Вопрос Иуды

Глава 1

Конец декабря, как и конец года в целом, для большинства Россиян завершается праздничной, предновогодней суетой. Но, если бы дело кончалось только выбором подарков, праздничной упаковки, выпивки и закусок! Трепет перед вызовами прошлого и не из ведомого нового – вот, что действительно кипит и бурлит в сознании миллионов. Петр, будучи студентом философского факультета, прекрасно чувствует описанное: сессия является своего рода тем самым связующим мостом, между этими вызовами.

Сегодня намечался последний в этом году экзамен - экзамен по религиоведению. Вальяжно рассиживаясь в лекционном зале, в ожидании преподавателя, Петр вдумчиво читал написанную семестровую работу, с очень, если мягко сказать, дразнящим содержанием. Вся эта провокация была создана только для одного человека, спешно зашедшего в аудиторию. Олег Ефимович, преподаватель по религиоведению, стирая рукавом свитера со лба пот, сел за свой стол, доставая с сумки ноутбук и ведомость.

«Воистину», как выражается сам Олег Ефимович, он был довольно одиозным преподавателем если не во всем университете, то уж точно на своей кафедре. Упитанный, пятидесятилетний мужчина, с коротко подстриженной бородкой, своим образом очень сильно, даже карикатурно, был похож на представителя белых воротничков, начала 20 века. Было ли это случайностью или его задумкой? – скорее последние. В общественной жизни Олег Ефимович значился популярным, часто издаваемом ученым, общественным деятелем, многодетным главой семейства, удостоенным премий и наград. В среде же более приземлённой – среде студенчества, этот человек казался до сердечной боли косным и педантичным. Вобрав с юности образовательную методику из СССР, наш Олег Ефимович, «старый комсомолец», оставил от неё, по-видимому, только интеллектуальное цензурирование мыслей и работ студентов. Правда, цензура шла не во «благо рабочих и крестьян», а только для поддержания «должной нравственной планки», с последующим закреплением в умах учащихся.

Петр слегка занервничал, носком ботинка проглаживая ножку стола, поправляя подмятые рукава пиджака. Читать текст мешало само присутствие Олега Ефимовича: колосс кафедры входя в рабочий режим то откашливался, то задавал ироничные вопросы, рядом сидящим к нему студентам. Вопросы эти касались монет под пяткой, или предложением не нервничать, ибо: «Оставь надежды всех сюда входящий». Кто-то посмеивался, кто-то бурчал под нос, а кто-то молча рассматривал как обстановка накаливалась.

Экзамен начался. По фамилиям, по списку, Олег Ефимович вызывал студентов на кафедру, по одному. Задачей ставилось пересказать тему семестровой работы, в конце выдерживая шквал вопросов и критики, если того требовала профессиональная этика преподавателя.

Кто-то говорил о культах народов Майя, кто-то об последствиях европейской Реформации, а кто-то о кафедральных соборах и особенностях российской духовной кухни. Словом, список тем был разнообразен и по-своему, интересен. Правда, в голосе читавших, как и во взгляде Олега Ефимовича, всё это было нарочито типичным и скучным. «Ну, ничего, подожди. Мне осталось совсем чуть-чуть» думал Петр, с дальнего ряда вглядываясь в блеск преподавательских глаз.

Пётр прекрасно ощутил на своей шкуре чувство несправедливости, за семестр работы с ним. Не то, чтобы Пётр как-то сильно ставил палки в колеса преподавания, просто, он был одним из тех студентов, что излучает скепсис и неприятие своей аурой. Только этим он сам себе объяснял, почему будучи бес инициативным слушателем, как и многие другие, он стал предметом неприязни Олега Ефимовича. Тот, вылавливал сонный взгляд Петра, чтобы в середине лекции прервать её для «важного для закрепления» вопроса. Или намеренно искал пробелы в словах, даже когда их не находил и тому прочее.

Так же ему иногда казалось, что дело в его еврейском, уже никем из близких неподтверждаемом происхождении по отцовской линии, передавшейся фамилии – Бергман. Но, объявить Олега Ефимовича в антисемитизме мешало то, что, в отличии от рядовых антисемитов, он никак явно и открыто не клеймил еврейство, а следовательно, и Петра, по этому признаку. Хотя ещё в первый месяц учёбы Олег Ефимович как-то обратился к Петру, спрашивая «в образовательных целях» о его познаниях в Торе: после десятка неправильных ответов, он убедился, с огорчением, о полном незнании Петром Торы. Ещё большим ударом - с возросшей комичностью - было видеть лицо «детектива», когда тот услышал, что Пётр ко всему прочему крещённый, успевший в детстве пару раз сходить с мамой и бабушкой в православную церковь! «А может, дело вовсе в том, что я эпизодически и очень давно посещал церковь?» – Да кто же его знает! Олег Ефимович давал больше вопросов, чем ответов, для самого Петра.

В итоге, к концу семестра Петру стало известно, что по религиоведению, ему не набрать 70-75 баллов на четвёрку – только тройка. Даже физкультура, на которую он почти не ходил, была закрыта на четвёрку, что являлось полноценным студенческим подвигом, во благо хорошего аттестата. А вот религиоведение, ни одну из пар которой Пётр ни разу не пропустил - как и выполнение контрольных, проверочных и что не удивительно, домашних заданий – даже не смотря на постоянный прессинг Олега Ефимовича. Это была точка невозврата, пройдя которую, можно использовать всё имеющееся стратегическое оружие.

Пётр прекрасно знал, как бы тавтологично это не звучало, религиозность религиоведа, его щепетильность по отношению к православной вере. Это было настолько всем известно, что никто из группы не взял себе тему, связанную с православием, её доктринами и канонами. Как когда-то сказал один из друзей-одногруппников, желавших переубедить Петра насчёт его плана: «Зачем брать то, за что он 100% начнёт докапываться, даже если сделаешь всё идеально? Лучше уж взять, ну не знаю, тему «Проблемы фетишизма как религиозной доктрины в Юго-Западной Африке». Жаль конечно, что я её придумал. Так бы, лучше её взять»

«Бергман, пройдите к кафедре» - утомлённо, с неохотой сказал Олег Ефимович, за последние двадцать минут уставший слушать и вычитывать работы студентов. «Время пришло» - подумав Петр, резко направился к кафедре и положив копию семестровой к рукам преподавателя, не скрывал ехидной улыбки. Страх и нервозность улетучилась.

Пролистывая страницы, Олег Ефимович спросил: «Так, какая у вас тема? Она вообще взята из списка тем?»

«Олег Ефимович, прежде чем назвать тему хочу предупредить, что тема взята не из списка. Как я прекрасно помню, вы говорили, что можно взять тему со стороны, при условии её оригинальности и общеобразовательной ценности» - Петр сказал это намеренно быстро, как скороговорку, в тоне речи как бы возвышая Олега Ефимовича, за счет повторения когда-то услышанного.

«Отлично, просто замечательно! – Олег Ефимович расслабился на кресле, всем телом повернувшись к Петру – Вам как раз не достаёт баллов до более человечной оценки, четверки. Давайте тогда начнём, чего тянуть?»

Укол в свою сторону был принят. Сдерживая себя от лишних слов, глубоко вздохнул, Пётр открыл первую страницу семестровой.

«И так, тема моей семестровой работы: «Грех Евангельского Иуды Искариота как свидетельство человеческой свободы или же разоблачение структурной необходимости зла в Боге, претендующего на абсолютную гармонию»»

Пётр сделал паузу, оглядывая преподавателя. Аудитория молчала, ожидая первого и последнего слова, от Олега Ефимовича, думая, что название такой темы в априори завершит её демонстрацию. Олег Ефимович молча, как дирижёр, круговыми движениями поднимал руку вверх, подначивая продолжать, ожидая более удачного случая, чтобы нанести удар.

Как полагается академической работе, первая её часть посвящалась общим вопросам данной темы, с обязательными ссылками на авторитетные источники, изучения позиций. Может поэтому, Олег Ефимович дал ему слово, ибо знает, что Икар разобьётся о море, когда подлетит к пылающему солнцу, а не когда оттолкнётся от твердой почвы. Понял это и Пётр, слегка напрягшись – если победа и будет, то будет явно не из лёгких.

Завершив первую часть, плавно подошёл ко второй, продвижению своих мыслей. В принципе, когда прощупывалась почва для намечавшегося диспута, Пётр был прерван.

«Бергман, позвольте вас перебить – Олег Ефимович выровнял осанку, взяв со стола копию семестровой. Пролистывая первую часть работы, остановился. – Сейчас, сейчас, подождите. – Бросив работу на стол, вспомнил, что ему необходимы очки для чтения. Его действия были медлительной, намеренной демонстрацией для выступавшего Петра. Когда он всё-таки надел очки и начал читать, улыбнулся – Прежде чем вы продолжите, я хочу сказать вам, как и всей аудитории, что данная тема затрагивает вопрос теодицеи. Теодицея, если кто не знает, или забыл из курса моих лекций, это общее обозначение религиозно-философских доктрин, направленных на то, чтобы согласовать идею о благости и всемогуществе Бога с наличием в мире зла. Кстати, вам, Бергман, стоило было бы вписать термин в название работы, а не только затрагивания его в первой части, которую вы прочли. Хотя знаете, я уверен, что это будет более чем наименьшим из минусов вашей работы…»

«Позвольте мне продолжить, Олег Ефимович» – сдержано прервал Пётр. Если дать говорить, то рассмотрение работы может кончиться лишь придирками к оформлению.

«Ну что вы, как я посмею вам помешать? Я всего лишь хочу ясности. В принципе понимая к чему вы можете начать клонить, я хочу спросить вас насчет позиции свободной воли в рамках божественного провидения. Звучит она так: Всемогущий и всеблагой Бог, сотворивший свободных существ, не ответственен за зло, которое есть результат злоупотребления их свободой. Иуда — моральный агент, ответственный за свой грех предательства, который Бог, однако, суверенно включил в Свой план спасения.» - педантично высказав позицию, Олег Ефимович ждал ответа

Открыто отвечать на вопросы не входило в план Петра. Его цель состояла как раз таки в обличении, посредством второй части, где аргументация идёт последовательно, от тезиса к тезису.

«В моей семестровой работе, в части, которую вы не дали мне дочитать своими репликами, есть ответ на ваш тезис. Ответ на него потребовал страницы печатного текста, а как я понимаю, вам нужен более лаконичный ответ. – Петр отодвинул страницы семестровой в угол кафедры, от своих глаз, для демонстрации своей вовлечённости, своего рода вызову Олегу Ефимовичу – Представленная в семестровой позиция исходит из радикального детерминизма. Радикальный детерминизм утверждает, что все события, включая человеческие мысли, решения и поступки, полностью обусловлены предшествующей цепью причинно-следственных связей. Свобода воли — это иллюзия, возникающая из-за неспособности сознания осознать всю совокупность определяющих его факторов. Все действия человека, включая поступок Иуды, как частность суть результат непрерывной цепи причин и следствий: его психологии, воспитания, социального контекста и даже биологических факторов. Предательство не было “выбором”, оно было неизбежным следствием. Более того, сам мессианский сюжет структурно требовал фигуры предателя, что делает Иуду не свободным грешником, но необходимым инструментом в разворачивании предопределённой драмы. Ваша теодицея, строящаяся на свободе воли, игнорирует эту тотальную обусловленность.»

Олег Ефимович снял очки, положив в чехол. Встав со стола, он взял копию семестровой и подойдя к Петру, дал в руки.

«Правильно ли я понимаю, что Иуда, по вашему мнению, своего рода, козёл отпущения? Причём, козёл отпущения только потому, что такой козёл просто должен был быть». - презрение, мелькавшее на лице преподавателя, переходило, переливалось в тихий гнев

«Да, вы меня поняли абсолютно правильно». - невозмутимо ответил Петр

«Тогда смею вас огорчить, ибо, своим тезисом, вы обесцениваете в принципе все моральные дилеммы общества, и дело даже не столь в библейском сюжете и его роли на формирование морали. Дело в той простоте, которую вы преподносите – Олег Ефимович, громко прокашляв в руку, этой же рукой, по-отцовски хлопает по плечу - Знаете, я вкратце, бегло, пока вы читали работу, ознакомился с ней. Что в плане оформления, что в плане научного метода, она показалась мне слабой. Единственная причина, по которой я всё-таки дал вам возможность говорить – это лишь желание услышать ваше мнения. К сожалению, я его услышал и был разочарован – я ожидал большего».

Сев за свой стол, начал пересчитывать оставшихся студентов, на мгновение забыв про Петра, давящий взгляд которого напоминал о себе.

«Бергман, чего вы стоите? – вы свободны. Жду вас в январе, с переделанной работой… А, и кстати! Рекомендую вам сменить тему»

Руки тряслись от гнева, скомкивая листы бумаги, а взгляд отстранялся к месту в аудитории. Смотреть на Олега Ефимовича было тошно и опасно – риск взбаламутиться от эмоций был велик. Собрав принадлежности в сумку, Пётр спешно вышел из аудитории, не попрощавшись ни с группой, ни с преподавателем. В прочем, группе хватило его взгляда, а Олегу Ефимовичу только на руку, видеть результат своей работы.

В коридоре на скамейке сидел одногруппник, а по совместительству друг, Семён Лихов. Он одним из первых отчитал свою тему на «хорошо» и, как они договорились до экзамена, ждал Петра. Видя его приближение, он встал, чтобы поинтересоваться его результатами.

«Ну, чё там, Петя? Смотрю, дело пошло как-то скверно» - сказал Семён, поправляя и застёгивая на себе куртку, а второй рукой, подал куртку Петра, так же взятую с гардероба.

«Всё так как и предполагалось… – положив сумку на скамью, надевает куртку, вывернув карман, доставая шапку – Предполагалось тобой. Мало того, что не зачёл – хер с этим, я другого не ждал – он ещё, представляешь, увиливать стал! - Отмахнувшись в сторону кабинета, торопливым шагом направился к выходу, подгоняя за собой не только Семёна, но и свою речь – Значит ли, читать самое достойное и не начинал, а сразу, с расспросами. А я что? – Ну, я и ответил, чтобы сразу, в лоб попасть.»

«Что сказал то ему?» - спросил Семён, своим сбивающим вопросом, давая себе время, на обработку гневной скороговорки Петра.

«Про радикальный детерминизм, да про Иуду. Как там, в басне Крылова: «С чувством, с толком, с расстановкой». Да так перестарался, что стал про мораль говорить, да про оформление – Выйдя через проходную, на улице, почувствовав дуновение зимнего ветра, Пётр слегка за морщился, сбавив темп речи – Сказал, что работа «сырая», что лучше к январю ему подать что-то по «вкуснее».»

«Так и сказал, что по вкуснее?» - Семён обвязывал шарф вокруг шеи, спрашивая как-то безучастно.

«Нет. Я это понял по его ухмылке да понту, что ему как вторая кожа.» - ответив прерывисто, с ноткой желчи, Пётр замолчал, словно не желал повторять проговаривание своего поражения. Семён это понял, поддержав молчание.

Пройдя десяток метров от университета, Пётр предупредил Семёна, о желании уйти в общежитие, для проработки своих мыслей. Семён не возразил, лишь сказав, указывая на рядом стоящий павильон: «Можешь идти, но мне кажется, что перекусить чем-то горяченьким, будет недурственно». «И разве поспоришь с этим?» подумал Пётр, решив всё-таки примкнуть к мнению друга.

Они сделали заказ. Ожидание отягощалось не столь приближением чувства голода, сколько усилением ветра, пробиравшим тело сквозь одежду. К этому моменту, к павильону, стали подходить другие одногруппники, знакомые с параллельных групп. Завязался с разговор. Уже стоя с готовой шаурмой и стаканом чая с лимоном, Пётр продолжал стоять в гуще людей, будучи отвлечённым он своей не давней напасти: разговор ни о чём и обо всём со всеми и по одному, было обезболивающим его Я. Прошло минут двадцать, сорок. Компания стала расходиться. Отходя от павильона, Петр попрощался с Семёном, чувствуя в рукопожатии, на сколько холоднее его рука. «Эффект шаурмы прошёл» думал он.

Уже в своей комнате, налив кружку горячего чая, Петр смотрел на небрежно разложенные на столе листы. Тоскливо посмотрев на них, он достал с кармана телефон, проверяя его на наличие сообщений.

«Вот, надо же было столько времени потратить. Какой-нибудь Семён, с одного сайта всё взял, без проверки антиплагиата – ему четверку да зачёт. А тут, копошился месяц, то на сайтах, то в книжках, всё выискивая – и ничего. К чёрту, более таким заниматься не буду – встав с кресла, Пётр лёг на кровать, отпив налитый до краёв чай - В другой раз, сдам ему какую-нибудь херь; а как оценку поставит, так я его за жабры возьму, напомню наш разговор. Уж, за Иуду заставлю по бороться!»

После монолога, Пётр отвлёкся на повседневные дела, не столь сильно ощущая груз сегодняшнего дня.

Ближе к девяти вечера, спустя несколько часов, он стал ощущать усталость, ломкость конечностей, головные боли. Положив ладонь ко лбу, ощутил, как его лоб разгорячился, а вены пульсировали под кожей. Он измерил температуру. «38,2 градуса Цельсия… ещё чего не хватало» досадно проговорил Пётр, получив от градусника окончательное подтверждение – он поражён сезонной болезнью, на подобии гриппа и ОРВИ.

В спешке он собрал с холодильника имеющиеся лекарства, вяло перебирая их по полезности и эффективности. Выпив несколько пилюль с многозначительными обещаниями на упаковке, Пётр вспомнил материн совет по самолечению: «Обильное питье и крепкий сон». «Что ж, вторую кружку чая я уже выпил, лекарства запил. Осталось лечь спать» - С довольным взглядом расправив постель, он лёг, мигом приняв удобную позу.

Пролежав час в окружении высокоградусных мыслей, было понятно – сна не ждать. «Может, от музыки станет лучше? Включить что-нибудь по спокойнее, а там, если уж не засну, то хотя бы отвлекусь на мелодию» - Пётр, подключив проводные наушники к телефону лёг на спину, закрыв глаза. В наушниках играла какая-то симфония, не то Прокофьева, не то Грига; потом играл бессвязный эмбиент, когда-то услышанный при сколе ленты. В общем, игра в «угадай мелодию» через какое-то время привела его к крепкому сну, который, он не успел осознать.

Глава 2

Петра разбудил толчок в плечо. Голова гудела, глаза смыкались, а незнакомая доселе речь рассыпалась на отдельные звуки, растворяясь в пелене горячки.

Стоило взгляду сфокусироваться, как по телу прошла волна тревоги перед неизвестным и оттого пугающим: он на каменной скамье под куполом навеса, ткань которого с возрастом успела высветить, а впереди - просторный зал. Вдоль зала и по углам, мерцали огоньки свеч, беспомощно пытаясь рассеять тьму ночи. Перед ним стоял мужчина, тот самый, что продолжал толкать в плечо, не находя иного выхода своему раздражению, по отношению к Петру. Его сбивчивый, недовольный тон, при неизвестности намерений, накалял обстановку, при кажущейся безмятежности Петра. Но ещё чуть-чуть и тело среагирует на рефлексах, питаемых тревогой.

Спустя несколько секунд, обрывки фраз стали складываться во что-то понятное ему: в то, что он мог перевести, мысленно, на свой язык. Понимание языка, рождавшееся поле мыслей, заземлило Петра.

“Да что с тобой, Симеон? Тебе дана такая роль, а ты, дурью маешься. Неужто, ты пьян? " - ворчал голос неизвестного, всем тоном переходя в отчаяние.

"Нет, всё в порядке… Конечно, я готов, Иаков" – машинально сказанная реплика не столь успокоила Иакова, сколько впечатлила Петра, ведь сказана она на языке, который он с рождения и не знал – на арамейском. Новый язык открывал с собою новые воспоминания.

Воспоминания, говорившие и напоминавшие о том, кем является, например, не только Иаков, но и сам Пётр, прямо сейчас. Это казалось в уме безумием, будто бы его юный, студенческий разум, врос во что-то такое, что имело абсолютно чуждую человеческую природу, даруя разве что, какие-то обрывистые знания, память в целом.

В мозгу, в нейронах, проявлялись слабые отголоски неизвестного прошлого. Он припоминал который год: « Наверное,... Четырнадцатое Нисан [1]... Нет, пятнадцатое. Да, точно... Седьмой год правления Понтия Пилата». Припоминания столь далёких, неизвестных знаний вызывало улыбку. Но больше эмоций, причём неоднозначных, придало воспоминание, что он – Симеон, служитель второго храма [2], на современный манер, вполне соответствующий «служителю» среднего звена. Живой и болезненный Пётр, никто иной как Симеон. Причём, Симеон с того самого момента, как очнувшись, стал обволакиваться в прошлое этого человека – как по инерции и прихоти собственной плоти. Рассудок был трезвым, но изрядно помрачённым болезнью, что придавало особенное оправдание самому себе, в существовании таких, как казалось, невероятных метаморфоз. Подбадривало в этом всём собственная самость: «Но, ведь я - Петр Бергман!».

Иаков - по памяти Симеона - товарищ по храмовой службе, успевший добиться больших результатов, вследствие навыков, выработанных за десятилетия служения. Так или иначе, существовавший между ними карьерный разрыв не помешал знакомству перерасти в нечто большее – в дружбу. Может поэтому, он так возится с нашим Петром, а точнее, со своим Симеоном? К своим сорока пяти годам Иаков уже облысел, успев обзавестись густой бородой каштанового цвета. Из своих двадцати девяти лет, Симеон отдал Второму Храму восемь лет своей жизни, обзаведясь коротенькой, чёрной бородкой в позапрошлом году.

Наконец, Пётр встал, держась за шероховатую каменную стену, с ощущением покалывания в ватных ногах. Появившаяся нагрузка на ноги плавно сводила дискомфорт, позволив с уверенностью отвести руку от холодного камня. Только сейчас глаза опустились вниз, осматривая внешний вид: на нём красовался белый шерстяной плащ хорошей выделки. Под плащом льняной хитон - длинная, до лодыжек туника с рукавами и лазурными кистями по краям. Завершали образ кожаные сандалии и широкий, кожаный пояс. У стоявшего Иакова была одна чёткая особенность, зацепившая взгляд - искусные и пышные кисти плаща, которые изысканно обогащали и без того статусный вид.

Держа плечо, Иаков вывел на улицу, к храмовым воротам, стоящим в десятках шагах.

«Симеон, друг мой. Я вижу, что ты какой-то растерянный, понимаю – задача перед тобой стоит важная, а должных знаний, я не дал…»

Лоб за пульсировал колющей болью, что пробуждала воспоминания Симеона. Картотека мыслей мерцала, заполняя мысли Петра бессвязной и ненужной информацией: да, и правда, припоминались дневные предупреждения Симеона о каком-то деле. Но качество воспоминания ухудшалось посредственными припоминаниями бессвязных тем. Это было абсолютным, болезненным ничем - демонстрировавшим возможности и риски специфического дара. Завершив рассуждения глубоким вздохом, Пётр вбирал уверенность своего положения, как и незнания.

«Ничего страшного, Иаков. Сегодня был трудный день… я слегка растерялся. Не переживай, обещанное сделать – сделаю» - Петр слукавил, говоря о сложном дне, потому, что это универсальная отговорка от возможных вопросов, что вызовет его состояние, контроль над которым, в полной мере ему не подвластен. Даже сейчас, обдуваясь прохладным, свежим воздухом, его голова раскалывалась, а ноги начали слегка дрожать, под весом тела.

«Тогда ближе к делу, – голос Иакова стал серьёзнее, а нахмурившиеся глаза излучали умиротворённость – Ты ведь прекрасно знаешь, что в городе появился лжепророк; тот, который устроил богохульство в стенах этого храма, на радость и потеху одурманенного народа. Его окружают ученики-лиходеи, бросившие земные тяжбы и истинную веру ради туманных речей Вельзевула.

Сегодня ближе к полудню, в городских улочках, был найден один из них. Он старался замести следы, в своей слепоте не замечая, как кольцо вокруг него сужается. Храмовая стража поймала его, отведя на заключение в крепость Антония. Даже там он буйствовал, словно рыба, что желает пески, заместо воды. Видные фарисеи и саддукеи [3] испытывали терпение, пока не прибыл сам Каиафа. По его же приказу, удары выбили спесь, сделав из рыбы трусливого зайца…, – смешок сбил речь и серьёзность Иакова, сделав обстановку чуть разряженной – Спустившего тогда янтарную воду! О, будь моя воля, я бы прервал его во истину мелочное выступление! Но Мудрый Каиафа посчитал иначе – отпустил, сказав: «Падший! Дам тебе уйти, дав наказание: даю тебе время до полночи, выдать лжепророка. Приведёшь его, или скажешь где он – получишь серебряников за верность. А если не придёшь – придут мечи. Ибо, право говорю я, тогда и тебе не жить!».

Он ушёл, слыша эти слова, с опущенным лицом. Но были в нас сомнения, спросили у первосвященника: «О, первосвященник! Если не придёт, пропадёт?». Он ответил: «Над своей добычей летает орёл. Как сядет солнце над городом – ищите его. Как только найдёте, подойдёт к вам – хорошо; не идёт – тоже хорошо, ведь виден вашему взору. Но так или иначе, добейтесь своего».

Поэтому, Симеон, – Иаков достал из-под плаща звонкий мешочек – решили сделать, как велел Каиафа. Понимали, что зверь боится, что грозны силы наши, на его то век – убежит, дай только его взгляду увидеть нас, – Иаков, раскрыв мешочек положил его в руки Петра, выдерживая молчание, наблюдая за реакцией. «Тридцать серебряников» проговорил в уме Пётр, сохраняя прежнее спокойствие в лице – Ты с виду добр и мил: голос твой ласков и учтив. Тебе и нужно, дать зверю корм, спросив, где лжепророк. Потом, как скажет, придут солдаты, что будут ждать поодаль, начеку. Укажешь путь, а может быть и он – суть главное, проверишь.»

Пётр отмолчался, покачиваясь идя вперёд. Пульсирующая дрожь вернулась, болезненно отдавая в уши. Он чувствовал что-то знакомое в речи Иакова, что-то исходящее из его прошлой, студенческой жизни. «Да что же, о чём он вообще говорит? Так вертится на языке… проклятая амнезия!» - говорил про себя, массируя виски и удерживая в руке мешочек. В ту минуту жажда вспомнить, отбрасывала память Симеона, что самовольно пыталась влезть в припоминание. Преодолев её, хоть и не сразу, он вспомнил – вспомнил Иуду.

«О, боже, Иуда Искариот, о тебе ли?» - грандиозно вылилось в тихом шёпоте, отволнения перешедшем в кашель.

Иаков подошёл сзади:

«Ты что-то сказал? Учти, я с тобой не пойду – идёшь один»

«Нет, я ничего не говорил, – Пётр прокашлялся ещё громче – Горло пересохло. Нужно отпить воды»

Иаков отвернулся и пожав плечами, ушёл в храм. Перед Петром стояла дорога. Поодаль, скапливались стражники и служители, о которых говорил Иаков. Все ждали его шага.

Он его сделал. Болезненное тело разгорячилось от быстрого шага. Только после пройденной толпы стали отстраняться мысли. Подошва сандалий с глухим звуком отскакивала от вымощенной камнями дороги. Отряд следовал в десятках метрах. Казалось, попытка отстраниться приближала к отстающим, к продуманной идее. Пройдя арку Уоррена и помост, выход через долину Сыроделов [4], по памяти Симеона, приведёт к воротам Ирода. «Симеон, лишь твоя память даёт мне действовать - идти» - проговорил в слух Пётр.

Казалось бы, происходящее сон, плод воображения. А если всё ненастоящее, то и участие тоже? Но сбивчивый от температуры и ломоты шаг, скользящие, навязчивые мысли – всё это ощущалось, переживалось, как реальность. Пусть они будут вымыслом, кажимостью, то, каково двигаться, дышать и переживать, в вымышленной материи? Почему осознание сна не сделало эти тёмные, продуваемые ветром улочки - эти окружавшие со всех сторон здания и стены - теплым, безмятежным краем, курортным берегом? Почему болезнь вездесуща, способна прорвать реальность сна, давая о себе знать? «Нет, от того я и лёг спать, чтобы сгладить боль. Не для ощущения… - подумал Пётр – Я не могу заставить себя проснуться. Будь это осознанным сном, сделать это не составило труда... Ещё мысли, память, что не мои, как и тело, придающие столько боли. Как же так?»

Дойдя до ворот Ирода, он прошёл мимо караулящих стражников, сбив нить мыслей. «Иуда, я иду за Иудой!» мысль, как факел старожилы, блеснула перед взором, помутнив взгляд. Серебряники, священство, старый город, Иуда – то прошлое, что теперь он сам. «Я в Иерусалиме, иду за Иудой. Следовательно, скоро должно быть распятие. Если я приду к Иуде, то следом выдача Христа – предательство!». Хотел он тогда перекреститься, но жест диковинный для рядом стоящих, мог обернуться подозрением. От того грянуло смятение, вопрос: «Что же делать и как, чтобы всего этого избежать? Бега – а куда бежать? Переубеждать – но кого и как? Возможно ли?». Пётр огляделся. Где-то за спиной, за домами, дворец Лазаря, злополучного Ирода. Верхний город стремительно подходил к концу, следом – нижний, квартал Ессеев. Колкими мурашками спины ощущалось дыхание отряда, не спускавшего с него глаз. Душой желал остановиться, подумать, как бы остановить происходящие, растянуть время, предотвратить. А разум горестно шагал, зная цену ошибки, без ясного плана. Если есть движение, то будет жизнь, план.

Улицы менялись одна за другой. Красота верхнего города осталась в тени внимания, будучи заграждаемой тревогой. Память Симеона, своими красочными картинками, врывалась в память, обнажая великолепия и размах домов, украшенных светом Солнца. Большие дома, отстроенные при римской власти на римскую манеру и вкус: украшенные помпейскими фресками, с полами из мозаики, внутренними дворами, бассейнами и чувством вседозволенности. Что уж говорить о дворцах! Дворцы, правда, Пётр старался отогнать, не желая погружаться в чуждое, в горестный момент бесполезное. Голова уставала сильнее ног, хотя обязана, как казалось, быть форпостом.

Преследовавший отряд, казалось, растворился в воздухе – потерян из виду. Утешаться мыслью, что его потеряли средь улиц, значит потерять бдительность. Оставалось идти, в надежде не увидеть цель. В нескольких шагах с торца дома, вышла худощавая, укрытая плащом фигура. Несмотря на внешний вид, очертание, в её шагах чувствовалась усталость, словно под плащом находилась ноша, способная сплющить тело. Пётр замешкался, но продолжил идти. Он складывал картинку, с каждым пазлом которого, сердцебиение учащалось.

«Сионская горница [5] в доме вечерни… где-то здесь, недалеко. И это человек оттуда… точно ведь – он!» - подумал Пётр, остановившись в нескольких шагах перед мужской фигурой. Мужчина поднял взгляд, осмотрев Петра. Взгляд отдавал пустотой, разбавленной страхом и тоской. Лицо было мрачным, побледневшим, как лунное свечение.

«Т-ты, Иуда Искариот?» - тихо, сбивчиво сказал Пётр, не веря глазам. Иуда подступился назад, увидев обещанный кошмар. Его мрачный образ взбодрился, глаза забегали, от беспомощности выцеливая пути к спасению. Что же сказать, кто знает?

«Иуда, это и правда тебе надо? – Пётр неуверенно протянул руку с мешочком, ощущая тяжесть, казалось, легкого мешочка. – Чего молчишь?» - Ноги Иуды подкосились, и он прижался слабеющим телом к стене, расставив руки в стороны. Казалось, в Петре он видел не человека, а огонь, что превратит его в прах.

Послышались приближающиеся шаги – времени не оставалось. Не сделав и шага вперёд, Пётр сжимал горловину мешочка, всматриваясь в лицо Иуды. Он улавливал мельчайшую мимику лица, ожидая услышать ответ. Он ждал слово, что обретёт силу над временем – роковое «да» или «нет».

«Он…, - колени Иуды подогнулись, и он опустился на холодную землю. Губы, с трудом изрекавшие слова, тряслись, как кроны деревьев перед надвигающимся ураганом. – он мне сказал…» - С тяжестью проглотив скопившийся комок в горле, Иуда резко дёрнулся с места, в бегстве скрывшись в мрачных городских улочках. С его отдалением, Пётр ощутил пустоту, от которой не было желания пошевелиться, догнать. Хват ослаб, и мешочек упал под ноги, дав звонким серебряникам покатиться вслед.

Тяжесть минут сошла с плеч - как волна, уходящая от берега, чтобы ещё раз, навалиться всей своей энергией. Беспокойство нарастало, слышалось торопливым топотом десятка человек. Они были камнями, поднимаемыми с морской глубины. Люди храма - стражники, фарисеи, саддукеи, рабы Каиафы – как факелы в их руках, излучали жар. Малх, раб первосвященника, самый нетерпеливый и беспокойный, первым подошёл к Петру, как жаждущий, пришедший к воде, желая испить полученную информацию.

«Симеон, где же Иуда? Он сказал тебе, где Его искать? – Малх не услышав ответ, стал рассматривать растерянного Петра. Обратив внимание на горсть разбросанных под ногами монет, его лицо сменилось, став напоминать оскаленную морду зверя. – Он бежал? Тебе же доверили это – отвечай!»

«Да, он сказал…» – Пётр старался подобрать слова, что укротят гневный нрав Малха. Старания не возымели успеха: слова бессвязны и обрывисты, как след Иуды, не давшего ответа. Толпа окружила, как вора средь бела дня. Вместо солнца - факелы, направленные прямо в лицо.

«Говори! – Малх прижал Петра к стене, цепкими пальцами держа за шиворот. Скрутив ткань хитона в кулак, вдавливал костяшки в грудь. – Не мог поверить, что буду идти по следу осла. Осла, что всем своим видом слаб и немощен, да так, что не способен пронести на горбу мешочек серебра!»

В нервозной толпе послышались смешки нескольких стражников от горького заключения Малха. Фарисеям и саддукеям было не до шуток. Продолжавшийся каскад ругательств Малха, при молчании, растерянности Петра, только подпитывал их гнев – был сделан шаг. Самый старый из группы фарисей отодвинул Малха в сторону, чтобы дать Петру пощёчину. От удара щека налилась розовым цветом. Они позабыли задачу, предвкушая кровавое удовлетворение, как и Пётр, окончательно потерявший связь с миром. Только кислый запах съеденной Малхом еды, пробивая забитый нос Петра, сохранял напоминание о бытии.

«Эй, стойте! – Сквозь толпу вышел Иаков, грозным взглядом повелев Малху отпустить Петра – Вы что, разве не видите? – он болен!» - Иаков взял Петра за плечи.

Посмотрев на рассыпанные монеты, он недовольно покачал головой. Для само убеждения в сказанном, приложил ладонь к лбу Петра – жар кожи убедил его.

«Знал бы я, что он болен – не отпустил. – Иаков повернулся к толпе, прикрывая своим телом Петра. Оглядев близ стоящих, он остановил взгляд на старом фарисее, призывая толпу к мудрости. – Но, он исполнил долг: Иуда сказал ему, и он это подтверждает. Вы не стервятники, как вас я знаю. Не вам, кружить над ним. Наша цель другая, благородная.»

Ропот прекратился. Даже Малх, нащупал в себе стержень, чтобы остыть. Иаков повернулся к Петру и приподняв его подбородок, поймал на взгляде: «Симеон, больное древо, пробудись. Мы молчим, ожидая ответ – где Иисус из Назарета?»

«Иисус… лжепророк!» – Имя как триггер, пробудила мысли Симеона: воспоминания последних дней, обвинительные речи, зажужжали как надоедливые мухи внутри чахлой черепной коробки Петра. «Нет, ну как же так, поставлен перед выбором! Какой бред!» - Пётр прогрызал внутренний голос сквозь мух Симеона, уходящих в обсессивное, навязчивое повторение. Их сила была не в воле над разумом или телом, а в гнетущей абсолютности, в своем собственном, извращённом существовании. Она разъедала изнутри, оставляя болезненные рубцы. Дискомфорт, ощущаемый после захвата Малха усиливался: лёгкие с трудом вбирали воздух, сердцебиение учащалось. Сморщенное и потное от жара лицо взвыло кряхтением, кашлем. Пётр подкашивался, увядал здесь и сейчас. Ещё немного и он уснёт, потеряет сознание.

Иаков придерживал его на ногах, оглядывая толпу, чьё терпение он купил речами. В эти секунды тишины взгляд Петра излучал усталость от безутешного положения - гнёт снаружи и изнутри сводил с ума. Целительность лжи, о которой он думал, и хотел сказать толпе, столкнулась с буквальной немотой. Тело желало другого, признания неизбежного – радикального акта на разрыв.

Подняв глаза, Пётр протянул руку из последних сил вперёд, решив дать слово себе. Слово, что расставит все точки над i: «Сады Гефсимания [6]… там!»

[1] Нисан - первый месяц библейского года в еврейском календаре и седьмой месяц гражданского года. Приблизительно соответствует марту - апрелю по григорианскому календарю

[2] Второй храм - Главная святыня иудаизма, восстановленная после Вавилонского плена и значительно расширенная Иродом Великим. Представлял собой величественный архитектурный комплекс, являвшийся центром религиозной и общественной жизни

[3] Фарисеи и Саддукеи - названия двух религиозных течений в иудаизме, существовавших в эпоху Второго храма. Фарисеи признавали важность Устного Закона и традиций, саддукеи ограничивались Письменным Законом, преимущественно Пятикнижием.

[4] Долина сыроделов - географический объект в Иерусалиме, который в древности разделял город на восточную и западную части.

[5] Сионская горница - комната или помещение на верхнем этаже дома в Иерусалиме, где, по христианской традиции, была совершена Тайная вечеря — последняя пасхальная трапеза Иисуса Христа с учениками.

[6] Сады Гефсимания - Небольшая роща у подножия Елеонской горы, название которой переводится как «масличный пресс». Это место, где росло множество олив, было излюбленным местом уединения Иисуса Христа и его учеников

Глава 3

Вслед за словами помрачилось сознание. Петру тогда удалось не пасть в ноги толпы только благодаря хватке Иакова, державшего его на протяжении короткого, но утомительного времени. По пробуждении ясность сознания была омрачена чувством усталости, исходившим как от разума, так и ног, машинально следовавших за отрядом.

Он не знал, сколько времени провёл в бессознательном состоянии, но смог сориентироваться в пространстве. Водяные ворота были пройдены и вот, Иерусалим, величественный Второй храм, были уже в прошлом, за высокими каменными стенами. Под его ногами простиралась дорога, протоптанная тысячами караванами, вдоль русла Кедрона [1]. Пусто было на небе, земле и голове: лик луны сокрыт густыми, как вьющийся хмель, облаками, закрывшими естественный свет ночи; каменистый, пустынный пейзаж был безлюден, усеян кустарниками и холмами; и Пётр, освободившись от полноты города, стал мелким штришком этой картины. Его наполняло чувство опустошённости: не той, что в желудке или жизненной перспективе, а по отношению к самому себе. После своего поступка он ощущал себя плотиной, высвободившей огромные потоки вод, плескавшиеся на самой кромке и готовые прорваться, не оставив от плотины и следа.

Теперь, на воздухе, не разбавленном страстями, двоякая целительная пустота играла свою роль: он обрёл короткий покой, ослабивший симптомы, вместе с дилеммой, иссушавшей изнутри.

Иуда бежал, оставив за собой слово, а Пётр выдал знание, что ведёт к Христу. Подле него бряцанье поясных мечей, бездельная болтовня и одиозная цель – успеть раньше Иуды. Ведь было ясно, что деваться беглецу некуда, кроме как предупредить о надвигающейся угрозе. Так, по крайней мере, заявил Малх, неуверенный в лояльности Иуды.

Проходя через Водяные ворота [2], через допрос караула, отряду стало известно, что никого похожего по поведению и виду на Иуду, здесь не было. Это давало ключ – скорее всего, Иуда бежал через ближайшие, Есенинские ворота, выходящие на долину Енном [3]. Он точно бежит по тропам, вдоль склонов, чуя запах гари, сжигаемых на дне долины отбросов. Ему предстоит пройти устье Кедрона, что усложнит путь. Но, фора времени, созданная состоянием Петра, его допроса в городе, может сыграть Иуде на руку. Пётр же, подпитывая мысли географической памятью Симеона, не чаялся размышлениями, ведь видел состояние Иуды, как и ускоренный шаг группы.

Следовать за отрядом было тягостно, от чего Пётр шёл позади колонны, находясь под надзором Иакова. Малх, ведя отряд не обращал на него внимание, ограничившись одной фразой, сказанной в завершении допроса и услышанной Петром на границе чувств: «Сейчас проверим… а ты, Иаков, пойдёшь вместе с нами, прибрав его… клянусь всем чем обладаю, что если Симеон обманул, то поплатится за это, как и ты». «Роль» сыграна, и теперь время играет на других.

Желая переключиться от отягчающего чувства, Пётр спросил Иакова: «Иаков, ты же сказал, что не пойдёшь с нами. Как ты там оказался?»

«Я не планировал, но передумал.Почувствовал, что с тобой что-то не так. Что дело тут не ладное. – Иаков с улыбкой подтолкнул Петра в перёд, желая растопить его. – И я не прогадал: ещё чуть-чуть… но всевышний направил меня.» - Иаков, пронёсший случившееся через себя, был растроган чувствами. Годы дружбы, когда кровных близких так не хватает и нет, делают из дружбы братство – ценное не общей кровью, а общем делом.

«О, как приятно слышать… спасибо, друг» - Пётр слегка смутился, по искреннему поблагодарив за помощь. Улыбнувшись Иаков кивнул, повернувшись вперёд. «Место для дружбы и не сыскать!» - иронично, с приподнятыми кончиком губ, подумал Пётр.

Пускай Иаков и называет его Симеоном, всё же только сейчас, в этом коротком разговоре, Пётр ощутил прилив сил. Конечно, положение скверное. Но внутри появились зёрна надежды – исправить совершённое.

Путь подходил к концу. За журчащими в тьме водами Кедрона предстала долина Иосафат. На пути Золотые ворота [4], а следом за мостом виднеются вершины Елеонской, «масленичной» горы [5], покрытые до самой низины оливковыми деревьями. На расстоянии километра благоухали сады Гефсимания.

«Смотрите, кто там!» - крикнул в пустоту стражник, указывая на противоположный берег: сквозь ночной мрак замечался черный мужской силуэт, стремительно бежавший по направлению садов. Силуэт то и дело падал и подкашивался, спотыкаясь о торчащие булыжники или кустарники, но неизменно поднимаясь и идя вперёд. Даже оступаясь со спусков холмов и кубарем падая вниз, сохранял молчание, несмотря на боль. Только неуклюжие падения и клубы пыли отчётливо выдавали его – Иуду, чьё время только впереди.

Своё время знали и служители храма, восприняв это как вызов. Малх, а следом прочие, включая Иакова, побежали вперёд. Петру оставалось быть на хвосте бегущей колонны, проверяя себя в деле. Глотая клубы пыли, он добежал до моста, где ещё совсем недавно Иисус верхом на осле покидал Иерусалим [6], поставив крест на существовании второго храма [7]. Теперь же, по этой дороге бежали силы храма, готовые вершить суд. Сомнения Малха по сменились азартом охоты. Интерес к пропавшему из вида Иуды оставался только у Петра, надеявшегося что он успеет.

Быстрый, не привычный для тела бег жадно поглощал вдыхаемый воздух, вызывая удушье в расширявшихся лёгких. Сердце стучало в такт десяткам ног, отдавая пульсацией по ушам. Болезнь проявлялась в трепещущий душу момент. Происходила история.

Бег привёл к западному склону Елеонской горы, в селение Гефсимании. Бег сменился на быстрый шаг, не давая передышки. Гудевшие ноги пробирала боль, исходившая от задубевших стоп. Горло наполнялось слюнями, отдававшими рыбным привкусом. Буро-зелёные сопли текли по усам, и он небрежно вытирал их белым рукавом, оставляя разводы. Но мысли были не в ногах или в ткани, а где-то впереди.

Группа проходила дома, дворы которых веяли приятным, маслянистым запахом раздавленных оливок. За ними следовал оливкой сад. Они пошли прямиком в гущу. «Иуда где-то здесь. - Думал про себя Пётр, всматриваясь в кроны деревьев. – И голоса людей здесь не слышно. Может, он успел?».

Смотря на умиротворяющие сады, в разуме проявились воспоминания Симеона, когда-то побывавшего в этих местах, для закупки масла. Перед глазами мелькали фантомные лучи солнца, переливавшиеся образом звонкой монеты, отданной местному работнику. Глупость в столь важный час всячески отгонялась самовнушением: «Почему прямо здесь и сейчас? Мне это чуждо, когда на кону стоит Он…». Внутренний монолог оборвался жжением в глазах. Теплые слёзы текли по глазам, пока он протирал глаза. Воспоминание прервалось как телевизионный эфир, чтобы уступить место навязчивым мыслям.

В впереди стоящих ветвях послышался шелест. Под треск веток из них вышел Иуда, с трудом державшийся на ногах. Его руки и ноги были покрыты кровоточащими ссадинами, а разорванная одежда покрыта слоем пыли и грязи. По закатывавшимся глазам было ясно, что Иуда падёт на землю. Готовясь к этому, он расставил руки в стороны, пока не повернул голову влево: по левую руку от него стоял Пётр в окружении служителей храма. Бесчувственный взгляд Иуды загорелся новой энергией. Находясь в смятении от близости, он нашёл силы идти вперёд.

Иуда шёл в десятке метров, дистанции, что неумолимо сокращалась. Густая посадка сходила на нет, как и его силы. В моменте Иуда остановился, взглядом уставившись в сторону. Его глаза бегали, а губы безрезультатно подбирали слова. Полные энтузиазма, люди Малха разглагольствовали, не обращая внимания, на как казалось пойманного Иуду. Шум толпы проходил сквозь трепетного Петра. Его трепетали секунды, когда навязчивые мысли переросли в тревогу, заклевавшую зёрна идей. Приближение к Иуде раскручивало этот маховик, до последней черты – конца ряда оливковых посадок. За ними наступил внутренний ступор, и всеобщая тишина – перед ними предстал Иисус Христос.

Иисус Христос поднимал колени, опёршись на лежащий камень. Его лицо было невозмутимым, излучавшим внутренний покой: пока говор стражников смолкал при виде Его, Он смотрел в толпу, не двигая и мускулом лица. Позади стали выходить ученики, за секунды закрыв Его за стеной своих тел. Служители встали напротив, рассматривая лица под светом факелов и ламп. Малх вышел вперёд, придерживая руку на мече. Иуда, заграждаемый стражей, пятился в сторону, медленно обходя их. Пётр встал с противоположной стороны, не отводя взгляда от Христа. Прежняя нервозность сходила на нет, давая пространство для действия. Сделав первые шаги вперёд, он остановился, стоило Иисусу Христу властвовать над словом.

«Кого вы ищете?» - спокойно и лаконично спросил Иисус, делая шаги в перёд, внутри толпы.

«Иисуса из Назарета» - серьёзным, грубым голосом сказал старый фарисей, стоявший позади Малха.

«Это Я. - Ответил Иисус, сделав ещё несколько шагов вперёд. Видя бурление в рядах учеников, люди Малха отступили на шаг, то ли боясь толпы, то ли Иисуса Христа, о чудесах которого ведали. – Кого ищите?»

«Иисуса из Назарета [8]» - в глубине толпы сказал Иаков.

«Я сказал вам, что это Я. – Иисус вышел вперёд - Итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут, да сбудется слово, реченное Им» – Иисус Христос смотрел на своих неприятелей и протянув рукой в сторону, указал на учеников. Подняв голову, он посмотрел на небо. – «Из тех, которых Ты Мне дал, Я не погубил никого.»

Малх подходил к Иисусу Христу, растеряв прежний, охотничий настрой. Иуда, до этого стоявший с краю от всех, вышел вперёд и побежал к Иисусу Христу. Толкнув Малха в сторону, он поцеловал Иисуса Христа в уста, аккуратно обхватив рёбра. Его неловкие движения излучали любовь, перемешанную с горестью от происходящего.

«Друг, вот для чего ты здесь.» - Христос ласково посмотрел Иуде в глаза, от чего последний, смотря в ответ, прослезился, предвещая скорую разлуку.

От толчка Иуды Малх покраснел от гнева. Сжав руки в кулак, он пошёл на Христа, внушив тревогу и переведя всё внимание учеников с поцелуя, на свою приближающуюся, опасную фигуру. При виде объятия и поцелуя он фыркнул, плюнув им в ноги, предвкушая скорый арест. Ему осталось пройти пару метров от Иисуса как… будущий апостол, ученик Иисуса Христа, Симеон по прозвищу Скала, извлек на поясной меч. Холодный металл клинка лёгким движением руки, как ястреб, пикировал на голову Малха и… промахнулся!

Опущенное остриё окрасилось в багряный цвет. Малх с криком пал на колени, окровавленной рукой держась за ухо: оно было отсечено краем лезвия так, что кусочек уха под собственной тяжестью смотрел вниз, на землю, держась на недорезанном кончике мочки. Симеон Скала, холодно смотрел на труд удара. Шокированные стражники оголяли из ножен мечи, готовые совершить бросок. Глаза залились кровью, видя расплату.

Иисус прервал объятие. Иуда пошатнулся в сторону, по началу не понимая происходящее.

«Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут, – Иисус, обратившись к Симеону Скале, подошёл к раненому Малху, протянув руку к уху. - Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? – Иисус Христос посмотрел на стражников. Они застыли, не решившись подойти. - Неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец? - Он опустил взгляд на Малха. - Оставьте, довольно» - И, коснувшись уха его, исцелил его [9].

Пётр, заметил, как рана стала затягиваться на его глазах, оставляя шрам на месте удара. Симеон Скала сложил меч в ножны, а Малх, не чувствуя прежней боли, отполз назад, не понимающе смотря на Иисуса Христа, его чудо.

«Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня. – Иисус Христос шёл вперед, к расходившимся по сторонам служителям храма. - Каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня, но теперь ваше время и власть тьмы. Сие же всё было, да сбудутся Писания пророков.» - Стражники, фарисеи и саддукеи, окружили Христа, в то время как ученики его, вместе с огорчённым Симеоном Скала, медленно уходили прочь, смотря за Иисусом вслед.

Иисус, чувствуя на себе взгляд учеников, повернул голову, сказав: «Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада».

Пётр, оглядывая учеников, отвернулся, желая найти взглядом Иуду – но тот пропал. Пройдя тройку шагов в разные стороны, его след так и не был найден. Но Пётр заметил Иакова, его озадаченный вид: он то и дело ходил вокруг ближайших посадок, выискивая что-то в стороне, будто был в поисках важной потери.

Так и не увидев Иуду, Пётр глубоко вздохнул, разочарованно посмотрев на Христа. Иисус стоял с опущенной головой в окружении стражников, пока те завязывали его вытянутые вперёд руки. Когда Пётр подошёл на расстояние нескольких шагов, чтобы осмотреть лицо Спасителя как можно ближе, Христос медленно поднял голову и невозмутимым, спокойным взглядом впервые посмотрел на Петра.

Пётр продолжил смотреть, погружаясь в божественный взгляд. Было в этом взгляде что-то пронзительное - что-то, что перекликалось с чувством вины, разъедавшим сердце.

[1] река/долина Кедрон - глубокое ущелье, проходящее между Иерусалимом и Елеонской горой. По дну долины протекает ручей Кедрон. Через эту долину проходил путь в Гефсиманию.

[2] Водяные ворота - это одни из основных ворот в восточной стене древнего Иерусалима. Название ворот связано с узким потоком воды, который тек из-под фундамента Хейхала через двор и вытекал из них.

[3] Долина Енном (Геенна) - глубокий овраг к югу от Иерусалима, получивший печальную известность как место языческих жертвоприношений. В более поздние времена стала свалкой и символом проклятого места.

[4] Золотые ворота - это единственные восточные ворота Храмовой горы в Иерусалиме, одни из двух, которые когда-то обеспечивали доступ в город с восточного направления. Расположены в северной трети восточной стены Храмовой горы, в Старом городе. Именно через них вошёл в Иерусалим Иисус Христос в Вербное (Пальмовое) воскресенье.

[5] Елеонская (масленичная) гора - возвышенность, тянущаяся с севера на юг напротив восточной стены Старого города Иерусалима, по восточную сторону Кедронской долины. Издревле была засажена маслинами, откуда и произошло название.

[6] Вход Иисуса Христа в Иерусалим верхом на осле - эпизод из евангельской истории, который описан в Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Это произошло незадолго до распятия Христа. Иисус въехал в город на осле, что символизировало мирный характер его миссии. Народ встречал его торжественно: люди устилали дорогу пальмовыми ветвями и одеждой, восклицая: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне!». Этот день впоследствии стал известен как Вход Господень в Иерусалим (Вербное воскресенье).

[7] Предсказание разрушения Второго храма — слова Иисуса о том, что «не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено». Он произнёс их, когда покидал Иерусалим. Храм был разрушен в 70 году н. э. римскими войсками во время осады Иерусалима в ходе Первой Иудейской войны. Это событие стало исполнением пророчества Иисуса и символизировало конец эпохи Ветхого Завета.

[8] Иисус из Назарета - Эпитет «из Назарета» указывает на город в Галилее, где, согласно Евангелиям, прошли Его детство и юность, и где Он жил до начала своего общественного служения (Мф. 2:23; Лк. 2:39–40). В то время Назарет считался малозначительным селением, что нашло отражение в поговорке: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1:46)

[9] Исцеление Малха - Это последнее чудо, совершённое Иисусом во время земной жизни, стало примером исполнения Его же заповеди о любви к врагам (Мф. 5:44). По мнению некоторых толкователей, Иисус исцелил Малха, чтобы избежать ареста Петра за нанесение телесного повреждения.

Глава 4

После недолгих приготовлений отряд направился в город. Всё время пути Пётр шёл позади Иисуса, рассматривая складки белого одеяния. Белоснежная чистота завлекала, напоминая о пронзительном взгляде. С того момента тело Петра было усеяно мурашками, а разум погружён в раздумья.

История мировых цивилизаций прошлого и будущего, духовная вершина вселенной – перед ним, обычным московским студентом. Его участие в роковом событии как никогда раньше наполняло фибры души, превращаясь из возможности в действительную реальность. Было что вспомнить и из собственного, недавнего прошлого.

Пётр не обладал религиозностью, сталкиваясь с верой либо на примитивно-бытовом уровне, либо в период обучения. В первом случае, религия казалась набором праздников и поверий, перемешанных между собой в неоднозначный винегрет, с того момента как его юношеское миропознание стало смещаться в сторону гуманитарных наук. К более взрослому возрасту, начальный агностицизм уступил место атеизму, подпитанному желанием раскрыть вопрос – что на самом деле? Так начался демонтаж религии во взгляде Петра.

Но мог ли он подумать, что демонтаж станет вмонтированием в саму религию? Что вызов Олегу Ефимовичу, «традиции, тяготеющей как кошмар, над умами живых» [1], обернётся не университетской переоценкой библейского Иуды, а становлением тем, кем прописан Иуда. Всё, что написано о предопределении и воле на бумаге, стало живым движением в просторах Иудеи.

Когда все точки расставлены над i, а чаяния о спасении Иисуса превратились в соучастие, встал вопрос– что дальше? Пётр имеет знания о прошлом и будущем – судьбе Христа. Что с этим делать? Как сделать знание действием, если твоё появление ошибочно? «А всё же, для моей ошибочности всё идёт по плану: вот, поцелуй Иуды. Следом – ухо Малха, заключение Христа…» по ходу пути раздумывал Пётр, ища возможные варианты.

Сам Христос был окружён вооруженной стражей, что препятствовало подойти, не говоря о разговоре. Была идея воспользоваться дружбой с Иаковом, чтобы через него найти способы бегства.

«А где Иаков? Его здесь нет», - оглядывая округу спросил Пётр, обратившись старику фарисею.

«Я даже не заметил его, – ворчливо сказал старик, задрав нос – А ты что, боишься быть один? Не бойся, твои слова не подвели. Жить будешь» - сказал фарисей напыщенно смеясь.

Морщинистая рожа лишь вызвала отвращение, чем как-то зацепила Петра. Среди общего смешка тишину сохранял Малх, идя поодаль от отряда. С того момента, как Иисус исцелил ухо, он переменился: вместо прежней дикости и буйства – тихая замкнутость, разбавленная обрывистыми фразами. Казалось, он пытался откреститься от происходящего вопреки своей рабской доле. «А что за это, рабу первосвященника?» по-философски спросил себя Пётр, утешаясь тем, что на одну угрозу стало меньше.

Отряд триумфально входил в спящий город, направившись во второй храм. К моменту прохода за городские стены он вновь ощутил старые чувства, исходящие от воспоминаний Симеона. Недолгое уединение завершалось. К отряду стали стекаться ожидавшие их стражники, среди которых были родственники Малха. Забыв о прежней субординации, Малх отталкивал членов отряда, выбегая к крепким объятиям родни: тогда-то, к удивлению памяти Симеона, раздался надрывистый плач раба.

Отряд заходил в храм, к почитаемому главе священнического рода - к Анне (Ханану), старому тестю первосвященника Каиафы. Стоя у дверей храма под впечатлением появлявшихся воспоминаний, Пётр не сразу обратил внимание на подбежавшего Иакова. Взявшись за плечо друга, Иаков согнулся в коленях, испытывая отдышку.

«Иаков, где ты был? Я тебя искал!»– спросил Пётр, удивлённо жестикулируя руками.

«Я задержался в садах, – с отдышкой сказал Иаков, и не дав Петру вставить новый вопрос продолжил - Да, признаю, не сказал. Была нужда - это сделать. Забудь.»

Не желая ничего слушать, Иаков направился вперёд, ладонью указывая путь.

В храме было неспокойно: по залам и коридорам металось священничество, их приближённые и слуги – все стекались в один из залов. Готовились лицезреть суд Анны над Иисусом Христом.

Суд проходил в просторном зале, освящаемом служителями державшими маслянистыми лампами и менорами, расставленными по периметру зала. При слабом свете ламп и менор, величественный зал казался более светлым, чем было на самом деле, - словно солнце взошло из горизонта, чтобы увидеть происходящее.

К приходу Анны Иисус был поставлен в середину зала, под общий ропот недовольства. В окружении слуг-рабов предстал Анна: немощный старик невысокого роста, шедший так уверенно и чётко, что казался старым гигантом, потерявший силу и рост, но не своё гигантское самолюбие. Эта сила ощущалась и в его богатом, изысканном одеянии: белый льняной хитон с пурпурными клавами, поверх — гиматий с искусно вытканной каймой. В памяти Симеона образ Анны обладал особенной притягательностью, за счёт властной, мудрой манеры речи, и оценивающего, строгого взгляда. Этим взглядом он оценивал и Христа.

Суд Анны, что Пётр знал и когда-то вычитывал, в точности повторялся перед ним.

«Иисус Галилеянин, из Назарета, скажи мне, каковы твои ученики и учение твоё?» - Анна поставил вопрос, всем своим ораторским навыком - тембром голоса, паузами - сказывая его как обвинение, которое уже своим существованием постфактум облачает обвинённого.

«Я говорил явно миру, – Иисус поднял голову, внимательно всматриваясь в глаза Анны - Я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда Иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего. Что спрашиваешь Меня? Спроси слышавших, что Я говорил им, – Иисус провёл руками осмотрев присутствовавших, в долю секунды остановив взгляд на Петре. — Вот, они знают, что Я говорил.»

Когда Иисус обратил взор к Анне, рядом стоящий фарисей, что принимал участие в поимке подошёл к нему со спины, ударив ладонью по затылку.

«Так отвечаешь Ты первосвященнику?» - дополнив свой жест фразой, старый фарисей ударил по щеке.

Голова Иисуса наклонилась в бок, к Петру. Ещё один удар, сдавливавший сердце. С ударом, Пётр припоминал прочитанные истязания, что непременно обрушатся на Христа. Вспоминались обрывки памяти Симеона - навязчивые мысли, посвящённые жизни в храме: как Симеон впервые, ещё в юности, пришёл в заново отстроенным Иродом храм; как он, сын лавочника, смог войти в иерархию храма, заняв не триумфальное, но и не бедственное положение; наконец, тёплые воспоминания о первых начинаниях с Иаковом, который был ему как старший брат. Память была барьером и цензором, зовущим забыться, чтобы сгладить боль от происходящего.

Пётр не мог ни бежать, ни сберечь Иисуса. Не мог и утешиться, поверить воспоминаниям - пускай они такие же живые, как груз угрызённой совести. Глядя на Христа, он прослезился, покраснев в лице. Это могли бы заметить, не будь увлечены судом.

Один из рабов Анны подошёл к Иисусу. Будучи рабом такого важного господина, излишки богатства вместе с надменностью господина передались ему – как пролитые капли вина, попавшие на дождевого червя. Это было заметно по его манерному виду, не уступавшему Петру. Ещё заметнее был ударе по другой щеке Иисуса.

«Прореки, кто ударил Тебя?!» - язвительно спросил раб, встав за спину Христа.

Иисус молчал, чем раздосадовал обидчика, вместе с другими присутствовавшими. Анна одобрительно улыбнулся на поступок раба, дав другим поступить также. Следом быстрым шагом подошёл молодой фарисей, что есть мочи ударил ногой по спине. Иисус упал на корточки. Начались побои и хула.

По лицу Петра стекали слёзы, а тело дрожало при ударах по Спасителю. Терпение вымывалось солёным ручьём – он всем своим сердцем возжелал это прекратить. Именно тогда, он смог побороть шелест воспоминаний Симеона...

Смотря на рядом стоящего довольного Иакова, он заметил на поясе хорошо заточенный, блестящий кинжал. «Кинжал… он… он мне сейчас нужен!» - крикнул внутренний голос Петра, нашедший ключ ко спасению ситуации. С мыслью о краже, внутренний крик замещался переживаниями.

В голове прозвучал голос Симеона, речь, когда-то сказанная Иакову: «Друг мой, истина любовь моя и верность моя к тебе, как оно было между Давидом и Ионафаном [2]! Многим обязан и должен тебе… суть поэтому принесу в дом твой и ничем не обделю». Следом шли воспоминания, в которых Иаков был верен и правд перед Симеоном. И в самом конце прогремели последние, далекие как гром, сегодняшние слова Иакова: «Ещё чуть-чуть… но всевышний направил меня.»

Не пробуждение личности, но пробуждение памяти вокруг ореола Иакова, ценность которого являлось источником силы представлений Симеона. Это трогало, подкупало Петра, уговаривая остановиться. Но стоило взгляду обернуться к Христу, как вина отгоняла воспоминания, причиняя ещё большую боль.

Боль, несравнимая с болью от навязчивых мыслей. Что такое жар и тремор рук, в сравнении с ролью и судьбой, нависшей над Петром? До дрожи сжимая кулаки, Пётр сказал себе: «В бездействие я загнусь, как и тогда, после бегства Иуды. А если этого не избежать – всё равно сделаю наперекор Симеону!»

Пётр достал кинжал из ножен Иакова, пока тот придавался овациями. Короткое лезвие, гарда, искусно сделанная под плетущуюся лазу, ребристая, удобная рукоять - пьянили от обладания ими, поднимая дух, перед предстоящей схваткой. Дрожащие руки, вцепились в кинжал. Слезы, продолжали течь до подбородка и, скапливаясь в большую каплю, падали на сплетённые пальцы.

Ощущая боль и спазмы в мышцах, он согнулся и широко расставил ноги, намереваясь совершить молниеносный бросок в сторону Анны. Удар, что отвлечёт внимание на себя, дав время Иисусу на бегство. Задрав локти вверх, он выставил кинжал перед лицом и, глядя на отвлёкшегося Анну… ощутил чей-то взгляд.

Снизу на него смотрел Иисус Христос, под ударами упавший на холодный, грязный пол. Пятеро людей беспощадно били Христа ногами, калеча тело от пят до макушки головы - они входили в азарт. Пётр рассматривал Иисуса, поднимая взгляд к лицу. Оно было в ссадинах и синяках: от разбитой брови на переносицу, а далее по кончику носа текла алая кровь, каплями падая на пол. Измученный взгляд продолжал излучать покой. В этом взгляде он ощутил невероятное - своего рода «телепатический» знак: Иисус его знал. Будто, перед ним не Симеон, служитель этого храма, прямо участвовавший в поимке, а Пётр Бергман, человек, оказавшийся здесь лишь затем, чтобы исполнить определённую роль: совершить предательство, выдать Его. И только в этот горестный момент, последняя карта была выложена на стол: Иисус Христос говорил всем взглядом одно: «Покончи с этим. Уйди»

Руки опустились и тело расслабилось, как Атлант, некогда державший небо. С запахом крови приходил покой. Стерев слёзы с лица, и положив кинжал за пояс, Пётр в последний раз посмотрел на Христа, выйдя из зала. Иаков видел, как Симеон, уходит, не уделив этому внимание, - словно его болезненность, делавшая его чудаковатым, лишь временное амплуа.

Пётр вышел, уходя дальше от злополучного храма. Время близилось к рассвету, что освятит тишину и покой спящего города. Рассматривая округу, он заметил группу людей, гревшихся у костра. Он сразу понял, кто там находился – подойдя ближе, он спрятался за стоящей колонной, подслушав разговор.

«Не из учеников ли Его и ты?» - под треск костра спросил один из служителей, обратившись к ученику Иисуса, Симеону Скале.

«Нет» - четко и обрывисто сказал Симеон Скала, явно недовольный такими расспросами.

К костру подошло двое человек. Один из них был брат Малха, а другой неизвестный, но ходивший с Малхом в сад: «Не я ли видел тебя с Ним в саду?»

«Нет, я не был там.» - Симеон Скала окончательно сбесившись махнул плащом, уходя прочь от спрашивающих. Когда уходил, он наткнулся на ещё одного зеваку, что был не прочь вставить своё мнение: «Точно и этот был с Ним, ибо он Галилеянин.»

Симеон Скала со всей силы толкнул в плечо зеваку, показав, что за поясом у него меч:«Не знаю, что ты говоришь.». В это мгновение пропел петух, предвещая восход. Он поник, вспомнив слова своего учителя и, уже тихо, безынтересно уходя от чужих фраз. «Всё идёт по плану» - проговорил Пётр в след [3].

В эту ночь Христу предстояло встретиться с первосвященником Каиафой в его доме, в окружении большей части синедриона, старейшин и книжников. Там произошёл допрос Каиафы о Божественности Христа, а после ответа – демонстративное разрывание первосвященником своих одежд. Но кроме одежд, пострадал Христос, пройдя ещё один круг оскорблений и побоев. Этого всего Пётр уже не видел, а только знал и представлял, проведя остаток ночи в своём доме – доме Симеона.

Дом, находившийся на низах верхнего города, был небольшим, но сделанным под стать близ стоящих соседей. Зайдя в него, Пётр был впечатлён, увидев аккуратный, сделанный со вкусом интерьер: пол покрыт циновками из тростника; побеленные и отштукатуренные стены из известняка, с простой геометрической фреской красной охрой по всему цоколю. По среди гостевой, самой большой комнаты стоял низкий, но широкий стол из тёмного дерева и два биклиния – римские скамьи для возлежания, расположенные по обе стороны стола - как припоминала память Симеона, доставшаяся ему во время заселения, от Иакова в подарок. Возле стены стояли два деревянных сундука, с различной утварью и мелочью, важной в хозяйстве. У противоположной стены углубление с полкой, сделанной в стене по подобию рабочего стола: возле неё были сделаны другие, мелкие полки, для хранения папируса, чернил и сопутствующих принадлежностей. В общем, дом Симеона как выставочный экспонат завлёк к себе внимание Петра, от чего он хотел рассматривать каждую мелочь и даже посмотреть устройство кладовой, словно чувствуя, что сон ему так и не светит. И мысли, мысли Симеона уступили, ибо всё было их напоминанием. Наконец, руки, как и тело, дошли до ложа, с набитым шерстью тюфяком. Повесив плащ и хитон на вбитые в стену клинья и укрывшись одеялом, лёг.

Когда он лёг, тело наконец-то ощутило истинное облегчение, от чего воздух протяжным и тяжёлым выдохом вышел из лёгких. Симптомы болезни сохранялись, но, к его удивлению, не были столь властны и сильны, как прежде. Только сейчас он заметил разницу между тем, когда он заходил и был в храме, и когда покидал его, в полном облегчении.

Когда тело отдыхало, душа выдерживала груз: поэтому, последний час ночи был встречен не сном или хотя бы дрёмой, а всматриванием на произошедшее.

«Я сделал то, что сделал. Отлично! – с горьким сарказмом сказал вслух Пётр, поворачиваясь на правый бок. – Я не хотел, но участвовал: хотел отговорить Иуду, а в итоге спугнул его, в конечном счёте став им - предателем. А когда хотел что-то сделать от себя, искренне, то получил отказ! И сколь навязчиво бремя этого Симеона…» - промычал он и повернулся на левый бок, всматриваясь в шероховатости стены.

«Покуда я в его теле, видимо, его душа будет довлеть надомною? Но, а что тогда насчёт меня, моей души? Если уже всё написано, и это написанное я читал, то получается, моё присутствие здесь, в прошлом, ничего не сменило – тут Пётр впервые вспомнил то, о чём рассуждал ещё в прошлой жизни. О том, что довлело над ним в тот последний день – Значит и Иуда, несмотря на меня, числиться предателем!» - воздух, выдыхаемый в стену, отражаясь от неё, бил в лицо, в глаза, что к концу мысли его взбесило.

Он поднял туловище, резко сбросив с себя одеяло. Спина на это ответила ноющей болью в мышцах, от чего он взялся за неё обеими руками. Не было удивительным и то, что за резкими движениями рук, стали проявляться боли в плечах – он лёг обратно, как раздосадованный ребёнок.

«Иуда… Иуда… как же это может быть? Его ловили, угрожали ему… а при мне, видя меня безоружным, он смотрел так, будто бы я принимал в этом прямое участие! Но Симеон такого не помнит… - закрыв глаза рукой, Пётр помассировал веки, собирая зрительные эпизоды по полочкам – Иуда не выдавал Христа, а был найден, можно сказать, случайно, рядом с домом вечерни. А когда уже шли в сады Гефсимании, он бежал туда через самый гадкий маршрут… А как он поцеловал Христа, отдавшись объятьям! А ведь не будь там неприятелей, приближавшегося к Христу – Малха и прочих - те же ученики увидели бы тут чистое агапэ [4]…» - ощутив озарение, он убрал руки с глаз, опустив их ко рту.

«Он так и не получил деньги – я их бросил… Но откуда тогда фигурирует плата, которой не было? Может, и правда что-то изменилось? – Я не понимаю…» - И не понимание это, спустя несколько минут сумбурных мыслей, развеялись, с первыми проблесками солнца в окне:

«Мне нужно отыскать Иуду!»

[1] «Традиции, тяготеющей как кошмар, над умами живых» - отсылка к фразе К. Маркса, написанной в его эссе "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта". Оригинальная цитата: "Традиции всех мёртвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых"

[2] Речь Симеона Иакову - отсылка на библейскую историю дружбы Давида (будущего царя Израиля) и Ионафана (сына царя Саула), которая описана в Первой книге Царств

[3] Отречение апостола Петра - новозаветный эпизод, описанный во всех четырёх канонических Евангелиях (Мф. 26:69–75; Мк. 14:66–72; Лк. 22:55–62; Ин. 18:15–18, 18:25–27)

[4] Агапэ - жертвенная, бескорыстная, всепрощающая и заботливая любовь.

Глава 5

Спустя несколько часов, в претории, началось разбирательство Понтия Пилата над Христом, окончившееся отправкой к Ироду. В это время Пётр пытался выявить нахождения Иуды в городе: если с последующей историей Иисуса Христа всё довольно известно, то с Иудой, так и не получившим деньги, всё намного сложнее. Если Иуда не получал их до ареста Христа, но фигурирует с ними, то вполне возможно их получение после. Правда, после увиденного Пётр сохранял скепсис по поводу мотивации Иуды в получении денег: «Во-первых, его мотивы расходятся с Евангелие. Во-вторых, даже если он и получает деньги, то согласно библии, Иуда возвращает их в храм ещё до распятия Иисуса. Можно ли так перемениться в течение половины дня? А если возможно, то что за этим стоит?».

И именно то самое незнание, при имеющимся знании, заставляло его шастать по улочкам города, обходя абсолютно каждый угол. Не прошёл он и храмовый комплекс, проводя там остановки, между хождениями в разных частях города. В один из таких обходов, в претории, он смог увидеть сцену повторного суда Пилата над Христом. Стоя за сотней голов, Пётр с трудом и с обрывками видел происходивший суд, ориентируясь в большей степени по слуху и реакции толпы.

Толпа гудела, бесновалась, воздевая руки вверх. Впереди стояли фарисеи и саддукеи, с удовольствием предвкушая завершение суда. Были среди них Анна, Каиафа, а также Варавва – вор и убийца, приговариваемый, как и Иисус, к смерти. Каиафа, конечно же, вышел в народ не в сорванных одеждах, в своём новеньком, богатом одеянии. Толпа была костром священства, что не обжигал, а разгорался в их ладонях.

В народ вместе с Иисусом Христом вышел Понтий Пилат. Несмотря на попытки Петра войти в толпу, подойти ближе, ему не удалось соприкоснуться, увидеть взгляд Христа. «Похоже, тогда я и правда посмотрел на него в последний раз» - рассуждая Пётр в слух, стоя на носках

Понтий Пилат поднял правую руку вверх, требуя от народа, как и от знатных служителей, тишины. Его взгляд вчитывался в лица, словно выискивая в них достойного начала речи.

«Вы привели ко мне Человека Сего, как развращающего народ, – Пилат обратился к фарисеям и саддукеям по обе стороны - и вот, я при вас исследовал и не нашел Человека Сего виновным ни в чем том, в чем вы обвиняете Его, – Он посмотрел на Анну и Каиафа - и Ирод также, ибо я посылал Его к нему. И ничего не найдено в Нем достойного смерти»

Толпа взбудоражилась, крича: «На крест! Да будет распят!»

«Итак, наказав Его, отпущу.» - Пилат не повиновался толпе, желая приказать римским солдатам выбить спесь.

В дело вмешался Каиафа, наиграно обратившись к Пилату перед массами:

«Неужели, ты, Понтий Пилат, простишь человека, называвшего себя царём Иудейским? Только противник кесаря, Тиберия, способен сотворить такое!» - народ поддержал первосвященника овациями. Пилат осознавал угрозу обвинения: сейчас любой шаг против Каиафы может обернуться неминуемыми последствиями. Первосвященнику оставалось пожинать плоды коварного манёвра.

«Я верный слуга кесаря Тиберия Юлия Цезаря Августа! И не смей впредь сомневаться в моих мотивах, первосвященник! – Грозно посмотрев на иудеев он встал между Христом и Вараввой – По обычаю, перед предстоящей пасхой, дано право осуждённому на смерть быть помилованным, в глазах народа. Народ, стоящий передо мной, кого вы освобождаете?»

Но весь народ стал кричать: «Смерть Ему! А отпусти нам Варавву.». Народ кричал яростно и требовательно, более не желая слушать речи Пилата.

Потребовав у слуги чашу с водой, Понтий Пилат омыл руки, смотря на толпу: «Невиновен я в крови Праведника Сего. Смотрите вы.»

Последовали оглушавшие Петра овации и крики. Всё это время он находился средь толпы как случайный свидетель, и чувство вины за происходящее довлело над ним. Не было какого-то шока или смятения - только понимание давно писанных истин: про них говорил Иисус, предвещая свою погибель; говорили и писали после, уже в качестве комментариев. Вспоминал он «Мастера и Маргариту» Булгакова, Евангелие, исторический и богословские труды – всё то, что было с ним до и после его собственной работы. «Честь ли или наказ мне быть здесь?» - сказал Пётр по-русски, удивив рядом стоящих людей, не думавших, что средь них какой-то иностранец. «Чего ты смотришь?» - задумчиво спросил Пётр на вылупившегося стражника и напоследок оглянулся, как Христа уводят от взглядов толпы.

Скрестив руки за спиной, он уходил в опустевшую на эти минуты улицу. Неторопливым шагом он рассматривал как жизнь застыла, как люди бросали все свои дела лишь бы посмотреть представление: некоторые дома были с распахнутыми дверями, а стоящая на углу телега, полная каким-то товаром, брошена… да даже грудной ребёнок, кричащим в одном из домов, и то оказался оставлен! Как тогда подумалось, не хватало только дельца, вора, что способен воспользоваться всеми этими возможностями.

Пётр улыбнулся, по-русски обратившись к чужим мыслям:

«Где же ты, Симеон? – Когда ответа тела или мыслей не последовало, он ударил себя в лоб, перейдя на арамейский. – Симеон, память, чего ты замолкла? Устала?» - молчание раздражало только сильнее. Сосредоточившись, он стал намеренно припоминать какой-то факт, цепляясь в предметы. Когда взгляд обратился на фасад храма, мысли пробудились, напоминая о работе - праздновании и организации пасхи: хоть и тяжелым, но по-своему когда-то любимому занятии Симеона.

«О работе думаешь? Вот какой… - Петр остановился, призадумавшись - Иисуса ждёт Голгофа… а Иуда… Иуда… пойдёт вешаться!» - вспомнил Пётр, коря себя за свою забывчивость.

По началу он замешкался, понимая, что его знания, пережитый опыт, не был особым помощником – все факты ставили знак вопроса, на возможных действиях Иуды. Память же историческая, её зацепка, виделась в фасаде храма. Там в последний раз, как гласит история, Иуда будет перед людьми.

Он побежал по помосту к воротам Уоррена, прямиком в храм. Не останавливая бег, он высматривал округу, после вбежав в храм и пробежав паломников, работников храма. Каждый толчок – особенно если задевал знакомого служителя – каждая брошенная в спину реплика наподобие: «Симеон, чёрт тебя дери! Что ты бежишь?», или «Эй, ты куда? Ты забыл? У меня к тебе дело!», отзывались внутри новыми обрывистыми мыслями Симеона. Отчаянно ища в залах Иуду, риск не найти смешивался с горкой иронией над мыслями, засорявшими разум.

Он запыхался, ведь погода в Иерусалиме была очень знойной и жаркой. Он так и не нашёл Иуду. С отдышкой прижавшись к стене, он вспомнил последний вариант –служебные помещения. Части храма, где ещё можно найти Иуду. А если не его, то хотя бы того, кто даст ответ: «Ведь, приди он с деньгами, найдётся кто-то, кто их примет? А счетоводов тут не мало».

Поправив одеяние он быстро, с внутренним стержнем прошёл вперёд. Когда извилистый угол коридора был пройден, перед ним предстал Иаков, говоривший со священнослужителем. Видя озадаченного Петра, он попрощался со священником, подойдя к нему. Он был в настроении, что, слегка взбаламутило мысли Симеона, до этого привыкшего видеть более холодной встречи за опоздание на работу:

«Симеон, давно не виделись, однако. Где-ты был? У нас здесь пред праздничная суета, а ты где-то шастаешь…»

Подняв ладонь над лицом, Пётр зажмурил глаза, отгоняя память Симеона, сбивавшую мысль:

«Иаков, подожди, ничего не говори, – Взяв Иакова за рукав, он продолжил – Ты не видел здесь Иуду Искариота?»

Иаков встал в ступор, ответив: «Да, видел… он недавно, буквально четверть часа назад приходил, отдавал деньги.»

«Деньги?» - Петру показалось, что послышалось.

Иаков, продолжив, явно находясь в впечатлении от произошедшего:

«Да. Ещё, знаешь, говорил: «Согрешил я, предав кровь невинную». Я тогда стоял со старейшинами, да ответил ему: «Что́ нам до того? Смотри сам», - Иаков показал раскрытый мешочек, в котором лежали злополучные тридцать сребреников. - Мы после думали, что делать с деньгами. Я думал в казне оставить, а один первосвященник так вообще сказал: «Непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови.». Сегодня будем совещаться…» - Иаков погрузился в разбор перспектив этого серебра, что прошло мимо ушей Петра.

Речь о деньгах, словно маслом, пролитое на разгорячённую сковороду. Петра поразили не отданные деньги, а то, как они вообще попали в руки Иуды:

«Как это он мог принести деньги? Я же их тогда бросил!»

Иаков переменился в лице, с упрёком рассматривая Петра:

«Да, ты их бросил, а я - подобрал» - Иаков акцентировал на слове «подобрал»

«Но, почему ты не сказал? И когда? Когда ты успел это сделать?» - спросил Пётр.

«Смотря на тебя, я посчитал нужным умолчать об этом, не напоминая людям о твоём провале. Но ты для начала скажи, чего тебе сдался этот Иуда? – оглядывая Петра сверху до низу, он заметил на ремне кинжал, очень похожий на его, – Это ты его украл, правда ведь? А ещё что-то требуешь от меня!» - Иаков поднял голос, обратив на себя внимание проходящих людей.

Слова как лезвие прошло через Петра, пошатнув внутренний статус-кво. Симптомы, что казалось, уже позади, появились вновь: мысли Симеона, нагнетаемые телесным дискомфортом - и что важнее - досадой на слова Иакова. «Нет, терпи, сукин сын» - мысленно, оскалив зубы, сказал Пётр новому витку мыслей. Он обхватил рукоять кинжала, каменным, пронзительным взглядом впиваясь в Иакова - взглядом, полным гнева Петра и тоской Симеона за утайку друга.

«Кинжал хочешь получить, друг мой? А правду матку рубить не желаешь! – Пётр вплотную подошёл к Иакову, от чего тот обомлел, не решившись противостоять, – Я очень спешу, но пропустить мимо ушей правду не хочу. Скажи мне как ты дал ему деньги, а я - верну кинжал.»

Сделав несколько шагов назад, Иаков одобрительно кивнул, начав свой рассказ, словно отчитываясь: «Пока ты был с остальными, уводя Иисуса из Назарета в город, я ходил в саду, в округе, ища Иуду Искариота. Скажу, что поиски эти были долгими и нудными. Но я нашёл!»

Прижав кулак к сердцу, Иаков продолжил:

«Он бродил вдоль Елеонской горы, выходя из Гефсиманского сада в долину Кедрон. Я окрикнул его, сказав: «Иуда, держи плату за труд!» - но он стал бежать. Бежал недолго, но рьяно. Я говорил: «Одумайся, дурак. Куда тебе бежать? Зачем? Возьми плату, ехидна!» Он кричал, говоря: «Оставь меня. Не надо» - Скромность, правда, я оценил, но так или иначе догнал.

Стоя передо мной, он шарахался от дара как от огня, не давая подойти. Тут, друг мой, у меня - как сейчас у тебя - не выдержал нрав: размахнувшись, я бросил в его трусливое и от того мерзкое лицо этот мешочек – и он его словил, упав от удара. Я спрашиваю у него: «Ну что, как тебе вес дара, вручённого от первосвященника? А ты всё боялся, да уходил, как дикий конь. Не стыдно?». В лице его я видел не радость, а ужас. Смотрел он куда-то мне за спину. Когда я отвернулся то увидел, как за оливковым деревом стоит тот, кто Малху ухо рубил…»

«Симеон Скала» - прервав речь Иакова сказал Пётр, шокированный гордиевым узлом произошедшего.

«Откуда ты его знаешь? Ты из них?» - Иаков толкнул Петра в плечо, желая перевести разговор в другое русло, думая, что друг такой «нервный», не по болезни, а по скверным связям.

«Тише ты, дурень, не сними я, – Пётр оголил лезвие, предостерегая Иакова от ошибок - Лучше скажи, чем это всё кончилось»

Иаков не узнавал друга. В его лице читалось, что он принял своего друга за помешанного, под пятой неизвестных сил. Дыхание Петра учащалось, пот скапливался на бровях, стекая на глаза. Помаргивая, он понимал, что чем дольше он с ним разговаривает, тем сильнее становится навязчивость Симеона.

«…Чем кончилось… увидел взгляд мой, да скрылся за деревом. Больше его я не видел. А Иуду… Иуду я оставил там, уйдя в город.» - сказал Иаков напоследок. Он уже успокоился, грустно смотря как Петра охватывает хвора, а он – стоит из-за угроз кинжалом.

Как только Иаков завершил рассказ, Пётр не дал состояться тишине:

«Не смей идти за мной, или послать за мной. Прощай!»

Пётр положил кинжал обратно под ремень спешно уходя из храма.

«Симеон, а как же мой кинжал? Отдай его» - Иаков сделал несколько шагов с протянутой рукой, словно желая не столько сам кинжал, сколько обезоружить неконтролируемого Петра.

«Как ты, посеял обман действием и словом, так и я взращу побеги в отместку. Дождись меня, и наша дружба продолжиться» - Терпение кончалось, Пётр шёл на манипуляции, лишь бы закончить с этим. Ещё немного, и сил бежать, может не оказаться.

«…Чего желает душа твоя, я сделаю для тебя» - сказал Иаков в след. Клятва, данная Ионафаном Давиду - и когда-то повторённая Иаковом Симеону - повторилась вновь, раскроив рану, что только начала затягиваться. Пётр остановился на пол шаге, взявшись за сердце: будто нож, что был угрозой Иакову, попал точно в цель. От сильной боли, он согнулся, пуская слёзы по щекам, но продолжая идти. На этих последних словах, закончилась болезненная связь. Время Иуды на исходе.

Как было сказано, преследования не было. Храмовый комплекс нагнетал: его высокие потолки, одухотворенность, толпы людей, всё было орудием против Петра. Разрыв с Иаковом мог граничить с разрывом с храмом, убивая Симеона изнутри. Петру казалось, что он не простит ему «самоубийства». Пойдя прочь от храма, дыхание улучшалось, шум улиц ощущался пением птиц, после выхода из глубокой пещеры.

«Теперь всё стало на свои места: деньги пришли к нему сами, а взгляд апостола это задокументировал. Осталось только умереть!» – думал Пётр, пробегая городские улицы.

Вопрос был только в том, куда бежать? Память подсказывала, что одним из возможных мест может быть земля Акелдама – поле горшечника, в долине Енном, иначе называемой Геенны, что под Иерусалимом. Путь через половину набитого людьми города - последние испытание. Если всё удастся, и он добежит, слова Иуды раскроют все до того лежащие вопросы.

Пробежав Хульдские ворота, он спустился в нижний город, через десять минут уже стоя подле Ессейских ворот. Приступы кашля, першения и боли в груди давали о себе знать. Ноги заманивали пасть в тень, прямо на землю. Такой роскоши, Пётр позволить себе не мог. Взяв стоявший на улице кувшин с водой, он опустошил его - испив и вылив на себя воду, чем вызвал неподдельный интерес у толпы зевак, стоящей у ворот со стражей. Пока он шёл, всякий, казалось, хотел ему помешать: то старик встанет на пути, то один из зевак, побежит следом, выкрикивая вульгарную шутку.

«Эй, остановись, оголтелый!» - выкрикнул один из стражников, своей строгой фигурой преграждая путь. Лишь ловкость, разгорячившегося на солнце тела, дала шанс обойти преграду и скрыться в глубине каравана, заходившего в город. Так, Пётр вышел с Ессейских ворот в долину Енном.

Путь шёл юго-восточнее ворот, к южному склону долины. Спускаясь на её дно, он то и дела встречал горшечников со свежесобранной глиной или могильщиков, где-то в дали раскапывавших могилы. Место по своему антуражу и правда смахивало на место, для последних мгновений предателя.

Спустя ещё какое-то время, не более пяти минут, он из последних сил взбирался на склон долины, замечая торчащие верхушки растущих деревьев. Поднявшись, он, опустив колено на землю, увидел его.

Удавка уже была привязана к стволу одиноко стоящего над пропастью церциса – Иудового дерева. Удавка покачивалась на ветру, вместе с искривлённым стволом. Иуда, не ожидавший встретить Петра, взялся руками за верёвку, желая покончить.

«Не смей! – встав на ноги, Пётр достал кинжал, направляясь к Иуде – Если посмеешь это сделать, я перережу верёвку!»

Иуда остановился. Его пустой и безучастный взгляд переменился, став более жалостливым.

«Это ты, я тебя помню! Зачем ты пришёл сюда? Глумиться надо мною?» - спросил Иуда

«Я пришёл сюда, чтобы ты не совершил глупость, о которой будешь жалеть» - спросил Пётр.

«Мне нет прощения! Я должен, ибо не могу нести эту ношу. Не лишай меня этого!» - прокричал Иуда, не сдерживаясь в эмоциях.

Пётр встал напротив него, думая, что можно возразить его отчаянию. Он не знал с чего начинать, но знал причину – вера.

«Как я могу тебя чего-то лишить, когда ты делаешь это сам? – тихо, но твёрдо начал он. - Разве можно сделать большее лишение, чем не искупить свой грех?»

«Как я это искуплю? Я предал Христа перед глазами мира! Я получил эти деньги!» - переходя в слёзы, Иуда сжимал верёвку в руках.

«Ты не сказал, где находился Иисус. Это сделал я – не ты! – с надрывом сказал Пётр - Это я принёс и обронил деньги, но не ты!»

«Но я, я их получил…» - сжав ткань одеяния, Иуда посмотрел на растущую рядом рощу.

«Я знаю, как ты их получил…» - Начал говорить Пётр, как тут же был перебит Иудой.

«Да что ты можешь знать! - сжав зубы, Иуда отпустил удавку, ударяя грудь ладонями - Как ты можешь что-то знать обо мне?»

«Монеты вручены против твоей воли. Всё, что происходило до и после, не сводимо к тебе, как ты думаешь» - Наставническим тоном Пётр пытался охладить обстановку, смотря за реакцией.

«Не сводится... да я, убегая от губителя - речь Иуды, как понял Пётр, шла об Иакове - был с ним наедине. Серебро - что так охотилось за мной - было рядом, передомной. Я не желал его взять. Но он его бросил! Я поймал, ударившись лицом... - Иуда пытался продолжить, сквозь дрожание губ - тогда, я поднял веки, лицезрев - как Симеон Скала выходил из сада, смотря на меня. Как сейчас помню этот проклинающий взгляд… тогда я понял, что это не случайность – это судьба.»

Пётр молчал, не до конца понимая мысль. Иуда это понимал, продолжая говорить через силу:

«После пленения и угроз Каиафы, я вернулся к учителю. Во время вечерни, Иисус сказал, что среди нас есть предатель, что погубит его. Когда я, как и все, спросил Его: «Не я ли?», Он мне ответил: «Ты сказал». Когда Он говорил, что: «Сын Человеческий идет по предназначению, но горе тому человеку, которым Он предается.», я пропускал слова через душу, полную смятения. Когда вечерня подошла к концу, я долго мыслил, не желая навлечь Ему погибель: ушёл прочь, в дебри города, чтобы остаться наедине с собой. Я тогда думал: «Грешен я, ибо брал часть милостыни что давали. Но потому ли я тот предатель, о котором Он сказал?»»

Иуда замолк, указав рукой на Петра:

«И когда меня мучала совесть - появился ты! Ощутил я тогда страх, вспоминая слова Его. Не желал я верить в истинность предначертанного Им! Я бежал, боясь сказанного, и не смотря назад.

Я убежал к долине Геенны, прочь из города. Терзался я, переживая за учителя. Побежал к нему, желая предупредить, спасти… - заплакав на разрыв, Иуда продолжил. - но вы - опередили! И встал я с вами, как приспешник.

Горестно и совестно мне было! Не выдержала душа вины, хотела излиться... и я излил – поцеловал его, желая любви, в дар преданности и раскаяния, как ученика… – Иуда протирал заплаканное лицо, успокаиваясь - Он сказал: "Друг, вот для чего ты здесь"…. О ужас от сказанного - что удостоен быть тем, кем являюсь. И когда Симеон Скала увидел меня, я понял – нет здесь мне места."

Тишина, только ветви колышутся под усиливающимся ветром. Солнечный свет закрывался седыми облаками, оставляя обоих в тени. Пётр, слушая трагичную историю, свою роль в ней, прослезился, ощутив вину перед сломленным человеком. Иуда, завершив свой рассказ, просунул голову в петлю, высказав всё, что лежало в душе.

Пётр взял его за рукава, остановив его:

"Иуда, не убивай себя. Убив себя, ты лишишься прощения, которого достоин."

"Какое прощение человеку, предавшему Бога?" - устало, не желая ответа, сказал Иуда.

"Ты считаешь себя виновным, ставя себе в наказание смерть, что закрывает путь в лучший мир. Я вижу в тебе жертву: жертву чужого решения и греха – моего греха.»

Видя, что Иуда остановился, он опустил его руки:

«Но, если я не могу переубедить тебя в обратном, то, прошу тебя, уверуй в доброту и благость Бога своего"

"Покаяться? Лучший мир? Да как он мне будет открыт? А если покаюсь, то, как мне жить в этом мире? Я здесь враг господня. И никем другим себя не ощущаю" – слова Петра были проблеском света, который Иуда не принимал, словно он исключение, которому не уготована доброта Бога.

Пётр с энтузиазмом продолжал настаивать, борясь за душу Иуды против него самого:

"Дорога в рай открыта не для безгрешного, а для истинно кающегося, Иуда. Покайся перед богом за грехи. Искупи их слезами раскаяния! – чувствуя, что сказанного будет мало, ему пришла в голову жуткая, но единственная мысль, которую можно проверить: глубоко вдохнув, он посмотрел на верёвку, взяв её в руку – А что насчёт жизни, что столь противна тебе, я уберегу от неё, повесив самолично. Я готов сделать своей ношей твои грехи, как и грех за убийство."

Иуда был в шоке. Стоя на валуне, чтобы достать до петли, он пошатнулся. Держась за верёвку, он держится, чудом не угодив в пропасть. Сглотнув слюну, он нервно дышал, начав заикаться.

"З-з-зачем тебе это надо? П-п-почему ты хочешь убить меня, печёшься над моей душой...? "

Пётр прервал его речь:

"Потому только, что я повинен. Повинен в распятии Иисуса Христа, что произошло или произойдёт… я хочу совершить последний грех, что поможет невиновному. Доверься своей вере."

Иуда трясся на камне, не веря своим ушам и отрицая существование Петра, как человека, стоящего подле него. Но слова произнесены. Пётр взял его за руку, похлопав по ней ладонью.

Подняв голову на небо, на сокрытое тучами Солнце, Иуда начал молиться, сложив ладони к груди. Закрыв глаза, он перечислял свои грехи, в моменты то смеясь, то плача, глубоко раскаявшись. Молился он на протяжении пяти, десяти минут, а Пётр взялся за верёвку, чтобы в нужный момент затянуть удавку над его головой.

Наступил полдень. Солнце вышло из-за туч, воссияв над Геенной. Иуда окунулся в умиротворение, осознав, как был не прав в предыдущие мгновения. Завершая молитву, на его лице было видно, познание душой гармонии, как с самим собой, так и с богом. Одобрительно кивнув, Пётр потянул верёвку подвесив Иуду…

Мысли Симеона, что были на периферии мысли, проявились: в голове стало слышаться молитвенное, невнятное бормотание на иврите; громкий и пронзительным рёв шофара - церемониального рога.

Иуда болтался на верёвке, ударяясь об ствол дерева, - содрогаясь и растрясывая листья – качаясь расшибал ноги о камень, испытывая боль и муку. Пётр держался за уши, не вынося звука рога. Время шло, но Иуда не задыхался: сделанная удавка держала голову, не перекрывая воздух.

От страха, Иуда раскачивался только сильнее, пугливо смотря на Петра, и кряхтя под весом собственного тела. Его раскрытый рот, пытавшийся вдохнуть воздух, как казалось, извергал устрашающий звук рога.

Держать Иуду в таком состоянии было мучением, для самого Петра. Он отошёл от дерева, метясь на одном месте:

«Даже желанная смерть тебе не дана! Иуда, я не могу смотреть… я тебя спасу!»

Петр решил, не теряя времени перерезать верёвку. Торопливо подходя с поднятым кинжалом к Иуде, он не усмотрел торчащий корень дерева. Споткнувшись, Пётр полетел прямиком на раскачавшегося Иуду. Ударившись с телом, кинжал в полёте проткнул живот по самую гарду клинка, чуть ниже солнечного сплетения. Пётр продолжил падать, тяня за собой кинжал. Остро наточенная сталь плавно вскрыла брюхо Иуды, и под его последний, мучительный и протяжный выдох, остановилась чуть выше паха, когда Пётр отпустил рукоять. Звук шофара стал пропадать, растворяясь с каждым вдохом.

Окровавленные руки взялись за камень, и падение остановилось. Встав во весь рост и подняв взгляд, Пётр лицезрел итог: тело Иуды качалось восьмёркой, с зияющей дырой. На кинжале остались кусочки плоти, а под телом - груда потрохов, растекшихся по земле.

От зловонного запаха внутренностей и зрелища, Пётр пошатнулся в сторону. Его голова закружилась, а пищевод готов был изринуть всю имевшуюся желчь. Тело не могло стерпеть трагичной и ужасной участи: отвернувшись в сторону, его вырвало. Содержимое желудка выливалось из его рта и носа. Пока он откашливал остатки рвоты, его глаза краснели, наполняясь слезами.

Тяжело дыша он повернул голову к Иуде, расчленённого как животное, попавшее на скотобойню. Кинжал продолжал торчать, не выпадая с раскаченного трупа. Пётр осторожно подошёл к трупу, кончиками пальцев вынув кинжал, только сейчас обратив внимание на своё окровавленное тело, прилипшие к плащу клочки плоти. Панически сбрасывая окровавленный плащ, Пётр бросил кинжал в пропасть.

Когда руки стали свободны, а взгляд не помутнён обилием крови, он посмотрел на лицо несчастного, на жуткую, застывшую гримасу, переполненную ужасом. В глазах не было место прежнему покою. Её место занял стеклянный взор, обращённый прямо на Петра.

Это был честный взгляд смерти – не человека, что старался быть честным. Но для всех он сохранится как предатель, предавшейся смерти.

Пётр отвернулся от взгляда мертвеца, устало облокотившись на дерево, смотря в даль. Когда дело свершилось, тревога вышла из его уст в вопросе:

«Что же теперь?»

Через секунду, под ногами затряслась земля, а солнце скрылось за луной – началось затмение. Тряслась земля и Пётр вместе с ней. Он всем телом прижался к дереву, пока тьма всё сильнее и сильнее окутывала землю. Пётр перестал видеть свои руки, окончательно ослепнув. Он не смел и пошевелиться, боясь упасть с обрыва.

В момент всеобщего мрака и страха перед катаклизмом, Пётр понял, чему причина происходящего – Иисус Христос испустил дух.

Эпилог

Пётр, тягостно приоткрыв глаза, когда солнце только проявлялось на горизонте, уступая ночному мраку. Он всё так же ощущал дрожь землетрясения, как и слепоту несмотря на то, что глаза должны были привыкнуть к тьме комнаты. Пассивность его тела, его покой, противоречила чувствам и ощущениям, переживаемым им.

Это была паническая атака в оболочке сонного паралича: мозг хотел раскрыть одеяло, выпрыгнуть с кровати, но тело не повиновалось, лишь усугубляя положение. Наушники, с которыми он заснул, играли невнятную, непонятную пониманию какофонию звуков. Звуков тревожащий и нагнетающих. Вселяющих животный, необъятный страх. Его взгляд бегал по мрачному потолку, а разум готов был сойти с ума, стоя на последней грани между осознанием и психозом.

Спустя долгие и мучительные минуты, дрожь «землетрясения» и мрак «затмения» стали спадать. Он начинал двигать конечностями, головой. Сопровождалось это мышечной болью всего тела, солёным привкусом во рту и верблюжьей жаждой.

Его мысли связываясь, обременяясь мыслями о произошедшем сне. Сне, кадры которого с живительной ясностью пробегали перед взором, как и последствия поступков, в виде истощённости тела, вроде бы, находившегося в покое, на протяжении всей ночи.

Тяжело поднимаясь, он упирался на спинку своей кровати, чтобы проверить, точно ли он дома. И правда, он был у себя. Всё было как прежде, ничем не говоря о Иерусалиме первого века.

Разве что, спустя эти минуты, какофония звуков стала складываться в узнаваемую им мелодию и слова, к его шоку. Шок, от которого Пётр застыл, вслушиваясь не столь к музыке, сколько к формирующимся на глазах словах. В наушниках тогда заиграла песня Егора Летова, а именно её знаменитый и культовый припев:

Но Иуда будет в раю

Иуда будет в раю

Иуда будет со мной. [1]

[1] "Иуда будет в раю" - песня Егора Летова из альбома "Боевой стимул" (1988г), группы "Гражданская оборона"