выплёвывает его и крадётся дальше, ко входу в недостроенную усыпальницу.

У самой двери останавливается. Опять надо слушать, чтобы понять, где именно в усыпальнице ждёт его третий страж. Ничего нельзя разобрать, бесов слишком много, и они слишком рьяно пляшут свои безумные пляски, будто за дверями Устина ожидает целый полк мертвецов.

Устин слушает долго, пока голову не заполняет пустой противный звон. Тогда, вздохнув, Филин открывает дверь и заходит в усыпальницу. Снаружи она достроена, а внутренняя отделка только началась, поэтому в большом квадратном зале Устин ожидает увидеть строительные леса вдоль стен и штабеля материалов. Ничего этого нет, только в центре на фоне едва светлеющих в темноте стен на четыре человеческих роста возвышается что-то огромное и шарообразное. Мрак словно прилипает к его складкам, и даже усиленное литанией зрение не помогает разобрать что-то кроме силуэта. Устин не хочет приближаться к громадному тёмному нечто и крадётся вдоль стены налево, намереваясь обойти зал по кругу. Платон Саввич сказал Филину, искать нужно небольшую, размером с ладонь, фигурку Голубы, похожую на восковую. Возможно, она будет лежать в шкатулке.

– Тут и днём ничего не найдёшь, – бормочет с досадой Устин, – когда светло. А сейчас, в темноте, и подавно.

Громкий шорох заполняет комнату, нечто начинает ворочаться в ней. Устин вжимается в стену и шарит взглядом по мраку вокруг, пока не понимает, ворочается тёмная громадина в центре зала. От неё отделяются не то руки, не то щупальца, одно с грохотом падает на пол слева от Устина, поднимая пыль, другое таким же образом справа. Тёмная громада наклоняется к Филину, Устин различает очертания пасти, откуда исторгается сладкое трупное зловоние. Пасть распахивается, из неё вылетает длинный язык.

Размышлять некогда, надо бежать. Пригнуться под языком, броситься к тёмному брюху и протиснуться между ним и гигантской жирной правой рукой (это, всё-таки, рука). Обратно к двери в галерею, бегом, эта тварь слишком большая, чтобы пролезть туда, а её руки слишком коротки. Но она оказывается быстрее, и гигантская рука грохается на пол перед Устином, отрезая путь к бегству.

Тогда обратно, развернуться на полу, опять пригнуться под языком, едва не споткнуться, удержать равновесие, опять к жирному брюху и теперь уже пролезать между ним и левой жирной рукой, и дальше стремглав вдоль стен, надеясь на второй выход.

В эту сторону тварь уже не успевает развернуться, Устин подлетает к чёрным дверям, падает перед ними на колени. Дёргает ручку. Заперто. Ничего, у него всегда с собой астральная отмычка и вороток. Он вытаскивает инструменты из астрального плана, пытается приступить к замку, но руки слишком сильно дрожат, и попасть в замочную скважину не получается. Филин пытается ещё и ещё, пока язык твари, наконец, не обхватывает его за поясницу и не отрывает от пола.

Филин дрыгает ногами, вцепляется пальцами в склизкую, воняющую гнилью плоть языка, пытаясь вырваться, но всё тщетно. Исполинский язык только крепче обхватывает его, сжимая рёбра и выдавливая из лёгких воздух.

Вот пасть уже совсем близко, трупная вонь становится нестерпимой.

Внезапно Устин понимает, он слышит только собственное дыхание. Трупная вонь висит вокруг твари, но движения воздуха нет.

“Это мертвец! – вспыхивает надежда в сознании Филина, и за ней сама собой разматывается литания. – Мои грехи ведут меня на плаху, где снимают с меня кожу и вынимают потроха мои во славу свою”.

Третье и последнее щупальце вырывается из брюха Устина, едва не выбив ему зубы и не вырвав челюсть. Оно влетает в глотку исполинскому мертвецу, и в следующий миг его зловонная туша начинает медленно оседать на пол под шуршание праха, что сыпется из его потрохов.

Устин тоже опускается вниз недалеко от центра зала, язык вокруг него истлевает в последнюю очередь, и Филин плюхается на колени. Двери из галереи распахиваются, в зал вбегают четверо в тёмных балахонах: один с лампой, трое с шашками наголо.

Устин мало обращает на них внимание, он ползёт на четвереньках к центру зала, где в кучке праха темнеет шкатулка.

– Попался, гнида! – кричит один из людей с шашкой.

Носками сапог Устина пихают в рёбра сперва с одной стороны, потом с другой. Бьют по голове, в глаза темнеет, Филин падает лицом в прах, ударяется лбом об угол шкатулки.

– Может, выпустим ему кишки сразу, господа? – предлагает кто-то из стоящих над ним.

– Дурак вы, поручик. Как же его допросят в таком случае?

– Очень просто, поручик. Мессир вытащит его астральный подголосок или как эта бесовщина называется, переселит вам в башку и про всё поговорит.

– Не забывайтесь, поручик!

– Это вы не забывайтесь, поручик!

– Господа поручики, вы оба забываетесь!

– Не мешайте нам, поручик, тут задета моя честь!

– И моя тоже, поручик!

Устин смахивает прах со шкатулки, открывает её. Внутри восковая фигурка молодой чародейки. Лица не разобрать, фигурка слишком мелкая, и вокруг слишком мало света, так что Устин просто надеется, что это Голуба. Сжимает фигурку в руке и бормочет:

– Все мы едины во грехе и всех нас соединяют грехи.

Фигурка врастает в его кожу, рассасывается под ней, оставляя на ладони лишь собственный силуэт.

Пора вспомнить последнюю литанию, что рассказал ему Платон Саввич:

– Грехи мои снимут с меня всё человеческое, как кожу на бойне, и оставят скотское.

Бесы опять подступают к его конечностям, начинают терзать плоть.

Люди в балахонах расступаются в стороны.

– Что с ним?

– Надо звать мессира.

– Бегите за мессиром, поручик! Да оставьте лампу!

– Как я побегу без лампы, поручик?!

– А как мы тут останемся без лампы, поручик?!

– Вы забываетесь, поручик!

– Нет, это вы забываетесь, поручик!

– В какого уродца превращается этот негодяй?!

Пока люди в балахонах спорят, Устин успевает обернуться чайкой. Взмах крыльев, и он в воздухе. Люди в балахонах бросаются к двери, но Устин оказывается быстрее. Он вылетает в галерею, по ней летит в храм, из храма в портал под колокольней и на улицу через двери, которые, вероятнее всего, забыли закрыть четверо в балахонах, когда бежали в усыпальницу по тревоге.

Вослед Устину между высокими каменными сводами несётся крик: “Откуда здесь богомол?!” Под конец он обращается в вопли людей, которых заживо раздирают на части.

Часть 4. Глава 5. Строго по условию.

Платон Саввич отвозит Устина обратно в гостиницу.

– Устали, милостивый государь? – спрашивает он по дороге.

– Порядочно.

– Последний страж, думается мне, заставил вас побегать.

– Вы знали, кто меня там бы будет ждать?

– Нет, мне пришла весточка вот только что. Его называют "семьсот семьдесят семь пудов августейшего мяса", формально он ещё жив, и его сердце бьётся, но душа уже мертва .

В номере Устин, выдохнув переживания прошедшей ночи, падает на перетянутый изумрудным сатином диван.

– Почему этот червяк до сих пор во мне? – интересуется Филин.

– Всё-таки, вы не умеете работать с текстом, милостивый государь. Нет, читаете вы неплохо, даже отлично для человека, ммм, вашей судьбы, но одно дело читать для развлечения, и совсем другое – для работы, видимо.

– Нельзя просто ответить?

Платон Саввич хохочет:

– Нельзя, милостивый государь. Увы, нельзя. Согласно условию, Память о трёх грехах останется у вас внутри, пока астральное и физическое тела колдуньи не соединятся вновь. Оно же сейчас растворено в вашей коже, это астральное тело.

– И когда это произойдёт? Когда вы будете соединять?

– Сегодня к обеду. Отдыхайте, я вас разбужу утром.

Когда Платон Саввич уходит, Устин почти сразу проваливается в рыбий сон, даже не успев перебраться с дивана на кровать. В этом заключается особенность рыбьих снов – им не важно, хочет человек спать или нет, они загораются на обратной стороне век, если считают нужным.

Утром после завтрака Устин и Платон Саввич едут по парадному проспекту города в сторону канале Ерика. Не доезжая два или три дома до моста с четырьмя конями на постаментах, сворачивают в арку здания с большими витринами и богато украшенным фасадом. Над порталом с лепниной темнеет слово «Банк». В старом городе сияли роскошью дворцы, теперь место дворян под рогом изобилия занимают новые хозяева жизни: промышленники и финансисты.

Во дворе Филина и демонопоклонника встречает клерк и проводит в подвал. Краем глаза Устин замечает: спускаясь по лестнице, они минуют деньгохранилище. Любой знакомый Филину вор мать бы продал, чтобы попасть в такое здание, но Филина не трогают чужие миллионы на расстоянии десяти шагов и полуметра бронированной стали. Все мысли Устина о Голубе: не опоздал ли он?

Клерк приводит Платона Саввича и Филина в зал под деньгохранилищем. От лестничной площадки помещение отделяет стальная дверь с локоть толщиной. Гладкие стены здесь выкрашены в серый. Под высоким потолком болезненным, выморочным светом горят лампочки, свисающие на проводах. Кроме лампочек, под потолком вдоль стен зала протянуты два рельса, между которым положен третий с цепной талью.

Пол в комнате выложен мелкой квадратной плиткой песочного цвета, тут и там в ней блестят большие бронзовые квадраты со сторонами около метра. В квадратах темнеют узкие проушины. Бронза испещрена непонятными Устину символами. В центре зала на каталке лежит обнажённая Голуба, Устин узнаёт её, даже не разобрав лица. Рядом с Голубой стоит стол, рядом со столом – мужчина в костюме тройке, тоже высокий и худой, как Платон Саввич, но держит себя иначе. Если Платон Саввич чаще сутулится и голову втягивает в плечи, неизвестный пока Филину мужчина стоит, выгнув грудь колесом, а руки то и дело порывается сложить в молитвенном жесте. Если тело Платона Саввича кажется непропоционально маленьким по сравнению с длинными конечностями, тело незнакомца представляется слишком длинным и тонким по сравнению с его руками и ногами.

За незнакомцем и каталкой к потолку поднимается аппарат, составленный из колб, трубок и сосудов разных размеров и степени прозрачности. Чем-то он похож на тот, что Устин видел в подвале у Платона Саввича.

Тишина, заполняющая зал, кажется Устину неестественной, звонкое эхо шагов только усиливает её. Даже бесов не слышно, все они будто бы остались за толстой стальной дверью, боясь проследовать за Филином и демонопоклонником.

Оказавшись близко, Устин видит, Голуба лежит на носилках, что скреплены с каталкой застёжками свинцового цвета. На запястьях и щиколотках колдуньи темнеют такие же браслеты. Филин разбирает слова: “Ноготки по три копейки, колокольцы по пять”. Хочется прикрыть её наготу, защитить честь даже и таким дурацким образом.

– Почему она прикована к каталке? – спрашивает Устин Платона Саввича.

– Потому что по-другому её не удержать, очевидно, – отвечает незнакомец. – Меня зовут Фрок Каспар. Будем знакомы, господин Никифор Ощепков.

– Будем знакомы, – бормочет Устин сквозь зубы.

– Вы можете подойти, – приглашает незнакомец, – удостовериться, что ваш приз жив.

– Я верю вам на слово.

– Рекомендую всё ж таки подойти, милостивый государь, – нарочито громко шепчет Платон Саввич.

– Я не лекарь, я не знаю, как это делать.

– О, я сейчас покажу! – восклицает Платон Саввич.

Демонопоклонник хватает Филина за руку и подталкивает к каталке с чародейкой.

– Коли объект лежит, – весело объясняет он, – само удобное – искать пульс на шее. Берёте руку вот так, да, и кладёте свои большой и указательный палец вот сюда, чуть выше середины шеи. А теперь щупаете пальцами сонные артерии, по которым сердце посылает в мозг порции такой вкусной, такой горячей крови. Чувствуете биение жизни?

– Нет.

– Надавите сильнее, не бойтесь. Вы поймёте, если что-то пойдёт не так. Чувствуете?

– Нет.

– Какая незадача. Что же, придётся искать сердцебиение под левой грудью. Давайте руку.

– Я нашёл, всё. Я нашёл, всё, чувствую.

– Вот другое дело.

Устину плохо, он вот-вот потеряет над собой контроль. Хочется разорвать браслеты на носилках, взять Голубу на руки и унести из этого треклятого подвала, где творится что-то настолько худое, что даже бесы предпочитают держаться подальше.

– Астральный отголосок, что связали с её телом, – продолжает пояснять Фрок Каспар, – содержит в себе крайне простой набор команд. Днём он отводит девушку на рынок, когда скажут, кормит, я разумею, управляет ложкой, когда скажут, помогает справлять естественные надобности, когда скажут, вечером уводит с рынка, куда скажут, и укладывает в постель. Сон, насколько я понял, не предусмотрен, да в её состоянии он и ни к чему. Достаточно просто лежать какое-то время.

Устин помимо воли представляет, как Голуба лежит на койке, уставившись пустыми глазами в потолок, а на ней елозит жирная туша Жданова. Холодное пламя ярости озаряет душу Филина вновь. Без колебаний он готов убить ещё раз. Жданова, этого Каспара, любого, кто причинит Голубе вред. Плевать, кантата зажгла это пламя или он сам, главное, гасить его не хочется.

– Что теперь? – спрашивает Филин.

– Теперь вы предоставите статуэтку, и мы вернём Голубу Голубе, – усмехается Фрок Каспар.

– И снимите эти браслеты?

– Снимем, снимем, – елейничает Платон Саввич, – не переживайте, милостивый государь. – Только прочитайте последнюю литанию.

Устин, прикрыв глаза, воспроизводит текст:

– Мои грехи от меня не отделить, они – плоть моя, мясо моё, кости мои. Добродетели не могут удержаться с ними в одном сосуде.

Его ладонь пронизывает боль, кости как будто стремятся вылезти наружу. Кожа вздувается, под ней проступают очертания фигурки чародейки. Боль всё нарастает, Устин сжимает запястье. Скрипит зубами:

– Входила она легче.

Кожа на ладони лопается, перемазанная кровью фигурка соскальзывает с неё и падает на пол.

– Забери вас всех мирошка[19], – ругается Филин.

Платон Саввич усмехается:

– До свадьбы заживёт, милостивый государь.

Он поднимает фигурку, несёт к столу и принимается толочь в миске пестиком.

[19] Мирошка, митрополит – мировой судья.

Фрок Каспар в это время выкатывает из-за горы приборов вторую каталку со стеклянной колбой, в которой может поместиться человек.

– Помогите мне, – просит Устина, указав на рукоятки в изножье каталки с Голубой.

– Бархотцы по две копейки, ромашки по четыре, – говорит Голуба.

Филин вздрагивает, кивает, подходит к каталке и хватается за рукоятки. Фрок Каспар отстёгивает защёлки на носилках с Голубой, приподнимает их, вставляет в пазы внутри стеклянной колбы и командует Устину:

– Толкайте.

Носилки легко входят внутрь колбы, очевидно, специально выделанные для этого.

– Благодарю Вас, а теперь отойдите, будьте добры, на три, нет, четыре шага назад, – кивает Фрок Каспар Устину.

Филин наблюдает, как Фрок Каспар сперва возится у колбы с Голубой, затем прилаживает к торцу квадратную бронзовую крышку, такую же, как Устин видел в полу, и, поворачивая ручку в середине каталки, приводит колбу в вертикальное положение. Подкатывает к громадному прибору, снимает с каталки, даже не крякнув от натуги, и ставит на постамент в окружении трубок и шлангов. Затем присоединяет эти трубки к колбе.

Платон Саввич звенит склянками у стола. Сделанный из фигурки порошок он заливает жидкостями разных цветов и плотности, бросает туда щепотки неведомых Филину ингредиентов, точно в суп, и получившуюся смесь через воронку переливает в одну из прозрачных колб прибора. Филин видит, жидкость постоянно меняет цвет от красного к синему, иногда мутнеет, иногда становится почти прозрачной.

– Я готов, сударь Каспар, – сообщает демонопоклонник своему компаньону, – а вы?

– Я тоже, – отзывается тот, – запускайте диффузор, я прочту заклятье.

Платон Саввич принимается ходить вокруг прибора, щёлкать переключателями и скрипеть рычагами. Скрытые под полом аппараты гудят, от их вибрации многочисленные трубки и шланги заметно дрожат.

Фрок Каспар стоит на месте, прикрыв глаза и слабо шевеля губами.

Платон Саввич отступает от прибора к Устину и жалуется:

– Ох уже эта новомодная техника, все эти насосы и паровые двигатели. Раньше мне больше нравилось: баки вверху, колбы внизу, открыл пару заслонок, и всё спокойненько, тихонечко стекает, смешивается. Да, долго, зато поспать можно. А сейчас бес пойми что, и всё ради экономии места и времени. Место в центре города нынче дорого стоит, а время ещё дороже.

Разные жидкости заливаются в сосуд с Голубой, в том числе из колбы со смесью, приготовленной Платоном Саввичем. Они пенятся, смешиваются, меняя цвета между синим и красным. Только теперь жидкость становится гораздо прозрачнее, и тело Голубы, пусть и с искажёнными пропорциями, хорошо видно в ней.

Устин, однако, по-прежнему избегает смотреть на колдунью. С женщиной он, конечно, уже спал, в его среде это происходит быстро, и, время от времени выбирая проститутку на ночь, разглядывал товар без стеснения, но теперь по какой-то неведомой причине смущается и старается смотреть в пол. Хотя происходящее всё меньше нравится ему.

Наконец, сосуд с Голубой заполнен жидкостью до краёв. Платон Саввич возвращается к прибору, сначала, поскрипев рычагами, заставляет насосы под полом смолкнуть, затем отсоединяет трубки и шланги.

– Она же захлебнётся там! – соображает Устин и шагает к сосуду с Голубой.

– Нет, – отвечает Платон Саввич, не оборачиваясь, – всё предусмотрено, вернитесь на место.

– Как же предусмотрено? Ей же нечем дышать!

– Вернитесь на место и не трогайте колбу.

Поздно, Филин уже положил ладонь на выпуклое, чуть тёплое стекло.

Глаза Голубы распахиваются, Филин видит дикий животный страх. Гримаса ужаса искажает красивое лицо колдуньи, она принимается колотить руками и ногами в стенки сосуда. Она бьётся в паническом припадке, но стекло оказывается столь толстым, что Филин ничего не слышит.

– Ей плохо! – кричит он. – Вытащите её оттуда!

Разорвав сюртук, из-под рёбер Платона Саввича вырывается третья рука, хватает Устина за горло и отшвыривает от сосуда. Филин пытается вскочить на ноги, но та же рука, необычайно удлинившись, опять хватает его за горло и прижимает к полу.

Голуба по-прежнему стучит руками и ногами в стеклянные стенки, и что-то кричит, широко открывая рот. Устин, напрягая все силы, пытается подняться, но рука Платона Саввича надёжно прижимает его.

Наконец, Филин перестаёт бороться, успокаивается и Голуба.

Закончив возню с рычагами, Платон Саввич оборачивается к Устину и отчитывает его:

– Сказано же было: «Не лезьте к колбе». Там происходит астральное слияние, человек в таком состоянии очень чувствителен к астральным вибрациям, а к вашим, пока у вас Аттрактор, – особенно. Теперь сударю Фроку Каспару придётся лезть в астрал и вправлять вашей подружке мозги, чтобы вы получили её ментально и физически здоровой строго по условию.

– Но я сделаю это позже, – подаёт голос сам Фрок Каспар. – Когда её тела окончательно смешаются. Во-первых, так проще, а во-вторых, будет вам уроком, милсдарь Филин.

С невозмутимым лицом сложив руки в молитвенном жесте, он продолжает:

– Ходите теперь и думайте, каково будет ей там, в темноте и неизвестности.

– Я не думаю, что он сможет воспользоваться этим уроком, – замечает Платон Саввич, – не успеет.

– Отпустите, – хрипит Устин, – я больше не буду мешать.

– Ручаетесь, милостивый государь? – ухмыляется Платон Саввич.

– Ага. Ручаюсь.

– Вот и славно.

Платон Саввич отпускает Филина и вместе с Фроком Каспаром возвращается к прибору и колбе с Голубой. Устин смотрит на девушку, не отрываясь. Её тело успокоилось, но ужас по-прежнему мечется в глазах. Видеть это мучительно, но поделать Устин ничего не может.

Фрок Каспар берёт колбу и несёт в дальний конец комнаты, где на месте некоторых бронзовых квадратов темнеют пустоты. У одного такого чёрного пустого гнезда он ставит колбу на пол, а Платон Саввич в это время удлинившимися руками подгоняет таль, толкая её по протянутым под потолком зала рельсам.

Устин поднимается на ноги и бредёт следом.

По-прежнему чересчур длинными руками Платон Саввич опускает с тали три крюка и цепляет их за проушины в крышке колбы. Затем передаёт цепи Фроку Каспару. Тот, подтягивая и ослабляя их, сперва поднимает колбу с пола, затем устанавливает над пустым гнездом и медленно опускает в него. Платон Саввич придерживает колбу, чтобы та вошла ровно в заготовленное отверстие.

– Уважаемый Фрок Каспар мог бы справиться и сам, – поясняет Платон Саввич Устину, – но, в отличие от вас, мы заботимся о сохранности приза, поэтому стараемся делать всё плавно, без лишних ударов и потрясений.

Устин не уделяет словам демонопоклонника особого внимания. Он глядит Голубе в глаза, её немой вопль разрывает ему душу.

Когда колба опускается в пол целиком, и бронзовая крышка становится вровень с квадратной плиткой песчаного цвета, Фрок Каспар говорит Устину:

– Не стоит особо переживать. Перед тем, как передать её вам, я верну её рассудок в стабильное состояние строго по условию.

Филин смотрит на Фрока Каспара молча. Допустим, рассудок Голубы приведут в порядок, а кто вернёт разум ему, Устину Филину после всего, что он видел и что он сделал? И заслуживает ли он собственного разума? Или безумие будет справедливым наказанием?

Часть 5. Глава 1. Знакомства, которых не было.

Платон Саввич, пообещав прийти следующим утром, чтобы допеть Кантаты, остаётся разговаривать о чём-то с Фроком Каспаром.

Когда Устин выходит из банка, наступает вечер. Филин возвращается обратно в гостиницу, до поздней ночи сидит в ресторане. Пьёт мало, слушает людской гомон, пытается завернуть в него свою душу, как в тёплое одеяло, чтобы она не ныла на холоде одиночества.

Спит плохо, рыбий сон не приходит. Едва просыпается, в его голове загорается ясное понимание, что Платон Саввич сожрёт его, как только он, Филин, выполнит свою часть условия, подписанного с Верден. Потому что гарантии безопасности перестанут действовать.

Вчера демонопоклонник говорил, что Устин не успеет воспользоваться уроком, и этим, считает Филин, выдал свои намерения.

Значит, жить Устину осталось от силы двое суток, после чего он пополнит ряды воров, которым не удалось дотянуть до сколько-нибудь преклонных лет. Умирать не хочется, Филин опять ощущает желание жить столь острое, что, явись к нему сейчас Сесилия Верден и предложи отдать душу в обмен на спасение от Платона Саввича, он, скорее всего, согласился бы. Можно даже прямо сейчас, пока Платон Саввич не приехал, отправиться в дом со стеклянным колпаком на башне, плюхнуться в ноги этой Верден и предложить душу в обмен на жизнь. Одно только слово останавливает Устина: "Голуба".

Стучат. Филин нехотя бредёт ко входу в номер, открывает дверь. На пороге, к его удивлению, оказывается не Платон Саввич, а коридорный в смешном сюртуке и дурацкой шапочке.

– Господин Филин?

– Да.

– Господин Платон Саввич звонили и просили передать, что сегодня они прийти не смогут. Придут завтра.

Устин слабо улыбается. Что можно сделать за сутки?

– Благодарю, дружище, – кивает он коридорному. – Ещё что-нибудь?

– Нет, господин Филин.

– Хорошего дня.

Устин закрывает дверь. Что можно сделать за сутки? Можно поехать к девкам. Филин много слышал про дорогие столичные бордели, где можно встретить и высоких сановников, и богатых промышленников, и членов императорской фамилии. Денег ему можно не жалеть, в желудке у Платона Саввича от них пользы не будет, так почему бы не провести последние сутки жизни по-царски?

Устин глядит исподлобья на теневого соглядатая, будто ожидает от него одобрительного кивка. Плевать, что будет завтра, главное, сегодня он, Устин Филин, гарантированно получит удовольствие. При этом можно сказать, Голубу он спасает ценой собственной жизни, так что он ещё и умрёт порядочным человеком. Большинство воров, знакомых Филину, так бы и сделали, прокутили бы последние копейки перед казнью. Нет, большинство воров не полезли бы в бутылку с этой Голубой, а спокойно выполнили бы работу, получили бы положенное и отвалили бы в родной Неро. Большинство воров вообще не стали бы связываться с колдунами и сидели бы спокойно в родном Неро, время от времени выезжая на гастроли в Белокаменную или Медвежий Угол. Только поповский сын, натаскавший в свою голову разной дури из книжек, мог поддаться увещеваниям Василь Василича Панамы Толстого про другую, лучшую жизнь. Помни свой ранг и живи в соответствии, а ранг твой – вор.

Размышляя таким образом, Устин сам не замечает, как одевается и спускается в фойе отеля. Теперь надо поехать в банк и снять деньги со счёта. Нет, сперва надо вызнать про бордель, клерку за стойкой гостиницы наверняка известны хорошие.

Вместо этого, однако, Устин сразу выходит на улицу и на извозчике едет к Обжорному рынку. Вылезает из экипажа у трактира "Пузо", спускается в хорошо знакомый подвал. Не найдя Семёна, он занимает угол потемнее и принимается ждать, опустошая один самовар за другим. Устин знает, о чём хочет спросить беглого чародея, и позволяет этому знанию бродить внутри своей головы, постепенно перерабатывая ясный и чёткий план забыться плотскими утехами в туманное намерение совершить нечто жуткое вроде постановки ультиматума демону. С другой стороны, один раз его уже ели, и теперь бояться нечего.

Пока Устин ждёт, к нему подсаживаются сперва женщины, потом мужчины с разными заманчивыми предложениями, но и тех и других он отпугивает, грамотно играя блатную музыку.

Семён появляется после обеда. В трактир он спускается, пошатываясь, и, руководимый каким-то шестым чувством, идёт в угол к Филину и плюхается на лавку напротив.

– О, рад Вас видеть, милсдарь Ощепков, – лицо Семёна расплывается в хмельной улыбке, дрожащей и зловонной, – доброго вам здоровьичка.

– И вам не хворать, сударь, – кивает Устин.

– Вам ведь что-то нужно от меня, верно?

– Верно.

– Угостите беглого чародея беленькой?

– Конечно.

Устин приносит пузырь водки и одну рюмку, ставит на стол. Занимает своё место рядом с самоваром.

– А вы не будете, сударь? – удивляется Семён.

– Дел полно.

– Так она не помешает, поверьте мне. Я же вот пью, и ничего, мне не мешает.

– Не хочу.

– Не понимаю людей, которые отказываются от беленькой. Ну да ладно.

Семён опрокидывает в себя две рюмки подряд, нюхает рукав и спрашивает:

– Так чем я могу помочь, сударь?

– Расскажи мне про библиотеку, куда ты ходил, будь добр. Как туда попасть, как там искать книги. Расскажешь?

– Отчего же не рассказать, конечно, расскажу. Тем более, дело это простое, и каждому, у кого колдовской огонь в глазах горит, доступное, если слова правильные знать. А у вас, я вижу, он сияет до сих пор, как будто вам чай в самоваре на цветке папоротника настояли.

– Что мне делать в этой библиотеке? Как найти то, что мне нужно?

– А что вам нужно, милсдарь?

Филин бросает короткий взгляд на теневого соглядатая.

– Лучше тебе не знать.

– Понял, не дурак, – Семён поднимает руки. – В общем, так. Я вас приведу ко входу в библиотеку, назовёте пароль. Пароль – имя последнего запечатлённого чародея.

– Что такое "запечатлённый чародей"?

– Сейчас долго объяснять. Просто имя чародея, скажем так. Он перенесёт вас в комнату с книгами.

– Другие там будут?

– Другие кто?

– Другие колдуны.

– Нет. Только вы. Вот, перенесёт он вас в комнату с книгами, значит, а дальше вы задаёте вопрос, можно вслух, можно про себя. Вам будет лучше вслух, я думаю. И библиотека подбирает для вас книги. Чем точнее вопрос, тем лучше подборка. Нужно что-то другое – задаёте новый вопрос.

– Как я выйду оттуда?

– Позовёте меня. Я буду в астрале, увижу ваш зов и верну вас.

– Хорошо, договорились.

– Точно не хотите водки, милсдарь?

– Нет.

– Тогда давайте цветок.

– Зараза, я и забыл. Где тут ближайшая лавка?

– На Коллежском. Помните, мы ходили туда давеча?

– Помню, но не помню дороги.

– Я расскажу.

– Пойдём со мной.

– Зачем?

– Вдруг ты напьёшься, пока будешь меня ждать. А мне надо сегодня туда попасть, завтра уже будет поздно.

Беглый чародей смотрит на пузырь с водкой, вздыхает, говорит:

– Ваша правда, – и, выпив две рюмки, поднимается из-за стола.

Купив отвар в аптеке Феля на Коллежском острове, Устин спрашивает у Семёна:

– Пойдём обратно в "Пузо"?

– Нет, милсдарь. В астрал уйдём мы оба, пусть и ненадолго, но этого времени тамошнему люду хватит, чтобы обобрать нас до нитки, и, возможно, зарезать. Нам нужно место, где можно снять отдельный кабинет.

– Тут за углом, вроде, были комнаты внаём.

– Так много времени нам не понадобится. Чтобы на сутки номер снимать. Да и хочется в место поприличнее.

– А тебя пустят в место поприличней?

– Ну мы же не в "Императорского фазана" пойдём, где августейшие особы знатных девок тискают. Мы поскромнее будем.

– Если ты знаешь место, показывай дорогу. Я в этом городе чужак.

Семён отводит Устина в кабак ближе к берегу Новой реки. Заведение находится не в подвале, а на первом этаже, что уже поднимает его в глазах Филина. Здесь он снимает кабинет, заказывает всякой снеди и выпивки, чтобы кабатчик не переживал. Семён садится напротив Устина и залпом опрокидывает в себя золотистый отвар.

Филин прикрывает глаза и оказывается перед вереницей людей. Они одеты в наряды разной степени роскоши, в основном кафтаны и мантии. Современного платья Устин среди них не примечает. Самым первым стоит невысокий плотный мужчина в полосатой мантии.

– Здравствуйте, мастер Всеволод, – кивает ему Устин.

Мужчина кивает в ответ и протягивает Филину большой тёмный ключ, такими запирали сундуки давным-давно.

Едва Устин касается ключа, как оказывается в квадратной комнате четыре на четыре метра. Стены здесь белые и пустые, посреди комнаты стоят стол с толстой матовой столешницей и кресло с высокой спинкой и полукружными подлокотниками. Двери в стенах нет, но в двух из них слева и справа от стола светлеют стрельчатые окна, забранные решётками. За ними как будто ясный день, голубое небо и кроны деревьев, изумрудные от солнечного света.

Устин садится в кресло, водит ладонями по чуть шершавой поверхности стола, окантованной резьбой с замысловатым узором. Набрав в грудь побольше воздуха, спрашивает у стены напротив, у окон и солнечного дня за их стёклами:

– Как убить демонопоклонника?

Гладкая поверхность стен моментально скрывается за полками, полными книг. Они появляются без шума, Устин просто смотрит на белые стены, затем моргает и видит корешки книг, рядами глядящие на него с полок.

– Забери меня мирошка! – бормочет Филин.

Он поднимается из-за стола и бредёт вдоль полок, читая надписи на корешках: "Демоны полуденных земель – диалоги с джиннами", "Я продал душу и очень рад. А.В. Иудин", "Беседы с суккубом на сон грядущий", "Молоть ведьм", "Молоточек ведьмочек", "Псевдомонархия Даэмониум", "Основы призыва демонов и переговоров с ними", "Трактат о признаниях вершителей зла и ведьм", "Крепость веры", "Сообщения о кознях зла и путях спасения", "Имена зла речённые и скрытые"...

Устин представляет себе всю массу слов, что скрывается за переплётами книг, и у него начинает болеть голова.

– Возможность задать любой вопрос не сильно помогает, – слышит он ровный мужской голос, – когда не разбираешься в предмете, верно? Это такая своеобразная иллюзия доступности знания: его много, но по-настоящему ценные сведения недоступны профану.

Филин замирает на месте. Платон Саввич как-то прочитал его мысли и пробрался за ним в библиотеку?

Устин оборачивается к столу. Теперь у стола два кресла, в одном из них лицом к Устину сидит мужчина в расшитой жемчугом шёлковой ферязи синего как небо в сумерках цвета. На его груди золотом переливаются петлицы, из-под ферязи торчит белый, в тон жемчугу, воротник кафтана.

Подбородок мужчины скрывает каштановая борода, пышная и аккуратно подстриженная, его глаза глядят на Устина и одновременно в сердце вечности, будто бы распахнутой за спиной Филина.

– Мне сказали, я буду тут один, – лепечет Устин.

– Кто сказал? Беглый чародей, выпивоха и недоучка? – усмехается мужчина.

– Кто вы?

– Читатель. Как и вы.

– Я польщён сравнением.

– Я тоже. Нечасто встретишь глашатая Змея, Отца демонов.

– Я – не глашатай.

– Разве?

– Я знаю пророчество. Надо сменить три личины. А я, вроде, каким был, таким и остался.

– Разве?

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу пошатнуть вашу уверенность в том, что вы не меняли свои личины.

– Как?

– Да вы и сами знаете. Все факты у вас в памяти, вам просто некогда соединить их в одну цепь. Да и глаз у вас не намётан. Опытный чародей на вашем месте давно бы догадался. Вам нужно просто вспомнить, когда вас принимали за другого человека.

– Опытный чародей вообще не стал бы связываться с этими уродами.

– Как сказать. Во время прихода Змея случится прорыв немыслимого, его будет столько, что умелыми руками из него можно построить собственный мирок, пусть и небольшой. И назначить себя там повелителем. Надо только успеть собрать немыслимое, а для этого надо оказаться рядом со Змеем на Калиновом мосту.

Слова произносятся таким тоном, будто говорящий хочет прочно ввинтить их в мозг Устина, а Филин пока не знает, нужны они ему или нет. Не желая реагировать прямо, он уходит за постороннюю реплику:

– В любом случае меня это не касается. Я наелся всей этой колдовской мути и намерен просто передать знание Верденам. Как мы с ними и условились.

– Это не будет просто. Во всяком случае, для вас.

– Почему?

– Знание, которое вы обретёте, будет слишком обширным, чтобы уместиться в вашем астральном теле. Ему придётся залезть в вашу душу, а оттуда его достать будет непросто.

Устин начинает волноваться:

– Какие могут быть сложности? Я узнаю, где эта речка, говорю Верденам, что нужно пойти туда и туда, и всё, мы расходимся с ними и больше друг о друге не вспоминаем.

– А вы помните условие, что подписали?

– Помню.

– И что там записано?

– Там написано…

Устин вспоминает условие и волнуется ещё больше:

– Там написано, что они возьмут у меня это знание.

– Правильно вспомнили, – кивает собеседник без улыбки, – потому что им нужно не просто узнать, где находится река Смородина, им нужно, чтобы вы об этом забыли. По той причине, что я озвучил. Чтобы вы не добрались туда первым ради прорыва немыслимого.

Наконец, Устин по-настоящему пугается, угадывая, что сейчас узнает что-то нехорошее:

– Да мне это немыслимое зачем?! Я лавку хочу в Неро купить, мне эта колдовская муть вообще никуда не упёрлась!

– Они не хотят рисковать. Поэтому знание они именно извлекут строго по условию.

– Дайте угадаю. Я этого не переживу.

– Нет, почему же? Переживёте. Но, поскольку знание укоренилось у вас в душе, извлечь его без значительного ущерба для вас не выйдет, – незнакомый Устину собеседник говорит спокойным и бесстрастным голосом, будто объясняет процесс своему ученику. – Дело это непростое, результат мало предсказуем, но, скорее всего, от вашей души мало что останется. Этот огрызок уже не сможет поддерживать ваше астральное во всём его многообразии, и оно схлопнется примерно до размера отголоска, который лихие люди привязали к телу вашей знакомой.

– Что же мне делать?

– Бежать. Прятаться.

– Но Голуба…

– Да, именно поэтому Вердены и согласились так легко на ваш так называемый “ультиматум”. Ну, и потому что им выпала возможность ещё раз навредить императорской фамилии, которую они очень не любят, хоть и обедают с ними время от времени. Но главная причина их покладистости была именно в молодой колдунье. Раньше их расчёт строился на том, что вы ничего не узнаете, и поэтому не сбежите, а теперь они уверены, что вы, даже если узнаете, всё равно не сбежите.

Этого не может быть. Незнакомец просто врёт Устину по каким-то своим чародейским причинам.

– Что-то вы много знаете обо мне для случайного читателя, – замечает Филин.

– А я не говорил, что я именно случайный читатель. Я сказал, что я такой же, как вы.

– Это всё интересно, – вздыхает Филин, – но как я проверю, что вы говорите правду?

Незнакомец разводит руки в стороны:

– Вы в астральной библиотеке. Вы можете сами найти труды по извлечению знания из души и ознакомиться с ними. Время у вас есть. Только это ничего не изменит в вашем положении, поэтому я бы, на вашем месте, распорядился временем с большей пользой. Например, узнал бы, как разделаться с демонопоклонником.

– Хотите дать мне совет?

– Да. И моим советом вы сможете воспользоваться, потому что я знаю, кому его даю, знаю ваши возможности. Поищите книги про сон-рыбу и про её отношения с демонами.

– Мне надо вернуться в Неро?

– Да. Это и с вашими личинами связано.

– Но как я попаду в Неро? За мной ходит теневой соглядатай, меня сцапают, как только я войду на вокзал.

– Вам нужен союзник. И вы его найдёте, в берлоге Платона Саввича вы видели всё необходимое и для побега в Неро, и для сон-рыбы.

– Скажите, хотя бы, как вас зовут.

– Это не важно.

Незнакомец поднимается из-за стола, обходит кресло и подходит к стене.

– Ещё вопрос! – кричит Устин.

– Только один и быстро.

– Что с моими личинами, всё-таки. Я не понимаю.

– Вердены очень боятся, что вас обнаружат их враги, но в то же время позволяют вам свободно шататься по городу. Как так?

Мужчина говорит, уже ступив ногой в стену, а с последними словами и вовсе исчезает за её гладким покрытием, будто оно – всего лишь туман.

Устин делает шаг следом и упирается в камень. Бормочет:

– Мне начинает надоедать всё это колдовство, – и возвращается к книгам.

Он задаёт вопрос, как советовал незнакомец, затем начинает искать. Он не знает, сколько времени проводит сперва у полок, вытаскивая с них нужные книги и относя их на стол, а затем и за самим столом, листая страницы разной степени ветхости. Через какое-то время он понимает, что часто встречает одни и те же сведения, пересказанные разными авторами. Видимо, чародеи, даром что поставили свой кремль на берегу Старого озера, старались не слишком часто беспокоить его хозяйку. Удостоверившись, что собрал большую часть нужных сведений, Устин возвращается в материальный мир. Даже помощь беглого чародея и выпивохи не понадобилась.

Семёна он застаёт спящим. Беглый чародей поставил локти на стол, подпёр ими голову и уснул, будто бы глядя на опустевший пузырёк водки прямо под его носом. В полутьме кабацкого кабинета Филин даже не сразу разбирает, что Семён спит, а не всего лишь задумался о своей жизни, пустой, как пузырь перед ним.

Филин зовёт полового, заказывает ещё еды и выпивки и просит принести газет.

Теневого соглядатая не видно, в слабом освещении он сливается с грязными, закопчёными стенами, но Филин знает, магическая сущность всё время следит за ним. Под её взглядом он пролистывает газеты, потребляя пишу и запивая её кисленьким пивом. Найдя на страницах нужную полосу, не задерживает на ней своего внимания и продолжает листать дальше. Ему хватает короткого взгляда, чтобы узнать всё, что нужно. Дом, что он искал, стоит на Симоновской стороне. В газете даже поместили его плохонькое изображение. Он построен в современном стиле модерн, вход у него помещён в цилиндре, зажатом в стыке двух прямоугольников. Фасад одного из них обращён на улицу, второй упирается взглядом в соседний двор.

– Пожалуй, надо подремать, – говорит Устин как будто самому себе, откидывается на спинку стула и прикрывает глаза.

В очередной раз вспоминает науку Платона Саввича и выходит из физического тела. Глядит на себя со стороны, затем обводит комнату взглядом. Астральное зрение выделяет одни детали, незаметные для физического зрения, и скрывает другие. Семён предстаёт в глазах Устина слепым беззубым уродцем, теневой соглядатай светится голубоватым светом. Теперь Филин ясно видит, его сторож смотрит на физическое тело Устина и не обращает внимания на астральную проекцию. Помахав перед головой теневого соглядатая рукой и лишний раз убедившись в этом, Устин покидает кабак.

Прямые городские проспекты выглядят по-другому, странно, и дело не в ночи, наползающей на город с материка. Тут и там в домах клубится мрак цвета запёкшейся крови, таких мест Филин сторонится, обходит их по широкой дуге. Некоторые прохожие, чудится ему, вместо человеческих голов надели на плечи свиные, собачьи или вообще неизвестных Филину тварей.

Свинцовое уныние курится столбиками дыма, они тянутся от земли до серого неба.

До особняка он добирается дольше, чем планировал. На одной из улиц облако кровавого мрака растянулось во всю ширь между домами, проходившие сквозь него люди сами покрывались сетью прожилок цвета запёкшейся крови. Филин не рискнул соваться в облако и обошёл его кружными кварталами.

Особняк предстаёт перед ним не таким, как на газетном фото. Прямоугольный фасад, облицованный плиткой, видится Устину пустой клеткой, сквозь его решетчатые перекрытия в центре здания просматривается гигантская цилиндрическая колба, она наполнена светящейся жидкостью салатового цвета. Что-то серое и невесомое закручивается в воздухе прямо над ней.

Филин стучит в дверь. Через минуту её открывает молодой человек в сером костюме-тройке.

– Не часто у нас бывают астральные посетители, – говорит он Устину. – Чем могу помочь, сударь?

– Я по объявлению.

– По какому?

– Про лисицу.

– А, по объявлению. Имеете что сообщить?

– Имею.

Молодой человек обводит взглядом улицу, словно ожидает увидеть там подельников Устина, замысливших недоброе. Не обнаружив таковых, кивает Устину:

– В таком случае милости прошу.

Молодой человек проводит Устина в круглый зал за парадным входом. Над головой Филина оказывается слегка выпуклое дно гигантской колбы, что он видел с улицы. Жидкость внутри неё переливается салатовым светом, освещая комнату.

– Подождите здесь, – просит Устина молодой человек и выходит в дверь напротив входной.

Филин располагается в одном из перетянутых кожей кресел у вогнутой стены. Спустя совсем немного времени молодой человек в сером возвращается, за ним следует мужчина возраста ближе к почтенному, дородный и в шёлковом малиновом халате, запахнутом и перетянутом лиловым поясом.

– Вот этот астральный гость, – сообщаем молодой человек своему спутнику, указывая на Устина.

– Любопытно, – качает головой дородный господин, остановившись напротив Устина. – С кем имею честь?

Тот поднимается из кресла.

– Никифор Ощепков. Мещанин.

– Адамант Яхонтов, купец и промышленник, – отвечает дородный господин и, указав на молодого человека, добавляет, – мой сын Топаз. Вы, кажется, имеете что сообщить об убийце моего второго сына, бедного мальчика Янтаря?

– Всё верно.

– Что вы хотите за эти сведения?

– Вашей помощи. Мне угрожает один человек, сам я от него избавиться не могу и хочу, чтобы вы мне помогли.

Адамант качает головой и говорит Устину:

– Я присяду, господин Ощепков.

Он опускается в кресло рядом, Топаз подтаскивает ещё одно и занимает место ошую отца.

– Понимаете, в чём дело, господин Ощепков, – обращается Адамант к Устину, – попросили бы вы денег, я бы вам их дал, не задумываясь, потому что денег у меня много. Но вы просите что-то другое. Вы просите об услуге. Откуда я знаю, что за человека вы хотите устранить? Откуда я знаю, что сведения, о которых вы говорите, правдивы и представляют для меня ценность? Вдруг это интрига, цель которой – подставить мою семью под удар?

– Вас могут подослать Вердены, например, – подаёт голос Топаз.

– Вы не ладите с Верденами? – спрашивает Устин.

– Это вас не касается, – мотает головой Адамант.

– Я работаю на Верденов, – признаётся Устин, – но к вам я пришёл по своей воле. Они не знают, что я здесь, во всяком случае, я на это надеюсь.

– Они приставили к нему соглядатая, – восклицает Топаз, – именно поэтому он…

– Пришёл к нам в астральном теле, – доканчивает за сына фразу Адамант, – интересно. Уж не с Верденами ли вы хотите меня стравить?

– Вы же и так с ними не в ладах.

– Я этого не говорил. Но я сказал, что хотел бы иметь способ проверить ценность сведений, которые вы хотите мне сообщить. Убедиться в их достоверности. Понимаете, в чём дело, сударь Ощепков, вы же не первый, кто приходит ко мне и утверждает, будто знает что-то о моём бедном мальчике.

– В таком случае мы в тупике, – заключает Устин, – я не могу рассказать вам, что знаю, пока не получу желаемое, а вы не хотите мне помогать, пока не узнаете, что именно я хочу вам сообщить. Что же делать?

– Возьмите деньги. Я готов дать столько денег, что вы сами будете в состоянии устранить кого угодно.

Филин мотает головой:

– Нет, так не пойдёт. Во-первых, у меня нет на это времени, во-вторых, это особый человек, совершенно особый. Если он всё ещё человек.

– Тогда нам не о чем разговаривать, – улыбается Адамант и разводит руками.

На краткий миг у дна колбы в толще салатовой жидкости проступает тёмный силуэт. Устину чудится тело со множеством щупалец, но оно слишком быстро исчезает, чтобы он мог разобрать детали.

– Тогда предлагаю вот что, – говорит Устин, подумав, – для меня самое лютое время – завтрашний вечер. Я не прошу вас сразу устранять этого человека, но дайте мне убежище, чтобы я мог спрятаться от него, и я вам расскажу, что знаю. И потом вы устраните того, на кого я укажу.

– Если сочтём ваши сведения стоящими, – опять встревает Топаз.

– Да, – кивает Филин.

– Почему такая смена настроя? – ещё шире ухмыляется Адамант. – Секунду назад вы заявляли, что не готовы раскрывать свою тайну без моего согласия на убийство!

– Если сделки не будет, я потеряю жизнь. А вы ничего не потеряете. Моя позиция слабее, мне надо уступить.

Адамант спрашивает:

– Господин Ощепков, понимаете ли вы, что за такой короткий срок мы не успеем подготовить ваш побег, скажем так, целиком? Самое лучшее, что мы можем вам предложить – отвязать ваше астральное тело от физического и переместить его, я имею ввиду астральное тело, в безопасное место.

Устин пожимает плечами:

– Нет. Я ничего в этом не понимаю.

– Астральное тело особым образом привязано к физическому, потому что через него получает опыт из реального мира. Эту связь можно разорвать, проведя особый ритуал, и мы проведём его завтра. Нам придётся это сделать, потому что в противном случае у ваших врагов останется возможность влиять на вас через тело, которое будет у них. Но после ритуала просто так вернуться не получится. Вы себя раскроете.

– Я готов на это пойти.

Адамант удивляется:

– Даже понимая, что нашей сделки может и не случится?

– Наша сделка – это шанс. Если вы меня завтра не вытащите, шансов у меня не будет. И потом, я уверен, сделка состоится.

– В таком случае я принимаю ваше предложение, – говорит Адамант, – но с одним условием.

Некоторое время Устин и Яхонтовы проводят, обсуждая детали, затем Филин покидает особняк вместе с астральной проекцией Яхонтова-старшего. Но если Устин возвращается в кабак, то купец-миллионщик по-прежнему в малиновом халате направляется к гостинице Устина изучать обстановку.

Вернувшись в кабинет, Устин застаёт ту же картину, что и при своём уходе: он сам сидит в кресле, откинувшись на спинку и вытянув ноги, Семён спит, поставив локти на стол. Филин, вернувшись в физическое тело, будит беглого чародея, расплачивается за кабинет и возвращается в гостиницу.

Понимания приходит к нему перед самым сном.

Часть 5. Глава 2. Побег из супа.

Тело, что Платон Саввич притащил в подвал, когда Филин объявил ему свой ультиматум, стало его, Устина, телом. Демонопоклонник переселил в него Устина, наверное, с помощью хитроумной машины в центре подвальной комнаты. Вокруг этой машины Устин ходил своей астральной проекцией. На самого Филина демоны навели какой-то морок, чтобы он смотрел в зеркало и видел своё прежнее лицо вместо нового. Другие люди видели новое лицо Устина, но настойчивость Филина могла заставить их узнавать его. Возможно, потому что он из-за Аттрактора как-то влияет на людей через астрал.

Но Устина не сразу узнавали и до этого. Когда Устин встретил отца Голубы и саму Голубу после того, как подписал первое условие с Верден, ни тот, ни другая не признали его. Значит ли это, что уже тогда Филин жил не в своём теле? Наверное, значит. Устин вспоминает, с каким неприятием смотрел на себя в зеркало перед тем, как Платон Саввич повёз его к Верден подписывать условие. В ту минуту Филин решил, дело было в колдовском огне, что горел в его глазах, на самом же деле он глядел в чужое лицо. Поэтому его не узнали враги Верденов на рынке, поэтому ему свободно дозволяли гулять по городу. В чужом теле его нельзя было узнать, если он сам этого не хотел. Знакомых в Граде Симона у него нет, кроме Голубы и её родителей, да и они знали Устина без году неделя, так что Вердены могли быть спокойны. В Граде Симона некому раскрыть их обман и указать на него Устину.

Что же случилось с его телом? Его уже сожрал Платон Саввич? Нет, по условию они обязались обеспечивать его безопасность, значит, хранят его где-то, например, в одной из колб в подвале банка, куда поместили и Голубу. Возможно, Устин даже проходил над ним, пока был там. Стоял на собственной башке.

"Три личины, – думает Устин, – моя собственная – первая. Вторая и третья – тела, в которые меня поселили после того, как спасли из той ямы и после того, как Платон Саввич меня укусил и в коконе утащил к себе. Неужели пророчество про меня?"

Так думает Филин, ворочаясь на простынях в гостиничном номере. Сон не идёт, жужжание мыслей отгоняло его.

Едва Устин закрывает глаза, как приходится вставать из-за стука в дверь. Стучат яростно, будто Филин должен человеку по ту сторону двери большие деньги.

Устин, накинув халат, бредёт через номер, открывает дверь.

Платон Саввич приветствует его и закатывает в номер столик с завтраком.

– Я думаю, милостивый государь, – говорит демонопоклонник, подняв клошер над тарелкой с бульоном, – сегодня вечером вы будете купаться в деньгах, как эта вермишель в бульоне.

Филин подозревает, Платон Саввич выбрал гастрономическое сравнение неспроста.

– Всё так быстро закончится? – спрашивает Устин.

Демонопоклонник беседует с Устином, не прерывая уже привычной Устину ритуал подготовки к путешествию в астрал.

– Конечно, – плотоядно улыбается Платон Саввич, – вы поёте Кантату, получаете знание о реке Смородине, передаёте его нам, мы с вами едем в банк, где вы получаете деньги и вашу колдунью. Кстати, пока клерки будут приводить в порядок её психику, чтобы передать её вам в целости и сохранности согласно условию, рекомендую оформить крепость. Денег на это вам хватит, и проще всего это сделать прямо там, всё равно клерки будут возиться с её астральным телом.

Устин глядит на Платона Саввича и думает, как же складно и вдохновенно тот врёт.

– Всё очень удобно получается, – замечает Филин.

– Я сам безумно рад. Разрешите поинтересоваться, что вы планируете делать потом?

– Думаю вернуться в Неро. Град Симона для меня слишком велик.

– Интересно. Возможно, я даже приду проводить вас на вокзал.

– Вы со всеми так любезны?

– Нет, мою любезность надо заслужить, и вам это удалось, милостивый государь. Что же, приступим?

Оказавшись в астрале, Устин устанавливает перед собой Аттрактор.

– В этот раз нам нужно предательство, – сообщает Платон Саввич, – и при том предательство полностью осознанное, когда человек уже наперёд знает, что предаст доверившихся ему.

Копошение астральных тел на площади сменяется заводскими казармами. Два одноэтажных здания стоят, вытянувшись друг напротив друга. Слева и справа от них поднимаются пологие склоны невысоких гор, припорошенные снегом. Еловая хвоя зеленеет на них, точно разложенный на платке малахит.

Между казармами толпятся рабочие, полукругом они обступили пятерых человек: невысокого мужчину в светлом тулупе со стоячим воротником, мужчину в жандармской шапке и в тёмной шинели со светлыми погонами жандармского офицера и троих мужчин в шинелях попроще с красными жандармскими погонами рядовых. Трое рядовых держат в руках винтовки с примкнутыми штыками.

– Возвращай старые книжки! – кричат из толпы человеку в тулупе.

– Вертайте, как было!

– Не будем работать по новым!

– Ты штраф там видел?! Проще в пруду утопиться, чем получку стребовать теперь!

– Восемь часов! Требуем вернуть день восемь часов!

– Восемь часов!

– Восемь часов!

Человек тоже кричит:

– Да ради Творца! Можете не соглашаться! Можете не принимать! Но я требую вернуться к работе! Дело не должно стоять! Дело не должно стоять!

Он и толпа, очевидно, говорят о разных вещах, потому не воспринимают слова друг друга.

Жандармский офицер принимается размахивать руками и кричать:

– Тихо! Тихо! Тихо!

Голос у него зычный, слова хорошо разлетаются в воздухе между казармами, и под их влиянием ближние ряды рабочих постепенно смолкают, за ними успокаиваются и остальные.

– Вы все орёте разом, – чуть тише продолжает жандарм, – и ничего нельзя понять.

– Пусть пришлют переговорщиков, – зачем-то просит жандарма мужчина в тулупе вместо того, чтобы объявить об этом самостоятельно.

– Пришлите переговорщиков к конторе! – громко выговаривает жандарм. – Через два часа.

– И составьте требования, – дополняет мужчина в тулупе.

Из первого ряда рабочих выходит молодой мужчина с коротко остриженной курчавой бородой в простом запахнутом кафтане. Он не спеша приближается к мужчине в тулупе, путь ему преграждают двое жандармов с винтовками. Подле них он останавливается, протягивает руку к мужчине в тулупе и говорит:

– Ну по руками, что ли?

Мужчина в тулупе смело шагает к своему виз-а-ви промеж жандармов и крепко жмёт руку:

– По рукам.

– Не заарестуете-от? – спрашивает рабочий, не отнимая руки.

Мужчина в тулупе оборачивается и нарочито громко спрашивает жандармского офицера:

– Мы же можем поручиться за безопасность переговорщиков?

– Слово дворянина, – кивает офицер.

– Ну и моё, – говорит мужчина в тулупе, – тоже. Меня ты, голубчик, знаешь.

– Знаю-от, – кивает рабочий и наконец выпускает руку мужчины из своей. – Через два часа ждите.

Жандармы и мужчина в тулупе поворачиваются к притихшей толпе спинами и уходят за левую казарму. Пройдя совсем немного, выходят на улицу. Здесь мужчина в тулупе и жандармский офицер садятся в сани, возница командует коням трогать, и сани едут, скрипя полозьями по слежавшемуся за зиму, бурому от дорожной грязи мартовскому снегу.

– Очень ловко вы придумали с переговорщиками, – говорит офицер мужчине в тулупе. – Пойдут, конечно, самые зачинщики, мы их – в холодную, остальные сами успокоятся.

– Вы дали слово дворянина.

– Во-первых, я обязан держать слово дворянина только с равными себе, всякой сволочи я ничем не обязан. Во-вторых, не лезьте не в своё дело, вы уже достаточно наломали дров.

– Что вы хотите сказать?

– Если бы не пустое прекраснодушие заводской администрации, такой беды бы не случилось. Кто пошёл на поводу у этих провокаторов и сократил им рабочий день до восьми часов? Это же казённый завод, как можно было такое допустить? Нет уж, господа прекраснодушные, хватит, вы уже сделали всё, что могли. Теперь отойдите в сторонку и позвольте действовать жандармерии.

Полозья саней всё так же скрипят по грязному снегу, сани едут по улице мимо домиков с красивыми наличниками на окнах.

Устин возвращается в астрал.

Вокруг Аттрактора собрались жадные до предательства люди, они поют и, чудится Устину, слегка подрагивают от удовольствия.

Вдруг Филину опять чудится нечто чужеродное в астрале. В глубине толпы астральных тел, постоянно меняющихся, не имеющих статичного обика, мелькает силуэт, привычный глазу Филина своим постоянством, своими чёткими обводам, что роднят его с книгой, плавающей перед Устином.

Силуэт мелькает всего мгновенье и исчезает, будто бы он ощутил на себе внимание Филина.

Что-то нехорошее происходит с душой Устина. Что-то пронизывает её отравленными шипами, разрывает ткань, из которой Творец сплёл бессмертную сущность. Кантата Предательства сама собой выходит из сознания Устина и расползается в астральном пространстве вокруг. В её тон вплетаются Кантаты Насилия и Обмана, их тройственное созвучие превращается в новые звуки потусторонней речи, они-то и калечат душу Филина. Они втискивают в неё знание слишком огромное, чтобы безболезненно обращаться в конечном человеческом сознании, слишком далеко отстоящее от линейного времени, чтобы закрепиться в астральном теле, которое подчиняется ему, рождаясь и умирая.

Поэтому знание помещается в вечной душе, извращая её, наводя порчу одним своим присутствием. Всё это Филин понимает одновременно с осознанием, где искать реку Смородину. Ему даже кажется странным, что сами демоны не знают местонахождение реки. Ведь она течёт с того момента, как первая мысль Творца отошла от своего создателя и бросила ему вызов.

– Что за бесовщина?! – долетает до Устина шёпот Платона Саввича.

Нечто выдёргивает Филина из астрала обратно в физический мир.

Платон Саввич сидит за круглым столом напротив Устина, веки на трёх парах его глаз открываются и закрываются, а взгляды этих глаз ходят из стороны в сторону, пытаясь обнаружить причину.

Устин знает причину, она сидит на его руке в виде крошечного комара и, проткнув его кожу своим тоненьким хоботком, вытягивает Филина из собственного тела.

Вот уже Устин смотрит на себя с тыльной поверхности собственной ладони. Видит, как сидит за столом и глядит на Платона Саввича стеклянными глазами. Подмечает, как замедляется дыхание в покинутом теле, как слабеют мышцы и голова начинает клониться к столу, опускаются плечи и расползаются руки.

Демонопоклонник замечает неладное слишком поздно, когда туловище, которым когда-то руководил Устин, вслед за головой, где помещались его, Устина, мысли, склоняется к изрезанной колдовской вязью поверхности стола. Рефлекторно Платон Саввич тянется поддержать пустое тело и упускает комара, в котором теперь сидит Устин, и который взлетает, едва только Платон Саввич подхватывает пустое тело под руки.

– Распроклятая ты мошка! – кричит Платон Саввич, – я тебя!

Устин – в окошко, да спокойно в свой удел через реку полетел. Почти как в сказке.

Река и небо кажутся одинаково свинцовыми, одинаково серыми и напитанными влагой.

На Симоновской стороне комар вылетает на неизвестную Устину площадь, подлетает к дому с двумя высокими шестиугольными, как в средневековом замке, башнями на фасаде, и, напрягая все свои комариные силы, поднимается к верхушке правой башни и ныряет в приоткрытое окно в её боковой части.

Оказавшись на дощатом полу в квадрате серого света, падающего из окна, Устин пытается сделать глубокий вдох, однако, у него ничего не выходит. И верно, он теперь – астральная проекция, так что может вообще не дышать, если не хочет.

Поднявшись, Филин ползёт к выходу из шестиугольной комнаты башни. Открывает дверь, вползает в комнату с большими окнами. За ними виднеются серое каменное ограждение балкона и пустота площади, над которой Филин только что летел.

Здесь его ждёт Топаз Яхонтов, одетый, как и при прошлой встрече, во френч и брюки цвета хаки. Завидев Устина, молодой человек привстаёт и выдыхает с удивлением:

– Спаси меня Творец!

– Что-то не так? – шипит Устин.

– Если бы вы видели себя со стороны, господин Филин, то не спрашивали бы.

Устин поворачивает голову влево, вправо и видит рядом с собой две своих же головы, поднимающихся из туловища на шеях слишком длинных и тонких, чтобы быть человеческими, но, тем не менее, обтянутых человечьей кожей.

– Ааааааа! – вопит Устин.

– Ааааааа! – вопят две его другие головы вместе с ним.

Тремя парами когтистых лап он закрывает три пары змеиных глаз. Безумная дрожь колотит его от кончиков трёх раздвоенных языков до последней чешуйки на хвосте. Каждая голова произносит по слову:

– Что

– со

– мной?

Топаз принимается ходить вокруг Устина, стуча каблуками по паркету. Заложив руки за спину, он качает головой и не столько говорит с Филином, сколько озвучивает собственные мысли:

– Интересно, интересно. Должно быть, это эффект колдовства, которым вы занимались в астрале, и о котором не желаете нам рассказывать.

Головы Устина спрашивают Топаза, опять разбивая реплику:

– Мне теперь

– всё время

– так ползать?

– Без понятия.

Головы Устина шипят по очереди:

– Я не согласен, Я

– так не

– Хочу.

Топаз вздыхает:

– Ничем помочь не могу. Это ваше колдовство, я первый раз с таким сталкиваюсь. Надо будет изучить поподробнее сей феномен.

– А ритуал,

– который отделит моё

– астральное тело?

– Уже провели. Вы почему-то не сказали нам, что связаны с двумя телами: одно передаёт вам опыт, а второе удерживает душу. А мы специально подготовили тело, чтобы привязать вашу душу к нему.

– Полагаю,

– оно не

– понадобилось.

Топаз качает головой:

– Нет.

– Хотите верьте, хотите не

– верьте, но я сам догадался об

– этом только прошлым вечером.

Топаз кивает в сторону двери:

– Ладно, пойдёмте к отцу.

Молодой человек выходит из комнаты на дубовую лестницу и спускается по ней. Филин пытается следовать за ним.

Теперь Устин ясно понимает, всё его тело обернулось змеиным. Чешуя покрывает грудь, живот, спину и туловище, которое вместо двух ног переходит в один длинный хвост. Пока он не задумывался над своими действиями, ползать получалось легко. Теперь, однако, он осознаёт, что не может двигаться вперёд и одновременно держать прямо часть туловища, из которого растут головы на человечьих шеях. Поэтому, следуя за Топазом Яхонтовым, Филин приникает к полу всем телом и движется вперёд, извиваясь, а у края лестницы останавливается и поднимается снова.

– Что-то не так? – спрашивает Топаз с нижнего пролёта.

– У меня нет

– ног. Я не могу спускаться

– по ступенькам.

– Тела у вас тоже нет, так что вы не поставите себе синяк и ничего не сломаете.

Устин напрягает своё змеиное тело и бросается со ступенек вниз, на площадку пролёта, где стоит Топаз. Яхонтов шарахается в сторону, Филин влетает в стену за его спиной и калачом падает на пол. Ничего при этом не чувствует.

– Свойства стен этого дома, – говорит Топаз, – прописаны так, чтобы работать и с физическими телами, и с астральными проекциями. Но вообще это далеко не всегда так.

– И что со мной

– будет если стена не

– работает с астральной проекцией?

– Вы пролетите сквозь неё. Если захотите.

Яхонтов спускается ещё на пролёт, Устин опять прыгает за ним.

С лестничной площадки Яхонтов ведёт Филина в коридор, обшитый дубовыми панелями, и в просторный кабинет слева со шпалерами золотого шёлка.

Здесь за широким дубовым столом их ждёт Адамант Яхонтов, в этот раз облачённый в чёрную фрачную пару. При приближении Филина толстый купец миллионщик раздваивается, потом сходится вновь, потом троится и вновь сходится, потом двоится и троится и сходится, и продолжает всё время колебаться таким образом.

– Это и есть господин Филин? – хором спрашивают его колеблющиеся копии у сына.

– Верно, отец.

– Вчера он выглядел по-другому. Позвольте узнать, господин Филин, в чём причина вашего перевоплощения?

Вопрос задан с недоверием, это настораживает Устина.

– Не могу сказать. Я

– не знаю, что

– они делали со мной. Я

– только знаю, что меня

– должны убить, когда закончат.

Адамант качает головой:

– Удобная позиция. Говорить, что не разбираетесь в чарах, а свою проекцию привязывать к двум телам одновременно. А потом ещё и менять её вид. Удобная позиция.

– Вы хотите меня

– в чём-то

– обвинить? – спрашивают головы Филина.

Адамант отмахивается с показным легкомыслием:

– Да никто не пытается вас ни в чём обвинить. Говорите, что хотели нам сообщить.

– Платон

– Саввич. Тот, что пришёл ко

– мне в номер.

Адамант Яхонтов заливисто хохочет:

– Как предсказуемо! Кто вас послал? Собор?

– Нет.

Весёлость моментально улетучивается из голосов астральных проекций Адаманта. Множась и сокращаясь, все они подаются вперёд и сухим деловым тоном интересуются у Устина:

– Собор разве не знает, что Верден приходила ко мне, и что я ей отказал? Или Собор боится, что я передумаю? Или это опять одно из дебильных видений этих никчёмных ворожей? Извольте ответить!

– Зачем мне

– превращаться в змею

– в таком случае? Думаете, мне

– удобно говорить и

– думать в

– таком виде?

– Я не знаю, – разводит руками Яхонтов, – может, вы – чокнутый, и Собор послал ко мне именно вас тоже из-за какого-нибудь пустого пророчества пустой дуры из башни? А может, вы и не знали, что придётся превратиться в змея, Собор вам просто не сказал. Я знаю, как они там делают дела.

Головы Устина шипят:

– Вы можете проверить

– мои слова. В доме Платона

– Саввича я нашёл лисью

– брошь.

– Уже интереснее. Но брошь могли подбросить, милейший, вы же её и подбросили, например. А? Каково?

– У вас

– наверняка

– есть колдовство, чтобы

– это проверить.

– Есть, да не про вашу честь, господин провокатор!

Договорив, Адамант заливисто смеётся.

Топаз закатывает глаза, потом открывает дверь в стене справа от отца и зовёт туда Устина. Филин ползёт за ним и оказывается в бильярдной.

– Побудьте здесь, пожалуйста, – просит его Топаз, – мне надо переговорить с отцом наедине.

Когда он уходит, Устин некоторое время кружит на одном месте, пытаясь удобнее устроить своё новое тело. Это довольно трудно, то хвост оказывается слишком длинным, то руки некуда деть. Наконец, он укладывает змеиное тело кольцами таким образом, что может поставить на него перед собой три пары собственных локтей, и на руки положить три головы. В такой позе он и ждёт, время от времени высовывая то один, то другой раздвоенный язык.

Мысли ходят между головами с трудом. Одно сознание будто начинает их, следующее подхватывает и довершает третье, каждое добавляя свой собственный тон.

"Тот мужик в астральной библиотеке не предупреждал о таком. Как посмотрит на меня Голуба? Никак не посмотрит, она останется гнить в этой колбе. Самое там место этой дуре, добрые дела наказуемы. А я, неужели я таким и останусь? Изменится ли моё родное тело, когда я вернусь в него? Или я продолжу ползать в такой астральной проекции? Это не так уж плохо, в определённых случаях физическое тело только мешает, и я смогу наверняка сделать себе любое, какое захочу, когда получу немыслимое. Может быть, в таком случае мне не нужно связываться с Платоном Саввичем, достаточно просто уйти? Нет, я не уверен, что демоны не смогут дёргать меня за ниточки, пока моё тело у них. Тело нужно в любом случае забрать, а вот Голубу забирать нет нужды".

Кантаты Насилия, Обмана и Предательства обращаются внутри его души в полной гармонии друг с другом, его мысли танцуют в такт их музыке.

Топаз появляется в библиотеке через некоторое время. Он заходит спешно, прикрыв за собой дверь.

– Вам нужно понять отца, – говорит он извиняющимся тоном.

– Что не

– так с вашим

– отцом?

– Его бурная реакция на ваше известие о Платоне Саввича, я это имею ввиду.

– Что же

– тут понимать? У

– богачей свои причуды, а

– ваше семейство очень

– богато.

– Дело не в этом. Вердены приходили к нам какое-то время назад, предлагали работать вместе.

– Работать

– вместе?

– Зачем?

Устин не может точно сказать, это интересно ему или Кантатам.

– Хотели подбить нас на мятеж против Собора. Они знают, у нас есть претензии к нему.

– У одной моей

– знакомой тоже есть претензии к

– Собору, но демоны к ней не приходят.

Наверное, всё-таки Кантаты. Собирают информацию, чтобы потом решить, как лучше обмануть или предать.

– Потому что ваша знакомая, скорее всего, просто сбежала из Китежа в просторы Северной Империи, и теперь перебивается случайными заработками. Я прав?

– Почти.

– Вот, а мы, Яхонтовы, – деловые люди. У нас есть вес в колдовском сообществе, и вместе с другими деловыми людьми, вместе с другими предпринимателями мы считаем, что с деспотией Собора пора кончать. Пора нам самим определять следующих делегатов в Собор, пора перестать пользоваться этими туманными предсказаниями ворожей, пора, в общем, вытащить родной Китеж из дремучего феодального средневековья в современный век со свободой собраний и отчётностью власти перед интересантами, то есть избирателями, я хотел сказать.

– А Вердены этого

– не хотят?

– Конечно, нет. Это ж демоны, чего они могут хотеть кроме разрушения? И вот они как-то пришли к нам с предложением сотрудничества, делая грязные намёки, что отец очень сильно пожалеет, если откажется. Отец, конечно, их выгнал, а через неделю пропал мой младший брат Янтарь. И отец просто не может себе признаться, что стал причиной его гибели. Потому он так ополчился на вас, когда вы сказали, что нашли лисью брошь именно у человека Верденов.

– Я не уверен,

– что он – человек. Во в

– всяком случае, полностью.

– Человек, человек. И в гораздо большей мере, чем думает сам. Однако, ваши слова нуждаются в проверке. Я имею в виду лисью брошь. Где вы её видели, можете сказать? Он носит её с собой?

– Нет. Я видел её у

– него в подвале, куда

– попал однажды.

– И где же этот подвал?

– Не могу

– сказать. Где-то

– на Курсантской линии.

– А точнее?

– Он сказал, что

– никогда не

– переезжал.

– Хм. Других сведений нет?

– Я мог бы

– узнать дом,

– если увижу его.

– Нет, сейчас вам опасно показываться на улице. Даже в виде астральной проекции. Вердены наверняка ищут вас.

– Тогда не знаю, чем

– ещё

– помочь.

– Попробуем найти этот дом так. Вам придётся ждать здесь.

– Там может

– быть моё

– тело.

– Поглядим.

Топаз оставляет Устина в библиотеке. Филин опять сворачивается клубком, упирает три пары локтей в собственный хвост, на три пары ладоней кладёт три головы. Никакие физиологические желания: голода, жажды, простого живого движения, – не посещают его, и он только размышляет. Думает о том, как построить Калинов Мост через реку Смородину. Ему кажется, знание уже содержалось в его памяти, но время и злые люди, которые не хотят прихода Змея, украли его и спрятали где-то. Где? Наверное, в астрале, раз Кантаты тоже были там. Всё знание можно найти в астрале, в том числе и про Калинов Мост. Но сейчас в астрал лучше не вылезать. Топаз прав, Вердены ищут его. Хорошо бы в ярости они сварили Платона Саввича заживо. В наказание за то, что демонопоклонник упустил Филина. Тогда одной бедой было бы меньше.

Устин представляет, как Платон Саввич бултыхается в кипятке, как вопит, пока лопаются и вытекают его глаза, слезают волосы и кожа, мясо начинает отделяться от костей. Он не знает, откуда эти образы появились в его сознании, его это и не волнует. Ему просто приятна сама картинка.

В этих чёрных грёзах его и застаёт Топаз, когда возвращается в библиотеку глубокой ночью.

Войдя, младший Яхонтов зажигает электрическое освещение. Ровный промышленный свет без свечной теплоты и трепетания открытого огня падает на бледное лицо Яхонтова и делает его ещё бледнее.

Топаз подходит к Устину, бросает на низкий столик перед ним лисью брошь и говорит непослушными губами:

– Вы оказались правы.

Он медленно, опираясь о подлокотники, опускается в кресло, откидывает голову на высокую спинку и глядит на Филина тяжёлым взглядом.

– На Курсантской линии стоит один из старейших домов города. Его построили ещё при первом императоре. Я решил, что если его хозяин – лицо, которое интересует вас, ему сейчас не до охраны своих владений. Он мечется по городу в поисках вас. И там в подвале мы, в самом деле, нашли эту брошь.

Топаз молчит некоторое время, потом добавляет:

– И золотой зуб брата, который эта тварь не переварила.

Устин приподнимает своё туловище, тремя парами глаз смотрит на Яхонтова и спрашивает:

– А моё

– тело

– нашли?

– Нет.

– Что вы

– теперь

– предпримите?

Топаз отвечает, всё с таким же трудом выговаривая слова:

– Мы не можем объявить войну Верденам. Они сильнее нас, они обедают с императором Северной Империи. Но эту тварь я уничтожу. Я этого так не оставлю.

Фразу заканчивает он уже твёрдым тоном и спокойным голосом продолжает:

– Даже хорошо, что к нам пришли именно вы. С вашим участием это будет выглядеть как ваши личные счёты с этой тварью. Он вам угрожал, вы убили его, вернув себе тело. А кто вам подсказал, как его убить – поди узнай ещё, у вас в Неро колдовской кремль на главной городской площади стоит.

– Месть?

– Предупреждение тем, кто думает навредить семье Яхонтовых. Что бесследно для них это не пройдёт.

– Раз моего

– тела нет у него в подвале,

– оно в Неро.

– Почему вы так решили?

– Пока я здесь жил,

– в Граде Симона, я видел

– рыбьи сны. А

– рыбьи сны видят

– только те, кто

– спит рядом со Старым Озером.

– В таком случае, мы можем разделаться с этой мразью там.

– Я даже

– знаю

– как.

– И как?

– Поможет имя,

– которым его

– называла

– мать.

– Онцифор

– Неревинич.

Часть 5. Глава 3. Купание облаков.

Остаток ночи Устин проводит в библиотеки вместе с Топазом. Яхонтов, в общих чертах обсудив с Филином план действий, уходит под утро, опустив плечи и чуть пошатываясь от усталости.

Книги в библиотеке, к удивлению Филина, оказываются доступны для чтения астральным проекциям. Материал для чтения выбирает скорее не он, а Кантаты, которые уродуют его душу.

Поэтому начало дня он встречает, листая одновременно три фолианта: "Трактат о подчинении бесов Сигизмунда Чёрного", "Записки о Кровавой Чаше Самсона, сына Хакона" и "Складки астральной ткани и что они складывают".

Топаз приходит в библиотеку во второй половине дня, приводит с собой слепую старуху. Сажает её напротив Устина, ставит перед ней мольберт с холстом, натянутым на раму, даёт в руки палитру с красками. Зажигает электрический свет.

– Постарайтесь поменьше шевелиться, молодой человек, – дребезжащим голосом произносит старуха, глядя на Устина.

– Это вы

– мне

– Говорите?

– Вам, молодой человек.

– Господин Филин, это художница Веселина Савостьяновна, про которую я рассказывал, – поясняет Топаз. – Она работала в иконописной мастерской, её выгнали после того, как она ослепла. Мы нашли её на улице просящей милостыню, когда гуляли по городу с астральной проекцией отца.

– Вашего батюшку я сразу приметила, – смеётся старуха, – видный господин был, да и сейчас хоть куда. Я всегда примечаю таких, оттого и лики на иконах у меня особенные получались. За них купцы-староверы тысячи готовы были отдавать. Да вот ослепла, дура старая, не нужна стала никому, выгнали.

Устин удивляется:

– Но вы же можете

– рисовать. Какой смысл

– был вас выгонять?

– Писать иконы-то я могу, милок, но больше я ничего не могу. За мной ухаживать надо. Не захотела хозяйка мастерской такой маетой маяться, вот и выгнала меня. А Яхонтовы – хорошие люди, подобрали меня, обогрели. Кормят вот, приставили девку, чтобы ходила за мной.

– Все наши семейные портреты последних лет написаны Веселиной Савостьяновной, – добавляет Топаз.

Слепая старуха работает над картиной три дня, и, когда заканчивает, Устин целиком оказывается на холсте. В библиотеке от него не остаётся ни клочка.

Картину пакуют и поездом везут сперва в Белокаменную, оттуда в Неро. Выгружают на вокзале и несут по тихим улицам провинциального города к берегу Старого Озера, к бледно-розовым стенам колдовского кремля. Филин, находясь на холсте, не видит окружающего мира, перед ним маячат книжные полки библиотеки, написанные старухой. Но, когда картину спускают на перрон в Неро, его трёхглавая проекция со змеиным хвостом подёргивается рябью. Это не колдовской кремль пытается разделить Кантаты и Устина, и не сон-рыба, что спит на дне озера под горой ила, разбивает триединство грехов своими грёзами.

Это собственная память Устина, что висит в здешнем воздухе, как и у любого, кто родился в Неро, взывает к его душе.

Изба, где мать дала Устину жизнь, и где сама с ней рассталась через три дня после родов, стоит четвёртой, если считать от берега Старого озера. Отец Устина, приходской священник, после смерти матери начал пить, его отлучили от службы и он замёрз на улице, когда Устин встречал свою десятую зиму. Мальчик уже давно жил фактически беспризорником, остался сиротой и на товарном поезде уехал в Белокаменную, попал на Хитрый рынок и там научился воровскому ремеслу. Могила родителей была в дальней части кладбища у самого поля. Он ходил к ней, прежде чем уехать в Белокаменную. Слева от неё тогда поднимался сугроб, под которым пережидал зиму большой травяной куст. Кончики его колосков ярко желтели на белом снежном куполе. Справа тянулось поле, над которым серые, по-зимнему тяжёлые облака лежали друг на друге как коржи в пироге из небесной муки. Между облаками и полем гулял злой ветер. Филин хорошо помнил его укусы, потому что провёл у могилы родителей весь день перед отъездом. Когда он вернулся в Неро уже честным вором, могилу отыскать не смог.

Всё это Устин вспоминает, пока картину несут в колдовской кремль, заносят там в трёхэтажное здание подворья у ворот на колдовской остров и ставят на пол в келье с маленьким стрельчатым окном в толстых каменных стенах. Топаз Яхонтов, сверкая лазоревым огнём из глаз, протягивает Устину руку и вытаскивает из холста на дощатый пол, шепча при этом свою колдовскую тарабарщину.

– У вас снова одна голова! – удивляется Яхонтов, глядя на Устина.

– Да? – Филин щупает свои виски и шею. – В самом деле. И рук как будто снова две. Но хвост остался.

– Дома и стены помогают, как говорят.

– Да уж. Только это стены, – Филин обводит рукой каменные своды, – скорее вашего дома. Я, пока жил, старался обходить их стороной.

– Мы нашли место, где Вердены спрятали ваше тело.

– Где же? Где-то в городе?

– Нет. Как вы, должно быть, знаете, в Старое озеро впадает река Осока, её дельта с наносами выдвинута глубоко внутрь озера. Выше по течению реки есть остатки древнего городища, поставленного ещё прежними хозяевами этих мест. Оно пришло в упадок, когда князья основали Неро. Но там остался могильник за тремя городскими валами.

– Опять мертвецы? – вздыхает Устин. – Сколько можно.

– Уже имели дело с неупокоенными?

– Пришлось.

– Мертвецы – хорошая стража, хоть и не лучшая. Но разбираться с ними, возможно, и не придётся. Чтобы пройти к могильнику через валы, которые основательно заросли лесом, и уцелеть, нужен оберег. У Платона Саввича он есть, поэтому разумнее сперва избавиться от него и получить оберег, а потом уже лезть за телом.

– Откуда вы всё это знаете?

Топаз разводит руками:

– Астральная библиотека. В общем, действуем, как договорились.

– Не совсем. Я буду ждать его на кладбище.

– Зачем?

– Это не вызовет у него подозрений. Он подумает, я вернулся проститься с родителями.

– Хорошо.

Из кельи Филин выползает на следующее утро. Ползает по городу, старается держаться от Старого озера на одинаковом удалении. Платон Саввич должен точно узнать, что Устин здесь. День хмурый, над серой гладью озера, измятой ветром, висит свинцовое облако, полное снега. На городских улицах тоже лежит снег, его наносы уже не тают и напоминают солдат, которые закрепились в городе и ждут скорого подкрепления.

Вечером Устин возвращается, а следующим утром, таким же хмурым и ветреным, как предыдущее, опять выползает под свинцовое небо.

Сегодня он, однако, направляется к озеру и ползёт вдоль берега. Он видит, как облако спускается к центру озера, будто кто-то сверху продавливает его могучей ладонью, или кто-то снизу засасывает глубоким вдохом. Отец, когда видел такое, говорил, сон-рыба ворочается во сне и своими плавниками цепляет облака. Бывало, напитанная влагой или льдом воздушная вата и вовсе касалась поверхности воды в центре озера, потом несколько дней никто в городе никаких снов не видел.

На берегу попадаются любопытные зеваки. Устин, укладывая своё тело на грунт петлю за петлёй, огибает баб, которые перебирают в разговоре приметы, подходящие к этому событию, и детей, которые спорят на разную детскую ерунду, замочит сегодня облако своё брюхо или нет.

Розовые стены колдовского кремля остаются позади, их сменяют окантованные наличниками окна, которыми избы глядят на воду, точно модницы – подведёнными глазами, Устин минует их тоже, переплывает ров старой, звездчатой крепости. Углубляется в сады вокруг города и достигает, наконец, того сада, где люди копают землю без расчёта на урожай.

Народа на кладбище нет, деревья без листьев чёрным караулом стоят над могилами и торжественно молчат о покойниках. Филину чудится, возможно, из-за пребывания в форме астральной проекции, что смерть сочится из зарытых в землю гробов и питает древесные стволы через разлапистые корни, с каждым годом прибавляя им по кольцу, и вытягивает ввысь их ветви. А сейчас она, собравшись в жухлых листьях, сорвалась вниз, вернулась в породившие её трупы, чтобы следующей весной возобновить круговорот. Круговорот смерти в природе, которому требуется всё больше и больше покойников для поддержания своего хода.

Филин, шипя пустые предостережения неизвестно кому, проползает кладбище насквозь и останавливается на другой его стороне. Поднимает переднюю часть своего туловища, водит им из стороны в сторону перед полем, в снежном покрове которого виднеются бурые прогалины земли, точно дыры в изъеденной мышами скатерти.

Устин не помнит в точности, где лежат его родители, и решает, пусть это будет здесь.

Кладбище чувствует его присутствие, смерть начинает капать с ветвей дымчатыми каплями, они пытаются собраться вместе в астральные отголоски закопанных здесь людей, но жухлые листья, скрюченные последней агонией, мешают им стекаться в низины.

Жухлые листья дают Филину время, Устин надеется, этого времени ему хватит, и Платон Саввич не заставит себя долго ждать. Он прикрывает глаза и видит.

Демонопоклонник сходит на перрон Неро. Скептически оглядывает станцию и народ, сошедший вместе с ним. Не любит он эти старые углы, не любит народ, осевший здесь и хоронящий здесь своих покойников из века в век. Возможно, потому что сам вышел из такого старого угла, но его могила до сих пор пустует. Он давно не думал о ней, но сейчас почему-то вспоминает, и пропитанная могильной сыростью пустота пробегает морозом по его коже. В этом неприятном чувстве он, как и во многих своих прочих злоключениях, винит Устина.

– Жрать я эту муху буду долго, – стрекочет Платон Саввич сам себе хелицерами, спрятанными под щеками, – он ещё тысячу раз попросит меня о пощаде.

Сначала в ссудную кассу Верденов передохнуть с дороги и хлопнуть коньячку, потом за мухой.

Когда эта мерзкая муха пропала, Вердены собрались вместе и стали гадать, кто мог увести драгоценное сокровище у них из-под носа. Как всегда, они начали плести заумные рассуждения, перебирая перечень кандидатов в главные враги. Этот перечень был длинным и содержал в себе как другие колдовские семейства из-за Янтарного моря, так и, например, местных чародеев и даже персонажей былин.

Платон Саввич тоже начал плести сети, но он не любил заумные рассуждения, и его сети были вполне конкретными.

Он оплёл ими Град Симона и, поскольку он уже надкусил душу мухи и примерно знал её прошлое, протянул нити в Белокаменную, Неро и Медвежий Угол. Вчера нить из Неро задрожала, Платон Саввич побежал по ней сквозь пространство, шустро перебирая всеми шестью лапками. На подходе к Неро он вновь обернулся человеком и теперь стоял на перроне, соображая, в какой стороне недавно открытая в городе ссудная касса Верденов. Луковичные купола и островерхие крыши колдовского кремля его взгляд виртуозно обтекает.

Вспомнив направление, он шагает к краю низкого перрона, неудачно ставит ногу, поскальзывается и валится в бурую сырую траву. Как можно поспешнее выбирается из неё обратно на перрон, бормоча ругательства в адрес немытой провинции.

Устин на кладбище сворачивается клубком. Ловушка сработала, демонопоклонник ступил на сонную печать.

Платон Саввич пешком добирается до ссудной кассы в двухэтажном каменном доме напротив новых торговых рядов. По дороге несколько раз смотрит в сторону озера, сколь ни противен ему вид колдовского кремля на переднем плане. Внимание Платона Саввича привлекает облако, что слишком низко спустилось к водной глади.

В ссудной кассе он проходит в кабинет управляющего, распоряжается принести себе коньяку, чай и суп из ближайшего трактира и велит не беспокоить некоторое время. Ему надо отдохнуть с дороги. Ночной забег по протянутой нити в морозном воздухе его порядком утомил.

Управляющий достаточно напугался удостоверением ревизора, что показал ему Платон Саввич, и на демонопоклонника глядит с подобострастием, а его приказы бросается исполнять с благоговейным рвением. Он лично приносит в кабинет столичному гостю еду и выпивку, затем оставляет там Платона Саввича одного и твёрдо решает, что по собственному почину не будет беспокоить гостя.

Платон Саввич отогревается, утоляет аппетит и некоторое время просто сидит в кресле и глядит в окно. Затем резко встаёт и идёт к двери. Рывком открывает её и буквально сбегает по лестнице на первый этаж. Вместе с коньяком по жилам Платона Саввича растекается охотничий азарт, он гонит демонопоклонника к цели, заставляя игнорировать остальной окружающий мир. Выйдя из конторы, Платон Саввич проходит под окнами кабинета, где только что пил коньяк, и устремляется к кладбищу. Если бы он посмотрел в окно, то увидел бы себя там до сих пор сидящим в кресле, но охотничий азарт, разгоревшийся на удивление жарко, не позволяет ему отвлекаться от цели.

– Люди – всего лишь сентиментальные мухи, – стрекочет себе под нос Платон Саввич, – их сентиментальность делает их такими же предсказуемыми, как и безмозглых насекомых.

Устин ждёт, свернувшись клубком. Вокруг накапало уже много смерти, её испарения клубятся промеж деревьев и надгробных плит, тут и там рождая призрачные, нечёткие фигуры. Ещё чуть-чуть времени, и они смогут тянуться к нему.

Что-то шелестит слева, заставляет колебаться испарения смерти. Затем справа, ближе. Затем опять слева между могилами. Затем справа. Опять слева, ещё ближе. Теперь справа. Клубы смерти колышатся вокруг Устина в такт невидимому пока движению.

Внезапно ткань испарений смерти раздаётся в стороны, гигантский багряный паук бросается из неё Устина.

Филин, готовый к нападению, прыгает в сторону и быстро ползёт между деревьями к берегу озера. Багряный паук о шести ногах кидается за ним, прыгая от дерева к дереву. Чёрные стволы, пропитанные могильной смертью, стоят друг к другу слишком близко и мешают пауку достать змею, ползующую между ними. Голые ветки хлещут паука по морде, по чувствительным хелицерам, сучья тычутся в три пары глаз. Гнаться за змеёй неудобно, остановиться и выпустить из бородавки паутину тоже не получается, гад, которым обернулся Устин, слишком шустро виляет между деревьями, не позволяя толком прицелиться.

Устин приводит паука на берег Старого озера, ныряёт в воду и устремляется к центру водоёма, к тому месту, где сизое облако почти касается его поверхности.

Паук бежит за ним по поверхности воды, расставив лапы и перебирая ими, точно водомерка. Под собой он видит длинное извивающееся тело змеи, но достать опять не имеет возможности.

– Ты можешь убежать, но ты не можешь спрятаться, – думает про себя Платон Саввич, – я уже почти над тобой, значит, как только ты достигнешь берега, я тебя достану. А если вздумаешь нырнуть, я нырну следом.

Паук слишком увлечённо смотрит вниз за Устином и не замечает, как оказывается в облаке. Чем глубже он забирается в сизую массу водяных паров, тем слабее становится дневной свет. Наконец, он меркнет совсем, под лапами паука и под змеиным тело Филина проступают звёзды, будто Платон Саввич гонится за Устином по ночному небу.

Платон Саввич застывает на месте, останавливается и Устин чуть поодаль. Бесконечная чернота под ними, наполненная миллиардами миров, будто бы дышит, то раздувается, то сокращается. Будто бы ворочается, будто бы она, выгнувшись рыбьей спиной с плавниками, сотканным из пустоты, плывёт сквозь пространство, заполненное межзвёздным газом и реликтовым излучением, обходя одни гравитационные течения и окунаясь в другие. Кроме гравитации, ничто больше не оказывает на неё влияния: атомы мезвёздного газа свободно пролетают сквозь её брюхо, выброшенные звёздами фотоны безо всяких препятствия прошивают её тело насквозь от чешуи до чешуи.

– Онцифор, – слышит Платон Саввич, – Онцифор, ты почему так долго ехал?

– Кто воскресил тебя, старая ведьма? – бормочет себе под нос Платон Саввич.

– Что задержало тебя в Плескове, Онцифор?

– Ты должна быть мертва.

– Я ходила к концевому старосте, спрашивала, не возвращался ли кто с твоей стороны последнее время.

– Я же съел тебя, – в нерешительности произносит Платон Саввич.

– Думала, может быть, кто-то видел тебя, Онцифор.

– Я же сварил тебя заживо, я же видел этими вот глазами, как ты вопила в кипятке.

– Я так волнуюсь, Онцифор.

– Я же видел, как ты вопила в кипятке, мама!

– Я помню, сынок.

– Не называй меня так! Я тебе не сын, я сварил тебя заживо!

– Мне было очень больно, сынок.

Платон Саввич орёт:

– Я тебе не сын!

– Это неправда.

– Правда, мама, правда. Я отказался от тебя, предал тебя, я мучил тебя и убил.

– Я помню, сынок. Но ты до сих пор называешь меня мамой.

Онцифор превращается из паука в мальчика, он стоит в светёлке с низким потолком, а перед ним на лавке сидит его мама в светлом сарафане, расшитом золотом. Она разводит руки в стороны и зовёт его:

– Иди ко мне, я обниму своего сыночка.

– Мама.

– Ну что же ты стоишь? Иди скорей.

– Мама!

– И всё будет хорошо.

Онцифору вдруг чудится кошмар, будто бы он превартился в огромного паука и ест людей заживо. Он так пугается, что бросается в объятья матери без оглядки.

– Мамочка!

Устин выбирается из воды. Облака вновь вернулись в небо, гладь Старого Озера помаленьку пропитывается вечерними сумерками. На берегу никого.

Филин ползёт в свою келью.

Первая часть плана завершилась успешно. Теперь надо вернуть своё тело.

В келье на подворье его ждёт Топаз. Увидев Устина, интересуется:

– На озере всё прошло гладко?

– Да. Она набросилась на него, как только мы углубились в облако. Он не сильно сопротивлялся.

– Ну и хорошо. Теперь будет долго его переваривать.

– Вам полегчало?

– Да. Полегчало. Пока вы расправлялись с ним, мы забрались в контору и достали оберег, – с этими словами Топаз указывает на кабаний клык, что лежит на столе. – Вечером пойдём в могильник и к утру притащим ваше тело оттуда.

– Благодарю за щедрость. Об этом ведь не было уговора.

– О чём?

– О том, что вы будете лазить куда-то за моим телом.

– Я не демон. Я не обязан соблюдать условия строго.

Устин проводит ночь на поле рядом с кладбищем. Он выбирает место достаточно удалённое, чтобы капающая с деревьев смерть не могла его достать, и до самого утра смотрит на чёрные деревья и могилы под ними. Какой-то шёпот долетает до Филина в поле, может, истории из писания, которые рассказывал отец, а может, колыбельная, которую никогда не пела мать.

Часть 5. Глава 4. Погашение задолженности.

Когда солнце восходит, Филин выходит из подворья и заходит в колдовской кремль. После первого же шага он придирчиво осматривает себя. Ну да, это опять он, Устин Филин, не слишком красивый, но привлекательный молодой человек в дорогом костюме-тройке. Он снова помнит себя и помнит, чего хочет. Кантаты никуда не делись, они яростно скребутся в его сознание, стараясь придавить Устина к земле и заставить ползать по-змеиному, но пока он чувствует в себе силы сопротивляться. Неужели так подействовала колыбельная, которую он никогда не слышал?

Топаз ждёт Устина в келье внутри красиво расписанного терема, преображение Филина никак не комментирует. На столике рядом с креслом, в котором сидит Яхонтов, Устин замечает флакон с золотистой жидкостью.

– Где моё тело? – спрашивает Филин.

– Внизу, в зале подготовки. Демоны поместили его в специальный раствор, чтобы оно долго сохранялось без пищевой подпитки, и сейчас надо привести его в порядок.

– Но я смогу им пользоваться, оно рабочее?

– Думаю, да.

– Долго его будут готовить?

– Нет. Нам как раз хватит времени для ритуала. Начнём?

– Пожалуй.

Топаз выпивает золотистую жидкость из флакона и просит Устина:

– Встаньте, пожалуйста, в этот круг у окна.

Филин шагает в разорванный круг, начертанный мелом на полу под стрельчатым окном. Топаз прокалывает палец иглой, преклоняет колено и проводит пальцем по разрыву, запечатывая круг своей кровью. Выпрямляется и говорит Устину, глядя прямо в глаза:

– Мне жаль, что так получилось, и лично к вам я никакой вражды не испытываю. Но вы были частью сделки.

– Сделки?

– Вердены согласились выдать Платона Саввича в обмен на вас.

Голос Устину изменяет. Филин хрипит:

– Мне казалось, вы враждуете в первую очередь с Верденами. А не с Платоном Саввичем.

– Да. Поэтому я пошёл с ними на сделку. Я знаю то, чего не знают они. И чего пока не знаете вы.

– Что же это?

– Не могу вам сказать. Потому что они могут читать ваш астрал.

Устин скалится волком. Его шкуру уже продали в непонятной ему торговой комбинации. Когда он успел стать призовым зверем?

– Спасибо, – говорит Топаз.

Филин бросается к окну, но на натыкается на невидимую стену, будто бы выросшую из круга на полу. Топаз бормочет что-то на колдовском языке, золотистый огонь в его глазах разгорается ярче, а комната вокруг Филина, наоборот, темнеет. Он не оставляет попыток пробиться сквозь невидимую стену, хотя сам понимает их тщетность. Раз за разом он бросается на невидимую преграду, пока комната вокруг него не исчезает вовсе и не сменяется тьмой.

Тьма приносит с собой ощущения, от которых Устин отвык за прошедшие несколько дней: чувство осязания, чувство собственного тела. Этому он, однако, совсем не рад, он не может пошевелить ни рукой ни ногой, и ему едва хватает воздуха, чтобы дышать. Наверное, так же чувствует себя Голуба в колбе. Филин уходит в собственные мысли, в лабиринт из воспоминаний. Похоже, это всё, что ему остаётся перед тем, как Вердены найдут его: либо таскаться по пыльным переулкам прошлого, либо летать в кислотно ярких безумных видениях, но туда он пока не хочет. Пока ему достаёт силы воли противиться их сладкому зову.

Воспоминаний у него не очень много, счастливых, наверное, нет ни одного. Хороших несколько найдётся. Можно по пальцам руки пересчитать, наверное. Леденцы, которые он покупал на деньги, полученные от сбора ветоши. Вот, наверное, и всё. Сколько леденцов, столько и хороших воспоминаний. Почему-то его сразу поставили в такие условия, где проще всего оказалось стремиться к разудалой гулянке на воровской малине, после которой всегда тошнит независимо от количества выпитого. А как выбраться из этих условий, никто ему не объяснил. Сам он попытался вот, да ещё сильнее увяз. Может, ему встречались не те люди? Устин вспоминает, сколько хороших людей он встретил за свою жизнь. Никого, кроме Голубы вспомнить не может. Голуба теперь в колбе в подвале банка Верденов, а он, Устин Филин, решил оставить единственного хорошего человека, которого он встретил, в полной власти демонов.

Он не знает, сколько времени проводит в коконе, но в один момент сквозь пелену колдовской паутины к нему просачиваются звуки. Будто бы от пистолетных выстрелов и ещё, кажется, матерная ругань. Устин принимается колотиться в коконе и вопить со всем возможным неистовством, надеясь привлечь внимание.

Ему это удаётся, он чувствует, кто-то трогает кокон снаружи. Он орёт ещё громче, но тут же успокаивается, как только паутину рядом с его лицом протыкает нож.

После того, как кокон вокруг его лица разрезали, Устин видит своего спасителя: усатого мужчину в мундире колдовского стражника, бледный колдовской огонь бросает зеленоватый отсвет на его лицо.

– Борис Михайлович! – кричит стражник кому-то за своей спиной, – Борис Михайлович, тут, кажется, живые есть!

– Живые? Кто? – слышит Устин вопросы.

– Чародей какой-то.

Рядом со стражником появляется лицо молодого гвардейского офицера.

– Вы как, целы? – спрашивает он Устина.

– Как будто да.

– Лежите смирно, сейчас мы разрежем кокон и освободим вас.

Когда работа закончена, Устин садится на каменном ложе, где лежал кокон, и спускает босые ноги на земляной пол. Одежды на нём нет, и холод, настоенный на подземной сырости, заставляет его дрожать.

– Идти можете? – спрашивает молодой офицер.

– Да, наверное.

Офицер снимает шинель и накидывает на плечи Филину. Тот кутается в неё, поджимает ноги. Окидывает взглядом помещение – тесную земляную нору с двумя вытянутыми валунами слева и справа от входа. На валуне справа сидит он, Устин, на валуне слева покоится кокон. Свет исходит из колдовского фонаря, поставленного на него.

В нору заходит ещё один офицер, разговоры на его мундире вышиты кармином. Устин узнаёт его, это сменщик Жданова, которого он видел на Обжорном рынке. Хорош собой, строен, высок, чёрные кудри выбиваются из-под фуражки, аккуратные усы добавляют юному лицу ровно столько мужественности, сколько нужно. В больших глазах светится молодое счастье, даже могильный мрак не в состоянии затушить его.

Как же его звали? Севка, Всеволод, стало быть.

– Живой? – Всеволод кажется обрадованным.

Он подходит к Устин совсем близко и наклоняется к нему. Глядит некоторое время внимательно, затем распрямляется и оборачивается к Борису:

– Нет, не его я видел тогда на рынке. Но здорово, что живой. Уже не зря пришли, хоть одну душу вытащили из лап этих Верденов.

– Его надо наверх, – отвечает Борис, – к костру.

– Вот и проводи.

– Нет, я только спустился. Лучше ты.

– Тогда держи мою шинель.

Отдав шинель Борису, Всеволод обращается к Устину:

– Что ж, сударь, пойдёмте. К сожалению, сменной обуви у меня нет, но здесь недалеко.

Из норы, пригнувшись, Устин и Всеволод выходят в узкий земляной коридор, Всеволод поднимает с пола оставленный им фонарь и ведёт Устина за собой.

– Мы тут ищем одну шельму, которая убила нашего товарища, – рассказывает Всеволод, – наш чародей, мессир Пюпас, узнал, что шельма может прятаться здесь. Но пока находили одних мертвецов.

– В коконах?

– Нет, в коконах какая-то мерзость плавает. Мы вскрыли один, сразу у входа, нас всех сразу повыворачивало, и больше мы к ним не подходили. А мертвецы здесь что-то вроде стражников, ходят по катакомбам да бросаются на нас.

Коридор плавно поднимается вверх, слева и справа в его стенах мелькают чёрные провалы поворотов и ответвлений. Иногда Всеволод сворачивает в один из них, ориентируясь по отметкам на земляных стенах. На подходе к очередному чёрному провалу Устин хватает Всеволода за плечо.

– Что такое? – спрашивает офицер, остановившись.

– Я слышу их. Мертвецов.

– Там, за поворотом?

– Да. Идут сюда, двое или трое.

Всеволод передаёт Устину фонарь, сам из кобуры достаёт чёрный револьвер.

– Посветите мне, будьте добры, – просит Филина.

Устин согласно кивает.

Офицер перебегает проход и прижимается спиной к земляной стене. Взводит курок на револьвере. Говорит Устину:

– Давайте.

Устин высовывается в проход и светит туда фонарём. С другой стороны в него заглядывает офицер.

Зеленоватый свет ложится на стены и пол у самого выхода в коридор, а дальше будто растворяется во тьме. Устин слышит, как там пляшут бесы. Шум от их возни становится всё громче, пока вдруг из тьмы не выскакивает нечто на четвереньках, похожее на скелет с клыками и длинными когтями вместо кистей рук. Останки мяса темнеют на его костях. Без единого звука оно бросается к Устину и Всеволоду. Офицер стреляет раз, другой, третий, грохот разлетается между тесными стенами, грозит взорвать череп Устина изнутри. Едкий запах пороха смешивается с затхлым воздухом подземелья.

Упырь падает к ногам Устина, из тьмы выскакивает другой и тоже падает под пулями из револьвера Всеволода. За ним следует третий, но барабан в револьвере уже пуст, Всеволод отбрасывает его в сторону, тянется за шашкой в ножнах на бедре. Гомункул оказывается рядом с Устином, заносит костяной клык для удара. Всеволод бросается между Устином и живым мертвецом, но поздно, клык опускается на плечо Филина и пробивает его. Устин охает, роняет фонарь и оседает на пол.

Всеволод отталкивает упыря плечом и рубит шашкой.

– Сильно вам досталось? – спрашивает Устина.

– Бывало и похуже.

– Идти сможете?

Устин пытается подняться, но опять сползает на пол по земляной стене.

– Я слишком долго не ходил этими ногами, – сообщает офицеру.

Всеволод убирает шашку в ножны, поднимает с земли револьвер, заряжает его, убирает в кобуру и обращается к Устину:

– Тогда обопритесь на моё плечо, вот так, перекидывайте руку мне через шею, вот, раз-два встали!

Дальше они идут боком, потому что коридор слишком узок для двоих. Ледяная земля обжигает Устину ноги.

– Опять упырь, – говорит он Всеволоду.

– В котором проходе? Слева или справа?

– Справа.

Всеволод разворачивается поудобнее и ждёт с револьвером в руке. Когда упырь показывается, стреляет в него.

– У следующего прохода тоже справа.

Там офицер разряжает револьвер в очередного упыря, убирает оружие в кобуру и говорит Устину, криво улыбаясь:

– Патронов больше нет.

– Далеко ещё?

– Нет.

– Может, я подожду здесь, пока вы сбегаете за помощью? Вам одному будет проще, они даже не дернуться за вами.

– Ага, и пока я буду бегать туда-сюда, вас разорвут на платки. Нет уж, выбираться будем вместе.

Дальше офицер тащит Устина, в свободной руке держа шашку наголо. Внезапно останавливается. Филин выглядывает из-за него и видит, проход перегородили два упыря. Они противны своей неестественностью, омерзительны насмешкой над замыслом Творца, скрытой в их облике. Вдоль скелетных остовов свисают кости рук, на каждой по медвежьему когтю вместо ладони. Человеческие челюсти не закрыты до конца, мешают вставленные в них звериные клыки. Они стоят, не шевелясь, точно экспонаты из Собрания Редкостей на набережной Новой реки.

Всеволод опускает Устина на землю, и, как только распрямляется, упыри бросаются на него. Первого офицер срубает шашкой, но второй сбивает его с ног, забирается верхом и тянет свои клыки к горлу Всеволода. Темнота за спиной Устина сменяется зеленоватым колдовским светом, возникает Борис, он подлетает вплотную к упырю с фонарём в одной руке и револьвером в другой, трижды стреляет, упырь валится на землю.

– Ты вовремя, друг, – говорит Всеволод, поднимаясь и тяжело дыша.

– Услышал шум драки и побежал, что было сил, – тоже тяжело дыша, отвечает Борис.

До выход на поверхность, в самом деле, остаётся два поворота и полтора десятка шагов. Устин, Всеволод и Борис проделывают этот путь втроём.

Наверху, на засыпанном снегом лугу под серым небом разбит настоящий лагерь с палатками, костром, кухней, санным обозом и лошадьми, укрытыми попонами. Сразу понятно, люди пришли сюда не на один день.

Устина отогревают, находят солдатское платье почти в пору. Отводят на допрос к стражнику, где Филин рассказывает, как сбежал из Китежа, но не успел встать на учёт и получить чародейский билет, какой-то прихвостень демонов сцапал его раньше.

– Что же ему от вас было нужно? – спрашивает стражник.

– Пёс его знает, – пожимает плечами Устин. – На глаза мои позарился, себе захотел забрать.

– Глаза у вас, и правда, преинтересные. И давно вы пили отвар, вы говорите?

– Не знаю, сейчас как будто поздняя осень или начало зимы, так?

– Так.

– А из Китежа я вышел в Неро, деревья стояли ещё с листьями. С жёлтыми. А отвар я выпил в середине лета. Я ведь потому и сбежал, потому что уже тогда огонь из глаз не уходил. А Собор ничего не говорил мне, что дальше будет, чего ждать.

– Да, это они любят.

– Вот, ну я испугался и сбежал.

Стражник как будто верит Устину, во всяком случае, считает историю достаточно достоверной, поэтому просто наказывает Филину получить чародейский билет в Неро, когда они туда вернутся.

Возвращаются они туда на следующие сутки под снегопадом из пушистых хлопьев. Кроме Филина, во время рейда в могильниках нашли массу колдовских приблуд, до которых Устину нет никакого дела. Он трясётся в санях и ему чудится, родной город приветствует его возвращение салютом из белого конфетти. Или провожает в последний путь.

В Неро он добирается до известной ему малины и продаёт хозяйке шинель стражника, получив на сдачу одежду, в том числе заношенный, латанный перелатанный кафтан и картуз, чтоб уши не мёрзли.

В последний раз гуляет по улицам родного города, смотрит на Старое Озеро, покупает билет на поезд и едет в Град Симона. Наверное, дело в том, что у него нет силы воли. Если бы она была, он не позволил бы всяким чародейкам с карими глазами отвернуть себя от мечты. А он ведь до этой чародейки даже пальцем не дотронулся и никакой серьёзной ласки не получил. И не получит уже. С другой стороны, он был обречён с того момента, как первая капля его крови упала на этот чёртов аттрактор, и оттуда проклюнулся первый цветок. Демоны не отпустили бы его, они бы заставили его пропеть Кантаты так или иначе, а потом достали бы из него знания, разметав его душу в клочки.

Так думает Устин, пока сидит в купе поезда, и земля, которую Творец укрывает на зиму снегом, проносится за окном.

Значит, ошибка была допущена, когда он согласился на предложение Василь Василича Панамы Толстого. Да, надо было отказываться, конечно. Воровал бы себе он, Устин Филин, спокойно и дальше, когда-нибудь его бы поймали, отправили бы на каторгу, он бы оттуда сбежал или не сбежал, в любом случае, продолжил бы жить честной воровской жизнью. Отбирать у людей деньги и по установленному порядку пропивать их и тратить на проституток, пока его бы не зарезали, не сгноили бы на каторгах или он сам, не растеряв всю воровскую сноровку, не опустился бы из воров в нищие. Какие ещё пути у него были в этой жизни, у маленького человечка без матери и отца, который с пяти лет собирал ветошь на улице, чтобы прокормить себя? Да, кого-то из его сверстников брали себе в услужение лавочники, купцы, посудомойки, кого-то – рабочие на завод, но всех брали по рекомендации, а за него, Устина Филина, некому было просить.

Так что, здраво поразмыслив, Устин не видит особых причин грустить по жизни, которая его ждала и которую он никогда не проживёт.

Оказавшись во Граде Симона, первым делом Устин направляется в гостиницу, где квартировал, и, скрывая лицо за воротом кафтана и под опущенным на самые глаза картузом, справляется о Никифоре Ощепкове. Говорит, принёс ему записку от одной барыни.

– Не удивлён, – ухмыляется в усы метрдотель, – этот Ощепков – видный господин. Сюда он, правда, никого не водил, но, значит, где-то в других местах свои дела по дамской части обделывал.

– Так он сейчас здесь? Записку-то я могу ему передать? – уточняет Устин.

– Нет, с неделю уже не появлялись, наверное. Но номер за ним по-прежнему, я думаю, он сюда вернётся. Так что ты записку оставь, я ему её передам.

– Не могу, – качает головой Устин, – барыня уж больно знатная. Боится за свою честь.

Выйдя из отеля на улицу, Филин бормочет себе под нос:

– Себя самого грабить ещё не приходилось. Для этого надо подготовиться, и начнём мы с простенькой городухи.

Первым делом крадёт с прилавка новейшее изобретение и образец высокотехнологичного импорта – канцелярские скрепки, потому что для работы со скрепками нужен дневной свет. На улице в сквере после продолжительной возни и поломки нескольких скрепок изготавливает из оставшихся простенькие вороток и отмычку. Затем крадёт из новомодного магазина готового платья брюки и пиджак, а в универсальном магазине купцов братьев Евстигнеевых, всегда полном скорее зевак чем покупателей, в толчее умудряется спрятать в полах кафтана бутылку вина. Воровское чутьё ведёт его в проходной двор, где он пробирается на чёрную лестницу и переодевается в ворованное, оставляет кафтан, смачивает шею и виски вином из бутылки. Теперь кафтан надо снести на Соломенный рынок и выручить за него пару медяков, чтобы было, чем платить в гостиничном ресторане.

От Соломенного рынка до гостиницы идти не очень далеко, и зима только вступает в свои права, поэтому Устин почти не дрожит под неодобрительным взглядом швейцара, когда проходит в вестибюль и далее в ресторан.

В ресторане он долго пьёт чай, затем поднимается на свой этаж. Тщательно слушает пустой коридор, наконец, решается, опускается перед дверью на колено и скрепками открывает её.

В номере чисто. Притворив дверь, Устин быстрым шагом подходит к платяному шкафу, распахивает его дверцы, роется в карманах пальто. Да, вот она, чековая книжка на предъявителя. Теперь дела пойдут проще.

Прямо здесь Устин выписывает сам себе чек, благодаря Творца, что родился в семье церковника и потому обучен грамоте.

В банке обналичивает чек, опять покупает себе простенький кафтан, картуз, носовой платок и булавку. Едет на Симоновскую сторону, где долго ходит по улицам, пока не натыкается на отца Голубы. Тот слоняется по тротуарам и просит милостыню у случайных прохожих. Просит он денег и у Устина.

– Это ж я, отец. Устин.

– Устин? Какой такой Устин?

– Тот самый Устин.

– Ах, Устинушка, прости, не признал тебя сослепу. Рад тебя видеть, Устинушка, а у нас горе приключилось. Дочка пропала опять. Опять лихие люди утащили, наверное, Голубушку нашу. Старуха моя который день работать не может, всё плачет.

– Ты, я вижу, подбойное ремесло тоже забросил.

– Забросил, Устинушка, как есть забросил. Без дочкиного колдовства совсем мои руки не работают.

– Послушай, отец. Мне надо из города уехать, а Голуба вернётся скоро.

– Не может быть, Устинушка!

– Вернётся, обещаю тебе. Я сам её искал, так что я знаю, о чём говорю.

– И когда же нам со старухой её ждать?

– В ближайшие дни, отец. И вот когда она вернётся, передай ей вот этот свёрток.

Филин протягивает старику завёрнутую в носовой платок, заколотый булавкой, чековую книжку.

– Это от меня подарок. Сами не открывайте, отдайте ей. Она разберётся, она у вас грамотная.

– А ты сам не хочешь передать?

– Не могу я, отец. Мне надо уезжать сегодня вечером.

– Ну хорошо, Устинушка, спасибо. Передадим в лучшем виде. Может, зайдёшь старуху повидаешь мою?

– Нет, отец, идти мне надо.

Устин прощается со стариком и возвращается на другой берег Новой реки. Едва он сходит с моста, как понимает, насколько сильно боится идти к дому со стеклянным колпаком на угловой башне. Ноги буквально вмерзают в холодную каменную мостовую, огромных усилий ему стоит переставлять их, направляя своё тело к ближайшей чайной. Здесь он плюхается на лавку, долго пьёт чай и разговаривает с пустым местом напротив:

– Наверное, ты лучше меня, и в таком случае всё заканчивается не так уж и плохо. Наверное, мне должно быть всё равно, потому что помнить тебя я не буду. Заботься о стариках, найди себе мужа, роди детей. В общем, живи хорошей жизнью. Ты грамотная, ты сумеешь эту жизнь отыскать. У меня, вот видишь, не получилось. Наверное, есть смысл в разговорах о ранге, которые вёл Платон Саввич. Я вот забыл свой воровской ранг, захотел мещанином заделаться, и не получилось у меня. От осинки не родятся апельсинки, беспутный отец может вырастить только беспутного сына. Но у тебя нет ранга, и родителей настоящих нет, ты из Китежа, у тебя должно получиться. Меня не вспоминай, эти воспоминания не принесут тебе радости.

Монолог в адрес пустой лавки помогает Устину избавиться от страха. Договорив, он поднимается и бредёт к выходу.

Послесловие. Ёлочная игрушка.

Голуба обнаруживает себя в ванной. Комната, в которой стоит ванна, небольшая, стены выложены песочного цвета кафелем, окон нет. Вода в ванной тёплая, у её изголовья стоит женщина возраста чуть больше среднего, одетая горничной.

– Что со мной? – спрашивает Голуба у женщины.

Губы той остаются плотно сомкнутыми.

– Где я? Почему голая? Почему вы молчите?

Вместо ответа женщина подаёт Голубе руку, как бы приглашая выбраться из ванной. Молодая колдунья вылезает, встаёт босыми ногами на холодный кафельный пол, вода стекает с неё в лужи вокруг её розововых стоп. Женщина протягивает Голубе полотенце, та вытирается. Женщина забирает полотенце и жестом показывает следовать за собой.

Голуба, шлёпая босыми ногами за своей провожатой, пытается понять, что произошло. Она точно помнит, как засыпала на втором ярусе нар, а старик, её названный отец, кряхтел внизу на первом. Старуха ругалась на него сквозь сон. И проснуться Голуба должна была там же, на втором ярусе нар в тесной квартире на Симоновской стороне.

Молчаливая женщина приводит девушку в комнату тоже без окон со стенами тоже выложенную кафелем песочного цвета. В центре комнаты стоят два портновских манекена без голов и рук, на одном надето бельё, на втором отороченный мехом жакет, блузка и подбитая мехом юбка. Между манекенами стоят чёрные дамские ботинки на невысоком каблуке.

– А где моя одежда? – спрашивает Голуба провожатую.

Удостоверившись, что ответа не получит, одевается и раздражённо сопит.

Затем провожатая выводит Голубу в коридор и направляет к лифту. Стук каблуков гулко разносится по коридору, от очевидной пустоты помещений Голубе становится жутко.

– Мы здесь одни? – спрашивает она молчаливую женщину.

Что с ней сейчас сделают? Куда приведут? Это Собор нашёл её и опять решил использовать для своих нужд? А если не Собор, то кто? И зачем? Если это не Собор, значит, это связано с Устином, то есть, с Никифором, ох и зря она тогда решила ему помогать, прав был Семён, беглый чародей, когда говорил, что излишняя доброта не принесёт ей, Голубе, ничего хорошего. Но и не помочь она тоже не могла, пусть он, Устин Филин, то есть, Никифор Ощепков оказался вором, всё равно она почему-то не смогла ему отказать. Но пускай он себе не думает, что она что-то о нём думает, как только это всё закончится, она даст ему от ворот поворот, скажет, чтобы уезжал в свой Неро и женился там на какой-нибудь воровке или как это принято у них в “обществе”. Да, так она ему и скажет, а потом тихонько будет плакать в подушку. А он, конечно, не дурак, и всё поймёт, поэтому сначала уедет в Неро, но потом вернётся за ней.

Да нет, ни за кем он не вернётся, зачем ему беглая колдунья с двумя стариками на шее?

Коридор оканчивается лифтом без лифтёра, на нём Голуба и провожатая проезжают вверх несколько этажей и выходят в другой коридор, оформленный уже не так утилитарно: пол выложен тёмным дубовым паркетом, нижняя половина стен тоже обшита дубовыми панелями, верхняя перетянута шпалерами малинового шёлка.

Голубу приводят в просторный кабинет, где навстречу ей из кресла за широким столом поднимается высокий мужчина в сером костюме-тройке. В рукавах сорочки блестят запонки. Его осанка кажется Голубе странной, она делает его похожим на богомола.

– Приветствую вас, госпожа Синичкина, – говорит мужчина, – меня зовут Фрок Каспар. Прошу вас, присаживайтесь.

Он указывает ей на кресло с высокой спинкой у стола.

– Вы можете говорить, – вместо любезностей произносит Голуба, – тогда объясните мне, что происходит. И чего вы от меня хотите.

– Прошу вас, присаживайтесь, я сейчас всё расскажу. Пока я буду говорить, а вы будете слушать, моя помощница принесёт вам стакан с витаминным коктейлем. Прошу вас, выпейте его, вашему организму нужна подпитка после всего, что он перенёс.

В общих чертах Фрок Каспар рассказывает Голубе, что с ней произошло: как враги Верденов отвязали астральное тело Голубы от физического, как Устин это обнаружил и что было предпринято, чтобы вернуть Голубу самой себе. Про судьбу самого Филина он ничего не говорит.

– То есть, я правильно понимаю, что сейчас вы просто отпустите меня? – уточняет она у мужчины, выслушав рассказ.

Он кивает:

– Строго по условию.

– Хорошо. В таком случае можете мне сказать, где Устин? Я хочу его видеть. Я ведь могу теперь называть его Устином?

– Можете. Но поговорить с ним вы не сможете.

– Почему? Что с ним случилось? Он жив?

– Он уехал. После всего, что он для нас сделал, здесь ему оставаться стало слишком опасно. Мы предложили ему убежище в одном из наших городов за Янтарным Морем, он предложение принял.

– Он просто взял и уехал?

– Не судите его строго, сударыня, речь шла о его жизни.

Голуба вздыхает. Неужели она никогда больше не увидит его?

– Что ж, раз речь шла о его жизни, наверное, его можно понять.

– Я тоже так думаю, – соглашается с молодой колдуньей Фрок Каспар.

Но как Устин мог просто взять и уехать?

– Он просил передать вам кое-что, – говорит Фрок Каспар.

Какая наглость. Не просто уехал, а просил ещё и что-то передать.

– Что же? Пожелание не болеть?

– Это тоже, конечно, это тоже. Но и ещё кое-что. Во-первых, вот эти медяки на извозчика. Он сказал, что время сейчас уже зимнее, и не следует вам идти до дома пешком. Во-вторых, вот такую штуку.

С этими словами мужчина достаёт из ящика стола щелкунчика – деревянную игрушку для раскалывания орехов. Как и полагается щелкунчикам, у неё большой рот, словно распахнутый в крике. Но раскрашена игрушка не в традиционную военную форму, а в бурый костюм, какой носил Устин. Голубе почему-то кажется, щелкунчик вопит от ужаса. Игрушка не очень нравится Голубе, но она не решается отказаться от неё, раз это подарок Устина.

– Его тоже зовут Устин Филин, – сообщает Фрок Каспар и далее обращается к щелкунчику. – Устин Филин, передаю тебе чародейку.

– Это всё? – спрашивает Голуба Фрока Каспара. – Больше он ничего не просил мне передать?

– Да, больше ничего.

– Что ж, и на том спасибо. Так я могу идти?

– Да. Только выпейте витаминный коктейль, и вас проводят к выходу.

Голуба выпивает содержимое стакана, невесть как появившегося перед ней на столе, затем поднимается на ноги и выходит за молчаливой женщиной обратно в коридор. Та выводит молодую колдунью в приёмный зал банка, где клерки, отделённые от клиентов дубовой перегородкой, принимают или выдают деньги.

Голуба сразу идёт к выходу, минует входную дверь и оказывается на парадном проспекте столицы. Тротуар заполнен людьми, проезжая часть – повозками, телегами и экипажами. Дробный цокот копыт по каменной мостовой мечется между помпезными фасадами домов.

Перед Голубой тут же останавливается двуколка.

– Сударыня, я отвезу вас куда скажете, – говорит извозчик.

– Отвезите меня на Симоновскую сторону, будьте так добры.

– С удовольствием, сударыня, с удовольствием.

Голуба залезает в двуколку и, пока устраивается, думает, как непохож возница на извозчика. Лицо не обветрено, взгляд глаз ясный и как будто смотрит в вечность за собеседником, подбородок прикрыт каштановой бородой, пышной, но аккуратно подстриженной.

– Н-но, родимая! – цокает мужчина, дёргая за вожжи.

Двуколка трогается, и он бормочет себе под нос:

– Вот что я тебе скажу, Василиса: ради спасения мира можно было бы и поступиться собственной душой. Вообще обидно, когда человек оказывается настолько хорош, насколько о нём думаешь при первом знакомстве, а именно это тебе мешает.