Вопреки богам

Глава 1 Тишина за спиной стоит крови

Восточная граница Кареша. Асмаррах

Степняки обрушились на лагерь, словно ураганный ветер. Они и прежде не обременяли себя предупреждениями, сейчас же, укрываясь во тьме, кочевники сумели подвести к холмам большие силы. Не успел в предрассветных сумерках затихнуть тревожный крик дозорного, как первые ряды лохматых коренастых лошадок уже были в полете стрелы от вала и рва, ограждавших самирский лагерь от бескрайних равнин степи. Наряженные в богато расшитые лентами ткани и кож размахайки и пышные, отороченные мехом высокие шапки, кочевники сейчас казались больше порождениями ночи, чем людьми. В сером воздухе их бесформенные одежды колыхались в такт лошадиным гривам, придавая всадникам пугающие очертания. Выскочив из ночи и поняв по заметавшимся в лагере огням факелов, что обнаружены, степняки дико завыли, словно тысяча голодных волков. При свете дня такие уловки не работали, но сейчас, в сером вязком сумраке утра, казалось, что этот звук издает сама степь, заставляя холодеть кончики пальцев.

– Враг! Все на защиту! – разрезал эту песню тьмы резкий, переходящий в рев крик Мархаша и сразу с десяток глоток отозвались на клич.

Асмаррах вылетел из своего шатра, на ходу застегивая кожаный нагрудник. Тяжелый воинский плащ и шлем так и остались на лежаке. Только взлетев на лошадь, он позволил себе оглядеть простирающуюся у подножия холма степь и поднятый по тревоге лагерь. Ни Мархаш, ни дозорные головы не потеряли, выстраиваясь в боевой порядок. Он видел, как, словно вспугнутые зайцы, понеслись по холмам вестовые, спеша предупредить соседние заставы. Первые лучи еще не видимого светила уже вызолотили вершины далеких гор. Но это было далеко, там, где окруженная пожухшими тростниками, сладко спала Ассуба. Там, где на дни пути теперь тишина и мир, где не воет в бешеном угаре враг, потрясая копьем. Это все здесь, прямо у его ног.

Асмаррах всмотрелся в ряды нападавших. Света было еще мало, но даже так он различил длинные хвосты на копьях степняков.

– Похоже, нас почтили вниманием высокие гости! – весело крикнул он Мархашу, принимая от запыхавшегося воина свое оружие. В спешке он успел схватить лишь пояс с клинком.

– Да. Слышь, как воют, шулмасы бешенные. Не послал ли к нам Сайгур одного из своих сыновей? Ты заметил хвосты?

Асмаррах кивнул, глядя, как волна степняков, докатившись до рва, остановилась и заволновалась. Выносливые низенькие степные лошадки не любили прыгать, да и на той стороне их ждал почти пятиметровый вал и пращники.

– В лоб брать побоятся, – предположил он, глядя на замешательство врага. – А вот отвлечь и обойти сзади могут.

– Я уже позаботился об этом, командир. Сам бы поступил так, а потому жду лишь твоего приказа! – Мархаш вздыбил коня, показывая свое нетерпение.

– Что ж, – задорно ухмыльнулся молодой командир. – Тогда я иду между холмами, а ты ближе к реке. Больно уж хочется поквитаться с астангэ* за прерванный сон! Я ж только веки опустил!

Мархаш понятливо кивнул. Сам он, зная, что ночная стража за ним, успел вздремнуть днем. Командир же принимал караван с фуражом, проверял дальние посты, а потому такой возможности не имел.

– Тургут! Встретишь гостей ласково! Камней не жалей, только ров не засыпь! – отдал приказ Асмаррах, горяча коня. – Кайлас! Легкие щиты, копья и выступаем! Врага не жалеть! За каждую лошадь награжу, все, что на ее спине, – ваше! ОЙ-ЙИИИ-и-и!

Почти полсотни воинов, подхватив боевой клич, потянулись вдоль холма туда, где в насыпи вала был оставлен широкий промежуток, а в небе свистнули первые камни. Пращники свою работу знали.

Не успев проскакать и двух полетов стрелы, отряд Асмарраха налетел на врага. Не менее тридцати степняков, отделившись от основной массы, завывавшей у подножия холма, намеревалась ворваться в самирский лагерь сзади. Полководец был уверен, что Мархаша тоже ждали. Яростный крик сзади подтвердил, они не ошиблись.

– ОЙ-ЙИИии! – конь, подгоняемый кличем, влетел в гущу врага, а Асмаррах сходу всадил короткое копье прямо в горло лохматому степняку.

Кровь брызнула на меха, и противник кулем рухнул под копыта опешившей лошади. Рассечь ей горло воин не успел, на месте поверженного врага уже выросла другая ухмыляющаяся желтыми кривыми зубами рожа. Свистнул кожаный кнут, и царевич едва успел поймать его кончик на щит. Плетение веток жалобно скрипнуло, а на толстой коже покрова появилась рваная дыра. Плохо дело, не закройся он, остался бы без куска плоти. Асмаррах коленями увел лошадь в сторону от опасного противника, но тот и не думал отставать. Следующий удар кнута согнул пополам попавшегося на пути самирца. Воин вскрикнул и едва не слетел под копыта, в последний момент удержавшись в седле. Нет, уходить нельзя!

– Ах ты, сын собачий! Кто позволил тебе калечить моих людей?! – взревел полководец, бросая коня между степняком и раненым товарищем. Краем глаза он заметил, что черная грива волос Кайласа мелькнула справа.

– Берегись! Его хлыст пробивает щит! – выдохнул царевич, отправляя в полет второе копье.

Желтозубый противник мгновенно припал к гриве своей низенькой лошадки, подставляя маячившего сзади соплеменника под удар, и нехорошо осклабился.

– Я поднесу твой жир своей женщине, и она родит мне славного сына! – прокаркал он, коверкая карешские слова.

Надо же, умный какой! Нет, не простые кочевники пожаловали сегодня к ним! Асмаррах ухмыльнулся в ответ, нашаривая рукой последнее копье.

– Я сам навещу твою женщину! Лучше выйдет! – крикнул он, тоже переходя на карешский. Враг оскорбление понял и попер вперед.

– Кайлас! Прикрой меня! – уже по-самирски добавил царевич, занося руку и одновременно поднимая щит.

Удар был мощнее, чем он ожидал. Медленно, словно во сне, плетение щита перед глазами прогнулось и ветви треснули. Сквозь рассеченную кожу маслянисто блеснули черные полупрозрачные когти, вгрызаясь в дерево. Глаза Асмарраха полезли на лоб. Ему нечасто приходилось работать против кнута, но такого он еще не встречал.

Мужчина с усилием двинул рукой, отводя удар. Время дернулось и понеслось вскачь.

– Командир! – громыхнул справа Кайлас, кидая в кривозубого степняка копье. Тот уклонился и щелкнул кнутом перед мордой лошади охотника, заставив ту отступить.

– Живой! Он мой! – отозвался царевич, выпрямляясь и снова вскидывая щит, чтобы принять очередной удар.

– Я хотел подарить твоя голова астангэ, но лучше растопчу конем! – прошипел совсем близко желтозубый противник, словно был прямо за щитом.

Асмаррах коленями заставил лошадь вскинуться на дыбы, одновременно посылая вперед последнее копье, и не проиграл. Противник охнул, а нового удара не последовало.

– Не буду обещать тебе ничего, но назови свое имя. Хочу знать, кого провожу сегодня вниз! – осведомился самирит, вынимая бронзовый клинок.

Степняк все еще бодро держался в седле, но теперь одна рука была прижата к боку. Кровь сочилась из-под распахнутой размахайки, окрашивая пальцы в багровый. Задел-таки, пусть не сильно, но хоть что-то.

– Шулмас аймине! Ты сдохнешь! – сплюнул кочевник, вскидывая свой загадочный кнут.

Теперь Асмаррах успел хорошенько рассмотреть оружие противника. На первый взгляд оно ничем не отличалась от прочих кнутов, свитых из толстых полос кожи, которыми степняки управлялись, словно руками. Асмаррах не раз видел, как мальчишки на спор поднимали ими с земли мелкие предметы. Но у этой плетки верхняя часть была усажена блестящими лезвиями-когтями и утяжелена медным навершием. Не удивительно, что легкий щит распадается под его ударами. Еще одного не выдержит!

– Помоги мне, Небесный Отец! – воззвал Асмаррах, бросая коня навстречу вздымающейся плети и выставляя клинок. Шансов немного, но отступать нельзя. Кровь в груди закипела от гнева.

– Ко мне! – услышал он восклик справа и от неожиданности пригнулся, пропуская смертельную кожу над головой. Но и его выпад не встретил сопротивления. Поняв, что удар миновал, Асмаррах выпрямился и оглянулся. Кайлас и еще двое самирцев сдерживали натиск небольшого отряда степняков, вероятно, пытавшихся прорваться к нему за спину. Несмотря на потери, противник, против обычного, не спешил отступать.

Только царевич начал разворачивать коня, как кочевник снова ударил. Самирский бронзовый клинок встретил плетеную кожу и чуть не вылетел из руки от мощного рывка.

– Ты спешишь потерять жизнь? – ехидно поинтересовался противник, снова размахиваясь, Асмаррах едва успел выставить щит и тут же лишился его. Теперь оставались лишь меч и нож, а плотный бой не позволял даже оторваться от врага.

Следующий удар самирит снова попытался отбить мечом и на этот раз лишился его. Кривозубый степняк радостно осклабился, сплюнул и показал весьма недвусмысленный знак, не сулящий противнику ничего хорошего. Его мохнатая шапка съехала набок в пылу схватки, открыв заплетенные в тугие косы засаленные волосы и холодный взгляд карих глаз.

В груди Асмарраха все сжалось. Нет, он уже не раз смотрел смерти в лицо, но на этот раз оно показалось ему особенно отвратительным. Царевич напрягся, нашаривая на поясе кинжал. Нет, шанса почти нет, нужно что-нибудь подлиннее. Взгляд скользнул вниз, там под копытами коня из мертвого тела торчал обломок метательного копья. Медлить было нельзя.

Пронесшийся над головой смертельный удар кнута Асмаррах ощутил всем телом, но за секунду до этого успел все-таки уложить коня. Животное, подогнуло ноги, уступая седоку, и завалилось на бок. Спасло ли это им жизнь или на мгновенье отсрочило гибель, царевич не знал. Он перекатился и сел. Теперь в его руке был зажат обломок копья. Не раздумывая, самирит метнул его прямо в ненавистное желтозубое лицо.

Удар сердца и самирский царевич едва не заплакал от досады. Его снаряд достиг цели, но дернувшийся на окрик противник, качнул головой, и лезвие прошло мимо, распоров щеку. Алая кровь хлынула рекой, но кривозубый обладатель кнута, казалось, совершенно позабыл о битве. Подлетевший к нему сзади степняк что-то снова заорал и кочевники, развернувшись, бросились наутек.

Асмаррах поднялся сам и поманил коня, успевшего отойти. Как так?! Гнев отступил, оставив опустошение. А сзади уже слышались крики товарищей.

– Командир! Ты цел? – к нему подлетели Кайлас и Асан. – Смотри, удирают! Вовремя мы!

– Нашли, чему радоваться! Проводим их, у кого еще осталось чем! – рявкнул полководец, подзывая свистом скакуна.

– Там есть кому. Подмога вовремя подошла, – отмахнулся было охотник, указывая на небольшой отряд, обгоняющий их. Но взглянув в лицо царевичу, стушевался. Командир был явно расстроен.

– У меня сегодня две лошадки, – добавил он полушутливо, забираясь в седло.

Но Асмаррах только отмахнулся, поднимая с земли свой клинок и осматривая лезвие.

– Не спеши, командир! Ты же знаешь, проще ветер догнать, – попробовал утешить начальника Асан, который сам был родом из северных степей. – Ты сам едва голову не сложил. Не гневи Богов! Они нас сегодня хранили.

– Да знаю! Посмотрим еще! Просто я таких кнутов, как у того степняка никогда не видал. Щит в щепки! Да одного из наших зацепило – как пополам не рассекло! – рассеянно проговорил царевич, озираясь вокруг, но тела соратника не нашел. На душе было тяжело. Кровь, бурлившая в жилах во время схватки, успокоилась, и теперь мозг лихорадочно анализировал произошедшее, выискивая ошибки.

– Только не говори, что хочешь снова на него посмотреть. Это опасный противник!

– Хорошо. Асан, спасибо, что успел вовремя. Но все же проводим гостей немного, а там и без них дел хватит. С лошадками у меня сегодня не вышло, но Борода на всех нарубил, вот и займется ими! – Асмаррах взлетел в седло и протянул руку, требуя у Кайласа его щит.

Охотник тяжело вздохнул и кивнул, отдавая снаряжение. Всадники с призывными криками ускакали вслед за остальными, а он, поворотив коня, вернулся в лагерь.

Дел было и правда много. Самирский гарнизон с наступлением холодов жил впроголодь. Нет, провиант из Ассубы привозили, но то задерживался караван, то в зерно в кувшинах было отсыревшим, не годным даже на корм скоту, то скотина настолько тощая, смотреть страшно. Выменять хоть что-то у местных пастухов было сложно. Вот они и придумали бить под врагом лошадей. Мясо жесткое, но все равно мясо. И даже хорошо, что степняки регулярно нападали, можно навялить впрок. Хотя и их можно понять – в степи голодно, одна конина да кислое молоко, но поживиться на заставах в этот сезон у них не получалось.

Асмаррах, недовольный поставками, уже несколько раз ездил в Ассубу, в последний раз даже поставил своего человека, но и это не сильно помогло. Сановники отказывались выделять больше еды, ссылаясь на неурожай и отсутствие повеления свыше. А потому лагерь старался обеспечивать себя всем, чем мог.

– Закончили, – тяжело выдохнул Кайлас, подвешивая на решетку над костром последние ломти конины. – Можешь себе представить, что раньше я занимался этим половину года, а теперь помахал ножом и устал?

Охотник ополоснул руки, обтер их тряпицей и протянул к огню. Мархаш подвинулся, уступая приятелю место рядом с собой. По другую сторону от костра вертел черпалом в котле дежурный, пахло мясом и сожженной травой.

– Всего год назад, шатаясь по горам, не мы ли мечтали о спокойной жизни, а, старший? А вот сейчас, когда стоим на месте, а все ж недовольны, – пробурчал кайнакский охотник, растирая у огня уставшие от работы руки-лопаты.

– Да тебе не угодить! – усмехнулся Мархаш, похлопывая соратника по плечу. – Может, ты во дворец хочешь? Говорят, жизнь там еще спокойней. Стой столбом да мух гоняй. Только такое не по мне. Не могу я, если кровь не бурлит! Вот сегодня чуть в бок не схлопотал, да Кесхал отвел. Выкрутился, развернулся да по шее мохнатому. Голову снес вроде, а он наземь не падает, словно живой еще. Мы с ребятами ну к нему, чтоб коня поймать, а тот ни в какую. Фырчит, но всадника чует. Так и ушел в степь. Разве не это жизнь? А вот ты бы ту скотинку поймал, точно знаю.

Кайлас сверкнул глазами и тихо засмеялся.

– Да, не было меня рядом. Упустил, безрукий! А ведь у того степняка могла бы найтись и диковина какая, Гуле бы своей послал. Она ж тебя после похода на порог не пустит! Но у тебя хоть кто-то есть. То ли дело мы, бродяги! – охотник подмигнул парнишке-повару, но тот явно не понимал причин веселья старшего воина.

– Да ладно, вари свое варево, да нас слушай! Может и поймешь чего… А ты, Мархаш, прав. Не по мне столбом стоять, да и спокойно жить я не умею. Только обрыдла мне эта степь. Куда ни глянь – трава! Ни деревца зеленого. Звери – и те в землю зарылись. То ли дело Кайнак! Там бы мы костер лошадиным пометом да плавником не топили… Да только и там меня не ждут. Видно, век мне с вами, невезучими, маяться! Поглядишь на вас с командиром и о женщинах думать забудешь!

– Да моя что? Моя ласточка просто! – хохотнул Мархаш, отмахиваясь. – А вот от жрицы кто такого ожидал? Словно проклял ее кто! И ведь слышал я, что такое бывает, да не верил…

– Какое бывает? – подал голос с той стороны костра молодой дежурный, но сразу сжался, словно бы испугавшись собственной смелости.

– Эх, парень, всякое бывает… – ни Кайлас, ни Мархаш не возмутились вопросу. Наоборот, любопытство паренька словно бы разрешало им сплетничать, не выглядя при этом, как старые кумушки.

– Знаешь же, что Асмаррах наш земли Кареша не за спасибо сторожит? А супруга его сиятельная никто иная, как царица их теперь? Вижу, знаешь. Так скажи мне, брат, выходит мы ближайшей царской тысячей быть должны, так? Вроде тех, что во дворце Асармериба латами блистают, так? – словно сказочник начал Кайлас. Дежурный рассеяно кивал, соглашаясь, и не смел лишний раз вздохнуть, чтоб не вспугнуть поток мыслей охотника.

– Но командир наш дворцы не сильно любит, здесь оно дышится легче, и от грязи людской дальше. Да и жене своей молодой помочь надо, так? Кто же ее защитит, если не муж? – на этом месте закивал в такт и Мархаш. – Только скажите мне теперь, друзья, почему мы сидим здесь и варим похлебку из степных лошадей, а не молодую козлятину в молоке? Видели ли вы, что за жалкие крохи прислал нам вчера Мальхат? И это не оттого, что он зло нам замыслил! Это оттого, что жена мужа кормить не желает! Разве могли мы подумать, что так будет, когда Гаруул приволок ее в наш лагерь в первый раз? Да она не хуже нашего лекаря солдат лечила! Это же она научила Харрана полотно варить и отвары разные делать. Раньше она ради простых солдат ночей не спала, Сайнура и Наиля отпаивала, в храм тайный отвела. Поверишь ли ты, мальчик, что такая женщина может быть плохой женой?

Дежурный отрицательно затряс головой, да так усердно, что чуть не опрокинулся в котел сам.

– Вот и я не верю. Не верю тому, что глаза видят и уши слышат! – закончил охотник, тряхнув гривой черных волос.

– Совсем запугал мальчонку, кайнакский бык! Но нет в твоих словах лжи. Поверь, воин, жена у нашего командира красавица, что свет на небе. Жить бы им да детей растить. Но после того, как принесли они клятвы, не успели вздохнуть, а горы затряслись. Словно великан Нургаал в нижнем царстве проснулся и на этот мир войной пошел. Если сам не видел, слышал точно! – молодой воин закивал, соглашаясь с сотником.

– Я видел камни, что и сто человек не поднимут, которые раздавили храм, – пискнул он и замешал черпаком еще старательней. Молодому самириту было и страшно и гордостно от того, что он вот так по-простецки ведет беседу с личной десяткой наследника Самира. И не абы о чем, а о самой царице Кареша!

– Точно. Лично я думаю, что одним из таких камней нашу маленькую жрицу и шибануло. Помнишь старого Хрума, того, что на менном месте всегда раздетый сидит? – обратился Мархаш к соратнику, и, получив согласный кивок, продолжил: – Так вот, он, когда был молод, говорят, был мудрее мудрых. А потом его ограбили, стукнули по голове камнем, и все… С тех пор разума в нем, как в малом ребенке. Что, если и здесь так?

Мархаш ожидающе смотрел на мрачное лицо охотника, но одобрения своим словам не находил.

– Так то ум потерять! Его и напившись пива потерять можно. А здесь у женщины сердце украли. Помяни мое слово – прокляли ее! Хоть бы и тот цареныш из Хоннита. Глаза его видел? Он когда тогда на Асмарраха глядел – словно волк голодный. А может и еще кто… Красота она такая, как проклятье, всяко завистник найдется… А вот делать-то что? Как с такой госпожой дальше жить? Не верю я в то, что как родит – переменится. Не верю…

Воины надолго замолчали, глядя в огонь, погруженные каждый в свои мысли. Нарушил тишину, как ни странно, тот же поваренок, получив увесистую затрещину от проходившего мимо десятника.

– Ты чего застыл, как заяц напуганный? Ребята жрать хотят, а ты сказки слушаешь! А ну!

Мальчишка заморгал и побежал за мукой, а мужчина, поклонившись, опустился на один из плетеных тюков у огня.

– Вы уж не серчайте, что я его так. Мать его знаю, обещал приглядывать. А какой из него толк, если на посту спит?

– Ты прав, Удиш. Засиделись мы, а другие что, уже поели? – спросил Мархаш, поднимая голову.

– Только ваш костер и остался, остальные едят. Хороший сегодня улов! – хмыкнул десятник, проводя рукой по седеющей бороде.

– Тогда мне караулы назначать. Оставь на меня, да и Асмарраху, он скоро вернется, – кивнул Мархаш, поднимаясь. – А ты поешь и ложись, Кайлас, не переживай. Утром сменишь караулы. Надеюсь, Боги слышат нас и пошлют скоро избавление.

Воин накинул на плечи тяжелый боевой плащ и исчез в темноте, а кайнакский охотник так и остался сидеть, глядя на языки пламени, словно пытаясь увидеть там ответ на свои вопросы, а, может, и найдя его. Не отреагировал он ни на вернувшегося дежурного, ни на своих ребят, что весело смеясь, черпали горячую похлебку. И только тогда, как подошедший последним мужчина тронул его за плечо, охотник поднял взгляд.

– Вот, поешь, твоя добыча как всегда вкусна, – из ночной темноты сверху на него смотрел Асмаррах, запыленный, но вполне веселый. В руках он держал дымящуюся плошку с похлебкой. – Мы их так и не догнали… А потом я доехал до самых предгорий. Маартас шлет тебе привет…

Темные глаза царевича вдруг потухли.

– Ты извини меня, Кайлас, – помолчав, продолжил он. – Совсем скоро я снова поеду в Ассубу, и у нас будет достаточно еды. Клянусь, тебе больше не придется охотиться на лошадей, если ты сам того не захочешь.

Темноволосый великан улыбнулся и принял миску.

– Да я не жалуюсь, командир. Это все так, стариковские байки. Мои ребята и без меня уже справляются. Славные бы из них охотники вышли, да степняки всю добычу распугали! Ты сам-то сядь, скачешь, словно заяц, целый день. Мархаш посты расставит, да и я встану, будь спокоен!

– Не называй себя стариком! Я еще ни разу не победил тебя в схватке! – в шутку вспылил Асмаррах, плюхаясь рядом с охотником и намеренно задевая того плечом.

– А это, юноша, называется опыт! – фыркнул тот, поднося ложку ко рту. Несмотря на все старания командира, он не пролил ни капли.

– И еще то, что ты весишь, как бык! – беззлобно съязвил молодой полководец, приваливаясь к боку своего соратника.

– Так быка ты побеждал не раз. Значит, дело в другом. С человеком сражаться хитрее надо…

День выдался тяжелым и богатым на впечатления, но именно сейчас, сидя рядом с Кайласом и слушая его низкий голос, самирский наследник почувствовал себя полностью защищенным и почти счастливым. Он вытянул ноги, закрыл глаза и заснул.

шулмасы* - злые ночные духи, обитающие под камнями в степи.

астангэ** – титул предводителя народа Шааху-Мере, военного вождя племени

Глава 2 Когда небо не слышит

Карешское царство, Ассуба. Царица Юилиммин-аша

Бездонно-синее небо над светлыми стенами дворца больше не казалось немыслимо-волшебным, как в детстве. Тяжелые, набухшие дождем холодные тучи не могли развеять безнадежного, выпивающего душу отчаяния, что охватило ее уже через несколько дней после «возвращения». Ощущение клетки, плена, но никак не дома и свободы, полная безысходность, смешанная с беспомощностью.

Молодая царица Кареша нынче постоянно ловила себя на мысли, что все и всё вокруг ее раздражают. Дворцовые слуги и приближенные казались грязными, вонючими, какими-то блеклыми и обреченными. Теперь она все время сравнивала их с полубогами из мира, в котором провела последние месяцы. И каждый раз сравнение было не в пользу этой реальности.

Юилиммин и раньше могло вывести из себя полное отсутствие у приближенных чувства прекрасного, теперь же она машинально подмечала все: нечесаные, замасленные патлы, замаскированные богато вышитой шапочкой, криво обгрызенные ногти, гнилые зубы, смрад, который не перебивали никакие благовония. Даже самые богатые царедворцы с наступлением холодов явно пренебрегали мытьем и стиркой, а про слуг нечего и говорить. Все вокруг было буро-серым, промозглым, тошнотворным. Блеклые ткани одежд не радовали, тяжесть шкур и покрывал раздражала, украшениям не хватало волшебного изящества и блеска самых дешевых безделушек того мира.

Девушка зябко поежилась, плотнее закуталась в покрывало и с явным презрением смерила взглядом кучку сановников, покорно ожидавших конца ее прогулки. «Не развалятся!» – подбодрила себя юная царица и снова зашагала вдоль края крыши.

Ну уж нет, она будет гулять, гулять, пока совсем не замерзнет! А эти пусть ждут! Ждут, как дворовые шавки, что раболепствуют перед тобой. Только так их можно держать в узде. Сейчас она им нужна и они ждут, готовые покорно пресмыкаться. Но стоит ослабить вожжи, начнут вершить дела по собственному разумению. Кажется, готовы растерзать, но то ли боятся, то ли выжидают. Отцовское слово было неоспоримо, любое же ее решение совет принимал нехотя, после долгих пререканий.

Юилиммин не раз пыталась заставить себя радоваться возвращению домой. Ведь там, в чужих краях, она постоянно с теплотой вспоминала о прошлой жизни, тосковала по отцу, своим украшениям и танцам. Только где теперь все это? Все близкие ушли, ушли и бросили ее здесь ОДНУ!

Известие о смерти владыки бесконечно огорчало царевну, но свалившихся на нее потрясений оказалось слишком много. Она словно погасла, выгорела изнутри. Не осталось ни слез, ни внутренних терзаний, только бесконечная пустота. Пустота и злость! Как они могли? Как получилось, что ей теперь здесь нет места?

Девушка снова прошла вдоль каменного парапета, вглядываясь в серо-желтую панораму города. Убого! Как тут все грязно и убого! Нет сверкающих драгоценными камнями огней, потрясающих взор громадных гор-небоскребов, величественных мостов, подпирающих небо. Нет того оглушающего, но вместе с тем захватывающего ритма большого города, что заставлял волноваться ее сердце. Неужели Всеблагая отвернулась от своей жрицы? Почему не отвечает мольбам? За что наказала, вернув сюда?

Юилиммин закрыла глаза и попыталась выполнить несколько танцевальных движений, но тело казалось деревянным. Она больше не слышала той чудесной музыки, что чудилась ей прежде в каждом дуновении ветерка, в щебетании птиц, шелесте листвы. Ее больше не восхищала заря на вершине Небесного Чертога, что разгоралась алым светом грядущего дня. Тяжелые темные мысли навалились с новой силой.

Да, злость сейчас была единственным оставшимся у нее ярким чувством. Гнев на то, что за это время сделали с ее домом, ее землей! А этот чудовищный и нелепый союз с Самиром!!! Мало того, что она отдана в жены самому отвратительно-самодовольному наглецу, так еще и беременна от него!

От мыслей о муженьке у Юилиммин подкашивались ноги и делалось трудно дышать. Но только в мыслях она могла его ненавидеть, как того желала. Стоило же Асмарраху перешагнуть порог ее личных покоев, как у девушки начинали дрожать колени и тошнота подступала к горлу. Она до смерти боялась и желала этого человека одновременно! От такого коктейля эмоций сознание быстро покидало юную царицу, что было очень кстати. После первого же обморока хлопотливая и сухая как палка бабка-знахарка сама попросила муженька повременить с визитами. Старуха тоже раздражала, а иногда даже бесила своим надменным всезнайством, но в этот раз была полезна. А еще она постоянно напоминала Юилиммин о НЕЙ.

Да, наибольшую ненависть девушка испытывала только к той, что занимала ее собственное тело в течение восьми с лишним месяцев. И не только ненависть, но и зависть! Теперь у нее там есть все – все, о чем Юилиммин теперь могла только мечтать. Долгие месяцы труда и стараний, за которые она привела тело этой жирной коровы в надлежащий вид! Ее богатый и уютный новый дом, в котором не гуляют бесконечные сквозняки и всегда есть горячая вода! Ее муж – мужчина обеспеченный и знаменитый. Неужели все это теперь достанется другой? Разве она строила все это для нее?!

Юилиммин в последний раз взглянула на розовеющие над горными вершинами облака и стремительно покинула дворцовую крышу. Озябшие сановники молчаливо потянулись за ней, бросая друг на друга безнадежные взгляды.

С тех пор как она вернулась, изменилось многое. Ассуба потихоньку отстраивалась, заращивая проплешину пожарища. Крытые светлой соломой лачуги вставали на почерневшей земле, словно заплаты на лоскутном одеяле, бросавшиеся в глаза даже с высот дворца. Там внизу, словно муравьи, копошились люди: народ, что с опаской ждал дождливых месяцев эттена, народ, что надеялся на милость владычицы.

Несмотря на все попытки спасти урожай, зерна удалось собрать немного. Караванов же ни с востока, ни с запада давно не приходило. Возможно, слухи о карешских бедах заставили купцов задуматься о рисках. А совсем скоро холода и грядущая распутица совсем сведут торговлю на нет, и тогда придет голод, от которого боги хранили Кареш уже много лет. Единственной отдушиной для простого люда были вести с восточных границ, где большой самирский отряд, возглавляемый лично супругом царицы, успешно держал оборону в холмах. О каждой победе шептались и в беднейшей лачуге и во дворце, заставляя царицу скрипеть от бессилия зубами. Во Вратах – втором источнике бед – все было тихо. Стоявший там гарнизон почти не доставлял хлопот. Но разрушение храма Аннана и страшное землетрясение все еще будоражили простые умы, порождая слухи. Одни поговаривали, что это Серебрянорогий не признал договора, заключенного под его сводами. Другие видели в этом знак того, что рушится мир, поскольку в Кареш пришли чужеземцы. А от разговоров и до беды недалеко.

Почтенному Шамунту подобные слухи не нравились, и сейчас он, в который раз, пытался донести эту мысль до хорошенькой головы своей юной владычицы. Сам советник был не слишком суеверен и на богов зря вины не возлагал. Он отлично понимал, кому выгодно мутить воду в реке. Несмотря на то, что почтенная Нинмах-аша покидала дворец второпях, несколько верных людей оставила. Да и Сельмиш-ина, скорей всего, позаботился о собственных глазах и ушах, поскольку глупцом не был. Теперь предатели, словно жуки в зерне, подтачивали уверенность народа во владычице и войсках. Именно эти люди щедро сеяли слухи, поддерживая малейшее недовольство против юной царицы. Выявить и покарать всех врагов было невозможно, по крайней мере, сейчас. Лишняя жестокость только породила бы новую волну недовольства.

– Я хочу, чтобы твои уши услышали это еще раз, сиятельная! Люди говорят об этом! Такие слова опасны для народа и для всего Кареша! Должно чаще являть им себя и свою милость. Не нужно забывать и о могучем супруге. Он, подобно Аннану, должен постоянно быть рядом и следовать по твоим стопам, словно Великий Бык, попирающий врагов Иннат! – Шамунт-аба говорил спокойно, но настойчиво.

Сиятельная Юилиммин-аша слушала его с явным безразличием на хорошеньком личике, чего при жизни отца себе не позволяла. Только при упоминании об Асмаррахе ее матово-белый лоб наморщился, а губы скривились от недовольства. Сейчас она напоминала советнику Нинмах-ашу больше, чем когда-либо.

После триумфального возвращения от Врат царевну словно подменили. Нет, она по-прежнему была умна, но вот пытливость ума и осторожность в суждениях испарились. Пропало и уважение к совету, прихватив с собой влечение к наукам и знаниям. Юная владычица даже не пыталась делать вид, что ей интересны дела ее же земель! Поначалу Шамунт оправдывал это горем от потерь и ожиданием ребенка. Сам он имел немалый опыт в общении с беременными женщинами, восемь раз был отцом и уже имел троих внуков. Но где-то в глубине души его терзали сомнения.

– Я слышу тебя, почтенный, но что ты предлагаешь мне делать? – устало вопросила царица, вертя тяжелый золотой браслет на запястье.

Старик с усилием отвел взгляд от бледной, словно выточенной из кости, руки царицы.

– Нужно отвлечь народ от опасных мыслей! Им нужна вера в свою владычицу, в то, что ее власть угодна Всеблагой! Им нужно напомнить, что сама Иинат даровала им избранную, и власть ее непререкаема! – старик кашлянул и скосил взгляд на верховную жрицу нового храма. – Им нужен праздник. Пусть думают о лучшем будущем и славят тебя, сиятельная. Раздай им лепешки, налей пива, пусть танцуют во славу твою! Покажи, что ты спокойна и сильна. Покажи, что заботишься о них. Людям сейчас нужна уверенность в завтрашнем дне.

Говоря все это, Шамунт осторожно поглядывал на сановников, отмечая тех, кто согласно кивал в такт его словам. К сожалению, и противники нашлись. О некоторых советник знал, но, увы, число возражавших росло. Среди несогласных, разумеется, были и льстецы, к которым царственная Юилиммин в последнее время стала особенно благосклонна. Многих из них старый владыка еще в середине эммиша обещал побить палками и выгнать, да не успел. И вот теперь эти паршивые собаки: Ивхмет, смотрящий за колосьями, и его родич Мухра, следящий за доходом, – из кожи вон лезли, пытаясь заполучить расположение юной владычицы. Их можно понять: урожай в этом году плохой, торговля неважная. Нужно любым способом отвлечь царицу от их собственной вины.

Юилиммин на секунду перестала вертеть украшение на руке и наигранно удивленно вопросила:

– Разве мы можем позволить себе праздновать сейчас? Разве не скудны наши запасы зерна, разве не потому тревожен народ? Верны ли эти слова, Ивхмет-аба?

И без того красный от возбуждения советник почти подпрыгнул на месте, зазвенев оберегами, словно жрица, но в момент сумел придать лицу скорбное выражение.

– Истина в каждом твоем слове, прекраснейшая, достающая головой до неба Иитари-а-Н’кар-Ишаат, да будут твои дни многочисленными! Зерна уродилось мало, запасы скудны! Время ли сейчас раздавать хлеб людям, когда и на собственные нужды может не хватить? Да еще и войско вашего сиятельного супруга требует снабжения. Только вчера снова прислали гонца! Очень уж дорого нам обходится все это, – смотрящий за колосьями низко склонился, подметая пол разноцветными кистями своей богато расшитой шубату*.

От взгляда Шамунта не укрылось то, каких трудов стоит нехуденькому сановнику его поклон. Браслеты на запястьях царицы звякнули, означая разрешение выпрямиться, но сановник не спешил. Багровея лицом, он продолжал гнуть спину.

– Благодарю тебя за честность, благородный Ивхмет, – произнесла Юилиммин с явной теплотой. – Вот видишь, мудрейший Шамунт, иные не требуют от меня невозможного! Хотя не скрывают от меня ни бед, ни радостей. Как могу я раздавать зерно, когда вынуждена кормить лишнюю тысячу воинов?

На точеном личике царицы промелькнуло раздражение, но девушка почти мгновенно взяла себя в руки.

– Считает ли еще кто-нибудь, что слухи эти могут навредить нам? Есть в этом хоть зерно правды? – с голосом владычица справилась немного хуже, в интонациях явно проступал гнев.

По рядам приближенных пробежал шепоток, но желающих высказаться не находилось. Тогда из толпы осторожно выступила верховная жрица нового храма.

– О сиятельная, чьими устами говорит Великая Мать, выслушай теперь меня! – женщина вскинула руки в молитвенном жесте, намекая на то, что обращается не столько к царице, сколько к воплощению богини. – Много горя принесли нам прошлые дни, но именем Всеблагой, что сотворила эту землю, мы живы! Твоими молитвами более не терпим мы бед ни из степи, ни с гор. Разве не должно нам возвеличить Великую, что посылает нам блага после горестей? Разве не должно нам воскурить ароматы и денно и нощно славить Иинат и Быка ее? Разве не должно людям восхвалять их в лице владык своих? Разве не должно благодарить за малое, чтобы получить большее? – Чернокудрая жрица говорила громко и пламенно, вызывая оживленное одобрение в рядах вельмож.

Старый Шамунт тоже довольно тряс бородой. Да, в Нинтах он не ошибся. У жрицы гораздо больше шансов повлиять на владычицу, чем у него.

– В твоих словах много огня, мудрая, но разве в храме недостаточно масла и ароматных трав? Может быть, мой отец или я недостаточно сделали для его процветания? Или ты просишь моего дозволения? – Юилиммин усмехнулась, изящно поднявшись, как когда-то делал и ее отец, привлекая внимание. – Так восхваляйте же Всеблагую до полной луны! Пусть люди возносят молитвы и приносят жертвы! Мое состояние, увы, не позволяет мне самой исполнять обряды, но ты справишься. И пусть имя Великой Матери и Быка ее восхваляет каждый колос и малая травиночка во всем Кареше. Людям лучше благодарить Богов, чем говорить глупости.

Царица легко опустилась и откинулась на драгоценную спинку трона, явно довольная своим решением. Да, она была совсем не глупа, эта девушка. Заставить платить за все храмы! Шамунт усмехнулся в седую бороду. Они потерпели поражение, но то ли еще будет…

– И все же я хотела бы обсудить с вами другое, благородные и почтенные! – снова подала голос Юилиммин. – Вот уже больше луны высокий родом Асмаррах охраняет границы. Но наши купцы все еще не могут безопасно везти свои товары через степь. Разве было так при отце моем и брате? Не зря ли едят наше зерно самирские воины? Не хочет ли Самир прислать нам зерна для этих людей? Что вы мне на это скажете, мудрые советники?

Тема была скользкой. После бегства Сельмиша-ина, воинскими делами распоряжались Ремишмат, что стоял теперь у Врат, и Асмаррах, охранявший границу со степью. Но в реальности всем войском заправлял самирский наследник, и карешские воины с радостью принимали это. И обеспечения для всех солдат он, вот уже луну как, не просил, а требовал. В открытую спорить с полководцем не решался никто, даже супруга. А потому она срывала свое раздражение на остальных. Особенно доставалось Мальхату, которому доверили организацию снабжения. Поговаривали, что бывший десятник в последнее время сильно разочаровался в прекрасной владычице, но терпел, не желая подводить ее супруга. Вот и сейчас на его лице не читалось эмоций, только взгляд был тяжелым, словно жернов. Он шагнул вперед, небрежно склоняясь.

– Могучий Асмаррах, сиятельная, – великий стратег. Он ничего не делает зря! Вождь Сайгур и его прихвостни не желают мирно сидеть в своих шатрах. Каждую ночь эти куски де… – Мальхат запнулся, чтобы сгоряча не произнести грязных слов, – сыны степи нападают на наши дозоры. Словно прОклятые нападают они со всех сторон, пытаясь убить, сжечь и ограбить. Поверь, воины не зря едят твой хлеб!

Владычица поморщилась, словно от боли. Она терпеть не могла, когда ей возражали так открыто и прямолинейно. Но вспышки гнева, столь обычной в последнее время, не последовало.

– Но разве нельзя этих кочевников просто убить? – спросила вдруг царица неожиданно мягко. Ее огромные светлые глаза расширились, наполненные детским удивлением. Девушка слегка наморщила мраморно-белый лобик, словно бы обдумывая мысль. – Заманить, скажем, в ловушку и разделаться со всеми? А после сжечь их становище, чтобы некому было впредь угрожать нам! Разве войско столь прославленного полководца как Асмаррах-ина не способно сделать это? Ведь это же не укрепленный город, а кучка шатров в степи! – Теперь уже в милом голоске сочился яд, который никак не вязался с нежностью и красотой его обладательницы. Владычица отлично знала, что гордый Мальхат не станет возражать в открытую, а потому дала волю накопившейся внутри ненависти.

– Я не принимаю решений, прекрасная госпожа, – тихо отозвался воин, словно не замечая издевки, – но еще до заката здесь будет тот, кто делает это. Могучий Асмаррах возвращается в Ассубу. Обсудите это с ним, сиятельная.

Это был удар в поддых. Мальхат недобро ухмыльнулся, глядя, как бледнеет личико царицы. Юилиммин, на мгновение онемевшая от подобных новостей, справилась с чувствами не сразу. Почему она узнает об этом только сейчас? Почему ее не предупредили? Молодая царица резко вскочила со своего резного трона, но тут же, изображая усталость, осела обратно.

– Унесите меня! Мне необходимо побыть одной, – слабо простонала она, даже не пытаясь придать позе изящность.

Личная охрана мгновенно подхватила массивное кресло вместе с госпожой и спешно унесла в дальние покои. Следом стремглав бросились старая Каи и царский лекарь Манди-аба.

Советники загалдели, не спеша расходиться. Одни бросали осуждающие взгляды на слегка оторопевшего Мальхата, другие прицокивали языком и озабоченно похлопывали себя по ляжкам от избытка чувств. Шамунт нашел взглядом Уммата-абу и незаметно показал тайный знак. Теперь следовало тихо удалиться и поджидать единомышленника в условленном месте. Царский распорядитель позаботится о том, чтобы бывший десятник проследовал за ним.

***

Спустя полчаса в одном из дальних покоев дворца состоялся разговор.

– Я все понимаю, дорогой Уммат, но не кажутся ли тебе все эти перемены СЛИШКОМ большими? – Шамунт расположился у единственной крохотной отдушины, что заменяла в комнатке окно. Поведение юной царицы все не давало ему покоя.

– Да позволят мне сказать мудрейшие из мудрых свое слово? – вдруг подал голос стоявший истуканом у входного прохода Мальхат.

Старший из вельмож улыбнулся и тряхнул завитой бородой.

– Говори, воин, для того я и позвал тебя, – Шамунт еще раз кивнул для верности, но через мгновение, прищелкнув языком, добавил. – Не думал же ты, что тебя взяли как стража?

Бывший десятник замялся. Вероятно, именно это он и полагал.

– Ай! Смотри, дорогой Уммат, я снова прав! – старый советник хлопнул себя по бедру от избытка чувств. – Вот он, наметанный глаз!

Второй вельможа, в обязанности которого прежде входило сопровождать юную царевну в большом дворце, тоже улыбнулся.

– Мальхат-ина, скажи свои слова прежде моих. Не бойся, мы не причиним тебе вреда. Наши сердца бьются только на благо Кареша! – молвил он.

Бывший десятник дворцовой охраны еще раз поклонился и заговорил:

– Как вы знаете, я шел во главе десятка, что наш владыка, да прибудет он в милости у Всеблагой вечно, отправил за сиятельной Юилиммин-даши. Я видел ее тогда в первый раз, и она не уступала иным мужам в разуме и выносливости. Сиятельная своими руками спасла жизнь моему родичу Асмату. Сегодня я не увидел этой девушки, – мужчина опустил голову, давая понять, что закончил.

– Ну, если так, теперь скажу я, – Уммат-аба пару раз погладил свою завитую в тугие кольца бороду. – Я дольше всех вас знаю царицу. Поверьте, до той страшной болезни, что случилась с ней год назад, она была почти такой, как сейчас. Просто при владыке нашем, да будет он в вечной милости Всеблагой, сиятельная Юилиммин-даша была почтительна. Но я знаю от ее кормилицы, что царевна всегда была склонна к истерикам и надменна. По разумению моему выходит, что от той хвори полностью излечилась она. Но власть – она не делает краше. Теперь же мы ясно видим это.

– Но постой, почтенный! Уж не думаешь ли ты, что прилежание в науках, острый ум, все это было от болезни или из почтения? – Шамунт не верил речам своего соратника.

– Ты, когда играешь нари-а-нарты**, дорогой, не кладешь на доску сразу все большие фишки? – хранитель великого имени усмехнулся. – Так вот, ради власти можно потерпеть и неудобство. Смолчать, ожидая нужного момента. А то, что владычица весьма умна, ты видел и сегодня.

Старый советник царя был вынужден лишь обреченно качнуть головой, соглашаясь. Уммат-аба говорил верные вещи, но все-таки ясной картины не получалось. Десятник, ныне отвечавший за снабжение войска, очевидно тоже не поверил.

– Да простят мне мудрые мои слова, но я увидел сегодня перед собой другую женщину! Мой родич рассказывал мне о том, что сиятельная владычица без памяти любит своего мужа, а в последнее время я слышу иное!

На этот раз улыбнулись уже оба вельможи.

– Сразу видно, что ты еще молод и не взял себе жены, Мальхат-ина! Любовь, чем ярче горит, тем быстрее прогорает. Быть может и так, что муж жене разонравился. Ну, не получилось пару раз, вот и повод. А когда женщина носит ребенка, она говорит за двоих. А уж к утехам они совсем не склонны! Тут уж одно – терпи. Как родит его – враз прежней станет. – Шамунт отошел от оконца, отечески похлопал дюжего вояку по спине.

– И то правда! – поддержал его Уммат. – И капризы, и крики – все бывает. Может, и сиятельная изменится к лучшему. Только вот не нравится мне, как вьются вокруг нее некоторые из советников и управляющих! Не вышло бы от этого беды.

Старый советник обернулся к нему и покачал головой.

– Это мы, уважаемый, здесь обсуждать не будем! – твердо резюмировал он. – Пусть лучше Мальхат-ина расскажет нам о том, с чем могучий Асмаррах-ина едет в Ассубу.

***

Асмаррах Самирский постоянно врывался в ее жизнь, подобно песчаной буре: нечем дышать и глаз не открыть. Хорошо, что после слов старой Каи он не беспокоил свою юную жену уже почти месяц. Правда, иногда присылал подарки – все чаще жуткие ножи или грубые золотые браслеты, а один раз и вовсе кувшин! Все это не шло ни в какое сравнение с тем, что привозил ей с границы Тишрин.

– Ах, дорогой брат! Почему же ты ушел и оставил меня совсем одну! – мысленно воззвала к родичу девушка. – Разве допустил бы ты, чтобы меня отдали этому наглецу! Разве могло бы такое быть?

Она уже пришла в чувства, но никак не могла успокоиться в ожидании самирского царевича. Знающих царица отослала, заявив, что хочет спать, но разве эта отговорка избавит от грядущего визита? Асмаррах всегда добивается своего. Он будет ждать, словно упрямый осел, но все же проникнет сюда. Снова будет смотреть ей в глаза, как голодный пес, притащит свои ужасные дары! Будет пытаться дотронуться до нее... Бррррр! От одной мысли о прикосновениях этого мужчины перед глазами вставал образ смеющегося самоуверенного наглеца, что насильно поцеловал ее в саду. Этот образ все чаще теперь являлся ей в ночных кошмарах. Его руки снова до боли стискивали ее нежные плечи, оставляя на бледной коже кровавые синяки. Жадные влажные горячие губы снова зажимали ее рот, лишая возможности дышать. И царевна с криком просыпалась от ужаса.

А ведь там, далеко она совсем забыла об этом. Там, где весь мир вертелся вокруг нее! Где ее почитали за УМ, где молодые люди исполняли все ее прихоти. Именно там она нашла мужчину, который напоминал ее любимого брата. Ах, Константин! Богатый, знаменитый и, главное, беззаветно в нее влюбленный! Он, угадывавший все ее желания, нежный и трогательно робкий, когда они оставались одни. При этом в больнице его почитали как бога! Разве можно мечтать о большем?

От нахлынувших воспоминаний Юилиммин разрыдалась. Теперь все это исчезло неизвестно куда! Чем же она провинилась перед милосердной Иинат? Зачем ее вернули сюда?!

Слезы горячими потоками катились по щекам, рыдания сжимали грудь, но тут что-то внутри нее шевельнулось, и горький комок подкатил к горлу. Ребенок! Она почти сумела забыть о нем сегодня, ведь первый раз за месяц проснулась не от тошноты. Не успела девушка даже выдохнуть, как злоба накатила на нее.

Зачем, зачем он в ней, мерзкое порождение ненавистного наглеца?! Что мучает ее ежедневно, отравляя и так безрадостную жизнь! Разве можно сравнить его с тем, кто рос в ее чреве там, далеко? Эта тварь, скорее всего, убьет ее, вылезая на свет, как она сама когда-то убила свою мать! Разве сможет она родить в этом хрупком теле? Это же все равно, как… Юилиммин запнулась. В голове вертелось «как микроскопом гвозди забивать». Это выражение доктор Константин частенько употреблял в подобных ситуациях. Но мысли не влезали в слова, лишний раз подтверждая, что та ее жизнь не была сном!

Живя в том удобном, безопасном мире, она совсем не испугалась, узнав о беременности. Муж пообещал, что она и не заметит, как дитя появится на свет. Просто уснет, а когда проснется, то уже сделает его самым счастливым мужчиной на свете. А уж поправить все недочеты в фигуре в его больнице точно смогут. На таких условиях она была готова на эти жертвы. Меньше года страданий – и ее супруг благодарен ей вечно. Заводили детей там почему-то далеко не все. Юилиммин сердито шмыгнула заложенным носиком и улыбнулась воспоминаниям. Но уже мгновение спустя глиняная расписная миска с грохотом полетела в стену.

Как же эта мерзавка посмела сломать ей всю жизнь! Почему я должна умирать здесь, когда она будет жить там?! О Иинат! Услышь и спаси! Мне же снова грозит опасность! Помоги мне!!!

Последние слова Юилиммин, забывшись, крикнула вслух. На этот полный отчаяния и боли зов прибежала встревоженная служанка.

– Сиятельная госпожа, все ли благополучно у вас? – девушка говорила быстро, пытаясь унять сбившееся дыхание.

Она была совсем еще юной: с нежной чистой кожей, тонким станом и расширенными от волнения огромными глазищами на милом лице. Покрывало сбилось и сползло на плечи, обнажая копну пышных вьющихся мелким бесом волос. Юилиммин вдруг стало досадно и горько. Глядя на молоденькую служанку, она особо остро ощущала, как безвозвратно испоганено собственное тело. От этого злость вспыхнула с новой силой.

– Как ты смеешь являться ко мне в таком виде, оборванка! – прикрикнула она на замершую в немом ожидании девушку. – Приведи себя в порядок и подай мне бело-синий наряд для храма! А еще ледяной воды и того теста… того теста с виноградными косточками, как я приказывала сделать. Живо!

Служанка буквально рухнула на пол в поклоне.

– Ну? Иди же! – поторопила ее Юилиммин.

Плакать ей больше не хотелось. Она села у окна, достала все необходимое для макияжа и принялась приводить свое зареванное личико в порядок.

Нет, все же она еще хороша! Даже эта никуда не годная медная штука, по ошибке называемая здесь зеркалом, отражает весьма симпатичную картинку. Глаза, конечно, покраснели, но примочка с маслом виноградных косточек и травами это исправит. Она должна сходить в храм! Срочно! Сейчас это казалось юной правительнице совершенно необходимым. Она будет возносить молитвы и танцевать для Всеблагой, и, быть может, Великая Мать даст ей надежду! А противный самирский царевич может ждать ее хоть до ночи, хоть до следующего утра! Кто посмеет помешать верховной жрице разговаривать с Божеством? Кто осмелится прервать ритуал?

Юилиммин снова улыбнулась себе в зеркале. Нет, она все равно добьется своего и будет счастлива, чего бы это ни стоило!

***

Шубату* - вид одежды, одним концом заворачивающийся на бедрах, подобно юбке, другим перебрасывающийся через плечо.

нари-а-нарты**- игра, дословно «все или ничего». Производится фишками на доске.

Глава 3 Там, где боги не видят

Юлия Владимировна. Современность

Зима не торопилась вступать в свои права. На улице в холодной темной воде мокли раскисшие бурые листья. Небо с утра до вечера пряталось за грязно-серым покрывалом низких туч, то сеявших на землю морось, то посыпавших ее ледяной крошкой. Голые деревья стучали мокрыми ветками в окна, от чего хорошего настроения тоже не прибавлялось.

Да и не было его. С каждым прошедшим днем в душе нарастало отчаяние, и если в самом начале я еще пыталась с ним бороться, то теперь сил почти не осталось. Все вокруг: новый дом с настоящим камином, личным кабинетом, садиком под окном – навевало тоску.

Я перелистнула еще пару страниц книги. Буквы заплясали перед глазами, складываясь в причудливые узоры. Тошнота подкатила к горлу. Пришлось дышать: медленно, размеренно, неглубоко. Вставать совсем не хотелось, а уж тем более бежать до уборной.

Токсикоз то отступал, то возвращался. Маленькая жизнь внутри меня развивалась, постоянно требуя новых ресурсов. Позавчера я впервые увидела живущего во мне маленького человечка – в виде нечеткого силуэта, но это произвело на меня впечатление. Раньше я даже об этом не задумывалась, но теперь осознала, что со временем полюблю это крохотное создание. Полюблю и уже не смогу бросить… Но ведь где-то в далеком прошлом остался еще один такой же малыш! Сможет ли Юилиммин, сама еще по сути ребенок, полюбить его столь же искренне?

В кабинет мягким шагом вошел Константин Александрович. Помня о моем подавленном состоянии, он старался как можно чаще бывать дома, чтобы уберечь от новых необдуманных поступков. Муж не говорил об этом, но я все понимала. После странного случая с выходом в окно он имел все основания так поступать.

– Я принес тебе чаю с печеньем, дорогая, – тихо сказал муж.

Я пошевелилась в кресле, давая понять, что не сплю.

– Спасибо. Поставь на стол. Выпью позже, – отозвалась я и слегка развернулась в кресле, приветствуя его кивком.

– Как самочувствие? – эта фраза всегда получалась у Константина как-то по-больничному, я даже улыбнулась.

Весь последний месяц мы играли в эту необъявленную игру «доктор-пациент», наверное, только потому, что это меня неизменно смешило.

– Я в порядке, доктор. Мутит немного с утра, но ничего страшного.

Муж подошел, внимательно посмотрел на меня. В эти мгновения его обожающий, по-собачьи преданный взгляд делался серьезным, анализирующим.

– Тебе стоит немного побыть на свежем воздухе. Хочешь, поедем в парк? – Константин присел на краешек стола напротив меня.

– Спасибо, но я бы лучше поехала в институт. Меня беспокоит, что Валериан Петрович не позвонил мне о результатах последней экспертизы. И мальчики тоже. Надо бы посмотреть, что получилось.

Муж только покачал головой.

– Работа – это важно, но ребенок и твое здоровье – важнее! – в тоне мужчины снова прорезался доктор. – Тебе не о черепках и погребениях сейчас надо думать, а о семье. Право слово, Юленька, ты иногда как малое дитя! Ведь не девочка уже, должна бы понимать…

– Верно подмечено, Константин Александрович, совсем не девочка! – съязвила я, раздражаясь. – А потому могу самостоятельно принимать решения. Беременность – не болезнь!

Муж наморщил лоб, очевидно, подыскивая подходящие слова, но меня уже понесло.

– И я не ваша собственность! В конце концов, от токсикоза еще никто не умирал!

А вот это я зря! Ляпнула, не подумав, и сдала супругу поле боя. Константин тотчас же оседлал любимого конька, ринувшись просвещать заблудшую душу об опасностях, таящихся в халатном отношении к себе. Пришлось снова делать дыхательную гимнастику, одновременно сдерживая поток возражений – в противном случае наш спор мог сильно затянуться. Да и обижать супруга не хотелось. Человеком Константин Александрович был очень хорошим, порядочным, заботливым. Мне не на что было пожаловаться, и раньше я бы лишь возблагодарила судьбу за такого спутника жизни. Раньше…

Прошло уже больше месяца после моего возвращения, а я все никак не могла привыкнуть. Каждое утро, прежде чем открыть глаза, я внимательно вслушивалась в звуки, но, увы, ничего не менялось. Мой родной мир оставался все так же реален и убедителен. Где-то за окном, бодро стуча по шпалам, спешили электрички, а может быть, поезда. Иногда, мягко шурша колесами по асфальту, за воротами проезжали машины. Каждое утро наш поселок просыпался и начинал свою неспешную жизнь.

Только во сне, на самом краешке сознания, мне удавалось изредка ощутить знакомый горьковато-пыльный запах трав. Словно кто-то забыл плотно закрыть кран, и иное время капля за каплей просачивалось сюда. И хоть это был только сон, я каждый раз ощущала, как быстро начинает стучать в груди сердце. Но утром реальность снова вступала в свои права.

***

Лишь спустя два дня мне удалось убедить супруга в своем хорошем самочувствии и удрать на работу. Как же я была рада очутиться вновь в родных стенах! Проходя по коридору, рукой, словно бы невзначай, касалась дубовых панелей стен, гладила пальцами холодный мрамор колонн.

Валериана Петровича я застала в кабинете. Его блестящую лысину, обрамленную пухом седых волос, было почти не видно за грудой бумаг и книг. Все как прежде, словно и не уходила никуда.

– Добрый день! – бодро поздоровалась я, в два шага преодолевая узкий проход от двери до гостевого стула, обтянутого протертым выцветшим гобеленом.

– Юленька! Вот так радость! Не ждали – не гадали! Но проходите, проходите. Как ваше самочувствие? – шеф бодро выбрался из кресла и протянул мне навстречу руки.

– Это ж почему нежданно, Валериан Петрович? Я же отправила вам два сообщения: вчера и сегодня, – изумилась я.

– Ах, душенька, да телефон-то свой я на прошлой неделе как разбил, так и не донесу никак до ремонта. Все дела, дела, – профессор усадил меня и начал озираться в поисках чашек и чайника.

– Ну как так! Сказали бы Марату хоть. Он и помог бы, и меня предупредил.

– Ох, Юленька, дела у нас большие. Без вас как без рук. Пришел первый отчет от биологов, и я отправил мальчиков туда. У них мозги посвежее, переведут для меня, старика, все их ругательные слова. Помните из царского могильника находки? Так вот, у них там что-то интересное получилось, а все благодаря вам, душенька! – профессор нашел-таки чайник за стопкой распечаток и хотел отправиться за водой, но я его остановила. Никуда не годиться гонять старика по этажу – женский туалет ближе.

– Про экспертизу я знаю, мальчики рассказали, они заезжали ко мне. Вот я и приехала, не могу дома сидеть, когда такие дела.

Про сотрудничество со своей старой подругой я узнала из собственной переписки, вернее, о его подробностях. Видимо, Татьяна пересеклась как-то с Юи, и та наболтала про себя или своих родных. Биологам никак не верилось, что в те времена в Кареше могли встречаться светловолосые особы. Но замещающая меня царевна слишком трепетно относилась к той себе, и отступать не собиралась. Не знаю как, но за рекордно малое время они дали ход огромному совместному проекту. Пьетро нужно памятник поставить – подготовил всю документацию по гранту в кратчайшие сроки.

С наполненным чайником я вернулась к шефу. Цик к моему возвращению разгреб место на маленьком круглом столике у окна, перетащил туда стулья и даже поставил вазочку с печеньем и конфетами. Конфеты я прекрасно помнила – год назад их было ровно на одну больше. Потом одна из наших студенток по незнанию польстилась на «Васильки». Откуда бедной девочке было знать, что сии раритетные сладости уже давно должны быть переведены в разряд «окаменелости». Свежими конфетки были тогда, когда я впервые переступила порог института, но выбрасывать их шеф отказывался. Глаз радуют – утверждал он.

– Валериан Петрович, все хотела спросить, – обратилась я, едва перешагнув порог. – Откройте тайну, как вам удалось так быстро протолкнуть генетическую часть проекта?

– А разве я вам не рассказывал? – старик удивленно всплеснул руками. – Я поговорил-таки с Митенькой. Можно же хоть разок помочь мне?

Все ясно. Митенька, Дмитрий Валерианович, старший сын Валериана Петровича, член-корреспондент Академии Наук, профессор и директор одного из биологических институтов! Если правильно помню, как раз молекулярный генетик. Но шеф был с ним не в самых хороших отношениях, так как когда-то считал, что сын выбрал неудачную специализацию. Время показало, что он ошибся, но прежней близости между родственниками это не вернуло. Хотя в последние годы Дмитрий с женой привозили родителям внуков на Новый год.

– А потом вы с Татьяной Михайловной и Олечку подключили, помните? – Олю я помнила – младшая дочь Циков, антрополог. С ней я познакомилась еще студенткой на раскопках, и именно благодаря нашей дружбе пришла в лабораторию к Валериану Петровичу. Уж кто-кто, а Ольга всегда имела влияние на брата.

Я посмотрела на часы – начало первого. Как же летит время за чашкой чая!

– Валериан Петрович, я тогда пойду к себе, мне кучу бумаг еще разбирать. А как мальчики вернутся – сразу к вам.

Шеф кивнул и похлопал меня по плечу.

– Вы только не утомляйтесь, мне хочется взглянуть на этого маленького человечка. Пол уже знаете?

– Ну что вы, рановато пока. Развивается по срокам, все будет в порядке, – заверила я начальника и поспешила к себе, боясь даже представить, что сотворила с рабочим столом маленькая принцесса.

***

Бумаги, бумаги, бумаги… Я закопалась в отчетах, которые заботливо подложил на мой стол Пьетро. Намаялся он, судя по всему, пока царевна меня замещала. Карешская красотка, надо признать, оказалась гением припахивать к труду других. Тем не менее, дела были в порядке: деньги осваивались, статьи выходили, отчетность велась. Сотрудничество с биологами было оформлено как еще один, на этот раз государственный, грант, полученный в максимально сжатые сроки. А к нему уже прилагался антропологический анализ образцов – Ольга подсуетилась, полностью сделанная радиоуглеродная датировка находок – без старшего Цика тут не обошлось, и отбор генетических проб. К последним, как оказалось, прилагалась миленькая Татьянина аспирантка Марьяна.

Молодые люди вторглись в мой кабинет все втроем и сразу наделали шума. Я столь бурных восторгов не разделяла, а потому погнала молодых специалистов сразу к Валериану Петровичу – при нем не попрыгаешь!

Объяснять причину восторгов пришлось биологически грамотной Марьяне. И я, как понимавшая о ком и о чем пойдет речь, не ждала особых новостей для себя. Антропометрию скелетов видела – там вполне ярко выделялся один из женских костяков, более изящный, чем остальные. Умершей было не более двадцати пяти лет, и она рожала. Где-то в глубине себя, готовая принять неизбежное, я подумала о Юилиммин. Для девушки ее телосложения и в этом мире сложно родить самой, а там – чистое самоубийство. По позвоночнику пробежал холодок. Все становилось лишь запутанней. Но постойте, Юи на момент родов будет моложе! У них будут еще дети? Если только…

Ища подтверждения догадкам, я залезла в список находок погребения и с облегчением осознала, что это не моя царевна. Отчет по захоронению составляла Агнесса: вот схема могильника, протоколы эксгумации, планы отдельных могил, фотоотчет. Нет, определенно нет. Часть украшений была выполнена не в традиционном карешском стиле, у Юилиммин таких я не видела. Слова Марьяны расставили все на свои места – под инвентарным номером КА-21b, скорее всего, лежала Тулиммин-аша, царевна из далекой Арраты. Неизвестная и почти родная мне женщина, столь обожаемая Маарш-а-Н'махом, что свое погребение он приготовил рядом с ней и заранее. Его мы тоже нашли, об этом я знала. Сомнений не оставляло и погребальное убранство. Я сама надела на мертвое тело владыки амулет Иинат-проводящей за грань. Вот он, сохранился довольно хорошо. Эти искореженные золотые полосы – обручи, когда-то украшавшие высокий царский убор. А вот и его браслеты. Я словно увидела его перед собой: его черты, голос, запах…

От воспоминаний, нахлынувших так внезапно, перехватило дыхание. Как же так?! Я же помню все, словно это было вчера! И вот они уже «костные останки плохой сохранности». Они все… И он тоже… И я… Нет, она!..

Пока я пыталась незаметно отдышаться, меня снова окатили новостями с головой. Для работы с ДНК все участники проекта сдавали тест. Марат – в числе коренных жителей, а остальные в качестве внешней группы. И вот теперь Марьяна утверждает, что мой аспирант, скорее всего, прямой потомок арратской царицы! Мутация у них, видишь ли, редкая совпала в псевдогене, и часть снип-маркеров. Теперь биологи хотят провести дополнительный анализ каких-то там еще дополнительных маркеров для проверки! А вот гаплогруппа у него (то есть Y-хромосома) не карешская. Определилась как J2а и что-то там еще, характерная для выходцев из самиро-наитского культурного региона, но не очень распространенная в Абустане. Видимо, не зря Марат показался мне столь похожим на своего великого тезку*. Выходит, что мы с ним родственники? Да нет, никакая я ему не родня, никакого отношения к этому мои гены не имеют, и от этого очень грустно.

В груди закололо. Видимо, волнение в чем-то прорвалось наружу, так как докладчица была позабыта, и весь мужской коллектив моей лаборатории с тревогой смотрел на меня.

– Юлия Владимировна, вам плохо? – Марат склонился надо мной, и ноющая боль в сердце только усилилась. Он был слишком похож, словно через время на меня с тревогой смотрели ЕГО глаза. Пришлось зажмуриться. Это никуда не годится!

– Все сейчас будет в порядке, – заверила я окружающих. – Просто в последнее время такое бывает. Можно мне чая?

– Душенька, вам бы поберечь себя, – снова начал беспокоиться шеф.

– Не стоит волноваться, все уже в порядке, – я, стараясь выглядеть как можно бодрее, приняла кружку из рук Пьетро. – Продолжайте, Марьяночка. Простите, что так неудобно получилось.

Слава богам, никаких новых открытий дальше не последовало. Интересно, конечно, получалось, но остальные данные не касались близких мне далеких людей и не столь волновали.

***

Прошло больше двух недель с момента нашего импровизированного семинара, а мысль о том, что потомки царицы Тулиммин дожили до этих дней, никак не отпускала меня. Чтобы разобраться во всей этой генетической белиберде, я уже пару раз приезжала к Татьяне в институт. В беседах о генах и ДНК за чашечкой чая, стало ясно, что для подтверждения всех наших гипотез нам нужны еще родственники. Мои бывшие родственники, жившие в далекой Ассубе. И одного из них можно было найти. Не мешало также сделать максимально полную реконструкцию генома и для карешского владыки. Маарш-а-Н'мах-Ишана тоже должен был передать своим потомкам что-нибудь уникальное.

Погребение царевича Тишрина я посещала несколько раз, пока обитала в теле Юилиммин. В один из таких скорбных визитов владыка и рассказал, что приготовил себе место рядом с сыном и любимой женой. Судя по находкам, старшая дочь его волю выполнила. Но почему тогда не нашли царевича?

Перебирая отчеты за прошедший сезон, я обнаружила разгадку. Рассчитать местонахождение всех захоронений, ЗНАЯ, где они были, легко. Над могилой Тишрина-ани, судя по планам, сейчас возвышались груды отвала. То ли Юи поступила так намеренно, то ли все сложилось случайно, но она решила не раскрывать погребение. Тоже мне, нашла Тутанхамона! Мне же «братец» был нужен для работы, и я собиралась его вытащить.

Планированием будущего сезона я занялась с особым рвением. Оперативная подготовка позволила бы вырваться из дома, из-под неустанного надзора Константина, на два месяца раньше. Если не уеду в поля сейчас, то на позднем сроке – не отпустит. Мне же было просто необходимо узнать, как сложилась судьба юной карешской владычицы после нашего «возвращения». Не слишком ли сильно я изменила ход истории? А еще невыносимо тянуло снова увидеть места, подарившие мне ярчайшие воспоминания, мою любовь.

Старт разведывательных партий был назначен на середину января. К тому времени я всеми правдами и неправдами отвоевала себе место в одной из них. Кто бы стал возражать, я же босс? Да почти все! Чего мне только не пришлось выслушать за время подготовки. От: «В вашем положении это будет абсолютно безрассудным!» – это гинеколог, до: «Я тебя никуда не отпущу!» – муж.

Все они по-своему были правы, тщетно взывая к разуму и логике, но я, словно заядлый наркоман, должна была получить хоть еще одну «дозу» Кареша, горы и зеленые равнины которого преследовали меня теперь каждую ночь. Только во сне я чувствовала себя счастливой, летя над извивами Иреша, касаясь крылом древних стен храма. Там я снова танцевала и смеялась, глядя в любимые глаза. Но беспощадное утро возвращало меня назад, к серому промозглому небу, сладковатому запаху преющих, не покрытых снегом листьев, беспросветной реальности, в которой богам уже нет места. И бесполезно выть, молить и взывать. Отсюда, из глубины мегаполиса, Всеблагая Иинат меня не увидит! Мне нужно туда, где над благословенной землей горит холодным огнем вершина Иират. Может быть, там мне удастся достучаться до богов?

Весь труд обивания порогов различных инстанций взял на себя Пьетро, а Марат, словно тень, сопровождал меня в институте: сидел в хранилище, в библиотеке, привозил меня по вечерам домой. Константин даже немного ревновал, но для меня юноша был скорее сыном – сыном, которого я не родила там. Главное, не смотреть в глаза. Оттуда, через темное зеркало времен, на меня глядел мой Хассин – тот, к кому я так желала вернуться.

***

Восточная граница Кареша. Асмаррах

Начало месяца Темноты выдалось холодным. Для самирского царевича, чья жизнь разделилась на «до» и «после» обвала, в этом «после» уже довольно долго ничего хорошего не наблюдалось. Асмаррах сплюнул сухую травинку, которую жевал, поднялся с лежанки, вышел из шатра и направился к Ирешу. Серый холодный день тянулся невыносимо медленно. Ветер, то и дело налетавший из-за реки, прижимал к земле посохший тростник. Его пустые стебли тихонько свистели под порывами.

Хоть бы эти псы-кочевники снова напали! Это позволило бы хоть немного разгорячить кровь. Но во вражеском лагере было тихо. Вчера, как доложили разведчики, Сайгур вместе со своим отрядом уехал вдоль Иреша на северо-восток. Без него Шааху-Мере никуда не пойдут, если верить словам Мейрит-аши, младшей жены покойного Маарш-а-Н'маха и одной из дочерей самого Сайгура. Хоть она и твердила, что девушка, отданная в другое племя, умирает для степи и больше не может считаться ее частью, но помогать не отказалась. Наоборот, завернутая в одежды скорби женщина с охотой рассказала самиритам об обычаях своего племени. Это пригодилось, и теперь на восточной границе Кареша было установлено шаткое перемирие, вернее, вооруженный нейтралитет.

Обходя посты, скучающий царевич шел вдоль реки. Ее холодная, неприветливо-серая гладь то и дело нарушалась рябью. «Прямо как моя жизнь, – подумал он, подходя к самой кромке воды, – такая же унылая, пока не вспенишь конем». Он присел и взглянул на свое отражение – самого верного собеседника. Но из темной ряби воды на него вдруг взглянули ЕЕ глаза, зелено-голубые, как горные озера.

Юилиммин, цветочек, что же с тобой случилось? Ты больше не смеешься, не танцуешь, да и на меня смотришь, как на скорпиона! Во все эти глупости про беременных верить и хотелось и не хотелось. Не может же она НАСТОЛЬКО измениться? Хотя ближайшие сановники говорили, что царевна всегда была довольно капризной. Неужели он ошибся? Неужели был поспешен?

Асмаррах гнал от себя такие мысли, но в последнее время они возникали все чаще. Маленькая жрица не хотела его видеть, ссылаясь то на плохое самочувствие, то на занятость. А ему говорили – терпи, подожди, порадуй. Он принес ей глазированную расписную чашу из самого Кхинду, одну из тех, про которые она ему сама рассказывала, а эта женщина даже не обратила на нее внимания, просто приняла, как обычную мелочь! Но она же так о ней мечтала! Верно говорят – если Боги хотят наказать, то посылают любовь!

Бабушка, однако, тоже советовала ему не спешить. Писала про выгоду, которую принесет Самиру Великая Мать. Но разве такая Юилиммин поедет с ним? Разве захочет она подтверждать свои клятвы Небесному Отцу, если ее мутит от одного вида супруга? Разве будет она служить в том храме, что он возведет для нее?

Асмаррах снова взглянул на воду, надеясь еще раз увидеть проблеск синевы, но поверхность была монотонно-серой. Только стебли сухих трав, словно в утешение, звали его – «Хассин, Хассин!» Так должна звать его ОНА, и он добьется своего. Один раз смог – сможет и другой! Все эти глупые переживания для слабаков, в жилах которых не горит кровь Кесхала! Сейчас же его задача – защищать эти земли, а на войне не должно быть времени для глупых мыслей.

Царевич поднялся и решительно зашагал дальше. Он не должен сомневаться. Есть только один путь – его, и он пройдет по нему до конца!

***

К вечеру прибыл гонец из Ассубы, от Мальхата. Асмаррах выслушал и помрачнел: вороватые царедворцы всеми правдами и неправдами осложняли войскам жизнь! Ремишмат-ина снова жаловался на гнилое зерно и в целом скудные поставки провианта. Да, этот год был плохим, но не найти еды для солдат через два месяца после сбора урожая? В своем ставленнике он не сомневался – значит, опять мухлюет Ивхмет и его прихвостни. А между тем он еще в прошлый раз дал понять вельможе, что сделает с ним, если хоть еще раз войска недополучат провианта. Видимо, пора! Коли ни он, ни царица риска не понимают, то он объяснит им все лично. В степях от кочевников для солдат больше убытков, чем наживы, и если армию не обеспечить всем необходимым – они просто разбегутся! Тут даже золото не спасет – его есть нельзя. Молодой военачальник надеялся, что ситуация не настолько плоха и ему не придется писать в Самир. Не хотелось бы. Сказал, что сделает все сам, значит должен.

Асмаррах умчался в столицу на ночь глядя, не желая терять ни минуты. На самом деле, он еще вчера оповестил Мальхата, что приедет с проверкой, а свежие вести просто дали царевичу возможность немедленно покинуть лагерь в холмах. С ежедневными делами справятся и без него. Уехал он один, без отряда, чтобы утром уже быть у восточных пределов города. Заодно успеет глянуть, как продвигается восстановление сгоревших домов. Цветочек так переживала за это! Возможно, будет чем ее порадовать. Как бы было просто, будь его жена обычной женщиной, но разве тогда бы он ее полюбил?

А еще его ждал Гаруул. На этого шпиона царевич возлагал большие надежды. Кто лучше доверенного охранника проследит за супругой? Но после землетрясения царевна чуралась и его. Вела себя так, словно знать не хотела человека, не раз спасавшего ей жизнь. О том же говорил и Мальхат. И только Асмат не хотел слышать ничего дурного о царице. Только он один и верил в россказни про беременных женщин. Да еще Каи, что велела Асмарраху пореже бывать во дворце. Старуха явно знает больше, чем говорит. Надо бы ее задобрить. Но чем? Старую жрицу не купишь ни лестью, ни побрякушками.

Едва небо начало светлеть, всадник уже увидел город. В первых лучах восходящего солнца Ассуба казалась беззащитно-прекрасной, хотя ее стены вздымались ввысь почти на четыре роста. Белоснежный же храм на холме не позволял отвести глаз, даже громада дворца терялась на его фоне. Не удивительно, что Всеблагая избрала эту землю своей! Словно вечно юная дева, разметавшаяся на ложе, столица тихо дремала под колыбельную песню быстропенного Иреша. И пускай пустые месяцы раскрасили все вокруг желто-серыми тонами, совсем скоро долина расцветет.

Разве мог он не защищать эту красоту? Разве мог он позволить жечь ЕЕ дом? Нет, это теперь и его земля! Земля, на которой вырастет его сын. Земля, которую этот ребенок будет любить, где он будет править. Значит, это и его место!

Улыбаясь собственным мыслям, Асмаррах въехал через врата, приветливо махнув несшим караул воинам. Его узнали. Итак, сегодня он первым делом решит проблемы с поставками, а потом навестит ее. И маленькой жрице не удастся отвертеться, не подарив ему даже поцелуя! День начинался замечательно…

похожим на своего великого тезку* - Настоящее имя Марата - Ашмурах. Он был назван в честь великого полководца древности Ашмураха Великого.

***

Уважаемый читатель, помни, лучшей наградой автору служит твой лайк и комментарий! Принимаются любые комментарии, даже критические. Но в таком случае автору хотелось бы, чтобы критика была конструктивной и помогала бы исправить ошибки, стиль и т.д.

Глава 4 Молчи о том, что нашел, говори о том, что потерял

Ассуба. Юилиммин

– Я не желаю об этом даже слышать! Мой отец не брал зерна, наоборот, мы кормили всех. Понимаю, урожай был не велик, но неужели сложно потерпеть еще три месяца? – Юилиммин была сильно расстроена. Почтенный Шамунт уже в который раз бесил ее: то предлагал накормить народ, а теперь вот хочет просить зерно у соседей. И почему она раньше не замечала, что старик просто выжил из ума?

– Почему три, сиятельная? – вельможа посмотрел на свою госпожу с нескрываемым удивлением.

– Месяц Цветения уже близко, тогда можно будет сеять пшеницу, а за тем и ячмень, разве нет? – охотно пояснила девушка, покачивая изящной ножкой.

– Да, сиятельная, первый сев происходит именно тогда. Но после этого зерну долго расти. И все время до нового урожая людям нужно что-то есть. Впереди три пустых месяца, когда даже трава - и та не растет. Если на празднике Двоих Изначальных не выдать им достаточно зерна, то они не положат его в пашню, а съедят, чтобы не голодать. Посеем мало – и в хороший год урожая снова не хватит. А ведь нужно и скот кормить.

Царица явно смутилась. Ее тонкие ручки пришли в движение, крутя золотые браслеты.

– Но мой отец не выменивал зерна, а неурожаи бывали и раньше! – владычица была явно не намерена без боя сдавать свои, пусть и ошибочные позиции.

– Он поступал так, сиятельная. Просто вы этим не интересовались. Добавлю, что такого неурожая не было уже более десяти лет. Все записи сохраняются, лишь прикажите их принести, – Шамунт продолжал понемногу продавливать нужное решение. На самом деле еще вчера вместе с высокородным царевичем они обсудили этот вопрос со смотрящим за колосьями. Вельможа юлил, словно уж на сковородке, но в итоге признал, что запасы дворца скудны, и пополнить их необходимо, если владычица одобрит.

Царица наморщила лобик и тяжело вздохнула.

– Я вижу, что вы уже все посчитали и подготовили. Что же мы готовы отдать за это Хонниту? Я вынуждена кормить слишком много солдат. И если присутствие войск на границе со степью я понимаю, то нужды в том, чтобы они стояли во Вратах – не вижу. Хоннит не станет нападать на Кареш, я не хочу вмешиваться в их распри с Самиром, а потому люди Ремишмата-ины могли бы охранять нас с востока. В самирском же войске я вообще не вижу смысла.

Девушка оценивающе посмотрела на советников – все молчали. Шамунт бросал странные взгляды то на Мальхата, то на Ивхмета. Смотрящий за колосьями задумчиво накручивал колечки своей бороды на палец и выглядел абсолютно спокойным. Командующего Асмарраха нигде не было, хоть он и собирался присутствовать.

– Сияющая своей мудростью, – начал Тешуб-аба, сановник, обычно занимавшийся устроением дворцовых праздников и церемоний, – позволь нам услышать, сколько зерна лежит в кладовых? Не все знают, каковы запасы, так как почтеннейший Ивхмет ничего не делает без твоего позволения. Для того он и поставлен, чтобы понимать, сколько и какого зерна нужно Карешу.

– Хоть кто-то здесь почитает владычицу должным образом! – скривилась Юилиммин-аша. – Дозволяю вам узнать о том. Теперь же отвечайте, должны ли мы сократить войско и расходы на него? Права ли я?

Шамунт-аба, помявшись, выступил вперед.

– Мы слышим тебя, мать справедливости! Прости нас, никто в Ассубе не может ответить тебе, кроме могучего Асмарраха. Но военачальника мы не видим, и причина его отсутствия нам неведома, – сановник склонил голову в ожидании вспышки гнева.

– У нас нет нужды слушать его. Генералы умеют воевать, а не считать. Я хочу знать, сколько зерна мы сэкономим, если отпустим самирское войско? Мне будет спокойнее, когда карешцы будут охранять Кареш! – Владычица не хотела уступать ни в чем. В ее словах иные нашли бы правду, но… Своя армия уже один раз пропустила врага, и это дорого обошлось Ассубе.

– Я бы… – начал было старый советник, но его грубо перебили.

– Я бы на твоем месте имел смелость ответить владычице! – Из заднего ряда вышел Демет-ина, начальник дворцовой стражи. – И я отвечу. Видит Всеблагая, я не последний человек в военном деле. И я вижу необходимость не просто отогнать, а разбить кочевников! Это даст воинам богатую добычу и раз и навсегда избавит нас от угрозы. После этого мы сможем удержать границу своими силами, и в самиритах не будет нужды. А что касается Врат, то это вообще не наше дело. Пусть Самир и Хоннит грызутся друг с другом, словно псы. Нам важно, чтобы караваны шли. Обойдемся там малыми силами. Полсотни вполне достаточно. Все договоры заключены, все печати поставлены, и та глина уже превратилась в камень.

Владычица улыбнулась говорившему, но, поднимая взгляд, вдруг побледнела.

– Складно говоришь, командующий сотней! – раздался из глубины темного коридора насмешливый голос, и Асмаррах Самирский собственной персоной шагнул в залу. Одетый по-дорожному, в грязной обуви, не сняв даже перепачканного золой плаща, он шел среди пестрой толпы сановников к подножию лестницы.

– Кто еще из вас больше не видит нужды в моей помощи? – мужчина смерил холодным взглядом собравшихся. – Кто еще думает, что все решается просто? Я с удовольствием поменяюсь с ним местами.

Коренастый, слегка заплывший жирком Демет побледнел и попятился, пытаясь скрыться в толпе. Но самирец прошел мимо, даже не удостоив начальника стражи взглядом.

– Нет? Тогда я скажу! – в одно мгновение Асмаррах оказался рядом с Юилиммин. – Этот дворцовый вояка предлагал разбить кочевников? О, нет ничего проще! Но вот только из степи придут другие, и их будет во много раз больше. Кто-нибудь из вас бывал там, на тех бескрайних равнинах, куда они уходят после половодья? Снова нет! Сайгур лишь малый камешек от высокой горы. Камешек, который удерживает остальные. Убери его, и волна желающих занять эти земли хлынет, как вода из разбитого кувшина. Да, они будут резать друг друга, но они будут резать и нас. Вы этого хотите?

Самирский царевич повернулся к жене и наклонился так близко, что почувствовал сладкий аромат ее кожи. Но поймал затравленный взгляд и отпрянул.

– Неужели ты, прекраснейшая из владычиц, думаешь, что мои воины зря едят твои лепешки и пьют пиво? – мужчина горько усмехнулся. – Благодаря тому, что мои войска пока стоят по обе стороны ущелья, и держится хрупкий мир. Убери их – потеряешь все. Кумиш-Шебеш будет сидеть тихо, только пока войска Самира держат коридор. Отведи их, и он придет в Кареш. Думаешь, он признает тебя царицей? Думаешь, поддержит после того, как ты не выбрала его сына? Он и блистательную Нинмах-ашу с твоим братом приютил не из сострадания.

– Ты ошибаешься, – словно отбиваясь, вскрикнула царица. – Хоннит никогда не хотел нам зла! Это вы пришли и возжелали того, что вам не принадлежит! Развязали войну, а теперь хотите прибрать все к рукам! Если бы не ты – ничего бы не случилось!

Вельможи стояли молча, боясь вздохнуть. Всего два месяца назад многие из них всерьез опасались вторжения самирцев. Многие были согласны с царицей, но боялись подать голос.

– Ты ОШИБАЕШЬСЯ, женщина! – не выдержал Асмаррах. Гнев кипел в нем, как смола. Чтобы не сорваться, он изо всей силы сжал побелевшими пальцами навершие царского стула. Но маленькая жрица словно не замечала этого.

– Из-за этой войны я потеряла отца, своих людей и должна отдавать золото с лазурью за зерно. Почему? – девушка заглянула своему противнику в глаза и не отпрянула, как это случалось обычно. – Да, ты говоришь, что принес на мои земли мир, что защищаешь их, но не из-за тебя ли все наши беды?

Самирский наследник старался дышать как можно медленней и думать о маленьких лошадях цвета утренней зари. Дышать и думать, как его учила та, что сейчас совершенно забыла про пылающую кровь, проклятие Кесхала, в его жилах. Та, что сейчас играет с огнем. Но сорваться при всех он позволить себе не может. Оскорбить ту, что правит Карешем, при всех – ему этого не простят. А потому он должен думать не о всяких глупостях, а о сыне и о будущем. О Небесный Отец, верни разум этой женщине!

Видя, что супруг не реагирует на ее обвинения, владычица немного стихла, и Асмаррах немедленно перехватил инициативу.

– Думаю, владычица притомилась. Ей нужен отдых, – безапелляционно заявил он, многозначительно поглядывая на охрану.

– Я еще не все сказала! – попробовала было воспротивиться Юилиммин, но мужчина быстро наклонился к ней.

– Не подобает показывать разлад на глазах людей. Мы поговорим обо всем немного позже, я навещу тебя, – прошептал он.

Горьковато-пряный травяной запах его тела горячей волной окутал Юилиммин, и от этого сладко засосало под ложечкой. В такие моменты девушке даже хотелось, чтобы мужчина прикоснулся к ней, – словно наваждение. Память обещала ей небесное блаженство, но разум брал свое. Ничего хорошего от этого мужчины ждать не стоит.

– Хорошо, но я хочу решить этот вопрос с советом сегодня же! – для порядка настояла она.

– Я повинуюсь, моя жрица. Но сперва тебе нужен отдых, – покорно согласился супруг и махнул рукой, позволяя охране унести владычицу в ее покои. Теперь предстоял нелегкий разговор с сановниками. Их отпускать Асмаррах не собирался.

***

Каждый визит супруга давался Юилиммин очень тяжело. Ее собственное тело питало слабость к этому человеку. Сама же она, наоборот, стремилась избавиться от него и от всего, что напоминало юной царице о той, что перевернула всю ее жизнь с ног на голову. А таких моментов было много. Наверное, будь Юилиммин по-прежнему в теле Юлии, она бы назвала свои действия «подростковым бунтом», но сейчас гормоны делали свое, и девушка с фанатичным остервенением принялась разрушать все сделанное ее предшественницей.

Отспорить у супруга вывод самирских солдат из Кареша не получилось. Мало того, этот мерзавец снова продавил свое единоличное командование войсками, пообещав, что через три-четыре месяца все проблемы на границе будут решены.

Как только шаги Асмарраха стихли, Юилиммин кликнула служанок. Ей хотелось поскорей избавиться от мерзкого ощущения, которое оставил после себя «откровенный» разговор. Каждый раз, отступая или вынужденно соглашаясь, девушка ощущала себя испачканной, униженной. И только забота о себе помогала забыться.

– Сиятельная, ваши волосы сегодня как-то особенно блестят, словно лучики света! – прислужницы быстро усвоили, что раздраженная госпожа добреет от хорошей дозы лести. Но и с этим стоило быть аккуратной.

– Да, наверное, это из-за той ароматной воды, что вы приказали сделать! – поддержала вторая.

По возвращении Юилиммин внесла существенные коррективы в набор своих косметических средств. Велела найти и закупить некоторые травы и семена, кустарным способом наладила получение масла. Новыми рецептами она ни с кем не делилась и старалась не объяснять челяди свойств новых притираний. Пусть думают, что это жреческие знания.

Но сейчас у царицы не было настроения для самолюбования. Забыть гневное лицо своего супруга никак не получалось. А ведь на этот раз он даже и не думал к ней приставать!

– Довольно пустых ахов, – бросила юная владычица. – Расскажите-ка мне лучше о том, что болтают среди людей про моего мужа. И не смейте отрицать! Я же видела, как вы шепчетесь, стоит ему появиться в моих покоях!

Девушки встревожено переглянулись, не решаясь начать.

– Я не люблю долго ждать исполнения своих приказаний, – словно бы невзначай протянула царица, примеряя новые серьги-подвески. – Ну?

– Простите, сияющая подобно звездам! – залебезила одна из служанок. – Нам не пристало говорить с вами о подобном.

– Если я хочу – подобает. Подай мне ожерелья! – не отвлекаясь от подбора украшений, отрезала Юилиммин. – Любая девушка хочет немного посплетничать. Кроме вас, мне больше не с кем…

Понимая, что служанки ее боятся, юная царица решила немного «надавить на жалость», показать, что она такая же девушка, как и они.

– После смерти кормилицы и Шанхаат мне не с кем поделиться чувствами. Гибель нашего владыки, да будет Всеблагая к нему добра, сделала меня еще более одинокой... – юная красавица сделала вид, что собирается заплакать.

– Ох, и не говорите, натерпелись вы страсти, госпожа! – сочувственно воскликнула одна из прислужниц, невысокая, почти еще девочка. – Хорошо, что выжили!

– Да, ужас! – поддержала ее вторая, повыше, с заплетенными в мелкие косы волосами. – А ведь поперву говорили, что это самирские шпионы все подстроили! Это потом уж всем ясно стало, что не они. Но я с той поры все равно опасаюсь. Вдруг злые люди снова захотят вас отравить? Только вы не думайте – масло всегда проверяют! И кушанья всякий раз пробуют!

Обрывочных воспоминаний не хватало для воссоздания полной картины. Юилиммин отчетливо помнила лишь то, что в этом участвовал Асмаррах и старуха-жрица. Они тогда спасли царевну от смерти, но кто желал ей гибели – непонятно. Попробуем узнать подробнее.

– Я почти ничего из того не помню, – печально призналась юная царица. – Только помню, было очень страшно.

Подначивания возымели эффект, и обе служанки, перебивая друг друга, принялись пересказывать своей госпоже все те слухи, что ежедневно обсуждает чернь на кухне. Картинка получалась интересная. Кто-то, скорее всего вхожий в Малый дворец, подлил в масло для ламп редкую отраву. Сиятельная же царевна, ведомая Всеблагой, танцевала всю ночь в саду, а потому смертельной дозы избежала. Юилиммин даже улыбнулась этому – ОНА получила не только тело, но часть привычек. Хотелось бы посмотреть, как эта корова танцует!

Самое странное, что виновника так и не нашли. Но девушки были уверены, что старая Каи знает намного больше, чем говорит. А уж когда прежняя царица спешно покинула дворец, жрица весь день пребывала в отличном настроении.

Юилиммин свою знахарку не любила. Та слишком часто вмешивалась в ее жизнь, словно бы имела какие-то особые права. Но приходилось терпеть, так как хороших знающих во дворце было только двое. Скандал с бегством мачехи был царице хорошо известен. Нинмах-аша, как утверждал Асмаррах и многие советники, была уличена в предательстве и измене. Такое положение вещей девушку нисколько не удивляло. «Матушка» всегда была падка на авантюры, но осторожна. Понимая, что ее раскрыли, до возвращения падчерицы она покинула Кареш вместе с сыном под охраной генерала Сельмиша. Юилиммин подобный расклад устраивал, и никаких усилий по поиску бывшей царицы она не предпринимала. Нет человека – нет проблемы.

Про муженька слухов почти не было. Девицы вздыхали по нему молча, на расстоянии. Правда была парочка служанок, утверждавшая, что имели более тесный контакт с самирским наследником, но кто бы им поверил. Военачальник почти все время проводил на границе со степью, возвращаясь лишь по делам. Единственной женщиной, которую он посещал, была сиятельная царица. Выходя из ее покоев, муж неизменно ночевал среди солдат. Только ночевал – ничего лишнего.

Юилиммин досадливо поморщилась. Отказывая супругу в ласках, она надеялась, что тот не выдержит и хоть разок сходит налево. Но Асмаррах казался сделанным из скалы. Он терпеливо пробовал наладить отношения, раз за разом отступая и возвращаясь вновь. А ей все труднее становилось придумывать причины для отказа. Длиться вечно это не могло!

Вознося молитвы Всеблагой, царица всякий раз просила быть к ней милосердной. Сколько раз она гадала, сколько обрядов совершила – Богиня молчала, а жизнь становилась все невыносимее! Страх перед будущим накатывал все чаще. Разве может ее хрупкое тело пережить роды? Просыпаясь от ужаса по ночам, девушка неистово молилась, ища помощи. Неужели на этот раз Всеблагая оставит ее? Разве не она – божественный сосуд? Как же можно было подвергать ее такой опасности? Ответа не было.

И вот тогда Юилиммин начинала злиться и ненавидеть: сперва Юлию, потом ребенка, затем всех к этому причастных. Бродя ночью по холодным плитам пола, она надеялась заболеть и выкинуть ненавистный плод, что своим существованием перечеркивал ее жизнь. Но хворь не приходила. Девушка сама не заметила, как стала все чаще думать о том, как избавиться от будущего ребенка. И если раньше подобные мысли вызвали бы ужас, то теперь идея виделась привлекательной. Юной царице начало казаться, что это решение всех проблем: нет плода – нет ненавистного мужа, тогда можно будет посвятить себя храму и выслужить желанную награду!

Вечером того же дня, когда Юилиммин сидела на остывающих плитах в одном из внутренних садиков, предаваясь удручающим мыслям о своей дальнейшей судьбе, ее внутренний монолог был грубейшим образом прерван.

– Безголовая! Что ты делаешь?! Встань немедленно!

От неожиданности девушка вздрогнула, оборачиваясь на окрик. Из покоев к ней быстрым шагом приближалась разгневанная старуха Каи. В считанные секунды знающая достигла того места, где сидела изумленная царица и одним рывком поставила юную особу на ноги.

– Видела бы тебя твоя мать, неразумная! – всплеснула руками женщина. – Не для того я тебя из нижних земель приводила, чтобы ты себя сама убивала! Не думаешь о себе – о ребенке подумай! О Милосердная, пошли разум в голову этой женщины!

Злость и обида накатили на Юилиммин с небывалой силой. Да кто ей эта старая разбитая крынка, чтобы иметь право вести себя столь непочтительно?!! Хрычовка базарная! Да я сейчас, да я…

– Как смеешь ты, ничтожная, кричать на меня и МНЕ указывать? – взвилась девушка.

– А вот так и смею: хошь, как знающая, хошь, мать, а хошь, как главная жрица! – старуха стояла подбоченясь, и, несмотря на то, что была примерно одного роста с царицей, нависала над ней. Ее ледяной взгляд обжигал.

– И с какого перепуга ты мне мать-то? – юная царица попыталась вытянуться, чтобы казаться выше. Где-то в глубине души она понимала, что поступает безобразно, но гнев брал свое.

– Аль не помнишь? – съязвила Каи, оттесняя девушку к покоям. – Вроде бы ты только ребенка носишь, а это забывчивость не порождает! А ну быстро марш внутрь, упаси Всеблагая тебя от болезней!

Понимая, что старуха просто так не отстанет, Юилиммин понемногу отступала. «Да что же я так и буду позволять собой командовать? – мысли в голове метались, как потревоженные язычки пламени. – Я владычица или девчонка?! Разве можно позволять помыкать собой?» А ноги все продолжали пятиться.

Войдя в помещение, Каи кликнула служанок, чтобы те разожгли огонь в жаровне, а сама принялась готовить какое-то питье.

Юилиммин застыла на краешке своего ложа, глядя, как жрица копается в поясных мешочках, и лихорадочно думала. На ум все время приходили рассказы прислужниц о том, как ее тогда пытались отравить, и о том, что старая жрица знает гораздо больше, чем говорит. Мысли сменяли одна другую, и вот уже стоящая у огня женщина начинает казаться зловещей. Кто поручится за то, что в том горшке она не варит отраву, чтобы ее, владычицу, уморить? Или лишить силы воли? Заставить подчиняться? Кто сможет поручиться, что она не сговорилась с муженьком и не хочет сделать из нее послушную марионетку?

В каждом движении старой жрицы девушка находила теперь лишь подтверждение своим страшным догадкам. Последние звуки голоса совести в ее голове стихли, не найдя отклика. Вот старуха помешивает варево, вот шепчет наговор-молитву, закрывает горшок темной тряпицей, а в ней, скорее всего, заклятье. И стоит только Юилиммин отпить этого настоя, как она уже не будет принадлежать себе! А ведь как удобно! Каи получает послушную высшую жрицу и владычицу под свое влияние, Шамунт-аба и его прихвостни теперь легко смогут убедить ее в чем угодно, а наглый Асмаррах получает ее и так желанного им ребенка… А ее просто погребут через несколько месяцев рядом с отцом!

От ужаса девушка вскочила, судорожно хватая ртом ускользающий из легких воздух. К ней в неверном мерцании очага приближалась мерзкая старуха, неся зачарованный отвар! Сердце было готово выскочить из груди. Юная царица из последних сил оттолкнула от себя сухие сморщенные руки знающей и заорала.

На крик немедленно явились оба стража, безмолвными истуканами стоявшие за дверью: высокий седой с рассеченной левой щекой и коренастый молодой бородач, что всегда дежурил по ночам.

– Она… Она! – Юилиммин, задыхаясь, пятилась от спешно вытирающей с себя горячее питье старухи. – Эта женщина хотела меня убить! Схватите ее немедля! Заприте ее! Убейте!

Стражи недоуменно смотрели на нее, явно не понимая ситуации.

– Да как можно, сиятельная? Это ж Каи, она ж тебе только добра желает, – начал было чернобородый, но царица смерила его столь безумным взглядом, что он осекся.

– Уберите ее немедля! Я ей не верю! – руки девушки дрожали, кожа потеряла последние оттенки розового. В уголке у дальней стены, испуганные странным поведением госпожи, жались друг к другу служанки.

– Дитя мое, что ты делаешь? Я ж приготовила тебе питье, чтобы ты не заболела… – подала голос старуха, но этого делать не следовало. Юная царица словно с цепи сорвалась и кричала даже тогда, когда в коридоре затихли шаги уводящих знающую стражников. Потрясенные произошедшим, служанки привели Манди-абу, старого лекаря, что пользовал еще самого Маарш-а-Н'маха. Но только спустя час девушка позволила напоить себя успокоительным отваром и соизволила лечь на отдых.

***

– Погоди, – Гаруул успокаивающе похлопал старую женщину по плечу, – отойдет она. Вот увидишь, утром пошлет за тобой. Ты сама говорила, жрица, что беременная баба за себя не говорит. Погоди до завтра.

Пожилая женщина смерила самирского охранника скептическим взглядом.

– Не думаю, – бросила она жестко и обреченно. – С ней творится что-то неладное, пошли мне Всеблагая сил понять, что. Мне доводилось видеть похожее поведение в храмах. Но речь шла об обрядах, там другое. Ну ладно, погощу у тебя маленько. Найдешь, где мои старые кости положить? А то, может, в храм пойду.

– Не стоит в храм. Зачем усугублять вину? Найду я для тебя место, почтенная, найду, – улыбнувшись, заверил ее Гаруул. – Вот увидишь, все будет хорошо. Наша маленькая царица страсть как горяча в гневе. А потом ничего, успокаивается.

Но хорошо не было. Ни на следующий день, ни потом, сердце владычицы не смягчилось. Юная царица была одержима мыслью, что знающая пыталась ее отравить или проклясть. Ни слова почтенного Шамунта, ни заверения Манди-абы не переубедили ее. Владычица требовала смерти для старой Каи.

Лишь Нинтах – старшей из жриц нового храма - удалось убедить сиятельную Юилиммин-ашу, что Иинат не потерпит гибели одной из своих дочерей. Преступницу можно послать в дальний храм в качестве прислуги или изгнать, но покарать одну из служительниц может только Великая Мать.

– Ты права, жрица, – холодно согласилась царица, от досады кусая губы. – Отравительница Каи должна немедленно покинуть Кареш! У жрицы нет ничего, кроме своего тела, а потому, пусть уходит пешая! Ее имя должно быть забыто, не желаю больше слышать о недостойной. Если же к заходу солнца старуха все еще будет здесь, я велю затравить ее собаками.

***

Через полчаса после приговора Гаруул вывел изгнанную женщину через восточные врата Ассубы. Вечерело, по небу злой ветер гнал обрывки облаков. Выгоревшая сухая трава тихо шелестела под его порывами.

– Куда ты пойдешь, почтенная? Вокруг только холод и голодное зверье. Сгинешь без следа! – уговаривал он упрямую старуху. – Я найду способ спрятать тебя в городе! У Мальхата есть на окраине добрый дом, он все равно там почти не бывает! Или иди к Асмату, его мать примет тебя как родную сестру! Не могу я отпустить тебя одну…

– Оставь, юноша. Не хочу я никого опасности подвергать! Что отпечаталось на камне, пальцем не сотрешь, – сердито отмахнулась та. – Милость Всеблагой и правда на моей стороне, а значит, не пропаду.

– Но куда же ты пойдешь? Ночи сейчас злые, твое старое тело не выдержит! – в последний раз предпринял попытку удержать упрямую жрицу Гаруул.

– Говорю ж тебе, бестолковый, найдется мне место и кусок лепешки! – отмахнулась от него женщина. – Если уж справляюсь с тем, что приходит из Нижнего мира*, стоит ли бояться замерзнуть?

– Но спасибо тебе, – добавила она, немного помолчав. – Храни тебя Всеблагая! И береги эту неразумную девочку, ради меня береги! Думаю, в опасности она. Разум смущен, что творит, не ведает. А я уж как-нибудь…

Старуха в последний раз потрепала стражника по плечу, развернулась и двинулась прочь от города. Ее тонкая, слегка сгорбленная фигура, закутанная в темные тряпки, еще долго виднелась вдали. Наконец силуэт растаял, но Гаруул все еще стоял, не находя в себе желания уходить. Сегодня словно бы треснула какая-то невидимая грань. Дворец Ассубы теперь казался опустевшим и чужим. «Надо послать весть командиру, – подумал самирский шпион уже по дороге в казармы. – Похоже, наша сиятельная госпожа немного тронулась умом. Или ее действительно прокляли?»

*что происходит из Нижнего мира - Каи-лекарь (знающая). В Кареше полагают, что и болезни и пути их лечения происходят из мира мертвых, от темных богов.

Глава 5 Где семья, там и ссора, где дворец - клевета

Хоннитское царство. Дворец Хонт, Тахлаш. Несколько дней спустя.

Нинмах-аша прогуливалась по малому дворцовому саду в компании бывшего генерала Сельмиша. Уже почти два месяца она укрывалась в Хонните, пользуясь гостеприимством владыки. Ей с сыном отвели просторные покои во дворце со слугами и рабами. Но положение беглой карешской царицы все равно напоминало заключение: ей не дозволялось свободно перемещаться и покидать столицу, даже увидеть собственную дочь удавалось только на официальных приемах. Все ради безопасности, конечно! Только не нужно было много ума, чтобы понять – царственный Кумиш-Шебеш ведет в отношении гостьи свою игру.

– Что нам теперь делать, Сельмиш, бежать? Просить милости у моего отца? Но я не уверена, примет ли он нас… – чернокудрая красавица зябко пожала плечами, хотя вечерний воздух был теплым, словно парное молоко. Ее тонкая желтая туника соблазнительно соскользнула с одного плеча.

– Не думаю, что стоит слишком спешить, несравненная. Владыка Кумиш всегда слишком осторожен. Возможно, он ждет реакции Кареша, – бывший военачальник задумчиво оглядел дворцовые стены, словно прикидывая, сколько пар любопытных ушей могло бы услышать сейчас их разговор, и довольно улыбнулся, остановив взгляд на своей госпоже.

– Если бы карешская владычица желала твоей смерти, гонцы давно был бы здесь. Но их нет! Это играет в нашу пользу. На днях как раз пришли вести из Ассубы, юная царица занята мелочными скандалами со своей свитой. Как я и предполагал, все это «обучение» наследницы обернулось пустым горшком. Навязать ей свою волю не так уж сложно. Меня больше тревожит присутствие в Кареше самирских войск и самого наследника. Пока он там, нам нет пути назад, его не проведешь. Разве что… Скажи, ты не посылала снова к мудрейшей Нарамман?

– Нет. И ответа от нее нет. Мне кажется, для нее нужны иные слова, чем те, что я смогла ей предложить. Или она слишком высоко ценит себя! – Нинмах грациозно опустилась на одну из каменных плит и поманила Сельмиша к себе. Тот сел на край скамьи, соблюдая должные приличия. При свете дня и на чужой территории любовники старались не давать повода для слухов.

– Я так устала! Все это безумно изматывает! Это постоянное напряжение, подозрение… Может быть, все же еще раз попробовать избавиться от наглой девчонки? Не будет ее – не будет проблем!

– Погоди. За ее здоровьем следят хорошо, еду пробуют, все проверяют. Но я не оставляю надежд подкупить хоть одну из служанок. Царевна на сносях, и чем больше срок, тем легче причинить ей вред, если верить твоему колдуну.

– Почтенному Айш-Ибету ведомы многие тайны, но пока рядом с новоиспеченной владычицей околачивается эта мерзкая старуха – все бесполезно! А я-то радовалась, когда после смерти гордячки Тулиммин, она решила посвятить себя служению Иинат. Думала, никогда больше не увижу ее бесцветные глазки! – женщина сокрушенно всплеснула тонкими руками, и браслеты сочувственно зазвенели.

– Погоди, прекраснейшая! – бывший генерал аккуратно обхватил нежную кисть и с жаром припал к ней губами.

– Сельмиш! Нельзя же! – гневно воскликнула бывшая царица, но руки не отняла.

– Плевать, – мужчина нехотя отпустил руку любовницы и улыбнулся. – У меня слишком хорошие вести для тебя, несравненная. Гляди!

С этими словами он извлек из складок одежды маленькую табличку. На ней было всего несколько знаков – «Жрица изгнана».

– И ты тянул с этим? – женщина расхохоталась, и этот смех был искренне радостным. – Раз так, то пришла пора действовать! Как ты мог скрывать от меня такие вести? Я еще заставлю тебя вымаливать прощение! Но не сейчас… Теперь же мне нужно срочно отписать хоннитскому владыке – я очень соскучилась по любимой дочери. А еще пора напомнить кое-кому про долги. Если соперник потерял царскую фишку, я могу выставить свою! Клянусь, Сельмиш, я выиграю в этот раз!

***

То же время. Ассуба

Серые холодные дни тянулись нескончаемой чередой. Служения в храме приносили лишь усталость и чувство опустошенности. Кроме того почти ежедневно приходилось подолгу сидеть в огромной полупустой холодной зале, выслушивая то жалобы мелочных земледельцев, то просьбы ремесленников, то тревоги совета. И все всегда сводилось к одному: урожай плохой, скот кормить нечем, сеять нечего, дай, дай, дай, милости! Когда же уставшая от бесконечно однообразного нытья царица хотела приказать исполнить все, оказалось, что и золотом всех проблем не решить.

Зловредный Шамунт теперь настаивал на отправке послов в Самир, чтобы заключить новые торговые сделки по лазурному камню и изделиям из него. Советовал также разослать во все концы весть о том, что Кареш с радостью примет торговцев зерном и скотом.

Ивхмет-аба и прочие предлагали обратное: ничего общего с Самиром не иметь, торговли не вести и лазурита им не поставлять. А о помощи просить лишь добрых соседей – Хоннит, от которых Карешу отродясь никакой беды не было. Неужели царственный Кумиш-Шебеш, которого прошлый владыка весьма уважал, не выручит соседей в плохой год? Нужно взывать к нему, обещая в урожай вернуть все сторицей. Шамунт-аба же, ранее сам предлагавший этот вариант, теперь категорически возражал!

И, если честно, оба варианта казались юной царице сомнительными. Хоннит был надежен, был… Но связавшись с Самиром и развязав войну, ее предшественница поставила все договоренности под сомнение. Кто теперь поверит той, что предпочла избранному отцом супругу выскочку? У Хоннита нет причин доверить ей. Что они могут думать? Она или предала их давний союз намеренно, или попала в капкан самирского влияния, и ее насильно заставили сделать свой выбор. Будет ли Хоннит теперь им помогать? Стоит ли писать? Самирский же владыка Асармериб представал в ее воображении столь коварным и безжалостным, что невозможно было допустить и мысли о делах с ним!

Юилиммин чувствовала себя потерянной, забытой и одинокой. Советники, стремясь очернить других, доносили до нее самые разные нелицеприятные истории. Девушка раньше и предположить не могла, что в светлом и прекрасном Карешском дворце вор на осле сидит и предателем погоняет.

Втягиваемая в дворцовые дрязги, царица тянулась любому, кто проявлял хоть сколько-нибудь понимания к ней. Наверное, именно потому в скором времени рядом оказалась почтенная Мисхар – женщина деловая и дальновидная. Она происходила из семьи весьма уважаемых торговцев тканями и сейчас была поставлена смотреть за дворцовыми прядильнями. Царицу подкупало, что советница никогда ни про кого не говорила плохо, наоборот, стыдила тех, кто бездумно верил наговорам. К тому же женщина частенько оставалась после дневных собраний, чтобы услужить и выслушать свою повелительницу за трапезой. Ну а торговля тканями всегда шла бойко – в одежде люди не перестанут нуждаться никогда!

Юилиммин все больше радовала искренняя преданность Мисхар, и девушка вскоре не могла провести ни дня без бесед со своей новой подругой. Глядя на успешность чиновницы, царица старалась теперь прислушиваться к ее советам. Оттого все же и решилась написать в Хоннит письмо с просьбой помочь, но адресовала его наследнику Мандару. Тот же в ответном послании заверил, что всячески поспособствует тому, чтоб справедливейший Кумиш-Шебеш отправил в Кареш караваны с зерном.

***

То же время. Асмаррах.

Асмаррах давно уже ждал вестей из дома. Не то, чтобы он беспокоился за отца и Самир – здесь все надежно. Но быть в курсе всех закулисных игр очень важно. Обычно старая Нарамман писала ему не реже двух раз в месяц, но очередная весточка запаздывала. Причиной тому была дождливая погода, что царила в этот сезон в горах, но царевич уже не раз ловил себя на том, что вспоминает о бабушке чаще обычного.

В своем прошлом послании мудрая родственница прислала внучку краткую политическую справку: на северных окраинах спокойно, южные области все так же бунтуют, вынуждая правителя держать в ряде городов крупные отряды. В Араке назначен командующим брат Мальнаар, но Асармериб успехами отпрыска не доволен. С западом торговля идет успешно: привезли новые товары и те камни, что он заказывал. В целом обо всем понемногу, чтобы любимый внук был в курсе. Ситуацию с Хоннитом царевич знал сам. Командиры сотен регулярно уведомляли об успехах доверенных, а те – командующего Асмарраха.

На востоке же Кареша военные дела шли не слишком успешно. Кочевники, словно осы, то налетали на посты, то исчезали в холодных просторах степи. Более-менее постоянное местоположение имел лишь основной лагерь Шааху-Мере – сотни шатров, а в них старики, женщины и дети. Уничтожать его самирец ни за что бы не стал. Его воины еще в самом начале кампании были там, выискивали уведенных в полон, но вернули далеко не всех. Часть юных девушек степняки угнали в один из дальних лагерей, называемый базаром. Там их, видимо, продали или обменяли – ничего не поделаешь. Кочевникам бесполезно угрожать, бессмысленно брать в заложники их родителей или дочерей. Плененный член семьи – отрезанный ломоть. Его оплачут и забудут. Исключение составляют лишь старшие сыновья, но все они, наравне с отцами, скачут по бескрайней степи. Но любой из них предпочтет смерть позору плена.

Оттого Асмарраху не оставалось ничего иного, как улучшать сплошную линию обороны и ждать, ждать удобного момента, чтобы в открытом бою победить врага. Другого способа объяснить что-либо этим людям не было. Они уважали лишь силу и удаль.

Когда в один из вечеров полотно его шатра пробила легкая степная стрела, Асмаррах не удивился. Не удивился и тому, что напавшие почти сразу же бросились наутек. Царевич мгновенно выскочил на улицу, крикнул сбор, вскочил на коня и вместе с небольшим отрядом бросился в погоню. Все это случалось уже много раз. И только после того, как защитный вал остался далеко позади, в голове зародились первые сомнения.

Нападения – дело обычное. Совершая их, Шааху-Мере старались нанести постам максимальный ущерб: обстреливали горящими стрелами, убивали или угоняли лошадей. Но на этот раз никаких разрушений не было, если не считать дырочку в полотне шатра. Они даже не опрокинули котел с едой, хотя проскочили почти в середину лагеря. К тому же их было всего шестеро!

Сейчас, несясь вслед за ними по темной степи, царевич вдруг ясно почувствовал, что степняки словно бы играют с ними. Держат дистанцию, не подпускают близко, но и оторваться не хотят. Чтобы удостовериться в этом, Асмаррах придержал коня и велел себя не обгонять. Отдалившиеся было враги тоже сбавили темп. Чуть подогнал – ускорились.

– Командир, вы тоже заметили это? Словно заманивают нас! – крикнул, приблизившись, один из солдат. – Не нравится мне все это.

– Заметил, но погоди, сейчас проверим, – улыбнулся Асмаррах и жестким движением коленей заставил своего коня упасть. Ничего, в темноте не должно быть заметно, что все это не более чем фокус.

Сопровождавшая его тройка солдат остановилась.

– Один спешивается и идет ко мне, двое пока в седле. Наблюдайте! – прошептал самирец, поглаживая лошадь по шее, не позволяя встать.

– Командир! Они остановились!

– Ну и хорошо, спешивайся теперь ты. Делайте вид, что у нас серьезные неприятности. Посмотрим, что они предпримут, – отозвался царевич. – Держи коней, а ты – сядь рядом со мной!

– Они едут к нам! – удивленно воскликнул дозорный.

– Интересно… Поднимаемся! – приказал Асмаррах, позволяя животному встать.

– ОГЭЙ! – почти в тот же момент донесся окрик из темноты.

Степняки приблизились на два броска камнем и остановились. Сквозь стрекот ночных цикад было слышно похрапывание их разгоряченных коней, сдерживаемых лишь натяжением узды.

– ОГЭЙ, Ашумарах! Ты там живой? – сильно коверкая карешскую речь, спросили из темноты.

– А ты бы как хотел? – весело откликнулся самирский командир, накладывая стрелу на тетиву, но лука не поднял.

– Хотел? – удивились с той стороны. – Великий Сайгур велел приводить тебя, говорить хотел. Ты понимаешь?

– Не понимаю! Если Сайгур хочет говорить о мире – пусть приходит днем с посольством. Так и быть, я его выслушаю. А так не годится! Он не прекрасная дева, чтоб я к нему по ночам бегал! Так ему и скажи!

Самирские солдаты хохотнули, а вот кочевники юмора не оценили.

– Не говори так, Ашумарах! Великий Сайгур велел: «Пойди, приведи могучего Ашумараха, пусть заберет свою почтенную женщину. Сейчас пойди, скорей иди, а то она проклянет нас всех и шулмасы украдут наши души»! – разразился тирадой один из них.

Самирцы удивленно переглянулись. Никто не понимал, чего от них хочет этот воин степей.

– Какую женщину? Неужели ты думаешь, что такими лживыми словами сможешь заманить меня в ловушку?

– Шаманку-женщину, улмасуй*. Она тут, близко совсем. Забери ее и ступай назад. Сайгур говорил с шаманом. Тот говорил, что если эта женщина умрет в степи, боги прогневаются и шулмасы придут мстить.

– Этот степняк говорит странные вещи. Кого же так боится тот, кто не боится никого**? Может, поехать? – решил посоветоваться сбитый с толку Асмаррах.

– Командир, не мне учить, но верить степнякам нельзя. За ближайшим же холмом нас могут ждать три десятка кочевников. Нельзя за ними ходить! – возразил десятник поста, самый старший по возрасту.

– Твоя правда, погоди, сейчас иначе попробуем, – Асмаррах набрал в легкие воздуха и закричал, обращаясь к степнякам. – Приводите эту женщину к нам в лагерь! Мы там с ней поговорим. Днем приходите.

Степняки зашептались, обсуждая предложение.

– Она не хочет идти, Ашумарах! Она гонит нас и грозит проклятьем! Мы поставили для нее шатер, развели костер, говорим, хорошо ли, почтенная улмасуй? А он говорит: «Не надо мне ничего, подите прочь!» Сам ходи к ней. Тебя она послушает, шаман сказал! Совсем недалеко тут, – голос переговорщика был скорее жалостным и просящим, чем наглым. Слова он произносил все с большим волнением, а потому все чаще путал и забывал. Асмаррах теперь вспомнил, где он слышал подобную речь – молодой переводчик, что приезжал на переговоры, как только самирские войска заняли позиции в холмах. Только тогда он начал сбиваться, когда посланники Сайгура начали уж слишком нагло врать. Вспомнить бы его имя…

– Эй, назови себя! Не пристало мне, наследнику Самира, разговаривать неизвестно с кем посередь степи! Назовись, или наш разговор окончен!

– Меня зовут Алымат. Алымат-шаху. Мое имя значит «бескрайняя степь»! Я не последний воин из Шааху-Мере. Если ты не веришь мне – я готов поехать с тобой один.

Алымат, Алымат, где-то он уже слышал это имя. Алымат-бескрайняя степь. И тут царевич вспомнил. Вдовствующая Мейрит-аша, рассказывая о нравах своего племени, упоминала, что у нее есть двое старших братьев. Одного из них, вроде, называли именно Алымат.

– Хорошо, воин, надеюсь, твоя жизнь хоть чего-нибудь да стоит, так как если ты меня обманешь – лишишься ее. Из нас четверых поедут двое и ты. Если я тебе так нужен – выполняй условие!

– Неразумно это, командир! – попробовал было возразить десятник, но Асмаррах посмотрел на него своим пламенным взглядом.

– Если мы не вернемся к рассвету – спалите все их становище дотла! – он специально говорил громко, чтобы враги были в курсе приказа.

– Мы не сделаем тебе плохо! Великий Сайгур говорит, что твою голову он хочет отрубить сам. Очень он любит твою отвагу. Это великая честь! – утешил переговорщик, подъезжая к самирцам. Он был почти безоружен, только на поясе болтался широкий медный нож в плетеных ножнах, но с ним не расстается даже мертвый Шааху-Мере.

– Я бы обошелся без подобных почестей, – буркнул Асмаррах, взлетая в седло. – Поехали!

Он кивнул двоим из солдат, и они поскакали за Алыматом.

Путь действительно оказался близким. Спустившись с едва заметного холма, всадники поехали вдоль неглубокого овражка. Наверное, в месяц Большой воды здесь будет протекать небольшой поток. Копыта глухо стучали по не заросшим травой камням. Через десяток минут впереди показался темный холмик шатра, в воздухе потянуло дымком.

– Вот она! Мы нашли ее здесь. Мы поставили вокруг шатер. Эта почтенная женщина шипит, как дикий кошка. Не хотел, чтобы мы его ставили, но не ушел! – от волнения посыльный снова путал слова и запинался. Это стало еще более заметным. Но только что это: реальный страх перед обитательницей шатра, или их все-таки ждет неприятный сюрприз и расплата за доверчивость?

– Позови, скажи, ты пришел! Скажи, самирский воин Ашумарах ты, – тихо, но настойчиво теребил его степняк. Царевич медлил.

– Я здесь по милости Иинат и Небесного Отца! Имя мне – Асмаррах Самирский, ответь, кто ты? – наконец громко произнес он. От темного полога их отделял десяток шагов. Если в шатре притаились враги, он сумеет выиграть время для своих солдат.

– Не ожидала я, что на старости лет, в пустой степи, ко мне будут приходить, как в храм, именитые гости! – послышался из шатра знакомый, слегка недовольный скрипучий голос. – Ну, раз Всеблагая привела, то входи.

***

В тесном войлочном шатре едва тлели угли. В их свете сидящую у жаровни фигуру нельзя было разглядеть, но царевич знал, кто перед ним.

– Здесь тесновато, но эти люди старались, не вини их, – проскрипела старая жрица, словно кочевники были ей что-то должны, но не справились. Голос женщины был осипшим, очевидно, до этого она не одну ночь провела под открытым небом.

Асмаррах нашарил на полу сухую ветку и бросил ее в огонь. Темнота на шаг отступила, позволяя немного оглядеться. Шааху-Мере обеспечили свою гостью и топливом, наломав хиленьких кустов, росших на склоне оврага.

– Я не намеревалась надолго здесь останавливаться, – снова заговорила старуха, кутаясь в темный плащ. – Утром уйду, если будет на то милость Иинат.

– Это мы еще посмотрим, мудрая, – отозвался самирец, продолжая осмотр шатра. – Скажи мне, куда ты идешь и когда ела в последний раз?

– Тебя это не касается, воин. Ты воюешь – я служу Богам. Разве могу я помочь тебе? Вот и ты ко мне не лезь, – попыталась отмахнуться от гостя Каи. Голос сорвался, и женщина сухо закашлялась.

Асмаррах скептически усмехнулся.

– Я не бегу от хорошего совета, жрица, и ты не гони меня.

Он высунулся из шатра и крикнул своему подчиненному приказ на самирском.

– Эй, Алымат! Проводи моего солдата назад. Если не обманешь меня и дальше, то я отнесусь к тебе достойно, если мы встретимся в бою, – добавил он уже на карешском диалекте.

– Я не обману тебя, великий воин, а ты подари мне хороший бой, когда придет время! До восхода солнца ни один из сыновей степи не тронет вас, верь мне. Сайгур велел!

Самирский солдат тем временем отвязал один из седельных свертков и отнес к шатру. Царевич дождался, пока все уедут, и вернулся к огню.

– Я, конечно, плоховато знаю ваш язык, но достаточно, чтобы понять основное. Не решай за меня, мальчик, я буду делать то, что решила! – сердито проворчала старуха, наблюдая, как молодой человек извлекает из шкур маленький прокопченный котелок и бурдюк с водой.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился самирец, – только что же ты решила? У нас вся ночь впереди, и я хочу услышать, какие же ветры принесли старшую жрицу Иинат в дикие степи. Сейчас не самое лучшее время для того, чтобы отправляться в путь. И травы собирать рановато.

Асмаррах пристроил котелочек над углями и подбросил в огонь еще пару веток.

– Попробуй убедить меня в том, что я должен оставить тебя здесь умирать от голода.

Старуха зашевелилась, устраиваясь поудобней, и посмотрела на молодого человека бесцветными светлыми глазами.

– Я не обязана тебе отвечать, царевич, – проскрипела она. – Зачем я тебе? Какое тебе дело до того, чем я жива?

– Начнем с того, что из-за тебя из полога моего шатра теперь торчит стрела, – рассмеялся мужчина и вкратце пересказал жрице начало своих ночных приключений.

– Сама суди, знающая, должен ли я помогать той, что для моей жены вместо матери? – подвел итог он.

Услышав это, женщина еще больше ссутулилась, что не осталось незамеченным.

– Почтенная Каи, что-то произошло с ней? Или она…

– Ох, юноша, не хотела я об этом говорить. Но ты же не оставишь старую женщину в покое, – вздохнула жрица. – Лучше сама расскажу, чем ты будешь выдумывать всякое. Только обещай, что не станешь действовать сгоряча.

– Давай-ка начнем по порядку. Отчего ты ушла из Ассубы? – Асмаррах бросил в кипяток несколько кусков сушеного мяса и пристроил его обратно.

– Из Кареша меня выгнали по приказу владычицы, – лаконично ответила старуха.

Царевич удивленно поднял бровь и задал следующий вопрос:

– И никто не попытался возразить ей?

– Пытались, пытались, но разве ж она послушает. Твой солдатик предлагал меня спрятать, только я отказалась. Не хочу, чтобы из-за меня другие страдали. А могли бы, если все так, как я полагаю.

– Ладно, оставим причины на потом, – царевич разболтал в миске немного муки и влил в котел. – И куда же ты шла, мудрая Каи?

– Решила на закате дней вернуться на свою родину, мальчик. Умирать спокойней в родной земле, – пояснила женщина. – Ты похлебку-то мешай! Дай-ка мне.

Старуха сбросила с головы накидку и протянула свои сухие руки над жаровней, отбирая у самирца палочку-мешалку. Асмаррах легко уступил и продолжил расспрос.

– Разве жрицу не защищает храм? И где же твоя родина? Разве ты не из Кареша? – удивленно поинтересовался он.

– Защитил бы, но я не захотела. Не хочу никого просить, – старуха, обмотав тканью руку, сняла котел с огня. – Дай-ка миску, что ли?

Собеседница явно не собиралась отвечать на оставшиеся вопросы.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это для тебя? – уточнил мужчина, протягивая ей глиняную миску.

– Да уж, догадалась! – съязвила жрица, переливая содержимое и втягивая тонкими ноздрями аромат. – Пахнет съедобно.

– Все самое лучшее из карешских кладовых! – хмыкнул царевич.

– Я слышу горький смех в твоих речах? Ты не добился лучшего содержания? – удивилась старуха.

– Да нет, все получилось. Но в запасах, что мы возим с собой, лишь сухое мясо и мука. Но ты, почтенная, от расспросов не уходи. Основное я узнал, а теперь расскажи подробно, за что царица на тебя рассердилась. Я думал, что ты для нее и мать и наставница, что уважение к тебе у Юилиммин бесконечно.

– Если бы это была та женщина, которую ты любишь, то я бы сказала, что ты прав. Но это не так.

Асмаррах изумленно смотрел на старую жрицу, неторопливо потягивавшую сухими тонкими губами горячую похлебку. Дар речи он обрел не сразу.

*улмасуй – шаманка, заклинательница злых духов ночи.

** тот, кто не боится никого – прямой перевод имени Сайгур.

Глава 6 Не слово, сердце - мать ненависти

Степной шатер. Асмаррах.

– Мои уши услышали то, что услышали? Как понять, что ты говоришь? – мужчина надвинулся на старую жрицу, но та не шевельнулась.

– Та, что любила тебя и почитала меня, больше не зовется Юилиммин. И не смотри на меня так! Я уверена в том, что Карешем правит нечто иное, но я не уверена – человек ли это. Это существо по не чтит моих уроков, не замечает своих сторонников. Это существо тебя ненавидит. Некоторые вещи не могут измениться, если женщина просто носит дитя. Я наблюдала довольно долго, и уверена, что в теле нашей царицы живет иное существо. Не знаю, человек или дух с той стороны. Знаю только одно – сердце у нее иное. А потому взывать к ней бесполезно.

Асмаррах пораженно смотрел на старую женщину. Поверить ее словам он не мог. Он был готов к огню битв, предательству друзей, дворцовым интригам, но не к неизведанному колдовству.

– Не могу понять твоих слов, мудрая! Как такое может быть?

Старуха задумчиво пожевала тонкими губами.

– Не ты ли говорил, что иногда в твоих жилах течет кровь Кесхала? Не ты ли теряешь контроль в гневе? – спросила она тихо. – Или ты в проклятия не веришь?

Молодой человек хотел было ответить, но жрица остановила его жестом.

– Иногда в людей вселяются Боги. Юилиммин, говорят, с раннего детства была сосудом Иинат. Да ты и сам видел это.

Самириец кивнул, снова опускаясь на земляной пол. В красных отблесках затухающего огня старуха и сама казалась существом Нижнего мира.

– Иногда, это дар, как у нее, иногда – проклятие, как у тебя. Почему так происходит – мне неведомо. Но поверь, сейчас в теле твоей женщины кто-то другой.

– О мудрейшая, не Иинат ли это? – с надеждой спросил царевич. – Может быть, Богиня зла на меня за то, что я хотел увезти ее любимицу в свои края?

– Если бы это было так, то я бы знала, верь мне. Иинат чиста и дарит жизнь, а тому существу подобное чуждо. Оно не думает о ребенке. Меня обвинили в том, что я хочу ее отравить! Меня! Ту, что не один раз спасала жизнь этой девочки! Да я за нее своей не пожалею! – старая жрица расплакалась. Ей не было так больно с тех пор, как ушла в Нижний мир ее молочная сестра и подруга Тулиммин. Посвятив себя храму, она не позволяла себе слабостей, но вот теперь соленая вода неудержимым потоком лилась по высохшим щекам. Мудрая служительница храма исчезла, перед ним в пыльных лохмотьях плакала изможденная, уставшая и больная старая женщина. Простая женщина…

– Каи, мудрая Каи, – Асмаррах с легкой опаской обнял старуху и прижал к своей груди. С Юилиммин это всегда помогало. Опыт утешения женщин накапливался с пугающей скоростью.

Некоторое время они сидели обнявшись, пока худая спина жрицы не перестала вздрагивать. Самирский царевич тихонько гладил ее по седым жестким волосам и просто ждал. «Главное, чтобы она не подумала чего плохого. А то потом будет неловко», – думал он, глядя на угасающие угли костра.

– Все, отпусти меня, юноша! – раздался снизу тихий сердитый голос, и худая, растрепанная женщина выпрямилась. – Если ты хоть раз скажешь кому об этом – прокляну!

Асмаррах с видимым облегчением разжал руки и отсел подальше.

– Но спасибо. Ты не думай – я умею быть благодарной! – на изборожденном морщинами лице не было ни малейшего напоминания о минутной слабости.

– Раз умеешь, то как раз самое время, – усмехнулся самирский царевич. – Служи мне, будь на моей стороне. Мне нужна твоя мудрость, мне нужна жрица Всеблагой. Я буду почитать тебя как мать, мудрая. Я не могу допустить, чтобы ты умирала одна в холодной степи. Обещай, что останешься со мной.

Старуха снова посмотрела на молодого мужчину своим пронзительно-холодным взглядом.

– Ты в любой ситуации найдешь выход, да? Ты развел меня на откровения для этого, царский сын?

– Нет, Каи. Я все равно не собирался бросать тебя здесь. Ты слишком ценна. Мало кто под этим небом способен внушить такое почтение степному народу. Не понимаю, как ты это сделала?

– Ничего я им не внушала. Сказала, что прокляну и прокляла бы! – старая жрица опять была собой – ворчливой служительницей Иинат. Холодные огоньки ее глаз снова горели упрямством. Но эта битва осталась за ним.

– Хорошо, тогда пойдем. Я уже слышу топот копыт – мои люди вернулись. Сайгур дал нам время до восхода, и я не хочу его видеть, – Асмаррах поднялся на ноги и распахнул полог шатра. Холодный ночной ветер упругой пряной струей ворвался внутрь, гася последние искры в очаге.

***

Юлия Владимировна. Современность

Абустан встретил нас дождями. Снег в Джатти выпадал раз в полтора десятка лет и держался несколько часов. Перевалы же в горах были засыпаны им так густо, что мы две недели просидели внизу, ожидая, пока служба чрезвычайных ситуаций разрешит нам выйти на маршрут.

Порой я жалела, что начальник экспедиции, а не обычный человек, который желает навестить родственников. В этом случае была бы вольна ехать куда угодно. Сердце сбивалось с ритма, стоило мне лишь бросить взгляд на горы. Где-то там ждал меня Кареш. Мой Кареш.

И вот, сидя в четырех стенах института археологии Джатти, я с удвоенным рвением копала литературу по правлению Ашмураха Самирского. Марат относился к моим изысканиям с изрядной долей скептицизма, не веря, что великий полководец мог быть хоть как-то связан с историей сгинувшего в безвестности царства, но помогал.

Решил наш спор Пьетро, пересматривавший от нечего делать фотографии снимки Врат. Изумлению аспиранта не было предела, когда на обрезе одного из снимков он обнаружил по каким-то неясным причинам неучтенную ранее надпись: «Словом Иинат и по милости Эну заключен нерушимый союз между землями Кареша и Самиром. Да убоятся враги разящей длани Асмарраха».

И кому, как ни мне было понимать, когда были высечены эти слова. Тогда в храме Самирский царевич дал обещание защитить земли Кареша и сделал это. Слезы навернулись на глаза, и сдержать их было сложно. Пришлось выбежать, сославшись на плохое самочувствие.

Послание, словно бы предназначенное ей. Послание, прошедшее сквозь века. Значит, он выжил тогда, в ту страшную ночь. Я плакала в одной из кабинок туалета, надеясь, что ни один из аспирантов не сунется искать меня здесь.

Спустя несколько минут слезы иссякли, и я, поблагодарив Юилиммин за пудреницу в сумочке, привела себя в порядок. За прошедшую пару месяцев я так и не удосужилась разобрать ее содержимое. И вот теперь косметика пригодилась.

Скрыв красные пятна под слоем пудры, я вернулась в кабинет, где дожидались встревоженные молодые люди.

– Все в порядке, – бросила я, занимая успевший остыть стул. – Доктор предупреждал, что это возможно.

Для участия в поездке мне пришлось соврать всем, но не сделать этого я не могла. Иначе Константин Александрович заточил бы свою супругу в «хрустальном замке» собственного дома. Мириться с этим я не собиралась, а потому выдумала для мужа необходимость пребывания на свежем воздухе и исключительно положительные эмоции, а для врача – вынужденный временный переезд. Главное, чтобы эти люди раньше времени не пересеклись.

– Думаю, что с этой надписью стоит поработать. Она явно сделана позднее. Это лишь подтверждает мои предположения, что история Кареша связана с Самиром. Именно об этом «говорит» нам геном Марата!

– Да ладно вам, – снова начал оправдываться неизвестно за что Марат. – Это ошибка. Татьяна Васильевна говорила, что маркеров недостаточно для полного подтверждения.

– Маркеры я ей обеспечу! – заверила я аспирантов. – Быть прямым потомком великого завоевателя почетно.

– Просто получается, что я был неправ, когда считал слова матери выдумкой, – повинился юноша.

– А что она говорила? – Пьетро в одно мгновение оказался рядом с товарищем.

– Говорила, что во всех сынах нашего рода течет кровь великого воина. Говорила, что его душа, не зная покоя, ищет утерянную любовь, и оттого никого из нас нельзя женить без согласия. По-моему, это бред, пережиток прошлого. Наш народ ведь не верит в перерождения! Но в легенду о великом предке верит каждый старик в деревне…

– Это сейчас не верит, а может быть, давным-давно именно в это твои предки и верили! – «утешил» приятеля коллега.

– Погодите, мальчики, надеюсь, следующий сезон приоткроет завесу тайны. Мне кажется, что мы стоим на пороге важного открытия. Я словно бы вижу связь этих двух культур – Самира и Кареша. Скорей бы нам позволили выехать!

***

Юилиммин. Ассуба

Дни словно просачивались сквозь пальцы: однообразные, серые, холодные. Храмовые службы не приносили больше того незабываемого ощущения легкости, наоборот, каждый ритуал словно вытягивал силы. Богиня гневалась, посылая в свой излюбленный край ледяные ветра и непогоду. Вершина Иират пряталась в низких облаках.

Каждодневные обязанности владычицы вызывали теперь у Юилиммин только скуку и раздражение. Бесконечные споры, послания – неужели нельзя жить иначе? Но каждый раз, когда царица созывала в своих покоях музыкантов и танцовщиц, появлялся какой-нибудь старый хрыч и напоминал о неотложных делах. Даже мудрые советы Мисхар не спасали, вечно находились недовольные решениями. Зачем же отец оставил на нее такое бремя? Уж лучше бы отдал все Нинмах, она, помнится, получала от сидения на советах удовольствие. Вот и правила бы от имени малолетнего братца!

Один раз Юилиммин даже упомянула об этом вслух, но почтенные советники не хотели и слышать о подобном. Причем на этот раз все единодушно!

Впрочем, появившийся живот раздражал еще больше. Самые красивые туники теперь смотрелись отвратительно. Беременным полагалось носить бесформенные одежды и прятать все под горой покрывал. Раз в неделю из храма теперь приходила Нинтах и осматривала ее. Это было унизительно. Старик-лекарь следил за тем, чем она питалась, как спала, сколько гуляла. Даже выгнав старуху Каи, царица не избавилась от постоянного надзора. Складывалось впечатление, что существо внутри нее всех заботит больше, чем она сама!

Для нее оставались лишь длинные темные вечера, когда девушка, выгнав служанок, сидела у зеркала и жалела себя. Как же хорошо ей было там, где все вокруг было создано для уюта и красоты! Там, где она могла не бояться за свою жизнь. Где ее любили… В такие минуты слезы наворачивались на глаза, позволяя нестерпимой тоске хоть на миг отступить.

В один из таких вечеров она и решилась на тот безумный и отчаянный шаг. Если она никому не нужна в этом мире, если все, кто ей был дорог, ушли, то и ей не стоит медлить. Лучше умереть сейчас, красивой, чем ждать, пока это чудовище, вылезая из раздутого чрева, убьет ее.

Дождавшись третьего часа ночи, когда спят даже ночные духи, девушка выбралась в сад. Смутные воспоминания подсказали ей, что, если взобраться на парапет, можно перемахнуть в соседние покои, а оттуда выбраться в коридор. Большинство комнат рядом пустовали, наполняясь жизнью только по большим праздникам.

Ведя рукой по холодной стене, она нащупала выступ рельефа. Если зацепиться, то можно закинуть ногу на парапет. Ну почему же так мешает этот поганый живот! Девушка в сердцах ударила по нему и мгновенно согнулась, охнув от боли. Пришлось ждать, настороженно вслушиваясь в тишину, ее сдавленный крик мог разбудить стражу.

Со второго раза залезть удалось. Руки тряслись, сердце колотилось, но отступать было нельзя. Если она не нужна даже Иинат, то задерживаться в этом мире незачем. Разумеется, где-то в глубине смятенной души жила надежда, что Всеблагая не допустит жертвы, спасет и укроет своей милостью, но все же…

Темный коридор вывел царицу во внутренний двор. Здесь, темной бездной среди серой листвы, зиял большой пруд, в котором жили рыбы. Каждый праздник Двоих отец позволял своим детям и женам обедать с ним на его каменных берегах. Здесь же юных царевен катали на небольших изукрашенных лодочках. Тишрин, помнится, всегда отобрал у раба весло и правил ее суденышком сам. И не было в тот день более счастливой царевны. Их лодка скользила по водной глади быстрее всех, брат легко огибал все препятствия, лихо тормозил, поднимая тучи брызг. А она сидела, словно настоящая царица, и с удовольствием ловила завистливые взгляды сестер.

От нахлынувших воспоминаний в груди потеплело. Царевна села на одну из резных деревянных скамей. Говорили, что древесину для них привезли из далеких южных стран, где растения достают до неба. Тогда ей все это казалось сказкой, но теперь Юилиммин знала – почти всюду на Земле растут леса, и только в этой Богами забытой стране деревья приходится выращивать!

Гнев зажегся снова, подталкивая на отчаянный шаг. Поверхность пруда, словно бездонная яма, звала к себе. Немного потерпеть, немного, а потом… Об этом потом девушка не хотела думать.

Она воздела руки к темному беззвездному небу и начала свой последний танец. Сначала без души, заученно, а потом все раскованней и ярче. Музыка сфер подхватила ее тело и повела в неслышимом ритме. На мгновение показалось, что Великая Мать снова слышит… Ноги легко скользили по краю, по краю, по краю, за край…

Холодная вода приняла юную царицу целиком и сразу. Ледяные иголочки впились в тело, пробуждая жажду жизни и в то же время лишая сил. Инстинкт самосохранения сработал, заставляя изо всех сил молотить руками по темной глади воды. В первые мгновения девушке удавалось держаться на плаву и даже зацепиться за бортик, но камни предательски скользили под пальцами, лишая последней надежды. Жадная бездна затянула ее с головой, легкие заболели от натуги, удерживая внутри спасительный воздух.

«Спаси меня! Я ошибалась! Я хочу жить! – сознание тонким фитильком металось, ища выход. – Я не хочу! Я передумала! Помоги мне, Иинат!»

Воздух с противным бульканьем вырвался из раскрытого рта. Разум заволокло серой дымкой.

«Ты не хочешь уходить, дитя? – голос возник в глубине черепа и словно бы ухватил исчезающее сознание. – Ты зря молилась ЕЙ. Ты ей больше не интересна, брошенная жрица…»

«Спаси меня! Спаси, я не хочу уходить!» – грудь разрывалась от нестерпимой боли, холод сковывал руки и ноги, но чувства не исчезали, а смерть не приходила.

«Ты не хочешь, чтобы тебя спасли, жрица. Ты ждешь, что ОНА снова перенесет тебя туда? Напрасно. Ты в моей власти. Здесь, на пороге, правлю я!» – Юилиммин каждой клеточкой своего сознания узрела ту, что стояла за гранью. Ту, чье имя произносилось лишь в крайнем случае – Тиссерит, тень Всеблагой, владычицу в Нижнем мире.

«А ведь твое желание так легко было исполнить! Но ОНА все решила за тебя. Смотри, я покажу, как та, другая, распоряжается всем, что создавала ты. Смотри…» – темная пелена, закрывшая уже почти все сознание, дрогнула, и в колеблющейся серебристой дымке девушка различила ту, что заняла ее место, ту, кем совсем недавно была она сама. Женщина стояла где-то на горной дороге и улыбалась. Она махала рукой приближающейся машине и в целом выглядела счастливой. Ветер играл в потемневших, коротко остриженных волосах… Распахнутая куртка не скрывала округлившийся животик. Что она делает?! Она погубит ее дитя!

Внезапно что-то дернуло, потянуло, хлопнуло, видение пошло рябью и пропало. Голоса в голове стали неразборчивы, сознание милосердно отключилось.

***

Возвращение в реальность было болезненным. Ее с силой хлестали по щекам, вырывая из объятий небытия.

– Очнись, сиятельная, Нургаал тя забери! Тьфу, верни, тьфу, очнись! Слышишь, очнись! – удары прекратились, в поле зрения возникла взъерошенная голова одного из ее охранников. С волос и бороды мужчины дождем текла вода. Каждая капля, попадая на ее тело, обжигала. Юилиммин вскинулась, и теплая жидкость ручьем хлынула изо рта на пол.

– Выдалась же ночка! И надоумил тя Кесхал *&лять тут, женщина. Асмаррах оторвет мне ^&@?*% и будет прав! – Гаруул тормошил обмякшее тело царицы и самозабвенно ругался, иногда переходя на самирский.

– Я не хочу больше так жить… Не хотела здесь… Я… я… – девушку снова вырвало.

– Да как так можно?! Ты ж носишь ребенка! Что ж вам, бабам, еще надо? Или ночные твари пожрали твой разум? – телохранитель не верил собственным ушам.

– Как же я вас ненавижу… всех ненавижу…

Юилиммин пришла в сознание, попыталась сесть, оттолкнув спасителя, но мужчина подхватил ее тонкое тело на руки и побежал. Ледяное купание малополезно даже для здорового человека, а уж для беременной царицы могло оказаться последним. Уже бредить начала, дурная баба. То любовь у нее, то ненависть! Но командиру нужно все доложить, пусть сам разбирается со своей супругой.

Давненько Гаруул не бегал так быстро. Перепугав напарника у двери, самириец бросил промокшее тело Юилиммин на ложе. Девушка перестала шевелиться и странно обмякла примерно на середине пути. Нужно срочно отогреть ее. Но хотя счет шел на мгновения, освободить женщину от ледяных одежд, он не смел.

– Разбуди этих лентяек! Гони сюда служанок! – изо всей мочи заорал самирский шпион. – Гони их, даже если они в чем мать родила! А потом живо беги в храм и буди мудрую Нинтах! Пусть спешит сюда, принеси ее, если не сможет!

Сам же Гаруул, набросав на неподвижное тело царицы все найденные шкуры и покрывала, кинулся разводить огонь в жаровне. Время тянулось. Только сейчас охранник осознал, что на нем самом нет сухого места, и, несмотря на адреналин, пальцы уже плохо слушаются. Наконец рыжие язычки пламени заиграли на дровах, позволяя немного согреться. Гаруул передвинул жаровню поближе к ложу и попробовал растормошить девушку.

Растрепанные служанки влетели в покои и бросились к ложу. Самирец оставил свои бесплодные попытки привести «утопленницу» в чувства и тактично вышел.

– Сиятельная упала в дворцовый пруд, – прокомментировал он из коридора. – Разденьте и разотрите ее. Вы отвечаете не только за ее жизнь. Если она потеряет дитя, я с вас три шкуры спущу!

Теперь нужно позаботиться о себе. Если его залихорадит, то кто присмотрит за этой безумной? Не иначе, как по воле Эну, он заметил ночные маневры своей подопечной, а ведь мог бы пойти другой дорогой, и утром раздутый труп владычицы нашли бы в пруду. А может, его вела Всеблагая, надоумив обойти посты в неурочный час. Как бы то ни было – он успел вовремя. Тонкая фигурка танцевала на самом краю пруда. Даже в кромешной тьме он различал, как взлетают вверх тонкие руки, ритмично движется корпус. Но потом танцовщица совершила прыжок в никуда и, взметнув фонтан брызг, пошла ко дну. Гаруул преодолел разделявшие их двадцать метров в три прыжка, но все равно корил себя за то, что не вмешался раньше. Но странный ночной танец словно бы зачаровал его, усыпил обычную подозрительность.

***

Нинтах ворвалась в покои, как зимний ветер. Она ругалась не хуже Гаруула и перебудила, наверное, полдворца. Через четверть часа в покоях владычицы уже было тесно от знающих, жриц и заспанных встревоженных царедворцев.

Юилиммин лежала, укрытая до самого носа. Мысли вяло ползали в голове, пытаясь охватить все случившееся. Умирая, она услышала его – зов темных богов, тех, кто общается лишь с избранными.

Служение Тиссерит и ее супругу Эрнаалю было запретным и тайным. Лишь некоторые из жриц и жрецов Двоих обучались ему. Владычица нижнего мира, отражение лика Иинат, та, что завладела осколком души, не любила гостей. Ее твари темными ночами похищали людей, не успевших найти ночлег, насылали хвори и проклятия. Но частица изначального света заставляла злокозненную Тиссерит открывать людям и способы избавления от них. Но только прошедших темной тропой допускала Богиня до тайного врачевания.

Незримый Эрнааль – существо, созданное из гнева и предательства – был разжигателем споров, конфликтов и войн. Он по желанию открывал глаза одним и туманил разум другим, заставляя идти брата на брата. Нет управы на него в нижнем мире, кроме возлюбленной супруги его – Тиссерит.. Только женская красота способна смягчить его нрав. Это слабость его происходит от того, что и он однажды познал прелести Иинат.

Почему Богиня ночи явилась к ней? Разум подсказывал одно – НЕНАВИСТЬ. Одно лишь это чувство способно призвать владычицу той стороны. А Юилиммин ненавидела, и после приоткрытого ей – еще больше. Она, Юлия, живая и счастливая колесит по своим экспедициям! Она довольна всем и не представляет, как страшно умирать здесь, более четырех тысяч лет назад! Если бы Всеблагая была милосердна, разве оставила бы она ее здесь погибать в одиночестве? Чем же она провинилась?

Ответ был – в голосе Тиссерит, поглотившем тогда все ее существо, Юилиммин его слышала. Ее предали, ее выбросили, как старую соломенную куклу! Она больше не избранная, так как ее девственная чистота поругана. Ее вынудили стать жрицей Небесного охотника, ее принесли в жертву Быку. Да, потому она больше и не может служить сосудом. В ней сидит то, что посвящено другому Богу. И это порождение самирийца, который не почитает Великую Мать! Потому ее и вернули сюда, она более не достойна… Ей нужно умереть или очиститься.

_______________________________________________________________________________________________

Дорогой читатель, помни, что лайк и комментарий - единственная оплата за труд автора (пока). Не скупись и поддержи творческий порыв :)

Глава 7 Поспешив, отдашь больше

Асмаррах. Степь

«Слухи о том, что царица пренебрегает тобой, дошли до моих ушей. Это вредит и тебе, и Самиру. Как можешь ты допускать подобное? Действительно ли твоя супруга тяжела от тебя, как ты говорил? Стоит ли это трудов твоих? Мне все труднее дается успокаивать владыку. Возможно, тебе стоит присоединить эти земли к Великому царству, твой царственный родитель мешать не будет. Если не хочешь ты этих земель себе, то оставь их. Младший сын Кареша укрыт в Тахлаше, его мать позаботится обо всем».

Послание от бабушки, наконец, дошло, но теперь Асмаррах был этому не рад. Ему сейчас хватало переживаний и без «полезных советов» от мудрой Нарамман. То, что поведала старая жрица, теперь жгло разум, не позволяя сосредоточиться на чем-то ином. Мысли не давали покоя и сна, а тут еще и кочевники стали проявлять небывалую активность, сводя на нет свой единственный хороший поступок.

Даже в пылу схватки Асмаррах теперь не мог забыться. Бой приносил лишь временное облегчение. Вскипающий в крови гнев опаливал чувство тревоги, но оказался не способен испепелить его. Стоило вернуться в шатер, как снова в ушах оживало: «Та, что любила тебя, больше не зовется Юилиммин!» Выпивка не спасала, да и не было ее в этом мире столько, чтобы забыть такое. Порой хотелось сорваться, вскочить в седло и взглянуть страхам в лицо, но степняки не позволяли потерять бдительность ни на мгновение. Каждый из десяти постов, от реки до предгорий, подвергался налетам иногда по нескольку раз в день. Шааху-Мере старались измотать защитников, нападая мелкими отрядами, подобно комарам. Вымотать, раздергать, а после единой толпой продавить защиту и разграбить Кареш. Голод все упорней гнал этих людей из степи.

Битва следовала за битвой, и самирский гарнизон начал понемногу таять. Все чаще приходилось отправлять в Ассубу раненых, а возвращались обратно далеко не все. Хорошо хоть теперь в главном лагере появилась знающая. Старуха, едва оправившись от собственной болезни, начала врачевать нуждающихся. Сухой лающий кашель все еще сгибал старую женщину пополам, но, несмотря на это, она целыми днями была на ногах. Порой Асмарраху приходилось лично просить ее отдохнуть.

В очередной раз утолкав неугомонную старуху на покой, царевич возвращался к себе, размышляя о том, сколь долго в таком темпе продержатся посты, да и он сам. Надо было менять тактику, возможно, отходить глубже в холмы, где легче держать оборону.

Погруженный в размышления он совершенно не глядел по сторонам, шагая знакомой тропой к своему шатру.

– Рад бы не быть здесь, командир, но нам надо поговорить! – знакомый голос выдернул из раздумий не хуже ледяной воды. Асмаррах удивленно поднял глаза. Перед ним, облаченный в легкий дорожный плащ, стоял Гаруул.

– От чего ты здесь? Как ты мог оставить свой пост? – изумленью не было предела.

– Не руби сгоряча, командир! Не с добрыми вестями я здесь, но чужих ушей это не касается, – разведчик понизил голос и сверкнул глазами.

– Идем. В моем шатре нам будет удобно, – приказал царевич и быстрым шагом продолжил путь.

Отпустив стражу у входа, Асмаррах жестом указал на место возле очага.

– Давно приехал?

– Вода в миске не успела остыть! Хорошо, быстро тебя нашел, – Гаруул пригладил рукой всклокоченную черную бороду и с явным удовольствием опустился на циновку. – Вторую ночь на ногах, но ты должен об этом знать…

– Говори скорей, раз должен. Но смотри, если новость пустая – быть пустой и твоей голове! – царевич опустился напротив. Он был явно не в духе.

– Хотел бы, чтоб это было так, но нет. Царица твоя, словно одержимая, командир. Старую жрицу, что при ней будто мать была, убить хотела! Крик подняла, руки трясутся, глаза как у бешеной собаки… Мол старуха ее отравить задумала! Словно одержимая была.

– Если это все, что ты привез, то я о том знаю! А слова твои оскорбляют и владычицу нашу и меня! Ты сам-то из ума не выжил? – глаза самирского наследника вспыхнули огнем. Но гонец не опустил взгляда.

– Да не падет твой гнев на меня! Если бы своими глазами все не видел – нашел бы другие слова, командир. Но выслушай меня, а после забирай жизнь. Если про изгнание Каи ты и узнал от кого другого, то о второй вести тебе неведомо, потому, как я полетел к тебе сразу, как все случилось. Прошлой ночью не спал я, пошел посты обходить. Не иначе Иинат меня позвала…

Асмаррах сидел как на иголках. Руки сжимали рукоять ножа.

– Успел вовремя. Как увидел, что сиятельная в воду упала, так сразу за ней. Думал, оскользнулась. А она открыла глаза, смотрит на меня безумным взглядом и говорит: «Ненавижу вас всех. Жить не хочу!» Бегу я с ней и полагаю, что от испуга у нее в голове все перепуталось. Но и потом, когда совсем отогрелась, она про такое говорила. Убьюсь, кричит, сама и ребенка его убью! Тогда я жрице этой, Нинтах, повелел не отлучаться от госпожи ни на миг, а сам на коня и к тебе! – Гаруул облизнул пересохшие от долгих речей губы. – А теперь делай со мной, что хочешь, царевич. Хоть режь, хоть коли, а только жена твоя или безумна или одержима!

К удивлению телохранителя, Асмаррах, казалось, облегченно вздохнул.

– Прости меня, Гаруул. Тяжелые вести ты принес. Но должен я тебе за то быть благодарен. Прости, что усомнился, хоть ни разу не подводили вы меня, – царевич поднялся, доковылял до плетеных корзин, что были свалены в углу, и извлек оттуда забитый соломой объемистый мех.

– На, выпей, пока есть что пить, – сказал он, передавая разведчику мохнатую тару. – Там остатки пива, пяток ри наберется. Выпей и послушай.

Царевич без особых подробностей рассказал о своих приключениях в ночной степи и о том, что поведала ему спасенная Каи.

– Если уж жрица говорит, так оно и есть, командир! Поверь, и не такое бывает. Только вот кто на сиятельную проклятие навел, и как нам его изловить? Неужели снова царица та? Может если ее убить, жена твоя образумится?

– Не спеши, Гаруул. Клянись жизнью и именем Эну, что не предпримешь ничего без моей воли на то. Клянись так же, что остановишь любого, кто попытается отнять жизнь у Юилиммин! Пусть это буду даже я – клянись!

Гаруул ухмыльнулся в бороду, извлек нож и сжал лезвие правой рукой.

– Отец Эну, чья мощь шире неба, услышь меня! Пока красна моя кровь, клянусь защищать госпожу Юилиммин, нареченную Иитари-а-Н’кар-Ишаат, от любой беды. Путь выпадет моя борода! Да будет смерть моя долгой, если нарушу слово! – капли крови зашипели, падая на угли.

– Под этим небом теперь нет у меня верней слуги, чем ты, Гаруул. Ты мои глаза и уши, ты мой язык. Ты привезешь в Ассубу мои слова. Отдохни здесь, в моем шатре, поешь. А я пока подготовлю все. Передашь лично высокочтимому Шамунту, Асмату, Мальхату и Нинтах. Пусть не спускают с владычицы глаз до моего приезда! – Асмаррах поднялся. – Я велю накормить тебя, жди здесь.

Хотелось орать, ругаться, все разгромить! Но солдаты не должны видеть командира в подобном состоянии, от того приходилось сдерживаться. В голову снова лезли глупые лошади цвета рассвета, но они хоть немного отвлекали. Наверное, они действительно существуют. Должен же кто-то двигать светило в небесах? Жрицам виднее.

Отдав необходимые приказы, Асмаррах направился к шатру Каи. Низенький, темный, войлочный он стоял дальше всех от переднего края, хотя соблазн выставить его на обозрение, пугая степняков, был велик.

Старуха, что не удивительно, не спала. Сидя у небольшого очага, она колдовала над котлом.

– Прости, знающая, у меня дурные вести!

Старуха вскинула сухую ладонь, призывая к молчанию. Над варевом поднимался густой клуб пара. Самириец замер, задернув полог.

Потянулись мгновения. Наконец, жрица опустила руку и откашлялась.

– Слушаю тебя, царевич. Знаю, что не с радостью ты пришел.

– Да, мудрая! Приехал Гаруул! – Асмаррах коротко описал все, о чем недавно узнал. Старуха слушала, кивая в некоторых, одной лишь ей понятных местах.

– Ты хорошо придумал, царевич. И хорошо, что пришел ко мне. Всеблагая открыла мне, как донести твою весть. Доверься ей. Храм же помогает всем, кто нуждается. Я напишу Нинтах, а уж она вложит твои слова в умы совета. Мой способ надежней, чем глина. Но знаю я, что и у воинов есть свой язык. Ведь так? – жрица с прищуром посмотрела на позднего гостя. Тот кивнул.

– Тогда ступай, генерал! Пошли слова тем, кому веришь. Совсем скоро ты во всем разберешься. Всеблагая Иинат улыбается тебе и говорит: «Тот, кто спешит – платит двойную цену, но кто медлит – теряет больше». Будь осторожен, мой мальчик, не верь тому, кто скажет, что дела твои хороши.

– Ты видела это в своем котле, жрица?

– Я вижу это в своем сердце. Но Великая Мать любит тебя, верь мне. Сколь бы ни была черна ночь – день наступает всегда. Ступай, Гаруул должен поскорей вернуться. Без него девочку не сберечь, – старуха махнула рукой. – Совсем скоро я приду к тебе с ответом.

Рассвет не принес облегчения. Отправив телохранителя обратно, Асмаррах снова остался наедине со своими чувствами. Решив, что спать уже поздно, он вскочил в седло и отправился на дальний пост, к берегам Иреша. Утренний холод немного остудил огонь в груди, а мерный стук копыт направил мысли в нужное русло. Старуха велела не спешить, не делать не подумав. Значит, надо быть терпеливым. Гаруул все сделает даже лучше, чем он сам. Остается только ждать.

Когда запахло водой, солнце уже показало первые лучи. Словно золотые копья они пронзили холодный воздух и заиграли на глади реки. Царевич спешился и пошел по грязи к самой кромке воды. Внезапно, под ногами он заметил на темном иле белые клинья, словно кто-то пытался писать. Тонкие черточки сверкали в первых лучах. Он наклонился, пытаясь дотронуться, но странные письмена исчезали под пальцами. И вот, когда разочаровавшись найти в них смысл Асмаррах начал подниматься, блестевшие на солнце полосы сложились в слова. «Доверять», дальше шел символ, обозначающий личную печать. Что хотят сказать ему Боги? Чьей печати он должен верить? Но последние льдинки уже исчезли в лучах дня.

«Не буду торопиться, – решил он, вспрыгивая на коня, – Может быть, Боги пошлют мне еще знак? Поеду к ней тогда, когда разберусь с делами. Кто знает, может, все это было несчастным случаем».

***

Горы Абустана. Юлия Владимировна, наше время

До отъезда я успела списаться с коллегами, которые занимались периодом первых завоеваний Самира. Карешский след в самирской культуре по-прежнему был едва заметен. Основные памятники того времени представляли Асмарраха Самирского великим завоевателем, управлявшим землями от края до края. И хотя восстания в царстве вспыхивали постоянно, ему удалось сохранить порядок, установленный его отцом и для своих потомков. Распад великого государства произойдет позже, спустя почти пять веков.

Именно в дни правления Асмарраха набрал силу и широко распространился культ Энаны – матери богов, жены Небесного владыки Эну. Вероятнее всего самирский наследник привез его именно из Кареша. Сохранилась даже полустертая фреска, на которой правитель и его свита, приносят жертву на алтарь богини. Но разве можно в этой призрачной фигуре опознать Асмарраха? Столь богатых одежд он при мне не носил.

С письмами повезло больше. На части табличек сохранилось обращение, кое-где – личные печати. А среди них та самая, что висела когда-то у меня на шнурке! Вот немного перекошенная фигурка, грозящая врагам, лежащим у ног, а над ними распростер крылья священный орел-воплощение Эну. Вязь черт, складывающая слова «Великого правителя земель карающая длань» – один из титулов царевича. А вот и длинная трещина, где из камня выкрошилась жилка. И виновата в этом была я, уронив ее с крыши. Воспоминания были свежи, точно это случилось вчера. В тот вечер пришли вести о том, что несдержанный юный Энмер напал во Вратах на самирский отряд. Все мысли тогда были лишь о любимом, а руки крутили его подарок на кожаном шнурке. Надо ли говорить, что ни один ремешок не выдержит тех усилий, на которые способны слабые пальцы нервничающей женщины. Красноватый каменный цилиндрик полетел с высоты более двадцати метров – хорошо, не раскололся совсем. Наверное, это был знак. Возможно, именно в тот вечер Энмер отобрал у Асмарраха другую печать, чтобы потом написать то мерзкое послание.

Длинная трещина говорила о том, что печатью пользовались позже, но сам текст был слишком обрывочен, чтобы понять смысл. Требовалось чего-то вернуть или возместить согласно обязательствам. Писавший призывал кару на голову того, кто воспротивится этому.

Зная, насколько меняется смысл от контекста, я не особенно долго ломала голову над этим. Главное печать. А это след из прошлого. Письмо найдено в Асаре – самирской столице. Второй обломок с печатью был крупнее. На оттиске значилось уже царское имя правителя со всем множеством титулов. Смущала лишь маленькая деталь – над фигуркой Энаны, благославляющей царя стоял крохотный символ, на карешском означавший «ирис» – лучи неба.

Все это придавало надежды на то, что если не я, то хоть Юи смогла в итоге добраться до Самира: возможно, как жрица, а, может, и как всеми признанная супруга, та, что подписывалась «великая, что всегда подле солнца. Собеседница богов и советница людей». Хотя, под тронным именем мог скрываться кто угодно.

***

Наконец, нам разрешили выезд. Оборудование и вещи тряслись по объездной дороге сквозь безлюдную степь, а мы кратчайшей дорогой направились через перевал в горы, собирать биопробы у родичей Марата, а оттуда через Врата в долину, где нас уже должна была ждать машина, чтобы отвезти в ту пещеру, с которой и начались мои злоключения. Я надеялась, что хоть там смогу отыскать ушедших богов или хоть докричаться до них. Но надежды таяли с каждой попыткой. Дверь в прошлое была надежно закрыта и спрятана. Темная гладь подземного озера осталась глуха ко всем просьбам. А может, исполняла лишь одно желание. В ответ на молчаливые мольбы ко мне выплыла лишь бесцветная полупрозрачная рыбка, поморщив хвостом зеркальную поверхность воды. «Вот и все, старче, закончились твои попытки! – саркастически прокомментировал ситуацию голос разума в моей голове. – Ты ведь и ожидала чего-то подобного?»

Только во снах я изредка видела любимое лицо, нечеткое, словно размытое рябью. В ночь, после посещения пещеры, он снова приснился. Уставший, словно выгоревший изнутри. Ветер трепал его взлохмаченные волосы, играл в заметно отросшей бороде. Мне показалось, что я вижу, как он сидит на низком речном берегу, рисуя пальцем на воде. Легкий кожаный нагрудник совсем не походил на те бронзовые доспехи, в которых я видела Асмарраха во Вратах. Поверх них обычный шерстяной плащ, вроде тех, что носит каждый пастух. И только клинок выдает в нем не простого воина.

– Хассин! – словно бы услышав мой голос, мужчина вскинул голову, озираясь.

– Я с тобой, Хассин! – мой шепот несется сквозь время, превращаясь в шелест сухих трав, но любимый услышал. Его лицо светлеет, а может быть это просто солнечные лучи пробились, наконец, через облачную пелену.

Сон начинает тускнеть, пропадать, подергиваясь рябью, и я чувствую, что просыпаюсь.

– Я люблю тебя! Будь счастлив! – банальные, немного смешные слова кажутся мне волшебными. Но даже они не в состоянии удержать ускользающее видение. Реальность разрывает сон звоном будильника. Это уже знакомо. За момент перед тем, как окончательно вылететь из сна, меня словно задело нечто темное, невообразимо холодное. От резких ощущений я вскрикнула, села и открыла глаза.

В ответ на мой вопль под боком в спальнике поднялась Татьяна, и осоловелым взглядом уставилась на меня, пыталась понять, что произошло.

– Не волнуйся, просто страшный сон, – успокоила я подругу, выбираясь из теплого нутра своего мешка.

– Кошмар? Я полагала, что в нашем возрасте они уже не снятся. И чем можно до крика напугать археолога?

– Сама не пойму, чем-то странным. Может, протекло что-то? Мне оно показалось холодным, словно рыба, – я поморщилась, вспоминая ощущение.

– Может это были мои вечно холодные руки? – пошутила подруга, пытаясь схватить меня. Я поддалась, позволяя ей эту шалость. Обычно ледяные, ее кисти сейчас были приятно теплыми.

– Нет, Танюша, это не ты приставала ко мне во сне, – рассмеялась я, уже почти забыв то мерзкое прикосновение. – Но пора вставать, завтрак сам себя не сделает!

– Юль, ну что ты, как маленькая! У нас в команде столько молодых и активных, что мы можем позволить себе вылезти на все готовенькое.

Я прислушалась. Подруга была права, у костра уже кашеварили. И Марьяны в палатке не наблюдалось.

– Ну, что я говорю? – Татьяна весело подмигнула мне, но из спальника тоже вылезла.

***

Карешское царство. Ассуба. Юилиммин.

Когда ты настолько отчаялся, что собственная жизнь уже не кажется ценной, приходит оно – осознание своей совершенной ничтожности перед богами. По их воле мы приходим на свет – по их воле уходим. А человек создан для служения и веры. И если раньше Юилиммин казалось, что быть избранным сосудом – награда, позволяющая возвыситься надо всеми, то теперь это обернулось проклятьем, сделавшим ее несчастнейшей из смертных. Как ей, ничтожной, понять, почему Всеблагая покинула ее? Как унять боль и избыть пустоту, что заполнила разум? Ведь девушка отдала служению больше половины прожитого ей срока, а ее выкинули, как подгнивший пук соломы, даже не объяснив за что! Слова Тиссерит не шли из головы. Иинат способна еще раз сотворить чудо и перенести свою служанку сквозь время. Способна, но не считает нужным, а людям спорить с Богами не дано! Но ведь не только Всеблагая наделена такой силой. Посылающая несчастья доказала, что и она могущественна. Осталось лишь договориться о цене.

Спускаться в нижние помещения храма было страшно. Царевна почти никогда не сталкивалась со служением Нижнему миру. Все ритуалы перехода и погребения проводили жрицы постарше. Считалось, что чем ближе ты подошел к черте, тем легче сможешь ее перейти. Боги требовали платы за знания, и не от всего было возможно откупиться простыми жертвами.

Праздник Двоих славил жизнь, что сотворила Иинат, наполнив землю теплом и водой, и ее неизменное возвращение. Но одновременно славословия возносились и тем, что сторожат Нижний мир. Именно в эти дни считалось благоприятным лишать жизни осужденных. И даже смерть больных считалась добрым знаком. Эти жизни покупали расположение тех, кто живет по ту сторону света. Об этом знали все, от лишних глаз скрывались лишь обряды.

***

Доверить кому-нибудь свои страшные мысли и чувства Юилиммин боялась, как боялась и гнева Иинат. Каждую ночь, оставшись одна, царица заглядывала в миску с заговоренной водой, надеясь увидеть темную клубящуюся фигуру. Но, то ли наговор был не тот, то ли место. Богиня не появлялась. Юилиммин все больше впадала в бездеятельное уныние, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Мисхар.

Неизвестно, что привело советницу и, с недавних пор, доверенное лицо владычицы, в ее покои поздно ночью. Юилиммин была слишком напугана, чтобы спрашивать, ведь женщина застала ее над чашей, произносящую явно не благие наговоры, взывающие к ТОЙ стороне. Увидев, что ее обнаружили, девушка быстро опрокинула сосуд и приготовилась хоть как-то оправдываться, но, к ее удивлению, вошедшая не спешила с обвинениями. Оглянувшись назад и убедившись, что из-за занавеси не блестят любопытные глаза служанок, женщина быстро подошла к перепуганной царице.

– О, моя госпожа! Все, что увидели мои глаза, умрет вместе со мной. Все, что услышали уши – лишь ветер пустой. Не врага во мне найдете вы, а преданную служанку и покорную рабу. Не беды следует ждать от меня, а помощи! – горячо зашептала Мисхар, упав на колени перед перепуганной девушкой.

Ее темное покрывало, взметнувшись, легло на ноги перепуганной заклинательницы. От этого Юилиммин вдруг стало изумительно тепло, словно ее ступней коснулись материнские ладони. Страх отступил.

– Если все это так – поклянись, что ни один человек больше не узнает об этом! Все не совсем, как ты подумала, наверное…

– Что бы ни замыслила моя госпожа, я поддержу не раздумывая. Но и мне есть в чем открыться вам, да не падет гнев сиятельной на мою голову! – отозвалась Мисхар, склоняясь еще ниже. Ее темные кудри полностью закрыли склоненное лицо.

Юилиммин нервно сглотнула.

– Что бы там ни было – говори. Постигнет ли тебя кара – зависит от вины, – тихо отозвалась девушка, пытаясь придать голосу хоть немного величественной мощи. – Встань и взгляни мне в лицо, почтенная собеседница.

Немного помедлив, Мисхар легко поднялась с пола. Ее лицо, обрамленное ореолом растрепанных волос, казалось неестественно бледным. Только сейчас Юилиммин отметила, что на женщине нет обычных приличествующих украшений, да и туника из тех, что называют «домашними» – простая, длинная и без вышивки. Появиться в столь поздний час и в таком неподобающем виде перед царицей, мог позволить себе только совершенно отчаявшийся человек.

– Не будем говорить обо мне, поговорим о тебе. Не без причины же ты осмелилась нарушить мой покой в такое время? И почему охрана пропустила тебя? – удивленно спросила юная царица, присаживаясь на край своего ложа.

Гостья вновь припала к ее ногам. Простенький кулон выпростался из-за ворота туники и теперь покачивался, тускло поблескивая в слабом свете масляной лампы. Царица привстала и, взяв ее руки в свои, усадила женщину рядом с собой.

– Не бойся моего гнева, Мисхар-хон*! Расскажи мне все, без утайки, – только сейчас девушка смогла разглядеть кулон своей советницы – искусно вырезанную из полупрозрачного камня рыбу. Юилиммин вздрогнула. Носить подобный оберег решился бы далеко не каждый. Всем известно, что рыбы неразрывно связаны с Нижним миром. Они не дышат и холодны, подобно мертвым. А вода – прямой путь по ту сторону, недаром она только что сама пыталась заклясть ее!

– Не гневайтесь, госпожа, – робко начала женщина, – я не умею служить в храме и не обучалась, подобно вам, но в нашем роду передают древние заговоры. Моя пра– была родом из дальних земель, где почитают иных Богов. Она научила свою дочь, а та свою… Знаете же, что простые люди, чтобы отвести беду совершают тайные обряды: закапывают потерянный зуб на перекрестке, чтобы другие не болели, мажут первой кровью фигурку того, с кем желали бы соединить судьбу…

Про такое почитание иных Юилиммин, разумеется, знала. Храм никак не боролся с народными обычаями. Все они отражали лишь почитание Всеблагой, отражением которой была Тиссерит. Но ей, как сосуду Иинат, возбранялось использование подобных ритуалов. Обратиться к Нижнему миру она могла только используя проводника – знающую жрицу.

Задумавшись, девушка чуть было не упустила нить повествования своей ночной гостьи.

– Все знают, кого нужно просить о здоровье, госпожа. Вот и я решила исполнить древний ритуал и попросить о вашем благополучии, ведь все взволнованы. Пошла тогда я в ночь особую к месту, где текучая вода становится стоячей, произнесла наговор и увидела вас, словно в зеркале. А внутри боль-тоску, какой не знают люди. Охватило меня беспокойство, да страх. А открыться страшно! Вот и удумала сделать все так, чтобы никто не увидел. Охрану закляла наговором. Скажешь слова над водой и иди себе, тот человек, что воду ту выпил – не увидит.

– Благодарю, но моей беде люди не в силах помочь, – горько вздохнула молодая царица, отпуская руки собеседницы. – Но и Всеблагая бессильна.

Юилиммин уже почти не было стыдно за столь кощунственные слова, а ведь раньше она ни на секунду не усомнилась бы во всесилии Иинат.

– Ох, госпожа, простите мне мои слова, но если слишком жарко на солнце даже собака уходит в тень. Нет ничего дурного в том, чтобы возносить молитвы тем, что царят ночью. Иногда, чтобы удалить прыщик человек смотрит в зеркало! – руки Мисхар судорожно сжали подвеску-оберег. – Разве не к ТОЙ взывала сейчас госпожа?

Девушка дернулась, как от удара. Лицо ее, освещенное слабым желтоватым светом, было бледно.

– Не бойся, госпожа! Мисхар раньше отдаст свою жизнь, чем пойдет против тебя! – горячий шепот обжег уши. – Я здесь, чтобы помочь! Я проведу тебя к ним. Ты сможешь воззвать к НЕЙ, ничего не боясь. Вся вина падет на меня!

Юилиммин сглотнула вязкую слюну. Ладони сделались холодными от выступившего пота. А эта таинственная женщина все говорила, и ее слова вселяли надежду.

– Я верю тебе, Мисхар-хон! Только тебя одну все еще забочу я, а не мой будущий ребенок. Но поймешь ли ты, от чего я страдаю, ведь всего я поведать не смогу? Поймешь ли, как я боюсь, что это убьет меня? Сможешь ли понять, ведь у тебя наверняка есть дети…

– У меня нет детей, сиятельная. Жизнь отняла у меня и дитя, и супруга.** От того я всецело посвятила себя заботам о благе владыки, – теплая рука женщины легла на ее плечо. – Я умею слушать, моя госпожа. Мне вы можете открыть все, что гнетет вас.

Юилиммин вздрогнула от пронесшегося по комнате холодного ветра, но заботливые руки тут же укрыли ее покрывалом.

– Вы совсем продрогли, госпожа! Позвольте, я разожгу жаровню – угли почти совсем прогорели.

Мисхар поднялась и принялась раздувать огонь. Вскоре жаркие язычки пламени разогнали ночную тьму.

– Если владычица не доверяет своим служанкам, я готова стать одной из них! Я не могу позволить, чтобы моя госпожа дрожала ночами от холода. – Глаза советницы блестели от возмущения.

– Я благодарна тебе, Мисхар-хон, но не приличествует просить тебя о подобном. По ночам холодно, но только так я могу остаться хоть ненадолго одна, без глаз тех, кто служит ему! Он следит за каждым моим шагом! – Юилиммин расплакалась.

Ночная гостья, словно прочитав ее мысли, обняла свою царицу, и, поглаживая по волосам, затянула одну из колыбельных песен. Именно ту, что так часто пела по ночам Иба, укладывая непослушную царевну спать.

– Говорят, что заключение союза с самирским наследником принесло Карешу покой. Теперь я понимаю, это так, – словно бы ни к кому не обращаясь, обронила женщина, допев. – Бедное дитя, лишенное любви… Кажется, я чувствую твое неизбывное горе всем телом…

Юилиммин встрепенулась. Наконец-то она нашла ту, что жалела ее! Слова женщины были столь искренни, что девушка, наконец, решилась поделиться с ней толикой своих бед.

– Мне страшно, Мисхар! Я потеряла всех, кто у меня был! Никого не осталось! – слезы ручьями хлынули из глаз. – Я никому не нужна! Всем важен лишь наследник! Даже Всеблагая отвернулась от меня, словно я проклята! Думаю, это из-за того, что пошла против воли отца, заключив этот союз! Но я была вынуждена!

Краска залила лицо девушки. Со стороны казалось, что она стыдится брака с самирским царевичем. Но на самом деле Юилиммин краснела от собственной лжи. Она отлично помнила, что добровольно произносила те клятвы. Но как быть с тем, что это была не она? Ложь позволяла объяснить все то, о чем невозможно рассказать никому. А раз соврав, все труднее выбраться из этой паутины.

– В ту ночь, когда я сама не пойму как упала в бассейн, мне привиделась она, Тиссерит, – от звуков потаенного имени всколыхнулась сама тьма. – Но как мне искать ответа, если я не могу открыться никому? Как мне быть, Мисхар?

*Мисхар-хон - суффикс, употребляемый про обращении к женщинам средних лет, занимающим почетный пост, ведущим большое хозяйство. К молодым и незамужним незнатным женщинам обращаются по имени.

**Жизнь отняла у меня и дитя, и супруга – почти прямой намек на то, что это свершилось по воле Иинат.

Глава 8 Не верь глазам своим

Ассуба. Месяц спустя. Канун праздника Двоих Изначальных. Юилиммин

С той самой ночи в жизни юной царицы кроме боли и отчаяния поселилась надежда. Теперь не было необходимости оставаться одной вечерами. Для спокойствия, верная Мисхар подарила владычице одну из своих рабынь. Эта женщина была нема, но очень преданна своей хозяйке. Сама же сановница старалась бывать в покоях владычицы так часто, как позволяли дела.

Еще в один из первых вечеров Юилиммин узнала, как возносить молитвы иным, но поначалу проводила ритуал лишь в присутствии Мисхар. Появлявшиеся на водной глади образы были порой нечеткими, но привыкшая читать видения жрица умудрялась разбирать ниспосланные ей знаки. Боги торговались. Даже Отраженная не желала выступать против Созидающей не получив должной платы.

И вот теперь, в ночь перед праздником Двоих Изначальных царица решилась наконец спуститься к нижнему алтарю храма. Как уверяла ее верная Мисхар, внизу ее ждала та, которой можно доверить свою жизнь. Но откуда? Юилиммин провела в этом храме более десяти лет и знала всех жриц.

Узкие ступени указанной лестницы вели в непроглядный мрак. Чтобы не бояться, девушка повторяла про себя присказку, которой ее научили в раннем детстве:

В храме Матери я той стороне поклонюсь,

Где сокрыла свой лик подарившая жизнь.

Десять низких поклонов я отдам стороне,

Где рождается та, что над миром царит.

Вниз сойду десять раз я, скрывая лицо

Повернусь, направляема верной рукой.

Сколько дней из земли прорастает зерно,

Столько раз, восхваляя, к тебе я приду.

Через десять шагов лестница сделала правый поворот и продолжилась. На этот раз в конце коридора мерцало робкое пламя. Набрав в легкие как можно больше холодного воздуха, Юилиммин шагнула вперед, где за очередным поворотом скрывалось маленькое святилище.

Для тех, кто правил Нижним миром, не делали статуй. Чтобы обозначить их присутствие, изображали расправивших плавники рыб, реже сову, как воплощение Тиссерит. Эрнааль же своего лика не являл, а потому почитался бесплотным. Считалось, что свои слова бог вкладывает в уши спящих людей. От того любой уснувший на речном берегу, рисковал попасть под его чары. Блеск же рыбьей чешуи служил напоминанием о сияющем лике Иинат, той, что была столь желанна ему.

На большом сером камне стояла тяжелая красноватая чаша. В нос сразу ударил запах рыбьей требухи – боги принимали не всякую кровь.

У алтаря нашлась и жрица – кособокая старуха в темных одеждах. Юилиммин видела эту особу наверху, но принимала ее одну из служек, что занимались храмовым хозяйством.

Женщина читала над жертвенником молитву, сжимая в одной из узловатых рук жертвенный сосуд, а в другой курильницу. Произнесенные хрипловатым голосом слова метались под сводами, словно летучие мыши.

Переступив порог, Юилиммин замерла, ожидая, пока закончится ритуал. Спешить было нельзя, Боги не любят поспешных, но в душе трепетало нетерпение. Может быть, именно сегодня ей удастся убедить Богиню вернуть ее за реку времен, туда, где ждала ее совсем другая жизнь. На цену было уже наплевать. В этом сером промозглом мире ее ждала только гибель.

Жрица меж тем закончила и поманила девушку корявым пальцем.

– Ты пришла, чтобы восславить владык и вспомнить об ушедших? – проскрипела она, подходя ближе. В нос ударил запах тухлой рыбы, и Юилиммин затошнило так сильно, что она едва не выбежала из смрадного подземелья. Но цена была слишком высока. Тиссерит не простит ей слабости.

Стараясь дышать как можно реже, девушка утвердительно кивнула.

– Ты принесла дары тем, что ждут за гранью? Ты готова воззвать к тем, кто ждет каждого? – старуха подошла вплотную. Ее сморщенное бугристое лицо было отвратительно, а из беззубого рта смердело так, что тухлая рыба казалась благоуханием цветов.

В глазах помутилось, в горле все настойчивей поднимался ком, а тошнота стала всеобъемлющей. «Я выдержу. Я должна выдержать! Смотри, не смей закрывать глаза. Не смей позволить себе слабость!» – заклинала девушка саму себя, протягивая к алтарю свиток с подношением.

Мерзкая старуха хрипло рассмеялась.

– Она ждет тебя, жрица! Я вижу! Разожги огонь и позови ее! Я проведу тебя до самых ворот! – серой тенью взметнулись одежды служительницы. Женщина протягивала ей пучок сухих трав. Юилиммин сделала четыре шага, отделявших ее от алтаря, и приняла благовония. Сухие стебли дымно вспыхнули на углях. Девушка вдохнула спасительный дым и опустила взгляд в чашу.

Казавшаяся красноватой поверхность жидкости отразила ее бледное лицо. В широко распахнутых глазах плескался страх.

– Отразившее верно, отразившее полно, с именем породившей восходим и в отражении обретаем покой. Осколки света откройте врата, та, что обрела потерянное, открой запор! – на темную поверхность упали несколько крупных рыбьих чешуй, породив красноватые круги. Содержимое чаши окуталось рябью и дымом, а в голове зазвучал тихий, но оглушающий голос.

– Ты ищешь счастья? Ты хочешь иной судьбы, Золотой цветок? – богиня была везде и нигде. – Я читаю твое сердце, сосуд Изначальной. Я знаю, зачем ты взываешь ко мне.

Пот заструился по спине, ладони взмокли. Глотая воздух ртом, Юилиммин начала зачитывать положенные слова восхваления. Старая жрица, раскачиваясь, вторила ей. Клубы дыма окутывали молящихся все плотнее.

– Ты читаешь в моем сердце, Великая. Ты знаешь мое желание, Владычица! Переведи меня через воды времени, и я отдам тебе все, что пожелаешь! – мысленно молила царица в то время, как ее руки совершали подношение. – Верни меня в то тело, что уже было моим, к мужу и ребенку! Я не хочу ничего из того, что есть у меня здесь!

Темная богиня рассмеялась и отступила. Юилиммин всей кожей почувствовала присутствие того, кто звался Эрнааль.

– Он хочет это твое тело, а я – то, что ты носишь под сердцем! Готова ли ты заплатить такую цену? Тебе известно, что та, что придет вместо тебя заплатит жизнью, ублажая его? Это прекрасное тело сгниет заживо от прикосновений Эрнааля. Сморщится кожа, а плоть под ней лопнет, подобно перезрелой сливе. А дитя будет служить мне подобно тому, как ты служила ЕЙ. Когда оно придет на этот свет, то будет моими глазами!

Страх охватил девушку со всех сторон. Она словно наяву увидела, как увядает и разлагается ее тело: тускнеют гноящиеся глаза, выпадают волосы, из пустых десен сочится кровь и гной, высокие груди обвисают вонючими тряпками. Отчаянный крик разорвал горло.

Богиня снова рассмеялась, и ее клокочущий смех слился в унисон с завываниями обезумевшей жрицы.

– Боишься? Не хочешь терять красоту? Боишься не вынести боли? – гудело в висках.

– Нет, я согласна! Я согласна! – паника охватила Юилиммин. Что если темная ей откажет? Что если не простит малодушия? Тогда остается одно – головой вниз!

– Я покажу тебе, что могу быть милосердной, бедное дитя! – сотканное из дымных клубов лицо богини возникло на мгновение перед взором – улыбающееся и прекрасное. – Когда придет время отдавать то, что обещано мне, будь здесь. Жрица сделает все как нужно, избавив твое тело от медленной смерти. И ты останешься навсегда красивой, и будешь прекрасной, когда настанет срок. Все приходят ко мне и со мною остаются, подобно семенам, что ждут своего часа.

– Да, Владычица Нижнего мира, я отдаю тебе все, что ты желаешь! Возьми это тело, возьми того, кто живет во мне, но перенеси меня туда! Мне нет места в этом мире! – слезы, смешиваясь с дымом, горькими струями стекали в рот, но ей было все равно. Она пойдет на все, лишь бы снова оказаться там, где чудеса делают жизнь прекрасной, там, где она получила то, о чем не могла и мечтать. И пусть здесь ей сулят лишь муки и боль, но там она ничего не почувствует, он обещал!

***

Степь. Асмаррах. Месяцем ранее.

Угомонить степняков удалось не сразу. Почти месяц пролетел в ежедневных вылазках и боях. Войны Сайгура «учились» медленно, каждый «урок» приходилось повторять по нескольку раз. Асмаррах не мог знать точной численности детей степи, но, казалось, он снизил ее едва ли не на четверть, прежде чем у кочевников отпала охота нападать на заставы.

С грабежом торговых караванов было труднее. При численности самирского войска в три сотни, Асмаррах просто не мог себе позволить постоянный контроль всего пути от далеких предгорий Махариба до Карешских холмов. Пришлось слать в Ассубу доверенного гонца с просьбой к Владычице о переговорах с местным царьком, но ответа все не было. А караваны из южных стран меж тем не шли, ухудшая и без того печальную ситуацию с торговлей.

Карешские купцы, правда, несколько раз отправлялись в путь, упав в ноги самирскому полководцу с просьбой сопроводить их добро до дальних предгорий. Царевич не отказал, понимая, что без торговли ситуация станет только хуже. В Кхинду ценили карешские голубые камни и украшения из них и охотно меняли на тонкие ткани и пряности. В иные годы излишки зерна тоже везли туда. Но путь был далек, и перед торговыми людьми стоял выбор: менять товары на базарах Махариба и Тха-наму, или идти до самого Кхинду, где цена гораздо выгоднее. Даже на ближнюю дорогу уходило порой два-три месяца. А возвращаясь, нужно пройти горные перевалы до того, как солнце растопит снег и вода грязным потоком хлынет в долину. Сейчас же любой карешский караван мог безопасно вернуться не раньше месяца Счастья, когда вода высохнет и кочевники покинут выгорающую степь, откатившись на север. Но прогонявшая Шааху-Мере жара могла сгубить людей, скот и товары.

Ситуация была сложной. Проводить переговоры от имени Кареша Асмаррах права не имел, а его сиятельная супруга не спешила предоставлять ему никаких полномочий. Для решения проблемы оказалось легче договориться со степняками, чем с собственной женой.

Оголодавшие кочевники не были готовы совсем отказаться от грабежей караванов, но все же согласились выслушать карешского полководца. Асмаррах осмелился предложить Сайгуру каждый раз решать, кого отпускать, а кого грабить поединками и военными соревнованиями. По задумке, предводитель каравана мог откупиться, отдав часть товара степнякам, а мог помериться силой и, возможно, сохранить все добро.

К переговорам со «смотрящим над тысячами» Кареша Сайгур подошел с великим почтением, в первую очередь к себе. Потребовал, чтобы Асмаррах прибыл в его становище лично с подобающим отрядом. Против подобной идеи выступили почти все командиры пограничных отрядов Кареша, но астангэ Шааху-Мере на других условиях на переговоры не шел. Пришлось согласиться, выторговав лишь то, что встреча пройдет не в самом лагере, а неподалеку, на высоком священном холме у реки.

Сам Сайгур и вся его свита были облачены как можно более богато и празднично. Шапка Великого астангэ была оторочена дорогущим белым мехом северных зверей и покрыта бесчисленным множеством золотых и каменных амулетов и оберегов. На плечах – пурпурная, обшитая тем же мехом и золотом размахайка-халат, перетянутая широким шерстяным поясом, сплетенным из цветных нитей.

Самирскому «смотрящему над тысячей» предполагалось прийти пешим, в сопровождении небольшого отряда. Но до места самирцы шагать не собирались. А потому приехали загодя и ожидали в стороне. Асмарраху хватило времени налюбоваться, как прибывшая на переговоры «верхушка» кочевников спешивается, как безмолвные, замотанные в серые тряпки женщины застилают землю плетеными циновками и шкурами, а потом выносят расшитую подушку для своего предводителя. Только когда вся возня с торжественной рассадкой делегации Шааху-Мере закончилась, Асмаррах соизволил спешиться и неспешно направился к стану врага. Вроде как и прибыл вовремя, но, тем не менее, заставил себя ждать.

Слова самирца кочевники слушали молча. Из-за нависающих на брови шапок и общей невозмутимости лиц сложно было понять, как они расценивают столь неожиданное предложение. Наконец, астангэ поманил к себе молодого воина, сидевшего слева, и что-то тихо забубнил ему на ухо. Тот кивнул и, поднявшись на ноги, сделал два шага к Асмарраху.

– Великий Сайгур, под копытами коня которого расстилается вся степь, спрашивает тебя Ашумарах, какая выгода в том будет для моего народа? Почему мы не должны забирать все, что можем? – исковерканное имя заставило Асмарраха улыбнуться. Тогда, в темноте он не смог толком разглядеть Алымата, а потому не признал, пока тот не заговорил.

– Спроси Великого Сайгура, Алымат, что будет, если долго держать становище на одном месте? Почему твой народ кочует? – царевич специально назвал переводчика по имени, дав понять, что узнал его.

Миндалевидные глаза юного степняка стали круглыми от удивления. Он явно недоумевал, зачем этот могучий воин хочет спросить астангэ о таких явных вещах.

– Переведи мой вопрос точно, Алымат, Великий Сайгур поймет, что я хотел спросить, – подбодрил Асмаррах замешкавшегося юношу.

Предводитель выслушал, усмехнулся, явив миру ряд гнилых зубов, и забубнил ответ.

– Великий Сайгур, под рукой которого много сильных воинов, понял тебя. Он спрашивает, что ты намерен делать, если мы не согласимся на твое предложение? – облаченный в меха астангэ продолжал улыбаться во все двадцать четыре пенька, желтевших из-под жиденьких тонких усов.

Такой поворот событий Асмаррах тоже предусмотрел. Решений было два, и он предпочел зайти с экономического, оставив силовое на потом.

– Торговля важна для Кареша и других стран, но все больше торговцев и менял опасаются за свою жизнь. Если ты продолжишь их грабить – они просто не пойдут сюда. Можно торговать и по другую сторону гор. Владыка Махариба, наверняка поступит так же. Думаю, у него уже возникала эта мысль. Мы подождем, пока жара не выгонит вас отсюда. Если ты хочешь навредить себе сам – разоряй купцов и дальше! Если лошади съели всю траву – они мрут от голода. Согласившись на мое предложение, ты будешь получать хоть немного еды для своих людей.

Улыбка Великого Сайгура слегка померкла, пока он слушал перевод. Он поманил к себе одного из своих советников и что-то забубнил ему. Тот ответил, вызвав возмущение сидевшего рядом. Завязалось оживленное обсуждение на повышенных тонах.

– Они решают насколько твое предложение оскорбительно для астангэ, – зашептал на ухо Асмарраху стоявший рядом Асан. Он, сын северной степи, неплохо понимал южный диалект. – В степи мало зверя и люди голодают, но они не привыкли торговаться.

А между тем разговоры на подушках поутихли. Сайгур снова заулыбался. По правую руку от него теперь сидел разряженный в драные шкуры щуплый степняк с лицом, испещренном татуировками и шрамами. Он разбросал по шкуре какие-то кости и перья и подвывал, потрясая жиденькой бородой.

– Улмас – самый главный шаман. Он смотрит в будущее и говорит с духами. От его слова многое зависит, – пояснил Асан, еле слышно.

Асмаррах улыбнулся и что-то шепнул в ответ. Самирский воин утвердительно кивнул в ответ.

Наконец стихли и завывания. Молодой переводчик снова вышел вперед. На этот раз вожак кочевников соизволил говорить громко, чтобы его слышали все, а Алымат эхом вторил ему.

– Великий Сайгур, чья мудрость как бескрайняя степь, говорит, что нужно посмотреть, на твой ли стороне духи. Он много слышал о твоей силе, но не видел ее. Сразись с нашим лучшим воином. Если ты одолеешь три раза, астангэ согласен. Если проиграешь, то… – юноша сбился.

– В случае проигрыша они нападут и затопчут нас конями, – пояснил Асан. – Ты не должен соглашаться, командир, они не отпустят тебя!

Но Асмаррах, казалось, не слушал своего разведчика.

– Мне тоже нужно спросить своих богов. Разреши мне позвать сюда жрицу. Если будет на то воля Всеблагой, то ты увидишь, каков я в бою.

Выслушав перевод, Сайгур посмотрел на своего шамана, тот снова кинул кости и затряс бородой.

– Духи степи не видят в том зла. Спрашивай своих богов! – Алымат бледнел на глазах. Он стоял ближе всех к самирцам и, скорее всего, понял, что Асмарраху перевели недосказанную им фразу.

«Еще немного и снова начнет путать слова», – злорадно подумал самирский наследник, весело подмигивая юному степняку.

Каи медленно и степенно вышла из-за спин воинов. Одетая в темное бесформенное покрывало она напоминала ворону. Поравнявшись с царевичем, она смерила его недобрым колючим взглядом.

– Не лишился ли ты ума, коли вздумал договариваться с ними? Думаешь, они будут соблюдать уговор, если победишь? В прошлые года их на пару месяцев и хватало, а потом снова за старое.

– Не сердись, жрица! Чем сверлить меня взглядом, лучше зыркни на них как следует. Без твоей помощи мне не выстоять, – тихо взмолился полководец. – Да попроси за меня Всеблагую, для ее земли стараюсь же!

– Сделаю, что смогу, не поучай! – сердито фыркнула старуха, выходя вперед. Юный Алымат отпрянул назад, будто увидел шулмаса.

– И ты здесь! – вместо приветствия бросила степняку жрица, – Говорила же я тебе, не попадайся мне больше! Ишь, вздумал учить меня, как жить и кому молиться… Но ладно уж, скажи своему владыке, чтобы принесли мне чашу с водой, да большую. И углей в горшке!

Алымат быстро взволнованно заговорил, переводя астангэ и улмасу суть проблемы. Те с интересом разглядывали женщину. Наконец, толмач снова вышел вперед.

– Сейчас все будет. Великий Сайгур и шаман желают тебе… хорошая жизнь. Для них честь видеть ту, о которой говорят духи! – от волнения юноша снова начал путать слова.

Два воина-кочевника вынесли на середину большую глиняную плошку и горшок с горящими углями.

– Ох, не должно мне вот так, словно шаман скакать! Но ладно, только не шумели чтоб! – последние слова были явно адресованы Шааху-Мере.

Старуха же, извлекла из складок одежды мешочек с каким-то зельем и бросила щепоть его на угли. Густой желтый дым столбом поднялся в небо. Следом в горшок полетели еще травы и порошки – пламя взметнулось и облизало края зеленоватыми языками. А жрица уже забубнила заклинание, близоруко всматриваясь в миску с водой, которую держала над импровизированной курильницей.

Над полем повисла тишина. Стало слышно, как возбужденно фыркают кони, как высоко в небе кричит птица. А время шло.

Наконец женщина резко опрокинула всю воду на угли и застыла, вдыхая поднимающийся пар тонкими ноздрями. Асмарраху почудилось, что в поднимающихся клубах он увидел силуэт белой птицы.

– Я не вижу твоей смерти, царевич, – заговорила Каи, поворачиваясь и подходя к нему. – Иинат все еще улыбается тебе. Но послушай мой совет, ты – наследник Самира и драться с простым воином тебе не пристало. Пусть этот старый конский хвост выставляет против тебя своего старшего сына. Ни на кого другого не соглашайся! Если выиграешь, поблагодари Всеблагую, как пристало. Боги любят благодарных.

Старуха немного помолчала, пожевывая сухими бесцветными губами, и сняла с шеи амулет-лошадку.

– На вот, надень! Глядишь, и поможет чем…

Асмаррах низко поклонился, позволяя старухе самой надеть на себя оберег.

– Я не забуду твоей доброты, Каи! – шепнул он одними губами.

– Уж будь ласков! – фыркнула та, хотя было заметно, что эти слова пришлись ей по сердцу.

***

На условия Асмарраха Сайгур, скрипя зубами, согласился. И даже обманывать не стал, то ли из уважения к духам, то ли к противнику. Его старший сын, Айнаршат, облаченный лишь в штаны и меховую безрукавку, ничем не отличался от обычного степняка, но лицом был схож с предводителем, как луна со своим отражение в луже. Крепкий, еще не заплывший жиром мужчина, со столь же колючим взглядом, что и у отца. На его плоском лице виднелось несколько шрамов, самый крупный из которых пересекал левую щеку до глаза, от чего вид у кочевника был весьма зловещий. Висевший на плетеном из кожаных шнуров поясе бронзовый нож был заботливо упрятан в расшитые костяными бусинами ножны. Такой мог позволить себе лишь сын богатого человека.

Но вот когда степняк ухмыльнулся, Асмарраха словно огнем обожгло. Эти кривые желтые зубы, он вспомнил их. Кривая ухмылка и страшный, все сокрушающий кнут. А шрам, похоже, его, царевича, прощальный подарок.

– Первым испытанием будет то, как воин правит конем. Поймайте песчаную сýрку**, что пасутся на берегах Иреша, не сходя с коня, и привезите мне живой, велит астангэ. Помни, птица должна быть жива, когда привезешь ее. Садитесь на коней. Великий Сайгур подаст сигнал, как начинать,– пояснил Алымат и указал рукой вниз холма, где в полукилометре шумели заросли сухого тростника на берегу Иреша.

Асмаррах кивнул и изучающее взглянул на противника. Тот, заметив интерес к себе, снова нехорошо улыбнулся, а потом жестом весьма недвусмысленно показал всю величину своего уважения к противнику. Он тоже помнил их давнюю схватку. Гнев, смешанный с азартом, колыхнулся в душе, но самирец смирил его – слишком уж сложна была первая задача.

Как не сходя с коня поймать птицу? Выручил Асан, протянув царевичу вместе с уздой коня тонкую сложенную сеть. На переднем краю свертка было привешено несколько камушков.

– Возьми, в степи такая забава не редкость. Брось ее, и сеть спеленает птичку, останется только подобрать.

Асмаррах благодарно кивнул и взлетел на коня. Была середина дня и в этой странной охоте ему оставалось надеяться лишь на удачу. Если бы царевич умел пользоваться сетью, проблем бы не было. Но он даже ни разу не видел, как ее бросали другие!

*астангэ – титул предводителя народа Шааху-Мере, военного вождя племени.

**песчаная сурка – описывается песчаная куропатка (Syrrhaptes tibetanus) – крупная птица семейства куропаток.

Глава 9 С не могу проиграть!

Степь. Асмаррах

Конь полетел стрелой, а в голове метались мысли. Асмаррах раньше видел сурок - этих некрупных птиц, что любили собираться на берегах реки, в ложбинках с сочной травой. Даже пару раз охотился на них. По вечерам, когда они паслись, их ярко-рыжие грудки всполохами огня выдавали местонахождение стаи, но подкрасться к ним незаметно было очень сложно. Днем же сурки беззаботно грелись на солнышке, закопавшись до половины в песок. Пестрые перышки делали птиц почти незаметными, а потому они подпускали близко, взмывая вверх прямо из-под ног. Острые сильные крылья начинали петь, и прервать этот стремительный полет мог лишь быстрый лучник. Можно попробовать вспугнуть и подранить птицу. Но он был не один.

Соперник скакал с ним бок о бок, пригнувшись к конской шее, и явно не собирался проигрывать. Пришлось уйти немного в сторону, чтобы остался хоть какой-то шанс успеть выстрелить, когда птицы взлетят.

Берег стремительно приближался. Где-то там, среди мелких камней, сидят ничего не подозревающие сурки. И если противник успеет первым – шансов на победу почти нет. А желтый конь Айшаршаха не уступал его собственному в скорости.

И вот всадники влетели в ложбину с двух сторон, и Асмаррах с ужасом заметил, что его противник держит в руках сеть с камушками, подобную той, что дал ему Асан. Для степняка это забава! Сейчас он метнет ее и накроет птицу, и все – он проиграл!

Руки привычным движением вложили короткую стрелу и натянули тетиву, а тонкая, сплетенная из конских волос сеть с легким свистом взрезала воздух. Одними коленями Асмаррах развернул коня и погнал туда, куда опускалась ловушка. Он должен выиграть! От этого зависит его честь, его слава, да и что уж там – жизнь!

Между тем противник не менее ловко развернулся и тоже вовсю спешил к упавшей сети, под которой билась пытавшаяся взлететь сурка. Остальные птицы с шумным порханьем взмывали из-под копыт.

Запела стрела, вонзившись перед ближайшим к противнику краем сети. Конь под степняком от неожиданности взбрыкнул, и этих нескольких секунд Асмарраху хватило, чтобы сграбастать несчастную птицу вместе с силком.

– Ну уж прости, – буркнул самирит, круто разворачивая своего вороного прямо перед носом опешившего от неожиданной наглости соперника, – на церемонии времени нет!

Царевич спиной ощущал всю ненависть своего врага. Даже представлять не надо, что Сайгуров сынок сделает с ним, как только выпадет шанс. А шанс, скорее всего, будет, и скоро.

Перед глазами на мгновение промелькнуло обескураженное лицо любимой. Совсем как тогда, когда он сказал ей, что ее жизнь стоит неизмеримо больше, чем жизни ее служанок.

– И не надо мне говорить, что я неправ, если я победил, – буркнул Асмаррах под нос, отгоняя видение. Позволить себе такую роскошь, как угрызения совести, он не мог.

Он остановился лишь перед Сайгуром, подняв тучу пыли. Степняки подались было вперед, обнажая клинки, но Великий астангэ остановил их. Почти в ту же секунду на пятачок влетел взмыленный конь Айнаршата. Их ноги коснулись земли одновременно, но в руках у Асмарраха билась перепуганная сурка.

Кочевники зацокали языками и загомонили. И без перевода было ясно, что некоторые возмущены поступком самирского генерала, но почти половина явно одобряла. Сам же владыка степи не спешил. Он молча выслушал своих подчиненных и только после этого заговорил.

Спину снова обожгло гневным взглядом соперника, но Асмаррах не подал виду.

– Ты сильно разозлил его, командир, – раздался за левым плечом шепот Асана. – Забрать чужую сеть – оскорбление. Он тебе этого не простит.

– Я заметил. Напомни мне об этом, когда все закончится – восплачем об этом всем отрядом! – еле слышно процедил сквозь зубы Асмаррах. Сарказм в его голосе так и сочился. – Я выиграл, как сумел! А следующее испытание вряд ли будет легче.

А меж тем к поединщикам уже вышел Алымат. Он был бледен и то и дело бросал затравленные взгляды в сторону старшего брата.

– Великий Сайгур, чье слово закон три дня лететь птице, говорит, стоящий впереди многих воинов Ашумарах хитер, как ворон, хороший всадник. Я дам ему второе испытание. Хороший воин должен уметь послать стрелу. Предоставить для стрельбы задание, в котором вы показать свою доблесть, – волнение явно брало верх, делая речь бессвязной.

– Ашумарах принимает условия! – прозвучало четко и ясно, гася все возмущенные перешептывания. – Укажи цель, Великий Сайгур, и моя стрела поразит ее!

В этом испытании самирский царевич мог праздновать победу. Мало кто из войска мог бы посоревноваться с ним в меткости, и когда слуги установили мишени, сердце Асмарраха взыграло от радости.

Не так уж сложно поразить прутик с пятидесяти шагов! Это испытание проходят самирские воины при зачислении в отряд! Первая же стрела вонзилась цель. Но и соперник не счел задачу сложной.

Мишень отнесли на десять шагов, и опять ничья! Еще на десять – стрелы разят без промаха!

– Новорожденный, и тот бы попал! – не удержался Асмаррах, выпуская четвертую стрелу.

Мишени-прутья отнесли еще дальше, но обе стрелы снова пришли в цель.

– Так можно стрелять до захода светила! – снова не удержался самирский царевич и краем глаза отметил, как передернулось лицо у противника. Понимает! Ну что ж, поиграем!

В ставке Сайгура между тем началось замешательство. Советники наперебой предлагали варианты, как сделать испытание сложнее, и обсуждение грозило перерасти в драку, но астангэ наконец сделал свой выбор. Мишень отнесли еще на десяток шагов. Теперь колеблющийся на ветру прутик был вызовом. Малейшее дуновение ветерка – и цель ускользала.

– Ну вот, теперь можно соревноваться! – Асмаррах вложил стрелу, отмечая, как дрогнули руки соперника. – Это уже весело! Не промахнись!

Стрела запела, расщепив прут с одного края. Противник был более меток. Тонкий наконечник птичьей стрелы вошел в дерево ровно посередине. Асмаррах одобрительно покачал головой. Пришла пора стать осторожным.

И тут Великий Сайгур поднял руку. Правила менялись. Очевидно, советники нашли способ завершить затянувшееся состязание. Все замерли, ожидая решения.

– Цель очень близка, чтобы различить, кто лучше, – Алымат явно превозмогал себя, переводя. – Великий Сайгур выпустить сурка. Кто сбить лента на ней – победить!

В голове ясно предстала картина: стремительно ускользающая птица, лишь ветер свистит в крыльях. А толмач меж тем продолжал:

– Сурка живая – слава победителю. Нужно срезать лента – лапа птицы, – нервозность возымела власть над смыслом. Бледный Алымат судорожно сглатывал, пытаясь хоть как-то передать слова владыки.

– Жди сигнала, потом стреляй!

Астангэ встал, держа в руках перепуганный комочек перьев. Шаман поднял вверх свой бубен, показывая, что послужит сигналом. Звонкий гул разнесся над притихшим лагерем, и почувствовавшая свободу сурка взвилась в воздух. Руки выхватили стрелу и натянули тетиву.

Птица набирала высоту, стараясь как можно скорее убраться из опасного места, а тетива лука надсадно звенела, упрашивая послать стрелу.

Наконец две смерти одновременно взвились в воздух. Через пол-удара сердца стало заметно, что одна из стрел быстрее. Только сейчас, бросив взгляд на опустевший колчан, Асмаррах понял, что руки выбрали тяжелую боевую стрелу с плоским острым наконечником. На втором ударе она догнала птицу, и кусок алой ленты, трепеща, закружился в воздухе. Пущенная степняком тростниковая стрела, пришла мгновением позже. Возможно, выстрели Айнаршат раньше, она нашла бы цель, но теперь ее там попросту не было.

Исказившись в лице, кочевник послал вторую стрелу. Птица последний раз взмахнула крыльями и камнем упала вниз.

– Зря ты так, – бросил противнику Асмаррах, наблюдая, как трое степняков, посланных астангэ, ищут ленту, стрелы и птицу. Взглядом, которым его одарил противник, можно было убивать.

***

В том, что последним испытанием будет поединок, самирцы даже не сомневались. Сайгур повелел бороться без оружия до тех пор, пока он не остановит бой. Асмаррах не возражал. Сомнений в том, что он сможет победить, почти не было. Настораживало одно – соперник был тяжелее.

В круг для поединка, ограниченный лишь толпой воинов, вышел улмас. Он то прыгал вдоль строя, потрясая бубном, то вертелся волчком на месте, хрипло взвизгивая и призывая духов стать свидетелями того, что здесь произойдет.

Айнаршат вышел на середину, поигрывая литыми мышцами. Крепко сбитый, широкий в плечах, больше похожий на медведя, степняк блестел от жира. На его фоне совсем не хрупкий Асмаррах казался неокрепшим подростком, хотя рост у противников был почти равный.

Самириец тоже смазал тело, избавился от серег и убрал волосы в косы, стараясь оставить сопернику как можно меньше мест, за которые можно ухватиться. Однако же амулет-лошадку, снимать не стал, перевязал на пояс и спрятал в складках. Глупо, конечно, но от этого оберега он ждал чуда, подобного тому, со стрелой. А ведь Асмаррах даже и не знал, что в колчане осталась боевая, но эта случайность помогла победить.

– Смотри, у него нож! Разве не должны вы бороться безоружными? – возмутилась Каи, провожая царевича.

– С этим ножом степняки не расстаются даже после смерти. Я не могу требовать, чтобы он снял его, – отозвался мужчина, в последний раз проверяя, надежно ли держатся пояс и обувь. Разуваться, подобно противнику, он не стал.

– Этот Шааху-Мере держит на тебя зло, будь осторожен! – напомнил Асмат. – Сам знаешь, обмануть чужака не считается позором. Ты нанес ему оскорбление, и он попытается тебя убить.

– У него есть повод, но изменить этого никто не в силах. Вряд ли он захочет выслушать мои извинения, да и я не слишком хочу их приносить. Молитесь всем богам, чтобы они встали за меня. А я сделаю все, что в силах человека! – с этими словами молодой полководец шагнул в круг, где разъяренным тигром уже расхаживал соперник.

Толпа степняков и самирцев загомонила, поддерживая своих бойцов. На секунду Асмарраху показалось, что в толпе мелькнула белая фигура, сердце учащенно забилось, разгоняя кровь. «Будь на моей стороне, Иинат! Будь со мной, ибо я делаю это ради твоей земли!» – подумал он и едва успел пригнуться, уворачиваясь от захвата.

Айнаршат не желал тратить время зря и наступал, пытаясь ухватить самирца, а тому оставалось лишь петлять и пятиться, ожидая удобного момента.

Асмаррах размышлял. Идти напрямую против такого зверя было самоубийством. С первых секунд мужчина понял, что в тиски противника лучше не попадать. Свернуть эту мощную шею тоже не выйдет, а вот потерять при этом жизнь – пожалуйста. Ему словно вживую послышался хруст позвонков под сильными руками. Нет, думай, ищи выход! Как говорил один из его учителей – вода побеждает камень, но для этого нужно время.

Хруст раздался снова: явный и совершенно отчетливый. Они уже протанцевали три круга и теперь пошли на четвертый. Да, противник силен, ловок, но не слишком изобретателен, по крайней мере, пока.

Снова хруст. Асмаррах удивленно посмотрел под ноги. Там, наполовину закопанные в песок, лежали какие-то кости. Сапоги царевича ломали их, превращая в острую крошку.

Мгновение замешательства едва не стоило ему жизни. Блестящая от жира рука хватанула было за плечо, но пальцы не смогли зацепиться за масляную поверхность кожи.

«Противник босиком; наверное, для него наступить на такое должно быть неприятно!» – подумал царевич и закружил на месте, заставляя соперника делать броски. До сих пор Айнаршату удавалось не наступать на полузасыпанный песком скелетик.

– Что, скользкий? – бросил Асмаррах, когда пальцы противника очередной раз поймали пустоту. – Как же быть! Что делают храбрые степные воины в такой ситуации?

Ответ был – злятся. Кочевник зарычал от злобы и снова оголтело бросился ловить самирита. Рык перешел в вой. Мелкие, раздробленные кожаными подошвами косточки впились в свод стопы.

«Если он попросит остановить бой, чтобы вынуть осколки, – я пропал. Злости будет лишь больше!» – пронеслось в голове, но противник решил, что лучше всего быстренько прикончить наглеца, а потом заняться собой. Мощные руки сцапали-таки царевича в захват, но тот осел, выворачиваясь, лишая противника равновесия. Чтобы не упасть вместе, пришлось прокатиться по земле, уходя подальше от разъяренного противника. Тот почти сразу же вскочил и снова бросился в атаку.

Песчинки, прилипшие к жирной коже, теперь обдирали ее всякий раз, как он не успевал повернуться.

«Мечом было бы гораздо быстрее!» – раздраженно подумал самирит, но вслух сказал совсем иное:

– Тебе так не терпится меня убить? За что? Или просто так, как птицу, в гневе?

Каждое слово выводило противника из себя. На этот раз он даже не заметил, как второй раз наступил на кости, а следовало бы. Кровавый след потянулся по песку, осколки явно мешали, но воин степи упрямо шел вперед.

Вой за пределами круга перерос в недовольный гул. Воины с обеих сторон были недовольны вялостью происходящего. Значит, нужно действовать – слишком долго они кружат. Да он бы и рад, но как?!

Внезапная придумка сигнальным огнем вспыхнула в мозгу. В детстве, когда он частенько дрался со старшими братьями, ему помогали разные хитрости. Пользуясь тем, что мельче, он нырял под ноги противнику и прокатывался. Получалась подножка, и братья летели наземь.

Сейчас поступить ровно так же не слишком-то поможет. Хотя, если повезет…

Асмаррах внезапно дернулся навстречу противнику и в последний момент рыбкой упал вниз. Ребра отметили все минусы этой затеи, но враг уже лежал на земле. Тяжело поднявшись, царевич как мог быстро отпрыгнул, но Айнаршат не вставал. Из распоротой, облепленной правой ступни шла кровь, несмотря на то, что рана была забита песком.

Опасаясь ловушки, Асмаррах медленно обошел упавшего степняка по кругу. Лица соперника не было видно. Жесткие, как лошадиная грива, волосы скрывали его.

– О-ой! Ты как, живой? – спросил царевич, подходя на шаг ближе. Он хотел шагнуть еще, но в районе пояса вдруг что-то кольнуло. Занесенная вперед нога замерла, а жилистая рука соперника метнулась вперед, словно змея, заставив подскочить на месте.

– Э-э! Так не пойдет! Вставай и дерись! – выкрикнул он, понимая, что не иначе как боги сберегли его на этот раз.

Айнаршат медленно и тяжело поднялся. Залепленное песком лицо выглядело страшно. На щеке, почти по шраму, тянулась тоненькая царапина. Пустяк, но темные полоски крови и песка придавали степняку угрожающий вид.

В районе пояса снова кольнуло, заставив дернуться. Брошенная в лицо пригоршня песка прошла почти мимо, лишь слегка хлестнув по щеке.

– А, тоже решил плюнуть на правила? – отплевавшись, процедил Асмаррах. – Мне же лучше. Видит Владыка Небес, я старался не сильно их нарушать!

Айнаршат осклабился.

– Умрешь! – прорычал он, и это были первые слова, сказанные им за все испытания.

– Ага! Умеешь говорить, значит, – продолжил бесить соперника самирский наследник. – Устал? Ну, лови меня!

На этот раз увернуться он не успел. Пальцы Сайгурова сынка сомкнулись на предплечье. Рука мгновенно онемела от железных тисков захвата. Видя, что сбежать не получится, Асмаррах пятясь потащил противника за собой по кругу, не давая тому замахнуться для удара. Сердце застучало в ушах, а разум лихорадочно искал выход.

Хоть царевич и был мельче, но инерции хватило, чтобы противник послушно сделал два шага следом, оказавшись в неустойчивом положении. Ноги сами сделали подножку и оба борца полетели наземь, но для одного из них это было спасением. Остатки масла помогли освободиться.

Перекатившись через голову, он взвившись на ноги, словно пружина, и сразу со всей силы ударил врага ногами по спине. Мощный мышечный корсет не позволил повредить позвоночник, но изрядный синяк оставил. Теперь наклоняться будет больно.

Для второго удара времени не оставалось. Пришлось вновь пятиться, выбешивая противника «сочувственными» фразочками. Он хотел, чтобы злоба степняка взяла верх над разумом, не давая мозгу анализировать ситуацию. Он знал это по себе. Когда гнев застит рассудок, часто делаешь ошибки.

На этот раз Асмарраху удалось уронить противника лицом в кучу костей и со всей дури пнуть по почкам. Кочевник взвыл. Поднялся он быстро, но стало заметно, что это каждый раз дается ему все с большим трудом. Кровь, заливавшая лицо, мешала видеть, рана на ноге разошлась и кровоточила еще больше. Однако сдаваться он не собирался. Вой соплеменников подбодрил его, и он снова и снова бросался в атаку.

А меж тем беготня и перекаты выматывали и Асмарраха. Его движения становились не такими четкими и выверенными. Полученные меньше полугода назад раны давали о себе знать. Может быть, именно поэтому на сей раз уронить противника и вывернуться самому не удалось. Степняк успел перехватить его и, падая, подмять под себя.

Придавленный стокилограммовым телом противника, он мог только беспомощно сучить ногами. Дышать стало нечем. Ребра, едва зажившие от прежних переломов, полыхнули огненной болью. Во рту стало солоно.

«Думай! Не сдавайся! Думай! Думай!» – кричал мозг, а легкие разрывались от недостатка воздуха.

Тогда он укусил! Да, в детстве он готов был царапаться и грызть врага, словно дикий звереныш, но с возрастом научился доказывать свое превосходство воинским искусством, а не столь примитивным методам. Но сейчас выбора не было. Зубы вонзились в соленую от пота плоть и кровь заструилась по губам.

Дернувшийся от неожиданности противник дал левой руке освободиться. Теперь царевич, не разжимая зубов, молотил ей, заставляя врага отстраняться.

Один из тычков, видимо, был удачным. В грудь хлынул поток воздуха. Тогда, разжав челюсти, он снова укусил и отпрянул.

Поединщики раскатились, но быстро подняться уже ни у одного из них не было сил.

– Прости, брат, но ты невкусный! – отплевываясь, заключил Асмаррах. Дышать он снова мог, но каждый вдох теперь напоминал о стальных объятиях врага. – И что же мне с тобой делать?

Пока царевич упражнялся в острословии, степняк поднялся и, неумолимый словно рок, бросился в атаку. Это было плохо. Но хуже было то, что в руке у него тускло поблескивал бронзовый нож.

Самирит оглянулся и нашел глазами Сайгура, но тот не собирался вмешиваться. Кочевники с радостным возбуждением приветствовали скорую развязку.

– А ведь если я возьму нож, вы закричите, что я нарушил правила, так?! – скорее для очистки совести выкрикнул Асмаррах. Он и так знал ответ.

Ноги внезапно запнулись, и он упал на спину, едва успев сгруппироваться. В то же мгновение там, где только что была его голова, сверкнул нож. Царевич перекатился, уворачиваясь, уходя дальше от озверевшего противника. В руку словно лег осколок берцовой кости несчастной твари, по чьим останкам они так безжалостно топтались. Пальцы ощупали сколотый край, острый, словно кол…

Он не успел подняться до следующего удара, пришлось снова перекатиться. Но и сопернику выпрямляться было уже тяжело. Он разгибался больше двух ударов сердца, а потом с упрямством осла продолжил атаку.

За это время царевич успел отдышаться и приготовиться. Лезвие прошло вплотную к щеке, но все же мимо, а вот осколок кости вошел ровно в глаз степняку на всю длину. Тот выгнулся от нестерпимой боли и заорал, давая Асмарраху мгновение, выкатиться вбок.

Усилие потребовало от самирского наследника всех оставшихся сил, но он вскочил на ноги и стиснул открытую шею противника со спины. Казалось, мышцы сейчас разорвутся от чрезмерных усилий, но он не отпускал захвата, пока не почувствовал, что соперник теряет сознание.

– Если тебе не жалко сына, я могу убить его! – выкрикнул он Сайгуру, слегка ослабляя хватку, чтобы не задушить противника совсем. Степняк слабо дернулся, показывая, что жив.

Астангэ хлопнул в ладоши и издал гортанный крик.

– Великий Сайгур просит не лишать сына! Отпусти, Ашумарах! Прошу, отпусти! Не бери его нож, прошу! – в глазах Алымата стояли слезы.

– Думаю, Великий Сайгур желал совсем не того, мальчик, – царевич аккуратно уложил противника на песок. Тот, хоть и пришел в сознание, не шевелился.

– Переведи! Я, тот, кто является разящей рукой повелителя Асармериба, чьи владения бескрайни и чье войско так огромно, что со мной лишь малая песчинка от него, дарую жизнь этому воину. Это великая честь! Но если Айнаршат сам того пожелает – я убью его. Наша кровь смешалась, и теперь мы словно братья.

Юноша упал на колени перед правителем и начал быстро лопотать. Асмаррах был уверен, что перевод крайне вольный, но имя самирского владыки прозвучало. А в степи его знали и отлично помнили, чем окончилось три года назад нападение на один из приграничных городов. Войска Самира вырезали всех, кого смогли найти на три дня пути.

***

Соглашение досталось нелегко. Шааху-Мере договоров не любили, но силу уважали. Рассудив здраво, что нарушить договор с самирским военачальником всегда успеют, а добыча может быть больше, согласились. Теперь купцов не трогали почти до самых карешских холмов. Там, недалеко от одной из застав, в почитаемом степняками месте, и решалась судьба перевозимого добра.

Как и надеялся Асмаррах, торговля пошла веселее. Зная, что их ждет, купцы брали излишек на выкуп или нанимали крепких бойцов, если считали, что самирцы недостаточно хороши. Степняки же немного поутихли, но все равно периодически проверяли «на прочность» карешские посты. Да и каждый «проигранный» караван приходилось от них охранять. Предводители некоторых отрядов отказывались принимать поражение.

Затишье дало возможность Асмарраху самому зализать раны. Ребра, слава Эну, выдержали, но синяки и ушибы по всему телу заставили почти неделю не садиться на коня.

Начинался месяц Изначальной, последний из трех «пустых». По ночам уже почти не подмораживало, а днем, если стихал пронзительный холодный ветер, солнышко начинало припекать. Молодые побеги трав пробивались из песка, придавая степи зеленоватый оттенок. Приближался один из главных карешских праздников – Двоих Изначальных.

Глава 10 Любовь и ненависть

Ассуба. Канун праздника Двоих Изначальных

Асмаррах добрался до столицы вечером перед главным днем празднества. Каи настояла на том, что это совершенно необходимо: люди должны увидеть того, кто охраняет их покой, увидеть в нем воплощение Серебрянорогого. Следовало также отблагодарить и Всеблагую за помощь, ведь не только царевич усмотрел в своей недавней победе вмешательство высших сил.

Лошадку-амулет старуха назад не приняла.

– Помнишь, ты говорил, что тебя что-то кололо в бою. Гляди, металл разломился. Все оттого, что Великая Мать хранила тебя. Теперь это твой оберег, – женщина провела пальцем по задней ноге лошадки.

– Хочешь, я пойду в твой храм и попрошу их сделать для тебя новую? – Асмарраху было немного неудобно. Амулеты и обереги давали или жрецы, или родители.

– В доме Иинат такое не делают, – фыркнула Каи, все еще поглаживая потемневший серебристый металл подвески. – Эту вещь подарила мне мать твоей жены в те давние времена, когда мы приехали в Кареш. Как же это было давно…

По лицу пожилой женщины было видно, что воспоминания унесли ее далеко.

– Моя Аррата лежит за много месяцев пути отсюда, я уже и не помню толком где. Там зеленые леса шумят и текут такие реки, что Иреш кажется тонким ручейком. Там ходят звери, каких ты и не видел, и многие люди имеют волосы цвета меда. Там тоже чтят Всеблагую, но называют ее другим именем, да разве это важно?

– Раз уж ты отдаешь мне то, что принадлежало тебе, позволь мне считать тебя матерью, мудрая Каи. Иначе я не могу принять такого подарка.

– Послала же мне Милостивая сыночка, – хихикнула старуха, но было заметно, что предложение для нее лестно. – Тогда уж слушай меня, хоть иногда. И если хочешь сделать для меня такой же амулет, попроси о том городского мастера. Но учти, она из серебра! Не жалко будет?

– Мне для тебя ничего не жалко, знающая. Хочешь, у твоей будут глаза из лазурного камня, как у тебя?

– Довольно и простой, не из тех я людей, что увешивают себя дорогими вещами. Не в золоте счастье. Хотя ты и сам это видишь. Был бы простым воином – ни перед кем отчета бы не держал. Видела я, как ты пишешь и слушаешь. Утомительно это, – старуха посмотрела в глаза собеседнику. Царевич слушал ее, не перебивая, но было заметно, что его мнение несколько иное.

– Давай лучше, покажи-ка мне свои ушибы и не смей врать, я видела, как вы сегодня «разминались»! Только зажило все, а он опять! – резко сменила тему старая жрица.

– А я и не вру. Это же нормально. Не могу я прохлаждаться, так все силы растеряю! – попытался было воспротивиться осмотру Асмаррах, но встретив упрямый взгляд знахарки, подчинился.

Прохладные сухие пальцы заскользили по спине и плечам. Надо же, глазастая, запомнила, куда пришлись пропущенные удары!

– Коль я тебе отныне мать, так и не спорь! И поезжай в Ассубу! Твои командиры без тебя разберутся, а Боги ждать не любят, – жирная мазь ложилась на кожу, давая приятную прохладу ушибленным местам. – А решишь говорить с НЕЙ – думай! Река слов может привести в омут. Будь осторожен. Сперва принеси жертвы, а потом уж выясняй все. В этом заступничество Всеблагой тебе может пригодиться даже больше, чем прежде.

– Хорошо, Каи, сделаю, как ты велишь. Но ты молись за меня, – царевич был серьезен. Люди его не страшили, но вот с тварями из Нижнего мира полководец не сталкивался. Что ему делать, если Юилиммин стала сосудом для одной из них? Ведь такое создание не убьешь ни мечом, ни стрелой! Здесь нужно знать тайные наговоры или еще чего.

– На церемонии будь нем, не возражай и не спорь. Но и оттеснить себя не позволяй. Твое место рядом с владычицей!

***

На въезде в город его, как обычно, никто не встречал. На улицах, несмотря на поздний вечер, было довольно многолюдно. Жители Ассубы готовились к празднику, каждый по своему: кто-то шел помянуть ушедших, кто-то приводил в порядок дом, а ребятишки, взбудораженные всеобщей суетой, просто носились по улицам и крышам, устраивая сражения на палках.

До самых ворот дворцового комплекса Асмаррах ехал, словно невидимка. Его богатый доспех скрывался под обычным солдатским плащом, а шлем болтался в заплечном мешке вместе с другими мелкими деталями праздничного облачения. «Наверное, все же стоило взять с собой полсотни, чтобы прибыть со всем величием, подобающим полководцу», – думалось ему. Теперь он начинал жалеть о своем решении ехать одному. Народ должен преклоняться перед тем, кто охраняет их покой! Надо научить уважать себя. Вот он, полководец без свиты и доспехов, никому до него и дела нет, хоть в городе каждая собака знает его в лицо.

Поэтому, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, смотрящий за всей карешской армией завернул в первый глянувшийся ему двор, не доехав до караулов всего сотню метров.

Собаки с лаем бросились и заметались под копытами коня, пришлось пару раз огреть их хлыстом. На шум из аккуратненького, покрытого цветной штукатуркой строения выскочила девчушка, из слуг или рабов. Увидев конного во дворе, она охнула и мгновенно скрылась в глубине дома, оставив на пороге масляную лампу.

Асмаррах спешился и скинул плащ как раз к тому моменту, как из дома появились трое мужчин. Один, возможно, хозяин, в богатых изукрашенных одеждах, и еще двое одетых попроще, в канди из небеленой шерсти и темные шубату.

– Кто ты такой, воин? – громко спросил тот, что был богаче одет.

– Я – благословленный Богами муж владычицы Иитари-а-Н’кар-Ишаат, смотрящий над воинами Асмаррах Самирский. И я прошу службы от хозяина этого жилища, – чтобы не быть голословным, он протянул вперед подвески с печатями.

– О! Это огромная честь для нашего дома! – воскликнул нарядно одетый, мелкими шажками семеня с крыльца. Узко намотанное широкое шубату мешало ходить нормально, а богатая бахрома так и норовила попасть под ноги.

– Мой отец будет счастлив, узнав о вашем визите, но и мое счастье совершенно неизмеримо! – мужчина едва не плюхнулся от старания в пыль у ног полководца, но тот вовремя поймал его за руку.

– Скажи мне, благородный горожанин, в чей дом я заглянул? Я не могу вспомнить твоего лица, – мягко спросил Асмаррах.

– Меня зовут Ханиш, сын почтенного Уммата! Я стою восьмым справа от владыки и заведую музыкантами! – все это было сказано со вполне ощутимой гордостью. Очевидно, этот не слишком уже молодой человек полагал свою карьеру достойной.

– Хорошо, благородный Ханиш, дома ли почтенный Уммат-аба? Мне пристало прежде говорить с ним.

– Да, могучий из воинов! Проследуй в наш дом и поговори с ним. Отец ни в чем не откажет столь великому генералу. Но где же ваш отряд, ваша свита?

Царевич в ответ лишь криво усмехнулся.

– В этом-то и заключается моя проблема, – добавил он совсем тихо.

***

Дом у хранителя царского имени был роскошный. Хозяин встретил приветливо, выслушал внимательно и немедленно приступил к решению проблемы. Уже через час из ворот вышел почетный эскорт в два десятка солдат в парадных доспехах. Теперь военачальник Кареша казался драгоценным камнем в золотой оправе, и три десятка шагов, оставшихся до ворот дворца, он проделал, сопровождаемый восторженной толпой. Да и там их уже ожидали. Уммат-аба не даром слыл одним из лучших знатоков порядков и укладов.

Но без неприятностей не обошлось. Сиятельная царица не вышла встречать своего супруга. Мало того, его не допустили и в покои. Испуганные служанки, упав ниц перед могучим клинком Кареша, испуганно лепетали, что госпожа ушла в храм, и они не ведают, когда вернется. Их страх был таким чистым и неподдельным, что самирит поверил, но не ушел. Невзирая на мельтешащих под ногами девиц, он прошел в покои, твердо решив увидеться с владычицей своих грез.

Здесь почти все было таким же, как он запомнил: широкое ложе у дальней стены, заваленное шкурами, расписными покрывалами и толстобокими валиками-подушками, набитыми птичьим пухом. Юилиммин питала непонятную для царевича страсть ко всему мягкому и не желала довольствоваться обитым войлоком подголовьем, как это было привычно. Рядом, почти вплотную, стоял легкий столик, заваленный разными безделушками и горшочками.

Сев на краешек ложа, Асмаррах подцепил одну из драгоценных коробочек, и, подковырнув крышечку ногтем, понюхал. Густая прозрачно-белая субстанция пахла дорогими притираниями, привозимыми с далеких берегов Кхинду. Сладкий запах сразу соткал в воображении образ своей хозяйки, такой реальный, что царевич зажмурился от удовольствия.

В следующем пузырьке было другое ароматное масло. В третьем – какие-то притирания. Асмаррах сам не заметил, как, надышавшись сладких ароматов, откинулся на ложе. Мягкие покрывала обняли его со всех сторон. Самая большая из подушек-валиков пахла своей хозяйкой так, словно бы та только что покинула ложе.

– Мой цветочек, – полупьяно промурлыкал самирский наследник, закрывая глаза и, казалось, лишь на минуточку проваливаясь за грань сна.

Там за чертой ждала она. Такая ласковая и знакомая, но все-таки немного другая. Она смеялась, гладила по волосам и звала – «Хассин, Хассин!» Словно где-то звенят серебряные бубенцы. Ее руки были теплыми, бесконечно нежными и самую малость шершавыми, но это лишь придавало всему происходящему реальности.

– Как же жаль, что настоящая ты теперь только здесь, цветочек! – горестно подумалось ему.

***

Юилиммин вернулась из храма за три часа до рассвета. Перед глазами все плыло и дрожало – действие воскурений, нервного напряжения и душевного порыва проходило медленно. Служанки, к великому удивлению, дремали у порога покоев, прямо у ног молчаливой охраны. Девушка хотела было напуститься на них, но заметила, что в карауле стоит тот самый бородатый Гаруул – соглядатай мужа. Показывать хоть какие-нибудь эмоции перед этим человеком не хотелось. Он и так слишком много знал и подмечал, но прогнать его от себя было совершенно невозможно – тут же приставят нового.

В покоях было темно и прохладно. Жаровня, которую разжигали каждый вечер, чернела возле очага. Мерзавки! И что же вам помешало нагреть комнату?

В воздухе витал запах погасшей лампы и еще один, знакомый и между тем ускользающий. Почти неощутимый, он заставил царицу поежиться. Сердце отчего-то застучало быстрей.

Она дошла до оконных проемов, света угасающей луны было слишком мало, чтобы разглядеть хоть что-то на столе, но пальцы нашарили лампу и огниво. Разводить огонь она умела, хоть и не любила, искры больно обжигали нежные пальцы, а бить кресалом нужно было сильно.

С третьей попытки фитилек загорелся, и неровный слабенький свет слегка отодвинул мглу. Он был столь слаб, что его едва хватало на два шага, но все же позволил различить, что у стены на ложе кто-то лежит. Холодный пот ручейком побежал по спине, а руки предательски затряслись. Это не мог быть чужак, Гаруул ни за что не пропустил бы, да и во дворике теперь постоянная охрана. Значит, свой.

Она сделала шаг, и тусклый свет лампы заблестел на золоченых пластинах воинского нагрудника. На постели, разметавшись во сне, лежал ее ненавистный супруг. Сердце радостно подпрыгнуло в груди. Глупое, оно постоянно трепетало при виде этого человека, словно собака при виде хозяина. Теперь она узнала и запах – терпкий аромат степных трав, горечь костра и дубленых кож.

Поддавшись неуловимой слабости, девушка вдохнула поглубже и подошла еще на шаг. Спящий мужчина лежал перед ней открытый, почти беззащитный. Точеный профиль, тонкие черты, губы, почти скрытые завитушками бороды и темные локоны заплетенных в сложную прическу волос. Надо же, да он привел себя в порядок, а не примчался из своей степи, как бездомный пастух! Или сделал это прямо здесь… Воображение живо изобразило служанок, укладывающих непослушную шевелюру и весело о чем-то щебечущих. А он наверняка отвечал им и улыбался. Может быть, до этого он приказал им омыть свое тело…

Юилиммин с удивлением почувствовала жгучий укол ревности. Откуда? Почему? Она же отлично видит, что перед ней ее враг, один из тех, кто сделал ее жизнь здесь невыносимой! Отчего же невозможно подумать, что этого тела касались чужие руки? Что эти волосы заплетали чужие пальцы?

Она вздрогнула, обнаружив, что сидит на краешке ложа рядом со спящим и осторожно гладит тонкие косы его прически, легонько, едва касаясь кончиками пальцев. И это ей нравится! Неохотно подчиняясь мысленным упрекам, Юилиммин отдернула руку. Спящий улыбнулся и что-то прошептал. Сейчас, когда он не смотрел на нее своими наглыми бесстыжими глазами, не пытался дотронуться, мужчина казался ей красивым. Пряный запах его тела манил, соблазняя прижаться и почувствовать себя любимой. Прикоснуться губами к его губам, вдыхая один воздух на двоих. Он же говорил, что любит… В памяти всплывали воспоминания о том, как эти руки умеют ласкать и дарить счастье… И не только руки…

«Все так, но только любит-то он не тебя! Да и его тогда любила не ты! Неужели опустишься до того, что унизишь себя? Тогда, может быть, останешься с ним насовсем?» – снова одернула она саму себя и резко встала. Наверное, это и разбудило нежданного гостя.

Мужчина открыл глаза и уставился на нее недоверчиво-восторженным взглядом. В слабом свете масляного светильника было заметно, как он, сперва готовый вскочить на ноги, через мгновение расслабился и заулыбался.

– Что ты делаешь в моем сне, прекраснейшая из женщин? – спросил муж сонным голосом, но Юилиммин это не обмануло. Она отлично видела, что он затеял какую-то игру, но идти у него на поводу желания совсем не было.

– Лучше скажи, что ты делаешь в моих покоях среди ночи?! – ответила она жестко, пытаясь показать, что совершенно не в восторге от его присутствия.

– Я спал и видел тебя, а потом открыл глаза и снова увидел тебя, – промурлыкал Асмаррах, явно не собираясь подниматься с ложа. – Мне снилась ты, вот только одежды на тебе было гораздо меньше. Скажем так, совсем не было. Сейчас мы это исправим!

Легким быстрым движением он сгреб девушку за руки и потянул на себя. Не успев опомниться, она кулем рухнула в его объятия. Пряно-горький аромат затопил чувства, сделав ее на мгновение беспомощной. Тело выгнулось струной, ожидая прикосновений.

– Вот так-то лучше! – выдохнул он, и рука заскользила по ее спине, порождая волну сладкой боли.

Разум мгновенно очнулся, и ненависть черной волной хлестнула через край, сметая на своем пути все чаяния обезумевшего без ласки тела.

– Да как ты смеешь! Что ты себе позволяешь?! – царица вскочила на ноги и отвесила наглецу звонкую оплеуху.

Тот не закрывался и не пытался защищаться, лишь слегка приподнялся на локтях, недоуменно уставившись на девушку.

– Кто тебе позволял меня трогать?! – повторила та, отступая от ложа на шаг. – Кто разрешил тебе войти и нарушить мой покой?!

Мужчина усмехнулся, на этот раз совсем нехорошо. Его глаза, совсем уже не сонные, глядели теперь на нее холодно и жестко.

– Право быть с тобой дано мне Богами! Мы принесли брачные обеты и теперь ты моя законная жена, а потому я имею право, нет, не право, обязанность быть с тобой. Я хозяин твоей пашни и мое семя растет в ней! Разве нет у меня после этого власти над тобой? Пока светит дневное светило, я – твой слуга, полководец и советник, но ночью я тебе хозяин по слову Аннана! Милостью Серебрянорогого я буду сегодня с тобой.

– Прочь! Не подходи! – Юилиммин выставила вперед руки, понимая, что это вряд ли остановит мужчину.

– Я долго ждал. Видит Всеблагая, я терпел! Я угождал тебе, посылал подарки, но не был ни мил, ни люб, ни обласкан. Сегодня я унижаться не стану! – Асмаррах легко поднялся с ложа и шагнул к ней, притягивая к себе. – И на твои крики, полагаю, никто не прибежит. Все знают, что я пошел сюда! Когда я сольюсь с тобой сегодня, ты и не так кричать будешь от желания… – Его голос стал низким, бархатистым и слегка хриплым.

Она понимала, что если он сейчас поцелует ее через силу, тело немедленно предаст, отдавшись той животной страсти, что заставляла сердце биться чаще при одном лишь взгляде на этого мужчину.

– Не подходи! Пойди прочь! Я ненавижу тебя! Ненавижу! – крик рвал горло, но помощь не приходила. Юилиммин заметила, как кто-то мелькнул за дверью, скорее всего, шум разбудил служанок, но вмешаться они не решались.

– Ненавидишь? – мужчина на секунду остановился, ослепленный словами. – Но разве не ты говорила, что любовь в тебе выше гор? Разве не сливались наши чувства в одно?

– Отойди! Я… я ничего подобного тебе не говорила! Это было давно… Отойди! Ты мне противен! – но разве могут эти тонкие руки защитить?

– Нет, я сегодня никуда не уйду, пока не получу того, за чем пришел! Но прежде всего я разберусь, почему вдруг опротивел тебе! – он снова наступал, заставляя ее отходить, вжимаясь в стену. Колени тряслись, но ярость не позволяла просто так сдаться. «Думай, Юилиммин, думай!» – шептала она самой себе, ища выход.

– Ну же! Отвечай! Может быть, ты завела себе кого-нибудь поприятнее меня, и от того я стал противен? Если это так, то прятать его бесполезно! Он не заслужил ничего, кроме смерти!

– Да ты лишился разума, самирит! Разве могла я пойти на такое? Да покарает тебя Всеблагая за такие речи! – слова вырвались прежде, чем она успела хоть что-то сообразить.

Асмаррах плотоядно усмехнулся. Видимо, столь поспешные оправдания развеселили его.

– Если это так, то что же тогда стоит между мной и тобой? Только не говори о том, что этому мешает ребенок! Я говорил и с людьми и со жрецами – есть много способов насладиться друг другом иным путем. Давай научу тебя! – он снова сделал шаг вперед, загнав ее в угол.

Юилиммин стала бледнее, чем лунный свет, зажмурилась и сжалась в комок, готовясь к страшному.

– Почему ты так испугана, цветочек? Разве ты не узнаешь меня? – вдруг неожиданно мягко произнес мужчина, аккуратно приподнимая ее подбородок двумя пальцами. – Разве раньше я делал тебе плохо или больно? Разве не любил я тебя так нежно, что ты плавилась в моих руках как масло? Твои губы не могли врать, твои глаза были полны сладости. Что же произошло?

– Я не могу дышать, отпусти! – еле слышно прошептала она, все еще дрожа как осиновый лист. – Отпусти, отойди и выслушай! Хотя разве может женщина остановить мужское желание?!

– Хорошо! Я готов тебя слушать, – он подхватил ее на руки, заставив вздрогнуть от ужаса, и опустил на мягкие покрывала постели. Девушка лежала не дыша, пока не почувствовала, что мужчина отступил назад. Только тогда она посмела открыть глаза. Ее противник проиграл эту битву, оставалось лишь закрепить успех. И пусть он еще стоит, скрестив руки на груди с грозным видом, он просто не знает, что побежден!

Юилиммин с трудом поднялась, всем видом давая понять, что испытывает невыносимые муки.

– Я знаю, что слишком долго отталкивала тебя, и ты вправе сердиться, но пойми, я сейчас не властна над собой! Завтра для всех я буду Иинат, а тебе пободает предстать Аннаном. И это тяжелый труд! Я полночи готовила себя для великого ритуала, а ты пришел и… и… – девушка залилась слезами. На попытки обнять и утешить только отмахнулась.

– Мне не подобает сейчас вообще видеть мужчин, а уж тем более осквернять тело прикосновениями! Отойди! Как может Всеблагая войти в меня, если я не буду готова?

– Но я думал… Оно же не связано, я думал…

– Я ненавижу, когда вот так! Когда не знают, а выдумывают! – Юилиммин сердито вытерла слезы и попыталась как можно мягче улыбнуться. – До завтра я неприкосновенна! Но я не бегу от разговора, не думай!

– Постой! Я знаю этот обычай! Завтра воззовем мы к Великой Матери и она подготовит пашню, чтобы пахари наполнили ее жизнью. Ах я, дурак! Прости, я ухожу сегодня, но завтра уж ты не сбежишь! – Асмаррах, порывистый, как шквальный ветер, преклонил перед ней колени и исчез. И все! Как будто не он бушевал здесь пять минут назад, выдвигая различные обвинения. Как будто не он стремился овладеть ей, невзирая на яростный отпор. Ну что за человек, не человек, а буря!

Но и после ухода супруга легче на душе не стало. Да и не ушел он, завис, словно занесенный над головой клинок! Сегодня сражение выиграно, враг отступил, но что делать завтра? Завтра он будет иметь на нее втрое больше прав!

Ах Всеблагая! Как же тяжело на сердце! Услышь, услышь меня! – девушка упала на холодный пол и залилась слезами. – За что мне столько боли? Почему ты не отвечаешь мне? Разве не я твой голос под этим небом? Как же мне быть?

Слезы капали, оставляя на щеках мокрые дорожки, руки дрожали, а перед глазами все еще стоял его образ: серьезный и слегка встревоженный взгляд, сложенные на груди руки.

Наконец она нашла в себе силы и кликнула служанок. Девушки появились мгновенно. Было ясно, что всю ссору они просто жались в коридоре. Всеблагая! Если бы он овладел ей, то они бы все услышали! Все-все! Ужас ледяной змеей прополз по позвоночнику. Нет, он не получит ее завтра! Не получит никогда! Лучше смерть!

– Эй ты! Пойди на двор к почтеннейшей Мисхар и немедля проси ее прийти ко мне! Да возьми там в шкатулке сердоликовые браслеты с перетяжками и отнеси в дар. И если не выполнишь, я велю запороть тебя до смерти! – бессильный гнев и отчаяние нашли выход. Покорно склонившаяся в низком поклоне служанка напоминала о недавнем ужасе. А в голове горело одно – разболтает! Надо завтра же услать их в самый дальний храм! Нет, не болтают только мертвецы и служащие им… От таких мыслей стало еще страшней. Ничего, придет Мисхар, она-то знает, как поступить.

Глава 11 Когда тайное становится явным

Праздник Двоих Изначальных

Ночные волнения не прибавили ни цвета лица, ни здоровья сиятельной Юилиммин. Лишь с первыми лучами солнца она забылась в тяжелом сне на руках у Мисхар. Та, убедившись, что царица крепко спит, переложила ее голову на подушку и вышла.

– Не позволяйте никому тревожить покой пресветлой Иитари-а-Н’кар-Ишаат до полудня! – наказала она двум амбалам на входе. – Даже советникам, а особенно генералу Асмарраху!

Уж лучше позднее начать ритуал, чем не начать, решила она, удаляясь.

Но сон владычицы не был долгим. Как бы ни противились охранники, но спорить со жрицами они не смели. Через два часа Нинтах, сопровождаемая танцовщицами, вторглась в царские покои.

Не выспавшаяся, со взвинченными до предела нервами, Юилиммин была поднята, обряжена и отправлена на свое место – на высокий помост у нового храма, к которому со всех концов Кареша спешили жители. Каждый считал хорошей приметой лицезреть Богов, воплощенных в своих правителях.

Хорошо, что Богам полагалось совершить лишь несколько простых ритуалов, а после неподвижно и царственно восседать на троне. Но даже с этим у юной царицы возникли проблемы. Ритуальный куль пшеницы казался неподъемным, золотое одеяние, украшавшее ее, – жутко неудобным и жарким. Особенно бесило то, что рядом восседал Асмаррах, спокойный, как сам Великий Бык. Девушка даже не заметила, что когда она едва не уронила зерно, его руки помогли и направили, а на резном сидении вместо положенной козьей шкуры оказалась мягкая подушка.

Она старалась не смотреть на него, не думать о нем и не вдыхать аромат его тела, но это оказалось почти невозможно. Казалось, малейшее дуновение ветерка доносит до нее этот пряный запах.

Люди все шли и шли. Зерно, с немалым трудом закупленное в Хонните, лилось золотистой рекой, исчезая в мешках и торбах. Народ смеялся, радовался и танцевал под звуки бубнов, арф и рожков. А на душе у сиятельной царицы - живого воплощения Иинат, было мрачно и пусто. Божественное вдохновение не посещало девушку с той самой ночи, когда она танцевала на скользком краю дворцового пруда.

Внезапно случилось то, из-за чего девушка не смогла усидеть на месте. Внутри нее кто-то ощутимо пошевелился…

Охватившая паника заставила ее вскочить. Крик пронесся над толпой, заставив людское море на мгновение затихнуть.

Жесткая рука Асмарраха мгновенно дернула ее за край накидки, заставляя занять положенное место.

– Жрица, что с тобой случилось? – еле слышно поинтересовался он, натянуто улыбаясь толпе.

– Пусти! – взвизгнула девушка, но взяла себя в руки. – Там… внутри… оно шевелится!

Улыбка сидящего рядом мужчины стала настоящей.

– Так это же благой знак, мой цветочек! Наш сын уже совсем большой, радуйся.

Больше он не позволил себе ни слова, просто положил свою большую ладонь поверх ее. А у Юилиммин не нашлось сил убрать руку. Она сидела, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы существо внутри нее не шевелилось.

Только когда встревоженная Нинтах нашла достойный повод и поднялась к ним на вершину, царевич снова заговорил, сообщив женщине новость.

– Мы донесем до людей радостную весть, не беспокойтесь! Это благое предзнаменование!

– Вот видишь, все хорошо! Всеблагая благоволит нам и нашему ребенку! – добавил он, когда жрица ушла.

Юилиммин лишь прикусила губу. Разве Всеблагая отвечает ей? Нет! Богиня отвернулась от ее просьб. А всех вокруг заботит только дитя! Едва пошевелился – благая весть! Радуйтесь, люди! Гуляйте! Веселитесь! Прославляйте ту, что отвернулась от меня! Зачем ей я, если я не она? Наверное, та, другая, была лучше! Да, это видно! С самого начала она была ненужной, лишней, ведь все любят ту, другую! Вот и ее муж все еще пытается делать вид, что любит. Но вчера ночью она поняла, что он желает не ее! Почему, почему все любят не ее?!

***

Хорошо, что дни в этом месяце коротки. С закатом праздник продолжился, царствующая чета удалилась, и главную роль взяли на себя жрецы Великой Матери и Аннана.

У Юилиммин не осталось сил даже присутствовать на праздничной трапезе, что давалась во дворце для советников и приближенных. Выдавив из себя подобие улыбки, она переложила эту обязанность на Асмарраха, оттянув неизбежную беседу с ним еще на несколько часов. А для надежности подослала к нему Мисхар. Верная советница должна была по возможности напоить генерала, лишив его всякой охоты выяснять отношения. Но все пошло совсем не так.

Асмаррах вломился к ней уже через пару часов. Юилиммин даже глаз сомкнуть не успела. Видимо, выдержал ровно столько, сколько позволяли приличия. И он был вполне трезв, лишь некоторая нарочитая веселость говорила о том, что пара кубков пива сдобрила застолье.

Мужчина появился неожиданно, наделав изрядно шума, и совершенно некстати. Царица в этот час совершала омовение. Служанки, пытавшиеся его задержать, бессильно мельтешили у его ног, но никаких доводов самирский царевич и слышать не желал.

– Пошли вон! Вон! Вот ведь надоели! – отмахивался он от девушек, словно от назойливых мух. – Я сам решу, куда и когда мне можно входить. Прочь!

Служанки суетились, а охрана бездействовала. «Наверное, стоят и посмеиваются, какой переполох их любимый командир устроил в царских покоях! И ведь никто не встанет на мою сторону! Никто, разве что тот десятник Асмат, но он не в карауле, кажется…» – только сейчас Юилиммин поняла, что сама прогнала от себя почти всех, кто был ей верен. Вернее, не ей, а той, что ее заменяла. Эти люди так раздражали своей любовью и преданностью, что царица просто не могла смотреть им в глаза. Каждый ее поступок, каждое слово, не соответствовавшее поведению той, вызывало немой укор. Хуже того, некоторые позволяли себе ее поучать, подобно старой жрице! Конечно, та во всем была лучше! Она была такой-сякой разэтакой! И вот сейчас некому и заступиться. Много ли могут эти раскудахтавшиеся квочки?

Пришлось снова все делать самой. Несмотря на раскалывавшуюся от боли голову, непонятные, все никак не желавшие униматься движения в животе и общую тошноту, Юилиммин вышла из закутка, служившего для гигиенических процедур, весьма бодро. Она собиралась отчитать мужа и прогнать, но при виде творящегося в покоях лишилась дара речи.

Асмаррах стоял в двух шагах от ложа, облаченный в парадные придворные одежды, что совершенно не вязалось с его обычаем одеваться по-военному. У его ног жалобно трепыхались две самых приближенных служанки, еще три висели на руках, но на все их завывания мужчина обращал не больше внимания, чем на надоедливых мух. Это напомнило Юилиммин сцены из молодежных комедий, смотреть которые она пристрастилась, будучи в теле Юлии Владимировны. В другом случае она бы с удовольствием повеселилась, но сейчас ей владели страх и гнев.

– Почему вы не можете оставить меня в покое? Я так устала! И если вам не жалко своей владычицы, то пожалейте хоть нерожденное дитя! – она решила бить сразу по всем фронтам, используя любой благовидный предлог, чтобы избавиться от нежеланного гостя. Сейчас она скорее жалела, что выгнала ту старую знахарку – вот чьи речи могли бы с легкостью спровадить муженька!

– Я пришел по праву и не уйду, пока не буду удовлетворен, сиятельная! И сегодня ты не прогонишь меня! – то ли хмеля в крови самирца было несколько больше, чем показалось ей вначале, то ли он озверел без женских ласк, но слова его не вразумили. Стряхнув с себя служанок, он одним быстрым движением сцапал супругу за руку и потянул к ложу.

– Принесите нам еды и питья, живее! – прикрикнул он на девушек, и те поспешили удалиться.

Юилиммин же предприняла еще одну попытку воззвать к совести своего муженька. Наморщила хорошенький лобик, закатила глазки и собиралась уже симулировать потерю сознания, как с удивлением осознала, что не является центром внимания ее ненавистного супруга. Асмаррах с явным интересом рассматривал что-то на полу в паре шагов от себя.

Девушка проследила за его взглядом и, издав короткий оглушительный вопль в ультразвуковом диапазоне, взлетела с ногами на постель. В дверном проеме мгновенно нарисовались переполошившиеся охранники.

– Тс-сс, это маленькая мышка! – с каким-то восхищенным придыханием пояснил Асмаррах. – Она такая маленькая и беззащитная, а ты ее боишься.

Он нелепо хихикнул, и это выбесило Юилиммин настолько, что она и думать позабыла о своей боязни грызунов.

– Пошли все вон! – крикнула она стражникам, – И ты тоже убирайся вместе со своей мышью!

Самирец поднял на нее свои темные, как маслины, глаза. В них, к ее ужасу, не было ни капли хмеля и веселья.

– Я уже сказал, что никуда не уйду, пока не получу своего, – тихо произнес он. – И не пытайся искать повод, у меня слишком много вопросов без ответа.

Его голос, тихий, словно шорох, пугал.

В это мгновение на пороге возникли служанки с подносами и небольшим плетеным столиком. Они, испуганно поглядывая на госпожу, расставили яства и поспешно удалились.

– Гаруул! Удвой охрану вокруг, но чтобы к покоям никто не приближался на полсотни шагов, я ясно приказал? – рявкнул вслед удаляющимся девушкам Асмаррах.

– Не извольте беспокоиться, командир, ни один живущий не побеспокоит! – откликнулись из коридора.

– Ну вот, теперь мы наконец-то одни, никто не увидит нас, кроме Богов, – мужчина повернулся к сидевшей рядом супруге и обомлел.

Девушка неподвижно лежала на ложе, зажмурив глаза и вытянув руки вдоль тела. О том, что она в сознании, говорили дрожащие веки и часто вздымающаяся грудь. Царевич удивился:

– Сиятельная, что с тобой? Почему ты лежишь, словно камень?

– Я покорна твоим желаниям, супруг мой. Ты волен делать со мной все, что ты хочешь, так делай это и уходи! – выдохнула Юилимин, не открывая глаз. Асмаррах лишь горько усмехнулся.

– Если бы я хотел этого, то не стал бы ждать и терпеть, сиятельная царица! Но я не делал этого и ждал. Мне говорили, что, когда женщина носит ребенка, она часто поступает странно, и я верил этому. Верил, пока не увидел, что ненавистен тебе. И я хотел бы узнать, почему так случилось? В чем моя вина, что ты больше не желаешь моих ласк? У тебя нет другого мужчины, и я хотел бы верить, но тогда совсем нет объяснения холодности. Быть может, тебя прокляли? Быть может, недуг овладел тобой? – мужчина говорил мягко, беззлобно, явно давая понять, что не хочет конфликта, но это лишь раздражало девушку. Поняв, что этот человек не удовлетворится только ее телом, она открыла глаза и теперь внимательно рассматривала серый свод потолка, пытаясь найти выход.

– Я не понимаю, зачем ты пришел сюда, самирец. Если тебе не желанно тело – уходи и дай мне отдых. В моем положении тяжело ходить, и сидеть, а еще этот ребенок… это так страшно! Но разве мужчина может понять, каково это? – она картинно закатила глаза.

– Я все понимаю, я говорил со знающими. Ты не единственная женщина, что носит ребенка. На твоей кухне таких штуки три, и они работают, трудятся до последнего дня! – взорвался царевич, глядя на попытки жены показать свою усталость.

– Ах так! А уж не ты ли постарался наполнить их? Стал бы наследник Самира без повода к слугам заглядывать! Вот и иди туда, чего же еще взять с рабынь и служанок? Разве можно их сравнивать со мной? Как это тебе в голову только могло прийти?!

Асмаррах глядел на жену глазами, полными ужаса и изумления. Если в душе до этого момента еще оставалась хоть малая толика надежды на то, что старая Каи ошиблась в догадках, то теперь от нее не осталось и следа. Его любимая, этот хрупкий золотой цветок, всегда в первую очередь думала о других. Ее заботила судьба служанок, кормилицы, солдат, и это поражало самирского наследника. Все это она называла странным словом «человечность». Не единожды он пробовал говорить с ней о том, что жизнь правителя дороже всего, ибо он послан Богами, но Юилиммин настаивала на том, что ценности всех жизней одинаковы. Сейчас же перед царевичем стояла женщина, имевшая совсем иное воспитание, эту особу не интересовал никто, кроме нее самой.

– Ты много раз говорила мне совсем иное. А как же твоя «человечность»? – спросил мужчина, отступая на шаг.

– Ты не поймешь! – скривилась супруга. – Здесь совершенно неуместна вся эта любовь к каждому! Да здесь еще не доросли до того, чтобы уважать всех подряд! Разве в этом кошмаре можно найти понимающего человека?

Асмаррах отступил от ложа еще на шаг, а между тем ту, что сидела перед ним, уже захватила волна откровений. Каждое слово, каждая фраза возбуждала в нем все больше подозрений, но он нуждался в понятном и ясном ответе.

– Неужели и я не отношусь к тем, кто достоин тебя? Что же породило разочарование? Я не помню, чтобы я был плох, как мужчина. И я не говорю о словах. Тело невозможно обмануть! Сейчас же ты смотришь на меня, как на шелудивого пса. Ты говоришь – бери и уходи, но я вижу, как ты боишься близости со мной…

– Ах, тебя не понять! Сам, то желаешь меня, то нет. И как же мне поступать? Вот она я, вся готова, но ты заводишь речи о кухарках и расстраиваешь меня. А то, еще хуже, говоришь о неверности! Разве ты получил не невинную деву? – Юилиммин горестно всплеснула руками. Сказать, что ее бесил этот разговор, – не сказать ничего. А главное, выхода из ситуации она не видела.

– Если у тебя есть на то желание – я готова. Но сейчас для меня тяжело даже говорить, не то что предаваться ласкам! – ее огромные светлые глаза были полны слез, а их мужчины терпеть не могут.

– Поверить в то, что столько дней подряд я посещаю тебя исключительно в неудачное время, мудрено! Я не могу узнать в тебе ту, перед которой приносил обеты! Ладно, не хочешь быть со мной, но ты пыталась убить себя, или это тоже заблуждение? Я так и не спросил с тебя за это. Ведь ты едва не погубила мое дитя! – огонь в крови сжигал изнутри, и порывы гнева вот-вот должны были вырваться наружу. Асмарраху с трудом удавалось сдерживаться, глядя в такие прекрасные, но абсолютно лживые глаза жены.

– О Всеблагая! Не приплетай сюда вранье охранника! Кому ты веришь? Да, я упала, но это потому, что меня напугали! – щеки Юилиммин залила краска. Уже долгое время она боялась этого разговора и несказанно радовалась тому, что дела удерживали супруга на границе. Она даже начала думать о том, что он про это забыл, но, как оказалось, напрасно.

– Я плохо помню, как все было. Наверное, Всеблагая снизошла в меня. Неужели ты не понимаешь? Хотя способен ли ты понять? Я - избранная жрица!

Асмаррах уже не раз был свидетелем того, как менялась любимая принимая в себя Богиню. Но никогда раньше она не кичилась этим, старалась не обсуждать. Наоборот, краснела, когда люди вокруг восхищались и славили.

– Да, ты отмечена Великой Матерью, это бесспорно, но волей ее и Небесного Быка ты моя жена. Если бы Богам был противен наш союз, они не позволили бы мне овладеть тобой! Они не приняли бы клятвы и наказали предавшего их!

Глаза Юилиммин вспыхнули гневом. Сейчас юная царица была не прекрасна, а пугающа.

– Тебе ли, ничтожный, говорить о милости Богов! Тебе ли вести речи о проклятии? Что ты, сломавший мою жизнь, можешь знать о гневе тех, кто правит миром? – девушка поднялась с ложа и медленно наступала на своего противника. – Вам, отнимающим чужие жизни одним взмахом клинка, не дано знать о муках женщин, что приводят вас в этот мир. Разве такой как ты может знать о том, как страшно жить, зная, что уже умер? А у меня нет шансов! Я знаю! Я отняла жизнь своей матери, придя в этот мир. Разве этот ребенок не сделает того же? Но неужели ты задумался об этом хоть на миг? Подумал ли, на что обрекаешь?

– Ты никогда не говорила об этом, цветочек. Почему же не остановила меня? – выдохнул Асмаррах, когда разгневанная девушка подошла вплотную.

– Я не говорила? – ее глаза сверкали, как у разъяренной кошки, а тонкие пальцы сжались в маленькие кулачки. – Если бы я могла сказать! Если бы хоть кто меня слушал! Ты хотел знать, почему я тебя ненавижу? Что ж… Я скажу… Будь моя воля, будь возможность, я бежала бы, как от пожара! Но разве вольна ничтожная женщина хоть что-то совершить против воли Богини? НЕТ… Она играет моей жизнью, как ветер пушинкой! Захочет – вокруг тебя все чудеса мира, захочет – и ты гниешь в этой дыре. Но этого мало, в награду я получаю тебя и твое семя, что пожирает меня заживо. И это после того, как дала мне возможность почувствовать, что значит быть в безопасности! Разве это похоже на божественную милость? Разве это не проклятие? Но за что? За то, что я всегда безропотно принимала ее волю!

– О чем ты говоришь? Злые чары ли помутили твой разум или его украли темные силы, не пойму? – с каждым словом Асмаррах все больше убеждался, что перед ним не его жена. Да, она выглядела так же, носила то же имя, но внутри под красивой оболочкой притаилось нечто иное. Ему вдруг вспомнилось, как совсем еще мальчишкой, спрятавшись в камышах от надоевших братьев, он наблюдал, как вылезшая из воды страшная тварь превратилась в небесную стрелу (стрекозу). Он помнил, как под тонкой кожицей что-то начало дергаться, ворочаться, а глаза у влезшего на соломинку существа стали мутными, словно незрячими. Только в тот раз произошло чудо и, разорвав кожу уродца, на свет появилось легкокрылое прекрасное создание. Сейчас же под нежным обликом любимой жило чудовище, страшная тварь, что не чтит Богов и не любит людей.

– Помутился разум? Да я сейчас как раз на своем месте! Это тогда, когда ты соблазнял меня, я была не в себе! Это тогда мой разум был далеко; будь я в своем уме – ни за что не согласилась на это! – женщина, скрывающаяся под маской Юилиммин, рассмеялась. Ее смех показался царевичу похожим на карканье воронья, что слетается на поле битвы. Он отступил еще на шаг, но странное создание не собиралось его отпускать.

– Тебе, никогда не видевшему иного, не дано понять, как могут жить люди. Все золото и драгоценные камни твои не смогут дать и частицы счастья, которым там обладают простые люди! Они словно Боги! И не дано понять, каким наказанием выглядит по сравнению со всем этим ничтожное существование владычицы. Зачем мне земли и люди, когда ничего из этого не способно продлить жизнь? Чем тут можешь помочь ты? Да, твои воины сдерживают степняков на востоке, но при этом самирцы воюют с Хоннитом, нарушая мир на западе. Что ждет землю после меня? Что ты можешь им дать? Жить в тени Самира?

Асмаррах пораженно молчал. Мозг отказывался принимать все то, что вываливала на него эта женщина. Понять ее речи было невозможно: она или бредила, или действительно побывала в мире Богов. И на ее вопросы он не мог ответить. Жить с этим созданием казалось невозможным, но смириться с тем, что оно заменило любимую, – немыслимо!

– Постой, погоди! Дай мне время подумать! – взмолился он, прерывая поток откровений. – Неужели увидев жизнь в чертогах Богов, ты настолько поменялась? И кто же тогда был со мной рядом тогда у ручья? Разве это была не ты? Кто клялся на крови перед алтарем Серебрянорогого, разве не ты? Неужели гнев Богов* заменил твою любовь на камень?

Девушка усмехнулась. Ярость в ее глазах притухла, и тело начинало подрагивать от усталости. Она больше не смотрела на царевича, как на врага, во взгляде все больше проступало презрение.

– Клялась? Тебе? Не-е-ет! Я бы ни за что на это не пошла! Да, можешь забыть про все обеты и клятвы! Ты – последний человек, которого я бы хотела видеть рядом! Одна беда, ты же сам не уйдешь? И даже если я прикажу как владычица Кареша, не уйдешь… А было бы так хорошо! – Юилиммин в последний раз пошатнулась и, не удержав равновесие, рухнула. Асмаррах подхватил ее хрупкое, почти невесомое тело и осторожно перенес на ложе.

– Мне кажется, ты переутомилась, – мрачно подытожил он, – а потому я снова ухожу. Твоим здоровьем займутся знающие из храма. Я позабочусь о том, чтобы они находились рядом день и ночь. Поверь, пока не родится ребенок, я не позволю тебе больше совершать глупости. Так будет лучше для всех.

Девушка слабо усмехнулась, даже не пытаясь отмахнуться от его заботы.

– И что ты можешь, смотрящий над тысячами? Кто послушает тебя и пойдет против моей воли? Ты не дома! Здесь повинуются моим приказам.

– Поверь, сиятельная, будет, как я сказал. Это ты должна бы запомнить! – быстрыми шагами мужчина дошел до коридора и кликнул охрану. Не успели стихнуть отзвуки его слов, как послышались спешащие шаги.

– Не будет по-твоему! – упрямо произнесла карешская владычица, проваливаясь в тяжелый сон. Измученный организм брал свое.

А во сне ей привиделась темная вода, по глади которой скользила серебристая слепая рыба. То, что она незряча, девушка поняла с первого взгляда. Прозрачные плавники вздрагивали, оставляя на воде круги и рябь, из которых собралось изображение той, что властвует во тьме.

Образ Тиссерит был как всегда темен и едва уловим. Темные волосы богини шевелились, превращаясь в рябь, глаза и губы складывались из темных пятен.

– Твой супруг опасен, ты знаешь? – прошелестело холодом в голове.

– Он человек и не сможет помешать, о повелительница судеб! Я позабочусь обо всем, ты получишь свою жертву, как только придет срок! Я отдам младенца, и это тело, только перенеси меня! Только там я могу жить и не бояться…

– Я всегда исполняю договоры со смертными. Не волнуйся, я не брошу тебя, как это сделала ОНА. Но от этого человека я вижу опасность! Иинат даровала ему поддержку! Подкупи стражу, прогони всех, кто служит этому человеку, убей, но он не должен тебе помешать! Я вижу в нем причину всех бед! – обычно спокойный голос Тиссерит звенел в голове тысячью бубенцов.

– Я сделаю все, что смогу, владычица, только не лишай меня милости! Я преклоняюсь перед могуществом твоим и покоряюсь! – даже во сне Юилиммин ощутила, как заледенели пальцы от божественного прикосновения.

– Ты действительно умеешь служить! – голос Тиссерит заполнил каждый уголок сна. – И чтобы поддержать твое стремление, я покажу тебе ее – ту, что носит твоего ребенка!

Рыба всплеснула хвостом, и поверхность темной воды сделалась подобна зеркалу.

***

Юлия Владимировна, наше время

Пустая холодная песчаная равнина продувалась ветрами от края до края. Скрюченные тамариски и саксаулы тянули свои пыльные корявые ветви к холодному небу, но для меня все это казалось волшебным сном.

Я, словно ребенок, радовалась каждой сухой былинке, старому, сто лет не беленому зданию нашей базы и даже сельской администрации, нагрянувшей с проверкой.

Здесь можно почувствовать себя дома, ну, почти. Вглядываясь в ослепительную белизну пика Солоницкого, я думала об ином. О том, что и он, может быть, смотрит сейчас на эти снега, а находясь здесь, мы почти рядом. И плевать, что нас теперь разделяют тысячелетия, я сохраню его образ до конца своих дней.

Толстые тетки из санитарной службы и исторического надзора явно не разделяли моего приподнятого настроения, но придраться ни к чему не могли. Контракты заключены правильно, нормы соблюдены. Самым большим нарушением были, пожалуй, небеленые стены конторы, но, как говорится, были бы деньги… А они у нас были.

– Госпожа Васильева, не понимаю я вас, – под конец визита сочувственно произнесла одна из дам. – В вашем положении во всех смыслах неправильно торчать на холоде в горах! Неужели нет возможности руководить экспедицией из теплого кресла?

Судя по всему, ее коллеги разделяли эту обеспокоенность, но поддерживать неформальный разговор я не собиралась.

– Быть руководителем большого проекта – сложная работа, но мы все профессионалы и делаем что должно. Если нет вопросов по документации, то я бы вас покинула – время дорого, – отрезала я и, бросив комиссию на Пьетро, поспешила к прошлогодним разрезам.

Около стоянки машин меня на мгновение обдало ледяным холодом. Это было совершенно не похоже на порыв ветра, метеорологический флюгер сегодня еле вращался. Я остановилась. Нагретый дневными лучами борт машины был ощутимо теплым, и я прижала к нему озябшие ладони. Тревога почти улеглась, как вдруг возникло стойкое ощущение чьего-то пристального взгляда. Неизвестный источал такую ненависть, что я чувствовала это каждой клеточкой. Обернулась, ожидая увидеть наблюдателя, но сзади никого не было. Только старый внедорожник, на зеркале которого лениво покачивалась ленточка.

– Или ты сходишь с ума, или тебе нужно больше отдыхать! – сказала я самой себе, а потом, пользуясь тем, что рядом ни души, добавила для неизвестного соглядатая. – Красть здесь нечего, так что лучше убирайтесь!

Разумеется, мне не ответили, но взгляд никуда не делся. Он жег меня почти до самого раскопа. Только тогда, когда я зашла за остатки храмового холма, неприятное ощущение исчезло.

Вечером я поделилась своими опасениями с мальчиками и Татьяной. Подруга пожала плечами и налила всем мятного чая, и только Марат встревожился.

– Мы установим камеры и все ценное запрем в доме. Может, это, конечно, шакалы, но я доверяю вашим предчувствиям. Хотите, я привезу к нам дядю Амаха? Сейчас пасти скот не надо, он сможет приехать. Я знаю, что Пьетро снова назовет меня суеверным, но вы-то знаете, что не все можно увидеть глазами! – юноша смотрел на меня, ища понимания. Его темные лучистые глаза будто проникли прямо в душу. А ведь он прав, и я знаю, что он прав, но уместно ли руководителю международной экспедиции быть суеверной?

Еще мгновение сомнения копошились в душе, но разум уже нашел решение.

– Суеверный или нет, но Амахсан-ба будет желанным гостем. В конце концов, если б не он, ничего бы этого не было. Да и археолог всегда должен понимать, чем жили древние, знать их поверья и сказки. Так что давай завтра съездим к нему вместе.

– Ты-то куда собралась? Сиди уж, растрясет тебя, еще ребенка потеряешь! – вклинилась Татьяна. Уж не знаю, чем мой супруг ее подкупил, но она следила за мной лучше родной матушки, которая за четыре месяца моей беременности прислала мне два е-мейла и одну открытку.

– Юлия Владимировна, я сам. Ну, может, Татьяна Михайловна отпустит со мной Марьяну… – замялся Марат.

Я заметила, как прикусил губу Пьетро. Между молодыми людьми явно наметилась конкуренция за смешливую и умненькую биологическую аспирантку. Но разжигать конфликт в мои планы никак не входило.

– Поезжайте втроем, спокойней будет, – снисходительно махнула я. – Отпустишь свою егозу, Танюш?

– Только ради тебя, – усмехнулась подруга. – Чувствую, сманят они девку с истинного пути, орехологи!

Смех родился в одно мгновение и наполнил каждую клеточку. Я смотрела на подругу, на своих мальчиков и смеялась, а они непонимающе глядели на меня, а потом тоже подхватили смешинку.

– Ох, простите, – попыталась оправдаться я, борясь с весельем, – сама не знаю, но вы были такие потешные! Орехологи, две штуки! Выезжайте завтра утром, а вечером послушаем занимательные истории твоего дяди.

Остаток дня мы провели на раскопе и за картами. Основная экспедиционная партия прибывала через две недели, а мне хотелось распланировать сезон с максимальной пользой. Теперь это было совсем не сложно, стоило лишь закрыть глаза – и дворцовые постройки представали как наяву.

– А знаешь, что твои мальчики про тебя говорят? – спросила как-то невзначай Татьяна, когда я размечала будущий раскоп над захоронением Тишрина.

Я выпрямилась и вопросительно посмотрела на подругу.

– Ужасно интересно. Надеюсь, это заслуживает обсуждения меж лиц с учеными степенями?

– Даже не знаю, – усмехнулась та и скорчила страшную «заговорщицкую» рожу. В театральный ей надо было идти, а не на биофак!

– Поговаривают, что после того, как ты в прошлом году головой ударилась, стала все как сквозь землю видеть. Вот и сейчас даже не сомневаешься, размечаешь. И я думаю, что там будет именно тот, кто нам так нужен для работы. Только вот в чем дело? У тебя открылись сверхспособности или в вселилась какая-нибудь древняя сущность?

– И сейчас эта древняя сущность вместе со сверхразумом надает тебе лопаткой по мозгам! – довольно агрессивно отшутилась я. От слов про переселение душ мне стало неуютно. Я много думала о том, стоит ли открывать мою тайну хоть кому-нибудь, но каждый раз приходила к одному выводу – сдадут в психушку. Нет! Не сейчас. Вот выйду на пенсию и буду внучкам сказочки рассказывать или книжку напишу. К тому моменту все как раз успеет покрыться толстым слоем легендарности.

Татьяна ловко увернулась от шуточного замаха.

– А если серьезно, откуда ты все знаешь? Я вот смотрю и диву даюсь, я на даче-то не помню, что где лежит, а ты знаешь, что под каждым холмиком!

– Это называется опыт, а еще результат кропотливого изучения материала. Ты у себя в лаборатории тоже посмотришь на полосочки, потрясешь пробирочкой и вердикт выносишь. Я ж не обвиняю тебя в черной магии!

– А зря, очень зря! – плотоядно усмехнулась паршивка, делая руками замысловатые пассы. – Может, именно это мы и скрываем в недрах института!

Я облегченно вздохнула, видя, что опасная тема позабыта.

– Хорошо, что хоть аспирантов сплавили, прежде чем цирк разводить. Представляешь, что бы они говорили, увидев нас сейчас со стороны?

– Ничего бы не говорили. Все это означает, что мы с тобой такие же люди, как они. Разве что немного постарше…

– Пожалуй… – отозвалась я, обнимая подругу за плечи. – Но как же хорошо бывает иногда подурачиться! Знаешь, в последнее время мне этого очень не хватало, и я рада, что утащила тебя с собой.

Глава 12 Судьба - собака, идущая позади

Юлия Владимировна. Современность

Мальчики привезли старого пастуха тем же вечером. Но за общим столом невозможно было поговорить о том, что тревожило мою душу весь последний месяц. Разве может взрослая женщина, без пяти минут доктор исторических наук при всех говорить о том, что ей чудятся разные существа явно не из этой реальности? Нет, доверить такое можно только некоторым, самым близким. И пусть умом я принимала, что Марат мне не сын и даже не родственник, но где-то там глубоко осознание того, что рядом потомок Юилиммин грело душу. Потомок любви и глупости меня и Хассина…

И уж если что-то решено – надо действовать. Я, сославшись на некоторые неудобства своего нынешнего состояния, утащила Марата себе в помощь достать отложенный для дорогих гостей подарок. На самом деле это был повод поговорить без свидетелей.

Уже дойдя до двери «штаба», я нырнула в комнату и заговорщицки подмигнула аспиранту. Где-то там, в легком бардаке из не до конца разобранных вещей, у меня и правда было припрятано несколько бутылок хорошего коньяка – вещь ценная, когда предстоит обивать пороги общественных инстанций.

– Вон там, – я ткнула рукой под два тяжелых кофра, – в ящике, наверное. Но на самом деле я хотела поговорить. Для начала только с вами, без лишних ушей.

Аспирант удивленно посмотрел на меня своими темными глазами, что заставило меня мгновенно отвести взор.

– Что-то случилось? Вас нужно отвести в город? – тихо и встревожено спросил он.

– Нет-нет, со мной все в порядке, – отмахнулась я, – по крайней мере, в физическом плане. Но вот во всем остальном… Марат, садитесь, это тяжело понять даже мне, а уж просить об этом вас…

Я замялась, собираясь с мыслями, и опустилась на один из ящиков. Встревоженный юноша сел рядом. Его соседство одновременно смущало меня и придавало сил.

– Дело в том, что вы совсем недавно говорили о том, что не все в этом мире можно увидеть глазами. Вы искали моей поддержки, а я поступила малодушно. Выкрутилась, только бы не говорить об этом в открытую. Простите меня…

– Да что вы! Это же такая мелочь! Вам сейчас нельзя переживать… Да и прощения просить не за что.

– Спасибо, что не обижаетесь, но это самое начало нашего разговора, Марат. Не удивляйтесь, что выбрала вас собеседником, но понять то, о чем я хочу рассказать, сможет не каждый. Я не просто верю, что не все можно увидеть глазами, я знаю – оно существует! Только не считайте, что я схожу с ума…

– Юлия Владимировна, да что вы такое говорите! Я ни на секунду такого не думал, – смутился юноша. – Я же даже Пьетро ничего не говорил о том, что с вами было после того, как вы в озеро упали. Не нужно во мне сомневаться…

– Не будем вспоминать про это, хорошо? – быстро увела я разговор от опасной темы. – Но некоторое время назад я впервые почувствовала, что за мной следят. Сперва я списывала все на свое положение, но сегодня… Одно странно, обычно это происходит во сне или когда рядом есть какой-нибудь водоем. Но сегодня это случилось на стоянке…

– Давным-давно, в детстве, я слышал одно поверье… Про тех, кто живет по ту сторону смерти… Но лучше спросить дядюшку, – тихо откликнулся аспирант.

– Именно потому я и хотела поговорить. Просто не при всех. Мне нужно поговорить с Амахсаном-ба без свидетелей. Ты сможешь это устроить?

Марат широко улыбнулся и кивнул.

– Юлия Владимировна, было бы из чего такую скрытность разводить! Я-то думал, что серьезное. Давайте уже вашу заначку доставать, а то нас действительно начнут подозревать не пойми в чем.

Я кивнула и пересела. Какая же я все-таки трусиха! Прячусь, бегу, боюсь. А вот этот молодой человек просто взял и сохранил чужую тайну. И совесть его не мучает. А может, стоило бы ему рассказать обо всем? Довериться хоть одному живому существу в этом мире? Как бы это было хорошо… Но очень страшно.

К костру мы вернулись минут через пять. Татьяна как-то очень уж многозначительно посмотрела в мою сторону – ну все, придется что-то придумывать. Хотя стоит ли?

Одна бутылка исчезла в бесконечных складках дядюшкиного пончо, а вторая тихо булькала в кружках тех, кому это было можно. Но я не слишком расстраивалась, веселые времена любви к алкоголю остались в бесшабашном студенчестве. Теперь меня занимало лишь одно: как бы дядюшка не перебрал, а то останусь я без страшных сказок на ночь.

***

Примерно в половину одиннадцатого я уже совсем было потеряла надежду на разговор, но тут Марат аккуратно «развел» биологов на ночную экскурсию. Я было и сама подорвалась, но мне недвусмысленно намекнули, что это хитрая уловка. Пришлось сказаться уставшей. Амахсана же, похоже, совсем развезло, и Марат печально побрел устраивать родича на ночь, пообещав догнать всех немного позже.

В итоге я осталась у костра одна, но не на долго. Не успели голоса экскурсантов затихнуть в ночной тиши, как рядом нарисовались родственнички. Марат тащил от кухни какой-то таз, а Амахсан вполне твердо шагал рядом.

– Не беспокойся, дорогая, Ашмурах мне все рассказал! – голос горца был так весел и громок, что я даже немного испугалась, не привлечет ли это лишнее внимание.

Старик плюхнулся в пыль рядом со мной, совершенно игнорируя складной стул в метре от себя. Сухеньким корявым пальцем он указал племяннику на землю перед собой, и Марат опустил туда полный таз воды.

– Так говоришь, почтенная, что тебе кажется, что из воды на тебя кто-то смотрит? – гораздо тише спросил старик, когда всплески воды утихли, и ее поверхность стала ровной, как черное стекло.

Я кивнула.

– Смотрит – полбеды. Мне чудится, что кто-то безумно холодный пытается дотянуться до меня. И это началось только тут, вернее, после того, как я снова пошла на то подземное озеро. Наверное, странно это слышать от ученой, но я уже начинаю верить в то, что там обитают злые духи.

Амахсан-ба заговорил с Маратом на своем языке. Он явно был сердит, а племянник лишь вяло пытался оправдаться, что, по всей видимости, не слишком получалось.

Слов их наречья я сейчас не понимала, язык звучал непривычно. Но теперь в нем попадались знакомые корни хоннитских слов. Вот они – живые потомки моей страны! Эта мысль заставила меня улыбнуться, хотя ссора родственников явно прогрессировала.

– Уважаемый Амахсан-ба, не ругайте Марата. Это я настояла на повторном визите, это моя вина. Но у меня были на то причины, – попробовала я успокоить пастуха.

Спор затих, но наш гость все еще выглядел очень недовольным.

– Я не виню тебя, почтенная. Ты не умеешь говорить с горами, как я не умею читать язык старых вещей. Но этого юношу учила еще моя мать! Да разве они слушают, им все это сказки да легенды! – он бросил уничижающий взгляд на и без того сникшего племянника. – Мой народ помнит многое, пусть и не смог записывать знания, как это делали предки. А они запоминали то, что им говорили их предки. Так передается мудрость! Любой в нашем роду знает, что после заката нельзя ходить на реку. Любой знает, что нельзя оставить неприкрытого кувшина в доме. И ты это знаешь!

Марат вяло кивнул, а пастух продолжал:

– Злые завистливые духи прячутся в ночи. Они хотят жить как люди, но в них уже не осталось ничего от людей – они умерли давно! Слышала, наверное, что говорят: «Не ночуй на перекрестке дорог, не говори ночью с незнакомцами».

Настала моя очередь кивать, но тут мой взгляд упал на таз с водой.

– Но вы же принесли с собой воду, а сейчас ночь, ничего не будет? – недоуменно спросила я.

– Ничего не будет. Но ты увидишь тех, кто смотрит с той стороны. Вот, возьми, почтенная, чтобы не было беды, – старик снял с шеи заношенный амулет из плетеных кожаных полос. – Этот оберег сделала еще моя бабушка. Там спрятан след небесного огня, говорила она. Духи его боятся.

След небесного огня… В памяти всплыл амулет из фульгурита, который Каи надела на мою шею. Я не снимала его почти никогда, но назначения не знала. Интересно, носит ли его Юи? Нет, носила ли… Легкая печаль снова шевельнулась в сердце. Все они давно умерли… Мне вдруг страшно захотелось глянуть в таз.

Старик же забубнил и бросил в воду пригоршню чего-то мелкого, похожего на пыль. Когда она осела, поверхность воды стала рябой, словно экран лампового телевизора во время настройки каналов.

– Теперь смотри. Марат, будь рядом. Если вдруг увидишь в отражении рыбу – опрокинь таз. Увидишь птицу – скажи мне. Мои глаза уже не те совсем.

Юноша кивнул и присел рядом. Мы заглянули в таз, наши отражения нечеткими тенями поплыли по водной глади.

Пару минут ничего не происходило, и я подумывала уже прервать затянувшееся гадание, как вдруг поняла, что не могу шевельнуться. Страх, нахлынувший непонятно откуда, холодной лапой сковал меня, не позволяя вскрикнуть или даже отвести взгляд. Во всем окружавшем мире осталось только одна теплая вещь – предплечье Марата, которым он касался моей руки. И от этого тепла в душе пробудились воспоминания: рука Асмарраха, та самая, потеряв которую я вернулась сюда, отпустив которую, я потеряла любовь. Вот и теперь маленький кусочек человеческого тепла казался спасительным якорем, ниточкой, что связывала меня с этим миром. Нет, теперь я ее не отпущу!

А на рябой поверхности воды уже рождалось изображение, а может, это мое воображение начало выдавать желаемое за действительное. Из щербатого эмалированного таза, едва освещенного отблесками костра, на меня глядел любимый. От неожиданности я растерялась. Но это определенно не мог быть Марат. Человек в зеркальном отражении воды был на него очень похож, но и только. Всклокоченные волосы, спадающие на плечи упругой волной, гораздо более длинная и густая растительность на лице, разорванная мочка правого уха, в котором раньше болталась злополучная подвеска. Мое сердце сжалось от боли и нежности. О Иинат, будь милосердна к нему!

Внезапно глаза Асмарраха расширились от удивления. Его лицо стало таким близким, что заполнило весь таз, казалось, что еще немного, и он шагнет сюда. Но любимый отпрянул. Его лицо исказила гневная гримаса, полная того неудержимого бешенства, как тогда, у Врат. Изображение распалось, видимо, опрокинулся сосуд с водой.

Я же, словно зачарованная, все не могла оторвать взгляда от волшебной поверхности. Чувства в груди бурлили так, что разрывалась душа, но тело все еще не подчинялось мне.

«Не хочешь смотреть – закрой глаза», – сказал голос разума в глубине сознания, но кто его будет слушать в такой момент!

А на поверхности из тысяч отблесков и теней уже ткалось новое изображение, такое знакомое… И снова волна холодного страха сковала все члены. На этот раз к ней примешивалась ненависть, такая чистая, что могла бы послужить эталоном.

За свою достаточно долгую жизнь меня любили и ненавидели аж в двух мирах, но еще никогда я не сталкивалась со столь сильным чувством: сильным и одновременно абсолютным! Сознание совершенно разделилось. Я ощущала нечто подобное там, у Врат, когда юная Юилиммин стояла перед огромным карешским гарнизоном. Кажется, еще немного, еще шаг – и я перейду обратно! И одна часть меня желала этого искренне и безрассудно, а вторая изо всех сил цеплялась за «теплый якорь».

Наверное, если бы не стена ненависти, я бы смогла пробиться назад, вернуться и обнять наконец человека, воспоминаниями о котором жила последние месяцы. Но холодная ярость отталкивала. Неужели люди умеют так ненавидеть? Разве кто-нибудь заслуживает этого? Что же я тебе сделала, Юилиммин?!

Но и это видение растаяло. На рябой поверхности теперь царило совсем другое лицо: огромные, словно озера, глаза, полные беспросветной тьмы, тонкие рыбьи губы, изогнутые в презрительной усмешке, и высокие скулы, подчеркнутые темными прядями волос. Будучи изысканно красивым, этот образ притягивал и пугал одновременно, и от него веяло почти столь же чистой ненавистью, что я чувствовала мгновения назад. Почти, но не такой.

– Думала потягаться со мной, смертная? Думала, что я тебе позволю? – женщина рассмеялась холодным бездушным смехом, каким в фильмах заливаются самые злодейские злодеи. – На этот раз ты будешь моей и заплатишь за все! Она не поможет, она не услышит, когда я приду за тобой! Не в этот раз…

Изображение дернулось, словно этой странной особе кто-то со всей силы отвесил оплеуху, и растаяло, окутанное дымным паром.

Я закашлялась и очнулась.

Вода тонкими струйками заливала угли костра, а я, вцепившись обеими руками в Марата, смотрела на это, словно завороженная. Внезапно юноша обнял меня и одним движением переставил подальше от плотных клубов пара. Краска залила мое лицо, но, к своему стыду, я совершенно не хотела, чтобы он разжимал объятия. Но секунды шли, реальность возвращалась.

– Дядя Амах, я видел рыбу! Как ты и сказал, я видел рыбу! – ошарашено воскликнул мой аспирант, осторожно усаживая меня в раскладное походное кресло. – А еще видел странное, вроде как там был я и не я! Что ты бросил в воду? Или в костер?

Амахсан-ба быстро подошел ко мне, пыльные одеяния коснулись моих рук и плеч, но желания отмахнуться я не ощутила. Наоборот, мне стало тепло и спокойно.

– Так я и знал! Сходив в ту пещеру, вы разгневали существ с той стороны! Теперь они будут преследовать вас. И если в тебе течет древняя кровь – ты им не по зубам, то почтенной стоит быть особенно осторожной! Ты должен беречь ее, так как по твоей глупости все произошло.

– Хорошо, дядя, я буду рядом. Но есть ли способ избавиться от духов? – Марат, похоже, окончательно уверовавший в сверхъестественное, был настроен серьезно.

– Женщины, когда ждут дитя, и младенцы всегда в опасности. Если бы почтенная уехала к себе…

– Об этом не может быть и речи! – вмешалась уже пришедшая в себя я. – Я буду работать столько, сколько позволит мое положение. Это не обсуждается! Никакие темные силы или галлюцинации не повлияют на это решение. У нас здесь работа на весь сезон и лишиться ее совершенно невозможно…

Как же мне в этот момент было тяжело! Хотелось, как в детстве, расплакаться и твердить: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» – словно это может помочь. А потом взять и рассказать им все!

– Я лучше не буду по ночам смотреть в воду и в зеркала на всякий случай. Не хватало нам здесь только оживших потусторонних сущностей на раскопках! Мы ж не кино снимаем…

Марат усмехнулся, но старый пастух не видел поводов для веселья.

– Ты снова не веришь мне, почтенная, но будь осторожна. Вы же видели рыбу – это не простые суеверия! Мой род тебе всегда рад, и я чувствую, что горы любят тебя, но береги себя и свое дитя. Носи мой оберег и не снимай его, а я поговорю с мудрыми. Может, они скажут больше.

К моменту возвращения Татьяны и компании у костра сидел только Марат. Я видела через окно комнаты, как он смотрит в огонь и ерошит свои густые непослушные волосы, словно и его мучают какие-то мысли о том, что мы увидели в темной воде.

– Надо бы рассказать все хотя бы ему, а то напридумывает небылиц! – произнесла я, утешая саму себя, как вдруг обнаружила, что юноша смотрит прямо в мое окно.

Разглядеть хоть что-то в темной комнате он не мог, но в этом взгляде мне почудилось что-то знакомое, надежное, словно каменная стена. Так же смотрел на меня Асмаррах, обещая, что всегда защитит меня. «Пусть так, но ты сдержал свое слово, мой Хассин! Твой потомок здесь бережет меня…» Слезы навернулись на глаза и застыли в нерешительности – я редко позволяла себе плакать. Вот и теперь, осушив одним глотком кружку с чаем, я решительно отправилась спать. Нечего позволять всякой иной реальности нервировать себя!

Уже почти проваливаясь в небытие, я почувствовала, как под сердцем шевельнулся живой комочек, и от этого стало так странно. Там внутри маленькая жизнь, которая не знает ни о чем и во всем зависит от меня. Но не пройдет и полугода, как она обернется отдельным человечком, с которым нас не будет связывать ничего, кроме любви. Как же это странно и печально… Ведь где-то там был или есть еще один человечек, которого я так же люблю.

– Я не дам тебя в обиду, не волнуйся! – сказала я существу, что беспокойно ворочалось внутри. – Все у тебя будет замечательно!

***

Дворец Ассубы. Асмаррах

Он давно уже не позволял себе так напиться, но все произошедшее сегодня никак не отпускало его. Не помогала и компания. Асмат и Гаруул – хоть по его настоянию тоже выпили изрядно – не могли расслабиться и забыть, что рядом с ними высший полководец. Да и сам царевич не мог открыть им всего, что смущало теперь его разум.

– Слышал я от мудрецов, что женщины коварны и хитры, но думал, что я и сам не промах! Но как я ошибся! – Асмаррах нашарил на столе крынку с пивом и выпил все остатки вместе с осадком. Гадость страшная, но и это ощущение не помогло отвлечься.

– Всё? – спросил он крынку, недоверчиво осматривая ее со всех сторон. – Асмат, разве в карешских погребах не осталось пива? Принеси еще немного, а то мне не забыть всего того, что я о себе услышал!

Ныне занимавший пост начальника царской охраны Асмат не спешил бежать за догонкой.

– Асмаррах-ина, ни одна женщина не стоит того, чтобы так напиваться! Вы уже опустошили четыре кувшина, а еда почти не тронута, – начал было он, но треск расколовшейся крынки прервал его.

– Просто ты черствый, как залежалая лепешка, оттого что не любишь женщин! – заявил царевич, удивленно разглядывая, как черепки просыпаются между пальцев. – Ну а ты, Гаруул, тоже откажешь своему командиру?

Личный шпион самирского царевича поднял косматую голову и мутно поглядел на своего господина.

– Я сичасс, – рявкнул он и исчез под столом.

В изрядно захмелевшей голове Асмарраха мелькнула было догадка о том, что хитрец-подчиненный дурит его, но кто ж их, умные мысли, слушает?

– Ладно, тогда я сам! – пол немного поплыл, но ноги все еще слушались.

Мужчина успешно спустился на два пролета, и, держась за стену, добрался до заветной кладовочки. Там на полу все еще стоял последний большой кувшин с пивом.

Осторожно, чтобы не взболтать, самирский наследник поднял его на плечо. Жидкость тяжело плеснула, заставив опереться спиной о стену.

– Спокойно, ты мне еще нужен! – царевич дружески похлопал глиняный сосуд по красноватому боку, выравнивая положение. – Вот когда ты станешь пустым, как моя башка, я сам тебя разобью! – пообещал он и двинулся назад.

В закутке, где они пили, все так же чадила лампадка. Асмат о чем-то говорил, а лежащий на столе Гаруул его, казалось, не слушал.

«А ведь ты не позволял себе такого с сожжения главного храма Асуреи!» – снова напомнил о себе голос разума, когда царевич опустил тяжелый кувшин на глиняный стол. И правда, прошло уже более трех лет с той ночи. Все выжившие на поле боя не могли без содрогания вспоминать, как один за другим умирали прóклятые товарищи, и пили, чтобы хоть чем-то заглушить ужас. Он тоже пил, пил, пока Мархаш не привел его в чувство хорошим пинком. «Судьба – собака, но неужели ты позволишь себе тащиться за ее хвостом?» – сказал он тогда, глядя на трезвеющего от гнева командира. И он не позволил. А вот теперь опять…

Затычка вылезла из горлышка с заметным трудом. Асмаррах наклонился было над кувшином, и застыл, как громом пораженный.

На темной, слегка покрытой пузырями поверхности, он увидел ее, ту, от которой пытался укрыться в опьянении. Только на этот раз она была совсем другая, но такая же теплая и светлая, какой он видел любимый образ в отражении реки. Сердце дрогнуло и забилось быстрее, разгоняя дурную кровь.

Она смотрела на него. Прямо в душу. В широко распахнутых светлых глазах плескались удивление и радость. Казалось, протяни руку и коснешься. Но тут в темной глубине царевич увидел еще один образ – мужчина, примерно одних с ним лет, держал ее за руку! И в его глазах Асмаррах увидел себя: жалкого, пьяного, упавшего духом. Проклятая кровь мгновенно вскипела в жилах, выжигая все. Кувшин, тяжело вздрогнув, разбился, заливая пол потоками мутной пенной жижи. Товарищи по пьянке мгновенно вскинулись.

– Хватит! Довольно! Не следует мужу терять разум из-за женщины, будь она хоть сама Богиня! Асмат, благодарю, что не пошел у меня в поводу! И тебе, хитрый лис, хватит уже притворяться!

Гаруул нехотя оторвал всклокоченную бороду от стола и улыбнулся.

– Рад, что ты вернулся, командир! Поверь, мы уже думали о том, чтобы искупать тебя в колодце. Только гадали, скольких ты уложишь отдохнуть.

Асмаррах встряхнул патлатой головой, прогоняя последний хмель.

– Идите-ка к покоям госпожи, оба, и никого к ней не впускайте. Асмат, организуй охрану так, чтобы сиятельная никуда не выходила без твоего ведома. Чтоб не могла навредить ни себе, ни ребенку! Гаруул, будь на связи и не упускай госпожу из виду! Мне про все сообщать. А я приведу себя в порядок и снова навещу почтенного Уммат-абу. Завтра мне нужен совет, а без него собрать всю придворную свору невозможно. И найдите Мальхата, пусть предупредит войска в холмах и подготовит провиант. На закате следующего дня я отбываю к Вратам.

***

На совет встревоженные царедворцы собирались с опасением. Мужа сиятельной Иитари-а-Н’кар-Ишаат одни принимали настороженно, а иные – с явным неодобрением. Тем не менее, он сейчас стоял выше всех, и под его рукой было войско.

Шамунт-аба, как обычно, занял место по правую руку владыки, но сегодня трон пустовал. На ступеньку ниже, почти наравне со старым советником, недвижимо стоял самирский царевич, облаченный в богатый парадный доспех и кроваво-красный шерстяной плащ. Золотой шлем он держал в руках. Волосы и борода были убраны драгоценными кольцами и заплетены по карешским обычаям. Длинное цветастое шубату укрывало ноги полководца, придавая ему совсем уж царственный вид.

Сбитые с толку таким необычным зрелищем советники толпились у подножия лестницы, не зная, занимать ли им свои места, и возбужденно шептались.

Наконец в зале мелькнули жреческие светлые одежды, и звон щитов возвестил о том, что все собрались. Асмаррах поднял руку, призывая к вниманию.

– Я собрал вас здесь по своей воле и хочу, чтобы меня услышали! Я пришел сюда не просить, не умолять и не испрашивать позволения, запомните это! Я, волею Богов, супруг владычицы Иитари-а-Н’кар-Ишаат, но я и наследник Самира. Мне повинуются тысячи сынов моей страны. По просьбе Кареша я охраняю его границы и доверил вам следить за благополучием вашей госпожи, да будет с ней милость Всеблагой. Но вы не справились, оставили одну, что едва не привело к ее гибели! Отныне мои люди и храм будут следить за владычицей, пока она не разрешится от своего бремени. Вы же не будете утруждать ее ничем, что может расстроить ее. Все дела будете обсуждать сами, прося согласия у меня и у жрицы Нинтах. Она неотлучно будет при госпоже. Если же пойдете против моего слова – я не буду лить кровь своих солдат, защищая неблагодарных!

Тишина, повисшая в зале, звенела. Блеклые столбы света, проникавшие в световые окна, терялись, смешиваясь с дрожащим пламенем факелов в руках стражи. Серое море сановников боялось вздохнуть. Быть первым после таких слов мог лишь тот, кто поддерживает царевича или кому не жаль свою жизнь.

Многие вельможи выжидающе смотрели на высокородного Шамунта, но тот лишь насмешливо улыбался краешком сухих губ, выжидая, кто же будет первым. Сам он еще ночью был поставлен в известность о решении Асмарраха, да и о причинах такого поступка царевича ему было известно больше, чем многим.

Наконец из толпы выбрался старый полуслепой Аникет-аба, смотритель сада. Свою должность он занимал скорее из почтения, чем за нынешние заслуги. Всеми делами, связанными с садом, давно ведал его внук.

– Не идут ли твои слова против воли владыки и к недовольству Великой Матери, могучий? Пусть скажет жрица, – проскрипел он, шамкая беззубым ртом. За его спиной толпа одобрительно загудела.

– Скажи им, жрица Нинтах, что сейчас стоит надо всеми в новом храме! Скажи им! – Асмаррах вскинул руку, и стражники расступились, пропуская белую фигуру к подножию лестницы.

– Всеблагая велит оберегать женщину и дитя в ней от всех бед, вам это известно. Здоровье нашей владычицы никогда не было крепким, и об этом вам тоже известно. Все мы молимся, чтобы она была благополучна, и вчера дитя шевельнулось. Это благой знак. Но Иитари-а-Н’кар-Ишаат слишком устает и отныне должна пребывать в покоях, не тревожима ничем. Это воля Всеблагой! – на лице верховной жрицы не было ни тени сомнения. Ночью, навестив царицу, она вернулась встревоженной, после чего во всем поддерживала план самирского царевича, вызвавшись неотлучно следить за госпожой.

После столь решительной поддержки храма возражать не осмелился никто, хоть и было заметно, что молчание многих обусловлено лишь страхом. Несомненно, высокородному Шамунту еще предстояло услышать все разнообразие мнений совета, но это будет потом и в виде слухов. Сейчас же старый вельможа наблюдал, как крысы расползаются по углам.

Глава 13 Тьма

Ассуба. Юилиммин

Месяцы тянулись, словно шерстяная нить из-под пальцев неумелой пряхи. После того, как супруг практически запер ее во дворце, Юилиммин совсем потеряла вкус к жизни. Не радовали погожие деньки и мягкое солнце, позволявшее гулять по саду, ни тюльпаны, расцветившие холмы алыми россыпями. Наоборот, царице казалось, что изумрудные склоны обагрены кровью, ее кровью, и она цепенела от страха. Мысли о неминуемой смерти мучили, не давая отдыха, и никакие настои не помогали. Девушка высохла, осунулась. От прежней красавицы, прозванной Золотым цветком, осталась лишь тень.

По утрам, стоило владычице открыть глаза, те немедленно начинали блестеть от слез. Вызвать рыдания могло что угодно: дождь, птицы или неуместное слово. Даже нежные золотистые ирисы, что расцвели к семнадцатой весне ее прихода, были безжалостно растоптаны, а принесший их Асмаррах удостоился проклятий. На украшения девушка даже не взглянула, сразу повела отослать их на нужды храма.

Выросший живот уже не получалось скрыть ничем, и это служило неизбывным источником печали. В дни, когда ребенок сильно брыкался, Юилиммин совсем не вставала с ложа. Она бы с удовольствием и не ела, но за этим неустанно следили. Да и Мисхар через свою служанку советовала не упрямиться, так как голодовки могли убить не плод, а ее саму. Сначала с советницей царица виделась лишь на прогулках и потому заставляла себя иногда выходить в сад. Среди цветущих деревьев они могли говорить без лишних ушей.

Через некоторое время Мисхар начала оставаться в покоях на ночь, вызвавшись сторожить сон сиятельной владычицы. В присутствии советницы Юилиммин чувствовала себя лучше, и старшая жрица Иинат не усмотрела в это никакой беды. Длившаяся почти два месяца истерика царицы начала отступать.

Так минул месяц Большой воды, и пришла пора основного сева. В храме в это время всегда хватает забот: нужно, чтобы засеяли поля, обиходили сады, скот тоже приносил приплод. Нинтах все реже стала бывать в царских покоях лично, оставляя это на своих помощниц. Жизнь била ключом, деревья качали отяжелевшими от цвета ветвями, каждая птица и зверь ожидали потомства.

Царица же, казалось, приняла будущее материнство как неизбежность и частенько теперь показывалась на людях. Даже несколько раз посетила собрания совета, показав, что все еще интересуется делами страны. Но это была пустая суета, красивый сосуд для успокоения челяди. Менять свои планы Юилиммин не собиралась, постоянно думая лишь о том, получится ли так, как ей было обещано.

Иногда по ночам она просила Тиссерит показать ей ту, что жила в лучшем из миров. Богиня почти никогда не отказывала своей новой любимице, хотя такое «подглядывание» почти всегда огорчало девушку – слишком больно смотреть на ту, что почти не чувствует бремени. И хотя живот тоже изрядно вырос, Юлия не сидела на месте. Женщина постоянно куда-то спешила, шутила, смеялась. Казалось, она и не вспоминает о тех, кого оставила здесь, тысячелетия назад. Может быть, считает все страшным сном? Историей? Немудрено: кто же, познав божественные удобства, снова захочет жить в хлеву для скота? Зачем думать о той, чью жизнь ты уничтожила?

Насмотревшись в зеркало вод, Юилиммин лишь сильнее жаждала расплаты, ее ненависть и зависть росли с каждым днем, заглушая любые ростки разумных мыслей. Ради своего плана она через Мисхар раздала часть драгоценностей, покупая верность стражи. «Свои» люди нужны во всяком деле. И Юилиммин было важно увериться, что никто из охраны в нужный день не откроет ее тайн, не побежит поднимать тревогу и защитит от недругов. Все делалось осторожно, чтобы не вызвать ни малейших подозрений у людей Асмарраха, наблюдавших за каждым шагом царицы. План обрастал деталями, прорабатывался и начинал казаться реальным.

Отяжелевшая владычица все чаще пользовалась паланкином, совершая почти ежедневные визиты в храм. Участия в общих обрядах она больше не принимала, предпочитая в своих молитвах уединение, но служительниц и жриц радовало уже то, что «божественный сосуд» не оставляет их. Нинтах, глядя на взбодрившуюся царицу, с облегчением выдохнула, а зря.

***

Срок родов подошел неожиданно, и скрыть его начало, как планировали Юилиммин и Мисхар, оказалось сложно. В один из первых дней месяца Счастья, днем перед той ночью, когда Серебрянорогий посещает Небесный чертог, начались схватки. Они изрядно напугали юную царицу, хотя весь последний месяц ей ежедневно рассказывали, как все должно происходить. Девушка пыталась успокоить себя, но ничего не помогало. Спазмы возвращались, заставляя сгибаться пополам, сердце заходилось в бешеном ритме, а в горле стоял ком.

Промучившись около получаса, владычица послала за Мисхар, та прибыла немедля и развила бурную деятельность: успокоительные чаи, отвлекающие песни, все, что в богатых семьях считалось правильным и полезным в такой ситуации. Царица повеселела и Нинтах расслабилась, а вскоре и вовсе уверилась, что тревога ложная. Будущая роженица больше не стонала и даже изъявила желание посетить храм.

Не поверил в разыгранный спектакль только тот, кто и сам частенько прибегал к обману. Не став откладывать, Гаруул решил оповестить Асмарраха. Он оседлал коня и поспешил на восток, передав слежку Наилю.

***

Боль пронзала каждый кусочек, мышечные спазмы то скрючивали тело в три погибели, то отпускали, лишь для того, чтобы через несколько мгновений вернуться с удвоенной силой. Действие расслабляющего отвара закончилось. А ребенок, словно спеша наверстать упущенное и прийти наверх у отмерянный срок, тревожно ворочался в утробе. Иногда молодой женщине казалось, что она не выдержит, задохнется или закричит, разрушив все. Но она терпела. Стиснув зубами наполненную чем-то терпким тряпку, из последних сил старалась не стонать.

Когда настало время идти вниз, Юилиммин с трудом заставила себя подняться с жесткого ложа, выделенного ей для дневного отдыха в одной из верхних комнат.

– Я не дойду, Мисхар! Не выдержу! – голос больше походил на скулеж собаки, но схватка скрутила девушку, заставив почти повиснуть на руках советницы.

– Ты сможешь, сиятельная! Ты идешь говорить с Богами, прекрасная, мудрость и сила должны идти с тобой рядом! Только Властительница Ночи сможет здесь помочь, но она не любит слабых. Иди, и пусть твои мольбы будут услышаны! – мягкие теплые руки женщины обхватили девушку за плечи, распрямляя их. Юилиммин, побледнев от усилий, сделала несколько мелких шажков, превозмогая над собой.

– Твоя спина не согнется, твои ноги не споткнутся, твои губы не издадут ни стона! Это верно и именем Ее запечатано, – шептала наговор Мисхар, покрывая голову и плечи юной властительницы белым покрывалом, чтобы сделать ее неотличимой от десятков служительниц храма.

– Моя спина не согнется… – эхом еле слышно повторяла наговор девушка, стараясь контролировать каждое движение.

– Может, мне выпить еще твоего отвара? – все же решилась спросить она, едва перетерпев схватку.

Но Мисхар отрицательно покачала головой.

– Больше нельзя, сиятельная, больше не поможет. Но я возьму часть твоей боли и унесу в свое сердце. Поспеши и будь тверда в желаниях, я же буду молить Отраженную о тебе. Помни, с той стороны не любят сомнений!

***

В темной, пропахшей курениями алтарной комнате, словно каменные истуканы стояли две жрицы. Именно они должны правильно принять роды и совершить ритуал, иначе милосердная Тиссерит не примет жертвы. Мисхар же осталась отвлекать вездесущую Нинтах наверху, создавая впечатление, что сиятельная царица изволит отдыхать, кушать и молиться. Она же должна была поставить доверенных стражей охранять вход в храм, на случай, если… Но об этом даже думать было страшно.

Как же Юилиммин хотелось, чтобы эта мудрая женщина была сейчас рядом с ней вместо незнакомых и пугающих жриц. Поймут ли они, если вдруг она не уйдет? Если ее обманут? Сомнения терзали душу сильнее боли. Что если? Что… Как сможет все одна? Справится ли?

Появление Тиссерит она ощутила всем телом. Холодная струящаяся тишина коснулась разгоряченного лба, провела по животу и проникла внутрь. Сердце замерло от всеобъемлющего ужаса, легкие же наоборот, полыхнули огнем. Окружающие звуки растворились в безвременье, а суета исполняющих над ней обряд жриц сделалась какой-то блеклой и неважной. Даже родовые муки отступили перед этой тенью.

– Он такой хорошенький, он будет хорошо мне служить, – прогремело-прошелестело в ушах. – Неужели не жалко? Неужели не хочешь его увидеть? Нет? А-а-а, так ты и не думаешь о нем! Ты боишься… Боишься! Думаешь, обману тебя…

От неизмеримого ужаса перехватило дыхание. Две посвященные метнулись к забившейся в припадке роженице, но все их действия были не важны. Ничто не было важно перед этой силой.

– Богам нужно верить, верить… Не сомневайся, верь мне!

– Я верю! Я готова! Я верю! – закричала Юилиммин одними глазами, убеждая в этом себя со всей возможной горячностью. Сомнения, притаившиеся в душе, дрогнули, но не отступили. Девушка бессильно глотала дымный воздух ртом, словно рыба, лишенная воды. Еще миг – и Владычица уйдет! Нет, уйдет она! Как ушла ее мать… Уйдет вниз, туда, откуда нет возврата. Медленно, в мучениях угаснет, так и не сумев открыть глаза.

– Я верю! Я – твоя жрица, и моя жизнь принадлежит тебе, Владычица! Моя кровь – твоя жертва, мое дыхание – по твоей воле!

– Не-е-ет! Мне нужно больше веры. Этого еще не достаточно. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Шагни вперед! Шагни, и я перенесу тебя туда, куда ты так хочешь. В мир, где есть все, где тебя ждет тот, кого ты выбрала. Знаешь, он сейчас летит спасать ее в Джатти, так как твоя глупая половинка не успела вернуться. Поверь, она хотела, но здесь главная ты! – темнота над ней улыбнулась узкими бледными губами, обнажив ровный ряд острых белых зубов.

– Но мое дитя, ты обещала! Ты обещала, что оно родится благополучно! – прошептала девушка, из последних сил стараясь удержать сознание. При одной мысли о том, что ее будущее может пострадать, страх перед божественным гневом отступил.

– Ах, да что ей будет! В то время люди, словно боги, сама знаешь. Иди же ко мне, я отнесу тебя!

– Подожди, подожди, я, я… – беззвучно шептала девушка, сжимая зубами мокрую, слюнявую тряпицу со снадобьем, что сунули ей в рот жрицы, пытаясь заглушить крики. Сомнение и страх все еще держали, заставляя цепляться за жизнь. Но ужас от мысли, что она прогневит божество, подталкивал как хороший хлыст.

– Поклянись! Поклянись, что не обманешь, Владычица! Поклянись! – новая волна боли накрыла ее, заставив окружающую реальность померкнуть. А тьма, нырнувшая в ее чрево, заворочалась, раздирая изнутри.

Богиня беззвучно рассмеялась. Этот смех раскатился под сводами, словно трескающийся под ногами лед. Юилиммин показалось, что воздух внутри алтарной стал холодным и тягучим. Каждый вдох теперь обжигал, приближая страшный конец.

– Ты требуешь от меня клятвы? Смеешь сомневаться? – ее голос был тих и пугающ. Он обволакивал сознание, заставляя волосы вставать дыбом. – Не забыла ли ты, ничтожная, с кем говоришь?! Не думаешь ли, что мои слова словно ветер пусты?

Серые тени перед глазами заметались, темный свод над головой дрогнул, а сознание зашлось в отчаянном надсадном крике:

– Твоя власть велика, и я песок у ног твоих, Милосердная! Нет сомнений в моем теле, но есть в мыслях! Прояви же ко мне, ничтожной, милость, прими жертву и плод из чрева моего восславит тебя, а пришедшая вместо меня будет искуплением до конца мира. Восславляю имя твое ныне и сделаю его почитаемым там… Именем той, что сторворила осколок, заклинаю тебя! Силой его заклинаю тебя! Светом его заклинаю тебя… Как родится всякий от света ее, так уходит под власть твою! Да будет нерушимо слово твое, словно камень, вечным будет слово твое…

Темнота дрогнула, словно поморщившись, но не пропала. Боль, крутившая живот, отступила, принося облегчение, но Юилиммин боялась пошевелиться – была ли она права, использовав одну из тайных формул? Никогда раньше не прибегала она к знаниям, что заучила в далеком детстве, когда связала судьбу с Иинат.

– И все же жрица Матери всегда остается ею! – расхохоталась та, что царила теперь над всем. –Уж не желаешь ли ты ЕЕ милости? Жаль, что ОНА не услышит тебя…

Но измученная и напуганная девушка уже была не в силах ответить. Она лишь бессильно смотрела вверх прозрачными глазами. Белки их налились кровью от напряжения, делая картину еще более жуткой. Светлые волосы, забранные заботливыми руками Мисхар, теперь растрепались и потемнели от катящегося градом пота. Кровь, ее собственная и рыбья, смешиваясь, покрывали бледную как снег кожу страшным узором.

– Не бойся, жрица, я не нарушу слова, клянусь найденным светом! Я не из тех, кто не платит за товар. А товар редкий! Но и ты не забудь, что твое драгоценное тело получит Эрнааль, если ты вдруг решишь проявить милость к той, что сломала твою жизнь. Это будет слишком жестоко даже для нее! – богиня снова рассмеялась. – Последний раз жертва его страсти умирала две луны, разлагаясь заживо! Его ласки убивают, его прикосновения обжигают, а поцелуи – яд. Помни о том и не будь жестока с той, что придет на твое место.

– Я помню, Милосердная! Я приказала твоим прислужницам завершить обряд как следует. Да прольется ее кровь во славу твою! – ледяное прикосновение темной богини заставило девушку вздрогнуть всем телом.

– Я знаю. Тогда продолжим… – волна дикой боли снова скрутила тело. – Пришла пора явиться моему дару!

***

Новый храм. Асмаррах

Асмаррах ворвался в храм, словно стихийное бедствие. Десяток царской охраны, ожидавший свою госпожу, был смят в течение нескольких секунд. Воины едва успели прикоснуться к клинкам, как были повержены отрядом самирцев. Их клинки разили без жалости, словно одержимые тем же безумием, в котором пребывал сейчас их предводитель.

Пинком распахнув тяжелую дверь, отделявшую храмовые покои от наружного двора, Асмаррах обвел пылающим взглядом преддверье. Не ожидавшие подобного девушки-служки замерли от неожиданности, выронив из рук у кого что было.

Парой широких шагов преодолев расстояние, отделявшее его от ближайшей жрицы, Асмаррах сгреб ее за грудки и прорычал:

– Где царица? Говори!

Сама не своя от ужаса девушка не смогла выдавить из пересохшего горла ни звука, за что была отброшена могучей рукой, а обезумевший военачальник устремился к следующей жертве.

– Где царица?! – снова прозвучал то ли рык, то ли гром.

На этот раз в руки самирскому принцу попалась более сведущая жрица, которая трясущейся рукой смогла ткнуть в сторону небольшой лестницы, ведущей в верхние кельи. Но жест пришельца не удовлетворил. Он стиснул предплечье женщины и прорычал:

– Веди!

Жрица бессильно оглянулась в поисках поддержки, но ее взгляд встретил лишь недружелюбно-бесстрастные лица самирских воинов. Часть из них сомкнули ряды, прикрывая спину своего командира, часть распределилась, блокировав все проходы и не давая находящимся в зале поднять панику.

– Веди, жрица, или я за себя не ручаюсь! – царевич, не церемонясь, подтолкнул свою жертву в сторону лестничного проема. – Гаруул! Найди Нинтах! Хоть из-под земли достань, но она должна быть здесь!

Коренастый бородач, один из тех, что маячили за спиной, коротко кивнул и скрылся в основном святилище.

Ступени узкой лестницы подняли их на несколько метров над землей и оборвались широкой площадкой.

– Где? – снова рыкнул Асмаррах, безжалостно встряхивая пленницу. Та от всего происходящего то и дело норовила лишиться чувств, но постоянные тычки приводили женщину в чувство.

– Н-н-не знаю! – пролепетала она, боязливо сжимаясь. – Царица обычно отдыхает в покое на самом верху, там, откуда есть выход на крышу.

Эти слова явно огорчили захватчика. Он очередной раз встряхнул жертву и рыкнул свое: «Веди!» – чуть менее грозно.

Последний пролет лестницы принес свои сюрпризы. Там, вопреки обычаям, вторженцев ждали два вооруженных, одетых в полную защиту огромных стража. Девица, которой приходилось идти первой, от неожиданности ойкнула, чем невольно помогла самирцам. Не успели звуки ее возгласа затихнуть, как царевич одним движением сбил ее с ног. Над головой лязгнуло. Бронзовые клинки со звоном скрестились.

Узкий проход ограничивал маневр как нападавшим, так и защищавшимся. Сжавшаяся в комок под ногами жрица еще больше мешала, а потому царевич хорошенько пнул ее в сторону лестничного проема. Женщина охнула, но убралась, однако соперник оказался на удивление достойным. Он блокировал собой проход, как пробка кувшин, позволяя своему напарнику предупредить тех, кто был в покоях. Неизвестно, сколько бы времени ушло на то, чтобы убрать здоровяка с пути, но за спиной раздался короткий вскрик на самирском:

– Ложись!

Царевич, не раздумывая, упал и вжался в стену. Тонкий нож с чавканьем вонзился в шею другого воина. Наиль метнул следом еще один, не оставляя стражнику никакой надежды на спасение. Второй нож попал в правую руку, и клинок со звоном упал на серые каменные плиты.

Одним рывком Асмаррах вскочил на ноги, но двое из его прикрытия уже ворвались в покои, взяв на себя остальные сюрпризы.

– Женщин не убивать! – выкрикнул им вслед царевич, прорываясь следом.

В маленькой, скудно обставленной комнатушке почти никого не было. На узком каменном ложе, лишь немного прикрытом тонким соломенным матрасом, свернулась в комок незнакомая, до смерти напуганная темноволосая девушка. Еще две или три женщины боязливо жались по углам. Их лица не выражали ничего, кроме ужаса. На полу, пронзенный сразу двумя копьями, валялся охранник.

– Где ваша госпожа?! – рыкнул на дрожащих, словно листы под ветром, женщин Асмаррах. – Где сиятельная Иитари-а-Н’кар-Ишаат? Где Юилиммин-аша?!

Но слова бессильно рассыпались в пространстве. Ни одна из женщин была не в состоянии вымолвить и слова. Тогда царевич, схватив за плечо ту, что сидела на кровати, одним движением сдернул ее на пол.

– Кто ты такая и что делаешь здесь, говори?! – рыкнул он.

Хрупкая девушка, от силы встретившая пятнадцатую весну, взвизгнула и залились слезами. Понять, о чем она лопочет было невозможно, а потому Асмаррах, отшвырнув ее, схватил другую. Эта была значительно старше, а потому вопила внятнее, но все равно недостаточно вразумительно.

Взбешенный этаким лопотанием, царевич изо всех сил ударил женщину по лицу и хотел уже было шагнуть к следующей, как вдруг услышал:

– Она ушла, господин! Та, что ты ищешь, ушла!

От неожиданности Асмаррах обомлел, глядя прямо в лицо истерившей всего минуту назад женщине. Она сидела на полу, держась за щеку, но былой страх исчез.

– Что ты сказала? – мужчина схватил ее за складки одежд на груди и легко поднял. – Куда она ушла, говори!

– Она ушла вниз, воин! Она ушла вниз! И ты не сможешь ее достать, сын царя! Ты опоздал! – бесстрастно повторила та и вдруг рассмеялась хрипловатым безумным смехом, словно бы была готова обернуться вороной.

– Оставь ее, командир! – окликнули сзади, помешав свернуть шею каркающей безумице. – Она в нижних помещениях храма. Эта девушка говорит, что она ушла вниз не очень давно. Надо поспешить!

Отбросив, словно травяную куклу, взахлеб хохочущую женщину, Асмаррах метнулся назад к лестнице.

– Поспешим! Надеюсь, что старшая жрица нам поможет!– крикнул он и исчез.

***

Они нашли нужную лестницу как нельзя вовремя. Жрицы в светлых одеждах, просившие его о чем-то, люди, посмевшие встать на их пути, – он просто разметал их всех. Злость горела в груди так ярко, что лишала возможности остановиться и подумать. Если бы не Гаруул и Наиль, он бы, скорее всего, не заметил и главной жрицы. Испуганная женщина с плачем бросилась им под ноги, рискуя быть зарубленной. Эта участь уже постигла всех тех, кто пытался помешать Асмарраху войти в храм.

– Где? – только и смог выдавить из себя разъяренный самирец.

– Она не могла покинуть храм, а мы все обыскали. Остался только… – жрица осеклась, но гневный взгляд собеседника заставил ее открыть тайну.

– Мы не спускались только в нижнее святилище. Туда нельзя ходить непосвященным! – неуверенно произнесла она, понимая, что для самирцев это не аргумент.

Следующий рык лишь подтвердил ее догадку.

– Веди!

Темная лестница была очень узкой, но это совершенно не смутило воинов. Гаруул попытался было нырнуть в проход первым, но не успел, оттертый могучим плечом.

Картина, представшая их взору, была ужасной, даже для тех, кто принимал участие не в одной битве. На высоком темном алтарном камне, на какой-то грязно-бурой тряпице лежало окровавленное, беспомощно распростертое тело роженицы. В дымном сероватом воздухе, словно бесплотный дух, над ним покачивалась фигура в темных одеждах, а в ее руках слегка подрагивало крохотное тельце ребенка. Вторая фигура уже занесла длинный черный ритуальный нож над неподвижным телом женщины.

Она… Такая желанная и беспомощная… Бледная кожа, словно снег на вершинах гор, а по ней змеится огнем алый узор крови. Тонкие руки, сухими плетьми свисающие с жертвенного камня, и ни единого признака жизни. Как тогда, как там… Как тогда… Только вот сейчас все иначе!

Асмаррах на мгновение застыл, предоставив Гаруулу возможность действовать. Царский телохранитель и шпион медлить не стал. Свистнувший в воздухе короткий клинок вошел в шею существу с ножом и фигура, покосившись, начала заваливаться. Тут уже «оттаял» наследник Самира, одним ударом отбросивший падающий на спину труп, а следующим отправив фигуру, державшую ребенка, в небытие. Маленькое детское тельце неуклюже вывалилось из разжавшихся рук, но было мгновенно поймано отцом. Ребенок дернулся и заорал, расправляя легкие. От этого крика царевич едва не выронил крохотное тельце, но ловкие руки верховной жрицы ловко подхватили дитя. Бледная прежде кожа младенца наливалась живым цветом.

– Милостью Великой Матери! – только и смогла охнуть женщина, глядя на распростертое на алтаре тело. На него теперь глядели все. Жрица – с ужасом, но со знанием дела, Гаруул и Наиль – с тревогой и страхом, а Асмаррах – словно громом пораженный.

– Она… – едва выдохнул царевич. Жрица, привычная ко многому, уже взяла себя в руки и пеленала слабо всхлипывающего новорожденного в край своей накидки.

– Пока жива, но мне нужно ее осмотреть. Прикажи своим людям подняться и привести сюда всех мудрых, всех, кого ты оставил в живых! – женщина с явным осуждением посмотрела на Асмарраха. – У тебя сын, могучий воин, но надолго ли Всеблагая оставит его в этом мире – не знаю. Ты свершил убийство в стенах ее храма и, должно быть, навлек гнев на свою голову. Но я тебя не смею осуждать. Моя вина велика. Что повелишь делать дальше?

– Если ты можешь – спаси ее. Сына я заберу и позабочусь о нем. Не хочу даже знать о том, что произошло здесь, но эта женщина все еще владычица Кареша, – он протянул руки к ребенку, требуя отдать его. Жрица вздохнула и уступила, запеленав младенца в свою белую накидку.

– Я виновата в этом. Ты предупреждал, но я не понимала, насколько твои слова серьезны. Она же избранная, божественный сосуд, и сделать такое… Прости, твои глаза видят дальше моих, я виновата перед тобой. Я виновата перед Всеблагой и Единой. Твоя жена содеяла страшное, но часть ее вины на мне!

В полутемную комнатку протиснулись две знающие. Они молча оттеснили Асмарраха от алтаря, закрыв собой страшную картину перепачканного кровью тела.

– Все, что здесь произошло, должно остаться в храме, по крайней мере, пока я не покину Ассубу. Кормилицу сыну я найду, он ни в чем не будет нуждаться. Передай благородному Шамунту, что Ремишмат со своим войском уже в пути. Самир же Карешу больше не нужен, а потому мы покидаем его. Я отпишу о том. Только не знаю теперь, каких богов молить? Слышал ли кто из них мои клятвы? Но если у тебя есть еще вера – моли Иинат, чтобы спасла нас всех от того, что последует за моим уходом.

– Да прибудет с вами милость Всеблагой. Я напишу, когда все будет ясно. В Богах сомневаться не стоит, я буду молить о вас Иинат, и ее милостью все как-нибудь разрешится, – заверила его жрица, глядя, как темные силуэты исчезают во тьме лестницы.

– Осмотрите здесь все. Владычицу нужно без лишнего шума доставить во дворец. Ей невозможно оставаться в этих стенах! Старуху Миран погребите тут, она знала, кому служит. А эту, – жрица кивком головы указала на тело, валявшееся в изголовье алтаря и все еще сжимавшее в руках нож, – скиньте в сухой колодец на заднем дворе. Она чужестранка и не достойна памяти.

Жрицы понимающе кивнули, провожая старшую понимающими взглядами. А та, прямая, как древко копья, в одной нижней тунике, покачиваясь, словно в медитативном трансе, медленно начала свой подъем по лестнице.

В храме Матери вновь прорастает зерно,

Где сокрыла свой лик подарившая смерть.

Десять раз поднимусь я навстречу заре,

Десять раз посмею назад посмотреть…

Произнесенные тонким голосом слова древнего заклинания дробились, отражаясь от стен, и исчезали, сливаясь с темнотой.

***

Голубые кафельные стены, пеленки цвета хаки и неритмично помаргивающие лампы дневного света под потолком – все это отчего-то смешило. Разве такое сейчас бывает? Наверное, все было так лет тридцать назад, но не сейчас… Конечно, Джатти далеко не самый современный город, но все же. И как это я забыла о сроках? Мне казалось, что у меня есть как минимум две недели. Как говорится – мать предполагает, ребенок располагает.

Врачи центрального роддома, конечно, несколько удивились, когда покрытый пылью грязный армейский внедорожник лихо затормозил у приемного покоя. Удивились, но, надо признать, не растерялись. Стоило мальчикам скрыться за дверьми, как сразу появились санитары со складной каталкой. Меня, не слушая протестов, уложили и лихо помчали по больничным коридорам.

Никогда раньше не попадавшая в такую ситуацию, я была удивлена и немного ошарашена. Окружающая действительность все больше начинала походить на фильм-катастрофу, в котором мне досталась не последняя роль. Вот только текста не выдали и сценарий не показали. Лампочки тускло проносились над головой, кто-то из персонала отдавал короткие приказы, в ушах шуршало нескончаемое шарканье больничных тапочек, а воздух пах хлоркой.

Дальше всех сумел прорваться в недра больницы Марат. Невзирая на окрики медперсонала, он оставался рядом с каталкой, пока не появился врач. Только тогда он отступил, сунув мне в руку телефон. Стоявший рядом санитар мгновенно выхватил мобильный из моих рук и вернул юноше с коротким: «Не положено!»

– Все хорошо. Только позвоните Константину Александровичу, Марат! – только и успела крикнуть я, прежде чем аспиранта выгнали за дверь.

После осмотра со мной перестали обращаться, как с умирающей. Наоборот, теперь, невзирая на схватки, заставили ходить по кабинетам самой. Это было неудобно, но реально. Боль внизу живота скручивала сильно, но коротко, оставляя достаточно времени на действия. И вот теперь я лежала на кушетке, от нечего делать рассматривая потолок родовой палаты.

В том, что Константину сразу же сообщат, я не сомневалась. Скорей уж боялась того, чтобы лишней паники ему этим звонком не нагнали. У него же может быть операция. При этом нельзя волноваться. Ничего, рожу и причин ругаться не будет. Интересно, какие глаза будут у моей дочки? Татьяна своим экспертным мнением напророчила светлые, как у Кости. Но кто ж знает? А вот волосы скорее темненькие, как у меня… Но будет непременно красавицей! Надо будет настоять, чтобы звали Алисой. Всегда хотела…

Пришла новая схватка, медсестры и акушерки засуетились, навешивая на меня какие-то приборы.

– Все идет отлично, Юлия Владимировна. Ваш муж поставлен в известность. Подумать только, вы жена гения! – не удержалась одна из акушерок, поправляя мне подушку.

– Хватит болтать! Вызовите анестезиолога и подготовьте кресло, – дежурный врач мне достался очень строгий. Что ж, это даже к лучшему.

– Все хорошо, не ругайте ее, – попыталась защитить женщину я, но сама получила отповедь.

– Несомненно, все будет хорошо. Но чем вы думали, позвольте спросить? Как я понял, вы начальник археологической экспедиции и вам должно быть стыдно! Подвергли опасности еще не рожденное дитя, перепугали все наше отделение! Я без малого сорок лет принимаю роды и повидал многое, но такого цирка еще никто не устраивал, хоть бывало всякое, уж поверьте. А теперь, будьте так добры, перебирайтесь на кресло. Пора уже.

От всех этих претензий мне внезапно стало так легко и смешно. Столько людей волнуется за меня. И врач мне достался самый лучший – нет сомнений. Осталось всего-то ничего – родить.

Глава 14 Дежавю

Не знаю, что вытолкнуло меня в реальность. Помню только, как при очередной потуге сознание вдруг дернуло и куда-то поволокло неостановимым потоком. Тревоги не было, как не было и страха. Окружившая меня красноватая пелена ощущалась удивительно прохладной и мягкой, а звуки, что наполняли ее изнутри, казались далекими и нереальными. «Наверное, так умирают», – пронеслось в голове, когда нечто теплое и безгранично сильное, словно пушинку, подхватило меня и понесло дальше. Прочь от суеты и звуков. Наверное, так рождаются... Тело парило, словно там, где я оказалась, никогда не слышали о гравитации. А может и не тело, а воспоминания о нем.

Сколько я провела так – не знаю. Все это время единственным, что не позволяло отключиться, были далекие, словно бы забытые, ощущения. В них я была не одинока, а любима и желанна, словно мой Хассин обнимал меня, вел, не давал оступиться. Иногда он был далеко, на грани реальности, но временами я ясно чувствовала прикосновения его сильных рук. Может быть, это и пробудило меня? Не знаю…

Теплый, немного дымный воздух заполз в ноздри, заставляя сделать вдох. Красноватые всполохи заплясали на веках, побуждая открыть глаза, а внутри пружиной сжатое предчувствие задрожало, готовое в любой момент распрямиться. Я вернулась! Я чувствовала это каждой клеточкой, каждым сантиметром кожи. Я вернулась в Кареш, в прошлое, но «в когда»? Все эти и без того сказочные путешествия были за гранью разумного. Быть может, время закольцовано и я снова в начале истории? Для ответа нужно открыть глаза, найти в себе силы и поднять веки. Но сделать это оказалось сложнее, чем обычно. Слипшиеся ресницы были словно приклеены к коже, и разлепить их удалось далеко не с первой попытки.

Взору предстал расписной лазурный потолок, изображающий небесный свод. Россыпь золотистых звезд, выстроившись в лестницу, вела к Небесному Чертогу. «Точно такая же роспись была в личных царских покоях большого дворца Ассубы», – всплыло в голове. Проведя почти полгода в родном времени, я не забыла этого. «Значит, я действительно вернулась!» – мысль запрыгала в сознании солнечным зайчиком. Сразу захотелось встать, побежать, отыскать любимого и обнять его. Ведь я уже и не надеялась найти дорогу сюда! Но я здесь! По милости ли Всеблагой или по колдовству, но здесь! Только вот…

Боль тупой волной прокатилась по телу, заставив сердце бешено забиться. Первое движение принесло с собой ужас – тело отказывалось служить! Попытка произнести хоть слово закончилась слабым стоном. «Да что не так? Что со мной? Боже, а где мой ребенок?! Зачем я здесь? Почему?» – вопросы вились в голове, словно рой, паника нарастала, охватывая сознание.

Пересилив себя, мне удалось поднять руку. Белые тонкие пальчики, дрожащие от слабости, несомненно принадлежали Юилиммин. Значит, снова поменялись. Тревога отступила. Царевна обязательно присмотрит за малышкой, ведь именно она решила завести это дитя. Так что все будет в лучшем виде.

Я осторожно опустила руку туда, где должен был находиться живот, ведь никакое покрывало не сможет скрыть беременность на позднем сроке, но ничего не нащупала. Вероятнее всего, родила и царевна. «Царица», – поправила я саму себя, согласуя реальность с памятью. В голове снова загудели тревожные колокола. Все оставленные мне воспоминания были пропитаны злостью, презрением и страхом. Похоже, все проведенное здесь время девушка боялась, боялась и ненавидела… меня. От осознания этого факта потемнело в глазах.

Видимо, стон, сорвавшийся с пересохших губ, был громким. Где-то завозились, и легкие шаги сообщили, что я здесь не одна. В поле зрения возникла молоденькая девушка, судя по одеждам, из нового храма. Она наклонилась надо мной, близоруко щурясь, и, увидев, что я смотрю на нее, отпрянула.

– Милостью Всеблагой воссияет день! – взмолилась она. – Сиятельная госпожа, вы меня видите?

Саркастичная часть меня хотела отшутиться, но реальное тело издало лишь стон.

– Мгновение, я сейчас! Сейчас кликну знающую! – пискнула девушка и унеслась звать на помощь.

«Можешь не торопиться, я все равно не смогу уйти», – с раздражением подумала я и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, принялась медленно ощупывать тело.

По всему выходило, что и здесь я родила, но где же мой ребенок? Разумеется, кормить сама высокородная женщина не будет, а потому он наверное с кормилицей, успокаивала я воображение. Точно неизвестно, но у многих народов древности так и было. Правда, немного позже… На тысячу лет позже… Но было! И почему я в прошлый раз совершенно не интересовалась этой стороной жизни царей? Ах да, я же была влюблена и думала совсем о другом! А еще была война… И пожар… И гибель отца. Слезы навернулись на глаза и струйками потекли по щекам. Я совсем забыла, что это тело гораздо острее реагирует на все невзгоды, чем мое собственное.

«Вот и хорошо, Юилиммин много глупостей не сможет натворить. Все же гормоны играют в нашей жизни огромную роль, а с возрастом мы становимся спокойнее», – нашла я очередной плюс в сложившейся ситуации.

Меж тем покои наполнялись народом. На этот раз надо мной нависло знакомое лицо одной из старших жриц нового храма – Нинтах. Надо сказать, что она серьезно изменилась: улыбчивое круглощекое лицо осунулось, под глазами темные мешки, а на губах ни тени улыбки. Но хуже всего был взгляд – холодный, оценивающе брезгливый. Женщина смотрела на меня с нескрываемым презрением и отвращением, словно бы перед ней лежал не человек, а лягушка с вывороченными внутренностями. Не понимая, что происходит, я принялась рыться в обрывках воспоминаний, и от того, что открылось, мне стало плохо.

В храме имели полное право проклинать меня! Как же так? Зачем же Юилиммин пошла на этот шаг? Как она могла отринуть милости Всеблагой Матери и опуститься до подобных обрядов? Ведь она правила этой землей от имени и во имя великой Иинат! Она – божественный сосуд!

Я затравленно поглядела на Нинтах, которая, не скрывая чувств, осматривала и ощупывала мое тело. Собрав остатки сил, я попыталась выдавить из себя хоть слово, но пересохшие губы едва пошевелились.

– Напоите ее! – заговорила жрица с помощницами, совершенно не обращая на мои усилия. – Можно попробовать дать немного молока с медом. Пару ложек, если сможет проглотить.

– Хвала Всеблагой, милость дарующей, теперь сиятельная владычица поправится? – пролепетал нежный голосок одной из тех, кто находился вне поля зрения. В глубине моей души встрепенулся огонек надежды, очень уж хотелось узнать подробности того, что со мной случилось.

– Великая Иинат милосердна ко всем, кого создала. Но выводы делать пока рано. Иногда мы открываем глаза, чтобы в последний раз взглянуть на то, что сотворили. Принеси, питье, а потом протрите ее. Горячка еще не прошла, надо бы… – голос Нинтах отдалился. Напрасно я напрягала слух, чтобы понять остальные слова. Женщина удалилась ко входу или намеренно говорила тихо.

В поле зрения вплыла молоденькая служанка, а может и ученица. Ее свежее личико светилось юностью и здоровьем, а выражение на нем было крайне сочувственное.

«Наверное, просто не знает всех подробностей, вот и жалеет», – подумалось мне.

Губ коснулась тряпица, сладкая жидкость по каплям потекла внутрь. Я собрала непослушным языком капли и с трудом проглотила. Молоко сделало кожу влажной и мне удалось немного приоткрыть рот. Желудок слабо заворочался, сообщая о том, что давно уже пуст.

«Сколько же дней я здесь лежу? Надо бы выяснить…» – от сладкого в голове немного прояснилось, и мысли с новой силой засуетились. Пришлось закрыть глаза, чтобы хаос превратился в ровный поток.

Первая и главная задача – выжить. На ней и следует сосредоточиться, так как в противном случае все остальное не важно. И выкарабкаться нужно любой ценой! Что-то подсказывает мне, что, умерев здесь, я не вернусь назад – место занято. Параллельно с этим, по мере сил, конечно, стоит получить полное представление о том, что же наворотила здесь без меня Юи. Совершала обряды во славу владык Нижнего мира – полбеды. Нужно понять, что подвигло ее на это? Следует учесть, что юной особе всего семнадцать. Здесь это вполне солидный возраст, но все же…

А еще мой ребенок… Мысли о нем красной чертой пронзали сознание. Вдруг малыш не выжил? Вдруг родился не совсем здоровым? Материнство внутри меня рвалось в бой, сдерживаемое лишь телесной слабостью.

Я даже удивилась, когда осознала, что подумала о любимом в последнюю очередь. Хотя здесь поводов для беспокойства меньше. Асмаррах – взрослый мужчина, способный позаботиться и о себе, и о государстве. Но почему он не пришел? Ведь я даже не слышала, чтобы о нем говорили…

Неприятный холодок пробежал по спине, а в ощущениях всплыла ярость. Милосердная, Юи ведь и прежде его не любила! Но если раньше с этими ощущениями мне удавалось справиться, то теперь я ощущала разросшееся, хорошо выпестованное чувство, весьма близкое к ненависти. Вся любовь теперь ютилась лишь в той части, которая была мной.

«Нужно приготовиться к худшему, хотя эта проблема – меньшее горе», – пронеслось в голове.

***

Я не помнила, когда утомленное раздумьем сознание покинуло меня, погрузив тело в тяжелый сон. Время словно стирали ластиком. Следующий кусочек моего бодрствования был ощутимо длиннее. Меня накормили каким-то сладковатым киселем и дали попить.

Нинтах приходила снова, осматривала, морщилась, но даже заговорить со мной не пыталась. А вот девочка, приставленная к царской особе сиделкой, была гораздо общительней. Правда, она явно не рассчитывала на то, что больная ей ответит, а оттого разговоры были почти ни о чем. Так общаются с парализованным, которого не хотят расстраивать. Но информация по крупицам все же просачивалась.

Прошел день, принесший за собой ночь-забвение, а наутро мне наконец-то удалось сесть. Пусть совсем ненадолго, но это позволило убедиться, что все части тела по-прежнему мне подчиняются. Голова от подобных подвигов мгновенно закружилась, но, прежде чем бессильно упасть обратно, мне удалось осмотреться.

Я действительно была в своих покоях, тех, в которые поселил меня отец после покушения. Почему, став владычицей, Юи не перебралась отсюда, я не имела понятия. Да и обстановка не особенно изменилась: все тот же тяжелый резной деревянный стол у оконного проема, а на нем стройные ряды горшочков, баночек и коробочек с косметикой и притираниями, большое медное зеркало и пара вычурных светилен для масляных ламп. Чуть глубже на небольшой скамеечке, привалившись всем телом к стене, спит девушка-служанка. Двуцветная полосатая накидка с узором по краю говорит о том, что она не из простых горожан и ни в коем случае не рабыня. Скорее всего, дочь кого-нибудь из свиты. Ее темные кудрявые волосы выбились несколькими прядями из хитро сплетенной прически, но золотых и серебряных бусин не заметно. Ожерелье же на шейке совсем простенькое: один ряд сердоликовых овальных бусин, разделенных бронзовыми колосками-оберегами. Подобные этим украшения мы находили в нескольких захоронениях.

Тяжело дыша, я откинулась на спину, радуясь тому, что сон моей сиделки не слишком чуток. Судя по свету, сейчас еще очень рано, а потому есть время подумать, прежде чем придет с осмотром Нинтах.

Слабость говорила о том, что при родах я потеряла много крови, а значит, нужно позаботиться о восполнении гемоглобина. За месяцы беременности я наслушалась от врачей про это столько, что теперь могла бы подрабатывать диетологом. Похоже, эти знания теперь пригодятся. Осталось только вспомнить, как говорить – два дня безуспешных попыток издать хоть что-нибудь кроме стона, расстраивали.

Уверившись, что бешено стучавшее сердце успокоилось и перед глазами ничего не плывет, я перевернулась на бок. Так можно спокойно осматривать комнату, не напрягая ослабшее тело.

Возле ложа на плетеном столике обнаружился кувшин. От одного его вида желудок приглушенно заурчал, требуя пищи. «Плевать, даже если там вода для обтираний – все равно выпью!» – решила я и поползла к краю постели. В сосуде действительно оказалась вода, но, судя по запаху, чистая. Извернувшись змеей, я прижалась пересохшими губами к шершавому краю посудины и потянула на себя. Прохладная влага потекла в рот, освежая. Как же давно я не пила вот так, полными глотками!

Дай волю – осушила бы весь кувшин, но разум подсказал, что скукоженный от голода желудок может не выдержать этого. А потому, сделав десяток мелких глотков, я отстранилась. Блаженство разлилось по телу. Как мало нужно измотанному человеку для счастья! Напилась и довольна, пошевелилась – молодец, села – герой! Если не отступаться, то скоро из высушенного полутрупа стану нормальной девушкой. Главное – не перестараться.

***

Следующие два дня были потрачены на тайные тренировки. Пользуясь тем, что в предрассветные часы прислуга спала и видела сладкие сны, я разминала ослабшие руки и ноги, садилась и даже пробовала встать. Получалось с переменным успехом, но сдаваться было нельзя.

Днем же я позволяла делать с собой все, что сиделки считали нужным, не сопротивляясь, но и не помогая им. Наоборот, частенько закатывала глаза, изображая слабость и сонливость. Это позволяло безнаказанно подслушивать разговоры ухаживающих за мной девиц, которые полагали, что владычица пребывает в забытьи.

Каких только историй я не наслушалась. Далеко не все из них касались деяний юной владычицы за прошедшие месяцы, но многое прояснилось. Особенно огорчал рассказ о том, как владыка над войсками Асмаррах в безудержном гневе зарубил в храме более десятка воинов личной охраны владычицы и несколько жриц, вершивших темное подношение. Если верить тому, о чем с благоговейным ужасом в голосе судачили прислужницы, то реки крови, пролитые в священном месте, непременно должны были вызвать гнев Всеблагой. И если в храме на этот счет молчали, то, несомненно, для того, чтоб скрыть страшную правду. Девушки ждали гнева и боялись его, небезосновательно полагая, что проклятие должно пасть на царицу и весь ее род. Скудные крохи информации порождали слухи, а те, попав на благодатную почву неведения, колосились буйным цветом. Так я узнала и о том, что Самир теперь уж наверняка сочтет неподобающее отношение к своему наследнику оскорбительным и выдвинет войска. Ведь если раньше отношения царственной четы были просто натянутыми, то теперь, после покушения на жизнь сына, самирский царевич спешно покинул Кареш, дав приказ своим воинам следовать за собой. А владычица-то при смерти – разве это не кара? Вот что бывает, если нарушить законы предков! А какие жуткие лица были у самирцев! И все в крови, все в крови! Теперь лик Иинат сокрыт от Кареша! Всех ждет голод и неурожай еще пять циклов! Великий Маарш-а-Н'мах-Ишана, да прибудет он в счастье у ног Великой Матери, желал совсем не этого! Конечно это лишь слова, но все беды произошли по воле самирского божества! А еще шепнули, что ОН велел разграбить алтарь! Может, ОН и владычицу проклял и подчинил своей воле? От подобных россказней мне частенько хотелось сбежать, но чаще – испариться на месте.

Вот только затягивать игру со слабостью дольше было нельзя. Скудная диета из муки, меда и молока не позволит быстро восстановить силы, следовательно, царица должна начать править. Хотя бы своей собственной судьбой. Оттого на следующее утро я встретила служанок сидя и со всей возможной твердостью в голосе потребовала принести супа!

***

Дворец Хонт, сады. Нинмах-аша

У всех бывают трудности, особенно когда проиграл битву и был вынужден бежать, спасая свою жизнь. Все эти прописные истины бывшая царица Кареша знала очень хорошо, что совершенно не мешало ей огорчаться по этому поводу. А в последнее время огорчаться было чему: сладкоречивый владыка Кумиш, похоже, вел свою игру. Если в прежние времена он не просто говорил о братских отношениях их народов, но и многое делал для сближения стран, то нынче все обещания оказывались гнилым зерном.

Нинмах-ашу неплохо приняли в богатом Хонте, сердце столицы. Кормили-поили, но бросаться на помощь не спешили. Молодой наследник Мандару, на которого ранее делала ставку опальная царица, оказался не столь решительным и жадным до власти. При всем своем грозном виде, он был послушен отцовской воле даже в тех делах, где имел собственную точку зрения. Как ни плела интриги молодая красавица-жена, но во всем упиралась в верноподданичество супруга. Нужно было искать другой подход, но какой? Какой?

Относительно младшего хоннитского отпрыска дела обстояли еще хуже. Старуха Нарамман, имеющая огромное влияние на своего владетельного сына, не просто не спешила помогать, а словно бы издевалась над «бедной сестрой», попавшей в столь тяжелое положение. Несмотря на то, что у женщин были схожие взгляды на ряд вопросов, – контакт не клеился. Хотя в одном деле Нинмах-аша преуспела, заронив в душе властной старухи ненависть к избраннице любимого внука. Во многом помогло и то, что после гибели отца Юилиммин снова стала вести себя как прежде: взбалмошно и себялюбиво. Надо сказать, что прошлогодние перемены в характере падчерицы страшно раздражали царицу. Повзрослевшая и «перебесившаяся» царевна представляла реальную опасность. Она была такой разумной, спокойной, целеустремленной, что Нинмах уже почти поверила в слухи про «воплощенного» царевича Тишрина. Хотя Айш-Ибет уверял, что это совершенно невозможно.

Теперь же юная царица Юилиммин, совершенно не умевшая управлять, снова проявилась. Оставленные во дворце осведомители мгновенно донесли до своей госпожи весть о том, что правительница постоянно грустит и приходит в раздражение при одном лишь виде своего супруга. Мало того, прогнала свою ближайшую соратницу Каи! Все это не могло быть объяснено беременностью. Нинмах, сама не раз бывшая в положении, отлично это понимала, а потому взамен «опальной» знающей ловко протолкнула свою фигуру. Но кто бы мог подумать, что и этот дальновидный ход обернется провалом?

Кандидатка в приближенные юной владычицы казалась идеальной: верная и всем обязанная милостям Нинмах, искренне принимающая верховенство всемогущих Богов! Теперь же она, ползая на коленях под ногами, плакалась, пытаясь выдать желаемое за действительное!

– Уверяю тебя, сиятельная госпожа, дольше оставаться мне было нельзя! Он бы убил нас всех! – слезы и сопли ручьями текли по потемневшим от дорожной пыли щекам Мисхар. Женщина появилась совершенно неожиданно и совершенно разрушила появившийся было положительный настрой опальной царицы. А ведь день начинался совсем не дурно!

– Клянусь своей жизнью, бесподобная, у юной госпожи нет шансов! Я опоила ее, лишив сил родить! Ребенок умрет, не появившись, и его мать уйдет вслед за ним! Поверь, милостивая владычица, только твой сын – семя могучего владыки Маарш-а-Н'мах-Ишана, да будет он спокоен, – достоин править землей Кареша!

– Тише, тише! – истерика шпионки набирала нешуточную громкость, а, как известно, везде есть уши. – Успокойся, Мисхар-хон. Умерь шум, что ты наделала, не накликай беды.

Нинмах ласково подняла валявшуюся в пыли советницу и помогла ей сесть на одну из резных каменных скамей. С этой слабодушной нужно что-то делать, но прежде - узнать все подробно. Как жаль, что Сельмиш сегодня должен сопровождать царевича Мандару на охоте. Мужчины всегда умеют быстро успокоить женщин!

– Итак, милая, расскажи мне подробно обо всем, что случилось. Будь мне глазами с того мига, как отправила последнее послание, – голос бывшей владычицы был сладким как мед. Она тонкими пальцами подняла за подбородок заплаканное лицо своей служанки и заглянула в ее глаза своими темными, как оникс, очами.

«Боится, очень боится!» – заключила она, только силой воли удерживаясь, чтобы не отпустить скользкий грязный подбородок этой глупой неумехи. А ведь это был идеальный план! Но не нужно спешить, не нужно спешить…

– Тебе удалось все подготовить к ритуалу? Удалось убедить Юилиммин-даши избавиться от назойливых жриц?

Шпионка кивнула, немного успокаиваясь.

– Все шло очень хорошо, сиятельная госпожа, даже очень хорошо! Юная владычица была такой одинокой, такой беззащитной и напуганной, что легко доверилась моим словам и опыту. Она и сама хотела странного, госпожа. Поверьте, я никогда о таком не слышала! Она говорила, что была в Небесных Чертогах, в месте, где могла жить, подобно Богам! Я не поверила сначала, но она говорила так, словно действительно бывала там, – Мисхар запнулась, облизывая потрескавшиеся сухие губы. Добраться до Тахлаша всего за четыре дня тяжело и мужчине, но она очень спешила. Ласковое обращение госпожи вселяло надежду на то, что и в этот раз прекрасная царица не оставит свою верную рабу милостью.

Царица же, словно прочитав ее мысли о глотке воды, изящно поднялась со скамьи и поманила за собой.

– Идем, верная Мисхар, продолжим там, где нам принесут еды и питья. Сегодня необычайно жарко, не находишь?

***

Если бы перед ней была глупая рабыня, Нинмах бы не поверила ни одному слову из услышанного, но Мисхар была образована и умна. Рода женщина была не низкого – младшая из дочерей одного из уважаемых царедворцев. Ее ждала безбедная жизнь, так как ее удачно отдали замуж. Но потом, в один год, девушка потеряла все. Сперва сгорели в пожаре дом и хозяйство, от горя в считанные дни угас отец. Следом за ним в Нижний мир сошел и муж, оставив беременную жену на сносях. Но и ребенка спасти не удалось. Напрасно трудились жрицы Всеблагой, сохранив ей жизнь. Юной Мисхар она была не нужна. Бесцветно провести оставшиеся годы в положении рабыни в доме родных мужа? Жить вечно попрекаемой всеми за то, что не покинула свет? Уйти и служить той, которая не слышала ее мольбы или не снизошла до них? Нет, лучше сгинуть; если не принимает день - поможет ночь! Только счастливая случайность, что свела отчаявшуюся женщину с приближенными царицы, сохранила ей жизнь. Пытливый ум и упорство позволили ей со временем возвыситься, стать управительницей и советницей. За много лет она ни разу не подводила Нинмах, аккуратно продвигая волю госпожи среди вельмож. Оттого здесь было над чем подумать: либо последние крохи разума покинули золотоволосую царевну, либо не обошлось без вмешательства высших сил, а об этом стоит говорить не здесь и не сейчас.

– То есть царевна говорила тебе, что жила в Небесном Чертоге, и что же было потом? Зачем же возвращаться из подобного места? – дождавшись, пока девочки-служанки покинут покои, тихо спросила Нинмах.

– Не знаю, милостивая госпожа! Только бедная девочка совсем от этого ум потеряла. Все плакала от того, что Иинат ее больше не слышит. А я думаю вот о чем: Всеблагая покарала ее и отвернулась не зря, ведь нарушено было пожелание владыки! От того и мучения, от того и слезы. Ходили слухи о том, что это самирские происки, что они на нее порчу навели. Я это поддержала, как ты велела, госпожа!

– Хорошо, Мисхар. Расскажи мне теперь о последнем твоем дне в Ассубе. Если царевна сама была не прочь отдать свою жизнь во имя Исцеляющей, то что же помешало этому?

– А помешал, мудрейшая, все он же, Асмаррах, будь он проклят на веки вечные! Видимо, не удалось нам отвести глаза его псу шелудивому! Видимо, прознали они о чем-то, но как – не пойму. Одно думаю – жрица эта, что возле царевны поставлена была, им весть послала. Только она могла, но против нее у меня власти не было. Поставил ее самирец паршивый, весь совет запугал! Кричал, грозился, что сей миг оставит Кареш на разграбление степным шакалам! – Мисхар выдохнула и отпила из кубка. Было видно, что все случившееся было женщине небезразлично, а оттого винить ее в лени было нельзя.

– Про угрозы самирского выродка я достаточно наслушалась! Побереги мой покой. Гораздо важнее, чтобы ты рассказала, что он сделал в тот день.

– Прости, что говорила лишнее, госпожа. Но тот день страшный. Ворвался с оружием в храм… Убил всех, кто был внизу… Двадцать воинов отправил в Нижний мир! Даже, говорят, жриц не пощадил! Как сама жива осталась – не ведаю. Схватил, думаю, шею сломает. Орет что-то, а я и дышать как забыла! Посверкал глазищами, швырнул наземь, вниз поспешил. А я, как в себя пришла, покрывалом жреческим укрылась и вниз. Жрицы бегают, суетятся. Кровь по камням растекается. Схоронилась за колонной и увидела, как самирцы уходят. Вроде и сверток несли, думаю, что дитя. Только вот не жилец он. Обещан, как дар должен быть. Девочка-то совсем ум потеряла, все готова была отдать, лишь бы Милосердная утешительница вернула ее в ту страну!

Картина потихоньку складывалась. Удивительная разумность царевны после неудачной попытки отравления находила объяснение. Возможно, богиня «спасла» свою любимицу, перенеся в свои чертоги… Но кто тогда был вместо нее?! Может и правда Тишрин?! Как же хотелось все узнать, но способностей говорить с Богами ей не дано. Значит, придется просить других, но такие знания открывать нельзя.

– А Юилиммин? Ты дождалась и узнала, что с ней стало? Смогла ли твоя женщина убить ее? Успела ли? – от нервозности Нинмах аж прикусила себе пальчик. Как бы ни пыталась величественная царица побороть свои вредные привычки, но иногда все же теряла контроль. Вот и теперь, слушая Мисхар, она принялась кусать ногти.

– Не знаю точно, милосердная госпожа, но не гневайся! Я видела, как жрицы выносили тела. Всех троих, и все в крови. Никто не шевелился, но убедиться не удалось. Поверь, госпожа, Справедливейшая получит свою жертву. А не она, так Хозяин страха. Невозможно ей жить после всего, что было!

– Хорошо, верная Мисхар, успокойся! Все будет хорошо, – царица ласково взглянула на свою служанку. Конечно, жаль терять преданного человека, но чем меньше людей знают о произошедшем, тем лучше.

– Я хочу, чтобы ты завтра съездила для меня кое-куда. Сегодня отдохни, приведи себя в порядок, чуть свет приходи. Дело срочное, но на тебя, мои глаза, могу положиться.

– Сделаю, как велишь, госпожа, да будешь ты здорова и довольна! Не пожалеешь, что послала Мисхар!

Глядя в спину удаляющейся женщине, Нинмах вдруг снова ощутила некоторую печаль. Да, на такие жертвы идти тяжело, но иначе тайну не сохранить! Если будет на то воля Тиссерит, смерть будет не слишком мучительной. Ничего кроме «козьей смерти»* опальная царица сейчас предложить не могла.

Примечания:

«Козья смерть» – одно из названий аконита, очень ядовитого растения, яд которого вызывает паралич.

Глава 15 Куда мне идти – всюду пропасть

Каждый шаг из Кареша отдавался болью в сердце. Стоило смежить веки, как перед глазами вновь и вновь представало истерзанное, мертвенно-бледное, залитое кровью тело. А еще крик: резкий и пронзительный, разрывающий сознание на части, вспарывающий, словно острый нож. Тогда Асмаррах, задыхаясь, словно рыба, выброшенная на берег, вскакивал и, подобно загнанному зверю, начинал мерить шагами землю вокруг шатра.

Уже на второй день их путешествия молоденькая кормилица начала беспокоиться. Дитя, запеленатое в кокон из тряпок, молчало, и только когда в маленький рот начинало течь молоко, ребенок немного оживлялся, слабо причмокивая губами. Даже умудренная жизнью Каи, прекрасная знающая, стараниями которой на свет пришла не одна жизнь, не могла помочь.

– Твой сын очень слаб, – вздыхала она, аккуратно прижимая сверток к груди. – Только милость Всеблагой держит его. Молись, проси за него, отец! Может, она смилуется хоть над тобой.

Асмаррах ничего не рассказал старухе о том, что произошло в храме, но та словно чувствовала беду. На привалах он не раз видел, как, зажав в сухих пергаментных ладонях серебристую лошадку, его подарок, женщина молится. И отчего-то знал, за кого она просит. За нее… За ту, что он оставил умирать на алтаре храма.

Но угрызения совести порождали не только боль. Царевич все чаще ловил себя на том, что срывает гнев на воинах и слугах. Хвала Эну, нашлось, кому это остановить. Стоило кормилице или Каи вынести сверток с сыном, гневные слова застревали в горле, а жегший его огонь обращался сырой глиной. Но вслед за нежностью просыпался страх.

Чтобы не расстаться с разумом, Асмаррах нагружал себя работой. Ходил за лошадьми, таскал тюки с поклажей наравне со всеми. Глядя на предводителя, не смели отлынивать и воины. Но порой в груди становилось особенно тесно, тогда он всю ночь мог провести без сна, спасаясь от дурных видений. В эти часы ему хотелось излить внутренний яд хоть перед кем-то. А кому он мог довериться, кроме той, что приняла его как сына.

– Я пропал, Каи, – я умер там, вместе с ней!

Они сидели вдвоем позади походного шатра, который ставили на ночь для женщин и ребенка. Робкий костерок из выбеленного речными водами плавника тихо потрескивал, едва разгоняя ночную мглу и почти не давая тепла.

– Я едва могу вести себя, как подобает моему имени. Иногда едва сдерживаюсь, чтоб никого не покалечить, такой гнев рождают мои чувства. А иногда готов лить слезы, подобно женщинам! Я не могу этого сдержать, Каи, каждый раз, едва понимаю, что мой сын может покинуть мир… они туманят взор.

– Так бывает, Асмаррах-ани, так бывает! Слезы текут у всех, даже у Богов, а ты лишь человек. Это даже хорошо, что горе просачивается. Подобно тому, как вода проедает скалу, дурное выходит из тебя, – старая жрица говорила тихо, но в голосе слышалась неподдельная теплота, которую женщина обычно прятала от окружающих.

– Не уверен. Как бы огонь Кесхала ни горел в жилах, он не способен сжечь все, что мучает меня. Он подобен этому костерку: мечется, потрескивает и едва греет. Я закрываю глаза и вижу ее, открываю глаза и страдаю от того, что не вижу. Ты говорила, что это не она, – и была права, но это знание не может выжечь ее образ. Разум говорит, что за половину совершенного моей женой я должен убить ее. Разум говорит: «Дома полно красавиц и любая с радостью станет твоей!» Но я не могу думать о другой…

– Ваша любовь была благословлена Двумя, так думаю. А против желания Богов человек пойти не в силах, – задумчиво отозвалась старуха, снова вертя амулет-лошадку в пальцах. – Помочь-то можно, но все пути не легки. Чего же ты хочешь?

Асмаррах поднял голову и посмотрел, своими бездонно-черными глазами прямо на нее.

– Я хочу, чтобы мой сын жил. Хочу, чтобы я снова жил. Разве может подобный мне вести войско? Разве может стать достойным предводителем людям? Нет, они скажут: «Он потерял голову от женщины! Разве можно нам терпеть над собою такого человека? Разве Эну даст ему место в своей колеснице?» И будут правы. Помоги, названная матерью! Помоги, исцели меня!

А из его глаз, нависая бездонной пеленой над миром, на Каи глянула ночь. Пока еще теплая, согреваемая легкими язычками пламени… Но этот облик было невозможно ни с чем спутать. Такая же тьма плескалась в расширенных от ужаса зрачках Юилиммин в ту ночь, когда царица, лишившись разума, оклеветала ее. Старая жрица на миг всей кожей ощутила явное присутствие высших сил. За ними с интересом наблюдали.

Каи беспокойно заерзала на тюке, что служил ей сиденьем, а потом, словно бы невзначай, опрокинула стоявшее у костра ведро с водой. Неприятное ощущение исчезло.

– Ох, неловкая я, словно черепаха! – воскликнула она сокрушаясь. – Наверное, и тюк намок…

Асмаррах поднялся и попытался помочь женщине, но как только их одежды соприкоснулись, прохладные жесткие пальцы впились ему в руку.

– Исцелить тебя в одно мгновение я не в силах, мой мальчик. Дай мне и себе время. Часто о том, от чего желал избавиться в молодости, начинаешь жалеть при седых волосах, – тихий шепот старой жрицы был больше похож на шелест сухой травы. – Судьбой вашей владеют не люди, значит, избавить от боли способна та, что сотворила ее причину. Потому есть у меня лишь один совет: хотел привести в свои земли Иинат – приведи! Построй храм достойный, славь ее, как умеешь. Здесь я буду тебе опорой. И да ниспошлет Всеблагая счастье. Если можешь – проси и Быка. А не можешь – проси своего Бога и славь его, ибо идем мы в царство и под власть его.

– Ты говоришь загадками, Каи! Можно ли мне сделаться жрецом, а не воином? – самирский царевич от изумления растерял все свое меланхолическое настроение. – Построить храм – деяние достойное царя, и я сделаю так, но разве можно мольбами спасти сына?

– Мальчику нужен прежде всего покой! Осмотрю его снова утром. Пока мы говорили, я о многом думала, – женщина снова, как ни в чем не бывало, опустилась на свое сиденье, но руки от царевича не убрала, и ему пришлось присесть рядом на корточки.

– Я чувствую рядом с тобой тень, и это тень из Нижнего мира! – снова зашептала старуха. – Повелителям его подвластно многое: они умеют исцелять, но чаще погружают сердца во тьму. Но ведь и зерно не растет, если не зароешь в землю. Так ты закопан в гнев и страх. Но живое семя пробивается к свету. Так взывай же к той, что родила свет, если не хочешь жить во тьме. Говорящий с Богами воистину достоин царствовать.

– Хорошо, я услышал тебя, – Асмаррах почувствовал, как разжалась крепкая хватка жрицы, и поднялся.

– Я сделаю питье, что позволит спать без снов, если хочешь. Но оно притупляет ум! – добавила вдруг старуха, все еще глядя на молодого мужчину.

– Нет, по крайней мере, не сейчас, – задумавшись на мгновение отозвался он. – Путь дальний, заснув слишком крепко, можно потерять жизнь. Иди отдыхать, я проверю лагерь.

Каи не отводила взгляд, пока фигура самирского царевича окончательно не растаяла в темноте.

– Ох и не нравится мне это! Чую, хлебнешь ты бед, сынок, если забудешь свой цветок. Если не забудешь, впрочем, тоже. Можно ли умилостивить ту, что отражает свет, не навредив свету? Можно ли выйти из реки сухим?

***

Дорога до Самира растянулась больше чем на месяц. Путь через хоннитские земли задержал их на десять дней, но дела войск требовали внимания царевича. Он, казалось, немного забылся, ежедневно мотаясь по позициям, слушая отчеты, отдавая приказы. Самирские войска, оттеснив Хоннит от торгового пути, теперь вынуждены были постоянно контролировать занятые земли, подавляя все попытки Кумиш-Шебеша вернуть их обратно. Длившееся уже более полугода противостояние было вялым, но не позволяло вывести из региона даже часть войск. Наоборот, больше половины карешского отряда Асмаррах оставил здесь, забрав в столицу раненых и увечных.

По Хоннитской долине они ехали уже в составе солидного каравана. Усилившаяся жара вынуждала двигаться медленно, давая отдых животным и людям в полуденные часы. Маленький царевич, окруженный заботой кормилицы и жрицы, был жив, но по-прежнему вял и тих. Его темно-синие глазки открывались лишь на время кормления.

Если на пути следования встречался храм, старая Каи настаивала на остановке. Асмаррах не решался перечить, понимая, что жрица вряд ли просит об этом из прихоти. Он и сам один раз заставил себя посетить храм Серебрянорогого, особо почитаемого хоннитским народом. Сделать это оказалось нелегко, так как каждая мозаика, каждая статуя напоминали ему о данной клятве, и о той, кого он навеки оставил. Тем не менее, отдавать дань уважения богу-охотнику было необходимо. Путь предстоял неблизкий и покровительство будет не лишним.

Вырубленный из розоватого камня алтарь был завален подношениями – люди благодарили божество за добрую охоту, рождение детей и приплод скота. Здесь во множестве лежали резные или даже покрытые золотыми чехлами рога быков, украшенные весенними цветами черепа горных коз и баранов, куски мяса и ливера на глиняных плоских блюдах. От всего этого изобилия в зале отчетливо пахло кровью. Асмарраха, привычного и к более страшным зрелищам, неожиданно замутило. Перед глазами, словно призрак, вновь предстало покрытое красно-бурыми разводами прозрачно-бледное тело Юилиммин. Владычица Кареша, нагая и босая, протягивала к нему свои тонкие руки и беззвучно открывала залитый кровью рот, словно силясь о чем-то сказать. Царевич сильно зажмурил глаза, тряхнул головой и вновь открыл их. Видение исчезло. Перед ним был только алтарь, на который следовало возложить дары.

– Если ты слышишь, рогатый Лучник, ответь мне. Ты ли послал видение? Хочешь напомнить о клятвах? Испытываешь? Дай знак, чтобы я понял его!

И хотя Асмаррах едва шептал слова, ему казалось, что каждое из них грохочет под сводами, словно боевая колесница.

Он осторожно скосил взгляд на жрецов, но те с безразличными лицами служили обряд, словно ничего не происходило. Их неподвижные полуобнаженные тела маслянисто поблескивали в свете факелов и жаровен, словно живые статуи, а низкие голоса сплетались в утробный гул.

Главный служитель протянул в сторону самирского царевича плоское блюдо, намекая, что ждет подношений. Его выбеленное лицо было совершенно бесстрастным. Украшенная огромными серебристыми рогами голова, качнулась, многочисленные подвески на ней пришли в движение, порождая позади себя пояску теней. Они качались, сливаясь друг с другом, скользили среди красноватых отблесков, перерождаясь в образ. Асмаррах оцепенел. Серебрянорогий ответил! На светлой стене, вскидывая к невидимым небесам тонкие руки, кружилась она. Казалось, он видит всполохи солнца на амулетах, белые одежды, летящие по ветру. Словно бы она вновь просила его: «Остановись!», - как тогда в ущелье Врат.

Руки и ноги делали свое дело, но разум далеко не сразу вернулся к нему. Он дошел почти до лагеря, прежде чем тяжелая пелена видений померкла.

Вечером, он разыскал старую жрицу и, как мог, поведал ей о своем «разговоре» с богом. Женщина внимательно слушала, потом долго молчала, покусывая тонкие губы. Наконец, тяжко вздохнув, заговорила:

– В том, что это вещее видение, сомнений нет, но вот его смысл… Если бы не создания с той стороны, я бы немедля повернула, но они все время идут позади. За тобой или за ребенком, но идут след в след. И избавиться от них сложно. Надеюсь, Боги твоих земель помогут отвратить их, а потому говорю – иди вперед. Иди, не оглядывайся. Можешь не послушать меня, но я желаю добра. Милосердная Иинат да не оставит и поможет!

– Но это видение, этот танец! Она звала меня, что если я упущу шанс? – голос самирского наследника был встревоженным.

– Может, и так, может, и так… – задумчиво проговорила старуха и вдруг впилась в него своим прозрачным острым взглядом. – А ты больше ничего не забыл мне рассказать, царевич?

Ее голос звучал жестко и холодно, словно в момент наполнился льдинками.

– Я не смогу помочь, если не поведаешь мне всего, что происходило при рождении твоего сына. Как угадать, отчего владыки Нижнего мира так интересуются живыми? Пусть ты и наследник, но пока не царь и не жрец, чтобы стать им интересным. Значит, дело в мальчике…

Асмаррах тяжело вздохнул и с мольбой посмотрел на старуху. Он, как мог, запрещал себе думать об этом, но женщина была непреклонна.

– Или я знаю все, или, клянусь именем Милосердной, не смогу помочь!

Пришлось говорить, с каждым словом заново переживая кошмар.

Теплая ночь с мириадами мерцающих звезд стелилась вокруг, где-то в еще не выгоревших от дневной жары травах стрекотали насекомые. Слабый ветер трепал легкие, как пух, седые волосы жрицы, забирался под полы одежд, но Каи сидела неподвижно, словно оборотилась в камень. Наконец она моргнула, пожевала сухими губами и произнесла:

– Когда вывел вола из-за стены – и слепой увидит… Не нужно жалеть меня, мальчик, плачь о себе. Та, что была тебе женой, думаю, заключила договор с той, что нашла осколок. Надеюсь, не надо объяснять, почему это плохо? Не знаю, чего она хотела, но ребенок служил залогом и должен быть принесен в жертву как плата, думаю я.

Асмаррах вскочил. Ярость воспылала в нем так ярко, что жрице казалось, она видит ее отблески на земле.

– Даже если они Боги, я не отдам им сына! Клянусь бородой Небесного Отца, да поразит меня его копье, если будет не так! Никто не посмеет отобрать у меня мою кровь, женщина! Слышишь? Никто!!!

– Сядь и остынь! Или желаешь, чтобы твои тайны знал каждый воин? – голос Каи снова заледенел, словно пытаясь загасить пламя, бушевавшее в царевиче. – Видать, люди не врут, что ты проклят. Может быть, это и спасает. Но дай голове остыть, огонь обжигает и запалившего. Не знаю, что говорят в твоей земле, но мы верим, что умершие уходят в Нижний мир, где правят два Божества. Им можно служить, можно ненавидеть или бояться, это не уменьшит их власти над живущими по воле Иинат, ибо как против дня стоит ночь, так против жизни - смерть. От них невозможно утаиться и обмануть, как придет срок. Их желания не ведомы смертным, как траве не ведомы мысли быка. Твоя жена попросила их о чем-то и должна была заплатить за это.

– Это не моя жена, жрица! Она лишь приняла ее облик! – пламя, поумерившее было свой пыл, с новой силой взметнулось вверх.

– Может и так, но глаза людей видят иначе. Боги богами, но беда бродит среди людей. Ты писал в Самир о своем решении покинуть Кареш? Ты знаешь, как нас примут? – попыталась перевести разговор в другое русло Каи.

Асмаррах от этого еще больше помрачнел, но гнев умерил.

– Да, я отписал владыке о своем решении. Отписал давно, но с тех пор вестей не получал. Понимаю, отец будет недоволен, но уповаю на его мудрость. Хотя не уверен, что ему дороже: сын или земли.

***

Вестник из Самира встретился им на восточных границах Хоннита. Писал не владыка, а Нарамман. На первый взгляд бабушка приветствовала возвращение блудного внука, но предостерегала, что ситуация с Карешем не вызывает радости у повелителя Асармериба.

«… Гнев владыки велик, но мудрость не меньше, возвращайся без страха. Все дела в землях Хоннита передай Ташмету и Инуму. Позаботься о людях должным образом. После приходи в Асар, но прежде пожелай мне благоденствия. Ты сказал, что заберешь дитя – все ли благополучно? Будет на то воля Эну, я помогу тебе с этим делом. Глаза мои ждут радости от встречи с тобой».

Получив весточку, царевич сделался лишь более отстраненным, молчаливым. Он по-прежнему утром и вечером находил время заглянуть к новорожденному сыну, но теперь это было лишь формальностью. Бросив мимолетный взгляд в плетенку, служившую малышу колыбелью, и убедившись, что младенец спит, Асмаррах покидал женщин и возвращался к воинам. Гневные выплески теперь почти не случались, но и разговоры по душам тоже. Опасаясь, не задумал ли названный сын чего плохого, Каи начала сама искать возможности поговорить.

Случай представился далеко не сразу. Их отряд медленно продвигался вдоль маленькой горной долины, петляя вместе с неглубокой речушкой, несшей воды на земли Хоннита. Утром следующего дня предстоял подъем на перевал, а потому лагерь разбили рано, чтобы подготовить все по свету.

Наблюдая за тем, как разводят посты, старая жрица выжидала, когда военачальник останется один. И вот, убедившись, что молодой царевич не спешит, а спокойно сидит, глядя на речные перекаты, возникла за его спиной, устало вздохнув на всякий случай.

– Хотелось бы ошибаться, но что-то омрачает тебя, могучий воин, – мимоходом осведомилась она, словно бы находиться за пять сотен шагов от лагеря для старых жриц было абсолютно нормально.

Самирец поднял свою кудлатую голову и посмотрел на ту, что потревожила его покой. Посмотрел равнодушно, почти отрешенно.

– Зачем ты здесь, женщина? Чего-то хочешь? – фыркнул он, словно перед ним была не названая мать, а чужачка.

Каи прошла вперед, развернулась и присела. Ее изборожденное тонкими морщинками лицо оказалось вровень с головой царевича.

– Просто так приходят только потерявшие разум. Я же вижу, что тебя что-то гнетет. Поговори со мной, может, помогу чем, – бесцветные глаза старухи были сейчас словно вода в горном ручье: прохладные и бездонные.

– Ничего такого, с чем бы я не справился, Каи, ничего такого, – попытался было уйти от ответа Асмаррах, но не смог. Слишком уж завораживающим был взгляд старой жрицы. Он словно выманивал слова, подталкивая к разговору.

– Просто я возвращаюсь в Асар, а там у меня не будет ничего… Да, все думают, что я любимчик отца, на моей стороне сама мудрая Нарамман! Но нет, Каи, там я танцую на острие меча. Мне столь же тяжело зависеть от воли владыки Асармериба, как летать птице, запертой в клетке. Нужно взвешивать каждое слово, каждый поступок, прислушиваясь к шепоту за спиной. Чуть оступился – немилость. Как я смогу защитить там своего сына? Как я смогу отстоять свое имя? Кто я теперь? Я сбежал из Кареша. Я не опустошил его, не сжег, а сбежал! Отец же ждет только побед. Побед! ПОБЕД! Но я не Бог и устал… Понимаю, стоит ослабнуть воле и меня сожрут. Великий Самир не един, полон противоречий. Южные земли, Кайнак, Ойгур – все стороны света только и ждут, когда правитель выкажет слабость. А я именно та злая собака, что не позволяет овцам разбежаться! Но и ее убивают, когда выпадают клыки… – царевич вздохнул, но продолжил: – Да, Каи, меня радуют победы. Мне нравится уважение солдат, но делает ли меня это счастливым? Нет. Теперь нет. С некоторых пор лишь одна женщина способна на это. Вот я сейчас вспоминаю, как мой наставник однажды сказал: «Женщины делают нас сильными, но они же лишают силы». А я только рассмеялся. Тогда я получал любую, какую хотел, и делал с ней все, что мне было угодно. Им нравилось, и нравилось мне. Знаешь, у меня вроде бы даже есть ребенок от одной из наложниц, так говорили… Но мне это все, как свист ветра в кувшине, – заметил, но не запомнил, веришь? Теперь же я боюсь за своего сына. Но если покажу привязанность к нему, Нарамман сделает его орудием и будет через то управлять мной. Да, она желает добра, но я давно уже понял, что добро для всех разное.

Асмаррах говорил и говорил, глядя на темнеющие клыки перевала, за которыми только что скрылось жаркое дневное светило. Самые вершины гор еще полыхали оранжевым и золотым, но здесь, в долине, все постепенно обретало ночной синевато-серый оттенок. В колючих кустах выше по склону, заливаясь, пела какая-то птица, монотонно выводя журчащие рулады, ей изредка вторили соседи. Мир продолжал жить, совершенно не замечая двуногих созданий с их переживаниями и проблемами.

– Знай, мудрая Каи, что я люблю мать своего отца. Она вырастила меня. Я восхищаюсь Нарамман. Ее ум остр, словно клинок, она даже сейчас еще красива и опасна, словно пустынная змея. Ей невозможно не восхищаться. И она меня любит, подобно змее, которой нравится лежать на теплых камнях, пока те не остынут. Но стоит сделать резкое движение – змея укусит, убьет. Она не умеет жалеть. И от этого страшно, но где вернее укрыть сына, чем у нее? Мальчик слаб, ему нужна забота, нужны знающие. Но с каждым шагом приближаясь к дому, я все больше понимаю, чем рискую.

Старая жрица неподвижно сидела рядом и, как показалось царевичу, заснула. Но стоило ему замолчать, встрепенулась и подняла веки.

– Есть ли у тебя, могучий предводитель, те, кому ты доверишь свою жизнь не оглядываясь? – тихо спросила она. Сейчас Каи тоже немного напоминала Асмарраху змею: неприметную, пыльную, но от этого не менее опасную.

– В моем отряде найдутся такие, мудрая. Да и тебе верю, ибо ты подарила мне жизнь, – удивленно откликнулся он. – Но зачем это?

– Я думаю, как умерить груз на твоих плечах, наследник Самира. Как защитить тебя и твоего сына. Но решение здесь не простое. Не всякий согласится, – женщина сделала паузу, пожевав сухими губами. Царевич же почувствовал, как разгорается в нем нетерпение. И хотя жрица молчала всего несколько мгновений, он был готов вытрясать из нее слова.

– Крепись, мой мальчик, – внезапно мягко продолжила Каи, – открылось мне, что на твоем сыне лежит проклятие…

Асмаррах вздрогнул, но жилистая рука, вынырнувшая из-под серых одежд, схватила его.

– Остуди голову, царевич! – чуть громче и жестче продолжила она. – Здесь клинок не помощник. И к мольбам наложившие порчу останутся равнодушны. До тех пор, пока я не найду способ помочь ему, твой ребенок должен быть сокрыт от чужих глаз. Ты же знаешь карешские обычаи? Доверься мне. Доверься и не осуждай, что бы я ни делала. Все мои заботы лишь о вас, другой семьи у меня нет. А потому вели-ка балагуру Гаруулу служить мне столько, сколько потребуется. Я поговорю с ним, а потом расскажу тебе все, что надумаю.

***

Блистающего Асара, главного города Самирского царства, они достигли за полтора месяца. Прежде чем ступить на его шумные улицы, Асмаррах послал к бабушке гонца, прося должным образом устроить свое возвращение. Уже через два часа к ним прибыли первые носильщики с вещами, а еще через час пожаловал главный распорядитель малого дворца, человек, которому Нарамман доверила обустраивать личные покои.

Тех из солдат, что не были тяжело ранены, переодели, а лежачих погрузили на возки и увезли. В один миг измотанное переходом, посеревшее от дорожной пыли воинство превратилось в героический отряд прославленного полководца. Повозку с ребенком и его кормилицей украсили цветами и тканями, поместив в центре строя. Впереди процессии на лучшем скакуне ехал наследный царевич Самира в блестящих золотом нагруднике, боевых браслетах и шлеме. Было заметно, что Нарамман расстаралась. Лишь несколько вещиц подчеркивали, что едет не владыка, но для толпы горожан это было не важно. Богатство и сила – вот то, о чем им стоило знать. Едва заслышав хриплый рев рогов, мальчишки со всех концов города сбегались на улицы, да и остальные жители отрывались от дел, дабы взглянуть на происходящее.

Расстояние от восточных ворот до дворца верховой преодолевает за двадцать минут. Может и быстрее, если не мешают прохожие, волы и телеги. Сейчас же процессия степенно текла по улицам, прокладывая путь так, чтобы оказаться на южной, прямой как стрела, дороге, что заканчивалась у массивных резных пилонов дворцового входа. Дома могущественных советников и наместников земель, выстроенные по обе стороны, пестрели ярко раскрашенными стенами, богатством резьбы и зеленью садов. Здесь процессию встречали чинными поклонами. Некоторые, дождавшись, пока их минет последний воин, садились в носилки и устремлялись следом. Во дворце был назначен большой совет в честь возвращения наследника и полководца.

Асмаррах привычно отвечал на приветствия вельмож и даже улыбался некоторым из них, но мысли его были далеко. События последних дней путешествия все еще пытались уложиться в голове. Царевич до конца не мог осознать, что подтолкнуло его согласился на безумную затею старой жрицы, но ветра в поле не догонишь. Теперь надо вести себя так, как будто ничего не изменилось, и не позволять никому злословить по поводу своего возвращения.

А ведь менее года назад он считал себя счастливейшим из смертных и мечтал вступить в Асар с триумфом. А рядом с ним ехала бы прекраснейшая из женщин, и все мужчины втайне завидовали бы ему. Какими же смешными и мелочными казались сейчас подобные мысли! Ему бы сохранить благоволение владыки, а отец, как он знал, терпеть не мог неудачников и проигравших. Если он не сумеет найти нужных слов, не поможет вся любовь мудрой Нарамман. И сколь ни труслив Мальнаар, он не так глуп, чтобы не воспользоваться ситуацией, обернув опалу Асмарраха себе на пользу. Любви между братьями в их роду никогда не водилось.

А значит, снова придется искупать недовольство отца кровью. Куда теперь? Усмирять арактиев? Снова убивать хоннитов? Или Асармериб захочет голову карешской владычицы, посмевшей оскорбить его сына? Нет, нет, на такое отец не пойдет, тогда лучше смерть! Здесь надо думать, взвешивать каждое слово, чтобы великий Асармериб не почувствовал обиды. Не понял, что собака уже порвала привязь. Можно бы и соврать, но ведь из Кареша, должно быть, давно прибыл гонец с вестями.

Глава 16 Без права на ошибку

Ассуба, Юилиммин

Прошел не один день, прежде чем мне удалось нормально поговорить с Нинтах. Поначалу жрица совсем не горела желанием не только вести беседы, но и обронить лишнее слово в ответ на просьбы. И не удивительно. То, на что пошла Юилиммин, у любой женщины вызвало бы отвращение, что уж говорить о посвященных. Но я была упорной, спокойной и последовательной: или нахожу что-то в оправдание, или остаюсь ненавистной всем марионеткой, живущей до поры, пока кто-нибудь не решится воткнуть в спину нож.

Долгими ночами лежа без сна, я подбирала слова, взвешивала аргументы, продумывала ситуации. Заявить о перемещении душ открыто невозможно. Меня быстренько избавят от бренного существования. Но и оставить все как есть не выход. Раньше на стороне царевны был храм, где ее укрывала милость Всеблагой, даже если убийцы стояли на пороге. Теперь же жрицы косились на владычицу, словно на прокаженную. Значит, придется уповать на то, что люди здесь крайне суеверны, и сказку придумывать.

– Но ты же избранный сосуд Иинат! Как же так вышло, что ты продала своего сына владычице отражений?! – получить прямой ответ не удавалось, сколько память ни пытай. Всеблагая не отвечала на странные мольбы юной царицы. Да и понятно почему. Божественное существо, что соизволило обронить несколько фраз во время прошлого перехода, ясно дало понять «миссия закончена». Никто никого обратно не вернет, это не входит в высшие планы! Но может быть теперь, когда все снова не так, как дОлжно Великая Мать ответит? И я молилась, молилась, как могла, как помнило тело, но от всех усилий оставался лишь пустой звук, словно кричишь в вату. Но ведь остальным не ведомо, что богиня отвернулась и не слышит? Надо просто показать, что она все еще на моей стороне. Человека не послушают, не поверят, но ей внемлют. Надо только подтолкнуть всех к этому решению!

Покои, ставшие на время болезни моей тюрьмой, снова показались огромными. За день мне удавалось пройти уже больше сотни шагов прежде, чем ноги начинали подламываться. Девушки-служанки безмолвно наблюдали за «тренировками» госпожи, вероятно, докладывая об успехах Нинтах. Но ничего, кроме сочувствия я в их реакциях не замечала. Может ли быть, что храм замолчал часть «моих» деяний?

Как бы то ни было, Нинтах знала все. Увидев, что помирать я не собираюсь, она немного смягчилась, но во взгляде все равно чувствовалось презрение, которым удостаивают крысу, залезшую в крынку с молоком. На прямые вопросы старшая жрица отвечала сквозь зубы, но игнорировать царицу не рисковала. Что лишь подтверждало догадки о том, что храм многое сокрыл от совета.

– Где мое дитя? – этот вопрос мучил меня постоянно, однако окружающие предпочитали отмалчиваться. Но сил прибывало – настойчивости тоже. В конце концов, Нинтах разозлилась и выплеснула на меня все, что накипело.

В тот вечер мы остались одни. И я, не смея шевельнуться, смотрела на жрицу. А она нависла над царским ложем, более похожая тот миг на мстительного духа, чем на человека.

– Той, что всем сердцем желала, чтобы малыш не пришел на свет, вдруг надо знать, что с ним? Да любую женщину за половину того должно забить камнями! Если бы уважаемый Асмаррах не велел мне следить за вами – вы сорвали бы плод до срока! А теперь госпожа изволит знать, где ее дитя? Хотите довершить начатое? Я не понимаю, почему милосердная Иинат немедля не покарала мать, что пыталась выкупить свою жизнь жизнью ребенка! Теперь вы вольны убить меня, но я уже сказала это, Иитари-а-Н’кар-Ишаат! – глаза старшей жрицы сверкали гневом, сейчас в ней не возможно было узнать ту спокойную и уравновешенную женщину, какой запечатлела ее моя память.

– Погоди осыпать меня проклятиями, мудрая Нинтах. Понимаю, мои слова сейчас легче птичьего пуха. Не стану оправдываться ни перед тобой, ни перед кем, кроме Всеблагой. Она же и будет мне защитой. Ты посвященная и умеешь вопрошать, тебе ведомы обряды и гадания, так посмотри сама. Уповаю, Милосердная откроет тебе все, что не могут сказать мои уста. Поверь, я не та, что была. Но я готова ответить за все, что было сделано после битвы у Врат. И отвечу всем и перед всеми, – я старалась говорить как можно размеренней и чистосердечней. Любую фальшь, любую игру посвященные богине умели различать. Но выбор был сделан, сделан уже много дней назад, почти сразу после того, как я открыла глаза. Я верну себе все и всех, верну, чего бы это ни стоило! И дело уже не в государстве и его благе, дело во мне. Впервые за свою немаленькую жизнь я осознала, что собственное счастье стоит того, чтобы царапаться за него до последнего вздоха.

Жрица, явно ожидавшая совсем иной реакции, смотрела на меня во все глаза. Не знаю, что именно ее удивило, но я поняла – слова достигли цели. Она проведет ритуал, а дальше все в воле твоей, Иинат!

***

Царство Хоннит, дворец Хонт, владыка Кумиш-Шебеш

Владыка Хоннита был мудр, и его мудрость во многом происходила из того, что он умел ждать.

– Время – могучий союзник! – утверждали дед и отец, а Кумиш всегда прислушивался к старшим.

Он пережил трех старших братьев, не вмешиваясь в междоусобную войну за власть, и в результате получил все. Вот и сейчас, глядя на ситуацию в Кареше, он выжидал.

А еще Кумиш-Шебеш предпочитал «мягкую силу». Для завоеваний у него были сыновья и военачальники. Он всегда словно бы «позволял» проявлять агрессивность, оставляя за собой право сказать, что полезший в драку сам сделал свой выбор. Наверное, именно поэтому царь разменял уже пятый десяток без покушений на свою жизнь.

Даже злился владыка Хоннита тихо, стараясь не выставлять гнева напоказ. Чужестранцев это вводило в заблуждение, создавая обманчивое представление о слабости царя, но свои знали, что пошедшие против воли повелителя долго не живут. Несчастные случаи, отравления, разбойники – всегда наготове для зазнавшихся наглецов. И скрыться невозможно, тайные люди не зря едят свой хлеб.

Но вот теперь терпение и мудрость подходили к концу, а ситуация никак не решалась. Десять лет назад он начал свой путь к успеху, десять долгих лет плел интриги, заключал соглашения, шел на уступки, чтобы в конечном итоге аккуратно присоединить соседние земли к своей вотчине, или хотя бы получить безраздельный доступ к лазуритовым каменоломням.

И что? Когда все складывалось так удачно, боги отвернулись от него: старый Маарш-а-Н'мах покинул мир, а его дочь неожиданно оказалась строптивой, словно коза, да еще закрутила шашни с наследником Самира. А ведь Кумиш-Шебеш был уверен в том, что умненький Энмер придется по нраву карешцам. Но нет! Теперь из всех не брошенных на доску фишек у него осталась лишь царственная Нинмах и ее отпрыск, обездоленный собственным отцом.

Отчасти Кумиш-Шебеш понимал, почему Маарш-а-Н'мах не стремился делать младшего сына наследником. Яркая и властная мать не скрывала желания править. А уж с кем молодая вдова найдет утешение после смерти супруга – не понятно. Владыка Хоннита подумывал было сам занять это место, но окончательное решение откладывал. Красавицу Нинмах не прельстишь местом «одной из», ей нужно быть первой. Нынешняя же главная супруга подобного хода не оценит, а следом и ее кинтийская родня. А это источник благовонных масел и редкой красоты каменного дерева, каких нет у большинства соседей, потерять все это не разумно. Но есть ли иное решение?

Последние вести радовали и настораживали одновременно. Самирские войска, охранявшие границы Кареша, отошли в Хоннит, укрепив заставы вдоль захваченного торгового пути. Верные люди в Ассубе сообщали, что это из-за ссоры новой царственной четы, после которой гордый самирский наследник покинул дворец в страшной обиде. Но как бы ни хотелось владыке Хоннита узнать подробности, посылать чиновников навстречу сыну Асармериба-завоевателя он не желал. Разговоры о крутом нраве царевича были оправданы. Поэтому, отдал устный приказ, чтобы все отряды, пытавшиеся выбить самирцев с северных земель, на время притихли. Дразнить и без того рассерженного пса не стоит. Наступало время дипломатии и хитрости.

Своего старшего сына и наследника Мандару Кумиш-Шебеш любил. Юноша вырос статным, мужественным и отважным. В поединках ему не было равных, на пирах он был не многословен, но вдумчив. Огорчало только одно – царевич вырос бесхитростным и прямолинейным. На интриги чиновников смотрел, словно на грязь, понимая, что без этого не прожить, но и пачкаться не собирался.

После инцидента во Вратах, устроенного младшим братом, Мандару замкнулся на военных делах, уделяя лишь немного внимания молодой супруге. Словно чувствовал свою вину в произошедшем, но не понимал, как все исправить. Кумиш-Шебеш до поры сына не трогал, но внимательно следил за его настроением, подбрасывая с помощью верных людей крупицы нужной информации. Теперь, когда чувство вины разрослось, укрепляемое слухами о тяжелых страданиях царевича Энмера в самирском плену, Мандару было легче склонить к нужным действиям.

Супруга наследника, карешская царевна Шахриру, по сути своей походила на мать, но пока не обладала той опасной тягой к власти. Владыка Хоннита сразу приставил к ней в услужение двух своих дочерей от наложниц низкого ранга, женщин преданных во всем и целиком зависящих от его милости. Они мягко направляли дела и речи своей подопечной в нужное русло, стараясь оградить девушку от влияния матери.

Именно Шахриру должна была пробудить в муже желание помочь Карешу в трудные времена и обернуть в пользу для своих земель и хорошие отношения с Асмаррахом, и родственную связь с карешскими владыками. Прибытие в столицу сиятельной Нинмах, обвиненной в предательстве, едва не спутало хоннитскому царю все планы, но он сумел и это обратить в пользу, заронив в сыне желание примирить стороны.

Последние же события взывали к немедленным действиям. Раздор в Ассубе давал повод для пересмотра власти и влияния, значит, настала пора просить сына помочь.

– Мои гонцы принесли недобрые вести, Мандару-Кумиш, – в общении со старшим отпрыском владыка Хоннита предпочитал быть искренним и никогда не показывать «двойного дна» истинных устремлений. – На земли Кареша пришли несчастье и разлад. Я всегда знал, что Самир не может нести ничего, кроме войны. Слишком многим хочет владеть самодовольный Асармериб. Но мне хорошо известно и то, что ты полагаешь царевича Асмарраха смелым и достойным воином. До недавних пор и я бы с тобой согласился, однако теперь совершенно ясно, именно он - причина бед наших дорогих соседей. Не ведомо мне все, что произошло между ним и прекраснейшей владычицей Кареша, но знаю, Асмаррах покинул ту землю и увел войско. Их видели недалеко от Нурт-иги всего четыре дня назад.

– Если это и так, почтенный отец, может, на то были причины, – после бездумных поступков младшего брата, Мандару не спешил с суждениями.

– Может и были, может и так, однако Кареш увел часть войска и от Врат. Я послал в Ассубу гонца, но вестей пока нет. А меж тем слухи ходят разные… – Кумиш-Шебеш откинулся на своем ложе, растягивая паузу, чтобы дать сыну немного помучаться любопытством.

– Не всему, что говорят люди нужно верить, отец, тебе это известно. Не за тем же ты позвал меня, чтобы обсуждать пустые слова? – Мандару раздраженно сверкнул очами из-под густых бровей. Судя по тому, как мужчина был одет, он собирался на охоту и ловлю, когда его призвал владыка.

– Ты прав, прав, но прозорливый ум глубок, словно бездонный колодец. Иным слухам веры нет, но иные помогают предвидеть, что будет, – царь Хоннита задумчиво потеребил серебряные обереги, вплетенные в седые пряди бороды. – Мой ум говорит – пришла беда, но чем старик поможет, когда говорят сердца?

Мандару непонимающе поглядел на отца, а тот, заметив, что рыба уже попала в вѐршу, начал действовать.

– Дошло до моих ушей, что золотоволосая царица Кареша очень больна. Она может умереть, а ее супруг уехал из-за ссоры. Но не ты ли говорил мне, что они любят друг друга так сильно, что поклялись Аннану? Разве не разгневается Охотник, когда его клятвами не дорожат?

– Это так. Асмаррах сам сказал мне об этом. Он говорил, что никто не должен идти против их клятвы, так как Великий Бык принял жертвы и благословил союз. Но в чем причина ссоры? Даже после войны во Вратах я видел на лице его любовь, и она сияла ярко.

– Верных сведений у меня нет, сын. Я полагал, что тебе известно больше. Разве твоя жена не поддерживает связь с домом? Разве ты сам не писал Асмарраху? – Кумиш-Шебеш изобразил на лице глубочайшее изумление, хотя знал о переписке всех значимых членов своего двора.

– Нет, отец. Никто из нас не делал этого. Не было причин.

– Но разве можно так поступать, Мандару? Разве я не учил тебя, что правитель должен вести диалог со всеми соседями? Царевич Асмаррах делит с тобой одну судьбу. Вам суждено править после нас, а потому вы должны быть как братья, – владыка Хоннита внимательно наблюдал за сыном и не спешил.

– Пошли же ему весть, Мандару-Кумиш. Узнай, что у него на сердце и о чем его мысли. А в Кареш наведайся сам. Настала пора подтвердить старые договоренности и заключить новые. Я пошлю с тобой нужных людей. Не спокойно в груди, ибо привиделся ведь мне сон, в котором множество мышей пришли в Ассубу и после того, как ушли, не осталось от города ничего.

– Но с чем я приду в Кареш? Что могу делать я лучше, чем твои мудрецы?

– Что может сделать мудрый муж и отважный воин, мой сын, – владыка мягко улыбнулся. Со стороны это выглядело проявлением нежности, но на самом деле не имело с этим ничего общего. Просто Кумиш-Шебеш почувствовал себя на шаг ближе к цели.

– Посмотри на тех, кто окружает сиятельную Юилиммин, нет, нет, Иитари-а-Н’кар-Ишаат. Она не должна оставаться одна. Послушай, что говорят люди возле нее. Ведь ходят слухи о том, что некоторые царедворцы недовольны. Эти люди могут пойти против воли Богов и совершить скверные поступки. Разве не должен ты поддержать царицу против них? Помочь, утешить, дать защиту. Не должно столь красивой женщине оставаться среди врагов. Ей должно быть там, где друзья. Так что готовься, я велю отправить караван через пять-шесть ночей.

– Хорошо, владыка, достающий мудростью до небес! – Мандару учтиво поклонился. – Должен ли я передать Иитари-а-Н’кар-Ишаат подарки от ее сестры и царицы Амминат?

– Решать тебе, но помни, дар не бывает лишним. Попроси дорогую Шахриру об этом, и сестер своих попроси. Женщинам виднее, что лучше для них. Благородную же Амминат не беспокой попусту, не мешай в печали, – Кумиш-Шебеш поднялся, давая понять, что сказал все, что хотел.

***

Ассуба, Юилиммин

Уж не ведаю, что явила Всеблагая в грезах Нинтах, но отношение старшей жрицы немного смягчилось. Женщина больше не смотрела на меня, как на помои и даже отвечала, правда на некоторые вопросы весьма уклончиво. Но подробности жизни Юилиммин постепенно раскрывались в своем дурном разнообразии. А панические настроения в душе нарастали, особенно после ночи новолуния.

Шел восемнадцатый день моего второго срока пребывания в чахлом тельце царицы Кареша. Я только-только начала привыкать к тому, что большинство дворцовой челяди, ранее звавшее меня Юилиммин-даша, нынче в едином порыве раболепия склоняется в пол и величает не иначе, как «благословленная Иинат владычица Кареша». И только особо одаренные жрицы умудряются произносить этот титул с уничижением.

В этот день мне удалось дважды дойти до внутреннего дворика, уставленного кадками с деревьями. Здесь в тени листвы можно было поглядеть на побелевшее от жары небо, такое же, как, наверное, сейчас в Абустане. Хлипкая плетеная кушеточка даже не особо прогибалась под весом исхудавшего тельца, но глядя вверх и об этом можно забыть. Лежала бы здесь весь день, овиваемая прохладным дуновением опахал, если бы не бледная кожа, красневшая уже от десяти минут пребывания на солнце.

Но сегодня я решила дождаться темноты, чтобы посмотреть на звезды. Наблюдать рассветы и закаты, вот и все зрелища, доступные хворой царице. Чтобы оградить сиятельную особу от «сглаза», а может из-за природной вредности Нинтах, весь круг моего общения ограничивался десятком слуг и жриц, да сановников. Но от жалостливых взглядов придворных «министров» меня мутило. Только позволь - похоронят с почестями!

Ковер из миллиардов звездных огней раскрылся над карешской долиной драгоценным одеялом. Лежа под бархатом темного неба, я вдруг почувствовала себя маленькой и беззащитной – крохотной песчинкой в безмерных просторах вселенной. Это чувство захватило разум и даже немного пугало. «Глядя на такую бесконечность невозможно не захотеть полететь туда, пускай не сразу, пусть через сотни веков!» – подумалось мне. По черной глади космоса чиркнул огненным хвостом метеор, и я привычно загадала желание. В последнее время оно было на удивление простым. Но в будущем, тысячи лет спустя, боги или судьба не удосужились исполнить его. Так почему не сейчас? Разве я слишком много прошу, желая быть любимой? А может все уже исполнилось, подарив мне почти четыре дня бездумного счастья тогда в горах? Исполнилось, а больше и не положено?

Засмотревшись, я потеряла счет времени. Не знаю, сколько бы длились мечтания в темноте, но чей-то тихий, почти бестелесный шепот внезапно прозвучал совсем рядом:

– Красивая… Тронутая благословением и очень красивая… Очень похожа на нее…

Голос заставил дрогнуть, сердце затрепетало. Лежа на кушетке я не могла видеть ничего, кроме звездного свода, но говорящий находился совсем рядом.

– Не обманула… Отдала красивую… Дай-ка посмотрю…

Слова звучали совсем близко, словно зарождались прямо в голове. Я попробовала подняться, но тело не слушалось. Паника, вечно гостившая в глубине сознания Юилиммин, поднялась и захлестнула ледяной волной. «Меня снова отравили! Сейчас убьют и все! И все!» – в испуге верещала маленькая принцесса. «Если ты ее сейчас не остановишь – мы погибли», – немедленно вставил свои пять копеек вечный внутренний скептик.

– Красивая… Кожа, словно из серебра… – снова заговорил незнакомец. Жгучее ощущение прокатилось по правой руке, словно бы по ней провели чем-то бесконечно холодным и горячим одновременно. Боли не было.

«Возьми себя в руки и попытайся с ним поговорить. Это позволит выиграть время. Тяни время, не могут же служанки позволить своей госпоже ночевать под открытым небом! Они скоро придут, придут и вспугнут его!» – успокаивала я себя, пытаясь не поддаться панике. Но рот тоже не слушался, как я не пыталась - звуков не получалось.

Однако невидимый собеседник заметил мои попытки поднять шум или же умел читать мысли.

– Нет, не стоит противиться моей воле, не пытайся, красивая, – раздалось где-то совсем близко, но я по-прежнему никого не видела. – Но я позволю тебе говорить со мной. Слишком скучно забавляться с бессловесной жертвой. Ну же, попробуй…

Внутри все похолодело. Мерзкая дрожь пробежала по телу, и где-то в горле расплескался котел боли.

– Помоги, Всеблагая! Кто-нибудь помогите! – яркой чертой вспыхнуло в мозгу.

Обжигающий холод снова прикоснулся к коже.

– Прекрасная, она тебя не услышит… Она не услышит ту, что теперь принадлежит мне, – я отчетливо почувствовала, как ночной гость рассмеялся. Этот смех задевал каждую клеточку тела, заставляя все внутри корчиться от страха.

– Да, женщина, ты принадлежишь мне, и я хочу, чтобы ты это осознала. Бояться нормально, ты должна бояться, и я наслажусь этим страхом и болью, словно хмельным пивом…

Сердце остановилось, ужас взметнулся огненной стеной. Маньяк! Я жертва маньяка! И он со мной что-то сделал! На мгновение показалось, что я умираю.

– Нет, красивая, так быстро я не дарю забвения. Ее любимый сосуд в моей власти и я не намерен его слишком быстро разбивать!

-Кто ты! – этот странный голос явно слышал меня, и именно это позволило победить страх, сбросив оцепенение. Живые убийцы не умеют читать мысли, а значит, я имею дело с плодом собственной больной фантазии! Это сон, кошмар, и только!

– Неужели ты меня не знаешь, прекрасная? – изумился невидимый собеседник. На мгновение мне показалось, что тьма перед глазами зашевелилась, обретая подобие фигуры.

– Кто ты! – этот мысленный крик, словно материализовавшись, зазвенел в ночной тишине колоколом. Темный сгусток перед глазами дернулся, еще немного уплотнился и обрел почти человеческие черты. На меня из бесконечности звездного неба глядели два холодных иссиня-черных глаза с аметистовым огнем внутри. Страх и восхищение вновь сковали тело, мешая дышать.

– Кто ты! – крик был единственным щитом против того непостижимого существа, что предстало перед глазами.

– Я – владыка ушедших, я – хозяин наветов, я – тот, кто превращает сокровенные помыслы в дела. Вы называете меня Эрнааль – господин желаний, разрушающий правду, – зашелестела холодным смехом темнота. Едва различимый силуэт приблизился, обжигая кожу ледяным пламенем.

Внутри все оборвалось. Этот сон был невозможно реальным. Существо из Нижнего мира, владыка лжи и наветов был слишком близко. Это сковывало, лишая воли.

«Спокойно, спокойно, это всего лишь кошмар, – шептала я, словно заклинание, – сейчас успокоюсь, и он исчезнет. Соберись! Соберись и прогони эту тварь!»

– У тебя не хватит сил, ты уже совсем не та жрица! – снова прочел мои мысли ночной ужас. – А, она обещала мне свое тело и тебя. Ты принадлежишь мне! Отданная Иинат, принимавшая ее, ты будешь моей усладой. Я буду наслаждаться долго, очень долго. А когда это бренное тело сгниет, ты придешь в Нижний дворец и будешь служить, как тысячи других, отданных мне. Так скорее ублажи своего владыку!

Непостижимая тень накрыла меня, приблизив свои ужасно прекрасные глаза, и словно заглянула в душу. Огненный холод стал горячим, плотным. Силуэт из тьмы дернулся, смялся и начал оформляться, имитируя человеческое тело.

– Так будет лучше? Так приятней? – спросила меня темная копия Асмарраха, склонившаяся над лежанкой. Ночной гость сымитировал каждую черточку самирского царевича. Только кожа осталась того самого глубокого темного оттенка, каким бывает небо после заката, и невозможные глаза.

– Пошел прочь! У тебя нет власти над той, что принадлежит Всеблагой! – крик заставил существо слегка отстраниться, силуэт дернулся, но вновь прижал меня, сдавливая горло.

– Покорись, смертная жрица, ты отдана мне! Покорись! – прошипели обсидиановые губы, и слова были столь же острыми, как вулканическое стекло.

– У тебя не надо мной власти! Взываю к той, что над всем, Великая Мать – будь мне защитой!

Темный бог снова отпрянул, но не отступил. Видя, что прямой контакт не получается, он сменил тактику. Я больше не чувствовала себя прижатой к лежанке, обжигающие прикосновения стали просто холодными.

– Человеку не дано спорить со мной, даже посвященной жрице. Так зачем противиться? Зачем обрекать себя на мучения? Служи мне во всем и, может быть, я подарю тебе чуть больше времени в этом мире, – начал торговаться он.

Я воспряла духом. Если кошмар пошел на контакт, значит, он не всесилен.

– Именем Иинат, заклинаю – изыйди!

Надо продолжать манипуляции с заклинаниями, вдруг поможет? Бог, конечно, древний, но и на них управа есть. Тем более, что все это может оказаться лишь плодом моего больного воображения.

– Сгинь! Именем Иинат заклинаю, рассыпься!

Эрнааля явно беспокоило упоминание Всеблагой. Он осторожничал и уже не рисковал касаться, словно ожидая кары.

– О Аннан, дай мне силы! – возопила я, вспомнив, что являюсь посвященной и этого культа.

Демон поморщился, упоминание Серебрянорогого супруга богини его определенно не порадовало. Зато внезапно развеселило меня.

– Во имя луны! – мстительно подумала я, мысленно складывая руки в известном жесте. – Изыди!

Уж не знаю почему, но мой ночной гость отпрянул как ошпаренный. В то же мгновение волна дикого ужаса хлестнула меня. Картинка перед глазами поплыла, заливаемая ярко-белым светом, исходящим откуда-то из-за изголовья ложа. Последним, что я запомнила, был истошный крик, вероятно, мой собственный.

Глава 17 Грани дозволенного

Ассуба, Юилиммин

В себя я пришла только утром. Кто-то заботливо перенес меня на ложе в покоях и укрыл. Вероятно, час был очень ранний, так как до моего слуха не доносилось тех обычных звуков, какими наполняется дворец после пробуждения слуг.

Поднимаясь с постели, я задела рукой одну из шкур, служивших одеялом, и поморщилась от боли. На правом запястье, почти у локтевого сгиба, кожа была красной, словно от ожога. Только вот откуда он здесь? В голове мгновенно всплыли ужасы прошлой ночи и визит потустороннего создания. Неужели это не сон?

Спустив ноги на холодные плиты пола, я села. У входа, скрючившись на стуле, спала Нинтах. Ее темные волнистые волосы выбивались из-под мышино-серого покрывала и красиво блестели в утренних лучах солнца. Почему она здесь?

Доковыляв до жрицы, я аккуратно тронула ее за плечо, и та моментально открыла глаза.

– Доброго утра, посвященная Нинтах. Почему ты спишь тут?

Жрица странно посмотрел на меня, словно не узнавая спросонья, а потом поднялась и поклонилась.

– Да прибудет радость Всеблагой над сиятельной Иитари-а-Н’кар-Ишаат. Скажи мне, согласно ли все в тебе? Хороши ли твои дела? – с подозрительным смирением и почтением произнесла она, не разгибая спины.

– Еще не знаю, мудрая, надеюсь, ты мне об этом скажешь. Мне показалось, я засыпала в саду. Кто перенес меня внутрь?

– Это сделал охранник Асмат. Я позвала его, не гневайся!

Я вернулась к ложу и села, жестом приглашая женщину подойти. Ноги немного окрепли, но долго стоять босиком на холодном полу было не полезно для хрупкого тела.

– Сядь рядом, Нинтах, расскажи все, что случилось в эту ночь, – велела я тоном не терпящим возражений. – Расскажи, и не утаивай ничего.

Сесть жрица не решилась.

– Вчера во второй час луны, госпожа, я пришла, чтобы осмотреть тебя. Все, как заведено. Но стоило войти, везде разлилось сияние. Ноги сами понесли вперед, и глаза увидели сокрытое! Копье из чистого огня сияло в твоем изголовье… А ты, госпожа, лежала и смотрела так, словно Всеблагая с тобой! – Нинмах замялась, явно собираясь сказать что-то еще.

Я терпеливо ждала. Неужели Небесный Охотник заступился за меня? Значит, это не было сном? А может все же групповые галлюцинации, если такие бывают?

– Если Боги все еще на твоей стороне, владычица, если Мать вернулась, значит, я неправильно оценила твой поступок, – вновь заговорила она. – О посвященная, сосуд Ее, мне не дозволено впредь осуждать твои дела. Готова принять любую кару, какую назначишь.

Я вздохнула. Вечно с этими людьми так: то порицают, то восхваляют, а занять какую-то среднюю позицию не могут. И такая петрушка и в прошлом и в будущем!

– Я не желаю никого карать, и вообще не хочу, чтобы кто-то обсуждал меня в прошлом. Все изменилось. Но вот с кожей беда, может обожгло солнцем? – я протянула правую руку вперед, демонстрируя волдыри.

Нинтах осмотрела красноту и покачала головой.

– Наверное так, – неуверенно прокомментировала она. – Приготовлю мазь и принесу. Сегодня придут советники, говорят, важное дело. Пускать?

Я согласно кивнула. Царедворцы за время болезни царицы совсем от рук отбились. Как раз собиралась взглянуть им в глаза, а тут такая удача!

***

В реальности все оказалось даже хуже, чем я полагала. Безалаберное отношение Юи к важным государственным делам и ее упертость создали кучу проблем. Советники обнаглели от безнаказанности и пытались диктовать условия. Те же, кто преданно служил прежнему владыке, были не в чести. Ранее я и не слышала, чтобы кто-нибудь осмеливался перечить благородному Шамунту, теперь же смотрящий за колосьями Ивхмет-аба спорил с ним в голос даже по тем вопросам, которые не относились к посевам и сбору зерна.

Шел месяц Рыбы, часть овощей, посеянных весной, уже выросла. В этом году природа пока щадила Кареш. Обильные ливни, идущие в горах, наполняли реку водой и русло не мелело. Каждое утро утлые лодочки и плотики появлялись на глади реки – рыбаки проверяли плетеные из тростника ловушки. Все это позволяло людям сводить концы с концами, моля богов о хорошем урожае.

Но если проблема голода была решена или отсрочена, то вопросы с безопасностью никуда не делись. Несмотря на то, что Асмаррах увел своих солдат после того, как степные народы откочевали на север, держать небольшой гарнизон на границе было необходимо, а это люди, которых нужно обеспечить всем.

Радовало то, что самирские войска успели изрядно укрепить восточные рубежи оборонительными валами. Неожиданно ворваться на полном скаку в лагерь стало затруднительно, ведь степь с насыпи видна как на ладони. Царевич сдержал данное мне обещание. Тем не менее, людская молва, теперь «перемывала косточки» генералу, приписывая ему все возможные грехи. Пришлось запретить. И так неизвестно, как отреагирует Асармериб на данный инцидент, а ведь самирским войскам из Хоннита до Ассубы чуть больше недели пути! Значит, владыку Самира нужно «задобрить», а лучше всего - вернуть мужа. Но как?

Помогать царице с делами семейными добровольцев не находилось. Даже Шамунт был в гневе. Не перечил, но поддерживать не собирался.

– Всеблагой решать, что будет! Но сиятельная, как мы можем доверять тому, кто украл твоего ребенка? Теперь ничего не стоит подменить дитя и лишить землю данной нам благодати! Кто знает, даст ли Великая Мать тебе другой плод, если этот едва не свел тебя в Нижний мир? – проворчал старик, когда в покоях остались только мы и Уммат-аба, хранитель царственного имени.

– Но не имея мужа не будет и ребенка! – возразила я. От шума только что закончившейся дискуссии ужасно болела голова.

– Иинат живет в тебе, избранная. Не стоит звать ветер, что улетел. Другой муж будет. Всеблагая да не оставит свой сосуд пустым.

– Я слышу, о чем шепчутся за спиной! Без наследника не останетесь! – рассердилась я. Не то, чтобы мне ужасно хотелось оставаться у власти, только вот передавать ее здесь принято посмертно. А играть роль жертвенной овечки – увольте! Как бы ни хотелось решить все миром - видимо, придется быть жесткой.

– Не желаю слышать разговоры о новом супруге прежде, чем поговорю со старым. Наш союз заключен по воле богов! А потому отпишу в Самир, – я сжала пальцами раскалывающиеся от боли виски. – Прикажи позвать Нартана, а ваша мудрость поможет мне подобрать слова для владыки Асармериба. Не хочу, чтобы он счел меня бездумной.

– Да продлятся твои дни вечно, славящая Иинат, – подал свой голос Уммат. – Неужели ты хочешь показать, что на тебе лежит вина?!

«А-то как будто нет! Чиста, как ягненок!» – съязвил голос разума в голове: «Но он прав, подобное могут счесть слабостью!»

– Потому мне и нужны советники. Вы можете составить все так, чтобы это не выглядело, как слабость? Я желаю вернуть мужа, сына и защитить Кареш от Самира. И я сделаю это!

До ночи мы работали над текстом, а потом и утром. В итоге послание аккуратно балансировало на грани славословия и ультиматума. Подбирать дары сановникам пришлось уже без меня, так как белокурая головка Юи не выдержала умственных напряжений. Мигрень уложила меня в постель, позволяя только дышать, и то через раз.

Как же я жалела сейчас, что рядом нет всезнающей Каи! Все предлагаемые лекарем настои не помогали от слова совсем. «Зачем, зачем ты, эгоистичная идиотка, выгнала ее!» – бессильно шипела я в подушки, отлично зная ответ. Моя дорогая прынецесска воевала с тем, чего с огромным трудом достигла я. Воевала старательно, эффективно, оставив рядом только Асмата. Но чем мне может помочь воин, пусть и десятник?

***

Асар. Личные покои Асармериба.

На торжественной встрече все вели себя крайне сдержанно. Владыка Самира прилюдно выказал радость от возвращения сына и наследника, но Асмаррах кожей чувствовал – отец очень зол и раздосадован. Вся эта церемониальная круговерть нужна была для народа, главных действующих лиц ждал совсем иной разговор.

Владыка Самира прислал за ним слугу тем же вечером. Асмаррах велел передать, что скоро будет и принялся собираться, прежде всего, с мыслями. На пиру он почти ничего не пил, больше делал вид, незаметно выливая содержимое кубка под стол. При разговоре с отцом нужен трезвый ум и холодное сердце, но владыке Асармерибу не стоило об этом знать. А потому на пиру наследник был в меру весел, даже немного больше обычного.

Облачившись в чистые одежды, Асмаррах двинулся на встречу неизбежному. Несмотря на заверения Нарамман, что все будет благополучно, он готовился к худшему.

Повелитель земель на десятки дней пути вокруг, могучий Асармериб ждал своего сына в одном из своих дальних покоев. Он неподвижным изваянием возвышался на высоком резном деревянном кресле и набитой гусиным пухом подушкой. Грозный, не сменивший тяжелых парадных одеяний. Второе сиденье, заметно ниже и гораздо менее комфортное, предназначалось собеседнику. Многомудрой бабушки в помещении не было.

Несмотря на то, что вот уже восемь лет он жил во дворце, служа отцу, Асмаррах никогда не был в этой комнате. По убранству она мало отличалась от прочих, но было понятно, здесь вокруг не будет ни одной живой души, способной подслушать разговор. Последнюю часть пути царевич проделал в сопровождении немного гиганта из личной охраны царя. Этим воинам вырезали языки, чтобы ни один секрет правителя не мог покинуть пределы дворца.

– Встань за дверью! – коротко приказал Асармериб сопровождавшему царевича охраннику. – А ты входи, садись.

Владыка Самира проводил взглядом удаляющегося воина, а потом переключился на сына.

– Сядь, я сказал! – рявкнул он, обнаружив, что отпрыск, скрестив руки, все еще стоит перед ним.

– Разговор будет трудный, видит Эну… – эта фраза, наоборот, вышла столь тихой, что могла быть адресована и царевичу, и стенам.

Мужчины неотрывно смотрели друг другу в глаза. Это был поединок тяжелого гневного взора из-под кустистых седых бровей и прищуренного, настороженного, но очень упрямого взгляда.

– Владыка, надеюсь, ты призвал меня к своим стопам не для того, чтобы играть в гляделки? – с сарказмом осведомился Асмаррах, не прерывая дуэли.

– Не подобает тратить время на подобные глупости. Много вопросов у меня, – отозвался Асармериб, но тоже не отвел глаз. – И я желаю знать ответы на все. Ответы прямые, достойные моей крови и рода!

– Уста владыки говорят – мы внемлем. Ты услышишь ответы, повелитель Самира, – почтительно произнес царевич, но его взгляд стал острым, как осколок обсидиана.

– Хорошо же, мой покорный сын. Прежде всего скажи, почему ты вернулся. Точнее, почему вернулся не один? Моя мать умна, но как все женщины, болтлива. Я все знаю, не пытайся скрыть!

Асармериб ждал от сына гнева, хитрости, чего угодно, но не того, чего услышал.

– Желания повелителя – закон! Я вернулся из Кареша, так как спасал своего сына, – взгляд царевича был спокоен и прозрачен, как воды горного ручья.

– От чего же ты его спасал? Если мне не изменяет память, мальчик – царский сын, – усмехнулся в седую бороду Асармериб, верить людям на слово он давно разучился.

– От его матери, владыка. Служение ли Богам или что иное помутило разум моей жены. Это случилось сразу после родов. Мальчику там грозила гибель. Это было столь же видно, как днем светло.

Объяснения прозвучали, но не удовлетворили.

– Но ты же мог остаться и взять все в свои руки! Зачем упускать такой шанс? Никогда не понимал твое стремление быть низким при этой женщине! Раз уж она назвала тебя супругом – это многое значит!

– Не мог, мой повелитель. Я не тот, кто станет править землями из-за спины. Невозможно было так поступить, как не возможно было оставаться там, – Асмаррах по-прежнему смотрел прямо на отца, не опуская темных глаз.

– Надеюсь, ты не ослаб еще разумом? Его хватает на то, чтобы осознать, как неподобающе ты поступил? Все эти слова – лепет ребенка! Хуже могло быть только, если бы тебя изгнали! – Асармериба начинало уже изрядно злить холодное спокойствие отпрыска. Тот словно не понимал, словно не видел всей ситуации, только смотрел упрямо и твердо.

– Потому и ушел первым, повелитель. Если бы я остался – все стало бы хуже, многократно, – царевич явно не спешил вступать в перепалку.

Неизвестно чем бы все закончилось, но от входного проема донеслось аккуратное покашливание. Отец и сын одновременно повернулись на звук, прервав дуэль взглядов.

На фоне темной арки стояла стройная светлая фигура, наверное, самой влиятельной женщины Самира.

– Нарамман! – хором воскликнули мужчины, а женщина улыбнулась и раскрыла им на встречу руки.

– Зачем ты пришла, женщина?! Можно ли мне в собственном доме найти место, куда ты не придешь? – повысил голос Асармериб, явно не довольный ее визитом. – Можем ли мы поговорить без тебя?

Но мать уже подошла вплотную и поцеловала своего могущественного сына промеж густых бровей так ловко, что тот не успел отмахнуться.

– Прости меня, мудрый владыка земель, но я слишком долго не видела моего дорогого Асмара! Да и разве ж могу я помешать? Только посижу тихонечко. У меня осталось так мало времени, чтобы побыть рядом, ведь пряжа моих дней совсем истончилась! – говоря все это, старушка успела облобызать внука, и теперь аккуратно примостилась на сиденье, предназначенном ему.

– Да будет с тобой милость неба, женщина! Ты всегда добиваешься своего! – Асармериб возвел очи горе. Его красное лицо покрылось мелким бисером пота, парадные одежды мешали свободно дышать.

– Но разве у другой мог вырасти столь совершенный умом правитель? – парировала та. – Однако я посмела вас прервать. Прошу, продолжайте.

Мужчины снова встретились взглядами, но на этот раз в них было гораздо больше взаимопонимания.

- Будь по твоей воле, продолжим, – владыка еще раз мельком взглянул на мать, но та уже замерла в своей обычной утонченно-скучающей позе, приготовившись слушать.

– Я услышал твои оправдания, сын, и счел их смешными. Они смеют не уважать тебя, а, значит, и меня. Такое не должно случаться! – в голосе Асармериба снова прорезались нотки гнева. Вены на шее вздулись.

– В том, что я покинул Кареш, нет для тебя постыдного, повелитель. Но я понимаю этот гнев. И если желаешь наказать - накажи меня.

Великий завоеватель и грозный владыка Самира с явным интересом рассматривал лицо своего наследника. Такое спокойствие не было характерно для горячего и скорого на руку Асмарраха. Что же с ним приключилось менее чем за год? Не успели в полях вызреть колосья, а от прежнего сына-бунтаря остался только упрямый взгляд. Или это хитрая игра?

– Ты слышала, мать моя? Ты слышала, что несет этот мальчишка? – обратился он. – Хочешь наказания? Что ж, изволь! Не знаю, какими чарами околдовала тебя эта женщина, но я сумею отрезвить тебя!

– Я приму все, что пожелаешь, повелитель. Но не проси меня поднять меч против Кареша. Это теперь и моя земля – я пролил там свою кровь. Это земля моего сына. Однажды он вернется туда и примет ее под свою руку! – глаза царевича на мгновение вспыхнули огнем и потухли.

– Примешь любое наказание, а сам ставишь условия? Может я не знал твоей матери, и ты сын базарной торговки?!! – правитель Самира вскочил с кресла и шагнул к наглецу.

Несмотря на свой немаленький рост и крепкое сложение, Асармериб понимал, что же уступает отпрыску в силе. Молодой мужчина смотрелся легче, изящнее, но под тонкой шерстяной канди были только мускулы. И не удивительно, все время на коне, не расставаясь с мечом. Складный вырос звереныш, только уж больно зубастый!

– Да, повелитель. Не пойду в Кареш и тебе не позволю! Разве только убьешь меня, – тихо подтвердил царевич.

– Ты не смеешь ставить мне условий! Никто не смеет! Думаешь некем тебя заменить?! – лицо и шея Асармериба побагровели от гнева. Более слов задевало, однако, что бесстыжий малец смотрит ему в лицо, словно равный!

– Некем, владыка. Разве, что Мальнаара теперь любят в войске? Может это он по первому твоему слову поражает врагов?– взгляд Асмарраха пылал, едва ли не обжигал. Было хорошо заметно, что царевич сдерживает себя из последних сил. – Если это так - убей меня! А если нет, то поверь мне. Я никогда не замышлял и не замышляю против тебя. Я смогу обернуть ситуацию на пользу Самиру, и сделаю это так, что нам не нужно будет воевать с ними! Но решение за тобой.

Асармериб выпучил глаза и схватился за кинжал, висевший на широком узорном поясе.

Белой молнией Нарамман метнулась между мужчинами и, упав на колени, обвила тонкими руками ноги своего сына. Тоненько жалобно зазвенели браслеты в раскаленной от гнева тишине.

– Пощади мои седины, владыка земель, хозяин моей жизни! Пожалей его ради той, что привела тебя в этот мир! Именем Эну заклинаю тебя!

Асмаррах, уже осознавший, что сорвался и смирившийся с тем, что ценой этой ошибки будет жизнь, от удивления расширил глаза. Голос его мудрой, величественной бабушки сейчас был больше похож на стенания женщин, что плачут по убитым в сражении мужьям. В нем были неподдельные боль, страх, отчаяние. Спустя мгновение он смог отвести взгляд от ее сотрясаемой рыданиями спины и посмотреть на отца. Тот был смущен и удивлен не меньше.

– Прости его, радость моих глаз, да вознаградит тебя Небесный Хозяин! Его слова горячи, его слова разгневали тебя, но выслушай… Если нет в тебе милости – возьми мою жизнь прежде! – рыдала женщина.

– Ладно… Помоги мудрейшей встать на ноги, неблагодарный! И помни, тяжесть твоей кары сейчас зависит от ее мудрых слов, а твоя жизнь запуталась в ее волосах! – Асармериб тяжело осел в кресло. Было видно, что он взмок от гнева, но краска уже покидала лицо.

Асмаррах аккуратно поднял бабушку под локотки и подвел ко второму стулу.

– Если откроешь свой рот сейчас, то я убью тебя сама, дорогой! – донесся до его слуха сухой, как листья шепот.

Царевич взглянул в лицо Нарамман и опешил; на бледных щеках пылал легкий румянец, но глаза были совершенно сухи и смотрели на него жалящим взглядом. Только легкое дрожание рук напоминало о недавней истерике. Неужели все это было притворством?!

– Только пикни, сынок. Уж не думала я, что ты жизнью рисковать удумаешь! Ум свой в Кареше оставил? – еле слышно прошипела старушка, пока он усаживал ее в кресло. А в глазах женщины уже вновь заблестели слезы.

– Все будет по твоей воле, – ответил он, распрямляясь, но бабушка цепко сжала его ладонь и одарила взглядом, сулившим внучку страшные муки.

– Мудрейший и справедливейший сын мой, – тихим, нежным и полным боли голосом обратилась она к владыке. Асмаррах снова уловил в тоне те самые нотки плакальщиц. «Ты слишком давно не был дома и забыл, как играть в эти игры. Теперь придется заплатить двойную цену. Или даже тройную, – Нарамман мелочиться не будет», – думал он, слушая славословия, умело вливаемые в уши владыки. Хорошо, выходит, что Каи послушал, хоть на сердце от этого сплошная мука!

Цепкие бабушкины пальчики больно впились в ладонь, вырывая Асмарраха из раздумий.

– Я сама выращу этого мальчика, владыка. Он будет хорошо служить Самиру и в свое время приведет Кареш к нам, как овцу на веревке. А твой сын поможет мне в этом, – голос Нарамман ластился, как сытая кошка и был мягок, словно свежий хлеб. – Ты напишешь этой неразумной письмо, владыка, пригрозишь, потребуешь от нее клятвы. Скажешь, что по нашим законам жена не может отказаться от мужа. Вот увидишь, если сама не пожалует, так откупаться предложит. Знаю, эти земли придут нам без крови, сами, как и сказал твой сын!

– Хорошо, мудрая мать. Твои советы всегда бывают полезны. Поручаю тебе этого мальчишку и надеюсь, ты внушишь ему должное уважение к отцу и правителю! – усталым голосом подтвердил Асармериб. – Но в ближайшее время я не желаю его видеть! Если он посмеет нарушить это – прикажу бить палками, как последнюю собаку! Не посмотрю, что в нем моя кровь, Небесный Отец услышит!

Кожа на лице и шее царя Самира вновь запылала, а его дыхание сделалось тяжелым и судорожным.

– Я позову твоего целителя, пресветлый владыка. Не стоит утомлять себя. Оставь заботу на моих плечах! – царственная бабушка вспорхнула с сиденья и попятилась, увлекая за собой неразумного внука. Последнее слово в разговоре всегда было за ней.

***

Хоннит. Дворец Хонт.

Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки и этот сумасброд, Кумиш-Шебеш разрешил ей увидеть дочь! Сиятельная Нинмах в первый раз за долгое время радовалась искренне и открыто. Теперь, когда у владыки не осталось отговорок, можно показать себя. Не для того они столько рисковали, чтобы все унесло ветром.

Молодой Мандару-Кумиш и Шахриру были ей рады, устроили хорошее застолье и вечер пролетел в одно мгновение. А где приятно, там и разговоры.

Узнав, что наследник Хоннита собирается с визитом в Кареш Нинмах удивилась. Еще больше была поражена узнав, что послужило причиной поездки и наивной открытости царевича. Мандару лишь выглядел мощным быком, был отважен в бою и умело руководил военной кампанией. В искусстве же дворцовых интриг был не сведущ, словно малое дитя. Конечно, он понимал, что такое политика, знал основные траты владык и законы, но в той тайной игре, что дарует мощь и влияние, умудрился не запачкаться.

– Куда смотрят твои глаза, дочь моя! – фыркнула опальная царица Кареша, когда Мандару удалился на отдых. – Разве не ведомо тебе, что хоть вол сильней, да возница правит? Где это видано, чтобы наследник был столь прост, словно он простой стражник? Не одной же армией править!

– Во всем-то ты глядишь в верную сторону, матушка, – тяжело согласилась молодая царевна. – Во всем, да только господин мой не бывает со мной откровенным! И приходит не так часто, как того хотела бы я…

– Шахриру, ты ли это? Тому ли я учила своих детей? Или ты бываешь с ним не достаточно прилежной? Или забываешь, что за твои ласки он должен возвращать втрое больше? – изумилась Нинмах, чувствуя нарастающую досаду.

– Я стараюсь, но что я могу, если Всеблагая не шлет мне милости, не наполняет меня! – в отчаянии заломила ручки царевна.

– Не наполняет? – изумление матери не знало пределов, – А пашет-то вол прилично? А дни ты считала?

– Я уже все передумала, но мой муж приходит ко мне, как Аннан в Небесные чертоги! Тетушки на меня уже не хорошо смотрят! Думают, что я бесплодна, словно камни! – слезы ручьями хлынули на румяные щеки молодой красавицы. Мать же задумчиво погладила ее по голове.

– Не реви! Не может такого быть. Раз уж здесь при мне Айш-Ибет – он поможет, спросит кого должно. Я дам тебе отличное средство и никакой мужчина не уйдет от тебя до утра. Раствори его в напитках, сама тоже пей, но в половину от того, что дала ему! – сиятельная Нинмах порылась в складках накидки и достала серебряный кувшинчик не большее большого пальца руки.

– Это средство – дар моей матушки. Она снабдила меня им, провожая из родных земель. Там еще довольно осталось. Растворяй его не больше, чем весит ячменное зерно и применяй лишь в нужные дни. Да помни! Ни в чем мужчине не отказывай, когда темно, но требуй свое на людях.

Молодая царевна кивнула и спрятала сосуд.

– Благодарности моей нет предела, матушка! Если только мне удастся мое дело, я стану для него близкой. Видит Всеблагая старания твои и наградит!

Сиятельная Нинмах только отмахнулась.

– Боги берегут, но и сидеть без дела не нужно, Шахриру. Твой брат без крова, холодный и голодный, как допускает это Иинат?! Каждый день я все думаю о его благе, но его не видно.

– Разве могучий Кумиш-Шебеш тебя плохо принял? Разве не радеет он о твоих делах? – на лице царевны было заметно удивление.

Бывшая карешская владычица замерла и с некоторым испугом огляделась.

– Заботами его мы только и живы! – громко произнесла она, а потом вдруг заключила дочь в объятия.

– Ты напрасно расслабилась, девочка. Змей больше за оградой, но и здесь хватает! – голос ее теперь был тихим, но колючим. – Никогда не обсуждай владыку в его доме! Никогда и ни с кем! Старик не так прост, как его болван сын!

– Матушка! – ахнула царевна. Ее глаза уже блестели от адреналина, от которого она успела отвыкнуть, проводя время с хоннитскими царевнами. – Матушка, расскажи же мне все!

***

Мандару-Кумиш был слегка заинтригован столь резким ростом интереса к своей персоне. Сперва отец, а в след ему и жена внезапно стали просить его написать то одному, то другому. Здесь не надо быть особенно умным, чтобы понять – эти просьбы имеют особый смысл, но какой? Здесь идей было меньше, чем дождей летом, а потому он решил написать.

Из всех царевичей Самира он действительно ближе всего сошелся с Асмаррахом. Близкие по возрасту и интересам юноши хорошо поладили. Но короткие встречи во время посольств едва позволяли обсудить самые волнительные для молодых людей темы: охоту, войну, девочек. До переписки их отношения не дошли. Теперь же, наслушавшись отцовских рассуждений о бедственном положении в Кареше, Мандару решился. Да, он напишет, но не совсем то, о чем его просят. Заодно спросит о брате. Кто знает, может Асмаррах теперь по-другому смотрит на его безумства, раз их любовь с карешской царицей сгорела?

А вот о чем писать в Кареш он вообще понятия не имел, но отец настаивал, что будет гораздо лучше, если это сделает именно он. Чувствовать себя неуверенным царевич не любил, а потому решил, что в общении с женщиной помогут женщины. Те не отказали, с радостью включившись в дело.

– Владыка совершенно прав в своей тревоге, он видит далеко. Девочка сбилась с пути, ведь груз правления не каждому по силам! Надо ее поддержать, встать рядом, ведь Хоннит всегда был другом Карешу, – Нинмах-аша запрыгала бы от радости, если бы такое позволял статус и благоразумие, когда Мандару пришел этим вечером к супруге за помощью. Простодушный царевич не понимал, какой судьбы желают для Кареша его родичи.

– А люди-то о чем говорят! Того и гляди, что с владычицей беда случится. Нельзя ей одной, без войска, без поддержки…

И уверенность Мандару в нужности визита в Ассубу крепла день ото дня.

Глава 18 Проклятый и проданная

Самирское царство, Асмар. Асмаррах.

Нарамман привычно развила бурную деятельность по воспитанию в своем любимом внуке нужного отношения к жизни и власти. А здесь она была профессионалом. И Асмаррах более ни разу не пожалел о том, что доверился Каи. Худшие опасения сбывались, бабушка применяла все средства, чтобы привязать его к самирской столице.

Из– за гнева владыки царевичу невозможно было появляться в Асаре. Он вынужден был коротать время в летних загородных покоях Нарамман, ожидая вызова. Кормилицу с ребенком разместили рядом, здесь пришлось настоять на своем, к немалому недовольству хозяйки дома. Раз в день царевич непременно навещал их, но каждый визит стоил немалых усилий. В голове немедленно всплывали мысли о тех, с кем он расстался в предгорьях. Писать старая жрица строго– настрого запретила, сказав, что сама изыщет способ давать о себе знать. Но он все равно волновался. Вид розового, толстощекого младенца немедленно заставлял вспомнить о болезненном сонном сыне, и молиться, чтобы Эну не прервал его жизнь.

– Как ты назвал ребенка? – осведомилась Нарамман, лишь только они переступили порог ее дома. – Не слишком– то он похож на тебя в детстве! Разве что глаза.

Но Каи была прозорлива, научив, как отвечать.

– В Кареше только пришедшим не дают имени. Я пока называю его Инар – «искупление перед Иинат». Остальное решу потом. И пока сын пьет лишь молоко, заклинаю тебя, никто не должен его видеть! Только ты, заменившая мне мать.

– Ужасное карешское имя! Я бы даже козу так не назвала. Позволь через год самой выбрать для мальчика благозвучное и сильное имя. Он должен вырасти воином, достойным отца и деда! – промурлыкала Нарамман, покусывая от нетерпения нижнюю губу.

Ей только позволь – все сделает, как считает нужным и для своего блага.

– Нет, уважаемая. У моего сына должно быть имя той страны, которой он будет править. И выбирать будешь не ты! – отрезал царевич, показывая, что не намерен более обсуждать далее эту тему.

Днем Асмаррах ездил по окрестностям или тренировался. Последний год не прошел бесследно для тела, и сломанные ребра периодически начинали ныть. Но если от телесной боли себя можно было отвлечь, перебив ее, то боль душевная настигала всегда. Особенно тяжело давались ночи. Теперь, когда не нужно было проверять караулы, вслушиваясь в каждый шорох, образ окровавленного обессилившего тела любимой женщины вновь начал преследовать его. Она выступала из полудремы, глядя на него огромными, полными слез прозрачно– зелеными очами. Бледные губы открывались, словно силясь что– то сказать, но ни единого звука не достигало ушей. Тонкие, исчерченные багровыми подтеками руки складывались в молитвенный жест, и тогда кричал он. Кричал от нестерпимой боли, что поселилась в груди и сдавливала ее, пытаясь остановить сердце. Кричал от отчаяния.

А потому Асмаррах теперь постоянно искал способ забыться. Он изматывал тело тренировками так, что падал от усталости на ложе. Не позволял сна, пока силы не покидали его, и даже начал посещать вечерние увеселения Нарамман. А бабушка, наверняка осведомленная о ночных проблемах внука, только поощряла это, приглашая в дом вельмож.

За разговорами о каждодневных проблемах Самира время пролетало незаметно. Асмаррах видел в том большую пользу, так как оторванный от жизни своих земель почти на год, многое упустил. А в этом власть. Невозможно позволять себе не следить за раскладом сил, если тебе предназначено править. Будущий владыка должен знать все о своих ближайших слугах.

Музыканты играли, кувыркались, звенели бубенцы, стучали барабаны. Да и захмелеть за таким столом было от чего. Но стоило начаться танцам, как перед глазами вновь возникало бледное видение, заставляя сжимать виски руками. Тогда царевич просто вставал и уходил, прерывая разговоры и трапезу.

Видя мучения внука, бабушка только сокрушенно вздыхала, прикладывая руки к высокому лбу.

– Она точно заколдовала его! – жаловалась она Руммине и Айетимм, исполнявших роль личных служанок Нарамман. – Разве может мужчина так привязаться к женщине? Нет, это колдовство! Разве можно было сплетать свою судьбу со жрицей?

Карешская заложница только и могла, что согласно кивать в ответ. Перечить госпоже ни в чем она не решалась, так как не хотела лишиться покровительства, ведь формально была подарком правителю Самира. Руммина же, более уверенная в своем будущем, позволяла иногда высказывать личное мнение. И хотя в общих чертах оно почти всегда поддерживало покровительницу, иногда в нем проскальзывали и иные мысли.

– Это можно проверить, госпожа. Только позвольте мне вновь соединиться с любимым и увидите, на что я способна. Если женщины не излечат его, то останется только взывать к богам! – девушка тряхнула своими густыми, шелковистыми волосами и умоляюще посмотрела на покровительницу.

– Захочет ли он смотреть на тебя, пустоголовая? Если верно то, как выглядит владычица Кареша, то все вы вороны перед ласточками, я права? – старуха пристально взглянула на юную дочь карешских степей.

– Да, госпожа. Ее кожа, как серебро Иинат! Волосы – светлый мед с весенних лугов, а глаза – горная вода под безоблачным небом. Я ведь показывала вам локон? – о любимой старшей сестре Айетимм не могла говорить без восторгов, переходящих в слезы. Где– то в глубине души она ждала, что Асмаррах привезет ее с собой и теперь была расстроена произошедшим.

– Ты слишком наивна, – фыркнула Руммина, взмахнув густыми темными ресницами. – Дело не всегда в том, как женщина выглядит. Важно и что умеет и как раскрывается. Посмотришь, если мне удастся приблизится к нему, он уже не уснет ночью.

– Ты права! Не ты, так другая сможет. Найдем ту, что заставит его позабыть, – старуха повеселела, обдумывая то, как притворить этот план в жизнь. И не сразу обратила внимание на Руммину, припавшую к ее стопам.

– Молю, молю, госпожа! Позвольте мне вернуть его! – в глазах девушки уже не было той уверенности сытой кошки, с которой она рассуждала об искусстве любви всего мгновение назад.

– Ну, если ты уверена, что не надоела царевичу, то начнем с тебя, – усмехнулась Нарамман. – Но может мой Асмар любит только невинных?

Женщина с усмешкой взглянула на Айетимм. За год девочка немного округлилась и похорошела. В конце концов, она тоже карешская царевна, да и подарена Асмарраху. Наследник может получиться и от нее, если того захочет Эну.

Юная дочь степной царевны съежилась от той сладкой улыбки, с которой на нее теперь смотрела покровительница.

– Решено! Начнем со старенькой! – в голосе Нарамман была слышна легкая издевка. Женщина явно не возлагала надежд на наложницу, но попробовать можно.

***

Шанс выдался на следующий день. Асмаррах явился к ней на поклон бледный, с красными от бессонницы глазами.

– Ты плохо выглядишь, сынок, – всполошилась заботливая бабушка, приглашая его присесть рядом с ней. – А я думала, что сегодня вечером ты составишь мне компанию для прогулки.

– Куда же ты планировала прогуляться? Солнце уже низко.

– В дальнем конце сада есть водопад и чудесное место, откуда можно любоваться закатом. Но я не стану тебя беспокоить. Видит Эну, ты не в состоянии сделать это сейчас! – Нарамман свела изящные черненые брови домиком и картинно заломила руки. – Составь мне лучше компанию за ужином. Поможешь подобрать увеселения на завтра.

– Нет, почитаемая, я лучше пройдусь. Можем и поужинать там, только избавь от увеселений! – Асмаррах скорчил полную отвращения гримасу, давая понять, свое отношение к этому.

– Как знаешь, как знаешь. Сейчас девочки соберут все, и можем выходить, – начала суетиться Нарамман, но внук прервал ее:

– Идем немедля, прекрасная госпожа. Твои слуги догонят нас! – он подхватил бабушку под локоток и решительно увлек к выходу.

Сад Нарамман был велик. Не так огромен, как дворцовый сад Ассубы, но и здесь можно было заблудиться. Он раскинулся на склоне, спускаясь укрепленными террасами к огромному озеру. Несмотря на разгар лета, здесь было зелено. То и дело под ветвями деревьев встречались клетки с птицами или огороженные кольями рвы с дикими животными. Увлечения родственницы содержанием зверей Асмаррах не разделял, хоть и догадывался, как заканчивают свои дни враги мудрой женщины.

В конце пути, на аккуратном пригорке их ждала увитая плющом ажурная беседка. Пол ее был устелен шкурами и подушками. Все было спланировано, сомнений не возникало.

Вид отсюда был прекрасный. Поверхность озера гладкая, как зеркало, отражала облака, плывущие в желтеющей вышине. Солнце уже истекало рыжим соком, словно переспелый персик, еще немного, и оно коснется глади. Длинные тени тростника плясали на изумрудно– зеленой траве.

– Правда тут великолепно? – осведомилась бабушка, с гордостью в голосе.

– Это место редкой красоты, – согласился Асмаррах. – Ты знаешь в этом толк.

Старая дама рассмеялась, изящно прикрывая рот рукой.

– Не умеешь ты складно говорить, сынок! Жаль. Хочешь, и мой советник научит тебя?

– К чему все это? Для таких целей есть твой советник, – усмехнулся царевич.

– Напрасно шутишь, Асмар! Острый язык бьет больнее меча.

Асмаррах согласно покачал головой. Его веселость мгновенно прошла, а взгляд снова погас.

– Девушки не любят молчаливых, – попыталась исправить оплошность Нарамман, но эффект был обратным. Царевич нахохлился, словно промокший воробей и неотрывно глядел на исчезающее в водной глади светило.

Прошло не менее двадцати минут прежде, чем он вновь заговорил:

– Прости, почтенная, я задумался. Ты, верно, устала меня ждать?

– Доля моя такая – ждать, дитя. А умение приходит с опытом. Но пойдем, взвеселим грусть вином. Твой отец достал несколько кувшинов в радость моих последних дней, – с этими словами она, передернув узкими плечами, поплыла к беседке.

– Устану ждать… – буркнул себе под нос Асмаррах, созерцая, как изящная фигурка поднимается по ступеням. Речи про последние деньки царевич слышал уже почти двадцать лет. Но за все это время бабушка хворала лишь тогда, когда сама желала того.

***

То ли вино было слишком хмельным, то ли он слишком долго не спал. Предметы начали плыть в мерцающем свете факелов, теряя четкость, уже после второго кубка. Женский смех, мягкий, словно серебряные бубенцы, наполнял легкостью и весельем. Иногда кто-то пел, но Асмарраху было лень даже подумать о том, кто. Он все чаще закрывал глаза, позволяя нежному голосу рисовать картины в своей голове.

Он снова был на железном дереве в освещенном луной саду, а рядом, горячая и желанная смеялась она. Золотой цветок утопал в мягком серебре волос, прозрачные, полные света глаза наполняли своими отблесками зеленоватые камни в затейливом уборе. Губы манили, прося поцелуя, а кожа пахла медовой росой.

Боясь вспугнуть это восхитительное видение, он потянулся вперед, но она не отстранилась. Мягкие влажные губы затрепетали, накрытые поцелуем.

– Ты будешь танцевать для меня? – прошептал он, нехотя отпуская ее.

– Я сделаю все, что пожелаешь, мой господин! – отозвалась любимая, а изумление от услышанного вытолкнуло его в реальность.

– Ты никогда… Ты так не говори… – Асмаррах открыл глаза. Над ним, распустив по плечам волосы цвета ночи, склонилась красавица. Он знал ее лицо и даже запах, но не припоминал имени.

– Выпей, выпей, господин. А потом я станцую, если таково твое желание, – проворковала она, поднося к его губам пахнущий медом кубок. Пьянящее сладкое вино потекло в рот, возрождая вкус приснившегося поцелуя.

– Я не хочу, – отмахнулся царевич. – Не хочу, чтобы ты была…

Но девушка только взмахнула черными, как смоль ресницами. «Частыми, как копья врага,» – почему-то подумалось ему.

– Не гони меня, господин. Тебе понравится то, что я умею, – ласково попросила она и он кивнул.

Закрыл ли он на этот раз глаза или нет, Асмаррах не помнил. Не помнил и того, как зеленые юбки Руммины превратились в летящие на ветру одежды Юилиммин. И вскоре на залитом лунным светом пятачке танцевала она. Лазуритовые бусины тяжелого ожерелья издавали холодный стук, сопровождаемый нежным звоном браслетов и тяжелыми ударами его собственного сердца. Тонкий, словно стебель тростника, стан гнулся под невидимым ветром, руки-листья летели ему в след. Легкие одежды взмывали при поворотах, обнажая точеные ножки. Да он бы все отдал, лишь бы прикоснуться к ним хоть на миг. Нет, не прикоснуться! Он бы гладил их, покрыл поцелуями, а она гнулась в его руках, подчиняясь нежности. А потом он поднялся бы выше, туда, где лишь для него цвел золотой цветок, преодолел манящие холмы грудей, чтобы утонуть в озерах ее глаз, в тот миг, когда они сольются. И она будет на этот раз просить еще и еще.

Сладкое чувство охватило сознание. Под руками заскользила нежная кожа. Он и не заметил, как поймал ее в танце и подхватил за тонкую талию. Жрица улыбалась.

Потом он, не в силах больше сдерживаться, опрокинул танцовщицу на траву, как тогда, в первый раз, и навис над ней.

– Не уходи. Я не отпущу тебя, – выдохнул он, накрывая ее губы своими. Ее ручки заскользили по спине, прижимая сильнее. Тело было восхитительно податливо и послушно, и мужчина не стал медлить. Но стоило ему окунуться в пучины сладкого безумия, как реальность ринулась на встречу, сметая все на своем пути.

Под ним широко распахнув глаза, стонала темноволосая красавица. Ее точеные ножки обнимали его, а коготки на руках царапали спину.

Асмаррах на мгновение застыл, осознавая увиденное. Злость забурлила в крови, поднимаясь из глубины и охватывая сознание. Злость, чистая животная злоба на самого себя.

Захлебываясь от нахлынувших внезапно эмоций он сделался вдруг грубым, но девушка под ним встретила это восторгом. Он причинял ей боль, а эта странная женщина лишь улыбалась! Так добавь еще! Еще! Я научу ее плакать!

Гнев захватил его полностью, спалив все человеческое в сознании. Он не помнил, сколько раз он грубо брал ее прежде, чем услышал жалобные крики. Тогда он прекратил и упал лицом вниз на шкуры и подушки.

«Я буду проклят! Я достоин лишь презрения! – обессилено подумал он, более всего желая в этот момент умереть. – Я предал себя! Я такой же никчемный, как все вокруг!» Но ярость уходила, оставляя после себя опустошение. Последнее, что он почувствовал было то, как к нему прижалась разгоряченным телом девица, но не нашел в себе сил отмахнуться. Сон закрутил водоворотом, но ОНА больше не пришла.

***

Ассуба. Юилиммин

Как же сложно бывает написать письмо. Сколько времени иногда уходить только на то, чтобы подобрать слова, наполнить фразы явным и скрытым смыслом, вложить в них чувства. Еще сложнее сделать это, когда вместо букв у тебя пиктограммы, чье значение довольно сложно привести в соответствие с желаемым. Но прибегать к помощи Нартана, на этот раз, я не собиралась. Он конечно добрый человек, но я бы не могу открыть сердце перед ним. Не привыкла.

Еще сложнее оказалось отправить письмо. В моей ситуации адрес почти полностью соответствовал всем известному «на деревню дедушке, Константину Макаровичу». Я не могла послать его официально, так как тогда содержимое быстро станет достоянием не одного десятка глаз. В мире, где неграмотность единственная защита тайны, и обученные найдутся. Все как везде: печати крадем, документы подделываем…

Гаруул, который всегда служил мостиком между мной и Асмаррахом, исчез в неизвестном направлении. Просто исчез и все! Думаю, поспешил за командиром, унося мое бедное дитя… «Но он же шпион, профессионал… – вдруг усмехнулась я собственным мыслям. – Он не мог уйти не оставив хоть кого-то вместо себя!» Наверняка за мной хоть кто-нибудь из самирийцев да приглядывает. Если конечно содеянное Юилиммин напрочь не отбило у Асмарраха всю любовь к ней.

Искать пришлось довольно долго, даже при помощи Асмата. Но без него мне никак незамеченной не пробраться в казармы.

Уж не знаю почему злоба юной Юи миновала начальника моих телохранителей, он был единственным живым существом не только не ждавшим от меня никаких объяснений, но и не желавшим их слышать.

– Моя никчемная жизнь – твоя, сиятельная. Я знал, что надо просто подождать. Моя бабушка всегда верила, что все возвращается, подобно тому, как за пустыми месяцами приходит половодье, а день сменяет ночь. И она была права, – невозмутимо пояснил телохранитель свой отказ от объяснений. – Ты говоришь с Богиней, сиятельная. Все твои желания – благо, надо только подождать.

И мою безумную идею проникнуть ночью в казармы он поддержал.

– Я плохо помню всех бойцов, я почти сошел вниз. Твои же глаза видели, а руки исцеляли. Если ты не найдешь – никто не сможет, – согласился он, но идею переодеться в мальчика высмеял.

– Только раздувшийся от пива может подумать, что ты мужчина, сиятельная! – безжалостно прокомментировал он. – Помнишь ли ты, что говорила старуха Каи? «Не видно, когда у всех на виду», ну, как-то так.

– Хорошо, – вздохнула я. соглашаясь, – тогда я буду служанкой, что принесла… Что они там вам обычно приносят?

Гигант отчего-то хмыкнул, словно давясь от смеха. Умудренная жизнью половинка меня немедленно предположила самое пошлое.

– Можешь пива принести, но лучше тряпок каких-нибудь. Я достану, – ответил он.

***

Казавшийся бредом сумасшедшего план, тем не менее оказался успешным. Среди охраны действительно затесался никем не примеченный самирский шпион из доверенной десятки Асмарраха. Мне даже стало на секунду радостно, когда я поняла, что передо мной Наиль. Тот самый Наиль, что со слезами на глазах молил меня спасти брата, тот самый, что делился со мной едой, тот самый, чью разрубленную руку я пыталась стянуть скобами. За прошедшие месяцы он почти не изменился. Все то же почти не тронутое щетиной молодое лицо, худощавая фигура…

Юноша сладко спал на одной из лежанок в дальнем углу, а я, замерев, гадала, как его правильнее разбудить. Словно прочитав у меня на лице сомнения, Асмат начал действовать первым.

– Эй! Давай вставай, лентяй, у тебя дела есть! – довольно грубо окрикнул он спящего, сильно тряхнув за плечо.

– Какое к *&%# дело? – спросонья возмутился тот, – У меня смена только утром!

Но подняв голову, натолкнулся на пристальный взгляд моих глаз.

– Кесхалово семя! – тихо охнул он, а Асмат для надежности положил ему на плечо свою тяжелую руку.

– Я тоже рада, что ты прибываешь в здоровье и благополучии, – съязвила я полушепотом. – Но все же лучше будет поговорить в моих покоях. Отговорки не принимаются.

С этими словами я развернулась, давая понять, что ждать не стану.

– Зачем же сиятельная госпожа искала меня? – осведомился Наиль, когда мы достигли покоев. – Разве тебе есть интерес до простого воина?

Я саркастично усмехнулась. Наверное, это не слишком гармонировало с кукольным личиком Юи, так как шпион смерил меня долгим внимательным взглядом.

– Раз нашла, значит есть. Ты должен отнести от меня весть Асмарраху! – начала я.

– Должен? Лучше убей меня, царица, но я не буду выполнять твоих поручений, – фыркнул Наиль. – Мой господин вряд ли захочет слышать что-нибудь от тебя.

– Понимаю, – я снова усмехнулась, на этот раз горько. – Приказать я тебе не могу, но, может быть, могу рассчитывать на благодарность за спасение брата? Или хотя бы за то, что твоя рука не болтается плетью?

Как не хотелось мне прибегать к подобным торгам, но приходилось. Хорошее отношение здесь держалось на долгах за жизнь и еду.

– Госпожа моя, а стоит ли так унижаться перед ничтожным, что не достоин и локона с твоей чудной головы? – не сдержался Асмат.

Я же во все глаза глядела в юное лицо Наиля. Неужели и он ненавидит меня?! Неужели все было зря?

Он тоже смотрел не отрываясь. Потом его правая рука ощупала левое плечо, словно проверяя, на месте ли оно, а затем потянулась к шее. Из-под ворота плохо выбеленной канди показался плетеный из конского волоса шнурок с плоской подвеской-амулетом. Юноша стянул ее с шеи и протянул, показывая мне.

– Я сохранил кусок. На память и удачу. Все верили в то, что в тебе живет Богиня, госпожа. Человеку невозможно быть таким. Я тоже верил…

От волнения мне вдруг стало трудно дышать, но я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть откровения.

– Но когда я увидел тебя здесь, я не узнал, а сейчас вновь узнаю. Разве может так измениться женщина? Мне говорили, что ты умрешь, мне говорили, что ты проклята, но я уже не знаю, во что верить?

«Во все сразу – не ошибешься», – съехидничал голос разума в голове. Он единственный ничего никогда не боялся оттого, что занимал совещательную позицию. «Наверное, я скоро сойду с ума!» – вздохнула я мысленно. «Когда-нибудь – несомненно!» – немедленно подтвердил он мои опасения.

– Гаруул велел мне все же следить за тобой, полагая, что ты захочешь поговорить с господином. Так оно и случилось.

Я поняла, что отвлекшись на спор с собой, потеряла нить рассуждений.

– Я прошу тебя только доставить послание, Наиль. Никто не сделает этого, кроме тебя. Я не могу доверить такое никому. Ты сделаешь это?

Юноша еще раз внимательно посмотрел на меня, потом на Асмата и кивнул.

– Я доверюсь тому, что говорят мне мои глаза. И я доверюсь ему, – он кивнул на телохранителя. – Он бы не стал служить той, что служит Нургаалу или кому там еще. И если ты не ушла в Нижний мир, то твоя Богиня не оставила тебя. Потому я отнесу твое послание и передам все в точности командиру.

– Благодарю! – выдохнула я, извлекая из складок пояса сверток со шкурой. – Передай своему господину это и то, что я прошу его дважды пересчитать пальцы на руках прежде, чем отказаться принять вести от меня. Запомни, дважды! И если того захочет Всеблагая, ты принесешь мне ответ.

***

Всю ночь после этого я не могла уснуть. Зажившие было ожоги на руках, снова начали чесаться. Пришлось плотно забинтовать, чтобы не сорвать зудевшую кожу. И ведь совершенно ничего не помогает! Не успев образоваться, кожа сползает вновь…

Какие только мысли не посещали меня по этому поводу: от банальной аллергии, до самого страшного – проказы. Ну почему я не выучилась на врача! Хоть бы понимала, куда бежать и что делать. Хотя о чем я, здесь даже спирта нормального для дезинфекции не достанешь!

Идея про спирт почему-то зацепилась в голове, засев так крепко, что не выкинуть. Ведь получить его не так уж сложно. В деревне, куда маленькую меня иногда отвозили летом, каждый седобородый старец гнал вечерами на кухне самогон. У некоторых умельцев спирт выходил настолько крепким, что горел синим пламенем, в вящему удовольствию нас, малышни.

И ведь не так сложно, казалось бы. Несколько трубок и огонь, на который дед Василий водружал здоровенный бидон с забродившей жижей. С каждой перегонкой посуда уменьшалась, и в итоге старик гордо водружал на полку в подвале крутобокую бутыль, в котором булькал «чистый, как слеза комсомолки» крепкий самогон.

Отец конечно запрещал нам посещения лучшего деревенского заводчика спирта, но ребятня тянулась к старику вовсе не из-за неблаговидного занятия. Нас привлекали сказки и рассказы, на которые Василий тоже был мастер. Исколесив по воле судьбы пол страны, он знал огромнейшее количество историй, а может и выдумывал их сам, но получалось занятно. А потому, едва увидев, что дедка устанавливает на дровяной печи во дворе грязноватый бидон, деревенская малышня собиралась вокруг. Напрасно родители приехавших на лето пытались говорить со стариком. Он только разводил широкими мозолистыми руками и говорил:

– Дык я ж йим не наливаю, не боись! А сказочки-т они что? Они-т на пользу тока…

Что тут добавить? А потому ребятишки слушали, заодно познавая через ворчания старика азы самогоноварения.

Спустя десяток лет мы пробовали повторить процедуру в одной из экспедиций. Получилось, но влетело нам тогда по полной. Могли и отчислить, наверное, но пожалели. Больше я «слезу комсомолки» гнать не пробовала, а вот мои «подельники», получив степень, не раз угощали меня самогоном по дед-васиному способу.

Но из чего я его сделаю? Глиняный или медный кувшин – не проблема. Царица я или нет? С трубками сложнее, но есть и глина, и бронза, даже серебро. А для нужд храмовых лекарей пригодится. В конце концов, людям доподлинно неизвестно, когда изобрели дистиллятор. А моим ранам обработка не повредит.

Возня с самогоном отвлекла меня от мучительного ожидания ответа из Самира. Я подняла на уши дворцовых кузнецов и ювелиров, подключила кухню. Смотрели на новые причуды владычицы на этот раз сквозь пальцы, так как все это делалось от имени храма.

Через десять дней мы поставили на огонь большой кувшин с пивом, и я с нетерпением ждала первых капель из глиняной трубки. Наконец конденсат начал собираться на краю. Прозрачная жидкость оторвалась и была ловко поймана на палец. Я с осторожностью понюхала – пахнет слабовато, но отчетливо.

– И все же, сиятельная Иитари-а-Н’кар-Ишаат, зачем мы кипятим пиво? Ведь все знают, что с вареного пива голова не плывет, – поинтересовалась Нинтах, глядя, как я верчусь вокруг установки.

– Вот именно! Хмель при кипячении улетает, и его можно поймать! – я набралась храбрости и лизнула вторую каплю. Он, но пока довольно разбавленный. К тому же четко чувствовались примеси – пить не буду.

– Из всего, что со мной случилось, Нинтах, я извлеку пользу. Хранящая Нижний мир ведь умеет исцелять?

Жрица кивнула и принюхалась. Хорошо, что котлы мы собирали в одной из хозяйственных построек дворца. В противном случае все коридоры могли бы пропахнуть пивом.

– Считай это божественным даром. Деяния богов не всегда понятны нам, тебе ли не знать. И проявления их гнева и милости мы принимаем, восхваляя. Поверь, если все получится, то знающие Кареша станут лучшими врачевателями ран! Я научу тебя всему, что мне позволено открыть.

До заката мы не отходили от аппарата. Я чувствовала необъяснимый прилив сил. Еще бы, теперь я первый в мире изобретатель самогонного аппарата! А может плагиатор? Да и ладно.

Жидкости из двух ведер пива получилось не очень много. Самогон был слабый, но я надеялась, что повторив процедуру, добьюсь большей концентрации. Сейчас же мне не терпелось попробовать…

Бинты на правой руке немного присохли к ране, видимо, лопнул волдырь. Хорошо, что я попросила Нинтах помочь. Смоченная в теплом самогоне тряпочка, коснулась раны. Кожу привычно защипало.

– Это очень странно, сиятельная госпожа. Твои волдыри не проходят так долго, может не стоит закрывать рану? – забеспокоилась жрица, глядя как я морщась обрабатываю «ожог».

– Дух пива должен помочь! – заверила я ее или себя. Если не выйдет с дезинфекцией – плохо. Про получение антибиотиков я ничего не знаю.

– Тебе виднее, говорящая с Богами. Да прибудет Иинат в твоих глазах! Я же поищу амулетов, которые могут помочь.

Я с благодарностью посмотрела на женщину. Не так давно она ненавидела меня, а теперь искренне стремиться помочь. Как же изменяют сознание божественные явления! Еще немного и я всеми частями своей души начну верить.

***

В тот вечер я долго не могла уснуть. Сидела за столом и смотрела на темнеющее небо. Руки сами собой перебирали украшения и амулеты в шкатулках. Это успокаивало, а я была готова делать все, что угодно, лишь бы отвлечься от терзающих душу размышлений о сыне и любимом.

Боги, видимо, на этот раз решили поиздеваться надо мной по полной программе. Снова исполнили заветное желание, но как?! Я одна, брошена и забыта… Надеюсь, хоть Юилиммин там где-то в моем времени счастлива, растит свою доченьку и, наверное, не вспоминает обо мне.

Я вновь размотала повязки на руках. Даже в тусклом свете масляных светильников было заметно, что краснота немного спала, а раны подсохли. Надо еще разок обработать сейчас и не закрывать хоть часок. Завтра попробую поставить настойку на травах, может станет еще лучше?

Волна холода пришла внезапно и накрыла. Ледяной ветер коснулся спины и зашевелил волосы на затылке. Поежившись, я подняла взгляд. В тусклом бронзовом круге зеркала отразилось мое бледное, осунувшееся лицо с глазами-колодцами. После длительной горячки никак не получалось набрать вес и силы, и теперь из глубины на меня смотрела не цветущая красавица всех окрестных земель, а бледная моль, которой подал бы последний нищий. Из прежних «богатств» остались лишь золотистые волосы, тугими кудрями струившиеся по плечам.

– Ты все равно прекрасна! – прошептал тихий голос прямо у моего уха. – Ты даже прекраснее той, что была здесь до тебя, если смотреть изнутри…

Я дернулась. Страх липкой патокой охватил душу. Там в зеркале за моей спиной я вновь увидела ЕГО, божество с иссиня-черной кожей, усыпанной звездами. Он снова принял облик Асмарраха, и от этого смотреть было лишь больнее.

– Ну же, жрица, назови мое имя! Прими меня и покорись… – прошипели обсидиановые губы. – Подари любовь, что живет внутри тебя мне и станешь счастливейшей из смертных…

Ночной гость обнял мои плечи своими призрачными руками, обжигая кожу невыносимо холодным жаром. Я вскрикнула от боли.

Бездонные, словно космос фиолетовые глаза смотрели через зеркало мне прямо в душу.

– Прекрасней тебя может быть только Изначальная. Теперь я понимаю, почему она создавала это тело! Стань моей и я вознесу тебя! – темные губы были так близко, что я чувствовала это каждым волоском своего тела.

Внезапно, ночной гость отпрянул и в мгновение оказался справа от меня, но видно это было лишь в зеркале. Он протянул звездную руку к моей и провел пальцем по только начавшему заживать ожогу.

– Видишь, мои прикосновения губят тебя! Эти раны прекрасны, они мой бесценный дар, но люди не могут принять его. Покорись, и я дам тебе неуязвимость! – прошептал он, наклоняясь к руке.

Порождение тьмы явно любовалось содеянным. Мои мучения он считает даром, значит! Я начинала злиться, и это яркое чувство сжигало страх. Асмаррах! Пусть твое проклятие станет моим! Пусть огонь Кесхала сожжет все, кроме жажды жизни!

Словно услышав мои мольбы, существо немного отстранилось. Теперь его было почти невозможно разглядеть даже в отражении.

– Твои заклинания не помогут, жрица! – я кожей почувствовала, как он усмехнулся. – Сегодня я не в силе, но скоро лучник уйдет в небесный предел, и тогда ты станешь моей! Осталось совсем недолго.

Холодное лезвие тьмы прикоснулось к моей шее.

– А пока я оставляю тебе свой бесценный дар! – боль была столь сильной, что мое тело выгнулось дугой, дыхание выбило, и я, словно выброшенная на берег рыба, рухнула на пол, забившись в судорогах. Но самым страшным было то, что сознание оставалось ясным, запечатлевая каждую секунду мучений в памяти.

– Он хочет это твое тело, а я – то, что ты носишь под сердцем! Готова ли ты заплатить такую цену? Тебе известно, что та, что придет вместо тебя заплатит жизнью, ублажая его? Это прекрасное тело сгниет заживо от прикосновений Эрнааля. Сморщится кожа, а плоть под ней лопнет, подобно перезрелой сливе, – зазвучали, всплывая из глубин памяти слова Тиссерит.

Так вот оно как! Вот почему это существо говорит, что имеет права на меня!

– Я покажу тебе, что могу быть милосердной, бедное дитя! Когда придет время отдавать то, что обещано... Жрица… избавит от медленной смерти… Останешься навсегда красивой… – вновь зазвучало в памяти.

Спаси Всеблагая Изначальная! Последний кусочек паззла со щелчком встал на свое место, проявляя и без того нелицеприятную картину во всей ее красе. «Тебя продали…» – бесстрастно прокомментировал внутренний голос. Да, продали, вернее, дали в нагрузку! Но злиться не было сил. Беззвучно глотая слезы, я лежала на холодном полу. В голове все еще звучали отголоски страшных слов. Неужели мой родной мир, испорченный денежными аферами, забитый рекламой и навязчивым сервисом, с вонючим смрадом городских джунглей стоит того?! Все это непонятные выверты цивилизации стоят того?! Унитазы, окна, телевизор… Да, стоят… Для дикой девочки из бронзового века это сказочные удобства! На меня нахлынули обрывки чужих воспоминаний. Они были блеклыми и частичными, словно старые нестиранные носки, но все же очень показательными.

Глава 19 Взвешивая слово, не забудь про любовь

Самирское царство, окрестности Асмара, Асмаррах

Дни тянулись в бесконечной череде празднеств и гулянок, которыми наследник Самира пытался скрасить душевную боль и вынужденное бездействие. Почти месяц Асармериб держал сына в отдалении, не призывая ни к своим стопам, ни на службу. Вести из дворца, что приносила Нарамман, были столь же безвкусными, как пресные лепешки без масла и меда. Даже посольства в этот период были редки – жара выжигала все вокруг, касаясь своим опаляющим дыханием крупной речной долины, в которой раскинулся Асар. Потому удивление Асмарраха при виде нежданного гонца было искренним. Во встреченном у речной заводи незнакомце, Наиля он признал лишь, когда юноша скинул с головы плетеную рыбацкую накидку.

– Что ты здесь делаешь, воин? Разве это твое место? – только и смог выдавить из себя царевич, осаживая коня. Тугая волна гнева на мгновение поднялась и опала, уступив место настороженному любопытству. Этот человек был его глазами в Ассубе и хорошо знал, что нарушив приказ, умрет!

– Рад найти тебя в здравии и благополучии, командир! – весело поприветствовал чернявый лучник. – Не спеши винить не выслушав! Мои слова умрут со мной, если не станут твоими.

Асмаррах спешился и возблагодарил Небесного Отца за то, что сегодня поехал охотиться один.

– Тогда говори скорее, какой злой ветер перенес тебя за тысячу гор от места, где ты должен быть? Говори или, клянусь огнем Кесхала, тебе не будет оправдания ни в моих глазах, ни у товарищей!

Наиль порылся в бесформенном мешке за спиной и вытащил оттуда пару кусков плотно свернутых козлиных шкур.

– Я мчался сюда ведомый одним делом, а принес два, командир. Четыре ночи назад мне встретился Гаруул. Я нашел его в том месте, на повороте близ Суузу, где всегда останавливаются путники, чтобы набраться сил перед дорогой в гору. И только он меня увидел – изменился лицом, совсем как ты, господин. Отругал меня, но потом обрадовался и передал вот это, – воин протянул сверток поменьше. – На словах просил передать, что милостью Всеблагой все они живы и здоровы, но лишь идущий по камням узнает на сколько. Так и сказал.

Асмаррах быстро порвал связывающий кожу шнурок и развернул ее. На внутренней выбеленной стороне чем-то красным были нанесены знаки, не складывающиеся в текст. Из сердцевины свертка выпал и шнурок с узлами, частенько использовавшийся для передачи военных посланий. Царевич знал этот шифр, но и здесь была неразбериха. «Идущий по камням знает», – всплыло в голове, и он быстро приложил конец веревочки к первому символу на шкуре.

«Отнятый у богов жив – будь спокоен. Пришли в храм у Сууз ткани во славу Кесхала. Борода там служит. Пришлешь козу - отблагодарим в три меры. Белой птице верь – видение было».

– А больше Гаруул ничего не передавал? – спросил Асмаррах, поднимая глаза от послания.

– Если ты о том, говорил ли он еще чего, то да. Но это было моей бороде, когда она вырастет.*

– Хорошо. А второе от кого? Поторопись, иначе бороде не украсить тебя!

– Здесь просили, чтобы ты прочитал, а потом уже спрашивал. Поверь, так и нужно. Я тоже сначала не поверил.

– Смотри у меня! – буркнул царевич, разворачивая второй кусок. Здесь выведенные черным символы читались просто, легко складываясь в слова, но от этих слов щипало глаза.

«Мой Хассин! Молюсь каждый раз, чтобы Всеблагая хранила тебя и наше дитя. Оставь слова, пока не закончатся мои, ведь они написаны кровью внутри меня. Это твоя рука в день, когда рухнули горы. Опущу и исчезну, а потому не отпускай меня. Поверь, как поверил во Вратах и приди. Я расскажу все, и ум прояснится, ибо на то воля богов. Мои клятвы тебе не дают сойти в Нижний мир, но он близко. Если не поверишь теперь – тут же погибну. Умерь гнев, если гневаешься, и дай надежду увидеть тебя. Пошли белую кисть с подола, если веришь. Пришли красную - и не будет места для меня».

Он перечитывал и перечитывал послание, не в силах отвести взгляд, ведь в голове словно бы звучал ее голос, и сердце то ускоряло бег, то замирало. Наконец царевич бережно свернул послание и спрятал в складках одежд.

– Скажи, ты видел ту, что дала тебе эту шкуру? – выдавил из себя он, стараясь унять дрожь в руках.

– Так же ясно, как тебя сейчас, командир! Она нашла меня сама, и с ней был тот здоровяк, что командует личной стражей. Про госпожу много говорят всякого, но я увидел ее такой, как в первый день, – заверил гонец. – Не будь этого, я позволил бы убить себя, но не сдвинулся с места!

– Хорошо! Как она выглядит? Больна или здорова? Не утаивай ничего!

– Не очень хорошо, командир. Глаза, что чашки с водой, в них столько ее, что рыба утонет! Только на шаг от края отступила, нашла меня. Тонкая, того и гляди сломается. Нинтах говорит, не иначе, как милость Всеблагой.

– Ты видел и ту жрицу? А она как с госпожой?

– Тут сам не видал, но от одной красотки слыхал. Пока царица лежала словно мертвая, та женщина на нее змеей шипела. А десять ночей спустя переменилась, как мать от ребенка не отходит.

Асмаррах задумчиво посмотрел на посланника, потом туда, где за тростниковым морем раскинулась великолепная столица Самирского царства.

– Мне нужно время, чтобы дать ответ и все подготовить, Наиль. Приходи к Садам Радости, где живет великая Нарамман сегодня после заката. Знаешь, где это? – спросил он.

Посланник кивнул, вновь скрывая свои темные прямые волосы под рыбацким плащом.

– Погоди, прежде зайдешь в расположение или домой и возьмешь брата своего. Он будет с тобой. Я не хочу, чтобы в Ассубе у меня не оставалось глаз, как теперь.

– Твои слова будут исполнены, командир. Я заберу Сайнура в Кареш! – воин склонился, показывая, что готов действовать, лишь только его отпустят.

– Хорошо, у стены кухни буду ждать вас. Кто бы о чем не спрашивал, отвечай, что послан Мархашем и прибыл из Хоннита.

Мужчины расстались: один, словно ящерица растворился среди тростниковых стеблей, второй, вскочив на коня, поспешил вернуться в город.

***

Слова никак не давались ему. Сердце кричало одно, но разум противился этому. Не возможно просто так вскочить и ринуться назад, к той, с чьим именем еще совсем недавно ложился и вставал. Слишком многое встало между ними.

– Ты господин и род твой приближен к Богам! Не должно вести себя, как потерявшему разум! Вспомни, что она сказала, когда ты пришел к ней? Вспомни, как играла чувствами! – удерживал его от опрометчивых поступков внутренний голос. – Неужели тот, за кем идут тысячи, помчится к ней словно посыльный мальчик? А может зря растет твоя борода?

– Ведь сам видел, что это был не твой цветок… Темные Боги наслали морок… Но теперь она вернулась! Ты же слышал ее голос, слышал, что говорят люди! Беги, спеши к ней! – молила любовь, заставляя сердце бешено колотиться.

Он сидел и сидел, то заглаживая начертанное, то снова выводя, но время торопило. До Кареша не менее восемнадцати дней пути, если гнать без сна и отдыха, и думать о том, что за это время может произойти, не хотелось.

Нет кистей для тебя на одеждах моих.

Оторвались в боях, износились в пути.

Если Боги еще один шанс нам дадут,

То под полной луной ко Вратам приходи.

Если в сердце твоем еще клятвы живут,

Принеси мне одежды белей серебра.

Через камни ростки любви снова взойдут,

Если верить словам наступила пора.

Слова ложились одно к одному, словно бы он всегда умел рифмовать. Получалось необычно, но входило в соответствие с той болью в груди, что терзала грудь. Глина податливо проминалась, черта ложилась к черте.

– Ты ведь услышишь меня? Ты же сможешь прийти? Ты же не сгоришь до срока? – выстукивало сердце.

– Не позволяй себе быть слепым! Ты долго терпел! Помни, что из-за этой женщины ты сейчас здесь! – не унималась гордость.

– Но без нее ты не был бы собой… Кем бы ты был без нее?

– Кем бы я был? Я наследник Самира! С ней или без нее…

В покои тихо вошла Руммина. После той ночи он не прогнал ее, позволяя быть рядом. Видения, так терзавшие душу, больше не приходили, вытесненные горячими ласками наложницы. Но теперь лишь слегка затянувшаяся рана на сердце, снова открылась.

Девушка тихо сделала несколько шагов и остановилась. Ее огромные глаза встревожено изучали обстановку.

– Повелитель мой, – наконец осмелилась она подать голос, – госпожа желает видеть тебя в своих покоях!

Царевич поднял голову и несколько секунд непонимающе смотрел на наложницу, осознавая окружающую действительность. Внутренний диалог затянул его, и заставил забыть обо всем на свете. Теперь реальность медленно возвращалась.

– Хорошо, я навещу ее после заката. А теперь оставь меня, женщина, у меня много дел! – отмахнулся он от девушки, снова склоняясь над табличкой. Надпись была уже закончена, но он все еще не был уверен, правильно ли поступает. Уже совсем скоро ее увезет в Кареш Наиль, и ничего уже не изменишь. Но как ОНА поступит, прочтя это?!

А ведь раньше ничего подобное самирского наследника и не заботило. Он просто жил и делал все, что хотел. Он был любимым сыном своего отца, любил охоту, любил войну и женщин. Его ждало прекрасное будущее. Теперь же все темнее ночи: сын родился больным, владыка сердит на него, свою женщину он оставил. Но если он опустит руки, если он ничего не сделает, станет ли лучше?

Царевич аккуратно завернул полусырую табличку в тряпицу и убрал в деревянную шкатулку. Надо идти. Если маленькая жрица осмелилась сделать первый шаг, разве он не сможет? Если она действительно освободилась от сил, похитивших ее душу, разве он не изгонит скверну из сына? Но он не должен быть опрометчивым, как и не должен сдаваться. Сегодня он отправит ей весть, а потом добьется того, чтобы самому оказаться на границе с Карешем. Он все сможет, все наладит!

***

– Ты уверена в том, что ты видела? – спросила Руммина у молоденькой служанки, что каждый прибиралась в покоях, отведенных царевичу.

– Да, госпожа! Все, как я говорю! Господин достал кусок шкуры их сумки и долго смотрел на нее, гладил рукою, а лицом стал так печален, что мне захотелось плакать, – быстро затараторила девица боясь, что собеседница снова усомнится в ее словах. – Он меня совсем не замечает, госпожа, потому я и увидела.

– Ты правильно сделала, что рассказала мне, Октар. Вот, возьми, – Руммина отцепила с запястья однорядный тоненький браслет с тремя сердоликовыми бусинами.

– Ой, госпожа, да вернется к тебе твое добро дважды! – воскликнула служанка, ощупывая тонкими пальчиками украшение, словно не могла поверить, что держит такую ценность в своих руках.

– Гладил рукой и был печален, говоришь? – темноглазая наложница раздраженно тряхнула тяжелыми косами.

– Да, госпожа! А еще на той шкуре был сделан рисунок, совсем такой, как над дворцовыми воротами! Но я не хорошо разглядела, далеко была, – добавила девица, пряча браслет в складках серой юбки.

– Твои глаза хорошо это заметили, – похвалила ее Руммина. Рисунок, похожий на надпись – она просто обязана его увидеть! Может быть, царевич получил дурные вести? Не зря же она приметила сегодня на кухне воина из его личной десятки. Еще Асмаррах сегодня что-то писал сам и явно не был рад ее появлению. А ведь она только-только добилась того, чтобы вновь быть рядом!

– Вот что, Октар, когда взойдет над крышей вечерняя звезда, ты поможешь мне. Я пойду к господину, и будем надеяться, он насладится мной. Принесешь нам напиток, как позову тебя. Я приготовлю все заранее. Сделаешь, как я велю, и я подарю тебе украшение еще богаче.

В том, что служанка не ослушается ее, сомнений не было. Оставалось только притворить план в жизнь. Госпожа будет ей довольна!

***

Весь вечер Руммина пристально наблюдала за Асмаррахом. Трапезничая с мудрейшей Нарамман, он, на первый взгляд, держался обычно: обсуждал вопросы торговли, новости из дворца и даже смиренно выслушал предложения по поводу дальнейшего воспитания своего сына. Но опытный глаз наложницы заметил, что как только царевич «выпадает» из обсуждения, взгляд его стекленеет, а разум погружается в другие мысли. Пару раз он покидал ужин, словно бы из-за понятных причин, но Руммина была уверена – царевич чего-то ожидает. К тому же пил он в этот вечер втрое меньше обычного, хотя изо всех сил пытался казаться нетрезвым. Это настораживало.

Наконец, примерно во второй час луны он встал, поцеловал бабушкины руки и удалился. Наложница поспешила следом, надеясь в постели выведать хоть что-то.

Войдя к себе, Асмаррах безропотно позволил ей разоблачить себя. Девушка же при этом приложила все усилия, чтобы порадовать своего господина. Она нежно прикасалась к его ногам, омывая их, при этом стараясь, чтобы сверху открывался особенно приятный вид на ее прелести. Царевич смотрел, но и только. Когда дошла очередь снимать плащ и канди, девушка совсем осмелела. Ее ручки постоянно соскальзывали не туда, стараясь возбудить мужскую плоть. Раньше это срабатывало, и мужчина брал ее. И пусть он делал это грубо, с каким-то животным желанием, но Руммину устраивало и это. Главное – он желал ее, все остальное будет.

Сегодня же Асмаррах напоминал ей соломенную куклу: сидел без движения, уставившись куда-то вдаль, и совершенно не реагировал. Только когда она позволила себе прикоснуться к его заветной плоти, он довольно грубо отстранил ее.

– Не сегодня! Оставь меня, женщина! – резко бросил он. – Я устал.

Это был почти провал! Он никогда не называл ее по имени, даже тогда, давным-давно, когда Нарамман только подарила ее ему. Но подобным обращением он прогонял ее, когда был раздражен. В эти моменты грань терпения господина была особенно тонка, но Руммина все же решила рискнуть.

Она подняла на Асмарраха свои огромные миндалевидные глаза, обрамленные густым частоколом ресниц, слегка приоткрыла коралловые губы, придавая лицу выражение невинности.

– Но повелитель, твоя раба лишь хотела отвлечь от забот, что тревожат тебя сегодня! Позволь мне хоть немного служить тебе! – немного испуганно пролепетала она. Мужчины часто велись на такое, чувствуя себя сильными и милосердными, но не в этот раз.

– Оставь меня. Я не расположен сегодня к твоим играм, женщина, – Асмаррах встал и совсем не ласково оттолкнул ее.

Руммина, все еще сидя у его ног, сникла.

– Ты разбиваешь мое сердце, господин мой, хлеб моей жизни, – тихо бросила она, размышляя, стоит ли пустить слезу или это лишь усилит гнев.

– Не начинай! У меня и так от всех вас болит голова, не хватает только слез! – раздраженно бросил он ей и забрался на узкое походное ложе. Великая Нарамман не пожалела бы убранств, чтобы ее любимый внук пребывал в комфорте, но тот не принял даров, предпочитая жить почти так же скудно, как во время военных походов. По поводу узкого и жесткого лежака у Руммины сложилось мнение, что он выбрал его нарочно, чтобы девушке приходилось каждый раз уходить после ночных утех. Но ничего, она свое возьмет!

– Позволь тогда мне принести тебе теплый напиток, господин! Я заварю ароматных трав, и боль покинет тебя. Позволь мне хоть в этом служить тебе, – взмолилась девушка, не вставая с колен. – И пусть эта малость будет мне утешением!

Видимо головная боль не была отговоркой. Царевич поморщился и кивнул.

– Будь по-твоему, – в его тоне уже не чувствовалось ледяного холода. – Принеси напиток, но потом сразу уходи. И скажи всем, чтобы не смели тревожить. Я сам позову, если понадобится.

Не помня себя от радости, Руммина выбежала в коридор и крикнула служанку. Серенькая мышка Октар уже ждала ее с кувшином и кубком.

– Небесный владыка, помоги мне! – взмолилась девушка про себя, забирая посуду с питьем, ведь успех предприятия теплился, как огонек масляного светильника на ветру.

***

Напиток Асмаррах выпил. Об этом свидетельствовали и пустая плошка и безмятежно спящий на ложе царевич. Руммина бесшумной тенью проскользнула в покои. Сердце стучало в ушах от одной лишь мысли, что сон его не крепок, хотя зелья наложница влила более, чем достаточно.

Светильники еще не догорели, но уже начинали чадить, едва разгоняя мрак. Куска шкуры, виденного служанкой, нигде не было, и девушка почти отчаялась, аккуратно приоткрывая шкатулки и сундуки, стоявшие вдоль стены и на столе. Царевич зашевелился во сне и глухо застонал. Руммина замерла и, стараясь не дышать, посмотрела на ложе. Молодой мужчина разметал по полу половину шкур, покрывавших его. Он лежал на спине, тяжело дыша, словно только что долго бежал. Широкую грудь в нескольких местах пересекали ниточки тонких шрамов, а под левой рукой рана образовала крупный звездообразный рубец. Темные волосы, рассыпавшиеся непослушными кудрями, обрамляли бледное, покрытое испариной лицо.

– Как же он исхудал и возмужал за последний год! – подумала девушка, любуясь спящим. – И мой мальчик очень похож на него.

О своем маленьком сыне, рожденном три года назад, она так и не осмелилась поговорить с Асмаррахом. Мальчик теперь рос при храме, на этом настояла госпожа Нарамман, когда ее внук вернулся в столицу, но мать все же улучала минутку, чтобы навестить его.

– Бедное мое дитя! Что мне сделать, чтобы отец пожелал принять тебя? Каких Богов молить? – думала она, наклоняясь над изголовьем. Рука в задумчивости пригладила тугую прядь темных волос, и из-под нее проглянул краешек шкуры с выстриженным мехом.

– Что же это такое, что ты положил на нее голову? – спросила саму себя Руммина, осторожно потянув за край. Царевич заворочался и тяжело вздохнул, но не проснулся.

Шкура поддавалась медленно, но скоро на выскобленной внутренней поверхности проступил узор черт.

– Ох Отец небесный и Найнат! Это точно письмо! Но как мне его достать? Как? – мысли в панике заметались в голове. Но девушка палец за пальцем продолжала тянуть кожу из-под головы спящего.

Асмаррах снова заметался, застонал. Лицо исказила гримаса боли, и руки наложницы снова принялись гладить его волосы, пытаясь отогнать кошмар.

Руммина присела на край лежанки и аккуратно провела кончиком пальца между нахмуренных бровей спящего.

– Я здесь, я с тобой, мое сердце! – тихо зашептала она, глядя, как разглаживаются собравшиеся на лбу складки.

– Не уходи, мой цветочек, – вполне отчетливо прошептал мужчина, улыбнувшись.

Дыхание девушки сбилось. Ей он никогда не улыбался так тепло и открыто. Ее он никогда не называл ни так, ни по имени! Досадная злость заставила сжаться пальцы и дернуть. Шкура выскользнула из-под головы, растрепав темные кудри. Царевич же снова улыбнулся и прошептал:

– Жизнь моя…

На этот раз девушке удалось удержать себя в руках. Она прижала к груди свой злополучный трофей и выскользнула в коридор.

Немного позже она смогла рассмотреть трофей, разложив его на маленьком столике в своем покое, который уже почти год делила с Айетимм. От младшей карешской царевны она решила не скрывать добычи, к тому же, как оказалось, надпись была не на самирском.

– Ну, можешь разобрать, что написано? – нервно спросила Руммина у своей соседки.

– Погоди, – жалобно пискнула та, водя пальчиком по нарисованным чертам. – Это на карешском, но я не слишком хорошо умею читать! Отец не считал нужным обучать всех дочерей…

– Мммм, помоги Найнат! – взмолилась наложница, всплескивая руками, – Не могу же я вот так отдать это Нарамман! Старуха-то прочтет, но поступит по-своему! Айетимм, как мне быть?!

– Погоди, сестра! Я пока поняла только то, что писавший просит что-то прислать… – мелкие косички карешской царевны снова начали подметать послание. Шли минуты, ночь за окном уже перевалила за половину.

– Погоди, я знаю, кто нам поможет! – внезапно воскликнула юная царевна и щеки ее зарделись румянцем. – А нельзя нам оставить эту вещь до утра?

Руммина картинно заломила руки в жесте отчаяния.

– Нет, глупая! Если господин не найдет этой шкуры он будет в гневе! Он спросит стражу и тогда мне не жить! Я должна вернуть ее, но и должна показать госпоже! – девушка заметалась по комнате. – Что за человек может нам помочь, молю, скажи!

– Энмер-ани, сестра, – обронила Айетимм, пуще прежнего заливаясь краской. – Но сейчас ночь, разве можно нам прийти в такой час к мужчине?!

Руммина скромности соседки не оценила, лишь фыркнув в ответ, и в тот же миг вылетела из покоя.

Пребывающий в заложниках хоннитский царевич так же жил в загородном владении Нарамман. Царица-мать всеми правдами и неправдами всегда получала от сына то, что хочет. Вот и плененный Энмер теперь был вынужден исполнять задания этой хитрой женщины.

Хоннитский царевич в эту ночь спал и видел седьмой сон. Вскакивать с постели в его планы не входило, но от судьбы не уйдешь, особенно когда она бесцеремонно вламывается в твою коморку. Руммина не слишком ласково растолкала молодого человека и сразу же закрыла ему рот ладошкой. Пробудиться от нежных прикосновений красотки Энмер был бы не прочь, но не так же.

– Проснулся? – прошептала риторический вопрос девушка. Ее горячее дыхание шевельнуло пряди волос у самого уха юноши. Тот отчаянно замотал головой, чтобы гостья не усомнилась.

– Иди за мной! Времени мало! – прошипела асмаррахова наложница, утягивая Энмера в глубину темной галереи.

Они поднялись по паре лестниц, миновали несколько полутемных проходов и оказались в саду. Там, едва различимая в темноте, их ждала Айетимм. Оставаться одна в покоях и сторожить краденый документ девушка отказалась.

– Засвети лампу, скорее! – прикрикнула на нее Руммина, едва они только поравнялись.

– Да, да, я сейчас, – рассеянно пролепетала юная карешская царевна, но увидев стоящего рядом с товаркой Энмера, едва не выронила горшочек с углями. Только благодаря темноте никто так и не заметил, как запунцовели щеки и ушки девушки.

Светильник разгорался неохотно, но в конце концов яркое пламя охватило всю длину фитиля.

– Вот, – Руммина расстелила на коленях злополучную шкуру, – сможешь прочесть, что здесь написано?

Энмер быстро пробежал глазами по рядам знаков и кивнул.

*Это было моей бороде, когда она вырастет – Гаруул намекает на то, что лишит Наиля бороды – признака мужской взрослости. В ряде случаев (Асмарраха) это угроза кастрации. Но, может быть и угроза лишения головы.

Глава 20 Кошки-мышки

Асмар, владения Нарамман

Мудрейшая Нарамман бросила на Руммину свой самый цепкий взгляд.

– Ты же понимаешь, девочка, что без спросу взяла то, что принадлежит твоему господину? – голосом старой женщины можно было резать металл, но на лице коленопреклоненной наложницы не дрогнул ни единый мускул.

– Да, госпожа! Но я делаю это во благо его! Я не могла не принести эти письмена вам, мудрейшая из владычиц. И лишь вам дано будет осудить меня! – девушка держалось с должным смирением, отлично понимая игру своей покровительницы.

– Ты знаешь о чем здесь написано? – бросила как бы невзначай Нарамман, близоруко прищуривая глаза. С годами читать становилось все труднее.

– Да, госпожа, я знаю, от кого это письмо и о том, что она хочет заманить моего повелителя обратно в свои сети, – открывать всю правду старухе было опасно. Руммина всегда старалась казаться немного глупее, чем была на самом деле.

Нарамман легонько кивнула.

– И зачем ты принесла это мне? – наигранно изумилась она. Мать самирского владыки всегда предпочитала, чтобы ее желания исполняли окружающие.

– Госпожа, но ведь их встречу допустить совершенно нельзя! – не сдержалась девушка.

Нарамман вопросительно подняла бровь.

– Гонец с ответом уехал сегодня до заката, – голос Руммины стал виноватым. – Я слишком поздно поняла, что это за человек.

– Это печалит меня, дорогая. Не тому я обучала тебя. И что ты намерена теперь делать? – пожилая интриганка умело выдержала паузу.

– Прежде всего, я должна вернуть послание на место, владычица моей жизни. А дальше я уповаю на ваш острый ум и повеления!

Нарамман еще немного помолчала, но воспитанница ничем своей тревоги не выдала. Мысленно похвалив себя за то, что смогла-таки вырастить из дикой малышки вполне прозорливую женщину, царица протянула девушке сверток.

– Поторопись и верни его, а потом приходи ко мне – будем думать.

– Повинуюсь твоей воле, госпожа!

Руммина выскользнула из личных покоев хозяйки дома, а та так и осталась сидеть, в задумчивости шевеля тонкими пальцами. Безмятежное выражение лица сменилось гримасой раздражения.

– Неслыханно! – фыркнула она вдруг и встрепенулась, словно отгоняя дурную мысль. – У карешской выскочки совсем нет гордости?! Асмаррах по сути нанес ей оскорбление, а она шлет дары его отцу, как будто Самир облагодетельствовал этот зачуханный Кареш! Мало того, посылает к моему мальчику его же собственных воинов, и те безропотно едут по ее слову! Может она и правда колдует? Все таки посвященная жрица… Надо было стереть эту страну в пыль, не оставив камня на камне! Я как чувствовала! Как чувствовала… Ну ничего, я не дам в обиду свою семью! Потерпи, Асмар, ведь я сделаю тебе больно, но это во благо. Все лишь для того, чтобы ты смог стать великим правителем всех земель!

Нарамман поднялась с ложа, оправила выбившиеся из заплетенных кос пряди седых волос и ударила в небольшой медный гонг, стоявший на столике.

Спустя некоторое время на зов явилась заспанная служанка.

– Почему так долго! – накинулась на нее старуха, все это время раздраженно расхаживавшая по покоям взад вперед. – Сколько раз говорить, что вы должны быть немедленно!

Девушка лишь робко втянула голову в плечи и покаянно замерла в поклоне.

– Ладно, накажу тебя потом, – рассерженно фыркнула старуха. – Позови сейчас же ко мне доверенного писца и моего советника. Пусть захватят с собой все то, где написано о карешской владычице. Да не медли! Не усугубляй! Да, пусть мне принесут пока горячий отвар, тот, что с травой надым… Мне теперь уже не заснуть…

***

Руммина едва не опоздала. Асмаррах, почесывая растрепавшуюся за ночь шевелюру, как раз поднимался с ложа.

– Ох Небо! – воскликнула про себя девушка радуясь, что захватила с собой горячее питье. – Сколько же сонной травы ему надо, если он все равно встает, стоит лишь возничему Эну запрячь колесницу?

Звеня посудой и браслетами, она кинулась к ложу и припала к ногам еще слабо понимающего, где находится, царевича.

– Господин мой, что пробудило вас раньше Небесного Отца? Кто посмел потревожить твой сон? – пропела она, опуская поднос на пол и незаметно засовывая злополучное послание под одну из шкур в изголовье.

Асмаррах потер виски и недоуменно посмотрел на наложницу.

– Почему ты здесь? – с плохо скрываемым раздражением поинтересовался он.

Девушка снова простерлась ниц.

– Повелитель моей жизни, прости! Вчера я чем-то прогневила тебя, и ты отослал меня. Я же, неразумная, позволила себе встретить у ложа твоего день! Не сердись, но я в желаниях своих не вольна, ибо дышу только тобой.

– Чушь, – отмахнулся мужчина, вставая. – Ты вполне обходилась без меня. От чего вдруг это изменилось? Женщины не могут прожить без краски, но к мужьям это до сей поры относилось.

– Ах, господин моей жизни, не гневайся! У меня нет права говорить о таком! – снова залепетала наложница, простершись на полу.

– Я даю тебе это право. Встань и говори! У меня от твоих завываний уже раскалывается голова… – Асмаррах отпихнул мешавшую ему девушку и прошел к столу.

Руммина же продолжала лежать на полу, показывая смирение.

– Встань, если не хочешь сердить меня дальше! Встань и расскажи, почему ты плачешь.

Девушка несмело поднялась, но осталась на коленях.

– Не гневайся, господин моей жизни! С тех пор, как меня отдали тебе, я всегда смотрела лишь на тебя! Но теперь у меня есть сын от тебя и моя жизнь не принадлежит мне. Прости меня, господин, но я не знала, захочешь ли ты видеть ребенка, но держать это в себе – нет сил. Теперь у тебя два сына, позволь им расти вместе и мой мальчик будет верно служить своему брату, так как знает свое место! Награди его вниманием своим, позволь мне быть спокойной за его судьбу!

Асмаррах слушал все эти страдания с каменным лицом. Голова нестерпимо болела, словно он вчера сильно перебрал с пивом. Рассказы о ребенке, рожденном наложницей, его совершенно не тронули. Он не нашел в себе и капли сострадания, чему даже удивился. Его вообще сейчас мало чего интересовало, так как все мысли и чувства, видимо, остались далеко на востоке.

Но детей владыки с детства учили думать о других, так как избранный богами обязан заботиться о тех, кем управляет. И страдания этой женщины должны быть решены, как и страдания любого солдата из его войск.

-Успокойся, женщина, уйми слезы! Я поговорю с госпожой Нарамман и попрошу, чтобы твой сын рос рядом с тобой. Ты довольна? – он пристально посмотрел на наложницу.

Руммина утирала слезы.

– А теперь иди и принеси мне чего-нибудь поесть, – добавил царевич, когда она, наконец, поднялась на ноги.

Девушка поклонилась и вышла.

***

Десять дней спустя. Хоннит. Юилиммин

Перед фактом, что скоро прибудет хоннитское посольство, меня поставили внезапно и так, что я почувствовала себя не владычицей земель, а первоклашкой, за которую все решают родители. Сказать, что это разозлило меня – не сказать ничего. За время моей болезни советники управляли всеми делами от моего имени, и теперь внушить им, что я могу принимать решения самостоятельно, было трудно. Даже Шамунт-аба, который при отце всегда поддерживал меня, теперь пытался навязать мне свое мнение. Особенно остро мы спорили по поводу моего семейного положения.

После спешного отъезда Асмарраха, который многие во дворце считали оскорбительным бегством, часть царедворцев ратовала за то, чтобы их госпожа немедленно заключила новый брачный союз. И меня нисколько не удивила предложенная кандидатура. Хоннит был ближайшим соседом и важнейшим партнером Кареша. Другая «партия» требовала избрания супруга из ближайших сановников и родичей, усматривая в союзе с Хоннитом потерю независимости. И в последнем пункте я была с ними согласна.

Лишь несколько человек считали, что нужно вернуть в Кареш Асмарраха и нашего сына, но совершенно не видели способов, как это сделать. А вот я видела и надеялась, что любимый услышит меня.

Дни в ожидании вестей из Самира тянулись бы бесконечно, несмотря на суету парадных приготовлений. Будучи царевной, я их не замечала, живя в отдалении от хлопот большого двора. Теперь же времени не хватало ни на игры с сестренками, ни на танцы. С раннего утра и до поздней ночи мне приходилось общаться с царедворцами, чтобы разгрести всю ту кучу-малу дел, что накопилась за время болезни. А тут еще и посольство. И игнорировать не получится – сам Мандару-Кумиш пожалует. Только вот, что ему нужно? Явно же не соскучился по бывшей невесте! Договоры обновлены, за зерно уплачено… Остаются лишь самирские дела, в которых Кареш выступал своего рода гарантом.

Месяц Небесного огня в этом году выдался не слишком жарким. В горах на юге и востоке частенько случались грозы, и тогда воды Иреша становились мутными и белесыми, словно Всеблагая пролила в них молоко. Местных жителей это беспокоило, так как во всем необычном они предпочитали видеть недобрые знаки. Пришлось идти в храм и просить устроить большое гадание, чтобы успокоить народ и дать лишний повод для праздника.

Храмовые обряды снова возвращались в мою жизнь, хотя ослабевшее тело пока не позволяло принимать в них активное участие. Я почти каждый день приходила сюда в попытках решить собственные проблемы. Говорила со старшими жрицами, читала пыльные таблички, что хранились здесь. Но ни одного упоминания о явлении Эрнааля не нашла.

В дыму ароматных курений я раз за разом взывала к Иинат, но тщетно. Богиня действительно отвернулась от своей избранной. Правда у меня оставался еще один небесный защитник, но и его милость, скорее всего, не бесконечна. Вот если построить храм… Древние правители, как говорит нам история, постоянно это делали, значит, надо не отставать.

Однако получить одобрение от вельмож оказалось не так просто. Мухра-аба, занимавший при дворе должность хранителя казны, был ужасно скуп, но падок на лесть. Пришлось попотеть, вкладывая в его голову мысль о том, что постройка храма – дело необходимое и благое, но еще и выгодное.

Я собиралась разобрать завалы во Вратах и использовать обрушившиеся глыбы для восстановления храма рогатого Охотника, ведь Серебрянорогий встал на мою защиту и лишь благодаря его вмешательству я не только жива, но и наладила отношения с храмом. Скупиться на благодарность я не собиралась. Мы не просто восстановим храм, но и украсим достойно. Может быть тогда Всеблагая простит меня?

***

Наиль появился в ночь накануне прибытия хоннитского посольства. Весть об этом принес Асмат, проскользнувший за занавеси входа как раз после того, как я отослала последнюю служанку.

– Сиятельная, твой гонец вернулся. Хочешь ли говорить с ним сейчас или пусть ждет света? Мне кажется, он с добрыми вестями.

Сердце дрогнуло и бешено застучало, разгоняя кровь. Тревожные предчувствия, что терзали меня в ожидании высоких гостей, мгновенно испарились.

– Сейчас, – обронила я, глядя в зеркало. Даже в его темном отражении было заметно, как зарделись мои щеки. Показывать такое почему-то казалось неудобным, неподобающим, а потому я не осмелилась повернуться, лишь кивнула.

– Сможешь провести его во внутренний дворик, Асмат-ина? Только, чтобы никто не видел! – не хватало мне еще слухов.

Начальник охраны поклонился и вышел, а я, как могла, попыталась привести себя в порядок. Лучше никому не знать о моих чувствах, тогда никто и не воспользуется этой слабостью.

Во внутреннем дворике уже не было так жарко, как днем, но тепло от раскаленных камней тугими потоками поднималось в темнеющее небо, заставляя воздух дрожать. Я прошла до высокого парапета, отделяющего дворик, и выходящего на юг. За светлым краем стены ярким огнем блестела над темными грядами гор вершина Иират – Небесный чертог. Откуда-то из глубин памяти всплыли картины прошлого: та страшная ночь, когда убийцы пробрались в покои, заставив нас бежать. Как раз через эту стену мы и выбирались. Сейчас она казалась не высокой, чуть ниже груди, но тогда, когда ноги еле двигались от страха, а тошнота упругим кольцом сдавливала горло, это препятствие казалось непреодолимым. Но я смогла, смогу и теперь!

Какое-то шестое чувство подсказало, что я уже не одна, заставив обернуться. Наиль и Асмат как раз вышли во двор. Я быстро оглядела себя, убедившись, что бинты не видны под широкими длинными рукавами, и поспешила им навстречу. В голове метались тысячи слов, сотни вопросов, но я молчала, боясь показать нетерпение. Губы шевельнулись, но с них слетело совсем не то, о чем вопрошала моя душа.

– Твоя дорога была благополучной? – произнесли они. Совсем не то… Хотелось – «Ты видел его?»

– Да, сиятельная госпожа, мои дела были угодны богам, и они даровали мне успех, – ответил самирит и его темные глаза, словно бы заглянули мне в душу. – Я видел его. Он был удивлен вестям, но не сделался зол, услышав о тебе, что удивило меня. Ассубу он покидал с душой как угли.

«Он не ненавидит меня!» – запрыгала от радости самая безрассудная часть моей души так, что я едва сдержалась, чтобы не запрыгать самой. «Погоди, ты еще не знаешь всего!» – урезонил внутренний скептик, пытаясь спустить с небес на землю. И он прав, я подожду, подожду, чтобы снова быть любимой.

– Так ты принес мне ответ? Что сказал твой командир? – надеюсь, голос не выдал моих тревог.

Наиль кивнул, почему-то усмехнувшись. Неужели заметил мое волнение? И почему меня все это так заботит? Почему какая-то часть меня так боится? Наверняка это страхи Юилиммин!

– Я принес тебе ответ, сиятельная госпожа, – мужчина протянул мне сверток. – На словах же он просил сказать, что ты получишь желаемое у Врат рассвета в следующую полную луну. Тебя будут ждать три дня, госпожа. Он надеется, что ты найдешь нужные слова.

И снова влюбленная дурочка внутри меня радостно запрыгала, хлопая в ладоши. «Придет! Придет! Я не потеряю его! Не потеряю!» – хотелось закричать небесам, стенам, всем людям, всему миру. Щеки снова предательски заалели, я чувствовала это, но не могла отвести взгляд от таблички, что явно проступала сквозь тряпицу. «Все это, конечно, замечательно, но есть одно но! Ты владычица Кареша и у тебя нет права покидать столицу, когда ты пожелаешь! У тебя есть долг перед этими людьми!» – попыталась урезонить ликовавшую влюбленную деву моя наиболее разумная часть. Но куда там! Меня словно жгло изнутри желание поскорее увидеть его, обнять и рассказать все, все-все… Он ведь поймет? Поверит?

Внезапно я поняла, что все еще стою, глядя на сверток в руках, глупо улыбаясь. Наиль и Асмат же во все глаза смотрят на меня.

– Спасибо, погоди, я отблагодарю тебя, принесший радостную весть, – попыталась замять я неловкий момент.

– Нет нужды, госпожа, моя жизнь в твоих руках, – остановил меня самирский шпион. – Если хочешь сделать мне добро – прими на службу моего брата, помнишь его? Другой благодарности мне не надо.

«Если уж знаешь, кто шпион – держи его как можно ближе! – усмехнулся голос разума в голове. – Прикорми штат иностранной разведки из своих рук, так надежнее!»

– Хорошо, – согласилась я. – Асмат, сделай так, как говорит этот человек! Я в долгу перед ним.

Мой главный телохранитель усмехнулся. Улыбка озаряла его каменное лицо редко, но эта гримаса радости больше походила на оскал.

– Твое слово написано на камне, сиятельная. Я позабочусь о них для тебя. Их дела будут хороши, если они останутся на твоей стороне, – произнес он и очень недвусмысленно посмотрел на Наиля.

– Я не держу ножа в руке, хозяйский пес! Командир и сам не даст мне жить, если с госпожой что случится! Мой же брат умер бы вместе с тобой, если бы не она, не забыл? Не думай, что у нас нет памяти и благодарности!

На этот раз ухмылка Асмата была довольной. Он похлопал своей огромной ручищей по худому плечу самирита и хлопнул себя по бедру, выражая одобрение.

– Я хозяйский пес, ты прав, помни это, – шепнул он тихо, явно не рассчитывая, что я услышу. – Но даже твой хозяин пусть бережется, если обидит госпожу!

Я не подала виду, разглядывая табличку. Асмаррах, к моему удивлению, прислал стихи. Раньше я никогда не слышала от него ни рифмованной строчки. Переплетения черт на глине оживали словами в голове, наполняясь музыкой и ритмом. Разве раньше я могла ожидать в ответ чего-то подобного? Я, совершившая страшный ритуал на его глазах… Не я, но разве это что-то меняет?

Слезы мгновенно задрожали в глазах. От застывших строк веяло неизбывной тоской и отчаянием. Словно наяву, я увидела, как любимый сидит, склонившись над мягким куском глины. Стило в его руках немного дрожит, выводя черты. Он смотрит на них, стирает и снова выводит, а слова, смешиваясь с болью, создают этот отпечаток души. Огонь лампы едва разгоняет мрак, но мне и без него заметно, что в темных глазах тоже стоят слезы. А может быть это мои?

– С тобой все хорошо, сиятельная госпожа? – голос Асмата выдернул меня из плена грез, заставив вздрогнуть.

Телохранитель стоял у входа в помещение, не решаясь побеспокоить, но видимо мое неподвижное стояние над свертком встревожило его.

– Все хорошо, Асмат. Все настолько хорошо, насколько это может сейчас быть, – заверила я его, присаживаясь на край кадки с деревом.

Охранник все еще пристально смотревший на меня, кивнул. Небо совсем потухло, потемнело и распахнуло над нашими головами мириады звезд. Только теперь они уже не восхищали меня, а пугали. Луна, истончившаяся в узкий месяц, лениво выплывала из-за стен дворца. Через два дня она исчезнет и тогда снова придет ОН – мой страшный кошмар и проклятие. Эрнааль. Смогу ли я снова противостоять ему? Услышит ли Охотник, веселящийся в Небесном чертоге, мою мольбу? Ведь от такого врага не поможет ни верный Асмат, ни все карешское войско!

– Сиятельная! – низкий голос телохранителя снова разрушил паутину мыслей. – Сиятельная госпожа, мои глаза видят твою боль. Позволь поговорить с тобой…

– Это не боль, Асмат. Это груз забот. И ни один человек сейчас не сможет решить их, кроме меня, – я встала и подошла поближе к неожиданному собеседнику. – Прости, я слишком невнимательна к единственному человеку, который никогда не сомневался во мне! Ты имеешь право говорить, Асмат, и я слушаю тебя.

– Не гневайся, сиятельная, что я был резок с твоим гонцом.

Ах вот как! Значит, он намеренно шептал так, чтобы я услышала. Сколько же еще загадок преподнесет мне этот воин с каменным лицом?

– Пока твоя душа была в тени, пока нить твоей жизни была тонка, я слушал. Я слушал, что говорили солдаты в казармах, слушал, о чем шепчутся служанки, слушал жриц и высокородных советников. Мало кто обращает внимание на неграмотных воинов, что молча стоят на страже. Многие из них не слушают, но я не такой! – Асмат говорил медленно, тихо, но каждое его слово гонгом гудело в моей голове. А ведь ты стала такой же! Ведь и ты частенько забываешь о тех, кто бережет твой покой! Забываешь, что они люди? Становишься высокородной принцесской Юилиммин?!

– И теперь я хочу рассказать тебе о людях, что окружают тебя, сиятельная. Не всем из тех, кто кланяется тебе стоит доверять. Жрица Нинтах не любила тебя, но поверила Богам. Она служит владычице лишь потому, что так говорит Всеблагая, но все еще сомневается в той, кого знала раньше. И она не заменит старой знахарки, что любит тебя. Твой посланник же служит не тебе. Он не такой, как Гаруул. Борода любил тебя, госпожа. Любил, как любят родных, Богов и женщину. Он был такой. Я знаю, мы говорили. Этого же я не знаю. Он как горная река в жаркий день. Все думают, что он молод, но это не так. Все думают, что он обычный воин, но это не так. И я не верю ему.

– Спасибо, Асмат, – отозвалась я задумчиво.

Мы говорили долго. А над нашими головами, извиваясь серебристыми змеями, плыли по ночному небу редкие облака. Ветер, то и дело налетавший из ниоткуда, пах высохшей травой и землей. Пах сухо и сладко… Смертью.

***

Хоннитское посольство прибыло торжественно, да и встречено подобающе, хотя от церемонии со ступенями удалось отвертеться. По случаю праздника я смогла увидеться с «родней», пусть и мельком. Раздавая подарки, я вдруг ощутила, что соскучилась по девочкам. Тэйен и Ануриммин за этот год сильно выросли. Старшая начала округляться и уже вполне походила на девушку, а не на загорелого сорванца, как год назад. Младшая же хоть и выросла, но не утратила своей наивности. Ее огромные темные глаза смотрели на меня как на божество. В них читалось и восхищение и детская любовь.

– А ведь и их судьбу решать тебе, – эта мысль, появившись, уже не желала добром уходить. – Ты отвечаешь за каждого, но не можешь решить даже собственных проблем.

И то правда, но если я не верну того, кто мне дороже жизни – не смогу жить. Плох тот правитель, за чьей спиной нет надежных людей, близких людей. И у меня они будут, если только…

За прошлую ночь я многое переосмыслила и поняла. Разговор «по душам» с Асматом заставил на многое взглянуть с другой стороны. С той, на которую наивная принцесска не желала смотреть, а взрослая женщина просто не успела осознать. Я растеряла почти всех, кто стал мне дорог и был опорой. Не растеряла… Прогнала. И пусть эти дела совершила не я, плавать в море проблем предстоит именно мне.

Сидеть на возвышении в резном кресле владыки мне пришлось впервые. Окруженная снопами света в блистающем богатом наряде я словно бы превратилась в божественную статую и впечатление, должно быть, производила нужное. Но даже неподвижно сидеть в подобном убранстве было тяжело, хоть на мне не было ни обрамленной золотыми обручами войлочной шапки, ни редких шкур, ни массивных боевых золотых браслетов. Мои царедворцы почти неделю молились Всеблагой, чтобы понять, как должна выглядеть правящая царица. В результате голову венчал берилловый убор, дополненный таким количеством золотых подвесок, лазуритовых и сердоликовых амулетов, что шея едва держала голову. Казалось, на меня напялили все сокровища государственного археологического музея. Руки немели под тяжестью браслетов, а уж о том, чтобы самостоятельно куда-то пойти и речи не шло.

Из-за яркого света моего отсюда зал казался темным и далеким. Красноватый свет факелов разгонял тьму лишь у подножия лестницы, давая возможность хорошо разглядеть лишь послов. А ведь если спуститься всего на четыре ступени ниже, и картина совсем другая: сидящее на троне божество кажется недостижимо далеким, зато отлично видно всех, кто «держит его на плечах».

Мандару-Кумиш в свою очередь тоже постарался произвести должный эффект. На этот раз на нем был вычурно украшенный доспех из чешуйчатых золотых пластин и столь же блистающий шлем.

– Пришел как воин? Стоит запомнить, – мысленно отметила я. Как жаль, что не у кого сейчас спросить совета. Надо об этом подумать. Делали же всякие ширмы за спиной правителя как раз для этих целей.

Тем временем наследный царевич Хоннита в сопровождении седобородых советников и слуг, дошел до подножия лестницы и остановился. Примерно три или четыре удара сердца он был неподвижен, а потом не слишком низко склонился, прижав правую руку к груди.

Всю предыдущую неделю Уммат-аба обучал меня как себя вести, что какие жесты означают, но сейчас все знания таинственным образом испарились. В мужчине перед собой я непостижимым образом увидела Асмарраха. Хотя не уверена, стал бы он вообще склонять голову. Но украшенные и завитые в тонкие косы волосы хоннитского царевича словно бы распустились, и под темными кудрями закачалась, предательски поблескивая, берилловая подвеска. Наваждение…

Я медленно моргнула, хотя хотелось протереть отказывающиеся служить глаза, картинка расплылась и погасла. На миг окутавшая все вокруг темнота дрогнула, и в голове зазвенело гонгом:

– Данная мне да не покорится! Скрепленный союз не должен быть разрушен! – от глубины этого голоса каждый волосок на теле вздыбился, подчиняясь волне экзистенциального страха перед могуществом говорившего. Все тело на мгновение онемело, но темнота тут же распалась, возвращая меня в этот мир.

– Защити Всеблагая! – взмолилась наиболее суеверная часть моей души, более же рациональная уже поняла, кто это был. – Я возведу храм, Серебрянорогий! Я возвеличу вас и сохраню союз, которого и сама желаю, но будь на моей стороне! Защити!

«Дожили, теперь и ты заключаешь сделки с богами, госпожа археолог! Что дальше? Есть ли куда падать?» – рассмеялся скептик в глубине сознания. При такой фрагментации личности совсем не удивительно, если в скором времени сойду сума. Надо бы снова понять, кто я, определиться. Раньше мне в этом помогла Каи и ее ритуал. Именно тогда, оставшись наедине с собой, я смогла принять царевну, смогла жить с ней в мире, победить ее страхи. Сейчас же раздробленность сознания ощущалась как никогда остро.

Отвлекшись на собственные мысли, я отключилась от реальности, и только оглушающая тишина в зале заставила меня вынырнуть из клубка мыслей. Я огляделась. Мандару-Кумиш стоял у подножия лестницы и ждал. Возможно, хотел получить ответ на свой вопрос, но я его прослушала! Паника легкой рысью проскакала от кончиков пальцев к голове и застучала копытами в висках. Он ждет и все ждут!!! Но чего?!

«Не знаешь, что делать – выкручивайся хитро, отвечай двусмысленно, откладывай на потом!» – выручил верный голос разума. Я взмахнула ресницами и широко распахнув глаза снова посмотрела на царевича. Пойми ж ты, идиот, что просьбы блондинкам надо по три раза повторять! Ах да, блондинок здесь слишком мало, но это тебя не извиняет!

Узкие, густо подведенные черным глаза Мандару недоуменно моргнули раз, второй. Казалось, я услышала, как зашуршали мысли в его голове. И вот его коренастое тело снова согнулось в поклоне, на этот раз чуть более почтительном, чем прежде.

– Да простит меня за дерзость та, чьими устами говорит Всеблагая, отец мой просил стать его устами, и выразить тебе приветствие. Но годы сделали его слабее, а потому он просит, чтобы ты принесла в нашу землю благоволение великой Иинат. Он повелел устроить храм и святилище, как подобает, он посылает в твой храм послушниц, чтобы они постигли все таинства служения, но без твоего света будет ли его работа законченной? – хоннитский царевич еще что-то там говорил, что я чуть было снова не потеряла нить разговора, дожидаясь, пока иссякнет поток витиеватых слов.

На этот раз я не стала медлить с ответом. Да и разве на такие предложения отвечают сразу? Этот визит и без того неожиданность, а тут еще подобные просьбы!

– Я услышала тебя, наследник хоннитских земель и услышала голос твоего владыки. Девушек, что он прислал, примут в храм, с остальным же не будем спешить. Ты гость в моем доме: ешь, пей, веселись. В должное время ты получишь ответ. Сейчас же я хочу сказать, – я сделала над собой усилие и встала, подобно тому, как поднимался мой родитель, когда говорил со всеми. – Пришло время прославлять Богов! Пришло время благодарить за те милости, что они даровали нам! Знайте же, что стрела Серебрянорогого, пущенная по воле Великой Матери, исцелила эту землю от засухи и спасла от гибели. Мне было открыто это. А потому я повелеваю возвести во Вратах храм Двоих Изначальных на месте разрушенного! Пределы его должны быть величественными и славить тех, кто хранит Кареш. А потому я награжу того, кто создаст храм в малости, чтобы по подобию сделать подлинный.

Тишина, царящая внизу, была необычной. Бившие через световые окна потоки, мешали разглядеть реакцию моих дорогих подданных. Но ведь все должно быть удачно? Судя по отвисшей челюсти хоннитского царевича – получилось хорошо. Кумиш-Шебеш со своим храмом сыграл мне лишь на руку. Теперь даже самые скупые скряги не посмеют перечить – престиж государства как-никак! Буду я для вас благодетельной и прекрасной, как заказывали.

Наконец, внизу зашептались, раздались сначала единичные хлопки и явно одобрительные возгласы, а потом уже каждый второй искренне шлепал себя по бокам, выражая согласие. То-то же, цените, пока я с вами!

Аккуратно опустившись на подушку, я махнула Уммату-абе, показывая, что церемония может продолжаться. Мандару-Кумиш уже оправился от изумления и бодро вручал послания и дары мне любимой от скучающих родственников. Я же слушала все это с благосклонным принятием, в душе считая мгновения до конца мероприятия. Солнечный свет, хоть и не такой обжигающий, как снаружи, уже давал о себе знать. Под горами украшений кожа вспотела и начала чесаться, особенно под бинтами. Если этот ад продлится еще час – на пир принесут мое бездыханное тело!

Глава 21. Игра продолжается

Ассуба. Юилиммин

Пир удался на славу. Здесь было все: угощение, хмельные напитки, музыканты и танцовщицы. Сановники веселились, прославляя богов и владык. Для них это застолье было хорошим знаком, знаком возвращения старого уклада. За предыдущие полгода Юи их увеселениями не баловала, словно бы желая, чтобы все обитатели дворца страдали вместе с ней.

Мандару, сидевший по левую руку от меня, уже изрядно захмелел и от этого стал более разговорчив. Терзавшие его в начале застолья сомнения отступили, но речь не утратила свой витиеватый характер.

– Сиятельная Иитари-а-Н’кар-Ишаат, твоя мысль восславить Богов сверкает, как драгоценные камни в твоих волосах! Но разве они сравнятся с блеском твоих глаз? От чего же ты не весела? – собеседник попытался изобразить на лице задумчивость.

– Ах, Мандару-Кумиш, у владыки много забот. Куда вольнее жить, не зная этой доли, – отмахнулась я. Сейчас в голове одна за другой крутились мысли. До полной луны осталось две недели, возведение же храма должно начаться ранее, чтобы я могла под благовидным предлогом посетить Врата. И сбор урожая не за горами, и оборону восточных холмов нужно организовать…

Хоннитский царевич вдруг склонился ко мне так близко, что я почувствовала аромат его тела – терпкий запах кож, чуть сдобренный каким-то сладковатым благовонием. Совсем не такой, как у Асмарраха.

– Покарает меня великий Бык, если я не знаю причин твоей тоски, сиятельная, – хриплым шепотом произнес он.

Я недоуменно посмотрела ему в лицо – нет, он не настолько пьян, как желает казаться. Пожалуй, стоит послушать.

– Так открой же мне, прозорливый собеседник, что гнетет ту, о которой ты ничего не знаешь? – я потянулась за кубком, забыв про соломинку, через которую полагалось пить.

– Люди говорят – дом без хозяина, что поле без вола, сиятельная. Неужели ты сама не видишь этого? Признаюсь, весть о том, как поступил с тобой Асмаррах, огорчила меня, но и обрадовала.

– Обрадовала? – шепнула я и оглянулась на соседа справа. Шамунт-аба на первый взгляд был занят разговором, но рисковать не стоило. Старый сановник поддерживал меня во всем, но его идеи о моем новом замужестве я не разделяла.

– Здесь душно! – капризно пожаловалась я, поднимаясь. – Продолжим разговор в саду, где насладимся танцами и музыкой. Поставьте там все для меня и дорогого гостя! И принесите вина из каюмских кувшинов!

Через десять минут мы смогли продолжить беседу, избавившись от лишних глаз и ушей.

– Я все еще желаю услышать о том, почему тебя обрадовала весть о том, что самирец покинул меня, Мандару-Кумиш? – как можно более ласково вновь спросила я.

– Видит Серебрянорогий, тебя два раза обещали Хонниту, отдали Самиру, а тот не удержал. Может Боги не хотят этого? Может нашим странам пора быть вместе?

– Подобает ли вести такие речи, наследнику? Не забыл ли он, с кем говорит? – я едва сдержалась, чтобы не съездить белой рученькой по небритой роже царевича. Это что? Это на что намекает, паршивец? А ведь я его считала приличным человеком!

– Я ведь не царевна прав лишенная, а владычица земель! Стоит ли говорить так? Или может это не твои слова? – поинтересовалась я, поднимаясь с намерением закончить разговор.

Мандару побледнел, и этого не могли скрыть ни загар, ни борода.

– Смилуйся, сиятельная, чьими устами говорит Иинат! Прости меня! Но ни один мужчина не может не мечтать о тебе, увидев хоть раз!

Теперь уже мои глаза полезли на лоб. В прошлые встречи этот прынц меня и взглядом не одарил, а теперь туда же?! Или это игра? Что ж, раз пошла такая пьянка – проверим!

– Я полагала, ты уважаешь Асмарраха и равнодушен ко мне. Казалось, ты был не против уступить меня брату. Или моя сестра тебя не так ублажает, царевич? – сказала я холодно, но все же опустилась на кресло.

– Прости, прекрасная, я не сдержал себя. Никогда бы не заговорил с тобой о подобном, но весть о твоих страданиях дошла до Хоннита. Будь Асмаррах мне хоть братом, он не смел оставлять тебя! И сестра твоя так считает, и… – молодой воин явно хотел упомянуть кого-то еще, но осекся. – Кто же теперь заступится за Кареш, ведь нельзя владычице оставаться одной? Я всего лишь желал защитить тебя, сияющая!

Да, да, защитничек на радость министрам! Хорошо, что догадалась отсесть от Шамунта с Умматом. Не дай боги Мандару им об этом скажет! Как выкручиваться буду? Увидеть бы Асмарраха! Только бы увидеть, а там…

– Я прощу твою дерзость, царевич, но при одном условии! – сказала я, поднимаясь. Сейчас посмотрим, чего ты там желаешь в действительности. Сейчас выясним, трус ли ты или влюбленный дурак.

– Я налью тебе в кубок особого вина. Не побоишься выпить – поговорим дальше. Побоишься – прогоню!

Не оборачиваясь, я прошла в конец зала к выходу и приказала, чтобы из моих покоев принесли тот самый маленький сосуд, в котором я держала спирт. Пить я его не пробовала, вот и проверим, как действует. По ощущениям крепость получалась небольшая, градусов тридцать, разбавим вином на треть и подсластим медом. Надеюсь, буянить подопытный не начнет.

Я поднесла гостю кубок, стараясь не выдать никаких эмоций, чтоб загадочней вышло. Хоннитский царевич отлично видел все манипуляции с напитком, у него было время пофантазировать.

– Вот твое наказание за дерзость, Мандару-Кумиш. Примешь ли ты его из моих рук – решай! – сказав это, я поставила сосуд на край каменного парапета, у которого мы сидели, и опустилась на свое место.

Царевич посмотрел на кубок, потом на меня и снова на сосуд. По заросшему бородой лицу было трудно понять, о чем он думает.

– Не гневайся, сиятельная царица, я не враг тебе! – с этими словами он в три глотка осушил почти полулитровый сосуд, даже не поморщившись.

Доверяет! Мне едва хватило сил, чтобы скрыть удивление и снисходительно улыбнуться.

– Что ж, вина искуплена. Вижу – ты не враг мне. Мы продолжим говорить и веселиться, – я хлопнула в ладоши, подзывая слуг. Бедняге нужно закусить, а мне выпить.

Лицо моего собеседника выражало некоторую обескураженность, даже радость. Вероятно, лошадиная для этого времени доза алкоголя вызвала приятное тепло во всем теле. Подведенные черным, обычно спокойно холодные глаза Мандару заблестели.

– Надеюсь, ты околдовала меня, владычица женщин и повелительница мужчин. Не верю, что эти нежные руки могут отравить. Мои люди говорили, что ты бываешь своенравна, но не глупа! Будь со мной сладкой, как твой напиток, – промурлыкал хоннит, отправляя в рот большой кусок какой-то птицы. Сейчас он напоминал кота, налакавшегося валерьянки. Только бы не вздумал встать – ноги вряд ли все еще служат ему.

– Может и так, – кокетливо ответила я. – И если хочешь, чтобы тебя расколдовали, ответь на мои вопросы.

Мандару улыбнулся и отрицательно затряс головой.

– Нет, владычица, мне нравится твое колдовство. Оно делает тебя прекрасной. До этого я не понимал, чего Асмаррах и Энмер находят в тебе. Один видел Богиню, второй – половину себя самого. Но я знал много женщин, красивых и нет. Одни пели, другие танцевали, третьи рассказывали истории. Но все они хороши, только если ты могуч. Стоит оступиться, и они уйдут к тому, от кого не отвернулось счастье. Мой отец говорит так, да и сам я видел это…

Ого, как его развезло-то – просто вечер откровений! Послушаем, может сболтнет лишнего? Ведь вряд ли он, при таком взгляде на прекрасный пол, додумался свататься ко мне самостоятельно, еще и в такой форме. Ведь не бывает некрасивых женщин, просто у них тут мало водки.

– А что ты ищешь сейчас, могучий воин? Что привело тебя ко мне? – я старалась быть как можно более обаятельной. Настолько, насколько это позволяли приличия.

– Они говорили, что ты осталась одна, брошена, больна… Как я мог не прийти? Теперь же вижу, ты словно лепесток цветка, что брошен на дороге. Если не поднять – наступят, затопчут. Скажи мне, почему Асмаррах тебя оставил? Он предал? Оскорбил? Скажи, и я растопчу его! – опьянение набирало силу. Язык Мандару все больше развязывался и все меньше слушался.

– А ведь я писал ему! Он не ответил! Может быть, не счел достойным разговора? – горячился он.

– Остынь, воин, твой гнев пылает зря. До Самира далеко, твой посланник мог сбиться с пути? – попыталась урезонить я собеседника, но хмель не давал ему покоя.

– Почему боги не позволили мне взять тебя? Зачем отдали этому жестокому человеку? Он ведь хотел владеть тобой, словно сокровищем! Ты для него только драгоценность, которую он заполучил! А теперь стала не нужна. Почему? Не отдала власть над землями? Где твое дитя? Он убил его? Прав был мой владыка – от Самира идет разорение землям и беды людям! Но я не позволю тебя обидеть, прекрасная.

Да… Так он примчался сюда из лучших побуждений? Защищать меня хочет? Хорошо. Я позволю ему это, но на моих условиях.

Я протянула руку так, чтобы на мгновение пальцы коснулись его запястья. Жест получился неловкий, но внимание собеседника привлек.

– Я ценю твое желание защитить меня, Мандару-Кумиш, ведь кто-то желает мне зла. И ты можешь помочь. От чужой злобы и проклятий человек ищет защиты у Богов. Именно потому я строю храм. Будь же рядом, ведь я собираюсь отправиться туда и посмотреть, как идут работы. Мне будет трудно во всем разобраться одной. Твоя защита будет надежна, мои люди доверяют тебе, – я старалась говорить спокойно и ласково, изо всех сил надеясь, что он клюнет. Разве можно придумать лучший повод для посещения Врат?

– Если таково желание твое, то буду рядом столько, сколько нужно, прекраснейшая! – его рука потянулась к моей, но я не дала себя поймать, позволив лишь соприкоснуться пальцам. Нет, дорогой сосед, благосклонность женщины надо заслужить, и сделать это, в твоем случае, почти не возможно.

– Но все же я не верю в то, что ты говоришь про моего мужа, храбрый Мандару. В том, что Асмаррах покинул Ассубу, есть и моя вина. Есть люди, замыслившие проклясть меня, и я поддалась их колдовству на время, пока Великая Мать и Серебрянорогий не даровали спасения. Но теперь я одна и надеялась, что ты, найдя меня в здравии и рассудке, отпишешь о том Асмарраху. Он уважает тебя.

Мандару-Кумиш состроил нелепую пьяненькую гримасу. Возможно, это означало гнев или разочарование.

– Нет! Я готов защищать тебя. Ты моя родственница и даже более. Помогать тому, кто бросил тебя, тому, кто ведет войну на моей земле? Нет, не проси! Если Боги освободят тебя от него – буду лишь рад. Если решишь выбрать в спутники меня – счастлив.

– Зачем тебе такая, как я? Вряд ли Всеблагая пошлет мне другого ребенка, если я потеряю первенца. А жена без детей – колодец без воды. Я ведь понимаю – ты хочешь земли Кареша, – голос дрожал и почти срывался, слезы наполнили глаза, в носу защипало. Да, если ты позволишь навязать себе другой брак, то он будет по расчету. В любом случае по расчету, а выбирать особо не из кого.

– Я хотел помочь, сиятельная, – растерянно отозвался хоннит, обескураженный моими откровениями. – Я приму тебя на любых условиях. Не хочу, чтобы про тебя говорили дурно. Брат мой, наверное, совсем пропал. Нет таких сил, чтобы вернули его из Самира. Я хотел просить твоей помощи, ведь его жизнь твоя, но теперь Асмаррах покинул Кареш… Не ответил мне… Не…

– Боюсь обещать тебе, но сделаю все, что смогу, – заверила я Мандару, но он вряд ли это услышал. Голова хоннитского царевича мотнулась и опустилась на сложенные руки. Непривычная доза алкоголя и тяжелый день усыпили его. Я хлопнула в ладоши, подзывая слуг.

***

Самирское царство, Асар. Асмаррах

– Возрадуйся! Возрадуйся, мальчик мой! – Нарамман даже не пыталась скрывать охвативших ее чувств. Она бесцеремонно ворвалась в его личные покои, чего не позволяла себе с того времени, как Асмаррах вернулся из первого военного похода. И вот сейчас он возмущенно смотрел на пожилую родственницу, ожидая объяснения такому вопиющему нарушению негласных правил.

– Асармериб прислал за тобой, дорогой! Должно быть, решил простить тебя. Знал бы ты, скольких слез мне стоило молить за тебя! – бабушка перешла на шаг и остановилась у стола, бесцеремонно разглядывая его содержимое. – И не смей ему прекословить, Асмаррах! Слышишь? Хоть раз будь благодарным и покорным сыном. Не подобает наследнику думать только о себе!

– Тише, тише, сиятельная Нарамман, а не то я решу, что Боги лишили тебя мудрости, – буркнул царевич, закрывая тканью сырые таблички на столе. Пользоваться услугами писца он не желал. – Где же посыльный? Зови его.

– В том нет нужды, я приняла его сама, просила заверить владыку, что ты прибудешь на сегодняшнюю трапезу, как он того желает, – старая интриганка поняв, что внучек не позволит ей покопаться в собственных делах, отошла к окну.

– Прибуду. Только не жду от этого ничего хорошего. Тебе ведь известно, что вчера вернулся военачальник Мешхират. Я говорил с ним. Дела в Араке идут совсем не так, как того желает мой брат. Думаю, отец зовет меня из-за этого. Но знай – я намерен отказаться! Я не хочу лезть в дела брата. Это его вотчина. – Асмаррах говорил негромко, но отрывисто и четко. И последние слова заставили старую царицу поморщиться.

Она резко повернулась к собеседнику и ее сузившиеся очи ничего хорошего не сулили.

– Я сказала – ты выполнишь все, чего владыка не пожелает, мальчишка! Ты сделаешь это или обретешь врага в моем лице. Я всегда уважала твою самостоятельность и поддерживала во всем, но теперь ты переходишь черту! Личные желания хороши лишь тогда, когда они не перечат воле БОГА на земле. Эну даровал нашей семье силу и право владеть землями, но есть законы. И если ты воспротивишься – погубишь и себя и своего сына, так и знай!

Слова женщины хлестали больнее кнута и резали верней, чем клинок. Она была права, и было глупо этого не признать.

– Хорошо, мудрейшая, я сделаю так, как ты желаешь. Приму любую участь, что уготовил отец. Но если смерть покажется лучшим выбором – убей меня своими руками, – Асмаррах смиренно согнулся перед ней в поклоне так низко, что темные кудри махнули по полу.

Нарамман стояла неподвижно, не спеша поднимать провинившегося внука.

– Надеюсь, разум покинул тебя не полностью, мой мальчик. Ты вспомнишь обо мне добром, когда возьмешь эту страну для себя. Ты знаешь цену земле, ты постиг цену верности, пойми же и этот урок: иногда ради будущего можно пожертвовать гордостью. Цена ее – жизнь, дитя, – старуха говорила мягко, вкрадчиво, словно поглаживая собеседника.

– Ты права, мудрая, я выучу этот урок и постигну твою науку в совершенстве. А сейчас помоги выбрать одежды к этому случаю, ведь никто лучше не сделает это, – тон у царевича был самый смиренный, но голову он держал низко, чтобы бабуля не могла заметить гневные отблески в темных глазах.

Да, он запомнит! Запомнит, что ты сорвала все планы: нарочно или нет – не важно. Этот бой он проиграл, но не проиграл войну. Да, вызов во дворец он не может игнорировать, задобрить владыку сейчас важно. О том, чтобы идти против отца Асмаррах никогда и не помышлял – слишком свежо было воспоминание об участи братьев. Нет, он рад, что снова нужен, и приложит все усилия, чтобы стать необходимым. Только вот становиться безвольным рабом не будет ни для бабушки, ни для кого. И от своих планов так просто не отступит.

***

Вечерняя трапеза владыки Асармериба была скромной, только для своих. Сам правитель воспринимал ее скорее как совет, а потому на столе были лишь лепешки, молоко, вода и немного фруктов. С того самого момента, как вернулся из Кареша Асмаррах, царя Самира мучили сомнения. Ему нравился сильный, подобный огню характер сына, его твердость и то, что он умеет вести за собой людей. Это были именно те качества, которые делают правителя сильным, а для собранных в бесконечных войнах земель Самира Асармериб желал лишь процветания. Но вот ослиное упрямство и своеволие молодого царевича не давали владыке покоя. Разве можно показывать себя столь мягким с людьми? Разве будут тебя уважать и бояться, если за оскорблением не следует месть? И зачем он позволил сыну жениться на этой женщине на таких условиях? Да, тогда он поверил, что Асмаррах сможет завоевать землю не силой, а через этот странный брак, лишив Хоннит надежного тыла. Но вместо этого ему доносят, что Кумиш-Шебеш посылает в Кареш посольство, во главе с наследником. Тут не нужно быть большого ума, чтобы догадаться, зачем все это.

В прочем, со вторым сыном тоже забот хватало – не смог справиться с горсткой аракских бунтарей и позволил локальному недовольству перерасти в бунт! Да и счесть Мальнаара покорным невозможно. Просто этот не так прям, как брат. Если Асмаррах зол – это видно, Мальнаар же будет улыбаться, держа за спиной клинок. Возможно, потому Нарамман его и не любит – слишком уж схожи характером.

Асмаррах прибыл во дворец, сопровождаемый бабушкой и ее свитой. Он еще вчера решил, что противиться не будет, да и Нарамман не шутила с угрозами. Лучше узнать, что придумали любимые родственники и действовать по обстоятельствам. Но о своем секрете он позаботился ночью еще, передав заботы о сыне Мархашу. Верный десятник не предаст и не позволит лишним ушам узнать о тайне. В том, что бабушкины соглядатаи следят теперь за каждым шагом, сомневаться не приходилось. Руммину он уже не раз заставал в своих покоях, и наложница, хлопая длинными ресницами, неловко оправдывалась. Обидней было то, что один раз девушка застала его, сидящего с той самой шкурой: расстаться с посланием он никак не мог, раз за разом перечитывая. Асмаррах потом отчаянно проклинал себя за слабость, но сделать ничего не мог.

Асармериб возлежал на ложе вровень со столом, остальным присутствующим были выставлены низенькие лавочки. Распорядитель указал царевичу на одну из них, максимально удаленную от владыки. Второму царевичу место досталось немного ближе, но тоже далеко – отец показывал сыновьям свое отношение во всем.

По правую руку от владыки в легком кресле со спинкой усадили лишь Нарамман. Асармериб слишком любил жить, а потому никогда не конфликтовал с матерью: поговаривали, что именно она извела почти всех ближайших родственников сына, освобождая тому путь к власти. Вторым приближенным Асармериб посадил своего ближайшего советника – внучатого племянника Нарамман.

Не смотря на то, что еду уже подали, владыка не спешил начинать ни разговор, ни трапезу. Он из-под полуприкрытых век наблюдал за своими отпрысками, пытаясь угадать, что у каждого из них на уме. Вот Мальнаар бросает неприязненные взгляды то на брата, то на военачальника Мешхирата. Понимает, о чем пойдет речь, тут провидцем быть не надо. Однако сталкивать его в прямой конфронтации с братом не стоит, как и давать хоть одному из них почувствовать свою незаменимость. Асмаррах же сидит мрачнее тучи, хоть и пытается скрывать чувства. Наверняка Нарамман с ним говорила, наставляла. Что ж, посмотрим…

– Мы собрались на трапезу, дети мои. Возблагодарим же Небесного владыку за то, что хранит Самир! Совсем скоро на полях созреет урожай, и этот год будет для нас обильным, – начал Асармериб после затянувшейся паузы. – Но не растет зерно на полях без человека, сорные травы душат его, зной сушит землю. Подобно этому и правитель должен следить за землей своей. Вы же были плохими пахарями для Самира – не справились и позволили расти на своем наделе лишнему! Но хороший хозяин не сечет раба своего за провинности, а учит и наставляет.

Владыка сделал паузу, контролируя эффект от своей речи. Все собравшиеся внимали ему без восторга.

– Вы знаете о вестях, что привез генерал Мешхират. Недовольства в Араке переросли в бунт, усмирить который уже не просто. Они не довольны твоим правлением, сын мой! – Асармериб строго посмотрел на Мальнаара. – Я дал тебе землю твоей матери для того, чтобы ты постиг, как управлять людьми, но, видимо, ты еще молод и слишком мягок. Помни же этот урок! Ростки недовольства нужно вырывать сразу и без жалости. А потому я хочу, чтобы ты под командованием могучего Ташмета направился рвать «сорняки» хоннитского недовольства. Покажи себя, вырасти над собой! Землю же, обещанную тебе, я возьму в свои руки. Твое время пока не пришло.

Выражение лица Мальнаара говорило само за себя: черные кустистые брови насупились и сдвинулись к переносице, почти закрыв глаза, губы сморщились, выражая глубокую обиду.

– Я бы справился лучше, владыка, если бы не лентяи, которые живут там! Да что может вырасти, когда там только болота да песок? – не удержался от комментария царевич.

– Не бывает пустой земли, сын! – Асармериб, против обычного, совсем не разозлился, хоть возражений не терпел. – Ты должен научиться любить землю и людей ее. Любить, как отец, но не позволять идти против воли хозяина. Только тогда научишься.

Владыка вздохнул и подал знак к началу трапезы. Казалось, про второго отпрыска он забыл, но Асмаррах не обольщался. Даже отправку Мальнаара на хоннитский фронт можно было расценить, как попытку задеть его, ведь в глубине души опальный царевич надеялся, что пошлют его. И не в подчинение, а командующим. Но нет, теперь не пошлют. Отец прекрасно знает о «нежной любви» братьев друг к другу. Поручать им одно дело опасно.

Трапеза была скромной, но из-за волнения в Асмарраха не влезло ни куска. Он искрошил половину лепешки под стол, но так и не донес до рта. Отец же о чем-то шептался то с бабушкой, то с советником и не спешил обращать внимание на второго сына. А ведь всего через несколько дней он планировал быть на границе с Карешем!

Наконец, владыка Самира отставил кубок с питьем и утерся.

– Я долго думал о тебе и о том, как ты должен искупать свою вину, Асмаррах, – начал он, неспешно растягивая слова. – Твои поступки огорчили нас, ты позволил чужеземцам оскорблять свое имя и Самир, а потом и вовсе поступил безрассудно. Увез дитя, лишь за одно это Иитари-а-Н’кар-Ишаат могла возжелать твоей крови. Но карешская владычица оказалась не столь глупа, признав свою вину в том деле и прислав богатые дары. Я бы не был столь мягок. Хотя, может ты был отличным мужем? – Асармериб ухмыльнулся, глядя, как бледнеет лицо сына. Последняя шуточка почти вывела молодого военачальника из равновесия, но он, стиснув зубы, промолчал.

– Я знаю, ты славно повоевал за нее, но мои люди рассказали, что особой любви владычицы Кареша к тебе не замечали. Скорей наоборот, она прогнала тебя. Делала все, чтобы ты покинул страну, так? А ты в отместку похитил сына, так? – голос правителя был насмешливым.

– Не знаю, кто твои люди, отец, но я уехал по своей воле, закончив дела. И решать, кто кого оскорбил не тебе. Я хочу сам разобраться в своей жизни, отец, прошу, не мешай мне. Я почитаю тебя и уважаю, готов отдать свою жизнь за Самир по твоему приказу. Одно прошу – не трогай Кареш. Или мое служение не стоит и этого? – Асмаррах говорил тихо, склонив голову, но в самом конце распрямился и глянул в глаза владыке пылающими очами.

Асармериб поежился, во взгляде сына горела невиданная решимость. Чего доброго действительно договорится до того, что проще будет убить.

– Служение? Хорошо, искупи свою вину так, как пожелал сам! – владыка повысил голос, привлекая внимание всех за столом. – Докажи, чего ты стоишь, сын. Докажи, что я не ошибся, полагая тебя наследником! Реши проблемы в Араке и вернись с победой. Тогда обещаю, позволю тебе решить проблемы с Карешем самому. Если же ты погибнешь или не сможешь сделать так, как я велю – знай, я решу все сам, и не буду милосерден к той, что погубила моего сына!

Казалось, взглядом Асмарраха можно резать камень. Молодой воин едва сдерживался. Как он мог? Сам дал поймать себя! Может быть, права Нарамман утверждая, что он слишком прямолинеен для подобных игр? Но ничего, он все выполнит! Он вернется и отплатит. Отплатит каждому шпиону в Кареше, отплатит каждому, кто попытается причинить вред его семье. Он вернется, даже если придется выбираться из нижнего мира!

– Как прикажешь, великий владыка! Дай мне только поговорить с достопочтимым Мешхиратом и его людьми и позволь взять мою тысячу. Я решу проблему с Араком, даже если мне придется утопить его в крови, – голос молодого полководца ничего хорошего мятежникам не сулил.

– Все, что тебе надо ты узнаешь, Асмаррах, но вот отдать тебе те войска, не могу. Их место там, где они сейчас. Я пошлю своих солдат, да и в Араке есть гарнизон, этого достаточно. Но взять сотню, что привел с собой, можешь, – Асармериб снисходительно улыбнулся. Он не собирался позволять сыну действовать, как заблагорассудится, особенно после того, что поведала ему Нарамман. Пусть уж лучше воюет в окружении верных, чем бежит на зов смазливой карешской интриганки. О ее участи тоже нужно подумать, не засиделась бы в правителях!

Асмаррах промолчал. Он мрачно сидел, тихо терзая очередную злополучную лепешку.

– А сколько людей дашь под мое начало? Или одному пиво, а другому разбитый кувшин? – слова Мальнаара прозвучали неожиданно капризно.

Владыка, ожидавший подвоха, привстал и нахмурился.

– Не говори таких слов, сын! Я давал войско не хуже, но ты не удержал земель. Пусть же другой командир теперь наставит тебя. Подай пример повиновения!

– Хочешь, чтобы я учился, а его учить не хочешь! Против трех сотен мятежников тысячу посылаешь, да еще почти пять сотен в гарнизоне! У меня же вполовину меньше было! – не унимался старший, поглядывая на брата, и не без удовольствия отмечая, как тот злится. – Легко побеждать с такой армией! Дай неразумному дитю силу – и тот справится!

– Уймись! – взревел Асармериб. – Не будь ты моей крови, сей миг отнял бы твою никчемную жизнь! Даром борода растет, а ума как у девки! Асмарраху я дал свое войско не для этого.

Он раскраснелся лицом, сделавшись похожим на гранат. Слуги отчаянно затрясли опахалами, но и это помогло охладить пыл ссоры. Последние слова отца переполнили чашу терпения Асмарраха.

– Интересно! – подал он голос, поднимаясь. – Уж не усомнился ли ты в моих способностях? Или вокруг меня соглядатаев маловато? А ты, брат мой, прав. Так ли необходимо гнать в Арак столько людей? Ведь храбрый Мальнаар не справится на восточных границах с тысячей Ташмета. Надо полагать, от недостатка собутыльников проиграет! Да застрянут слова в моей бороде, если я не усмирю бунт в Араке только лишь своей сотней! Я не командир твоим людям, владыка! Хоть один поеду, но не возьму твоей тысячи!

Обстановка накалялась, и не успели Нарамман и прочие генералы-советники и рта раскрыть, как сыновья окончательно вывели владыку из себя.

– И поедешь, если упрям, словно осел! И не смей возвращаться, пока не велю! И тебя, Мальнаар, видеть не хочу! Отправишься, куда скажу, и будешь, словно простой солдат! И бойтесь ослушаться!

____________________________________________________________________________________________________

Выкладка будет по мере вычитывания глав. Поддержите меня лайком на это сложное дело.

Глава 22 Я смогу!

Хоннит. Предместья Талхаша. Нинмах

С момента, как наследник Мандару отбыл в Кареш, Нинмах не находила покоя. В отсутствие хозяина дворца, ее снова выслали из столицы, а от Сельмиша, посланного ей уже два месяца в Уйсорт, не было вестей. Хорошо хоть другие шпионы не зря ели свой хлеб. Особенно радовал Самир. Старая карга Нарамман, наконец, невзлюбила невестку Юилиммин. И большую заслугу в этом Нинмах приписывала себе. Быть врагом старухи – верная смерть. Здесь не защитит ни самирийский мальчишка, ни сама Иинат. Но опять же, надо ждать, а ждать не хотелось, да и опасно. Гадкая царевна снова вдруг переменилась, словно весенний ветер, и задумала благодарить Богов. Ищет защиты от тех, кому сама же себя отдала?

Нинмах улыбнулась собственным мыслям. Если не сработает проклятье, то девчонку уберет в Нижний мир старуха. Она же останется чистой и незапятнанной. Останется только заручиться поддержкой Хоннита и власть ее. Но с последним выходило плохо. Простодушный Мандару не создавал впечатления того, кто сможет уговорить девчушку поделиться властью. Здесь больше надежды на Кумиш–Шебеша, но этот старый интриган явно играет в свою игру. Надо бы снова напроситься к нему, пожаловаться, поплакать… Может, удастся пригреть владыку на груди?

Нинмах прошла мимо зеркала и позволила себе полюбоваться. Нет, она еще очень даже хороша. Так или иначе, она обеспечит себе достаток и власть. Даже если придется терпеть старого Кумиша. Бывшая царица еще раз посмотрела на отражение.

– Ты падешь к моим ногам, владыка Хоннита! Или я буду не я… – она улыбнулась и, качая бедрами, пошла во внутренний садик, где ее ожидал очередной гость.

***

– Ну же! Расскажи, что открыли тебе твои гадания, Айш-Ибет! Гонцы столь медленны, что я изнываю от ожидания. Скажи, что сказала тебе ее кровь? – Нинмах с явным нетерпением теребила своего старого лекаря, который мелко потряхивая жиденькой бородой, пытался вести себя чинно.

– Имей терпение, несравненная. Трактовать знаки Богов всегда сложно. Если же я ошибусь, то это может стоить нам жизни! – мужчина подслеповато вгляделся в косточки, лежащие у ног. Почти на каждой из них проступал темный узор из капель – кровь.

– Мои глаза уже не так хорошо видят, прекраснейшая, посмотри, какие знаки ты видишь вон в той стороне? – он ткнул отполированной толстой палкой, служившей посохом, на восток.

Нинмах с явной неприязнью отнеслась к просьбе старого колдуна, но выполнила ее, аккуратно присев.

– На длинной кости знак, похожий на птицу, а рядом с ним совсем маленькая с двумя чертами, – ответила царица, разглядывая рассыпь. – А чуть к центру треугольная кость со стрелой.

Айш-Ибет усмехнулся почти беззубым ртом.

– То, что ты видишь, – хорошо! Две напасти ранят твоего недруга, словно стрела. А теперь скажи, какие знаки справа от птицы? Читай их медленно, двигаясь кругом. Побудь моими глазами, владычица красоты, и я поведаю тебе все, что нам открыто.

Через пять минут бывшая госпожа Кареша так увлеклась, что едва не упала, наступив на подол туники. Пытаясь не потерять равновесие, она слегка зацепила последние три косточки. Надеясь, что Айш-Ибет, поглощенный толкованием, не заметит этого, она придала раскладу первоначальный вид и дочитала знаки.

– Боги благоволят тебе, несравненная! Девочка действительно проклята, как и ее дитя. В этом нет сомнений. Прикажи своим глазам во дворце внимательно присмотреться. Быть может, царица прячет отметины под одеждой? – пошамкав губами, произнес старик.

– Не называй ее царицей! – взвилась Нинмах.

– Как прикажешь, госпожа, только по сути это правда, – отозвался лекарь.

– Ненадолго! – женщина фыркнула и снова потребовала. – Ну, что там еще?

– Погоди, сиятельная, смотри глубже! Не годится владычице Кареша носить следы проклятия. Как ты думаешь? Что люди-то скажут? – старик хихикнул.

– А ты прав, мой мудрый колдун! Если отметины есть, то пусть все об этом знают! Даже если они стерпят такое, то девчонка скоро сделается безобразной и умрет. Так?

– Истина в твоих словах, но подожди, там были еще знаки, – старик задумался, вспоминая.

– Однако у женщины есть огонь и сила. Нам нельзя полагаться лишь на проклятие. Если до следующей пустой луны она не сляжет – позволь мне вмешаться. Сейчас рядом с ней нет самирца, она не уйдет от отравы.

– Хорошо, Айш-Ибет, но не стоит спешить. Нас никто не должен связать с ней до того, как она сгинет. Советников мы сможем купить, если Сельмиш-ина вернется с хорошими вестями.

Старик в ответ лишь неопределенно хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли возражая.

– Но помни одно, пока птица в клетке на востоке – удача с тобой. Если же ей удастся прилететь на запад – проиграешь! – добавил он, почесав в бороде.

– Не говори загадками, почтенный Айш-Ибет! – Набросилась на него царица. – Что плохого, если Мандару привезет беднягу в Хоннит? Только дышать станет легче. А уж удрать от Кумиш-Шебеша непросто, поверь, я пыталась. Попадет сюда – сгинет, уверена.

– Я попрошу Богиню о том, госпожа, – старик, кряхтя, присел над костями. – Но пусть твои люди будут рядом с ней. Я вижу в гадании еще одну стрелу, и она обещает защиту.

– Ладно, за ней присмирят. Пока эта маленькая паршивая овца в Ассубе, ни один ее шаг не скроется от меня. Да и в свите царевича верные люди найдутся, спасибо дочери! Я верну себе Кареш! Я верну! Я смогу!

***

Ассуба. Юилиммин

Ночь новолуния я провела в новом храме, не позволяя себе сомкнуть глаз. Нинтах, которую я попросила быть со мной, гадала. Проводить обряд самостоятельно я не решалась. Тот, кого я так боялась, мог просочиться сквозь грезы, дымы курений или водную гладь. Даже просто находясь рядом, я подвергалась опасности, но не могла не искать ответов на вопросы. Если уж боги здесь настолько реальны, что наносят раны, то и избавляться от них придется, как в древних мифах. А кто лучше богов знает о себе подобных?

Белый ароматный дым кружил голову, пение Нинтах порождало в мозгу странные видения, словно бы я опять оказалась в саду под сенью могучего железного дерева. Каких-то пол мига и я услышу шорох его жесткой листвы, пол вздоха и бугристый ствол упрется в спину, пол удара сердца и он спрыгнет с ветвей, в своих странных штанах, с обнаженным торсом…

Неровный теплый ствол уперся в спину, под ногами что-то зашуршало, но вместо Асмарраха из-за грани сознания появился его темный двойник и бесконечно прекрасными глазами цвета космической дали. Он двигался осторожно, по кругу, словно бы опасаясь пересечь невидимую черту. Хотя почему невидимую? Вот же она – граница тени от огромных ветвей.

– Ты думаешь, от меня можно спрятаться, жрица? – легким шелестом пронесся над головой голос моего ночного кошмара. Рядом, но не в голове! А значит, я пока выигрываю.

Я стояла, прижимаясь спиной к спасительному дереву, боясь вздохом или словом выдать себя.

– От меня невозможно укрыться нигде, кроме как в Нижнем мире, красавица, но тебе еще слишком рано туда! Я отведу тебя сам, медленно, шаг за шагом… Тогда ты познаешь радость служения мне. Будет жалко, если подобная красота сгинет, станет тенью. Я подарю тебе возможность быть подле меня! – Эрнааль явно полагал, что обещает многое. Он говорил и говорил, двигаясь вдоль черты, словно бы искал лазейку.

Ну, уж нет! Я не собираюсь здесь превращаться в призрака или оборотня, или еще какую нечисть. Не на ту напали! Буду жить долго и счастливо, вопреки всему, и наслежу в истории так, что Юилиммин в моем времени будет завидовать! Только вот пойму как… Пойму, но сперва выиграю время…

Дерево и все остальное вокруг становились все реальнее, и это начинало беспокоить. Наверное, я все же заснула. Надо просыпаться!

– А, вот ты где! – темный бог, словно прозрев, повернулся ко мне, пожирая взглядом бездонных глаз.

Я сжалась, стараясь сделаться меньше, зажмурилась, но все равно продолжала видеть, как он смотрит на меня! Ужас сковал тело, мешая дышать.

– Иди ко мне, не прячься! – почти ласково позвал мой кошмар, и я вдруг поняла, что тело мое начинает двигаться, подчиняясь чужой воле. Из последних сил я сжала кулаки и почувствовала, как в ладони что-то хрупнуло, треснуло, взорвалось яркой болью, отбрасывая наваждение назад.

– Всеблагая, помоги! – взмолилась я, еще сильнее сжимая кулак. А оттуда уже вытекали первые капли ярко алой крови.

Чудовищная пародия на Асмарраха остановилась и замерла, словно завороженная. Пугающие глаза теперь не пронзали, в них горело нечто, напоминавшее восхищение.

– Я помню тебя, породившая день от ночи! Настанет время, и ты придешь ко мне, потому, что все уходит туда, откуда я пришел. Зачем длить разлуку? – прохрипело чудовище, теряя ясность очертаний. Его силуэт таял, все меньше напоминая человеческий.

Я с трудом взглянула себе под ноги, туда, куда упала та самая капля крови. Там, пробиваясь сквозь каменные плиты, прямо на глазах вырастал цветок. Тонкий и бледный, совсем без листьев, он тянул ко мне, словно к свету, свой цветонос. А на вершине его с тихими хлопками распускались алые цветы с тонкими, загибающимися вверх, лепестками.

Не понимая, что творю, я протянула к растению окровавленную руку. Из ладони, блестя красноватым светом, посыпались осколки. Фульгуритовый фиал, что когда-то дала мне Каи! Непонятно почему, но я знала это.

– Этот цветок не способен убить бога, но на время сделает его подобным человеку. Сохрани… – прошелестел знакомый голос на грани сознания, но я узнала его. Всеблагая Иинат, столь редко удостаивавшая меня разговором, снизошла до моих печалей! Царевна внутри меня зашлась в экзистенциальном восторге, но археолог мыслил скептически. Последнее и единственное мое общение с богиней закончилось тем, что меня против воли вернули домой. Что на этот раз?

Но холодный стебель уже лег в руку. Нежные лепестки и тычинки качнулись, зазвенев. Хорошо, я сохраню его, пообещала я сама себе, засовывая растение в складки покрывала, а покончив с этим, вновь подняла голову в поисках Эрнааля.

Он почти совсем развоплотился, и теперь его призрачное тело смешивалось с дымом курений. Вместе с тем, как он исчезал, я возвращалась в реальный мир. Уши снова услышали тихое пение и звяканье бубенцов, нос ощутил запах сгорающих ароматных трав. Вот и Нинтах, все еще стоящая на коленях над большим медным блюдом углей. Глаза жрицы расширены и с них отражается трепещущее пламя масляных ламп. Она явно провидела.

– Бойся того, кто пришел, ибо он принес зло в корзине добра. На рассвете ждешь солнца, но будет закат. Не пойдешь на запад – не найдешь и восхода, – прошептали ее бледные губы и снова затянули заунывный напев.

– Спасибо, Всеблагая, – эхом откликнулась я, не уверенная, что богиня слышит. – Я вернусь к тебе, если только смогу вернуть себя и сына. Но дай мне знать, как это сделать?

Я словно бы затылком ощутила, как белеющее за алтарем изваяние улыбнулось. Мурашки по коже! Нинтах же снова зашептала:

– Лишь вода три раза станет камнем, ты найдешь ответ. Спроси пса – он знает, проси быка – он поможет…

Любят же боги говорить загадками! Записать бы куда… Забуду, и нет подсказки, хотя нет, слова словно выжги в памяти. Захочешь – не забудешь. Но вот, что это значит… Найти бы Каи. Как же мне ее не хватает! Но ничего, я верну ее, если только старая жрица жива, найду, где бы она ни была. А пока отправлюсь на запад искать свой рассвет, того, без которого жизни не вижу. Я приду, только дождись! Я смогу!

***

Самирское царство. Асмаррах

Два дня на сборы и в дорогу. Тянуть с отъездом нет смысла, Нарамман взглядом ест, не допусти Эну, снова будет умолять владыку о милости. Нет, он сам справится, выкрутится до следующего полнолуния. Надо только послать гонцов, предупредить, если суждена встреча – дождется. Только надо быть осторожным, чтобы заботливая бабушка не прознала. Пусть думает, что глупец и упрямец, пусть что хочет думает, но он не допустит слежки, не даст сорвать свои планы!

Асан и Тургут прибыли на берег реки за час до заката, как он и просил. Только здесь среди вечно шумящих стеблей тростника он ощущал себя свободным от посторонних глаз. Здесь каждая сухая травинка, каждая птица были за него, предупреждая о враге.

– Я позвал вас для особой службы, воины, – начал Асмаррах, сразу после коротких приветствий. – На рассвете я отправляюсь в Арак, а вы поедете к вратам Кареша. Там ждет меня моя женщина. Передайте ей вот это.

Он снял с шеи кожаный мешочек и протянул солдатам.

– Вы – дети степи и не похожи на людей Самира. Я дам вам немного золота и камней, чтобы вы купили на них товаров и прибыли торговцами. Найдите госпожу и сделайте так, чтобы она получила послание. Вас никто не должен узнать. Если же ее у Врат не будет – идите в Ассубу. Там найдете Наиля и Сайнура, узнайте, почему не пришла. Сохраните себя в тайне и будьте моими глазами.

– Хорошо, командир. А не надо ли нам навестить нашего брата? – глаза Асана стали узкими, словно щелочки.

– Нет. Это не ваша работа, – отрезал царевич.

– Твои тревоги понятны, но кто из нас будет рядом с тобой, господин? – подал вдруг голос молчаливый Тургут. – Кто закроет твою спину?

– Четверо верных рядом. Главное, чтобы вы были там, где сказано. Видит Эну, это для меня важней, – отозвался царевич, отцепляя от пояса еще один мешочек и протягивая солдатам.

Асан в свою очередь отвязал от пояса двух подстреленных фазанов, и отдал в обмен.

– Хранит тебя Хозяин ветров, командир, да улыбнется вновь тебе Великая мать. Вернись с победой и та, о ком твои мысли, пусть будет с тобой, – с этими словами воины поклонились и исчезли в тростниковом лабиринте.

Асмаррах еще немного постоял, любуясь последними лучами заката, и вскочил на коня. Нужно успеть нанести визит бабушке, чтобы та не заподозрила чего. Птички послужат отличным подарком, а немного злости и грусти уверят родственницу, что все идет согласно ее плану. «Держи врага перед собой!» – вспомнились царевичу ее же наставления. Хорошо, он будет! Можно даже попрощаться с Румминой, хотя видеть ее совсем не хотелось.

– Как бы ты не старалась, а победа будет за мной, старуха! Ты не зря учила меня. Я смогу достойно ответить. Я смогу! – прокричал он полыхающему закатному небу, заставляя коня сорваться с места в галоп. Тишина всколыхнулась, но ничего не ответила.

***

Предместья Арака встретили его совсем не радостно. Холмистая местность со скудной колючей растительностью на каменистых грядах, чахлые почти заброшенные поля, а в низу, в речном устье, бесконечно зеленое море тростника и прочей растительности. Оборванные, оголодавшие люди, изредка встречавшиеся на пути, смотрели на самирский отряд безразличным потухшим взглядом.

– Ну и земля здесь, камни да песок! – изумился Кайлас, просеивая грунт из своих огромных ладоней. – Не удивительно, что ничего не родится! Как тут выживают?

– Здешние племена раньше жили дарами реки, но теперь, чтобы прокормить население Арака, одной рыбы мало, народ голодает, но отказывается работать. Если верить Мешхирату, местные вожди обвинили во всем Самир и взбунтовались. Нападают на дорогах, грабят, жгут посевы и тростники, – пояснил Асмаррах и указал на белесое марево горизонта. – Похоже, там пожар.

– Прости меня, командир, я редко говорю, но эти люди ходят по золоту и плачут от голода. Разве так бывает? – подал голос Харран, обычно молчаливый выходец из далекой западной страны. Он попал в отряд, выиграв в отборочных состязаниях четыре года назад, и с тех пор произнес не более пары сотен фраз, но каждая из них была по-своему ценна.

– От чего ты так говоришь, воин? – поинтересовался царевич, с интересом разглядывая подчиненного. Высокий жилистый Харран с кожей темной, словно выделанная конская шкура, медленно прикрыл свои черные глаза и поцокал языком.

– Да от того говорю, что земля здесь хорошая, только ее увидеть надо. В моих краях на такой собирают богатый урожай, – солдат указал рукой в низину, где под ветром кивали золотистые метелки травы.

Асмаррах посмотрел туда, потом снова на подчиненного и снова на зеленое тростниковое море.

– Высокая трава – богатая почва. Эти люди не зря сделали пожар!

– Кажется, я начинаю понимать, о чем ты говоришь, брат! – воскликнул Маартас, подавшись вперед. – Если там растет столько травы, то и зерно вырастет. Надо только распахать да засеять!

Харран молча кивнул и снова погрузился в свои вечные размышления.

– Хорошо. Эту проблему решить можно, – заключил Асмаррах, – только людей не накормить завтрашним зерном. Нужно засветло добраться до города, мне не нравится даже мысль о ночевке здесь.

***

Дорога до Арака заняла почти весь день и утомила однообразием. Сам же город горбил свои желтые пологие стены-насыпи над все тем же зеленым морем, стекая с холма прямо в голубую гладь. Здесь устье было особенно широко, смешивая свои мутные воды с изумрудной гладью огромного озера. Асмаррах, выросший в городе на берегу большой реки, никогда в жизни не видел столько воды.

На воротах нашлась стража и даже человек, вызвавшийся проводить в казармы.

– Да, это не сравнить ни с величественным Асаром, ни с белокаменной Асуреей, – подумал царевич, созерцая бесконечное море крытых соломой глиняных домишек, лепившихся друг к другу. Узенькие улочки змеями извивались, едва позволяя разойтись. Даже самое сердце города с храмами и дворцом были какими-то незавершенными, словно зодчие ушли поесть, да так и не вернулись. Беленые стены желтели, покрываясь песком, деревянные колонны не смотрелись величественно, каменным были лишь основания зданий.

Гораздо лучшее впечатление произвел порт, раскинувшийся на берегу. Десятки ловко сплетенных тростниковых кораблей величественно качали бортами у деревянных помостов. Люди постоянно сновали туда-сюда, занятые разгрузкой и погрузкой.

Один из старших военачальников, Урук-ибал, встретил их перед дворцом, склонившись почтительно почти до земли. Асмаррах ответил ему. Стоявший по правую руку Кайлас немедля вытянул из-за пазухи табличку с приказом и опознавательный знак, полученный ими от генерала Мешхирата.

Просмотрев послание, командующий аракским гарнизоном согнулся еще ниже.

– Да продлит Небесный Отец годы владыки! На тебя уповаем, могучий Асмаррах, меч божественного Асармериба! От одного твоего имени враг бежит! – в голосе пожилого мужчины чувствовалось искреннее восхищение. – Много ли воинов ты привел с собой, сокрушающий врагов?

Опальный царевич криво усмехнулся и обвел рукой неполную сотню, что уже вытянулась из лабиринтов аракских улиц и теперь строилась за его спиной.

– Все мы здесь, полководец! И вместе с твоими людьми мы намерены победить, – голос Асмарраха звучал в этих душных песчаных улицах чистым горным ручьем. – У нас нет другого пути.

Встретивший их командир казался явно растерянным. Стоявшие на площади воины совсем не походили на победоносные силы, за которыми высокородный Мешхират отправился в столицу. Они рассчитывали минимум на пару тысяч, но его глаза видели лишь сотню.

– Как же… Как же так, благородный господин? – почти прошептал он, молитвенно воздевая руки. – Повстанцы сильны. Их силы крепнут с каждым днем! В город же пришла хворь, много людей лежит в горячке…

– Вот об этом ты мне и расскажешь, воин, если конечно позволишь нам пройти, – хмыкнул царевич и, не дожидаясь приглашения, двинулся в здание.

***

Карешское царство. Юилиммин

Переговоры, ради которых приехал Мандару, тянулись больше недели, и я уже начинала беспокоиться – успею ли ко Вратам в назначенный срок. Чем дольше я общалась с хоннитскими посланцами, тем больше крепла моя уверенность в том, что их владыка проверяет, справляюсь ли я с управлением. Все эти мелкие уточнения, несущественные поправки к заключенным ранее договоренностям… Но ничего из этого не походило на официальное признание моей власти, которого добрый сосед так и не прислал!

От того я совсем не удивилась, когда высокородный Шамунт-аба попросил о личной встрече на кануне отъезда. Я согласилась, приказав обустроить все в одном из внутренних садиков дворца. Благодаря мудрым советам Асмата, я теперь не пренебрегала безопасностью, заботясь о сохранении тайн.

– Да продлит Всеблагая твои дни и наполнит их радостью, сиятельная! – начало показалось мне слишком уж официальном для личного визита. Старый сановник отца мог позволить себе и менее пышные речи.

– И я рада видеть тебя благополучным, высокородный Шамунт. Садись и расскажи, что тревожит тебя?

Старик покосился на стоящего в двух шагах за моей спиной Асмата, но сел.

– Будь спокоен, Шамунт-аба, этому человеку я доверяю свою жизнь, – успокоила я его. – Если ты хочешь пить – скажи до разговора. Слуг сюда я не пущу.

– Нет, благословенная, мне ничего не нужно. Знаешь ли ты, о чем я хочу поговорить?

– Нет смысла гадать, скажи сам, – слукавила я. Догадки, разумеется, были.

– Я много слушал в последнее время и много смотрел, госпожа. Хоннитские люди ищут тех, кто будет служить им. Они ходят всюду и спрашивают. И думаю я, что даже уважаемый Мандару-Кумиш не знает об этом, – тихо проговорил советник.

Я кивнула. Благодаря Асмату у меня по немного появлялись свои глаза и уши в собственном дворце.

– Благодарю за предупреждение. Меня тоже насторожило их поведение.

– Это хорошо, но и плохо. А беду я вижу в том, что владыка Хоннита стал действовать тайно. А еще он укрывает царицу Нинмах и юного царевича Асмара. Поверь, госпожа, эта женщина не из тех, кто легко откажется от своих целей. Если в этом деле замешана она, то это большая беда. Потребуй от Хоннита ее выдачи или смерти, госпожа, а не то она может забрать наши жизни!

Эти новости были неожиданными. У меня просто не было времени подумать, куда делась моя любящая мачеха. Сбежала и сбежала, а тут вот оно как! Пригрелась совсем рядышком, но не достанешь. А убить… Моя совесть не вынесет такого приказа.

– Я не могу! Я не смогу так поступить, мудрый Шамунт! Не знаю, как тебе это объяснить. Пусть покарает ее Всеблагая, но не отдам такого приказа, – покачала головой я.

«Ты не сможешь убить, а вот она ни секунды медлить не станет! – вмешался вечный голос разума. – Не забывай, здесь нет места гуманизму будущего, не придумали еще. Или ты или тебя – выбирай!»

– Сиятельная госпожа, тебе достаточно только пожелать, и враг будет повержен, – вздохнул старик. – Не ты ли говорила, что эта женщина умышляла против тебя? Да и то, как она повела себя после твоего возвышения, подтверждает это. Нельзя более оставлять ей жизнь. Больше того, некоторые здесь, во дворце, желают видеть во главе Кареша твоего брата. Наивно полагать, что они забудут о нем. Ты должна сделать первый шаг, госпожа. Не желаешь их смерти – тогда укрепи свое положение, найди себе мужчину, что будет твоей силой!

Ох Всеблагая и прочие! Никак не оставят меня в покое и ждать не хотят!

– Этот вопрос решен, Шамунт-аба. Боги дали мне супруга и иного я не желаю! Дай мне время, и я верну его в Ассубу.

– С тобой говорит Всеблагая, госпожа, но не все одобряют такой выбор! – всплеснул руками старик.

– Так я и не золотое украшение, чтобы всем нравиться! – взорвалась я. Слишком уж долго вы пилите мне мозг, господа советники! Понимаю, что культа абсолютной власти у нас нет, но управлять собой, словно марионеткой, не позволю!

– Хочу напомнить всем, кто сомневается в моем выборе, что армия еще на моей стороне, да и Асмарраха Самирского воины любят. Он сделал так много для вас, а вы очерняете его? Я ведь видела все его отчеты. Все это сохранял Нартан, и вот, пригодилось. Неужели вы видите рядом со мной хоннитского царевича или ставленника? Или предлагаешь Ремишмата-ина сделать любовником?

– Все методы хороши, госпожа, если делают твою руку тверже, – неожиданно согласился вельможа.

Он серьезно? Я ж пошутила!

– Ты задумала построить храм, и это хорошо. Ты хочешь увидеть, как живут люди в твоей стране – достойно. Но во дворце останутся не только друзья, но и враги, что делать с этим?

Стоящий за спиной как изваяние Асмат, вдруг склонился ко мне и зашептал:

– Призови Мальхата, госпожа, он станет твоими глазами и руками. Он не позволит людям замышлять за твоей спиной. Мы – твоя сила.

Он прав, мне как никогда нужны те, кто на моей стороне. Без них меня просто раздавят, сотрут, а потому мне нужен Мальхат, мне нужен каждый солдат, что верит в меня.

– Эту проблему я поручаю тебе, мудрейший Шамунт. Я думаю, что ты знаешь многих из тех, кто против меня. Ты сделаешь так, чтобы эти люди не сомневались более в моей силе, а поможет тебе в этом командир сотни Мальхат. Знаешь его?

– Твои слова в моих устах, сиятельная! Я знаю его. Прикажи и мы сделаем, но высеки слова в камне! Сделай так, чтобы каждый знал волю твою! – просиял советник.

Хорошо, будь по-вашему. Сделаем мой отъезд незабываемым и тем самым докажем, что в Кареше люди чтут своих правителей. Я не позволю считать себя слабой и не позволю, чтобы от чьих-то коварных замыслов страдала эта земля. Пусть у меня тело хрупкой девчонки, но ведь на самом деле все совершенно не так. История знала разных правителей, но я учту ошибки их всех!

– Асмат-ина! Вели слугам позвать ко мне Нартана. Сам пошли за Мальхатом и командующим Ремишматом. Пусть будут здесь с рассветом! Тебе же, достопочтимый Шамунт, я дам приказ собрать всех моих советников в зале в пятый час солнца. Я буду говорить со всеми и да будет Всеблагая на моей стороне!

Глава 23 Когда кипит кровь, когда стынут слезы

Карешское царство. Юилиммин

Передвигаться в летний зной по дорогам Кареша не стало легче, хоть повозка на этот раз была царская, да и отряд сопровождения вырос. Мелкая пыль и песок все так же проникали за занавески, покрывая все внутри тонкой серой корочкой. Каждое утро я начинала с тщетных попыток смыть с себя вчерашнюю пыль, но уже через пол дня одежда хрустела от новой.

Мои раны, оставленные темным божеством, потихоньку заживали, но стоило хоть разок пропустить обработку и перевязку, как тонкая розовая кожа трескалась и начинала шелушиться. От того я была вынуждена путешествовать со всеми спиртовыми настойками, которые помогали сдерживать воспаление. В отдельном маленьком серебряном сосуде на поясе болтался залитый самым крепким самогоном красный цветок. Он оказался вовсе не плодом моего больного воображения, что очень удивило. Выросшие из моей крови лепестки слегка помялись, лежа в складках одежд, но были свежи, полны сока и загадочно поблескивали изнутри. Крышку на сосуде я замазала воском как можно плотнее. Если это растение превращает богов в людей, то проверять, в кого оно превращает людей не хотелось. На уме все время крутились белые лабораторные мыши из Татьяниного вивария. Нет, не будем проверять! А тот, на ком возможно опробовать чудесную настойку, появится не скоро. После третьего «свидания» с Господином раздора я поняла, что полноценно выйти в этот мир он может лишь в новолуние. В сумрачные ночи, видимо, достаточно не иметь рядом отражающих поверхностей, как учил Амахсан-ба. Сейчас же нарастающий месяц круглел с каждым днем, приближая день заветного свидания.

От одной мысли о том, что я снова увижу любимого, щипало в глазах и сладко перехватывало дыхание. Думать о том, что Асмаррах может быть реально на меня зол не хотелось. Нет, он обещал, обещал, что больше никогда... Никогда не поднимет на меня руки… Он не прислал бы ответа, если бы отвернулся навсегда!

А пока я грезила о своем принце, совсем другой царевич скрашивал мне долгие часы тряской и жаркой дороги. Порой я удивлялась, для чего Мандару выкраивает по часу или два пути и едет или идет рядом с повозкой, развлекая меня разговорами; заметно же, он к такому не привык, но, тем не менее, делал это.

Вот и сейчас его лошадь шла медленным шагом рядом с моим передвижным гробом для принцесс, а мы развлекали себя разговором на весьма щекотливую тему хоннито-самирского противостояния. Я изо всех сил строила из себя наивную блондинку, а Мандару, словно уж на сковородке, пытался не выдать слишком уж больших военных тайн. Врагом он меня явно не считал, но я все еще являлась женой самирского наследника, с чьим государством Хоннит воевал.

– И все же я не понимаю, почему вы длите этот конфликт. Неужели нет решения, удобного для всех сторон? – наивно интересовалась я.

– Здесь не о чем договариваться, сиятельная. Это не торговля. Они заняли наши земли! – пояснял хоннитский наследник, сдерживая раздражение, нет-нет, но пробивавшееся в голосе.

– Понимаю, но тогда забери назад эти земли! Разве у Хоннита мало отважных воинов?

– Сиятельная, неужели ты не видела, как воюет Самир? – удивился Мандару.

– Нет, дорогой друг, мои дела далеки от этого. Помню только, что еды для армии требуется очень много, – отозвалась я, возблагодарив ситуацию за то, что царевич не видит сейчас моего лица. Воспоминания о Юилиммин были не из приятных и играть наивность от этого было тяжело.

– Я бы согласился с этим, госпожа, но ты владычица! Ты должна знать все стороны жизни! Хорошо, когда войском руководит знающий полководец, но правитель должен разбираться во всем, – судя по голосу, мой собеседник был сейчас искренен в своих суждениях.

– Того, что было не вернешь, но я бы хотела больше понять о твоей ситуации, – я решила воспользоваться открытостью собеседника. – Быть может, я смогу помочь своим добрым соседям, если смогу вернуть расположение Асмарраха-ина. Чего бы ты хотел для своей страны? Как ты можешь победить?

Мандару некоторое время ехал молча, я слышала, как дышит его конь и как тихо позвякивают медные детали упряжи. Неужели вспугнула?

– Ты задаешь трудные вопросы, сиятельная… – вдруг произнес царевич, когда мое терпение почти иссякло, и рука потянулась к занавеси. – То, чего я хочу для страны – мирная и богатая жизнь, но добиться этого почти не возможно, разве что Серебрянорогий встанет на нашу защиту. Самир слишком велик, и как бы не были отважны наши воины, Асармериб найдет сотню против каждого. Даже если нам удастся оттеснить их за перевал Тарган-кут и закрыть его, то они пройдут степью. Тарги, миттани, хуты* – все они не посмеют встать против Самира. Асармериб прикажет, и их дома сожгут дотла. Ты же знаешь, чем прославился твой досточтимый муж, говорящая с богами?

Последняя фраза царапнула душу. Нет, я знала, с кем связываю свою жизнь. Знала, что войны в это время кровавы и беспощадны, но одно дело разбирать криптограммы на табличках и стелах, а совсем другое – слышать о событиях от современников. Об этом я ничего не знала… В то счастливое недолгое время, что я провела с Асмаррахом, мы не говорили о битвах и войнах, мы хотели знать только о нас, о том, чем живем сейчас и том, что хотим построить.

– Расскажи мне… – тихо откликнулась я, еще раз радуясь, что собеседник не видит моего лица. – Я многого не знаю…

– Хочешь узнать? Не скажешь ли ты потом, что я настраивал тебя против мужа, сиятельная? – так же тихо отозвался Мандару.

– Ты правильно сказал – правитель должен все постичь сам. Говори и считай это моим желанием! Я знаю, что мой муж великий воин, но расскажи о том, как слава пришла к нему.

– Хорошо, сиятельная, если таково твое желание – я расскажу. Поверь, я и сам восхищался им, пока не понял, что этот человек стоит против меня. Мне тяжело считать его врагом, но мы теперь по разные стороны реки, – вздохнул Мандару. Даже сквозь занавеску, я словно увидела, как опустились его плечи и голова. Конь недовольно фыркнул и слегка сбился с шага.

- Впервые мы встретились почти десять лет назад, когда к нам приезжал большой караван самирских купцов. Я тогда не знал о том, что он сын великого и грозного Асармериба. Думал, что он ребенок одного из сановников. Мы тогда крепко сдружились, так как оба видели себя могучими воинами. Пару лет спустя отец послал меня в самирскую столицу Асар. Мне тогда было уже шестнадцать зим, мой отец хотел взять для меня одну из дочерей Асармериба – прекрасную Сират. Но самирский владыка, зная о том, сколь хороша девушка, решил устроить за нее борьбу, обещая отдать ее победителю. И я хотел сражаться, но Асмаррах нашел меня и сказал, что Сират уже обещана Асармерибом одному из влиятельных данников. Я не поверил, и он предложил драться: кто победит – по слову того и будет. Надо ли говорить, что я проиграл? Только этим поступком Асмаррах, возможно, спас мне жизнь. Многие бившиеся в тот день получили страшные раны, но удивительнее было то, что два упорных кандидата в конце не вышли на бой, а третий внезапно ослаб и упал, оставив победителем того, чье имя назвал Асмаррах.

Я слушала и слушала, а перед глазами возникали картины никогда не виденных дней, словно в детстве, когда читаешь книгу. Вот два темноволосых, загорелых дочерна, подростка катаются в пыли. Светлые дорогие одежды обоих порваны и грязны, глаза горят, зубы сжаты. Смуглые и жилистые они борются не из вражды, а за правду, которая у каждого своя. А вот они же, вытирая кровь и пот, смотрят из-за балюстрады на площадь, туда, где взрослые мужи сражаются за право обладать хрупкой девочкой. Вот она, сидит под небольшим навесом рядом с отцом и вельможами. В толпе, но совершенно одна. И откуда-то я знаю, что она не проживет и года, умерев родами. Здесь решалась ее судьба, здесь выбирала путь не только ее жизнь.

– Я долго не слышал об одном из младших отпрысков Асармериба, даже думать забыл о мальчишке, которому проиграл. А ведь я был на две зимы старше, и от этого было особенного горько. Но я ему был благодарен, – продолжал Мандару дальше, а я слушала, закрыв глаза. – Когда вести об Асмаррахе дошли до меня снова, он уже был известен, и люди рассказывали удивительные истории о молодом командире, что избежал кары богов Ассуреи, разрушил храм, занял город и заставил их царя покориться. Только они не знали всей правды. Но один раз в Талхаш пришли беженцы из дальних земель…

А у меня перед глазами уже танцевали языки пламени, пожирающие дома и улицы не ведомой мне Ассуреи. Люди мечутся в панике, спасая себя и нехитрый скарб. А на верхней площадке каменной громады храма стоит молодой командир самирских войск. Редкая борода едва прикрывает подбородок. У ног его лучники, чьи горящие стрелы осыпают город, заставляя пожар разгораться. Четкие команды режут густой душный раскаленный воздух, отправляя на головы жителей новый рой пламенных перьев. Лицо командира, еще по-юношески тонкое, блестит от пота, темные волосы полощутся, словно черные крылья, а в глазах пылает пламя в тысячу раз горячей, чем то, что поглощает сейчас людские дома. Пламя Кесхала – проклятие жестокого бога Ассуреи. Этот человек в тот день принял в себя гнев бога, пытаясь спасти жизнь своим людям, поглотил его, став оружием небес на земле. Сгорая от нестерпимого внутреннего жара-гнева сам, он будет вершить разрушение именем его. Испепелит город, прикажет резать людей одного за другим на ступенях дворца, пока местный царек не выползет, бледный от ужаса, и не покорится. И стоя в море крови, он не ощутит ни жалости, ни раскаяния, объятый внутренним всепожирающим огнем. И долгих пять лет Асмаррах будет жить на войне, жить войной и ради войны, подавив в себе все человеческое, превратившись в карающий меч Самира. Его ум и бесстрашие принесут ему славу. И только те, кто рядом, будут знать, как трудно удержать командира от безрассудной жестокости, только боевые братья... А потом он увидит ее – девушку с волосами цвета золота, и чуть позже меня…

– Иитари-а-Н’кар-Ишаат!

Чей-то голос вырвал меня из пелены грез. Я открыла глаза. Передо мной маячило испуганное личико одной из служанок. Царский «гроб на колесиках» больше не качался, остановившись.

– Не гневайтесь, но могучий и благородный Мандару-Кумиш обеспокоен вашим молчанием. Он просит узнать, все ли благополучно, не причинил ли его рассказ вам неудобств, но… Вы плачете? – растеряно пролепетала девушка. Только сейчас я поняла, что щеки мои мокры от слез.

– Все хорошо. Передай моему собеседнику, что ему не о чем беспокоиться. Просто я задумалась… Все хорошо, – я закрыла лицо рукавом. Видение исчезло безвозвратно, оставив после себя резкий привкус крови и тяжелые мысли. Мысли о том, кто мне дорог, о том, кто, как и я, проклят. Тогда он поймет… Он поможет…

Весь остаток дня я пыталась привести нервы в порядок, занимаясь делами Кареша, но мысли постоянно возвращались к Асмарраху.

***

Предместья Арака. Асмаррах

Он в самом начале предполагал, что не все так складно, как говорили про то в Асаре. Слишком уж быстро отступали бунтари. Слишком уж быстро сдавали позиции, не оставляя при этом никого из своих живыми. Когда его войска прочесывали город и деревни в поисках несогласных, понурые местные жители покорно позволяли заходить в дома, тихо склоняя головы. Но, и Асмаррах быстро убедился в этом, они проклинали самирских захватчиков в спину, донося о каждом шаге главам повстанцев – местным князькам Кшангу и Ур-гаалу. А те в свою очередь мелкими беспокоящими уколами пытались растащить и без того небольшое самирское войско.

На этот раз беспорядки вспыхнули одновременно в самом Араке и в поселениях близ медных рудников. У карьеров борцы за свободу напали на охрану, подожгли все, что могло гореть и подбили рудокопов перейти на их сторону. В городе же довольно крупный отряд, каким-то образом миновав ворота, устроил переполох на торжище, а теперь двигался к порту.

На подавление бесчинств на шахтах Асмаррах выслал местный отряд, а сам остался наводить порядок во взбунтовавшемся Араке. Людей едва хватало, так как мятежники двигались к центру широким фронтом, постоянно вбирая в себя сочувствующих горожан. Чем недовольны жители было не трудно понять, сложнее – осмыслить причины их стремления разрушать. Ведь буквально вчера он озвучил управляющему свою волю, по силе на данный момент равную царской. И по городу прокричали о новых уложениях, но этих голодных и озлобленных людей не интересовало благо, которое им дадут через несколько месяцев. Их вообще ничего не интересовало, кроме желания выгнать самирцев, а дальше хоть тростник не расти!

Но город Асмаррах удержал и не допустил поджогов, отдав приказ уничтожать в первую очередь тех, кто нес факел или жаровню. Бунтари, столкнувшись с тренированным, организованным войском, предпочитали бежать, растворяясь среди камышовых лачуг, словно никогда и не существовали. К полудню почти все очаги сопротивления были подавлены, и самирский полководец хотел допросить тех, кого все же удалось схватить, но его прервали.

Растрепанный воин из местного гарнизона, раненый, на взмыленном скакуне примчался с южных окраин с плохими вестями. Посланный на подавление отряд аракских воинов под предводительством Урук-ибала, разбит, хоть их и было больше сотни. Сам командир с остатками людей держит оборону в ущелье Кха рядом с рудниками и молит о помощи. Живых осталось мало, не раненых – еще меньше, а против них сражается сам Кшангу – известный воин и один из вдохновителей восстания.

Знал бы Асмаррах, чем все это обернется, прямо тогда своими руками бы и придушил гонца. Теперь же, зажатые меж отвесных скал, они пытались выжить, а с отвесных стен ущелья Кха на них катились камни и дождем летели копья…

Разгоряченный битвой на улицах Арака, Асмаррах впервые потерял бдительность. Не выслав разведки, он поспешил на помощь попавшим в засаду соратникам. Только вот спасать было некого – Урук-ибал с верной ему частью гарнизона перешли на сторону мятежников. Несогласных с решением командира порешили тут же, в узком каменном коридоре, что служил теперь ловушкой для столичного отряда.

– Они не выпустят нас отсюда, командир! – тяжело выдохнул Кайлас, поймав на щит увесистый камень. От перелома следопыта спас лишь случай и крепкая мускулатура.

– Вижу. Они загоняют нас внутрь, к шахтам. Боюсь, нам придется поступить так, как они хотят, если мы не желаем бессмысленно погибнуть прямо здесь. Нургааловы @#$%! – отозвался царевич. Словно бы в отместку за ругательство, сразу три здоровенных осколка рухнули рядом, заставляя прижаться к земле. Хорошо, хоть со щитами он не прогадал, выбрав легкие плетеные, обтянутые толстой кожей. По прочности они уступали, но пружинили, смягчая удары каменных глыб.

– Отходим! Отходим к рудникам! – закричал Асмаррах, пытаясь перекрыть шум катящихся камней и крики раненых. – Отходим бегом!!

Кайлас и остальные десятники подхватили команду. Люди побежали, прикрывая спины желтыми от пыли щитами, таща покалеченных товарищей. Враги наверху тоже заголосили, оповещая друг друга о смене тактики противника. Камнепад усилился, но попасть в движущиеся мишени было сложнее.

Черные зевы шахт, обсыпанные огромными кучами отвалов, напоминали бездонные дыры, ведущие прямиком в Нижний мир. Может, так оно и было, но иного пути к спасению у самирских солдат не нашлось. Один за другим они перебегали открытое пространство и ныряли в темные отверстия входов, уклоняясь от редкого, но смертельного дождя копий и камней. Асмаррах и Кайлас замыкали отход. Только когда последние из полусотни бойцов были у шахт, они побежали, отчаянно виляя из стороны в сторону и перекатываясь.

– Пятнадцать справа! – выдохнул охотник, протискиваясь глубже в узкий лаз хода.

– И примерно столько же слева, – ответил ему эхом царевич, пытаясь отдышаться. Пробежка стоила немало сил, и сломанные несколько месяцев назад ребра напоминали об этом.

– Урук-ибал, да пожрут шакалы твои кишки! Если нам доведется встретиться в этом мире – я заставлю тебя съесть собственные глаза! – злобно выругался Маартас, сплевывая осколки зуба. Его скула и нижняя челюсть были сильно повреждены одним из камней.

– Думаю, что каждый из нас хочет воздать предателю по заслугам, а потому мы обязаны выжить, – Асмаррах осматривал свое побитое воинство. Из полусотни невредимыми можно было считать чуть больше тридцати. Еще у десятка были переломы и раны от копий, а за жизнь остальных он мог лишь молить небесного Отца.

Среди раненых было двое из тех, что пришли сюда с отрядом Урук-ибала, но отказались примкнуть к повстанцам. И хотя жизнь их держалась на волоске, они нашли в себе силы рассказать все, о чем знали. Вместе с отрядом Арака под рукой Кшангу было около двух сотен человек, но большинство из них – простые земледельцы. Ур-гаал имел чуть больший отряд, состоявший из воинов более чем на половину, так как в его задачу входил захват города. Целью Урук-ибала с самого начала было разделение прибывших самирских отрядов, оставлять кого-либо из них живыми, в задачу не входило.

– Да, долго мы здесь не продержимся, – констатировал и без того очевидный факт Асмаррах, сжимая ладонями свою косматую голову и морщась. Шлем спас его от гибели, но удар был все равно сильный.

– Надо разведать, что там внизу. Может, найдем выход? – подал голос кто-то из солдат, проход был слишком узким, чтобы разглядеть всех.

– Нет! Под землю мы ходить не будем! – возразил Асмаррах и поднялся, насколько позволяло пространство. – Нужно разведать, что делает враг снаружи. Прикройтесь шитом и оглядитесь. Потом, если они еще не спустились вниз, нужно собрать все копья и дротики, которые глупцы посылали в нас. Вернем их, если попробуют сунуться. Слушай мой приказ! Мне нужен один смельчак, что донесет мое слово до тех, кто спрятался в соседней щели. Мы должны действовать слаженно. Все пращники и лучники прикрывают тех, кто выходит. Но не тратьте стрел зря. Мы не должны позволить врагу чувствовать себя в безопасности внизу. Если они подойдут слишком близко, то мы проиграем. Нет ничего легче, чем затравить зверя в норе, здесь и воином быть не надо.

Царевич перевел дыхание и облизнул пересохшие губы. От прикрытого шитами входа к ним протиснулся худощавый парнишка, почти ребенок.

– Внизу пока никого, а на скалах я заметил человек десять, – доложил он.

– Хорошо, – Асмаррах одобрительно хлопнул молодого воина по плечу и снова заговорил. – Пока есть время – собираем копья и камни. Выходим по одному-два, чтобы не мешать. Лучники прикрывают. Чем больше мы успеем собрать, тем дольше проживем. Харран!

Из дальнего конца на зов протиснулся молчаливый воин.

– Донесешь мое решение до тех, кто скрылся справа от нас. Пересчитаешь их и вернешься. Их должно быть семеро или чуть больше. Пусть караулят и помогают отбивать врага. Если с ними десятник – возвращайся. Если нет – встанут под твою руку!

Харран кивнул и начал пробираться в сторону выхода.

– До заката еще долго, командир, если они не безумны, то дожмут нас, – вздохнул Кайлас, все это время сидевший рядом. – Я бы на их месте не стал бы медлить.

Асмаррах удивленно дернул бровью и нехорошо усмехнулся.

– Как же я благодарен Богам, что ты на моей стороне! – тихо проворчал он. – Я бы тоже не стал медлить – выкурил бы из этой норы и перебил. А потому у нас есть шанс выжить, только если удастся не подпустить этих шакалов ко входу.

Голос царевича был очень тих, но в сыром холодном воздухе шахты оглушал даже шепот.

– Может все же разведать, что внизу? – предложил Кайлас, потирая ушибленное плечо. – Кто знает, что там?

– Нет, – снова отбросил эту идею Асмаррах. – В Нижний мир мы еще успеем. Был бы там выход – стал бы враг загонять нас сюда?

– И то правда, – вздохнул охотник. – Просто мне от неизвестности не по себе. Кто знает, что там скрывается?

Эхом ему прозвучали и прочие сочувствующие возгласы. Не бояться людей – привычно, но неизведанное пугало.

– Нет! – на этот раз голосом Асмарраха можно было резать камни. – Враг перед нами! Откройте глаза! А если страшно – молите Богов! Я вижу – не здесь наша смерть, а потому надо бороться.

Царевич смотрел на своих подчиненных пылающим взором, и под этим пламенем таял и отступал суеверный страх. Казалось, что каждое слово командира возвращало уверенность каждому, утратившему ее.

– Молите Богов о победе, а я, клянусь Кесхалом, сделаю все, что могу и не могу. Или с вами не Клинок Асармериба? Не меч Самира? Как можете вы сомневаться? Ни люди, ни Боги не должны страшить моих солдат, так как я отвечу за вас! Есть ли среди вас те, кто видел, как горит храм Асуреи? Есть ли среди вас те, кто выбрался из трясин Кайнака? Разве допустил я поражение тогда? Так почему теперь вы усомнились? Услышь меня, Эну, Отец неба! Я разгромлю и покараю тех, что посмели идти против воли твоей! Камня на камне не оставлю от их жилищ, сожгу и разрушу храмы их богов! И люди никогда не вспомнят их имена и не станут приносить жертв!

Слова, словно неистовый вихрь неслись по темным проходам, врываясь в души солдат, дробясь на отзвуки. В ответ им от входа донеслись другие звуки.

– Враг подходит! Приготовиться!! – прозвучало, словно взрыв, и все внутри шахты пришло в движение.

***

Когда последние, кроваво-красные лучи света коснулись дна ущелья, сделав невидимой кровь, стали особенно заметны восемнадцать бездыханных тел, черными кучами распростертые на каменном крошеве возле узкой горловины. Стрелы самиритов разили без промаха, но их оставалось очень мало. В последние часы даже камни для пращей приходилось выламывать из стен, рискуя обвалить потолок. Продлись атаки еще чуть-чуть и загнанные в норы воины Асмарраха были обречены, но мятежники отступили.

– Эй, самирийские псы! Слышите ли вы меня? – зычный низкий голос заполнил всю котловину перед шахтой. – Я, Кшангу-освободитель, хочу говорить с вашим предводителем или старшим из тех, кто еще жив!

Лидер повстанцев вышел из тени скал на открытое пространство и встал так, чтобы оставаться недосягаемым выстрелов пращей и луков. Это был довольно молодой мужчина с пышной копной заплетенных в многочисленные косы волос. Торс его прикрывал добротный панцирь из толстых кожаных пластин, укрепленных медными кольцами и полосами. Нижнюю половину тела скрывало длинное подобие юбки из козьих шкур мехом наружу. Бегать неудобно, но удары смягчает. Двое воинов тут же прикрыли своего вождя прямоугольными плетеными щитами, доходившими взрослому человеку почти до пояса.

– Не слишком ли громкое имя ты взял для себя, бунтарь? Говори, что хочешь, мои уши услышат! – эхом отозвался Асмаррах, протискиваясь к входу. Кайлас сунул ему в руки один из щитов и сам выставил свой.

– Будь осторожен, командир. Хитрая лиса всегда хитрит! Не зря же он ведет за собой людей? – шепнул он.

– Вот и посмотрим, – отмахнулся тот, – не в первый раз слышу врага. У меня есть несколько идей, но давай сперва выслушаем этого общипанного петуха.

– Кто смеет оскорблять меня, не называя своего имени? Назовись! Ваша участь незавидна, не делай ее страшнее! – командир повстанцев был явно задет столь пренебрежительным отношением врага, и это было заметно.

– Если бы ты был достоин этого – я назвал бы свое имя. Но у меня нет такого желания. Если умеешь думать – догадаешься, а нет – спроси предателя, что убил своих людей ради шанса пресмыкаться перед тобой! Но мой тебе совет, предавший раз – предаст и второй. Скажи, какие богатства ты обещал ему? И что вы планируете делать, если достигните успеха? – Асмаррах в открытую издевался над врагом, даже не думая скрывать намерений. Кайлас и прочие недоуменно слушали разговор, не понимая смысла затеянного представления. А Кшангу злился…

– Ну, так о чем ты хотел поговорить, гроза тростника и царь предателей? – к тому времени, как прозвучал этот вопрос, предводитель повстанцев был готов броситься вперед и собственноручно вытащить наглеца из шахты. Однако разум возобладал, и Кшангу остановился, не дойдя всего пару шагов до ближайшего тела. Его телохранители мгновенно начали теснить его назад, не давая невидимым лучникам и шанса.

– Что ты делаешь, командир! Не провоцируй их! – зашипел Кайлас почти на ухо.

– Не бойся, я знаю, чем рискую. Их лидер горяч, но осторожен. Что ж, послушаем его предложения, – тихо усмехнулся Асмаррах, опуская лук. – А ведь какой был шанс!

– И хорошо, что не подошел! С такого расстояния попасть тяжело, а убить – того сложнее. Не играй с огнем, командир, не зли его!

– Ладно, я буду с ним ласков, словно ягненок, Кайлас. Может быть, даже проявлю немного почтения, – хохотнул царевич, но по глазам было видно, что проявлять покорность он не намерен.

– Я все еще готов слушать тебя, могучий Кшангу! – крикнул он весело. – Поговори со мной, а то я могу заболеть от скуки!

Лидер повстанцев снова было рванул вперед, но воины удержали его короткими вскриками.

– Я вижу – ты большой наглец! Думаю, не ошибусь, назвав тебя Асмаррахом, сыном Асармериба! Верно? – выкрикнул он, отступая.

– Если я еще тот, кем был утром, то ты можешь быть прав! – донеслось в ответ.

– Так знай же, сын моего врага, что эта земля больше не принадлежит Самиру! Мальнаар, твой брат, хоть он и сын высокочтимой госпожи Уйсу, не будет больше править нами!

– Согласен с последними словами, Кшангу! Вам нужен иной правитель, тот, кто будет думать о стране больше, чем о собственном богатстве! Но идти против Асармериба – грозить небу! По нашим следам придет не отряд – армия, и тогда ты вспомнишь наш разговор, Кшангу! Ты молод и горяч, прими право Самира и достигнешь многого. Если же продолжишь стоять на своем – умрешь!

Повстанец прищурился, словно бы пытаясь рассмотреть своего собеседника, и рассмеялся.

– Наглый глупец! Ты окружен и загнан в угол, но предлагаешь мне сдаться?! Или боги лишили тебя разума, или ты переоцениваешь свои силы. Знай же, что уже завтра мы полностью захватим Арак, а ты и твои люди сдохнете от жажды в этой шахте! Ведь вода, которую вы найдете внизу, несет смерть. Но я милостив и предложу иной выход! Выйди ко мне сам и выкупи собой жизни своих людей. Даю тебе время до утра! С рассветом мы завалим вход камнями, и никто из вас больше не увидит света. Выбирай!

– Сволочь! – выругался сквозь зубы Кайлас.

– Не согласен, этот общипанный петух подарил нам самое главное – время. А потому я пока приму его предложение… – одними губами, чтобы не слышал никто, кроме кайнакского охотника, прошептал Асмаррах, а потом повысил голос. – Подари мне время, военачальник! Я должен поговорить со своими людьми! Приходи в первый час рассвета, и я дам ответ!

***

Кареш. Юилиммин

Он появился внезапно, соткался, возник на границе яви и сна в тот момент, когда этого меньше всего ждешь. Шла уже вторая четверть луны, и совсем скоро полнолуние должно было начать месяц Сухих ветров. Я же, убежденная в правильности своих догадок, оказалась совершенно к этому не готова. В самый ранний предрассветный час, во тьме крохотного дорожного шатра, что раскинули слуги на берегу Иреша, он вышагнул словно бы из ниоткуда…

– Было слишком наивно полагать, что ты можешь убежать от меня, жрица! Ты нашла защиту в храме, так почему же не осталась там? – голос ночного гостя скрежетал по нервам, словно пенопласт по стеклу. – Может ты решила, что победила меня?!

Бесплотная тень нависла над ложем. Ее границы почти неразличимой тьмой колыхались в ночной мгле. Я отчетливо слышала тихий храп спящих рядом служанок, но была почти уверена, что на этот раз моих криков никто не услышит. Словно в подтверждение мыслей, горло сдавил спазм, сделавший дыхание судорожным и хриплым.

– Никто не поможет тебе, моя желанная! Ибо ты отдана мне! Смирись, смирись и повинуйся! Я сделаю твое время в этом мире ярким, словно огонь!

Словно бы в подтверждение его словам, кожу на правой щеке обожгло огнем. Вспышка боли заставила меня вскрикнуть, выпустив остатки воздуха из пустеющих легких. В груди полыхнуло, заставив в отчаянии раскрыть рот.

– Будет не больно, красавица. Будет очень больно! – улыбнулась тьма и ее почти незримые отростки ринулись ко мне. Тело выгнулось дугой, принимая удар, а в голове образовалась звенящая пустота, не позволяющая ни одной мысли пробиться сквозь болевую завесу.

– Стань моей, приди ко мне, и я подарю тебе вечность… – прошептала пустота, вливаясь в открытый рот.

Наверное, тут бы все и закончилось, но какая-то неведомая сила резко толкнула меня в спину, заставив судорожно закашляться, выблевывая тьму. Меня почти вывернуло наизнанку, но даже это было лучше того холодного ужаса, что пробирался через рот. В глазах потемнело, но я успела заметить, как в ужасе заметался призрак Эрнааля.

– Всему свое время, всему свое время… – неведомый голос наполнил уши, заставляя тело содрогаться. – Неужели эта игра уже наскучила тебе?

Сгусток темноты на секунду сжался, а потом снова развернулся, явив едва зримое тело.

– Зачем ты мешаешь мне, Тиссерит? – прошипел он, обращаясь к кому-то, находившемуся за моей спиной.

– Я пришла сюда не для того, чтобы мешать тебе, Эрнааль, – мурлыкнула пустота, и я спиной почувствовала исходящую от этого существа опасность. – Я пришла, чтобы твоя игра с маленькой жрицей стала еще интереснее.

– Интереснее для тебя? Мне чужды твои игры, Тиссерит, ты знаешь! – отрезал мой ночной гость, а я, словно упущенная котом мышь, отчаянно пыталась найти выход.

– Да, ты можешь насладиться своей игрушкой сейчас, насильно, но представь, сколько ты получишь, если она сама будет молить об этом? – снова мурлыкнула пустота сзади. – Представь, сейчас как раз такой случай!

– Ты говоришь пустые слова! Ты пришла просто для того, чтобы помешать мне! – громыхнула тьма, надвигаясь.

– О, ты не прав! Позволь, я покажу ей кое что… Только разреши, и она сегодня же сама возжелает тебя!

Я всей кожей ощутила озноб. Могущественные, непостижимые существа забавлялись со мной, играли, словно я не живой человек, а бездушная марионетка! Кукла, для которой только что переписали роль! Но я живая… Пока живая… Я не позволю…

Перед глазами, словно на экране телевизора, раскрылась картина: узкая, зажатая между скал каменистая площадка, а перед ней на пламенеющем красном песке фигура. Мне даже не надо было всматриваться, чтобы узнать ее. Асмаррах! Любимый, пронесенный сквозь время образ… Темные крупные кудри, перепачканные песком и грязью, широкие плечи, израненные тысячью порезов, гордо поднятая голова… А за его спиной распахнутым беззубым ртом чернел узких вход в глубь скалы. Картина, нарисованная в темноте углем…

– Шахты ущелья Кха, – прошептал приторно-жуткий голос в моей голове. – Смотри, жрица! Смотри и выбирай… Одно слово и я остановлю это… Смотри и выбирай…

А Асмаррах все смотрел перед собой, туда, где еле подсвеченный факелами, уже вырисовывался мощный темный силуэт.

– Ты готов отвечать, Клинок Самира? Ты готов умереть, чтобы твои люди жили? – пророкотал силуэт.

– Да! Я готов! Но позволь мне умереть с мечом в руках! – голос самирца был чист и звонок, словно натянутая тетива. – Сохрани жизнь моим людям и возьми мою, если сможешь!

Незнакомец усмехнулся, и в этом смехе слышалась мощь горного обвала.

– Я знал, что ты скажешь это, сын Самира! Возьми же меч и постарайся умереть достойно!

Мое сердце сжалось от боли. ДА, Асмаррах любой смерти предпочтет смерть в бою! Но ведь он не слабый воин! Он не может проиграть! Он же не новичок!

– Скажи, – снова заговорил противник, – Жалеешь ли ты о чем-нибудь? Думаешь ли о ком в час смерти?

– Мой час еще не настал, и сожалеть пока не о чем! Все думы мои только об одном – сдержишь ли ты свое слово, Кшангу – вождь Арака! Не побоишься ли ты выступить против меня?

– Не о том ты думаешь, загнанная в угол крыса! Не о том беспокоишься! Твоя смерть – дорога к нашей свободе, а, значит, нет для меня страха! Давай же начнем битву, если тебе не с кем прощаться!

Соперники подняли клинки, и пошли на сближение, а в голове зарокотали щитами воины, словно тогда, в ущелье Врат. Серое предрассветное небо не позволяло увидеть слишком много, а уши заполнил лязг металла о металл и тяжелые хрипы дыхания. Темные силуэты соперников сплетались и расплетались в неистовой схватке, орошая землю горящими каплями крови.

– Одно слово и я помогу ему… – зашептала мне на ухо ночь. – Согласись быть моей, и я сделаю его непобедимым!

Но я не думала ни о чем. Каждая клеточка моего тела двигалась в такт взмахам клинков, каждая часть моей души умирала с каждой оброненной любимым каплей крови.

А противники все кружились и кружились, осыпая друг друга ударами.

– Тебе не понять, самириец, что значит потерять родину! – шипел тот, кого назвали Кшангу.

– Тебе вообще не видно ничего, кроме собственного пуза! – парировал ему Асмаррах, наступая. Он теснил противника, не давая тому опомниться.

Но один вздох и все переменилось! Оружие самирца прошло у самого уха врага, но тот не растерялся и, поднырнув под корпус противника, ринулся в атаку. Его клинок, описав дугу, вспорол бок Асмарраху. Алая кровь, пульсируя, хлынула потоком, заставив зажмуриться от ужаса.

– Неужели ты не спасешь его? – зашептала пустота, заставляя поежится. – Неужели ты не хочешь спасти его?

Но я не хотела слушать! Я превратилась в зрение, натянутая, словно струна. Если бы не удерживающая меня реальность, я бы рванула туда!

А меч противника уже заходил на новый замах. Асмаррах, упав на землю, перекатился, но полностью увернуться от удара не смог. Бронзовое лезвие снова вошло в плоть, выплюнув новую порцию крови.

– Что толку тебе в моей гибели, Кшангу? Разве не полезнее было бы для вас заполучить меня живым?

Предрассветные сумерки не давали четко разглядеть лица сражающихся, но я была уверена – противник Асмарраха ухмыльнулся.

– Убить такого воина, как ты – большая честь! Только представь, с каким воодушевлением мои люди узнают, что их предводитель сильней, чем разящий клинок Асармериба! – выплюнул-выдохнул он, снова и снова нападая на раненного самирского царевича. – Ты принесешь мне славу!

– Славно говоришь, только ты пока не победил, хвастун!

Не смотря на раны, Асмаррах все еще держался на ногах. Он петлял, кружил, заставляя противника гнаться за собой, и в какой-то момент снова перехватил инициативу в нападении. Теперь уже Кшангу был вынужден отступать, пытаясь парировать удары. Мое сердце возликовало.

– Жизнь человека так хрупка и быстротечна, жрица, так хрупка и быстротечна… – свистящий голос снова наполнил голову. – Только что он побеждал, только что он дрался, как лев, но один миг…

Непонятно откуда взявшаяся стрела со свистом вошла в правый бок Асмарраха. Его тело дернулось, принимая удар. Клинок противника в то же мгновение взмыл вверх, засверкав в первых лучах солнца, и опустился…

Я закричала, закричала, словно металл разрезал мою собственную плоть. Голоса в голове о чем-то клокотали и шипели, окружавшие поединщиков воины орали, но я уже ничего не слышала. Сознание рванулось вперед и разбилось в дребезги о невидимый барьер.

Глава 24 Ожидание и надежда

Кареш. Юилиммин

Пронзительный, полный отчаяния крик разрезал предрассветные сумерки, словно взмах клинка. Несший караул Асмат, в то же мгновение вскочил и, схватившись за меч, вихрем ворвался в шатер, круша все, что стояло на пути. Горшки и кувшины, сложенные прислугой недалеко от входа, жалобно зазвенели, переворачиваясь, изливая на земляной пол свое содержимое. Застывшие в шоке служанки, наконец, завизжали, еще больше будоража лагерь. Спустя несколько мгновений в палатку влетел перепуганный Мандару и несколько человек из его личной охраны. Полог, не выдержавший такого наплыва гостей, рухнул, и первые лучи рассвета осветили всю картину, вырывая меня из объятий неизбывного кошмара.

Я ошарашено огляделась, пытаясь отдышаться, и унять бешено стучащее сердце. В ушах все еще звенел мой собственный крик, мешая слышать, а потому мужчины, столпившиеся у моего ложа, только открывали рты, шлепая губами, словно рыбы. Так продолжалось еще несколько мгновений, но потом шум все же достиг сознания.

– Владычица! Госпожа! Принесите огня! – Асмат и Мандару почти одновременно кинулись ко мне, разметав служанок. В лицо пахнул резкий запах костра, кожи, пота, все больше возвращая в реальность. Что-то теплое заструилось по губам и закапало с подбородка; похоже, сосуды в носу не выдержали бешеного напора крови.

«Любой в нашем роду знает, что после заката нельзя ходить на реку. Любой знает, что нельзя оставить неприкрытого кувшина в доме…» – всплыли в голове слова дядюшки Амахсана, а взгляд приковали к себе темные потеки жидкости на полу. «Так вот как! Вот как они смогли добраться до меня!» – вспыхнуло в мозгу понимание, а страшные мысли зароились пуще прежнего. На этот раз они добрались и до него! Асмаррах!!!

Крик, непроизвольно вырвавшийся из горла, заставил отшатнуться всех, кроме Асмата. Воин наоборот, сграбастал мое тщедушное тельце в могучие лапы и прижал к себе с такой силой, что мне показалось, что кости вот-вот хрустнут. Зато экзистенциальный ужас, сковавший тело, жалобно пискнув, исчез, словно побитая собака, уступив место беспокойству за жизнь.

– Ты меня сломаешь! – зашипела я, брыкаясь. – Поставь меня немедленно!

Могучие руки разжались, позволив дышать. Медленно, словно нехотя, телохранитель начал отстраняться, все еще не разжимая ладоней. Я подняла глаза и увидела то, чего никак не ожидала. Этот невозмутимый гигант, этот телохранитель с вечно каменным лицом, смотрел на меня с такой тревогой и нежностью, с какой, наверное, лишь мать смотрит на больное дитя. Мать и влюбленный…

Несколько ударов сердца мы стояли безмолвно и неподвижно, а потом окружающий мир взорвался шумом и криками. Я на секунду отвлеклась, озираясь, но этого хватило, чтобы взгляд Асмата сделался вновь непроницаемым и бездушным. Он аккуратно поставил меня на трясущиеся ноги и отступил, позволив действовать служанкам.

– Покарай меня, Иитари-а-Н’кар-Ишаат, ибо я позволил себе быть не почтительным! – телохранитель опустился на колени и склонился. – Но я поступил бы так снова, закрывая от беды.

– Преданность достойна награды, а не кары! – голос зазвучал слабо, надорвано. – Я не буду наказывать того, кто готов закрыть меня от беды. Встань, тебе улыбается Всеблагая!

– Но все ли с тобой благополучно, сиятельная владычица? – из толпы выбрался старый лекарь Манди-аба, весь вид которого говорил лишь о том, что его буквально пять минут назад силком приволокли сюда, не позволив даже как следует одеться. Сероватая шерстяная туника, кое как перепоясанная первым попавшимся куском ткани, босые узловатые старческие ноги с поджатыми пальцами, явно давно уже забывшими, каково это, ступать по голой земле. Но объемистую котомку со снадобьями и притираниями старый знающий не забыл, сжимая ее в руках, словно щит.

Я еще раз огляделась. Через сорванный полог шатра уже проникало достаточно света, да и некоторые из ворвавшихся на мои крики, прихватили факелы. Человек двадцать вооруженных встревоженных мужиков… Стоят и глазеют на трех простоволосых перепуганных женщин… Стоят и ждут, что я отвечу… А я в одной тонкой тунике… Хорошо, хоть не нагая…

Шарики моего сознания наконец вышли из-за роликов, оценивая всю нелепость ситуации.

– Мне привиделся страшный сон или видение… – выдавила я, опускаясь на ложе и шаря руками в поисках хоть какого-то покрывала. – Сейчас у меня нет сил. Пусть из вас останется только почтенный Манди, а остальные ждут. Отвернитесь же!!

Последний мой крик был вызван осознанием того, что ночная туника не прикрывает бинтов, перетягивавших руки, скрывая следы божественных визитов. Об этом не знал даже старик-знающий. Ну все, теперь пойдут слухи…

Девушки-служанки, наконец, очнулись и со всем почтением кинулись выпроваживать глазеющую публику. Им удалось избавиться даже от Мандару, явно не горевшего желанием уходить, но Асмат остался стоять в дверном проеме, перегораживая его своей широкой спиной. Внутрь шатра он не заходил, но даже так я ощутила – он заметил бинты. Придется с ним поговорить… Наверное… Не знаю как…

***

Ночной переполох закончился, но успокоиться я все равно не могла. Отвар, данный мне Манди-аба, притупил чувства, словно завернув их в вату. Разорванная видением на клочки душа по-прежнему болела, просто теперь эта боль была где-то там, далеко. Мысли же текли настолько вяло, что страх и тревога завязли и утонули в их болоте. Как сломанная кукла я полулежала в своем тарантасе, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать.

Асмат и старый лекарь теперь не оставляли меня, на каждом привале осматривая, будто бы я могла куда-то убежать. Одно хорошо, их присутствие весьма смущало хоннитского царевича, тоже желавшего оказаться рядом, но так и не сумевшего придумать этому оправдания.

Только через сутки меня отпустило, позволяя провести ревизию оставшихся нервов и сил. К моему удивлению, их оказалось не так уж и мало, но не хватило отбиться от любопытного врачевателя.

– Почему вы не показали мне своих ран? – сокрушался старик, смазывая подживающие ожоги какой-то серой, терпко пахнущей мазью. – Я изумлен тому, что не случилось страшного! Не стоило никуда ехать в таком состоянии!

Про природу моих ран я, разумеется, соврала. При всем прочем, любой знающий – служитель Тиссерит, не иначе. А про то, что боги имеют власть над своими жрецами, я знала на собственном опыте.

– Нет, почтенный. Я там, где должна быть. Видения и без того тревожат меня, заставляя спешить. Обычные раны не должны мешать. Они лишь испытание нашей верности.

Старик только покачал головой.

– Ушедшие вниз служат Всеблагой, но кто примет землю из рук ваших? – вздохнул он.

– Она не оставит свой край без защиты! Разве можем мы думать иначе? – довольно резко осадила я старика. Он прав, но такие мысли до добра не доведут.

Поговорить с Асаном оказалось гораздо сложнее. Наблюдательный и молчаливый охранник знал явно больше, чем хотел говорить. Каждый раз, оставаясь одна, я чувствовала на чей-то взгляд, но никак не могла поймать его за слежкой.

Наутро второго дня, когда наш караван уже почти был готов выдвигаться, я все же решилась и подозвала его, воспользовавшись тем, что служанки заняты сбором вещей.

– Асан, я хочу поговорить с тобой, – шепнула я вполголоса, но охранник мгновенно напрягся. – Ты не должен так беспокоиться за меня, со мной все в порядке… Мирса-аба хорошо знает дело…

Вся фигура телохранителя напряглась и немного ссутулилась.

– Я не учу никого, как доить козу или строить храм, но и они не должны учить меня, как служить владыкам, госпожа, – также тихо отозвался он. – Если я не вижу врага – это не значит, что его нет. Но если будешь честна со мной, госпожа, тебе не придется больше звать на помощь.

– Здесь сложно говорить, Асан, везде глаза. Но если ты действительно хочешь все узнать – помоги мне! В ночь, когда колесница Аннана покажет целое колесо, помоги мне! Помоги и я расскажу тебе все… Мне нужно быть у Врат не позднее первого часа. Очень надо, Асан… Если я не смогу сделать этого, то не прощу себя.

Телохранитель, мне показалось, печально усмехнулся. По крайней мере, вздрогнула его спина.

– Я не вправе ослушаться твоего приказа, сиятельная. Что бы ты ни замыслила – я твой раб, моя жизнь уйдет прежде твоей, – отозвался он, и мне снова послышалась безнадежная горечь в этих почти беззвучных словах. А что я хотела? Знаю же, видела его чувства… Знаю и все равно прошу. Знаю и пользуюсь…

– Асан… Я… я… Прости, что прошу о таком… Я понимаю, как это сложно устроить и как это опасно… Ты ведь почти не спишь… – слова не клеились, казались пустыми и черствыми.

– Правитель отдает свою жизнь своей земле, что стоят наши труды против этого? Разве могу я винить солнце за то, что оно светит? Разве без него не погибну сам? Пусть уж моя кожа иссохнет, но язык мой не перестанет прославлять дары Великой Матери! Пусть моя жизнь прервется из-за тебя, сиятельная, но я буду рад, что отдал ее… Разве могу я ругать светила?

Он вдруг неожиданно повернулся. Его лицо было более бесчувственным, чем обычно.

– Ни с кем не говори так, сиятельная, как говорила сейчас! – строго и быстро произнес он. – Равная божествам не должна так делать. Ты приказываешь. Не говори так ни с кем… Даже со мной… Пыль у твоих ног не стоит этого...

Я в ужасе прикрыла рот рукой. Нет, так никуда не годиться! Мне страшно от подобной слепой верности, страшно от этой любви, которой я не заслужила.

– Ты не пыль, Асан! Правитель, считающий своих людей пылью, не долго правит. Моя жизнь за твоей спиной, и твоя жизнь для меня – воздух. Про него часто забывают, но без него невозможно быть.

***

Городка у Врат мы достигли вовремя. На месте, где год назад располагалась армия, уже выросли небольшие валы и хижины, обеспечивая расквартированных здесь солдат более комфортным бытом. После ухода Асмарраха, Ремишмат-ина оставил здесь гарнизон в триста человек для охраны торговцев и самого прохода. Раз в два месяца люди менялись, но гарнизон оставался.

Мне и Мандару-Кумишу полагалось остановиться в городе. Зажиточные горожане были бы рады принять гостей, но мое дело это лишь осложнило бы. Потому я настояла на том, чтобы остаться в военном лагере, недалеко от тех мест, где проживали рабочие, строившие храм.

Самого храма, разумеется, пока не было и в помине, но многотонные камни, что погребли под собой остатки прежнего святилища, были заметно растащены.

– Много работы, мудрейшая из правителей! Много работы, но мы трудимся во славу твою! Берем упавший камень, как ты повелела, берем его, но он часто плохой! – «главный архитектор» проекта, лысоватый худощавый мужчина за тридцать, как и положено любому уважающему себя строителю, жаловался.

– Работа идет медленно! Не умеют карешские люди пилить камень! Хуже только люди степи, что лишь скачут на конях да кушают! Прояви милость, уста Всеблагой, попроси у хоннитского владыки людей! Попроси мастеров, что режут камень, потому, что с такими работниками только хлев и построишь!

Я слушала все эти стенания в пол уха, Проблема действительно была, но не столь глобальная, и я уже приступила к ее решению, заказав медные полотнища для пил и послав людей на поиски гранитной крошки. Даром я археолог, что ли? Отработаем технологию и немножечко опередим время. В конце концов, это всего лишь известняк!

Я слушала зодчего и кивала, пообещав поговорить о найме. Поговорю, но потом, когда придет пора искать камень для облицовки. Карешские зодчие предпочитали штукатурить, но я хотела возвести великий храм, и скупиться на материалы не собиралась.

За всеми хлопотами день пролетел незаметно. Открыл глаза, закрыл, а скалы на востоке уже зажглись, провожая светило. За вечерней трапезой Асмат, улучив момент, шепнул, что никаких странников и караванов во Вратах не было уже больше недели. Но я не теряла надежды. Пройти ущелье и в темноте легко – вовсе не обязательно прибывать заранее.

***

Круглая холодная луна, выползшая на небосклон, медленно лезла в небеса, бросая свой белый призрачный свет на темные горные хребты. А я, облаченная в белые жреческие одежды, столь же медленно и чинно поднималась к Вратам. Еще в дороге мы с Асматом обговорили и придумали план действий, чтобы ночной визит правительницы к развалинам храма не показался никому неожиданностью. С полудня там суетились жрецы, подготавливая все необходимое для ритуала. Мне предстояло лишь принять у них эстафету и взывать к милости богов в гордом одиночестве.

Дорога и пандус, ведущие к восточным Вратам, были восстановлены почти сразу после землетрясения. Тем не менее, кое-где на резных столбах, огораживающих край, были видны трещины, некоторые покосились. Подъем давался мне медленно и трудно, но идея с носилками была решительно отвергнута. Ритуал должен быть красивым и зрелищным. До самого верха меня сопровождали музыканты, факельщики, храмовые танцовщицы и даже горожане. Но у белых колонн людское море остановилось, дальше мне было должно следовать одной, подобно заходящей луне. Лишь четыре человека охраны и Асмат пересекли черту.

Я поглубже вдохнула синий вечерний воздух и закрыла глаза. Как же давно я не делала этого? Как давно я не танцевала? Смогу ли?

Где-то высоко-высоко, выводя рулады тоненьким срывающимся голоском, пела птица. За спиной отбивали мерный ритм барабаны, вздрагивали железным звоном колокольцы на посохах жрецов, гомонили люди. Смогу ли? Я запрокинула голову, и лунный свет ударил через веки, делая пустоту красноватой. Тук-тук-тук – застучала в ушах кровь, вить-вить-вит-тирррр – зашлась очередной руладой птаха, тин-нь-тин-нь – звякнули браслеты на руке. Вот она! Вот она! Та музыка небес, без которой было так тоскливо, словно меня лишили крыльев. Повинуясь ритму, я сделала шаг, второй и отпустила тело. Ветер заиграл волосами и лентами, вплетаясь в танец, словно партнер. Шаг, шаг, поворот, руки идут вниз, словно загребают веслом, а потом взмывают ввысь. Звон амулетов, тихий шепот камней под ногами, струны небесной арфы наполнили ночь.

Сколько длился танец – я не помнила. Просто в один момент, когда холодный белый свет погас, тело в изнеможении рухнуло на землю, словно марионетка с перерезанными нитями. Руки и ноги горели и гудели, по спине и бедрам стекал пот. Я перевернулась на спину и открыла глаза. На темно-синем небосводе, засвеченном полной луной, звезд не было, зато отчетливо выделялись несколько изящных порхающих силуэтов, словно бы вырезанных из черной бархатной бумаги. Они продолжали мой танец в воздухе: то взмывая свечой, то в безумном кульбите падая вниз, почти к моему лицу, то кружась, в погоне друг за другом. Холодный сырой туман одеялом стелился от реки, придавая всей картине мистической таинственности, заставляя тело дрожать, а сил пошевелиться не было.

Наверное, я пролежала бы так до утра, но в тишину ночи вдруг вплелся шепот камней и сильные теплые руки, обхватив, подняли меня над туманом.

– Хассин… Ты пришел ко мне? – прошептала я.

Над моей головой тяжело вздохнули.

– Нет, госпожа, это всего лишь я. Больше никто не пришел, но мы подождем.

– Спасибо, Асан! – смущенно поблагодарила я, стараясь, чтобы разочарование не отразилось в голосе. – Он придет, просто… Просто Самир очень далеко, очень далеко.

– Это так, сиятельная, это так. Мы подождем. Всеблагая не допустит горя…

– Угу, – хлюпнула я. Слезы бессилия рекой хлынули из глаз. А в сознании мерзким червем закопошились недавние видения: блеск солнца на острие клинка, молниеносный удар и кровь, алая, словно бы горящая кровь, толчками стекающая на песок… Только тепло, исходящее от Асана удерживало меня от того, чтобы скатиться в бездну безумия. Тепло человеческого тела… Сколько раз оно придавало мне сил!

– Я не сдамся! Я не сдамся! – зашептала я, стискивая зубы, то ли себе, то ли всему зловредному миру, что по какой-то причине ополчился против меня.

– Я все исправлю, все смогу… Не за тем я пришла в этот мир, чтобы опускать руки! – слезы, будто бы устрашившись, прекратились. Следом унялась и дрожь. Я подняла взгляд и на какое-то мгновение вновь увидела полное сочувствия и любви лицо Асана. Это длилось мгновение. Поймав мой взгляд, телохранитель мгновенно превратился в привычного амбала с каменным лицом. «Он любит тебя – это точно. Но можешь ли ты ему помочь?» – урезонил всколыхнувшуюся было жалость мой вечно циничный голос разума. Действительно, здесь все бессильно. Сразу вспомнилось то, как восемнадцатилетняя глупая студентка Юлечка два года сохла по женатому преподавателю-историку. Хорошо, хоть хватило ума никому не говорить об этом! Совершившую подобную глупость однокурсницу обсуждали и осуждали все, кому не лень.

– Холодно, нужно согреть тебя, госпожа. Ты можешь идти? – низкий шепот Асана выдернул меня из череды воспоминаний.

– Поставь меня, я попробую. Благодарю за помощь.

Ноги коснулись земли, мышцы напряглись, задрожали, но выдержали. Страшно подумать, но вечером снова нужно танцевать. Нужно, просто необходимо. Ничего, я справлюсь!

***

Мы стояли в ущелье почти неделю, а Асмаррах так и не появился. Тревога внутри меня росла, грозя превратиться в истерику. Пришлось просить Манди-абу снова дать мне сонный отвар.

На шестой день я собиралась распрощаться с Мандару-Кумишем и ехать домой. Близился праздник урожая, приносивший в Кареш радость и веселье, но вместе с тем и кучу проблем. Скоро вернутся в степь кочевые племена, и нужно показать им, что страной правит достойный владыка. Да и убывающую луну безопаснее переждать в храме. Там хоть какая-то защита. Ведь в том, что Эрнааль не оставит своих попыток, сомневаться не приходилось.

Прошлая ночь выдалась особенно тяжелой. В предыдущие я чувствовала небывалый эмоциональный подъем, но вчера к нему начали примешиваться странные видения, смысл которых был непонятен, это здорово тревожило. Сегодня я решила вернуться к Вратам в последний раз, больше для того, чтобы разобраться в увиденном. В то, что Асмаррах придет, уже не верилось. Возможно, темные боги мне не соврали…

Служанка разбудила меня до полудня, хотя им было строжайше наказано не делать этого до вечера. Я хотела было отчитать непонятливую девицу и доглядеть сон, но не успела. Меня хотел видеть Асан, а значит дело срочное.

– Прости меня, госпожа, я подумал, чтобы ты захочешь поглядеть на интересных людей. Они пришли еще утром, – прошептал мой телохранитель, нависая надо мной.

– Утром? Ты опять не спал? – с легким раздражением поинтересовалась я. Можно не спать ночь, две, но на третьи сутки просто упадешь, если не потреблять стимуляторов, вроде нартыша.

– Все хорошо, сиятельная. Это не стоит твоих мыслей. Лучше посмотри на тех, о ком я говорю. Своим глазам я не верю.

Пришлось согласиться.

Путники, примеченные Асматом, действительно были любопытны. Два степняка, явно из разных племен: маленький, жилистый со смешливыми хитрыми глазами – явный лидер, и высокий широкоплечий, немного моложе. Но самое любопытное, что одного из них я точно где-то видела. Только бы вспомнить, где!

– Пригласи их в мой шатер. Если торговцы, то пусть принесут свой товар. Главное, чтобы они разделили со мной трапезу! – шепнула я. – Хоть бери за ворот и волоки, но не медли. Не зря ты меня будил.

Менее чем через полчаса дорогие гости уже сидели, поджав ноги, передо мной. Служанки суетливо накрывали на стол, вернее на плетеный ларь, использованный для этой цели. Особых изысков не было даже у меня, но до месяца Небесной жатвы потчевать проезжих купцов мясной похлебкой мог далеко не каждый.

Гости попались вежливые. Один из них, старший, совсем неплохо говорил на Карешском. Второй же больше улыбался, отмалчиваясь.

– И откуда же вы путь держите? – лениво осведомилась я после того, как все вежливые заверения и хвалы в мой адрес отзвучали.

– С земель Даррам, мудрейшая, с которой говорит Богиня! Это очень далеко отсюда, – с энтузиазмом отозвался старший.

– Очень. Долго ехать, – вдруг поддакнул ему высокий на удивление низким голосом.

– Да, две луны, три луны. Степь больша-а-я! – коротыш вскинул руки и широкие рукава шерстяного одеяния, напоминавшего халат, задрались почти до локтя. На правом предплечье, немного выше запястья, красовался красно-коричневый узор татуировки: символическое изображение змеи с пронзенной стрелой головою. Этот рисунок был мне не просто знаком, я наконец вспомнила, когда и где впервые увидела его. Это было вечером второго дня моего пребывания в горах, когда отряд Асмарраха то ли похитил, то ли спас нас. Асмат и двое самирцев были совсем плохи. Всю ночь и день перед этим я промывала их раны, готовила отвары, но из-за волнения все равно не смогла заснуть. Асмаррах исчез, а остальных членов его отряда наглая девица командира не особенно интересовала. Они сидели у огня, и весь вечер травили байки. Этот тип там был – это точно. Невысокий жилистый выходец из северной степи рассказывал про то, как заслужил подобный знак хранителя. Остальные только прицокивали языками от восторга, да похохатывали, если рассказчик слишком уж явно привирал, повествуя о своих подвигах. Встретить за столь короткое время двух людей с одним знаком не реально, значит, нам не показалось знакомым его лицо.

– Не забываешь ли ты, чужеземец, о том, кто сидит перед тобой? – с легкой усмешкой спросила я.

Горе-купцы переглянулись. Не узнать меня было сложно.

– Как не знать, божественная! Ты владычица Кареша, говорящая с Иинат! Об этом нам сказали. Для нас большая честь видеть драгоценность этих земель! – залебезил старший из самирских шпионов. Не знаю, на что он рассчитывал, но я собиралась выбить из этих двоих всю информацию об Асмаррахе.

– Тогда скажи мне, видел ли ты меня раньше, чужеземец. Но знай, если солжешь – тебе отрубят руку! – жестко произнесла я и кинула короткий взгляд на Асмата. Тот удивленно приоткрыл глаза, но кивнул.

Лже-купцы озабоченно зашушукались, явно встревоженные.

– Тот, чьи глаза хоть раз увидели твое лицо, не забудет его, владычица! Клянусь именем Бога даррамов, Кутом, я видел тебя раньше. Я ведь не в первый раз в твоей земле.

Выкрутился, хитрец, но и я не проста! Только вот почему они так упорствуют? Разве я им враг?

– Слушай мои слова, чужеземец! Мне ведомо кто ты и кому служишь так же хорошо, как это знаешь ты. Мне были видения об этом человеке, и они были ужасны. Потому вы сейчас расскажете все, что знаете, или я сочту вас врагами. Участь врагов и предателей печальней смерти…

Глава 25. Лучше знать, чем утешать себя ложью

Ущелье Врат, Кареш. Юилиммин

Страшно вспомнить, пришлось довести свои угрозы почти до конца, прежде чем оба самирских лазутчика раскололись. Но в тот момент я отчаянно цеплялась за любую возможность хоть что-то узнать об Асмаррахе. Получить любое подтверждение тому, что он жив.

На крохотной табличке, чуть было не стоившей жизни одному из Десяти Верных, информации оказалось не много. «Аннан вновь будет охотиться, и я приду. Клинок Асармериба должен делать свою работу», – гласила она.

– Всеблагая! Мог бы побольше написать! – бесилась я где-то в глубине себя, отчаянно сожалея, что до изобретения хоть какой-то быстрой связи еще более двух тысяч лет. А я не привыкла месяцами ждать, я же беспокоюсь…

– Куда он придет? Куда? Сюда? Я почти месяц должна быть здесь? – все это лишь подстегивало злость и панику. И быть бы истерике, если бы не голос разума, как ни странно, принадлежавший на этот раз бывшей хозяйке тела.

– В саду в следующее полнолуние. Самирец должен понимать, что твой статус не позволяет быть свободной в желаниях! – протянул он, немного раздраженно, но это успокоило.

– Вы становитесь настоящей занудной клушей, Юлия Владимировна! – попеняла я себе, отдышавшись и уняв дрожь. – Вам бы о своей жизни-здоровье подумать! Ночной гость придет снова! Как выкручиваться будем? Обложили нас со всех сторон, хоть волком вой.

Разговоры с собой в последнее время случались все чаще. Поговорить по душам было абсолютно не с кем: с одной стороны – почитающие меня полубогом подчиненные, с другой… С другой – никого, Юи умудрилась разогнать практически всех близких мне людей. Но я на нее не злилась, просто не могла. Девочке выпало жить в нелегкое время. Жалко ее, эта глупышка отчего-то пробуждала во мне почти материнские чувства. Пусть хоть моя жизнь будет для нее отдушиной. Я – другое дело, просто так не сдамся. Я сама хотела вернуться, чтобы быть рядом с любимым, но вот, что делать, если все показанное правда? С того света человека не вернешь, даже если я найду способ придушить всех богов Нижнего мира! Не лучше ли было, когда нас разделяло время?

Всю последнюю ночь в ущелье Врат я не могла заснуть. Сказывалось возбуждение от беседы с самирскими шпионами. В Кареш я их не пустила, даже не знаю почему. Своим отказом раскрыть себя они вызвали такой гнев, что я еле сдержалась. Лишь удивленные взгляды Асмата удержали меня от страшного приказа. Что со мной? Откуда взялся гнев? Неужели Эрнааль что-то сделал со мной, ведь пусть на долю секунды, но он проник в тело! Нет, нет… От таких мыслей становилось лишь хуже.

Проворочавшись почти два часа под мерное сопение служанок, я встала. Царский шатер из беленой шерсти был светел, через его стенки можно было различить красноватые пятна караульных костров и бледный круг убывающей луны. Прокричали очередную смену стражи, голоса солдат в ночной тиши казались похожими на вой шакалов. Лагерь спал.

Я приоткрыла полог и вышла. Босые ступни кольнули мелкие камни, но искать сандалии впотьмах не хотелось. Я же ненадолго, отойду недалеко, постою-подышу воздухом, может сон придет.

Стоявшие за порогом полусонные стражи, не окликнули меня, должно быть приняв за одну из служанок, которой приспичило в кусты. Их темные фигуры не пошевелились, когда я, стараясь не шуметь, скользнула в сторону от шатра. Мое временное жилище хоть и располагалось в центре лагеря, стояло обособленно. Ближайшие костры горели почти в двадцати шагах, и оттуда нет-нет, но доносились еще тихие голоса и звон котлов. Сменившаяся стража ужинала.

Я постояла в тени полога, пока глаза не привыкли, и пошла дальше.

– Дойду до Иреша, подышу воздухом и назад! – успокоила я свою совесть, чувствуя вину. – Всюду стража, все будет в порядке. Если встречу патруль – попрошу сопроводить. Нет, дойду сейчас до ближайшего костра и возьму охрану. Заодно намекну, что стражу у шатра нужно сменить…

До ближайшей палатки оставалось шагов пять. Я снова остановилась, ощутив неудобство от сложившейся ситуации. В прошлой жизни я не сочла бы нужным просить о подобном, но показавшиеся из-за шатра люди все решили.

– Солдаты, мне нужно побыть на берегу реки. Проводите меня!

Я старалась вести себя как можно раскованней, но совершенно не представляла, как отдавать подобные приказы. Вероятно, я допустила ошибку, так как глаза всех троих от удивления распахнулись, блеснув отсветами луны. К их чести соображали парни быстро. Средний из них, видимо старший, низко склонился, приветствуя, остальные застыли, почти, как дворцовая охрана.

– Сиятельная Иитари-а-Н’кар-Ишаат, твое слово в наших сердцах! – тихо отчеканил он, выпрямляясь. – Следуй своим путем.

В его говоре чувствовалась хоннитская мягкость произношения. Боги, так это я стражей Мандару припрягла! Надо будет утром извиниться, если это расстроит его, хотя они сами согласились.

– Я не задержу вас надолго, – бросила я, успокаивая скорее себя, чем солдат, и поспешила вдоль шатров по едва видимой тропке. Дорогу до реки я отлично знала.

После дневной духоты воздух казался бодрящим, ноги привыкли и уже не сжимались от каждого камушка, но шли мы все равно медленно. Иреш блестел серебряной лентой, струя свой бурный поток сквозь каменистое ложе. Чуть ниже по течению темнел домами спящий городок, а выше – громада горного хребта. Широкий серп месяца висел над миром, медленно уползая на запад. Через пару часов он скроется, и мне не безопасно будет у реки, но сейчас серебристая змейка наполняла меня силой.

Через пять минут, налюбовавшись, я захотела спать, повернулась и схлопотала тяжелым предметом по макушке. Ноги мгновенно подкосились, тело обмякло.

– Осторожней, ты! Или жизнь не мила? Это же Цветок Кареша – самая нежная из… – услышала я отключаясь.

***

Сознание вернулось болью. Меня куда-то тащили, взвалив на плечо. Даже не связали. Ночь все еще властвовала над землей, давая надежду. Используя небрежность своих похитителей, я изо всех сил закричала. Эффект от этого оказался довольно бурным. Сзади, раздались тревожные вскрики. Несший меня мужик грязно выругался и скинул мое тело на землю с такой силой, что убил бы, не подстрахуй его подельник.

– Тварь, она нас выдала! – было самым приличным комментарием, но ударившееся совсем рядом копье заставило похитителей действовать. Мне быстро и без церемоний запихали в рот полу чьей-то накидки, обмотали ей же голову и снова вскинули на плечо. На этот раз нес меня старший.

– Ты думаешь, что мы не убьем тебя, верно? – прошипел он мне на ухо во время одной из кратких передышек, карабкаться по скалам неся человека – сложно. Даже если он совсем легонький.

Отвечать я не сочла нужным, да этого и не требовалось.

– Ты думаешь верно, но вот беда, живой не значит целой. В таком деле всякое бывает! Будешь молить, чтобы тебя убили, сиятельная! – тон его слов не давал усомниться в том, что это весьма вероятное развитие событий. Моему телу не так много и надо.

– Только пикни, госпожа. Надеюсь, ты будешь молчаливой в нашей компании теперь. Да и после тоже, – добавил он, тряхнув меня напоследок.

«Кто тут жаловался, что у него проблемы?» – едко подытожил голос разума итоги дня.

***

Ущелье Кха, медные шахты. Несколько дней назад.

– Стемнело, командир. Мы готовы! – Маартас протиснулся в закуток, где пытался ненадолго сомкнуть глаза Асмаррах. Темные стены, сырость и тяжелый, дурно пахнущий воздух, поднимавшийся из глубин, свое дело знали. Они давили со всех сторон, внушая людишкам мысли об их ничтожности и мимолетности, принося головную боль, тошноту и слабость.

– Прости меня, Маартас, что требую от вас невозможного, но иного пути нет. Или вы доберетесь до Арака затемно, или с первым светом мы отправимся к Кесхалу. Бунтарям нужна моя жизнь, но и наша смерть их устроит. Надеюсь, Арак удалось удержать… Если же город сдали, то бегите в Асар. Владыка не оставит нашу смерть неотомщенной! – царевич болезненно поморщился, растирая затекшее израненное плечо.

– Я посеял здесь пару зубов, но не свою ловкость, командир! Может этот Кшангу и воин, но не великий стратег. Расположение постов мы видели. Станем водой, но просочимся. Я отобрал троих – дело свое знают, – улыбнулся разведчик. Он старался от души, но разбитая посиневшая щека делала его лицо похожей на жреческие маски Нургаала, в которых исполнялись ритуальные действа: бело-красные, изломанные личины с темными провалами искореженных ртов.

– Верь в нас, командир, так же, как мы верим в тебя. За четыре года, что я хожу под твоей рукой, я ни разу не жалел об этом. Теперь ты поверь. Враги пожалеют, что пошли против нас.

Асмаррах кивнул, закрывая глаза. Он и так позволил себе непростительно много эмоций для бывалого воина. К солдатам нельзя прикипать душой, учили его наставники. Смерть своих нужно встречать гневом, а не болью… Но в нынешней ситуации все было иначе. Царевич кожей ощущал, как с приходом ночи таящаяся внизу шахты опасность стала ближе, явнее, но рассвет грозил гибелью. Зажатые, словно печеные овощи в кувшине, его люди ждали, ждали спасения от него. Мысленно Асмаррах уже с полсотни раз проиграл все возможные варианты событий, но лишь немногие сулили успех. Что ж, сам виноват – доверился неизвестно кому… Да, этот кто-то был солдатом его отца, распоряжающимся полусотней. Обычно, такие посты достаются проверенным людям, но кого тут обманывать – здесь вотчина брата! Мальнаар не был глуп или не научен, просто порой относился к некоторым обязанностям без должного внимания. Если вещь или событие не интересовали его – мог перепоручить сановникам, не заботясь даже проверить. А может это был и отцовский наказ, брать на некоторые посты людей из местных… Разбираться он будет потом, сейчас задача выжить.

Всю ночь те, кто мог стоять и сражаться, попеременно дежурили у входа. Царевич настоял, чтобы всем время от времени удавалось немного подышать свежим воздухом, так как от долгого пребывания внутри начинала кружиться голова. Сам он тоже регулярно протискивался к лазу, тревожно всматриваясь в узор небесных огней.

– До города пешком не менее четырех часов, не успеют. Если украдут лошадей – все получится, но тишина над лагерем врага не сулила ничего хорошего. Еще три часа на сборы и дорогу… Будут ли Боги настолько милостивы к нам? – размышлял он, глядя, как в светлеющем небе одна за другой гаснут путеводные звезды.

Он настолько задумался, что не заметил, как рядом примостился Кайлас, размеры которого еле позволяли развернуться в узком коридоре. Великан тоже взглянул на небо, втянул воздух тонкими ноздрями и фыркнул, словно дикий конь.

– Два часа до рассвета. Наши противники, похоже, уже готовят утреннюю трапезу, – шепнул охотник, внимательно разглядывая своего предводителя. – Что думаешь, успеют?

Асмаррах слегка надавил на глазные яблоки, прогоняя сон.

– Лишь Боги знают об этом, нам остается ждать, – проронил он тихо. – Но да, я теперь думаю о том, как выиграть время, если все пойдет не так. Думаю почти всю ночь, но все сводится к одному…

– Ты хочешь выкупить наши жизни собой? – не удивленно, а скорей обреченно спросил Кайлас.

– Не совсем. Ни владыка, ни я сам не прощу себе бесчестия плена. Это недостойно предводителя. Лучше смерть. Но ваши жизни я должен сохранить. Для солдата нет позора, если его командир глуп, он всего лишь выполняет повеления, – тихо отозвался царевич. Корить себя за недальновидность он уже перестал, сочтя это занятие бессмысленным. Сейчас нужно было или молить богов или думать.

– Погоди, неужели ты поверил, что эти люди отпустят нас, получив желаемое? Даже если и так, то они все равно убьют всех, потеряв тебя, как заложника! – возмутился Кайлас, удивленный столь пораженческими настроениями своего старшего. Обычно гнев застил царевичу глаза, мешая думать, но и не позволяя опускать руки. Со стороны это делало Асмарраха похожим на божество – опьяненным яростью и беспощадным храбрецом. Теперь же перед ним сидел человек: гордый, сильный, но простой смертный. В прошлом, продираясь сквозь строй врага, круша укрепления, захватывая города, Меч Самира не особо задумывался о потерях. Главной была победа. Теперь же потеря отряда казалась жутким преступлением, ведь по его приказу в гневе, не подумав, они пришли сюда.

– Я знаю это, Кайлас, но я обязан попробовать и выиграть для нас хоть немного времени. Уходя, Маартас просил верить в них. Их предводитель молод и горяч, может и согласится на поединок, ведь это сильнее унизит Самир. Взять меня в плен, поставив на колени. Кайлас, да кто от такого откажется! – усмехнулся царевич.

– Командир! Разве могут эти тростниковые крысы победить тебя честно? Тебе ведь вчера досталось, я видел! – начал было возражать охотник, но Асмаррах лишь покачал головой.

– До рассвета совсем не долго. Я бы попробовал немного поспать. Сил не прибавит, но хоть голова станет ясной, – царевич встал, показывая, что разговор закончен.

***

Сон пришел почти сразу. Жидкий и вязкий, словно смола, он заполнил сознание и тело, не позволяя ни двинуться, ни вздохнуть. У детей в подобных грезах по всем углам прячутся кошмары, но Асмаррах уже давно вырос. Он отчетливо помнил об этом, тем не менее, темная жижа, окружавшая его, шептала обратное.

– Убьют, теперь ее точно убьют… – призрачные голоса людей прошлого снова звучали в голове. – Она как она посмела! О чем только думала? Неужели возомнила себя равной богам?!

Красные на черном тени метались, воздевая искореженные руки, стеная и плача. Только одна тонкая, полупрозрачная темно-синяя женская фигурка стояла среди всего этого беснующегося моря недвижно, с каким-то упрямым покорством. Асмаррах узнал в ней свою мать, гордую дочь одного из незначительных горных племен, населявших коренной Самир. Имени ее он не помнил. В те времена он был еще мал и звал ее просто мамой, Асармериб же после всего, что случилось, не желал слышать о ней.

– Хассин! Иди ко мне, мой храбрый Хассин! Пожалей свою мать – сохрани свою жизнь! – полупрозрачный силуэт протянул свои нечеткие руки к нему. – Разве не ради тебя я отдала свою жизнь? Не дай этому делу пропасть напрасно!

Смешно сказать, но он не помнил причины, заставившей мать воспротивиться воле владыки. Это был его пятый год жизни. Вскоре после этих страшных событий он впервые увидел своего отца – повелителя Самира. Асмаррах хорошо запомнил суровый, тяжелый взгляд из под косматых черных бровей, которым одарил его Асармериб. Тогда маленький мальчик здорово напугался, но что-то упрямое и непреклонное в характере пересилило и не дало заплакать. Он тоже наморщил лоб и попытался посмотреть грозно. Возможно, именно этот поступок и изменил колесо его жизни. Отец рассмеялся.

– Сынок, мальчик мой! Что есть гордость, если нет жизни?! У тебя есть ради кого жить! – плакала тень, пытаясь дотянуться до него. Что-то внутри царевича хотело бежать к ней, снова прижаться к одеждам, пахнущим, словно летний день, вернуть то беззаботное время хоть на миг… Но Асмаррах не двинулся. Он слишком хорошо помнил, что матери нет в этом мире, достаточно много знал о том, что бывает с теми, кто идет за мертвыми.

Тени дрогнули и изменились. Теперь вокруг преобладали серо-синие тона. Голоса стали ниже и дальше, напоминая теперь шорохи и всхлипы.

– Это лишь оболочка… В ней живет другое существо… Зачем она тебе? Она родила больного ребенка! Все это для нее лишь игра! Притворство… Обман…Она больше не захочет детей от тебя… Не сможет родить! Иное существо…

Слова заплетали воздух густой шуршащей сетью, а в центре нее обессилено трепыхалось существо, одновременно похожее и на жрицу и на мать. Пойманное, словно в паучью сеть, оно отчаянно махало тонкими крыльями рук, а потом вдруг успокоилось и обернулось.

– Не пришел! – тоненько заскулила женщина, вперив в царевича свои огромные глаза бесконечно фиолетового цвета. – А ведь я так ждала! Я рискнула всем… Как тебе верить? Как? Ты думаешь только о своей войне!

Назвать это создание Юилиммин Асмаррах бы никогда не решился. Это все равно, что перепутать боевое копье с тренировочным шестом: те же пропорции и длина, но все остальное разное. Он напрягся, усилием воли заставив себя отвернуться.

– Ты не хочешь даже смотреть на меня? – воскликнул морок, по спине ударил порыв ледяного ветра такой холодный, какой можно почувствовать лишь высоко в горах. – Не будь трусом, повернись!

Призрак бесновался, сыпля оскорблениями, проклятьями и угрозами, но царевич не смотрел. Не повернулся он и когда ледяные руки начали душить его, только судорожно дышал, пытаясь удержать разбушевавшийся кошмар. Воздух со свистом вошел в разрывающиеся от боли легкие и заставил проснуться.

Совсем рядом серел клочок светлеющего предрассветного неба. Все, кроме трех солдат спали тяжелым тревожным сном, как минутой ранее их командир.

– Проклятое место, – сплюнул Асмаррах, поднимаясь с камней. Тело болело и ныло.

Он порылся в поясном мешке, извлек оттуда несколько черных семян нартыша и быстро сунул их в рот. Безумная горечь хлестнула по чувствам, вышибая остатки кошмара.

– Как обстановка? – спросил он у ближайшего ко входу часового.

– Пока тихо, командир, – отозвался тот. – Но восход уже близко.

– Вижу. Разбуди-ка мне Кайласа и всех командиров. Есть разговор.

Солдат приложил руку к груди, коротко поклонился и, протиснувшись мимо царевича, исчез в глубине коридора.

– Не бойся, матушка, я так просто не умру! – еле слышно прошептал Асмаррах.

***

Не успело еще полностью рассвести, как в долину, громыхая по камням, вошел большой отряд мятежников Арака вместе с предводителем. Солдаты выстроились по дальнему краю площадки перед шахтами и замерли.

– Эй! Надеюсь, ты уже не спишь, Меч Самира? Я пришел услышать твое решение! – во весь голос закричал Кшангу, выступая вперед, но страшась пересекать ту черту, за которой все еще лежали мертвые тела его солдат.

– Хотел бы спать, да ты не даешь, Аракский бунтарь! – в тон ему откликнулся Асмаррах.

– Ты скажешь мне свое решение или нет? Я не собираюсь болтать тут попусту! – аракец, и правда, выказывал некоторые признаки нетерпения.

– А вот я наоборот, имею охоту обсудить с тобой некоторые условия. Не каждый же день мне предлагают сдаться! Я все же наследник Самира, если ты не забыл.

– По крайней мере, ты так говоришь, я не видел тебя!

– Что ж, я готов показать себя, но с условием – мои люди встанут за мной, так как не подобает разговаривать без этого. Я, все же, командир тысячи!

– Вернее ее остатков! – ехидно крикнул Кшангу. – Если все, что ты говоришь, было бы истинно, то Асармериб не отправил бы тебя в Арак с жалкой горсткой людей! Разве так поступают с наследником?

– А ты кто таков, чтобы судить владыку Самира? Или ночью Боги даровали тебе бессмертие? – рыкнул Асмаррах. Вражеский главарь снова начинал бесить.

– Так что, мы выходим или ты боишься? – добавил он.

Кшангу пошептался со стоящими сзади него людьми и кивнул.

– Хорошо, полюбуйся на небо. Если не будешь глупить, то увидишь его не в последний раз!

Асмаррах не заставил себя ждать. Он и все, кто мог держаться на ногах, выстроились перед входом в шахты. Их оказалось всего чуть больше тридцати. Еще около пятнадцати человек осталось под землей, не в силах встать.

– Посмотри на себя, сын Самира! Твое войско – жалкое зрелище. Не будет ли милосердней похоронить вас? – начал было Кшангу, но осекся, услышав что-то из-за спины. – Хотя мне говорят, что ты действительно тот, кем назвался.

– У тебя были сомнения? – усмехнулся царевич. Его всклокоченная шевелюра растрепалась и теперь напоминала гриву льва. – Не иначе за твоей спиной прячется предатель, не так ли? Может он доставит нам радость и покажется? – добавил он, всматриваясь в ряды араксских борцов за свободу.

– Радость? – изумился Кшангу, – Я думал, что ты его ненавидишь теперь.

– Ты прав, ненавижу и с радостью убью! – отозвался Асмаррах.

Светило еще не показалось из-за стен ущелья, но небо уже отчетливо наливалось голубизной. «Еще немного, еще немного и они придут!» – успокаивал себя царевич, не давая гневу разгореться.

Аракским повстанцам явно не терпелось поскорее решить все дела здесь, и потому Кшангу снова заговорил о сдаче.

– Ты вышел, подышал, теперь прикажи своим людям положить наземь оружие и дай себя связать!

Но Асмаррах упрямо закачал головой.

– Не спеши, воин, мы не обсудили условий! – произнес он.

– А не слишком ли многого хочешь? Я сохраню вам жизни! – отозвался противник.

– Отпусти моих людей! Отпусти и позволь им вернуться в Асар! Сделай так и тебе не придется бояться, что я убегу! – начал торг царевич зная, что на подобное мятежник не пойдет. Но просить всегда надо большего.

По рядам противника прокатился смех.

– Ты принимаешь нас за слабоумных? – спросил его Кшангу, перестав смеяться.

– Возможно, – отозвался Асмаррах, понимая, что их надежда на спасение почти исчезла. – Я полагаю, что тебе вполне хватит и меня одного.

Главарь мятежников посерьезнел.

– Не наглей, сын шакала! Думаешь, я не возьму вас в бою? – прогремел он.

– Точно знаю, что моя смерть будет для вас большим злом, чем мой плен. Асармериб не оставит на этой земле ни клочка пригодной для жизни земли. Тебе настолько не дорог твой народ? Ты забыл, как подчинился Арак? Убей меня, и те потоки слез обернутся горными реками!

– Не пугай попусту, беззубая шавка! Я убью тебя! – заорал Кшангу, краснея от гнева, но осекся, снова услышав голос сзади.

Асмаррах усмехнулся, разминая плечи. Надежды таяли, оставалось лишь подороже продать свои жизни. Сдаваться никто с самого начала не собирался. Еще ночью они решили все.

– Уж не лает ли у тебя за спиной Урук-ибал? Что же он тебе предложил? Совет предателя – вот что тебе сейчас нужно, да, Кшангу? – голос самирца сочился ядом.

– Заткнись! Знаю, ты нарочно вякаешь! Хочешь, чтобы я убил тебя! Но нет. Я поступлю разумно! Я схвачу тебя и вырву твой поганый язык! Интересно, понравится ли Асармерибу такой наследник? А еще я отрублю пальцы, чтобы никто более не называл тебя Клинком Самира!

Теперь уже рассмеялся Асмаррах. Его смех, горький и саркастичный одновременно был пугающим.

– Захватишь, говоришь? Один осмелишься или всей толпой навалитесь? Учти, в последнем случае живым я не дамся. Заберу вас с собой столько, что стану правой рукой Кесхала! Или ты не слышал? Я же проклят, мой непочтенный враг… Я сжигаю храмы! Убиваю всех, кто станет на пути! Я служу войне, и это нравится моему отцу. Может именно потому он и сделал наследником меня, а не Мальнаара. Брат был с вами слишком добр, не так ли?

Багровое лицо Кшангу побелело, стоило лишь упомянуть второго царевича Самира. Как и предполагал Асмаррах, именно из-за дальновидных решений родича весь этот бунт и вспыхнул.

– Слишком добр, говоришь? – прошипел предводитель восставших. – Да что ты знаешь о его делах здесь?!

– Почти ничего, мятежник, но у тебя будет шанс рассказать об этом, пока ты будешь пытаться победить в поединке, – наигранно весело отозвался царевич. – Не упусти свой шанс. Еще немного, и мне надоест твое общество!

Глава 26. Пауки в банке

Самирское царство, Асар.

Нарамман не спалось. Душный теплый ночной воздух, напитанный влагой реки и ароматами курений, висел над ложем. Мальчики-рабы, что неустанно махали тяжелыми опахалами, уже выбились из сил, но легче не становилось. Не помогли смежить глаза ни сказители, ни музыканты.

Навертевшись в постели, женщина встала. Шел третий или четвертый час ночи и убывающая горбушка луны висела низко над садом. Нарамман кликнула заспанных служанок и приказала подать напитков и закусок в беседку. Накинув на острые худые плечи шерстяное покрывало, она вышла.

Темные деревья лениво кивали темными ветвями-крыльями, словно приветствуя свою хозяйку, в глубине сада басовито взрыкивали звери, развешанные по беседке птицы, сонно зачирикали, взбудораженные светом факелов.

– Позовите ко мне Руммину и Дохута. Сперва Руммину, да поторопись! – велела она накрывавшим на стол служанкам. Те поспешно кивнули и бросились выполнять приказание. Никто в этом дворце не осмеливался перечить госпоже, даже если она требовала невозможного.

Оставшись одна, мальчиков с опахалами никто за людей не принимал, старая царица села в свое любимое плетеное кресло. Раз уж не спится, пора заняться делами, а главным среди них был Асмаррах. Внучек в последнее время отбился от рук, всем перечит, того и гляди перестанет ей доверять. Да и интриги начал плести: рассылает своих шпионов, держит подле себя только своих людей… Даже к сыну, оставленному якобы на ее попечение, соглядатая приставил и кормилицу менять запретил. Тут явно не все чисто. С чего бы мужчине так привязаться к младенцу?

Нарамман поднялась и начала расхаживать по беседке из конца в конец, пытаясь упорядочить мысли.

– Что мы видим: мальчик приехал домой и привез ко мне своего сына – значит, искал защиты и все же доверяет, – рассуждала про себя она. – С другой стороны его имя… Инар – «искупление перед Иинат». В нем чувствуется вина, но за что? Возможно, от того, что желая принести Богиню в Самир, принес только дитя жрицы? Все это не просто… Ребеночек у такой светленькой матери получился на редкость загорелый, но в Кареше такое случалось. Нет, здесь сложно что-то сказать, если не видел сам. Ничего, скоро должны прибыть свежие вести… Хорошо хоть Руммина добилась своего, ее сын теперь рядом с этим младенцем. Может ей удастся что-нибудь услышать или разговорить кормилицу? Женщины не умеют хранить тайны, очень сложно удержаться. Хотя, что может знать эта безродная служанка? И в какой канаве нашел ее Асмар? Нет, должен быть иной путь!

Старая интриганка улыбнулась собственным мыслям и качнула рукой одну их клеток с сонной птахой, вызвав у той недовольный щебет.

– Ничего, все равно про все узнаю. Ты слишком наивен, мой милый мальчик. Не утаить тебе от меня тайны, – сказала она вслух и вновь принялась мерить шагами пол, погрузившись в размышления.

Теперь второе – переписка с карешской жрицей (владычицей Нарамман ее принципиально не называла). Перехваченное письмо было весьма интересным. Жаль, что ответ царевича прочесть не удалось, но судя по всему, Асмаррах собирался бросить все и мчаться к той, от которой только сбежал. Чем она его так приворожила? Вряд ли уж так хороша в постели, такому искусству не в каждом храме обучают. Значит тут другое… Мальчик ведь мог повестись на рассудительные речи, говорят, девчонку обучали по приказу отца. Может он увидел в ней собеседника?

Против умных женщин Нарамман ничего не имела, но предпочитала держать таких под контролем. Сейчас же она отчетливо чувствовала уколы жгучей ревности. Она видела себя единственной советчицей и нынешнего, и будущего владыки, молоденькие же девки должны рожать, рожать и рожать! Может быть потом, со временем она бы и приняла это, но не сейчас.

Хорошо бы поговорить с этой выскочкой жрицей. Слишком уж противоречивые слухи ходили об этой женщине. Нарамман многое отдала, чтобы встретиться лично. Полезно взглянуть в глаза своему сопернику!

От мыслей старую царицу отвлекли нарочито громкие шаги и звон колокольцев, привешенных над входом в беседку как раз на такой случай. Там стояла одетая со всем тщанием Руммина, в сопровождении служанки.

– Быстро же она собралась, – отметила про себя Нарамман и нервно облизала губы. – Не спала, а может чего и умышляла? Надо бы не спускать с нее глаз – своеволие до добра не доведет!

В слух же она со всем радушием приветствовала свою подопечную и даже «повинилась» за то, что подняла ту среди ночи. Хотя подобные слова были не более чем формальностью, и обе женщины это понимали.

– Ох, Руммина, глаз не сомкну сегодня! Хорошо, что ты пришла первой, погадай мне. Лишь закрою глаза – видится мне женщина: вся бледная, словно из серебра сделана, только волосы у нее цвета меда. Смотрит на меня, а глаза прозрачные и голубые, как весенние воды. Смотрит и нехорошо мне от этого взгляда делается! Подумалось мне, что это плохой знак. Может померла карешская девчонка, а может колдует супротив меня… Только глаз с тех пор сомкнуть не могу, все про нее да про сынка ее думаю. Нет ли у тебя соображения, как мне на женщину эту поглядеть? А лучше б сюда ее заманить…

Черноволосая красавица взмахнула ресницами и опустилась на колени перед своей госпожой и покровительницей.

– Погадать не трудно, мудрейшая. Вели только принести кувшин с чистой водой, пару щепоток пепла и яйцо. В другом помочь сложнее, но и здесь постараюсь, – голос девушки был тих и низок, но звучал нежно, словно тростниковая флейта.

Нарамман хлопнула в ладоши и служанка, которая, разумеется, все слышала, немедленно отправилась исполнять приказание.

Дождавшись того, как светлые одежды ее исчезнут в ночи, старая царица наклонилась, взяла коленопреклоненную Руммину за подбородок и подняла.

– Скажи-ка мне лучше, не понесла ли ты от наследника? Он же был с тобой и не раз? – ее голос на этот раз утратил всю мягкость, остался лишь деловой тон.

Девушка моргнула и слегка сжалась, словно бы ожидая удара.

– Нет, госпожа! Он пахал и засевал меня усердней, чем поле по весне, но пока семя не дало всходов… Клянусь, все делаю, как надо! – взмолилась она. – Не знаю уж, что и думать…

Лицо старухи слегка смягчилось.

– Знаю, знаю… Наверное эта жрица его все же околдовала. Слышала я про такое. Но надо будет попробовать еще, только не с тобой. Вернувшись из военного похода, мужчина жаждет утех и ласки. Я подыщу ему пару достойных наслаждений, – Нарамман отпустила, наконец, Руммину и подошла к столику.

– И еще одно, удалось ли тебе найти человека, который видел бы последние изменения карешской жрицы сам. Хочу услышать из первых уст, как это было.

– Да, госпожа! Мне удалось сделать это. Если тебе будет угодно, то через день этого человека доставят сюда. Его с благодарностями посылает к тебе благородная Нинмах. Взамен же она хочет лишь одного – доброго отношения к себе и ее сыну, – доложила Руммина. – Но госпожа, помните ли вы, что этот пленный царевич Энмер тоже довольно хорошо знал царевну. Не послушать ли его?

Нарамман на минуту задумалась, но потом отмахнулась.

– Влюбленный мужчина, что он может рассказать об истинной природе женщины? Хоть сама-то ты наверняка послушала его?

– Да госпожа, хотя я не так искусна в разговорах. Мне показалось, молодой Энмер держит злобу на моего господина, только боится подобных чувств. Они сокрыты в нем, словно камень на склоне, лишь толкнуть – и будет беда. Это можно использовать, если станет выгодно… А вот карешскую госпожу он не винит. И он, и сестра ее, видят в ней только след Иинат.

– А ты молодец, Руммина, приметливая. Недаром ешь свой хлеб! – похвалила девушку старуха, давая позволение и той присесть у своих ног. Второго кресла не было, но соломенный пуфик нашелся.

– А про сон я не шутила. Женщина из серебра являлась мне, только не сегодня, а пару дней назад. Рот разевала, словно рыба на суше, а слов не слышно, но на вид была грозной, аж мурашек. Вот о ней и спроси своего Бога, о том и погадай.

В беседку вернулись служанки с кувшинами и прочим. Принесли стульчики для ночных гостей и посуду. Разговор женщин ненадолго прервался и возобновился лишь тогда, когда прислуга была выслана прочь.

– Я попробую, госпожа, но гадание не всегда дает ответы, иногда Боги скрывают от людей истину, – пояснила девушка, распуская тугие косы. – Иногда же ответы на вопросы лучше не знать.

Она склонилась над кувшином и ловко вылила туда смешанное с пеплом сырое яйцо.

Несколько минут после этого женщины молчали: одна – вглядываясь в мутное облако в сосуде, а вторая – внимательно глядя на процесс. Наконец, Руммина заговорила:

– Это не жрица Юилиммин, моя госпожа! Не знаю, правильно ли я поняла, но то могла быть госпожа с Небесной горы, та, что в Кареше величают Всеблагой. Он идет сюда, чтобы сделать эту землю своей!

– Вот уж не ведала, что мне Богиня пригрезится! – старуха всплеснула руками и с силой прикусила губу. – Я ведь чту Небесного Отца! Зачем она явилась мне? Чего хочет?

– Не ведаю, госпожа, но не нужно страшиться! Поступки Богов не всегда понятны. Владыка Эну не позволит обидеть свои края, – попыталась успокоить покровительницу Руммина.

Старая царица слегка отдышалась и вновь опустилась на кресло. Да, она не боялась людей, так как хорошо их знала, но вот от богов предпочитала держаться в стороне. За свой долгий для того времени век, она пару раз видела деяния божеств, и все они очень плохо закончились для смертных.

– Услышь меня, Эну – владыка Неба и Хозяин ветров! Защити меня! Обещаю, я и пальцем не трону белой жрицы, что называют Золотым Цветком! Я просто хочу защитить от нее своего сына!

Небеса не ответили: ни громыхнул гром, ни даже ветер не прошелестел в кронах, только одна из разбуженных криком пичуг тоненько испуганно засвистела.

– От того и нельзя медлить, Руммина! Смотри, с кем свела судьба твоего господина! Будь отныне словно мать его сыну. Следи-наблюдай за выродком карешской жрицы. Чует мое сердце – там не все чисто! – зашептала старуха, притянув к себе воспитанницу. – Будешь слушаться меня – будешь жить словно царица! Пусть на пирах тебе не сидеть рядом с ним, но за советом он к тебе приходить будет! Богов мне не остановить, но против людей я средства знаю.

Девушка мелко кивнула и заморгала своими большими, как у оленя глазами.

– Госпоже Нинмах я отпишу. Отошлем ответ после того, как я поговорю с ее человеком, – продолжила старая женщина уже спокойнее. – Теперь, поди прочь. Сейчас сюда явится Дохут, а я не хочу, чтобы он видел тебя. Пусть думает, что все мои мысли лишь о его деле. Да смотри, выходи сзади, а то потревожишь колокольцы! И подслушивать не смей! Я сама тебе потом расскажу, что важно!

Руммина кивнула, подхватила кувшин и растаяла в ночном мраке, словно и никогда не была тут. Скрыться-то она скрылась, но уходить, несмотря на весь свой страх перед мудрейшей Нарамман, не собиралась. Отойдя на пару метров она застыла в тени кустов, ничем не выдавая себя.

Советник Дохут, как она знала, имел много своих людей в армии, в том числе и в тысяче, подчиненной Асмарраху. При Нарамман этот вельможа исполнял роль и советника, и главы всех ее шпионов, исключая «женские» дела. Руммина не безосновательно полагала, что старуха либо ждет от него вестей о ненаглядном, но опальном внучке, либо собирается послать за ними. А еще подслушать разговор ее толкнул строжайший запрет не делать этого. Несмотря на жуткий страх перед покровительницей, девушке безумно нравилось нарушать подобные приказы. В эти моменты она чувствовала себя не только свободной, но и властной, ведь каждая запретная крупица информации давала силу. Как же она хотела бы скинуть с себя груз подчинения навсегда! Но сколько бы ни было сделано шагов к цели, свобода оставалась недостижимой. Простая по рождению, но красивая девушка из далекого Хута, Руммина всего за пять лет смогла завоевать доверие главной интриганки Самира, стала наложницей царевича, пусть на тот момент и «десятого с краю» и даже родила от него. Но на этом удача вильнула хвостом и исчезла, оставив молодую красавицу с кучей забот. И сколь бы не была желанна свобода, приходилось служить и кланяться, собирая по крупицам то, что позволит однажды возвыситься.

Разговор старухи и советника шел тихо до той поры, пока Дохут не вручил ей какие-то послания. Тут взгляд Нарамман посуровел, она поднялась со своего кресла и принялась расхаживать туда-сюда, словно зверь в яме.

– Ты отправил Ташмету? – сердито, а потому громко, спросила она, в десятый раз, наверное, перечитав табличку.

Советник кивнул и принялся что-то быстро, но тихо пояснять. Руммине захотелось подойти ближе, но шорох кустов мог выдать ее. Она напрягла слух, приложив ладони к ушам.

– Лишь только я узнал, кто командует там, сразу смекнул – жди беды. Мне эта семья известна, у них большая обида на царевича есть. Младшую дочь из их рода попортил, а потом забил камнями, издеваясь. Разве может после такого ее родич быть верным? А потом, когда узнал, что господин Асмаррах был послан туда, да еще и лишь с сотней, сразу отписал Ташмету. Прости, госпожа, не сказав тебе и твоим именем, но времени не было, пока гонец домчит. Ведь как все неудачно сложилось, словно чей умысел злой…

- Или наоборот, словно умысел, - повторила Нарамман, сжимая виски. – На тебя я не сержусь, хорошо придумал. И в своих людях не сомневаюсь, успели бы…

«Попортил, а потом забил камнями!» – волосы на голове Руммины встали дыбом. Да, ее господин бывал груб, особенно в последнее время с ней, но он не стал бы опускаться до такого! «Стоп, старуха отнеслась к этой новости спокойно, словно сквозь пальцы пропустила, выходит там что-то не так!» – остановила она саму себя, превращаясь в слух.

– Это Мешхират назначил его?! – Нарамман говорила грозно, но без гнева. – И после этого он еще носит голову на плечах?

– Нет, госпожа! Это был генерал Пахтам, прежний генерал. Тот, что два месяца назад разбился в гонках на колесницах. Поговаривают, что и в том можно злой умысел углядеть. Мешхирата туда поставил уже сам владыка. Про тот же случай мало кто здесь знает, и я б не знал, но так случилось. Говорят, царевич велел всем про то молчать, от родичей ее откупился высокими местами, да подарками. Как замешан в этом был Пахтам, я могу только догадываться, но жена у него была из Арака.

– Сколько раз говорила я владыке, не всяк годятся, чтоб править… Для этого нужно, чтобы Эну зажег в тебе огонь, а у этого мальчишки сплошное болото в душе! Сколько еще таких веселий у него было, кто знает? Весь в мать, на уме только один день… Асмаррах же, хоть и своеволен, видит дальше. Ох, помоги Небесный Отец ему не пропасть теперь… Выбирать-то больше не из чего, не вечен владыка, не растет в его саду новый урожай! Проще тигра научить ловить мышей, чем из крысы кота вырастить! – фыркнула старуха, проходя совсем рядом от того места, где пряталась Руммина. Но девушка даже не испугалась. Услышанное сейчас было золотом среди меди. Как возрадуется ее господин, когда она расскажет ему об этом! Может быть, даже дарует новое имя. Только надо весть послать, а это задача трудная.

***

Неизвестно где. Юилиммин.

На этот раз меня точно украли. Я снова болталась кулем, перекинутая через плечо с мешком на голове и с нежностью вспоминала Гаруула. Он был просто сама учтивость, по сравнению с этими грубиянами! За те несколько часов, что меня тащили и тягали по горам, я устала даже бояться, и мозг, освободившись от эмоций, заработал как часы.

– Что мы имеем? – начала я свой внутренний диалог под неровную тряску и нелестные комментарии моих похитителей. – Меня определенно похитили, и эти люди отлично понимают, что творят. Но смешнее всего, что я сама же им в этом и помогла! А кто все придумал? А тот, кому это выгодно… А кому это выгодно? А кому нет? Этот вопрос гораздо проще, но проблемы не решает. Зайдем с другой стороны. Куда меня несут? Мы на границе Кареша и Хоннита. Горцев можно в расчет не принимать, они воюют за того, кто платит. То есть выбор, скорее всего прост – Хоннит. Карешским сановникам было проще меня просто отравить. Да и в чью пользу они бы действовали – Нинмах! А она где? В Хонните! Вот и первый ответ. Рассуждаем дальше – откуда они узнали, что я буду именно там? Да хоть от Мандару. Мы стоим уже неделю – достаточное время, чтобы все задумать и провернуть. Тут ничего не скажешь. Что меня ждет? Ну, тут вопрос скорей риторический… Я, все же глава государства, значит похищение – верный повод для войны. Значит, войны они не боятся. Может быть уверены в том, что наши отношения с Самиром разрушены? Может быть, может быть… Но как же они ошибаются! Даже если за меня больше некому заступиться – я отомщу! Хоть паршивому Эрнаалю отдамся, но отомщу!

Слезы таки просочились сквозь плотно сжатые веки и закапали, исчезая в пыльном нутре мешка.

– Я отомщу, за тебя отомщу, за себя, за нашего сына… – и быть бы истерике, но похитители довольно грубо швырнули меня на землю и содрали с головы тряпку.

– На, пей! Не хочу, чтобы ты сдохла раньше, чем с нами рассчитаются, – старший из разбойников швырнул мне не колени бурдюк.

Руки тряслись, но я решила не сопротивляться. Умирать в мои планы пока не входит, а значит я должна быть послушной, пока меня не доставят. Вода была немного затхлой, но я заставила себя сделать несколько глотков. Ничего, потерплю!

– Шер, Акат ранен! – раздалось справа. Я повернула голову. Два остальных амбала, которых я приняла в ночи за хоннитских солдат, склонились над третьим. Их главарь выругался, но подошел.

– Ты еще громче ори, мы не так уж далеко ушли! Нечего копаться, перевяжите ему рану и вперед. Если задержимся здесь до рассвета, то все отправимся вниз! – рявкнул он.

Его подельники в ответ возмущенно заспорили, но тот лишь мельком взглянул на раненого, сказал что-то нелестное по этому поводу и вновь повернулся ко мне. Жалости в этом человеке не было даже к своим подельникам.

– Надо запомнить имена, хотя имена ли это? – мысли неслись, как испуганные лошади. – Акат, вроде бы камень, а Шер… Да и бог с ним! Эту морду я никогда не забуду! Теперь про второе. Этот Шер сказал «отправимся вниз», а «не сойдем в нижний мир». Так в Кареше не говорят! Он хоннит! Значит, я не ошиблась!

Никогда раньше я так не желала прихода Эрнааля, как сейчас! Но время шло к рассвету, а чертова бога все не было… Все бы отдала, чтобы эти гады сгнили заживо! Нет, только старший…

Как я не злилась на своих похитителей, но глядя на неловкую возню вокруг раненого, во мне проснулась жалость.

– Разрешите, осмотрю. Я все-таки жрица! – пискнула я, отчаянно надеясь не получить по шее за такую самодеятельность. Не зря боялась, главаря изрядно перекорежило в лице, и быть бы мне битой, но вмешались товарищи.

– Пусть посмотрит, мы вынули наконечник, но кровь теперь не останавливается!

Через десять минут я, перепачканная в чужой крови с ног до головы, вновь свисала с плеча одного из амбалов, второй тащил еле переставляющего ноги товарища. Главный шел где-то впереди, его шагов почти не было слышно.

Прошло не менее часа, прежде чем меня снова скинули на камни. Не так грубо, как в предыдущие разы, но моей нежной коже от этого было не легче.

– Ты это, не бойся, – услышала я тихий шепот того, кто только что нес меня, и получила удар по затылку. То ли мужик боялся прибить меня, то ли пожалел, – в глазах потемнело, но сознание не померкло. Для пущей сохранности я все же решила притвориться бесчувственной. Рядом послышались шаги.

– Вот, господин, – услышала я голос главаря, – Пальцем не тронули.

– Покажи!

Мешок с головы бесцеремонно содрали.

– Хорошо, – снова произнес незнакомец. То, что я услышала потом, лишило меня всякого желания открывать глаза. Звук входящего в плоть металла невозможно спутать ни с чем. Послышались возмущенные крики, но и они перешли в смертельные хрипы. Пришедший явно был не один.

Собрав все силы в кулак, я приоткрыла глаза. В предрассветном сумраке было невозможно различить цвета, но искаженное предсмертной гримасой лицо главаря лежало всего в полуметре от меня, а из распоротого горла все еще, пульсируя, вытекала кровь. Как бы я не желала ему кары, но так… Это жутко. Чуть дальше на земле лежали остальные, еще теплые, но совершенно точно не живые, а над ними несколько темных фигур... солдаты. Крик завяз в горле, заставив тело забиться в приступе ужаса, но новый удар по голове не погрузил меня в небытие.

***

Приходить в сознание от боли становилось дурной традицией. Не открывая глаз, я провела ревизию чувств и тела. Все как будто на месте, судя по ароматам и звукам, я все еще в далеком прошлом. И здесь стабильность! Не хватало еще в такой момент снова поменяться телами с малолетней царевной!

А вокруг меня слышалась возня и тихий шепот. Женщины! Сразу несколько рядом – это успокаивало. Представительницы прекрасного пола не столь жестоки. «Ага, отравят и поплачут на могилке», – вставил свои пять копеек голос разума, не давая мне попасть в сети самообмана. Женщины тут могут быть столь же опасны, «матушка», например. Надеюсь, это не ее козни, но сейчас узнаем!

Я пошевелилась и застонала. Все тело обожгло болью. Женщины притихли, но в следующее же мгновение шквал вздохов, ахов и причитаний заставил меня пожалеть о решении «прийти в себя».

– Как вы себя чувствуете, сиятельная госпожа! Какое счастье, что вы открыли глаза! – щебетали наперебой незнакомые девицы, едва не хлопая от радости в ладоши.

Дав им время на проявление чувств, я все же решила заговорить.

– Где я? – простой, но совершенно необходимый вопрос для того, кого сначала похищают, а потом несколько раз бьют по голове.

– Ох, ах, несравненная владычица, вы во дворце Хонт – драгоценности мира! Какой ужас, что случилось! Хорошо, что все уже позади! – с глуповатой улыбкой на густо накрашенном лице проговорила одна из дам. Она выделялась среди остальных и возрастом и богатством одеяний.

– Что случилось? Как я здесь оказалась? Расскажите, ради священного Быка! – взмолилась я, отмечая про себя, что мои догадки пока подтверждаются. Еще немного информации и я пойму, кто за этим стоит!

– Ой, владычица! Хранит тебя Серебрянорогий! Вас похитили! Хорошо, что наши отважные воины спасли вас от этих татей! – разразилась щебетаниями женщина.

«Да, видела я этих «спасителей»! Думаю, это были именно они», – подумала я печально и поежилась. Ужасы прошлой ночи были еще слишком свежи, чтобы вспоминать их без дрожи.

– Я желаю видеть правителя Хоннита и немедленно! – заявила я вслух. – Если вы не хотите беды ни себе, ни своим людям – немедленно отведите меня к нему!

Похищение правителя – это же скандал и повод для войны! Кумиш-Шебеш должен это понимать!

– Успокойтесь, успокойтесь, прекраснейшая! Владыка поговорит в вами, но нельзя же предстать перед ним в таком виде! – перезрелая красавица всплеснула руками, а за ней и ее молоденькие товарки. – Наш господин повелел, чтобы вы отдохнули, а мы позаботились о вас! Выпейте отвара, поспите, а потом мы приведем вас в надлежащий вид. Сейчас идти никак нельзя!

Вот же клуши! Хоть они и правы, но действовать нужно немедля. Асмат, наверное, места себе не находит!

– Хорошо, но я хочу отправить гонца и немедля! Приведите писца! – снова потребовала я, приподнимаясь на ложе. Дамы с новой силой забегали.

– Конечно, сиятельная госпожа! Я пошлю немедля, но вам невозможно видеть никого в таком виде! Позвольте нам отгородить вас от взглядов, ведь люди не должны видеть равных Богам в столь плачевном виде!

Я мысленно усмехнулась, нужно попросить зеркало и полюбоваться. Бедное тельце, со мной ему вечно достается! Может не зря Юилиммин так на меня злилась?

– Хорошо, делайте, что должно и дайте мне посмотреть на себя, – согласилась я, принимая узорчатый глиняный сосуд с горячим отваром. Пахло знакомо, чем-то мятным и пряным. В Кареше это называли «таа», наверное, здесь тоже. Будем надеяться, что травить меня здесь не рискнут. К тому же, словно угадав мои мысли, одна из девиц отхлебнула из чашки, прежде, чем подать сосуд мне.

Весь остаток дня я провела, окруженная местными дамами. Мне смазывали синяки, протирали отварами и даже вымыли волосы чем-то вроде местного аналога мыла. Женщины всячески опекали меня, не давая и шагу ступить. Зеркала тоже не дали, сказав, что расстраиваться не стоит. Даже спать пришлось в их компании!

– Ничего, завтра увижусь с Кумиш-Шебешем и все улажу. Может быть он и правда не причастен, ведь со мной рядом был его сын. Мандару ничего бы не стоило силком увести меня в Хоннит. Но стоп, это же прямой повод для войны, а они все время поют про добрососедство и братство! Так мог бы поступить лишь дурак… Умный не дал бы и мысли усомниться в себе, и мой враг умен! Старого владыку Хоннита нельзя не подозревать, а, значит, нужно быть предельно осторожной!

Глава 27. Надежда умирает последней!

Земля Арак. Асмаррах

Когда жизнь висит на волоске – сражается даже малая пичужка. Асмаррах же так просто умирать не собирался. Несмотря на явный перевес в силе противника, он вертелся, как мог. Тренированное тело плясало и перекатывалось, избегая ударов и не позволяя загнать себя в угол. Он не чувствовал ни боли, ни страха. Огонь в жилах пылал ровно, сжигая лишнее, но не затуманивая разум. Асмаррах потратил на это весь последний год и теперь не жалел. Как и в схватке со степным силачом, холодный ум помогал находить верные решения в критический момент. Вот и сейчас метко брошенный булыжник заставил Кшангу дернуться, отводя клинок.

– Дерись честно! – выплюнул тот слова вместе с кровью. Камень раскроил губу.

Асмаррах промолчал, боясь сбиться с ритма. Он кувырнулся, отходя дальше, и снова метнул снаряд. Мимо! О чести в этом бою речи быть не могло. Если дерешься насмерть – все средства хороши, лишь бы победить! Вон, этот любитель честного боя не дает ему даже приблизиться к потерянному мечу. Знает, что снова схлопочет, а потому топчется на одном месте.

Следующий булыжник Кшангу отбил лезвием, но от четвертого увернуться не успел. Острые грани распороли бровь, и кровь потекла, заливая глаза. Асмаррах бросился было к клинку, но споткнулся. Это спасло его жизнь. Брошенное из строя мятежников копье прошло на палец выше его головы.

Поединок был завершен. Самирские воины не стали дожидаться отдельной команды. Кайлас перехватил копье щитом и со всей своей недюжинной силой отправил обратно. Строй со щитами выдвинулся вперед, принимая под защиту вернувшего таки свой клинок царевича. Выиграть это сражение с такими силами было невозможно, но и ждать дальше смысла не имело. Пришла пора умирать.

Мятежники, слегка опешившие от напора загнанного в угол противника, сперва сдали назад, но уже буквально через пару ударов сердца приняли бой. Не все из них были опытными воинами, но их было в два раза больше. Ощетинившись копьями, аракцы наступали, загоняя свою озверевшую добычу обратно к шахтам.

Развязка была очевидна, но полетевшие сверху камни предотвратили печальный исход. Они били не по загнанным в угол самирцам, а один за одним выкашивали мятежников. Грозный боевой клич сотряс воздух и в тыл врагу хлынул поток хорошо вооруженных солдат. Медные пластины доспехов блестели огнем, ослепляя, тяжелые щиты со знаком Эну не давали повода усомниться, что это одна из элитных частей самирских войск.

Сражение захлебнулось. Пришедшие на подмогу воины, не давали пощады врагу. Смерти удалось избежать лишь Кшангу и то потому, что израненный, но очень упорный Асмаррах добрался до него первым. Теперь он восседал на поверженном противнике, блаженно улыбаясь восходящему светилу, подставив блестящее от пота и крови лицо его лучам. Таким его и нашел Ташмет.

– Судьба снова свела нас, царевич! – крикнул он, приближаясь к этой композиции. – Помнишь ли ты меня?

Асмаррах опустил голову и несколько секунд смотрел на мужчину туманным взглядом, а потом широко улыбнулся.

– Вряд ли это судьба, предводитель! Но не буду скрывать, я рад тебе, словно глотку воды. Нет ли у тебя ее? Мои люди измотаны жаждой. Сколько воинов ты привел с собой? Буду счастлив любому числу, даже если среди них мой досточтимый брат!

– Почти полная тысяча моих воинов отныне под твоей рукой, равный буре! И благородного Мальнаара нет среди них. Он почти сразу занемог, и я оставил его на границе. Нас как раз сменил Дикий Рамзи, его заботами твой брат быстро поправится! – во взгляде полководца на мгновение мелькнул веселый огонек, обещавший царственному отпрыску незабываемое выздоровление. В войсках не любили обмана.

– Но вести подождут, позволь сперва перевязать твои раны, на тебе живого места нет! – добавил Ташмет, жестами подзывая нескольких бойцов. – Позаботьтесь о могучем Асмаррахе! Пусть его побыстрее отвезут в город.

– Погоди! Был ли ты в Араке? Благополучно ли там? – перебил его царевич, поднимаясь. В голове тут же зазвенело, мир поплыл.

Ташмет шагнул к нему и подхватил под руку.

– Да, могучий. Не тревожься. Твои люди не допустили смуты, но я оставил там четыре сотни. Остальных твои разведчики привели сюда.

– Маартас? Такой шустрый, с синяком в полрожи? – встрепенулся Асмаррах, пытаясь высвободиться из железных объятий соратника.

– Да. Попортили парню личико. Но жить будет, – усмехнулся воевода. – Сотник?

– Нет, но будет им. Только закончим здесь и будет!

Царевич отобрал у ближайшего воина флягу, глотнул и вылил остатки воды на голову. Пыль, желтыми ручьями потекла на торс.

– Кайлас! – вдруг заорал он изо всех сил. – Кайлас!

– Я живой, – донеслось откуда-то из-за спины. – Подошел бы, да устал сильно. Дай посижу маленько!

Асмаррах мгновенно обернулся на звук и ринулся туда.

– Молодая кровь! Порой мне кажется, что он и не человек даже, – Ташмет с восторгом проводил взглядом царевича. – На самом места живого нет, а о людях думает. Потому и любят его. Если Отец Неба позволит, погляжу, какой из него правитель будет. А пока помогите всем, кто в этом нуждается, – бросил он подчиненным.

– А эту падаль, свяжите и отправьте немедля в Асар! – добавил он, переворачивая ногой побежденного главаря мятежников. – Да смотрите, чтоб живой был! От имени царевича отправьте. Я после сообщу все ему. Сунха, ко мне, быстро!

Один из воинов бросился к командиру и упал на колено.

– Встань. Отправляйся немедля к госпоже. Проси у нее лучшего лекаря. Да поспеши!

Солдат кивнул и умчался, а Ташмет устало прикрыл глаза: последние четыре дня они шли без привала и сна, ведомые чувством тревоги, и не зря. Лишь гонец от Дохута рассказал ему о том, что владыка Асармериб послал своего сына в Арак, а тот изволил взять с собой лишь малый отряд, он забеспокоился. Асмаррах был опытным командиром, но его упрямство иногда доводило до беды. История же с командиром аракского гарнизона расставила все на свои места. И вот, спешил не зря! Дать бы по спине Асмарраху, чтобы думал прежде, чем делать! Да парень и так получил… Даром, что сын владыки, от битвы не бегает. Если доживет, будет из него великий правитель. Если доживет, конечно…

***

Дворец Хонт. Юилиммин.

Прошло два дня, а к владыке Хоннита я так и не попала. Назойливые женщины все обещали, но и только. В покои не явился ни один чиновник, и самые худшие мысли начали приходить на ум. Чего только не пришло в мою бедную, замотанную голову: боль от полученных ударов, мысли о хоннитском коварстве, подозрения. Я старалась не давать себе поводов для паники, но положение мое с каждым днем ухудшалось.

На третий день, ближе к вечеру, меня обрадовали. Правитель Хоннита призывал меня. По этому поводу суета женщин вокруг удвоилась. Можно подумать, замуж выдают!

Меня снова искупали, умастили, одели и даже свили какое-то гнездо на голове, так и не дав полюбоваться результатом. Потом закутали в покрывало и куда-то поволокли.

То ли в Хонните не украшали дворцов, то ли мы шли тайными коридорами, но росписи и мозаик на стенах почти не было. Только один раз на нашем пути попался зал, украшенный тонкой резьбой по камню и деревянными панелями. Остальные комнаты сплетались в сознании в серый лабиринт.

Владыка Хоннита оказался пожилым сухощавым мужчиной. В отличие от моего величественного отца, он не красил волос и больше всего напоминал мне восточного звездочета из арабских сказок, только широкие скулы и другая форма бороды портили сходство. Он не слишком походил на своих сыновей, но общие черты были у всех.

Правитель сидел среди шкур и подушек отнюдь не в парадном зале. Более всего это походило на личные покои. Такая атмосфера настораживала. Вдруг шутка про замужество не такая уж шутка? У них же тут и обеты-то не обязательны! Взял красотку и почитай женат… Нет, бред! Бред!

Я приблизилась к Кумиш-Шебешу, не понимая как себя вести, но на всякий случай гнуть спины в поклонах не стала. Хоннит, конечно побольше Кареша, но я все же правитель!

– А ты действительно хороша, Золотой Цветок! Даже лучше, чем я думал… – вместо приветствия проговорил царь. – Чем же тебе не по нраву мои сыновья? – поинтересовался он.

Как оказалось, вопрос был риторический. Не успела я ответить, как мужчина снова заговорил.

– И ведь сделай ты правильный шаг – жили бы все в мире и процветании… А теперь, что с тобой делать?

– Немедленно верни меня домой, владыка! Во имя дружбы между нашими людьми, это единственный верный шаг! – не выдержала я. – Поступи так во славу Всеблагой и Серебрянорогого!

– А ведь верно, ты же дважды посвященная… – проговорил себе под нос Кумиш-Шебеш, теребя золотые колечки, украшавшие его седую бороду. – Вот же нехорошо выходит…

Каждое слово этого мужчины бесило меня, с каждым словом росла уверенность в том, что помогать он мне не собирается.

– А знаешь ли ты, владычица сердец, что твоя матушка пребывает у меня в гостях? Быть может, соскучилась? Тяжело одной без мужа, без родственников…

– Это на что ты, гад, намекаешь? Да я тебе таких родственников обеспечу – век не забудешь! – подумала я и осеклась. – Обеспечу ли? Жив ли ты, любимый?

– Я не скучаю, но наградит тебя Бык за твою доброту! – ответила я уже вслух, надеясь, что царь поймет угрозу.

– Ты мне нравишься, владычица, но не забывайся!

Надо же, понял! Тогда продолжим…

– И ты не забывай, с кем говоришь, могучий. Твоя борода длинна, но и за моей спиной есть люди!

Кумиш-Шебеш усмехнулся, а у меня возникли нездоровые ассоциации со слоном и Моськой. Я в его власти! Пока все разберут – от меня и следа не останется!

– Ладно, прекрасная, давай сыграем. Но нари-а-нарты скучны для таких, как мы с тобой. Предлагаю помериться умом или хитростью. Я свой ход уже сделал, сможешь ли ты – посмотрим, – он хлопнул в ладоши, и из-за цветастых занавесей появилось несколько слуг. Они несли лампы и большое начищенное до блеска зеркало.

– Только прежде, чем сделать свой ход, посмотри на себя. Сможет ли молоденькая женщина играть в игры владык? – произнес он.

Подбежавшая ко мне служанка, принялась что-то делать с прической, а тем временем две другие подняли вверх шит зеркала.

Сердце упало. Из темных глубин на меня смотрела потрепанная, исхудавшая девушка с черными как смола волосами. Только глаза – только они все еще оставались прежними!

Уняв дрожь в коленях, я снова посмотрела на себя. А ничего, даже в таком виде я остаюсь сама собой, а волосы – не зубы, отрастут!

– Мой могучий супруг говорил мне как-то, что яды и прочие мелкие коварства – удел женщин. Мужчине же не стоит опускаться до подобного! – произнесла я, словно бы рассуждая вслух, но достаточно громко, чтобы быть услышанной. – Но сколько собаку не крась – козы не получишь, владыка! Я сыграю с тобой, но не пожалеешь ли ты?

– Хорошо, ведь если я выиграю – возьму тебя и твои земли себе. Ты лишила меня одного из сыновей, так подари нового!

Я поперхнулась от такой наглости! Что этот старый хрыч себе позволяет? Хотя, не такой уж и старый – лет пятьдесят.

– Что же будет, коли проиграешь ты, владыка? Но не станем сейчас думать об этом. Мои воины скоро придут сюда, что ты им скажешь? Неужели тебе не дорог мир?

Кумиш-Шебеш, смотревший на меня нагло и с издевкой, расхохотался. Его сухонькое тело, задрапированное богатым канди и накидкой, задрожало.

«Нет, он определенно не допускает и мысли о том, что может проиграть! – поняла я. – У него наверняка есть еще задумки».

– Несравненная красавица, ты восхитительна в своем гневе! Но тебе определенно не стоит править одной! – выдавил из себя хоннитский царь, между приступами хохота. – Неужели ты думаешь, что твои люди осмелятся явиться сюда? Ты уверена, что тебя вообще будут искать? Так я им уже отписал, дорогая. Ты моя почетная гостья, пришедшая учиться мудрости. Разве не так?

Я почувствовала, что закипаю. Этот человек прав, советники искать не станут, их царица известна своим переменчивым характером. Но Асмат будет, уверена – он уже идет ко мне. Но только, что может тридцать-сорок воинов?

– Скажи мне, подобный пауку, а твой сын и наследник знает о том, что случилось? – как бы невзначай спросила я.

Улыбка на мгновение сползла с лица хоннитского царя, но быстро вернулась. Не понравилось сравнение с пауком или все же Мандару ни о чем неизвестно?

– Царевич молод и горяч, у него найдутся дела на границе. Не будем отвлекать мальчика нашей игрой, он ведь расстроен твоим отказом? – последняя фраза прозвучала немного вопросительно. Значит, я права.

– Только тебе, сиятельная, не скоро удастся его увидеть – дела, война на границах. У мужчины много дел, – заверил Кумиш-Шебеш, приторно улыбаясь.

***

Вернули меня отнюдь не в те комнаты, из которых увели на встречу с владыкой Хоннита. Молчаливые конвоиры оставили меня в маленьком уютном дворике и испарились, я же лишь порадовалась тому, что самое ценное из своих вещей догадалась рассовать в складки выданного одеяния. Как бы я обошлась без настоек? Стоило лишь день не обрабатывать следы прикосновений Эрнааля, как кожа снова краснела и шелушилась. Смогу ли я проделывать это здесь? Где брать стерильные бинты? Если мои раны кто-нибудь увидит, то проклятье могут принять за болезнь, и, кто знает, как поступить. После разговора с Кумиш-Шебешем я поняла, что являюсь для него лишь забавной игрушкой: захочет – отпустит, захочет – навяжет брак, но, вероятнее всего, убьет. Оставаться в этом дворце опасно.

Задумавшись, я пропустила момент, когда во двор пришли служанки. Шесть женщин, облаченных в одинаковые светлые одежды, окружили меня и знаками показали следовать за ними. Конвой был ненавязчивым, но вырваться не было шанса. Да и куда бежать? Разве возможно сориентироваться в этом лабиринте серых стен?

Я послушно следовала за сопровождающими, даже не пытаясь считать повороты, но обратила внимание, что мы спускаемся вниз. Путешествие было недолгим. Женщины довели меня до довольно скромной комнатки, в которой из мебели было лишь ложе, поклонились и вышли. Мебели в покоях почти не было, зато, к моему удивлению, была дверь. Ее створка была деревянной и закрывалась достаточно надежно, чтобы столь хлипкое создание, как я не открыло. В противоположной стене виднелось довольно большое световое окно. Высоковато конечно, но можно попробовать пролезть…

Я села на край плетеного ложа и задумалась. Меня заперли, но из любой темницы есть шанс выбраться, теоретически… Но с другой стороны, не будут же они держать меня здесь вечно? Здесь даже потребности удовлетворить негде. Так, попробуем немного поскандалить и посмотрим, что будет!

Сказано – сделано. Я закрыла глаза, вдохнула и принялась изо всех сил колотить по створке двери, требуя внимания, есть, пить, совершить молитвы и всего, чего была лишена. Сначала выходило не слишком убедительно, так как я пыталась прислушиваться к происходящему снаружи, но потом потеряла контроль. Легковозбудимая нервная система Юилиммин раскачалась и пошла вразнос. Голос приобрел должные надрывные нотки, требования стали не важны, но лились изо рта нескончаемым потоком, смешиваясь со слезами. Истерика набирала силу и мощь, словно грозовой фронт, гонимый штормовым ветром. Довольно быстро я утратила над ней контроль, а с ним и счет времени. Сознание начало возвращаться только, когда кто-то крепко обняв меня, начал похлопывать по спине. Затем возник голос: низкий женский, отчего-то смутно знакомый. Сначала я слышала его, словно через вату, но с каждым словом, сказанное незнакомкой, становилось все яснее. Она пела.

Не плачь, не плачь, дитя, глазки закрой.

Словно ветер, пусть сон гуляет твой.

Словно ветви крепкими, руки растут.

Словно вода быстрыми, речи текут.

Пусть на небе нами Иинат глаз горит.

Тебя и меня ночью от бед он хранит.

Я знала эту колыбельную. Не я, ее помнила Юилиммин, множество раз засыпавшая под эту нехитрую мелодию. Вот и теперь истерика отступила, позволяя мне вновь управлять сознанием. Нет, больше так поступать не буду! Наверное, именно так и сходят с ума.

Заметив, что мои плечи больше не содрогаются от рыданий, женщина слегка разжала руки, позволяя отстраниться.

– От чего ты так горько плачешь, дитя? – ласково спросила она, заглядывая в мое зареванное лицо.

Я попробовала ответить, но не смогла извлечь ни звука. Рот открывался, словно у рыбы, наполняясь горько-соленой влагой, дышать стало сложно.

– Кто же посмел огорчить тебя, цветочек? Разве можно заставлять такую красавицу плакать? – вторая фраза предназначалась явно не мне, а кому-то за моей спиной.

Я вынула свой сопливый нос из сладко пахнувших складок одежд утешительницы и вновь попробовала посмотреть перед собой. Видя эти старания, женщина улыбнулась. Она, наверное, годилась мне в матери: слегка тронутые сединой волосы, но еще гладкая кожа на лице и шее. Только взгляд миндалевидных карих глаз, окруженных толстыми ресницами, был печален.

– Ну, скажи мне, чего так растревожило тебя, доченька? – мягко произнесла она, пытаясь подбодрить меня. – И как тебя зовут?

– Юл… Юилиммин! – брякнула я, едва не представившись настоящим именем. Я совершенно выбилась реальности и чувствовала себя пятилетней капризулей, которая всеми правдами и неправдами решила выпросить шоколадку. И вот теперь добрая тетя мне ее даст!

Но и без того огромные глаза «тети» округлились и от этого. Она хотела было что-то сказать, но быстро хлопнула себя ладонью по рту и провела рукой по моим волосам.

– Все будет хорошо, цветочек, все будет хорошо, – пролепетала она, снова прижимая меня к себе. Я не сопротивлялась, но почувствовала, что женщина дрожит.

– Воды! – выдавила я наконец-то. – И я хочу есть, и здесь страшно… зеркало!

Женщина, не отпуская меня, скомандовала стоящим сзади людям на хоннитском:

– Принесите воды немедля! А потом мы пойдем и отдохнем в моих покоях.

Служанки попытались возразить, но моя спасительница, очевидно, занимала довольно высокое положение, чтобы их не слушать.

– Завтра, если этого хочет владыка, она вернется сюда, но здесь все должно быть устроено, как подобает для высокородной женщины! Сейчас же я и слышать вас не хочу! – ее голос совершенно растерял всю мягкость и нежность. Теперь он громыхал, словно гром. Таким вполне пристало командовать войском, не то, что мои писки!

– Да дарует тебе долгие годы Всеблагая, почтеннейшая! – прошептала я, стараясь, чтобы меня услышала лишь благодетельница. – Все мои молитвы ей – благодарность тебе!

– Погоди, девочка моя. Но то ли имя ты мне назвала? – так же тихо отозвалась она, отстраняясь и снова разглядывая мое лицо.

– Пусть тебя не смущает цвет волос, не по моей воле они окрашены. Глаза скажут правду! Я – Юилиммин, что ныне зовется Иитари-а-Н’кар-Ишаат и правит Карешем! Ты говоришь на моем языке – помоги мне! – выпалила я, не в силах больше сдерживаться. Хуже не будет.

Женщина кратко вскрикнула, снова прижав ладони ко рту, и привлекла меня к себе.

– Цветочек! Думала уж, больше никогда никого не увижу! – зашептала она мне прямо в ухо. – Но погоди. Погоди, расскажешь, когда будем у меня. Как же ты оказалась здесь? Владыка Кумиш знает?

Ответа не потребовалось, эмоций на моем лице вполне хватило.

– Сохрани Иинат! Да разве такое прощается?! – охнула женщина. – Да настигнет его гнев Всеблагой! Да отнимет Аннан у него мужскую силу за подобное бесчинство!

***

Арак. Асмаррах.

Покинуть провинцию и город так быстро, как он мечтал, не удалось. Измотанные битвой воины медленно зализывали раны, да и самому царевичу изрядно досталось. На этот раз он даже не пытался вырваться из-под опеки лекарей, покорно позволяя пичкать себя настоями и перевязывать. Но выражение лица при этом у молодого мужчины было самое кислое.

– Главное, не спешить. Твоя жрица достаточно умна, все поймет. А если нет, то нужна ли такая? Не от этого ли мы уходили? – Кайлас в последнее время почти не отходил от командира, чувствуя, как меняется его настроение. Занимаясь обеспечением отрядов, разговаривая с местными жителями, свершая суд, царевич оставался бодр и энергичен. Но в минуту вынужденного бездействия, он становился печален и задумчив, словно бы терял все силы.

– Мы ведь счастливо отделались. На этот раз я думал – все поляжем, но снова выбрались…

– Не умеешь веселить, не пытайся, Кайлас, – буркнул Асмаррах, пресекая неумелые попытки подчиненного отвлечь себя. – Я ни о чем не жалею. Нас изрядно потрепали, и я уже обдумал все. Если владыка доверяет мне войско, мне не должно более поступать столь необдуманно. Мне не следовало отказываться, хоть бы они все были соглядатаями. Надо уметь бороться, а для этого вокруг должны быть доверенные люди. Вернемся назад, буду просить о том, чтобы вы заняли подобающее место советников рядом со мной. Вы доказали себя не раз, должны получить и благо от правителя. Довольно скакать по горам! Это первое дело, но на душе не спокойно. Как бы не задумали мои благодетели еще каких дел для меня…

– Мы твои руки и губы, командир. Не можешь сам – пошли любого. Твое доверие нам награда. Дождись ответа от владыки, а там уж и ясно будет. Чего делить урожай, пока зерно не посеяно?

– Верно сказал, все так, но внутри меня словно птица какая скребется. Лишь останусь один – донимает, рвет все внутри, лететь просится. Но тело мое, словно клетка прочная… Покорежило его и не открыть… – царевич бессильно опустил голову.

– Живы остались, а значит, свидишься еще со своей любовью. Да и дитя проведаем. Будь с ним чего не так, Мархаш бы прислал весть. Все одно, дитю в таком возрасте только мамка нужна.

– Да, правда. Нечего сидеть! Проверим посты на дороге в Асар. Вести должны скоро быть, надо выслать отряд на встречу, не все мятежники еще получили свое! – Асмаррах стремительно поднялся и сделал Кайласу знак следовать за собой. Его хандра испарилась, словно грязь, смытая водой.

– Пока вновь не останется один, – прошептал охотник, шагая вслед за командиром.

***

Вести из столицы были разнообразны и удивительны. Величественный Асармериб выражал сдержанное одобрение успехами кампании, а по поводу хозяйственных предложений сына обещал подумать. Пока же было приказано истребить всех мятежников, вместе с их семьями и владениями. Сделать это надлежало показательно и открыто, в назидание всем, кто в душе надеялся на успех восстания.

– Снова сваливает на меня грязную работу… – не выдержав, буркнул царевич, откладывая табличку. – Ему будто бы хочется запачкать меня кровью, чтоб не отмылся… Делает из меня чудовище!

Он сплюнул на землю и выругался. Раньше подобные приказы он выполнял не задумываясь, стараясь заслужить милость и уважение отца. Раньше, но не теперь. Он даже не заметил, когда все изменилось. Необходимость стать нужным теперь не занимала центрального места в его груди. Этот разбитый кувшин неожиданно стал целым и был полон другим – личной жизнью. От него теперь зависят его люди, его сын, она… Да, наверное именно она заставила его задуматься о своей жизни и о том, как на него смотрят другие люди. Цветочек, жрица, околдовавшая его, именно она показала ему, что человеческая жизнь хрупка и ценна. Его жизнь…

– Выше правителя только Эну, – отозвался Кайлас. – Что еще мы можем?

Асмаррах, в задумчивости теребивший бороду, вскинул голову.

– Выше только Боги… – повторил он, а потом вдруг хлопнул охотника по спине ладонью. – Не то, чтобы я жалел этих низких червей, что жгли Арак или пытались убить нас в ущелье Кха, их участь неизбежна. Но вот об остальном надо бы подумать. Против воли правителя могут пойти только Боги… Помолим же их хорошенько!

Кайлас и прочие солдаты, что сопровождали их, непонимающе смотрели на царевича, а тот все твердил и твердил о богах, читая послание.

От мудрейшей Нарамман вести тоже были. Бабушка весьма резко укоряла внука за то, что отправился в Арак без подготовки и должного войска. Асмарраху даже стало смешно: разве не по ее навету отец не дал ему запрошенной армии? Не откажи он, не было бы нужды идти на принцип. На что она надеялась, столь открыто навязывая слежку? Нет, женщина, лучше без доспеха на клинок брошусь, чем позволю и дальше помыкать собой!

Далее следовали слова о том, что отряд из тысячи Ташмета был послан за ним в след на помощь. И это тоже вызвало у царевича усмешку, ведь правду об этом он уже знал. Он был обязан жизнью вовсе не старухе, а ее советнику.

– Сколько же подобной лжи я съел раньше? – думал Асмаррах, дочитывая строки. – Словно был слеп, а теперь прозрел!

Но тут его внимание привлек кусочек кожи, в которой было завернуто послание. По светлому полю, по самому краю шла аккуратная строка самирских знаков: «Когда старое дерево не дает плодов, берегут молодые. Но сильная буря способна сломать их. Сейчас не время идти против ветра». Царевич повертел кожу так и сяк и бессильно протянул охотнику.

– Загадочные вещи происходят. Никак не пойму, о чем это? В Самире так не раньше не писали. Одно ясно, тот, кто сделал это знаком с тайнописью, или… – Асмаррах запнулся.

– Или видел послание, отправленное тебе, – закончил за него Кайлас, разглядывая строчки. – Но пославший не враг тебе, мне кажется, тебя пытаются известить о важном. И дерево, что не дает плодов, возможно, старый человек. Молодые деревья – его дети. Тогда бы все получается понятным. Не ждут нас в Асаре, одной победой гнев не смягчить.

Всю дорогу до Арака Асмаррах был погружен в эти мысли, проигрывая в голове возможные варианты действий. В любом случае картина получалась довольно мрачной. Даже если здешние проблемы удастся разрешить, то основная оставалась: в Асаре его не ждут, так как недовольство владыки никуда не делось. Надежда быть отправленным на хоннитский конфликт, исчезала с каждым днем. Да, как предупреждал его неизвестный, иных наследников у Асармериба нет и не будет, но одного этого было мало, чтобы спасти голову от родительского гнева. Вот если бы кто-нибудь внушил отцу мысль о том, что он будет полезен там… Быть может даже и Ташмет. Нарамман его служение ценит. Но подобные конфликты тянутся десятилетиями, и решение бывает одно – победа одних над другими. Но как же все повернуть так, чтобы решить все должен был именно он? Сидя в тростниках дело не сдвинешь, а вот со стороны Кареша…

Глава 28. Побег

Хоннит, дворец Хонт. Юилиммин.

Встретить в огромном дворце Хоннита единственного родного человека было подобно чуду, а моя спасительница казалась ни кем иным, как Амминат, родной сестрой Маарш-а-Н'маха. Юилиммин своей тети почти не помнила, в детстве ее мало заботила жизнь кого-либо, кроме своих ровесниц. Но для Амминат царевна была особенной, ведь она была одной из тех, кто заботился о малышке после смерти матери, до того самого дня, как ее отдали в Хоннит. Занять место любимой жены у девушки не получилось, Кумиш-Шебеш довольно быстро пресытился карешской царевной, которая приносила лишь дочерей, и увлекся другими. Амминат осталась одна, в толпе других жен и наложниц. Лишь во время официальных визитов о ней вспоминали, словно о старом кувшине. Наряженная, словно кукла, она выстаивала церемонии, а после вновь удалялась к себе, где про нее забывали до следующей оказии.

Для меня же встреча с этой женщиной была спасением. Только сейчас я осознала, как глубоки мои отчаяние и усталость. Истерика забрала столько сил, что я была не в состоянии ни о чем думать, а потому была с тетей довольно откровенна, рассказывая о событиях последних месяцев.

– И теперь ты хочешь отсюда сбежать и найти своего супруга? – всплеснула руками Амминат-аша, выслушав мою исповедь. – Я слышала о подобном, но только в сказаниях. У кочевых народов, живущих далеко за озером Орхан, что велико, словно море, девушки и юноши, чтобы доказать, что они достойны создать пару, проходят подобные испытания. Но разве пристало такое владычице Кареша? Кумиш-Шебеш забыл про законы предков, да поразит его стрела Серебрянорогого! Если раньше он сильно боялся и уважал твоего отца и хотел объединить наши земли через родство, то с той поры, как любимый брат сошел в Нижний мир, мой господин мыслит недоброе. Тебе надо послать к своим войскам!

– Я послала весть, но думаю, до Кареша она не дойдет, – мрачно отмахнулась я. – Моли Всеблагую, Амминат-ата. Быть может твои мольбы будут услышаны. Мне же опасно оставаться здесь. Владыка Шебеш принуждает меня стать его женой, а если не соглашусь, угрожает убить.

– Да что ты говоришь?! Кто же тогда защитит Кареш? – покачала головой тетя, подливая мне сладкого отвара из фруктов и меда.

– Я слышала, что Нинмах-аша, сбежав, нашла здесь убежище. А у нее есть сын, – выболтала я давно вертевшиеся в уме соображения. – Он первый претендент, после меня. Но вот беда, ему всего пара лет отроду и править мальчик сам не сможет.

– Если у брата был сын, почему же он сделал тебя наследницей? Разве по плечу это столь молоденькой девочке? – удивилась Амминат.

Я чуть не поперхнулась компотом. Совсем расслабилась и забыла, что тетушка живет здесь почти в полной изоляции, лишь изредка получая скудные вести из Кареша. Ведь раньше отдавая девушку замуж, ее практически хоронили. Теперь она часть иной семьи. Пришлось пояснять историю с мачехой и маленьким братцем, кое-где сглаживая, чтобы не вызвать шок у незнакомой с ситуацией родственницы.

– Про Нинмах я знаю совсем немного, встречаться с ней не довелось здесь. Одна из моих дочерей отдана ей прислуживать, и у нее нет и минутки, навестить мать, – этот факт явно расстраивал царицу, о чем свидетельствовал тяжкий вздох и опущенные плечи. Кумиш-Шебеш не упускает ни одного случая показать карешской супруге, что он к ней не расположен. Очевидно, немалую роль в этой нелюбви сыграла особая забота карешского владыки о своей младшей сестре. Вынужденный принять условия соседа, хоннитский правитель не соблюдал их и не собирался, только делал вид.

– Помоги мне сбежать отсюда, тетушка! Помоги хоть весть в Кареш отправить! Если я останусь здесь, гибель неизбежна! – взмолилась я, падая женщине в ноги, желая убедить ее в отчаянности своего положения.

Я не проживу и десяти дней в этом заключении. Если Кумиш-Шебеш не добьет меня, если меня не отравит Нинмах, узнав, что я здесь, то темный бог овладеет, ведь до новолуния меньше недели!

– Да что я могу, слезы моих глаз? Я – беззащитная женщина, весь удел которой, прясть да ткать. Ведь мне не разрешено покидать ни дворец, ни город. Все необходимое приносят слуги да рабы. Чем же я смогу помочь тебе? – Амминат-ата от огорчения всплеснула руками.

– Заклинаю тебя именем Всеблагой, помоги мне, кровь моей крови! У тебя множество слуг и служанок, выдай меня за одну из них! – идея побега, словно факел запылала в моем мозгу, воскрешая множество идей, почерпнутых из литературы. Что-нибудь, но сработает!

Не давая родственнице опомниться, я начала излагать свой хаотичный и сырой план спасения.

***

Дворец Хонт раскинулся на вершине скалистого уступа и, словно обитель богов, был виден с каждой улочки Тахлаша – хоннитской столицы. Сам город возник на берегу небольшого озерца, образованного многочисленными ручьями, спускающимися с горных хребтов в узкую расщелину. Низкоэтажный и тесный, как большинство поселений своего времени, он был одновременно и неприступной крепостью, способной выдержать многомесячную осаду, благодаря своему удачному расположению. От плодородных земель долины, расчерченной квадратами полей и полосами оросительных каналов, его отделял каменный уступ, местами дополненный грубой каменной кладкой. Обе широкие дороги, ведущие наверх, могли быть завалены и перекрыты в считанные часы, случись такая необходимость. А с юга отвесные скалы полукругом обнимали дворец и город под ним.

Улицы Тахлаша, узкие и извилистые, были пробиты прямо в камне, а дома лепились к уступам скал, словно ласточкины гнезда. Неровная кладка каменных стен сохраняла в жилищах прохладу, вбирая жар палящего летнего светила. Жители выбирались из них рано утром, пока на улице еще можно было дышать, и спешили вниз, к озеру или в сады и поля, расположенные в долине, возвращаясь обратно уже затемно.

Вытекающий из озера Раат поток, носил имя Нурт-ига – прозрачный ручей. Его голубые от огромного количества растворенных минеральных солей воды, несли жизнь и благоденствие в долину. Именно Хоннит являлся основным поставщиком сушеных и свежих фруктов и овощей в Кареш и далее. Водившейся в озере рыбы вполне хватало для нужд храма и дворца, остальным людям ловить ее там строжайше воспрещалось. Рыбацкие поселения располагались ниже по течению Нурт-ига.

Примерно два раза в месяц торговые караваны из разных стран приходили в столицу Хоннита и располагали свои шатры на площади, чуть ниже городских стен. В такие дни все, кто мог, шли туда, чтобы обменять свои товары на привозные. На улочках Тахлаша становилось шумно и тесно: кричали торговцы, делились своими радостями и печалями обычные горожане и смаковали свежие новости из далеких земель.

Я решилась бежать именно в вечер такого дня. Амминат-ата помогла мне достать наряд, вполне подходящий для служанки и для пущего сходства натерла меня ореховым соком, сделавшим бледную кожу темной и загорелой. После всей этой маскировки, с поверхности полированного металла на меня смотрела совсем другая девушка. Черные кудри, заплетенные в несколько кос, были укрыты под серой накидкой, густые накрашенные ресницы прикрывали подведенные по хоннитской моде глаза, цвета вод озера Раат, делая их не столь заметными. Несколько покрывал, намотанных в нужных местах, изменили и фигуру. Теперь вместо тощенькой бледной карешской царицы в зеркале отражалась крепкая девчонка со вполне приличным размером груди.

– И все же я боюсь за тебя, дитя мое! – вздохнула Амминат-ата, в сотый раз оглядывая меня. – Как ты выживешь одна? Как доберешься до Врат?

– Не беспокойся, тетушка. До моей цели не больше недели пути, а если найду подходящий караван, то и быстрее доберусь. Дорога крупная. Мне бы только из города без приключений выбраться! Больше, чем за себя я о тебе беспокоюсь. Как раскроется побег – не минуешь гнева владыки.

– За то будь спокойна, дитя. Поступай, как хотела, и хранит тебя Всеблагая Иинат. Я же, как ты и советовала, поступать буду. Пошлю немедля весть Мандару-Кумишу. Не даст он меня в обиду и твоему супругу отпишет.

– И все равно не спокойно мне. Ты столько сделала для меня, а я лишь неприятности приношу, – вздохнула я, поднимая с пола и закидывая на спину плетеный короб, в который мы сложили запас еды в дорогу.

– Иди, а я все остальное сделаю. Всем, кто останавливать станет, говори, что я послала тебя вдогонку за Маритой и прочими. Дала тебе задание достать масла для притираний, да велела сделать быстро. Глаза прячь, лопочи быстро и тихо, как служанки умеют, – повторила в сотый раз нашу легенду Амминат-ата. – Назовись Уммат, она из таргов и ее хоннитский, как и твой, не чистый. Да и платье это ее. Надеюсь, стража не всех моих рабов и слуг помнит.

Я кивнула и глубже надвинула покрывало на лоб. Проблема языкового барьера между Карешем и Хоннитом никогда не стояла остро. Языки родственные, можно не учить – все поймешь, вот царевна в свое время и не учила. Сейчас одним пониманием было не обойтись, а с непривычки к более долгим и носовым гласным моя речь выделялась акцентом. Придется как можно меньше открывать рот, пока не выберусь из города. Там уже и карешский прононс никому не покажется подозрительным, смешанных браков между народами много.

***

Я выскользнула в тесный темный коридор, миновав первые посты охраны. Эти стражи, как и в Кареше, больше напоминали статуи, чем живых людей.

– Направо три раза, вниз, налево, направо, вниз и еще раз направо и прямо до ворот, – твердила я себе под нос повороты пути, словно заклинание или молитву.

Серые стены дворца с каждым поворотом становились все ниже, световые окна встречались реже, а запахи становились разнообразнее. Как и в Кареше, прислуга занимала здесь отдельную часть постройки и даже небольшой двор. Здесь готовилась еда для многочисленных обитателей, сюда свозились нечистоты, здесь же могла содержаться домашняя птица и часть скотины.

Запахи и звуки хозяйственной части оглушили меня, заставив на мгновение остановиться, рассеянно озираясь, что едва не стало провалом нашего гениального плана побега.

– Уммат, Уммат! Стой, негодница! – дерзкий окрик отрезвил меня, заставив ноги побежать.

Молодой мужчина, окликнувший меня, был крайне удивлен моей прыти и попытался остановить бегство.

– Постой, Уммат! Ты не приходила уже два дня. Я наскучил тебе? – с этими словами молодой человек притер меня к стене, закрывая проход к спасительному выходу.

Я сжалась, подпуская ухажера служанки ближе и обдумывая, как выкрутиться.

– Ну же, красавица, я скучал! – проворковал тот, протягивая ко мне руки.

Дикая кошка внутри меня взбунтовалась. Никогда царевну Юилиммин, дочь владык, не будут касаться липкие пальцы простолюдинов!

– Уйди! – взвизгнула я и ногой изо всех сил лягнула мужчину.

Эффект был правильным и ожидаемым. Почти…

Противник ойкнул и согнулся, освобождая путь и я, отчаянно стараясь не хромать, ринулась прочь. Для меня ударить человека было довольно сложно с этической стороны. Здесь помогло искреннее негодование прежней обладательницы тела. Но того, что это будет так больно – я не ожидала. Пятка теперь ныла, отмечая каждый сделанный шаг.

Отвлеклась на приправленное адреналином и болью бегство, я совершенно позабыла про ушибленного мной юношу. А вот он не забыл, и спускать с рук нападение служанке не собирался. Сделав три поворота, я вдруг услышала, как побитый любовничек отчаянно голосит, привлекая к своей проблеме внимание всех обитателей. Только вот жаловался хитрюга не на удар, а на то, что я его обманула и унизила!

Позабыв про ноющую пятку, я прибавила шагу. До заветных ворот оставалось уже совсем чуть-чуть, но встревоженные далеким шумом стражи, стали бдительнее.

Один из стоявших в карауле солдат, вдруг сграбастал меня своей здоровенной ручищей.

– Что там за шум и куда ты так спешишь, красавица? – вполне благодушным тоном поинтересовался он.

«Врать не хорошо! Скажу-ка правду», – решила я и, сбивчиво тараторя, вылила в уши охранникам историю о том, как рассердится госпожа, если я не выполню задание, а тут этот… Приставать начал… Ну я его и лягнула, так как гнева госпожи боюсь больше!

Стражи расхохотались.

– И как же зовут тебя, смелая мышка? – весело поинтересовался державший меня.

– Уммат, – пискнула я, подпуская в голос немного кокетства. – Но пусти меня, храбрый воин. Госпожа побьет меня, если опоздаю!

Стражник улыбнулся, обнажая немного щербатые зубы, и разжал руку.

– Беги, мы тебя не выдадим. Больно уж ты на мою сестренку похожа, мышка, – сказал он. – Но принеси нам из города чего-нибудь, нам стоять тут до зари. Не забудешь, а?

Его сосед тоже улыбался. Где-то в глубине души мне даже стало стыдно, что я обманываю этих парней. Я сунула руку в складки пояса и извлекла оттуда несколько сушеных фруктов.

– Вот, – я сунула четыре кусочка в широкую ладонь солдата. – Дам вам немного. Госпожа не заметит.

«Проживу и так, в садах сейчас, должно быть, урожай фруктов, – утешила я себя, исчезая в коридоре. – Правитель должен платить за добро, человек должен…»

Но отвлекшись во время погони, я где-то сбилась с пути. На следующем перекрестке поворота направо не было, через один – то же. Заветную дверь я нашла лишь спустя полчаса.

Вечерний разогретый сухой воздух был полон прекрасных ароматов. После холодных и темных помещений, он показался мне волшебным. В его дрожащих потоках отчетливо чувствовались горьковатые нотки сухих трав, немного терпкий аромат дыма и даже солоноватый вкус. Да и вид с высоты дворца на город завораживал. Тахлаш обрамлял лазурные мутноватые воды озера Раат, словно раковина жемчужину. Его песчано-желтые улочки пестрели крапинами жителей, спешащих от торговой площади к своим домам. А ниже, почти уже полностью скрытая в тени, зеленела плодородная долина Нурт-ига.

Последние ворота я миновала без приключений, но так как солнце уже почти касалось гор, решила, с торговцами поговорить завтра, когда те как раз будут уезжать. Теперь же наиболее важным казалось найти место для ночлега, для чего я решила спуститься в долину. Столь редкая в Кареше зелень манила к себе, обещая как минимум мягкую траву в противовес сухим колким стеблям.

К тому моменту, как дорога нырнула в зеленое море долины, я окончательно выдохлась. Нетренированное тело ныло, особенно отбитая пятка. Камушки, набившиеся в сандалии, растерли ноги в кровь. Я свернула на ближайшую утоптанную тропку и оказалась на берегу небольшого ручейка. Очевидно, путники, направлявшиеся в столицу, пользовались удобной полянкой. Здесь нашлось сложенное из крупных камней костровище и даже подстилка из засохших веток.

«Прямо как у нас. Человека ничего не меняет!» – улыбнулась я, засовывая гудящие ноги в ледяные воды ручья.

Блаженство длилось не долго. Холодная вода смыв грязь, остудила кожу так, что я почти перестала чувствовать ее. Пришлось вылезать. Умывшись и попив, я хотела было расслабиться, но буквально через полчаса поняла, что замерзаю. Не спасали все мои шерстяные покрывала. Солнце, скрывшееся за горами, перестало греть камни и теперь они стремительно остывали. Долина Нурт-ига, очевидно, была выше в горах, чем Кареш, и значительно уже. Через час после заката здесь не оставалось и следа от дневной жары. Холод и сырость, поднимавшиеся от ручья, проникали под всю одежду, заставляя дрожать.

В прошлой жизни я развела бы костер, но теперь даже это представляло значительную сложность. Тетушка дала мне с собой местный аналог огнива, но ни я, ни юная Юи совершенно не умели им пользоваться.

Собрав впотьмах в кострище немного листьев и веток из стремительно отволгающей подстилки, я попробовала высечь искру, но только содрала кожу на пальце. Надо будет поучиться пользоваться кресалом при свете дня, иначе я так и буду мерзнуть все ночи, пока не доберусь до своих. А пока придется ночевать так. Сгребя подстилку к одному из стволов, я угнездилась сверху и прикрыла глаза. Где-то вдалеке мирно ухали совы, сверху доносилось далекое тявканье собак, мирно журчал ручей. Усталость брала свое и веки почти сомкнулись, как свежая мысль посетила голову. «Нельзя ночевать у реки и ручья, нельзя оставлять в доме неприкрытой воды!» – мысленно поливая себя самыми неприличными из известных мне выражений, я поднялась на гудящие ноги и побрела к дороге. Найдя укромное, как мне казалось, место среди корявых стволов какой-то акации, я за несколько раз перетащила туда всю подстилку.

Сон пришел сразу, стоило лишь угнездиться на груде веток, но отдых получился недолгим. Совсем скоро промозглый туман добрался и сюда, заставив все тело содрогаться от холода.

Я нехотя разлепила глаза, встала и размяла затекшие ноги. Стало немного теплей. Выбравшись на белевшую в темноте дорогу, осмотрела небо. Звезды равномерной россыпью подмигивали с вышины. Луны не было, как не было и ни каких признаков человеческого жилья поблизости. Даже собаки, лай которых был отчетливо слышен еще вечером, молчали. Подавив первые приступы страха, возникающие почти у каждого человека, когда он оказывается неизвестно где в лесу ночью, я уселась на один из известняковых валунов у обочины. Его светлые бока все еще хранили остатки дневного тепла, а значит, до рассвета было далеко.

– Спокойно, Юля! – сказала я сама себе вслух. Звуки голоса немного взбодрили.

– Надо продержаться до рассвета, тогда можно будет забраться в кусты и немного поспать. А пока делать нечего – лучше всего идти. Так и согреешься и время скоротаешь.

Я спрыгнула с камня и зашагала сквозь ночь по белесой ленте дороги. Первое время все шло довольно хорошо. Тело больше не дрожало, а для того, чтобы не оставить лесным зверям и шанса полакомиться мной, я пела. Голосок у Юилиммин был вполне приятным, хоть и высоким. Для жреческих гимнов он вполне подходил, но, вот беда, их было не много. Не успело пройти и часа, как запас карешского фольклора иссяк, а дороге и ночи не было видно конца. Тогда я попробовала исполнить что-нибудь более современное, но поняла, что могу только насвистывать, так как звучавшие внутри меня слова не находили себе аналогов, застревая в горле. Только хороводная песня про березку вышла вполне ничего. Правда дерево пришлось заменить, но кое-как я срифмовала.

– Если уж пошло такое безобразие, то почему бы не выпить? И теплее будет и веселей! – подбодрила я себя, нашаривая в корзине бурдюк с водой и глиняную посудину, служившую и чашкой и миской. Наполнив сосуд, я извлекла заветный кувшин с самогоном и накапала немного. Отхлебнула и долила еще столько же.

– Твое здоровье! – весело произнесла я чокаясь с темнотой и с собственным носом и выпила пару больших глотков. Знакомое тепло побежало по горлу к желудку, и тот недовольно заворчал. Поняв это, я извлекла горсть сухофруктов и сунула пару кусков за щеку. Местный аналог кураги и изюма отличался особой твердостью.

К моменту, когда первая плошка опустела, я воспроизвела детскую песенку про кузнечика и довывала жалостливое сказание о конях. Не привычное к крепкому алкоголю тело Юи довольно быстро захмелело, а потому, когда я попробовала встать, это не вышло.

– Ладно, сиятельная! Не хочешь идти – сиди тут! – разрешила я самой себе и плеснула еще полчашки горячительного. – К утру протрезвею… Твое здоровье!

На этот раз выпить не получилось. Мою руку вместе с плошкой перехватили.

– Благодарю, – прошипел знакомый бесплотный и одновременно вездесущий голос.

Руку я успела вытащить, но темный, как ночь двойник Асмарраха чашку не уронил и отпил.

– Чего ты здесь делаешь? Сейчас же не темная ночь! – спросила я, немного протрезвев от неожиданности. Но обычного страха перед этим существом не возникло. В своем образе он едва был различим, лишь фиолетовые космические глаза тлели, словно угли.

– Хорошее подношение, жрица. Это пиво? – спросил бог, делая еще глоток.

– Ну… можно и так сказать, – отмахнулась я. – Только оно предназначалось вовсе не для тебя!

– Все, что принадлежит тебе, принадлежит и мне, так как ты моя, – объяснил Эрнааль, допивая и протягивая мне плошку. – Налей-ка еще, красавица!

Чашку я выхватила, но наливать не спешила. Слишком мало у меня запасов, чтобы тратить их на всякие инфернальные сущности! Может это алкоголь сделал меня бесстрашной, но я решилась поторговаться.

– Нет! Больше я тебе не налью! Ты выпьешь и полезешь приставать, а следы от твоих лап и так с трудом заживают! Вот если бы ты обещал не трогать меня, я бы налила, но как поверить богу обмана?

Темный силуэт встрепенулся, метнулся было ко мне, но застыл в нерешительности.

– Почему ты думаешь, что я не могу сдержать слова? – удивился он, зависнув в десятке сантиметров от моего лица. – Да, меня забавляет, когда вы ссоритесь и воюете из-за такого пустяка, как слова, но все же… Я не простой дух ночи, я могущественное создание, что вы зовете богами, я все могу!

– Не верю! – я пьяненько икнула и показала ему кукиш. – Вот если бы ты доказал, то поверила, но как докажешь?

– Чего докажу? – изумился Эрнааль, и его космические глаза округлились.

– То, что ты не всегда врешь! Что можешь слово держать! – поддразнила его я.

– Могу! Я всегда держу слово. Но если ты хочешь взять с меня обещание, чтобы я тебя отпустил – не выйдет! – прошелестел он, немного отодвигаясь. – Ты принадлежишь мне!

– И не думала! – обидчиво сказала я, встряхивая на четверть опустевшую бутыль. – Там мало осталось! Вот если бы ты хоть сегодня меня не трогал – сэкономленное я бы поднесла. Штука хорошая! Есть только у меня и через много тысяч лет!

– А откуда у тебя такое пиво? – поинтересовался бог. Очевидно, алкоголь действовал и на него, просто не так эффективно.

– Это страшная тайна! – прошептала я, подмигивая. – Я тебе ее точно не открою. Потому, что она моя.

– Ну и не надо! – отмахнулся Эрнааль. – Ты моя, а значит все, что ты умеешь тоже мое!

«Ишь ты, какой собственник выискался! Да не бывать тому!» – начала злиться я, совсем забыв, что бог может читать мои мысли. Однако никакого комментария не последовало. Может и он забыл, что может?

– Ладно. Давай проверим, сможешь ли ты промолчать, пока я буду петь. Если даже не засмеешься, то поверю. Давай, клянись! – я призывно поболтала жидкостью в бутылке. – Давай, если докажешь, что тебе можно верить, то я подумаю – не налить ли.

– Наверное, ЕЕ хвалебные песни будешь петь? – подозрительно осведомился бог, еще немного отодвигаясь.

– Не без того, – кивнула я. – Готов?

Эрнааль страдальчески закатил глаза и кивнул. Образ Асмарраха он все еще сохранял и в таком виде выглядел очень потешно.

Я плеснула себе воды и запела, выводя мелодию особо вдохновенно, когда слова касались того, как Иинат охраняет людей от зла и тьмы. Мой ночной гость морщился, но терпел. Иногда его личина даже казалась задумчивой и полной чувств, хоть я и сомневалась в том, что подобное существо может их испытывать.

Религиозных славословий хватило на полчаса, но в запасе был хмельной кураж и разнообразные песни моей прошлой жизни. Повторив про хит «шелковица в степи стояла» и коней я перешла было на детский репертуар, но снова столкнулась с трудностью перевода. Пришлось обойтись кузнечиком и елочкой.

По истечении отведенного на молчание часа темный бог держался. Иногда я отмечала, что взгляд его затуманивается и теряет осмысленность, но он выдержал.

– Когда я заберу тебя к себе, и ты будешь ублажать меня, я никогда не пожелаю твоих песен! – выплюнул он с облегчением, когда время истекло.

– Очень мне надо, петь для тебя! – обиделась я.

– Я выдержал, и ты должна признать, что моему слову верить можно! – потребовал Эрнааль, проплевавшись. Очевидно далеко не все услышанное ему было легко выносить.

– Хорошо, – кивнула я. – Обещай, что в эту ночь не тронешь меня, и я налью.

– Обещаю, – легко согласился тот. – Только полную!

– Даже лучше! – откликнулась я, роясь в складках накидки.

Заветный пузырек нашелся не сразу. Я осторожно поддела тугую крышку и капнула две капли. Сладковатый запах, достиг ноздрей, и мне стало страшно. Вдруг велит попробовать?

Я закупорила емкость и щедро плеснула из другой.

– Тебе разбавить или прям крепкое? – заботливо осведомилась я, мешая напиток.

– Крепкое – это как? Разве пиво может быть крепким? – не понял меня бог.

– Ага! – кивнула я, доливая все же воды. – Может. Я зову его крепким, так как оно любого свалит с ног, словно крепкая дубина. Такое не все могут выпить! Я боюсь за тебя, а потому сделала так, как было.

– Ты можешь колдовать? – изумился Эрнааль, аккуратно принимая у меня кубок. Он действительно старался не коснуться меня.

– Сам знаешь, что нет, – отмахнулась я. – Просто это рецепт моих предков. Он очень секретный. Ну, я уже говорила.

Остатки хмеля с меня слетели в тот же момент, когда мой ночной гость сделал первый глоток. Одной мысли, что я пытаюсь отравить одно из божеств Нижнего мира, хватало, чтобы руки задрожали. Ужас холодил тело, а в голове четко засела мысль «о синих кроликах», ведь мой собеседник уже показывал, что с легкостью может читать мысли. Хотя теперь, видимо, ему было не до этого.

Пока в моей голове безудержно скакали безумные зверьки противоестественных цветов, а сердце пыталось установить мировой рекорд пульса, Эрнааль в три глотка осушил пиалку и с довольной улыбкой уставился куда-то в небо. Изменений, происходивших с ним, он явно не замечал, но для моей израненной общением со сверхъестественным психики, картина получилась впечатляющая.

Иссиня-черная ранее фигура подернулась рябью, немного посерела и проявилась, словно волшебная картинка. Бывшие расплывчатыми контуры стали четкими, обрели объем и вес, о чем свидетельствовал треск сухой травы, ранее даже не колыхавшийся под богом. Космически-фиолетовые глаза остались прежними, и теперь, удивленно расширенные, следовали вниз за хозяином, сраженным земной гравитацией.

– И почему я раньше никогда не смотрел вверх? – задумчиво пробормотал Эрнааль, лежа на спине, словно неуклюжий черный жук, с задранными конечностями.

– Н-наверное времени не было? – промямлила я, все еще не в силах полностью осознать увиденное.

– Не знаю, – темный бог, наконец, сообразил, что руки и ноги можно просто положить рядом с собой, и снова улыбнулся. – Хорошо твой напиток мутит голову, лучше всякого пива и даже вина. Глотнул, и нет проблем. Знала бы ты, смертная, сколько мне всего выносить приходится! Знаешь?

Он вопросительно посмотрел на меня, а я лишь сидела, бездумно хлопая ресницами. В голове все еще бесновались кролики.

– Вот я и вижу, что не знаешь! Проблем не видно, но они есть! – божество с многозначительным видом воздел руку к небесам и начал излагать то, что любой в нашем мире счел бы пьяным бредом.

Глава 29.Я дарую тебе свое имя

Самир, город Сууз. Асмаррах.

На приведение хоть в какой-то порядок всех дел в Араке ушло много времени. Только к новолунию Асмарраху удалось незаметно ускользнуть из страны тростников и песка под достойным предлогом. Оставив надежных командиров следить за делами, царевич отправился в путь по просторам аракских земель, дабы осмотреть будущую вотчину своего брата лично, убедившись в полном подавлении мятежа. Но доехал с отрядом он лишь до ближайших холмов и, оставив дела на Харрана, ускакал на северо-восток, взяв с собой только кайнакского охотника.

Облаченные в одежды простых солдат, взяв только самое необходимое, они двигались так быстро, насколько позволяли кони, и за шесть дней достигли отрогов нагорья, откуда открывался прямой путь на Сууз.

Асмарраха в последние дни сильно беспокоила судьба сына, оставленного пусть и в надежных руках, но очень далеко. Если бы два года назад кто-нибудь предрек ему подобное будущее – царевич просто рассмеялся бы прорицателю в лицо. Тогда он не имел никого ближе боевых товарищей и почитал мудрость старших, словно дары богов. Жизнь казалась твердой, как камень и постоянной, словно течение рек. Всего за год все переменилось: исчезла беззаботность и легкость, появились враги, которых нельзя одолеть клинком. Но вместе с тем молодой воин обрел близких, любимых, но таких беззащитных людей.

Сын… Проведя несколько месяцев рядом с чужим совершенно здоровым ребенком, царевич не только не забыл своего отпрыска, наоборот, вид пускающего сытые слюни Инара, лишь обострял тревогу. Смогла ли старая жрица помочь сыну или проклятие приведет мальчика к Богам?

Он нуждался в разговоре с Каи, нуждался, как в глотке чистой воды. Хоть про сильного духом человека и говорят: «Ему боги не нужны!» – но Асмаррах в последнее время отчаянно искал помощи свыше, ибо людей, способных помочь ему, не видел. Даже теперь, когда дорожная усталость дарила путникам краткий сон без сновидений, царевич периодически чувствовал присутствие рядом весьма заинтересованного наблюдателя. Будь это человек или зверь, он давно бы выследил его, но вокруг не было ни души. Выходило, что его судьбой правили высшие силы.

Выросший вдали от храмовых обрядов, он не был посвящен ни в какие таинства. Более того, охотнее доверял своим божествам, тем, чьим именем ты обещаешь врагу смерть. Эти высшие были понятны, просты и не требовательны. Много ли можно требовать от пращника или мечника? В лучшем случае дикую птицу спалит в благодарность. Ни красивых песнопений и гимнов, ни танцев при луне.

Есть еще великий Эну, покровитель Самира. Его именем хорошо клясться в городе, его именем ты приходишь на свет и с ним же уходишь. Верить в него легко, знакомо и радостно. Поднял голову и молись. Есть, конечно, храмы, церемонии и служители. А как иначе? Бог великий!

Но вот только защиту в последнее время Асмаррах получал не от Небесного отца. Не он послал ему жену, и ребенка. Это дары Всеблагой, чьи чертоги блестят на горе, выше которой он раньше и не видал, подарили ему новую цель жизни. Это ее молодая жрица научила его гасить огонь, бушевавший в крови, а старая – подарила оберег, спасший в бою. Вот только служить богине он не умел. Научится – тогда и сына спасет.

Оправляясь от ран, полученных в ущелье Кха, он снова начал видеть сны. Это были то знакомые кошмары, то новые, полные света сны. В них он сражался и побеждал, в них его имя становилось великим, и народы склоняли свои головы с почтением и страхом. Такое будущее манило, толкало вперед. Этого он желал себя.

Миновав каменистые предгорья на третий день месяца Небесной Жатвы, путники наконец достигли окраин Сууза. Маленький городок, процветавший благодаря своим целебным источникам и торговлей солью, был издалека похож на россыпь пшеничных зерен в серых ладонях великана. Его низенькие домишки, слепленные из глины и светлого известняка, лепились к каменным стенам гор вдоль небольшой горной реки, катящей свои воды в верховья Ихсама, что, говорят, питает водами само Великое Теплое море. А на востоке, над зеленым кружевом долины, седой стеной поднимались северные отроги Тарган-кута.

Поселение при храме Эну стояло на отшибе. Оглядев пожелтевшие от летнего зноя поля, клонящие налитые колосья почти до земли, Асмаррах и Кайлас переглянулись.

– Может не стоит ехать напрямую, командир? Здесь простые люди привыкли ходить пешком. Мы заметны, – протянул кайнакский охотник.

– Ты прав, – отозвался царевич, не отводя взгляда от низеньких домишек храмового хозяйства. – Я раньше здесь не был. Было условлено, что Гаруул ждет гостей у дороги. Там есть дом для странников и паломников, но так тяжело идти туда, когда желаемое столь близко…

– Разуму должно охладить чувства. Всю дорогу ты терзаешься, но ни полдня и ни даже день ничего не изменят, а неосторожность и поспешность вредят в любом деле!

Но царевич только невесело хмыкнул в ответ и повернул коня влево, где среди посевов змеилась пыльная лента тракта.

– До чего же ты научился красиво говорить! – спустя несколько долгих секунд все же добавил он. – Видит Эну, если мне суждено править землей, то быть тебе советником!

– Лучше уж я буду костями в степи, чем войду во дворец, сказал бы я раньше, – отозвался темноволосый великан, подгоняя скакуна, чтобы тот шел рядом с Асмаррахом, – Но разве я смогу теперь оставить тебя, командир?

Царевич оглянулся и вдруг рассмеялся.

– А мне кажется, ты все же хочешь лежать в степной земле! Не хотел бы – не был бы рядом. Что тебе теперь от меня? Ни благ, ни почета, ни крова над головой. Владыка скорее лягушку съест, чем простит на этот раз. Охота ли быть рядом с таким командиром? – с легкой хрипотцой в голосе добавил Асмаррах, вытирая слезы.

– А не поздно ли спрашивать об этом, меч Самира? Разве мог я в тебе усомниться? Пусть люди скажут – ты помутился в уме, но я все равно останусь за твоей спиной, как бы ты не гнал. Наша десятка – моя семья и я кровь от ее крови. Ты – голова. Разве можно жить, потеряв ее? – ни мало не смутившись, прогудел темноволосый охотник и подбодрил коня, обгоняя царевича. – Но Гаруул скажет тебе все еще яснее, только спроси!

– И спрошу, хоть словно наяву слышу уже слова этого охальника! – крикнул Асмаррах, пускаясь вдогонку. Настроение его улучшилось от этой перепалки, хоть он уже в который раз осознал, как сильно привязался к своим молодцам.

«От друзей нет толку для того, кто правит и решает. Они застят разум враньем и лестью, не давая слышать Богов. Разумный царь хорошо платит за верность, сохраняя сердце холодным, ибо только этот путь ведет к процветанию!» – красным туманом всплыли в памяти слова мудрой Нарамман, но царевич только дернул головой, отгоняя видение. «Раньше я думал, что мудрее тебя нет женщин и мало мужчин, о мать моего отца, но и ты бываешь неправа! Быть может я сейчас ошибаюсь, но кто не разбивал горшка? И если рядом с этими воинами я в десять раз сильней, то не друзья ли они мне? Никому не доверю жизнь, только им. Они мне братья по крови, ибо мы пролили ее не мало. Даже когда я оглупел и ослеп от любви они не бросили меня… Это ли не лучшее богатство?» – думал царевич.

Мысли настолько захватили Асмарраха, что он не заметил, как они добрались до кривенького, заросшего колючими кустами заборчика дорожного дома.

***

– Вот уж не ожидал! – Гаруул, заросший за прошедшие месяцы бородой до самых глаз, звонко хлопнул себя по бокам. – Тургут и Асан меня насторожили, Мархаш – успокоил, ну а вы удивляете!

Маленький закуток за хлевом на заднем дворе не мог, заглушить его вопли. Асмарраху подумалось, что все люди вокруг подняли головы и изумленно смотрят на них, но даже пыльные овцы не повели и ухом.

– Знали бы вы, как скучно сидеть тут, в забытом всеми уголке! Здесь даже ветер и тот никуда не спешит! А от Каи разве доброе слово услышишь? Уж она меня гоняет, словно раба! Пойди туда, да достань этого… – не унимался бородач, возбужденно размахивая руками.

– А я думал, что вы с ней так сдружились, что проживете остаток дней, словно муж и жена! Или кормилица тебе милее? – подначил сослуживца Кайлас.

– Простит меня Всеблагая, но нет! – взмолился Гаруул. – Я думал, что взбалмошней царевны баб нет, но чтоб я пива больше не пил!

Бородатый солдат осекся и опасливо посмотрел на Асмарраха, ожидая как минимум справедливой затрещины, но царевич и не думал сердиться, посмеиваясь в бороду.

– Но с мальчонкой все ничего, – спешно добавил он, решив все же обезопасить себя от гнева. – Растет немного. Аранấ о нем печется, но ее беспокоит, что у малыша так и нет имени. Говорит, что так не правильно!

– Я понимаю, – согласился Асмаррах, становясь серьезным. – Я дам ему имя, как только услышу его, но Боги не дают мне знамения. Наверное, потому, что я увез мальчика из его земли и теперь Иинат злится.

– Ну, об этом спроси Каи. Она целыми днями проводит в беседах с Богами, даже пальцем не пошевелит, чтобы кашу сварить! – отозвался Гаруул и тут же умолк.

Но царевич опять не выказал ни капли гнева. Он скорее был задумчив, нежели зол на слова подчиненного.

– Надеюсь, Боги открыли Мудрой свои знания… – бросил он, задумчиво почесывая бороду. Не заплетенная в приличествующие сану косицы, она кустилась, как молодая трава под вешним солнцем, грозя превратить наследника Самира в двойника Гаруула.

– Так или иначе, но я все для себя решил, – добавил наконец Асмаррах, прерывая затянувшуюся было паузу. – Мы должны вернуться в Кареш! Именно так я и велел передать маленькой царице, когда отсылал к ней Асана. Мы должны вернуть матери сына, а, может, и мне жену. Я должен поступить так, иначе Боги проклянут меня…

С этими словами он решительно повернулся к шаткой двери хлева и зашагал под палящие лучи солнца. Остальные потянулись за ним.

– Проклятого не проклянуть… – тихо обронил Гаруул, аккуратно затворяя хлев и надеясь, что его никто не слышит.

***

Поселение при храме Великого Быка было маленьким и довольно бедным. Само святилище возвышалось над остальными постройками, устало подставляя закатным лучам свои когда-то белоснежные стены. Сейчас штукатурка на них пошла трещинами и кое-где проросла веселой зеленью молодых побегов, тянувших свои листья к свету. Казалось, неукротимая молодость жизни здесь спорила с самой древностью камней.

Каи встретила их на пороге святилища. За все те дни, что царевич не видел старую жрицу, она еще больше похудела и побледнела, но взор ее неукротимых водянистых глаз по-прежнему сверкал холодным огнем.

– Рада, что ты нашел время и посетил нас, сынок, – слова старухи упреком резанули душу Асмарраха похуже ножа.

Царевич напрягся, готовясь к упрекам, но жрица подойдя к нему лишь похлопала холодной сухонькой ладонью по его щеке.

– Чего вздыбился, словно жеребец? – ворчливо спросила она, заглядывая цепким взором прямо в душу. – Я все та же, а вот ты, гляжу, изменился.

Неужели? В груди защемило и стало неуютно. Неужели она все видит?

За последний месяц Асмаррах и правда много о чем передумал. Размышления посещали его так часто, как никогда ранее, а вопросы все не иссякали. Теперь он с завистью оглядывался на прошлые «бездумные» годы, поражаясь, как мог не видеть столь очевидных истин.

– Осунулся весь, побледнел… Извелся с тоски? – тем временем продолжала старуха, разглядывая его. – Или беспокоит что?

Асмаррах расслабился. Нет, она не всесильна и не видит его внутренних ран. Мудрая жрица всего лишь смотрит на тело, но и этого хватает, чтобы, подобно матери, беспокоиться.

– Долгий рассказ, – выдавил из себя он, заставляя губы растянуться в улыбке. – Ты нужна мне, названная матерью. Нужна, как глоток молока для младенца. Но прежде всего я хотел бы видеть сына. Мне неспокойно за него.

Каи усмехнулась, сморщившись, как сушеная груша.

– Значит не забыл – это хорошо! Мальчику сейчас нужнее всего молоко, но и имя ему пора дать. Нехорошо, если человек живет под светом Иинат без него!

– Так отведи же меня к нему и помоги с выбором. Мой мальчик заслужил самое лучшее из имен, такое, что охранит его и перед людьми и перед Богами.

Асмаррах нетерпеливо схватил старую жрицу за рукав ее серого балахона. Сейчас он больше напоминал застоявшегося жеребца, чем полководца. Глядя на все это, Каи одобрительно закачала головой.

– Иди за мной и успокойся. Для того Иинат и хранит мою жизнь, чтобы помочь вам, – вздохнула женщина и повела гостей внутрь храмовых построек.

***

Младенец лежал в плетеной колыбели, завернутый в серую жреческую накидку, отчего и сам казался неестественно серым. О том, что мальчик жив, сообщало лишь тихое посапывание и движение свертка с хлебной кашицей, который он лениво сосал во сне. Этот ребенок совсем не походил на розовощекого громкого и пухлого Инара, являясь скорее его полной противоположностью. Только размерами дети были по-прежнему схожи. Несмотря на болезненную бледность кожи и вялость, сын Асмарраха значительно вырос.

Завидев гостей, кормилица вскочила с плетеного стульчика у колыбели и выронила шитье. Глаза девушки тревожно блеснули и опустились, скрытые ресницами, сама же она склонилась в почтительном поклоне, но даже в тусклом свете комнаты было заметно, как трясутся ее руки.

– Все хорошо, Арана. Господин пришел проведать вас. Мы скоро отправимся в Кареш, и твоя забота о малыше не будет забыта, – произнесла Каи, успокаивая ее. Она отлично понимала, что в недугах младенца почти всегда винят кормилицу.

– Да умножатся твои силы, господин. Я лишь делаю то, для чего созданы женщины, – зашептала девушка, не смея поднять головы. – У меня много молока, хватило бы на двоих, но юный царевич очень плохо ест и все больше спит…

Асмаррах шагнул к ней и взяв ее изможденное, но все еще хорошенькое лицо за подбородок, заглянул кормилице в лицо.

– Я знаю, что ты должным образом заботишься о моем сыне, Арана, и не виню тебя. Я хотел бы, чтобы ты и дальше была с ним, так как мать его далеко. Поверь, моя милость для тебя будет велика, лишь только мы вернемся в Ассубу. А теперь не бойся и покажи мне моего сына, – сказал он так мягко, как только мог.

В темных глазах девушки все еще стоял страх, но она распрямилась и нашла в себе силы подойти к колыбельке.

– Мне не открыта его судьба, Асмаррах, я не знаю, как долог его срок, но лучшее, что ты можешь для него сделать – подарить свое имя. В тебе, хвала Великой Матери, столько жизни, что хватит для двоих. Я научу тебя одному из скрытых обрядов, если ты не боишься. Может быть, передав сыну немного своей жизни, спасешь его… – почти неслышно прошептала старая жрица, пользуясь тем, что кормилица отвлеклась, чтобы обмыть ребенка.

– Поступай, как знаешь, мудрая. Мне не дано говорить с Богами, но я готов слушать тебя. Раньше я и подумать не мог, что ребенок может стать для меня драгоценностью. Но это так… Быть может и потому, что моим умом владеет женщина, что едва не ушла от меня, приводя сына на свет, – так же тихо отозвался царевич. Солнечное и легкое настроение, с которым он спешил сюда, исчезло, уступив место грозовым тучам тревог.

– Я хорошо помню, как жрица в храме тогда сказала мне, что если ее владычица Кареша выживет, Боги больше не пошлют ей детей. А если и пошлют, то прервут ее жизнь… – растерянно добавил он. – Так что я готов на все, лишь бы спасти сына.

– Потому так и заведено, что у мужчины много женщин, – недобро усмехнулась старуха. – А если Боги хотят наказать его – даруют одну! Не знаю как, но вы сильно прогневили владычицу Нижнего Мира. Ведь это ее гнев пожирает твое дитя. А как заслужить прощение – не ведаю. Потому и думаю, быть может, твой Бог обережет его.

Она аккуратно приняла младенца из рук кормилицы и показала царевичу. Мальчик не спал. Его большие темные глаза, не мигая, смотрели вперед, но он, казалось, не видел ни склонившегося над ним отца, ни старой жрицы. Казалось, его взгляд блуждает где-то за гранью этого мира.

– Похож на тебя, – проворковала старуха и протянула сверток мужчине. – Возьми его на руки, родитель, и иди за мной. Твой бог должен увидеть его и услышать имя. Жрецы помогут нам. Я не знаю обрядов твоей страны, но запомни, нарекая сына, ты должен дать ему семь капель своей крови. Ровно семь. Смотри, не ошибись. Сделай это так, чтобы никто не увидел, а потом разжуй вот эту травку и смажь слюной ему губы и между глаз.

– С этим беды не будет, – откликнулся Асмаррах, с огромной осторожностью принимая младенца, словно тот был нежнее крыла бабочки. Мой народ дает своим людям два имени: одно – тайное, его можно открыть только родным, а другое – для всех. Это нужно, чтобы уберечь дитя от злых духов. Потому, мы наречем его здесь, и все вы станете его семьей. Потом же я отнесу его к Небесному Отцу и попрошу для него защиты.

– Коли все так, что ж ты молчал! – фыркнула жрица раздраженно, но в ее глазах совсем не было гнева. – Это нужно было сделать сразу.

Она отошла к кормилице и что-то шепнула той на ухо. Девушка кивнула и, подхватив плошку с водой, в которой омывала дитя, выплеснула ее содержимое за дверь. Грауул, стоявший у самого выхода, ловко увернулся и выругался в бороду. Словно бы только заметив воина, Асмаррах подозвал его и попросил позвать и оставшегося снаружи Кайласа.

– Я хочу, чтобы вы все приняли это дитя, как принимаете меня. Разделите со мной его имя и оберегайте его, – сказал царевич, когда все собрались. – Пусть еще только один человек, кроме нас узнает его – мать, пока не придет ему пора выбирать себе супругу.

Присутствующие склонили головы в знак согласия и обступили ребенка.

– Пришедший в этот мир, я дарую тебе свое имя «Асмаррах» – наследие Самира. На языке же твоей матери оно значит «желанная драгоценность». Носи же его отныне и будь достоин его! – с этими словами он протянул к жрице свою правую руку, и та легонько надрезала ладонь маленьким серебряным ножом.

Алая кровь заструилась по загорелой коже и капнула на губы ребенка. Тот вздрогнул, словно бы приходя в себя, и в первый раз за всю свою жизнь улыбнулся.

– Прими этот дар в искупление и открой врата… – зашептала Каи.

С каждой каплей ее голос становился все тише, а речь неразборчивей. Когда же в рот малыша скользнула седьмая, старуха пошатнулась и повалилась на руки стоявшему рядом Гаруулу. Стоявшая наготове Арана, ловко перехватила восьмую каплю, зажимая рану тряпицей. А царевич, не отвлекаясь, завершил ритуал.

– Теперь я отнесу его в святилище. Надо бы устроить праздник, но я сейчас не имею больших средств. Тем не менее, Кайлас, сходи с Гаруулом в город и принеси пару кувшинов пива и сладких лепешек. Должно же было остаться хоть что-нибудь из привезенного Мархашем? – он пристально посмотрел в глаза Гаруулу.

– Будь радостен и спокоен, командир. Я сберег почти все из того, что ты послал нам. Я работал, как вол, чтобы женщины ни в чем не нуждались. Когда ты придешь сюда вновь, все будет, как ты желаешь.

Глава 30 Сомнение

Хоннит. Где-то в долине Нурт-ига. Юилиммин.

Никогда бы не подумала, что настолько не приспособлена к пешим путешествиям! Особого шарма к моим блужданиям добавляло и то, что передвигаться приходилось по ночам. Днем можно хоть немного поспать, не опасаясь гостей с той стороны, а во-вторых, беспощадное солнце настолько нагревало землю, что идти было сложно, а на придорожных камнях легко изжарилась бы яичница. Если бы у меня были яйца… Если бы… И это самое главное!

Первые три дня я питалась лепешками и сушеными фруктами, которыми снабдила меня тетушка Аминнат. Особого аппетита из-за стресса не было, иногда я буквально заставляла себя поесть. Но на четвертые сутки из запасов осталась лишь мука, а к своей цели я так и не приблизилась.

Обдумывая побег, я надеялась довольно быстро выбраться на тракт, ведущий к Вратам, ведь, насколько помнила, путь до столицы Хоннита верховой проезжал всего за два дня. Но или дорога по этому берегу Нурт-ига была значительно длиннее, или я где-то сбилась, пересекая многочисленные ручейки и речушки.

По пути я не раз видела отдельные дома и даже поселения, но выходить к людям боялась. Несмотря на окрашенные волосы и вымазанную ореховым соком кожу, я была совершенно не похожа на тех девиц, что способны гулять в одиночестве. В лучшем случае продадут в рабство, о худшем исходе думать совсем не хотелось.

Одно хорошо, напившийся при прошлой нашей встрече бог пока не появлялся. Даже в новолуние. Наверное, дело в зелье или же у богов похмелье божественного масштаба. И тем сильнее был ужас от мысли о новом визите Эрнааля. Он будет зол, очень зол… А ведь с каждым его прикосновением моя жизнь истончалась. Если не найду способ избавиться – сгорю.

Где-то на пятую ночь скитаний по Хонниту я поняла, что окончательно заблудилась. Еще вчера думала, что двигаюсь параллельно дороге, но найти ее не получилось. Всюду были лишь колючие кусты, острые камни да корявые низкие деревья. Потратив около часа на блуждание, и устав сражаться с непроходимыми зарослями, я решила вернуться назад к реке. Но вместо бурного потока в четыре шага, обнаружила болотистую низину, заросшую травой, жгущей даже сквозь дважды сложенную накидку. Не пройти! Я с отчаянием оглядела свои покрасневшие руки. Захотелось сесть и заплакать Да, что там заплакать – завыть от безысходности в голос.

Погасив первую волну отчаяния, я взяла себя в руки, развела огонь, чтобы разогнать мрак и вскипятить воды в маленьком бронзовом котелке. Глядя, как весело булькает мутноватая темная жидкость, я полностью успокоилась, но думать не получилось. Желудок бурчал, давая понять, что давным-давно пуст.

Готовка никогда не была моей сильной стороной. В своем времени я привыкла обходиться яйцами и колбасой с макаронами, отводя душу в гостях или в кафе. А в карешском дворце царевнам готовить и вовсе не полагалось. Ешь, что дают.

Следуя смутным воспоминаниям, что макароны по своей сути мука, вода и соль, я не придумала ничего лучше, чем засыпать немного муки в котелок. Вода вспенилась, немного побелела, по поверхности весело закружились разномастные комочки. Ища в потемках ложку, чтобы размешать их, я забыла, что другой рукой все еще держу мешочек с мукой. Белая струя муки заструилась в котел с новой силой, порождая пену. Опомнившись, я попыталась исправить ситуацию, но достигла успеха далеко не сразу, упустив в котел почти половину запаса муки.

Выругавшись словами, что смутили бы и карешского солдата, и погонщика волов, я попыталась исправить положение и растолочь комки, но едва не опрокинула варево.

– Ну уж нет, будем есть, что имеем, зато в следующий раз буду умнее. А так, если подольше поварить, все приготовится. Будем называть это… – аналога «пельменей» в национальной кухне я не знала, а потому конец фразы пришлось додумать.

Наивная… Разумеется комья не разварились, и, при попытке прожевать их, на язык мгновенно покрывала сухая мука. Тем не менее, я заставила себя проглотить получившееся блюдо, так как бунтующий желудок не позволял ни спать, ни идти. Тошнота подкатила, но я сжала челюсти и сглотнула ком, не желая расставаться с питательным клейстером, и часто задышала.

Словно соревнуясь с голодом в том, кто причинит мне больше неприятностей, рассвет выдался сырым и холодным. Привыкшая к жарким дням и душным теплым ночам, я никак не ожидала подобного. Даже закутавшись в оба шерстяных покрывала, я не могла согреться. Заснуть удалось лишь когда солнце заглянуло под зеленый полог корявого колючего леса.

– Завтра я точно отыщу тракт, а там уж, была не была, спрошу дорогу у людей, – пообещала я себе, закрывая глаза. – Не все же кругом торгуют рабами!

***

Несмотря на вчерашние мытарства, проснулась я до заката. Солнце, покраснев, еле пробивалось через зеленый полог листвы. Легкий ветерок играл в ветвях, принося с собой отчетливый запах пыли и дыма.

Я вынырнула из-под покрывал, замерла, словно вспугнутый заяц и еще раз втянула воздух. Да, пахло костром и даже какой-то едой. Значит, совсем не далеко кто-то разбил лагерь. Я напрягла слух, но вокруг лишь мирно стрекотали насекомые, да журчал ручей в зарослях жгучей травы.

– Подойду тихонечко и посмотрю. Если что, просто не пойду к ним, – подбодрила я саму себя.

Сборы были не долгими. Запаковав закопченый котелок в тряпицу, я завернулась поплотнее в покрывала и закинула на спину полегчавшую корзину со скудным скарбом.

– Скажу, что я дочь пахаря и носила на поле обед, – рассуждала я пробираясь через кустарник.

– Или торговка хворостом! – скептически хмыкнул голос разума. – Не умеешь ты складно врать, дорогая. Дочери пахаря совершенно нечего делать в прибрежном лесу, так далеко от полей.

Я только фыркнула. Живший внутри меня скептик, разумеется, был прав. Но если мне удастся выбраться на дорогу прежде, чем меня заметят, легенда станет немного весомее. Жаль только, что я совершенно не понимаю, где нахожусь.

Не знаю, какой леший водил меня ночью, но через пять минут резвой борьбы с кустами я увидела большой тракт, а запах пыли и костра стал преобладающим. Из цепких объятий леса я вырвалась на заросший полусухим кустарником склон, у подножья которого песчаной лентой раскинулась дорога, ширина которой не уступала главным торговым артериям Ассубы. И это был не тот тракт, вдоль которого я шла, убегая из дворца.

Справа внизу виднелись низенькие строения дома для странников, местного аналога гостиницы и харчевни. Его посеревшие и облупившиеся от дождей стены говорили о том, что домик повидал множество гостей на своем веку.

Обнесенный низеньким забором двор был почти пуст, только под одним из навесов я разглядела простенькую повозку, бедное подобие той, в которой путешествовала когда-то сама. Рядом стояла оседланная лошадь, а коренастый слуга резво впрягал в тарантас вторую.

Я замерла в нерешительности. Можно, конечно, выбраться к людям сейчас, но кто знает, сколько их и откуда они. Можно дождаться их отъезда и спросить дорогу у хозяев, но к местным у меня доверия было даже меньше, чем к прохожим.

Пока я топталась на склоне, из дома вышли приезжие: двое мужчин, судя по одежде не большого достатка, и две женщины в столь же простых одеждах. Одна их них, держала в руках сверток, но что это было, я поняла только тогда, когда она бережно передала свою ношу одному из своих спутников. Ребенок!

Я почувствовала прилив сил. Молодая чета с ребенком и при них родичи да челядь. Такие вряд ли будут обижать голодную оборванку, если та вежливо спросит у них дорогу. Может быть, даже накормят! Надо только позволить им немного отъехать, а потом уж догонять. Сделать это не так уж трудно, даже для такой хрупкой девушки, как я, повозка катится медленно.

Рассуждая так, я еще немного понаблюдала за путниками. Как только повозка выкатилась со двора, выбралась из кустов и зашагала им в след.

Но догнать повозку оказалось сложнее, чем я полагала. Ноги, исколотые и натертые, еле двигались по разогретому песку. К закату я валилась от усталости, голода и жажды, и думала только о том, чтобы не упасть. О своих планах я почти забыла, но в ноздри вновь ударил запах дыма. Путники расположились на ночлег на придорожной поляне.

– Людей здесь ходит много, но надо бы убедиться, что тебя поймут, – с этими словами я обогнула поляну по краю и притаилась за ближайшим кустом.

Лагерь манил светом костра, обещая тепло. Но больше всего соблазнял запах похлебки, что готовила молодая женщина. Ее спутница сидела рядом с повозкой и качала корзину с ребенком, а трое мужчин мирно беседовали о чем-то под огромным деревом, заставшем, наверное, начало времен. Их речь казалась мне смутно знакомой, но я никак не могла определить страну. Я слышала ее раньше, точно слышала…

Через некоторое время молодуха крикнула своих спутников к котлу. Ее речь я поняла без труда – она говорила по-карешски.

Сердце радостно застучало. Я хотела было выбраться на дорогу и пойти знакомиться, как подобает, но холодное лезвие ножа коснулось горла, а тихий, но суровый голос сзади явно посоветовал мне вести себя разумно. Это было понятно и без перевода.

– Не убивай меня! Я всего лишь заблудившаяся путница! – пролепетала я, боясь шелохнуться.

Одного из мужчин на поляне не хватало. Я помнила, как он вставал, но дальше совершенно забыла о нем, обрадованная звуками родной речи. А он , оказывается, заметил и выследил меня.

– Медленно выходи на поляну, – прорычал мне на ухо владелец кинжала и что-то крикнул спутникам.

Я опустила голову и шагнула в неяркий круг света их костра.

– Посмотрите-ка, какую добычу я поймал! – заорал мой пленитель на карешском. Его голос показался мне громом небесным. Я вжала голову в плечи, пряча глаза.

– Давай-ка посмотрим, кто под покрывалом, – басовито отозвался один из мужчин и стянул с моей головы покрывало, а вместе с ним и ленту, кое-как сплетавшую волосы.

Нечесаные локоны рассыпались по плечам, закрывая лицо, а я только сильнее сжалась. Больше всего на свете мне хотелось сейчас провалиться сквозь землю.

– Не убивайте меня, славные люди! – взмолилась я. – Заклинаю вас именем Великой Матери и супруга ее! Я всего лишь заблудившаяся девушка и ищу дорогу в родную землю.

– Заблудилась и от того таишься в темноте, как злой дух? – недоверчиво протянул тот, что все еще стоял за моей спиной. – Может быть ты галлаху или уту-уну, но превратилась в девушку, чтобы обмануть нас?

Я вздрогнула, теперь, когда в голосе моего пленителя поубавилось злобной хрипоты, он зазвучал знакомо, но страх сковал меня, мешая мыслить.

– Чего это вы там удумали? Разбудили мне дитя! – раздался недовольный и холодный женский голос с той стороны, где стояла телега. – Арана, посиди-ка с ним, а я посмотрю, что за демона выловил этот неугомонный!

Этот голос был мне настолько знаком, что от волнения у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

***

Когда сознание вернулось, я лежала на чем-то довольно мягком. Свет костра стал ярче, его языки ласкали теплом левую половину моего лица.

– О променявший разум на базаре, разве можно так пугать девочку? Такая тощая что тебе, быку, сделает? – отчитывала невидимого собеседника старуха, а тот боялся и рта раскрыть, лишь мычал.

– Действительно, она похоже из Кареша. Может отстала от каравана? – этот тихий голос я бы узнала из тысячи. Только боги знают, сколько ночей я молила о встрече с тобой, мой Хассин. Но почему же ты не узнаешь меня?

Слезы покатились из глаз ручьями, а в груди заныло, словно туда всадили кинжал.

– Принесите-ка теплой воды! – скомандовала Каи и ее сухие, но сильные руки заставили меня сесть.

– Это же надо так довести себя, бедное мое дитя! – заворковала она, вкладывая мне в руки глиняную плошку с питьем. – Выпей-ка скорее. Тебе надо успокоиться.

Медово-пряный аромат ударил в нос, заставляя дышать, но тело совершенно отказывалось слушаться, потрясенное ситуацией.

– Как! Как он мог меня не узнать! – вопила нежная половина души, ранее явно принадлежавшая Юилиммин.

– Ты его тоже не узнала, – пытался урезонить ее голос разума.

– Он был далеко, да еще и в дурацкой шапочке! – оправдывалась та.

– А у тебя крашеные патлы и перепачканная кожа. Да ты и сама бы себя не узнала! – рявкнула я сама на себя и немного успокоилась. А ведь верно, за неделю брождения по лесам от холеной царицы Кареша не осталось и следа! С обмотанными, словно мумия, руками… Битая и перекрашенная, словно угнанная машина!

Я улыбнулась собственной шутке и снова сделала попытку пошевелить руками. На этот раз они послушно поднесли чашу к губам. Теплая сладость напитка коснулась горла, возвращая к жизни. Я осушила чашу в два глотка и подняла глаза на сидевшую рядом женщину. За те месяцы, что я не видела ее, Каи еще больше высохла и постарела. Водянистые глаза стали почти прозрачными, а зрение упало, от чего жрица начала близоруко щуриться.

«И это тоже вина, за которую платить мне», – с ужасом осознала я.

– Больше пока не дам, не проси! – проскрипела старуха, принимая чашу из моих рук. – Вот поспишь хоть полночи, тогда и поешь.

Она легонько, но твердо толкнула меня в грудь и я поняла, что глаза совсем слипаются. Что-то невозможно далекое из глубин детства обняло меня.

– Прости меня, мама… – прошептала я и отключилась.

***

Хоннит. Где-то в долине Нурт-ига. Асмаррах

Вечер собирался быть весьма необычным.

– Там за кустом кто-то есть. Следит за ними… – тихо произнес Кайлас, когда они сидели под деревом в ожидании ужина. – Я вижу, как блестят его глаза.

Охотник легким движением указал на заросли, что начинались в пяти шагах от них. Царевич всмотрелся, но ничего не увидел, а вот Гаруул согласно тряхнул бородой.

– Зверь или человек, – добавил он.

– Человек, – в охоте и слежке Кайласу не было равных. Выходец Кайнака чуял зверя за три полета стрелы, а неосторожного человека и того дальше.

– Я услышал, когда он пошевелился. Но не смотрите в ту сторону, заметит и уйдет, – добавил он.

– Возможно, владелец того дома у дороги, – предположил царевич. С третьей попытки он поймал отблеск света в глазах притаившегося врага. В этой стране друзей у него не было.

– Не зря мне показалось, что он хитер, как шакал. Да и с виду похож на крысу. Должно быть, незаметно шел за нами. Арана и ребенок – лакомый кусочек для разбойника, – хмыкнул Гаруул.

– Нет, – возразил Кайлас. – Наш гость гораздо меньше. Через такие заросли рослый человек без шума не продерется. Скорее всего, послал шпионить за нами своего мальчонку.

– Сейчас узнаем, кто там, – Гаруул лениво поднялся, всем своим видом показывая, что его влечет нужда. – Надеюсь, я подкрадусь не слишком громко.

Словно бы помогая, от костра закричала Арана, зовя кушать. Мужчины поднялись, и не спеша двинулись к ней, стараясь не поворачиваться спиной к зарослям, в которых скрывался враг.

– Все готово, а где Гаруул-аба? – защебетала девушка, раздавая миски с похлебкой. – Каи-ата придет попозже…

За последние дни Арана несколько привыкла к новым спутникам и из безмолвной служанки превратилась в милую молодую женщину. Раньше опускавшая глаза при виде царевича, она теперь позволяла себе не отводить взгляд и даже улыбаться.

– Я… – она хотела сказать еще что-то, но из кустов раздался страшный голос Гаруула, приказывающий неизвестному выйти на свет. Листва зашумела, и из тени шагнуло непонятное существо. Это определенно был человек, мало того, женщина или девочка.

Невысокая, очень худенькая с копной спутанных темных волос, она сжалась словно воробушек под холодными взглядами присутствующих. Асмарраху даже стало жалко ее, такой заморыш не мог причинить никому зла. Он хотел было осадить своих воинов, но не успел. Из повозки выбралась Каи, а далее события понеслись, как взбрыкнувшая лошадь. Услышав голос старухи, девушка словно окаменела, пошатнулась и упала.

На миг царевич даже поверил, что это и впрямь злой дух, раз слова жрицы Всеблагой повергли его. Кайлас, Гаруул и Арана то же застыли в ужасе. Не испугало это только старуху. Она быстро присела рядом с девушкой и склонилась.

– Живая, – проворчала жрица, поднимаясь. – Я хочу осмотреть ее. Перетащите-ка несчастную на мою постель. Ей совершенно нельзя лежать на земле.

Тон старухи был настолько спокоен и тверд, что никому и в голову не пришло ей перечить. Кайлас легко подхватил бесчувственное тело и понес его туда, куда указала жрица.

– Что ты скажешь нам, мудрая? – спросил Асмаррах, видя, что обследование завершено.

– Скажу, что она никакой не демон. Не совсем обычный, но вполне человек.

– Вот именно, что не обычный! – фыркнул Гаруул. – Смотри, как бы она не прокляла нас всех!

Пока старуха и бородач спорили, Асмаррах подошел поближе. Лежавшая на матрасе молодая женщина казалась вытесанной из камня статуей. Каи слегка отмыла ей лицо, и теперь цвет ее кожи бросался в глаза. Даже Юилиммин не была столь мертвенно бледной. Разве только в тот раз…

В голове мучительным кошмаром всплыли воспоминания об обряде: чуть залитый красным мрак пещеры и неподвижное мертвенно-бледное тело на каменном алтаре. Или это не то? Или это было позже, в жутком подземном святилище карешских богов? Липкий страх снова всплыл из глубин сознания. Асмаррах поморщился и замотал головой.

Пойманная ими «шпионка» была очень слаба. Каи никого не подпустила к ней, ворчливо отгоняя любопытствующих от матраса. А потому царевич, распределив очередь стражи между мужчинами, отправился спать.

Утром его растолкал зевающий Кайлас. Солнце еще не показалось, но небо на востоке побелело, готовясь принять новый день. Прохладный воздух был чист и влажен. Асмаррах с наслаждением сделал несколько глубоких вдохов и огляделся. Под деревом, рядом со сладко храпящим Гаруулом, возился, укладываясь, кайнакский охотник. А у повозки, полускрытые утренним сумраком, сидели две замотанные в покрывала фигурки: Каи и та девушка. Судя по всему, они вели долгий разговор, но делали это так тихо, что подошедший к кострищу Асмаррах едва уловил голоса. Когда же он наклонился к котлу зачерпнуть чашу едва теплой воды, обернувшаяся на шум Каи смерила его подозрительно долгим взглядом.

Царевичу вдруг стало по-детски любопытно, о чем они говорят. Старая жрица не тратила бы свое время на пустую болтовню, значит, вчерашняя гостья для нее интересней случайной прохожей. Он присел на корточки и превратился в слух, попивая воду.

Словно бы назло ему женщины зашептались еще тише. Из обрывков слов и интонации Асмарраху удалось понять лишь одно: Каи пытается что-то втолковать оборванке, а та, видимо, не горит желанием это делать. Голос старой жрицы был ворчлив, но того самого ледяного приказного тона, обычно отбивавшего у собеседников всякое желание спорить, не было. Девушка же говорила спокойно, тихо и твердо. По всему было понятно, что старухи она уже не боится.

Из своего положения он мог наблюдать за собеседницами только через мутное отражение в пузатом кувшине. Лиц не разглядеть, только движения. Однако было заметно, что вчерашняя гостья постоянно смотрит в его сторону, после чего голосок ее совсем стихает.

Царевич так уже привык прислушиваться, что совершенно опешил, когда девушка внезапно вскочила и закричала

– Почему ты не хочешь понять, я не могу! Все случилось из-за меня, и я не хочу быть тяжестью для всех вас!

От неожиданности Асмаррах обернулся и быстро подошел к ним. Обе женщины застыли друг против друга, словно готовые к драке тигрицы. Гостья гневно свела темные брови и, не мигая, глядела на собеседницу глазами, цвет которых царевич бы никогда не смог забыть. Сердце в его груди вздрогнуло, пропустило удар и вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать.

– Одна ты этот камень не сдвинешь, но где не справится один, сделают семеро, я так думаю, – услышал он довольный голос старой жрицы.

Глава 31 Где не справится один, сделают семеро

Хоннит. Юилиммин. Немного ранее.

Разговор давался нелегко. И пусть совершенные в прошлом поступки формально были не мои, вину за них я ощущала в полной мере. Это чувство жгло огнем при каждом взгляде в глаза старой Каи, сдавливало горло после каждого ее ласкового слова. Тем не менее, мы говорили.

Оказывается, жрица каким-то неведомым мне образом догадалась о том, что в теле карешской царевны теперь попеременно обитают две души. Правда ее объяснение этому было несколько иным, но я решила не посвящать наставницу в излишние тонкости. Более насущной проблемой были визиты Эрнааля и, как оказалось, проклятие, лежащее на моем сыне.

Осмотрев незаживающие ожоги, Каи сокрушенно покачала головой. А вот содержимое моих фляг вызвало у нее неподдельный интерес.

– Ты делаешь успехи, моя девочка. Не дай тебе Всеблагая иной доли – стала бы мудрейшей, – ухмыльнулась она, послушав мой рассказ про настойки. – Мы применяем подобные методы, но для получения таких снадобий приходится подниматься почти до Небесного Чертога, туда, где рассыпано серебро Иинат.

Разговор о лекарствах немного отвлек меня и позволил раскрепоститься. Я не видела ни обиды, ни ненависти в водянистых глазах мудрой. Эта женщина смотрела на меня, словно мать. Как будто и не было всех этих месяцев безумного гнева Юилиммин, словно бы я никуда не исчезала.

Мы проговорили всю ночь, пока сереющее небо не напомнило мне о времени.

– Скоро утро, мне пора идти…

Как ни горько было так поступать, но это решение казалось сейчас единственно верным. Сейчас только посмотрю на сыночка и уйду. Зачем тревожить чувства? Возможно, я покину этот мир уже в следующее новолуние, и меньше всего хотела бы, чтобы Хассин увидел, как это происходит. Смотреть, как любимый мучается в предсмертной агонии и никак не мочь этого изменить – слишком тяжелое испытание для любого человека. Пусть лучше я останусь в его воспоминаниях красивой, чем он будет созерцать покрытую мокнущими ранами плоть. Не узнал и ладно. Так даже лучше.

– Далеко ли собралась, сиятельная? – тихий голос Каи был полон непонимания.

– Хочу как можно скорее достигнуть Врат. До того, как Аннан направит свою колесницу в Небесный Чертог. Только стены храма защитят меня от того, кто приходит ночью…

– Дела, приключившиеся с тобой чудны, но зачем убегать? Разве не хочешь обнять своего мужа и сына? – жрица легонько дотронулась до моего плеча, но от этой ласки на душе стало только хуже. Если не уйду сейчас, уже не пересилю себя. Оставаться рядом с ними – эгоизм. Разве я могу рассказать о том, что со мной произошло Асмарраху? Разве я могу позволить ему увидеть себя в таком виде? Ведь для него будет хуже вечной муки знать, что со мной и быть бессильным помочь!

– Очень хочу, – зашептала я, сдерживая слезы, – но не могу. Пойми, не могу…

– Но что ты сделаешь одна? Разве разумно не принимать помощи в таком положении? Мы ведь тоже идем в Кареш! – попыталась вразумить меня жрица. – Да, сейчас мы можем не многое, но Всеблагая хранит нас. Наши планы без тебя подобны грязи под ногами. Твоя земля без тебя – бесплодная глина! И если Иинат не приходит к тебе, то я проведу тебя к ней. Мы дойдем до самого порога Небесного Чертога, но узнаем, как спасти тебя и дитя!

Ее слова были словно бальзам на раны. Эгоистке внутри меня страшно хотелось остаться, укутаться в заботу ближних, скрыться за ней, как за каменной стеной. Но разве я должна так поступить? Да, не я обидела каждого из них, не я обвиняла, но я должна искупить вину. Я не могу рисковать ими, хоть и хочется переложить свои проблемы на чужие плечи.

Гнев на собственную мягкость накатил внезапно. Я не помнила, как поднялась. Слезы мешали видеть, и стало трудно дышать.

– Почему ты хочешь понять, я не могу! Все случилось из-за меня, и я не хочу быть тяжестью для всех вас! – слова грохотом камнепада обрушились на утреннюю тишину. Пространство вокруг меня стало схлопываться, вынуждая держаться взглядом за серую фигурку жрицы, словно за спасительный круг. Внезапно горьких запах костра и трав ворвался в угасающую реальность. Он кружил голову, пробуждая воспоминания и заставляя жить и дышать.

– Ты этот камень не сдвинешь, но где не справится один, сделают семеро, я так думаю, – тихие скрипучие слова и запах подхватили меня, не давая захлебнуться в круговороте чувств и душевных метаний.

– Но я же сильная. Разве я могу… Разве я должна перекладывать свои проблемы на других? Это мое дело, мое и Юилиммин, если уж на то пошло! – упрекала я саму себя. – Но никто не может помочь, никто! Разве ты забыла, чем принято платить за избавление от проклятья? Разве мало помнишь подобных историй?

– Я поклялся перед Богами, что буду твоим щитом и клинком. Тебе не нужно быть сильной, когда я рядом. Просто больше никуда не исчезай! Просто будь со мной и я раздвину горы и покорю любых врагов. – зашептал мне на ухо тихий, словно дуновения ветра, голос. – Тебе не нужно быть сильной, будь собой, мой удивительный Цветочек.

Слезы, и без того застившие глаза, хлынули ручьями.

– Почему? Почему они не проклинают меня? Ведь я… Я чужая здесь! То, что случилось со мной, больше похоже на сказку… На очередное видение, посланное Тиссерит. На очередную ложь, внушенную Эрнаалем. Что если я сплю?! Это сон? – мысли метались в голове, сводя с ума. Только запах и тепло знакомых рук постоянно напоминали о себе.

– Попробуй дать ей вот это. Девочка слишком многое пережила. Ее ши* стоит на пороге, но я не позволю духам забрать этот разум! – услышала я, словно сквозь вату. – Давай же! Не стой столбом!

На лицо снова дохнул утренний воздух, и что-то теплое коснулось губ.

– Выпей. Попробуй. Я прошу…

Я сделала осторожный глоток, боясь вспугнуть эту чудесную реальность. Жидкость была слегка вяжущей и горьковатой. Что-то знакомое… Валерианка?

– Хорошо. Давай еще немного… – снова зашептал на ухо низкий голос, и чашка требовательно качнулась.

– Только бы не очнуться в больнице! Только не туда… Пусть я снова проснусь в одиночестве, но в одном мире с ним! – взмолилась я, глотая питье.

– Приходи к моим чертогам… – голос, отозвавшийся на этот раз, был знаком, но пугающ. Я слышала его уже дважды, но всякий раз он приносил в мою жизнь коренные изменения, которых я не желала. Не сейчас!

На этот раз слова звучали глухо, едва различимо, словно их обладательницу кто-то запер в большой кувшин. Где-то в глубине меня крохотная частичка саркастично ухмыльнулась.

– Приди в край из серебра, чтобы найти путь за порог… Моли охотника, пока рога не указали вверх… Моли, чтоб даровал тьме одну из своих стрел… Проклятый огнем да станет твоим клинком…

Всполошенные мысли перестали скакать туда-сюда, уступая место логике. Я давно заметила за собой тот факт, что стоит мне начать думать, я сразу успокаиваюсь. Самое сложное – первый шаг.

– Божественные послания всегда запутаны, но, кажется, на этот раз я почти понимаю, о чем она, – успела подумать я прежде, чем сон заставил глаза закрыться. – Как не вовремя…

***

Когда сознание вернулось, вокруг была снова темнота, едва освещенная всполохами костра. Но у огня люди сидят начиная с каменного века. Воздух вокруг пах сухой травой, пылью и дымом, но это опять не дало ничего. Тело немного ныло, правда значительно слабее, чем при прошлых переходах. Может быть просто обморок? Нужно вставать, какой бы не оказалась эта реальность…

Руки пошарили вокруг, ища опору, я заставила себя сесть. В глазах потемнело, но лишь на мгновение.

У костра сидели те, кого я так боялась потерять. От облегчения я, должно быть, вскрикнула, потому что они тут же обернулись.

– Как ты себя чувствуешь? – озабоченно спросил Асмаррах вставая и помогая подняться Каи. Не дожидаясь моего ответа мудрая налила воды из котла и бросила в чашку каких-то трав из поясной сумы.

– Вот, пусть прежде выпьет, – потребовала она у царевича, протягивая питье. Тот послушно кивнул и вложил чашу в мои руки.

Тепло глиняных стенок согрело руки, аромат растревожил чувства.

– Я не хочу больше спать! – взмолилась я, утопая в темных глазах любимого человека.

– Выпей, будь послушной, Цветочек, – произнес он мягко. – Каи хочет, чтобы ты быстрее поправилась.

– Но у меня совсем нет времени спать! Я должна идти! Мне было видение! – не уступала я. Почему он не понимает? Или это все-таки сон?

Я рванулась, но сильные руки не позволили даже подняться.

– Ты устала, напугана и боишься, что будешь нам обузой. Но я искал тебя… Понимаешь, я шел к тебе. И если до этой встречи я обдумывал, что скажу при встрече, то теперь понял, слова – прах под ногами идущих, – тон Асмарраха был спокойным. От звуков его голоса хотелось свернуться клубочком и заурчать, словно котенок. Но сильная и независимая внутри меня и не думала поднимать белый флаг.

– Но… Но я не совсем… Я была не до конца честна с тобой…

В глазах любимого промелькнуло удивление, сменившееся странной усмешкой.

– Я не жрец и не умею говорить с Богами. Скажи мне просто, та ли ты женщина, что поклялась быть со мной на алтаре Аннана? – тихо спросил он.

Я кивнула, а он вдруг засмеялся и обнял меня, расплескав содержимое чаши.

– Я не хочу знать ничего больше. Это как на войне. В битве солдат просто верит своему командиру и слушает его. Простому воину не нужно знать все ходы и планы, чтобы победить. Он просто верит в тех, кто все просчитал. Так и теперь… Я нашел ту, в которую влюбился, я нашел свою жену и мать моего сына. Теперь я спокоен и могу решать дела, подобающие мужчине. Так и тебе не обязательно знать все мои печали, но если ты будешь на моей стороне – я все решу.

Слегка придушенная объятьями, я слушала этот удивительный монолог. Как все, оказывается, может быть просто… Неужели он может просто принять меня? Но смогу ли я? Нет… Не смогу… Здесь что-то не так! Люди не могут так слепо доверять, тем более человек, про которого современники напишут, что он «безжалостен, словно пустынный ветер и столь же неукротим».

– Но как ты можешь быть жив? Я… Мне было видение, что тебя убили… Ты погиб в том ущелье…. Ущелье Кха! – вдруг прошептала я, отстраняясь. Все вокруг снова начало казаться нереальным.

– Владычица Нижнего Мира солгала тебе. У нее язык змеи. Вот, выпей и успокойся. Ты не спишь и не заснешь до вечера, обещаю! – вмешалась, сидевшая до этого молча Каи.

Я затравленно посмотрела сперва на нее, потом на Асмарраха. Но оба они были совершенно спокойны. Мало того, сидевший у костра Гаруул, смотрел на сцену утешения меня все с той же фирменной улыбочкой, из-за которой мне частенько хотелось запустить в него чем-нибудь, как когда-то в горах. Но обуви было жалко.

– Я не знаю, что открыли тебе Боги, но я действительно дрался в этом ущелье и едва не погиб там. Но, хвала Эну, верные люди остались в Самире. Если ты захочешь, я расскажу тебе обо всем, но это долго. Кайлас был там со мной. Он подтвердит мои слова, – протянул царевич, предпринимая очередную попытку напоить меня.

Широкоплечий мрачного вида воин кивнул.

– Они твои солдаты. Они скажут все, что ты захочешь! – фыркнула внутри меня сильная и независимая, но уже через секунду мне стало очень стыдно за такие слова.

Асмаррах одним движением стянул с себя серую канди. По правому плечу на грудь спускалась алая змея огромного шрама. Я спрятала лицо в ладонях, скрывая пылающие щеки.

– Еще немного и не пить нам пива! – присвистнул Гаруул пораженно, а старая жрица принялась рыться в своей суме.

– Не женщине надо такое показывать, а мудрым! – бросила она сердито, отстранив меня от мужа и присев рядом. – Чудо совершил тот, кто исцелил такую рану. Почла бы я за честь поговорить с таким человеком. Но хоть нутро и закрыто, тебе требуется следить за шрамом. Через такое место легко проникает гнилая хворь и горячка.

Такое обыденное ворчливое поведение старой жрицы отрезвило меня. Разве бывает подобное во сне? Зачем бы зловредной Тиссерит посылать такие видения?

Я еще некоторое время просто сидела на земле, глядя на суетящуюся вокруг Асмарраха Каи. Тепло глиняной кружки грело руки, а камни впивались в поджатые ноги. Все было обыкновенно и естественно, как почти никогда не случается во снах. Я сама не заметила, как отпила отвара. На этот раз чаек был сладковатый, словно от корня солодки. Сразу вспомнилось детство и бабушка, поившая вымокшую под дождем внучку чем-то подобным. Я тогда тоже отказывалась и брыкалась, и только бутерброд с маслом и абрикосовым вареньем смог сломить мое упорство.

– Прости… – тихо шепнула я, подсаживаясь обратно к мужу, когда мудрая закончила обрабатывать шрам. – Столько всего странного произошло со мной, что я опасаюсь верить собственным глазам. Но, наверное, именно поэтому я и не умерла… Что-то внутри заставило меня жить, не дало опустить руки. Но я хожу по самому краю этой жизни. В ночь, когда колесница Аннана не поедет по небу бог обмана и вражды Эрнааль снова придет за мной. Как не береги масло, кувшин все равно опустеет. Быть может наступит час, и я не смогу спастись. И меньше всего на свете я хочу, чтобы ты видел это. Да, я та, что клялась быть с тобой, я не отрекаюсь. Но мое тело гниет от прикосновений бога, мои волосы черны, как ночь, а кожа, словно у пастушки. Разве ты сможешь любить меня такой? Даже Иинат почему-то не слышит меня. Золотой цветок Кареша завял и засох, впереди только темнота Нижнего мира.

Асмаррах долго молча смотрел мне в глаза, а потом осторожно взял мои руки в свои.

– Позволишь? – словно спросили его глаза, и я кивнула. Пусть увидит сам.

Повязки ослабли, освобождая покрасневшую, словно обожженную кожу. Я поморщилась – зрелище не из приятных. Мои ежедневные протирания ран спиртом позволяли избежать появления волдырей, но заживать божественные отметины не спешили.

Краем глаза я заметила, как удивленно и испуганно глядел на мои раны Гаруул. Неужели он так брезглив или уже встречался с подобным? Бред! Наверное просто жалеет меня.

– Будь тот, кто оставил на тебе эти отметины хоть трижды богом – я убью его! – прорычал Асмаррах, едва сдерживая гнев. Его пальцы на мгновение стиснули мою руку, но тут же хватка ослабла.

– Будь он хоть семь раз бессмертным – я убью его! Даже если мне придется сойти за ним в Нижний Мир… – в глазах царевича зажглось всепоглощающее пламя ярости. – Скажи, мудрая Каи! Скажи, убивал ли кто-нибудь бога?!

Не успела старая жрица и рта расткрыть, как историк внутри меня возликовал. Не знает она, так знаю я! Пусть не навсегда, но богов убивали, заточали или изгоняли! В эпосе разных народов можно найти довольно много сказаний об этом.

– Я знаю лишь одну легенду… – голос Каи звучал глухо и устало. – В народе степей говорят, что в давние времена жил среди них мудрец-улмас. Был он до того умел в заклинаниях, что поймал как-то их бога ветра в кувшин с забродившим медом. И до того он гордился собой, что забыл обо всем, а без ветра в поле и трава не родит и птица не летит. Говорят, что рассердился на улмаса за это сам бог-земля и послал шулмасов, чтобы те вызволили его брата-ветра. Обратились шулмасы в красивых дев на кобылицах и стали танцевать перед колдуном. А он веселился и так сильно бил себя по ляжкам, что кувшин с ветром треснул. Говорят, что так осерчал на улмаса бог-ветер, что разметал его, словно пыль. Только волосы колдуна упали на траву и превратились в касы – ковыль-траву.

Кувшин с забродившим медом, говоришь? У меня есть нечто получше! Мне вспомнился последний визит Эрнааля. Захмелевший бог, неловко выпавший в реальность, даже не заметив этого. Его пьяные жалобы…

Я тихо засмеялась от радости, чем вызвала недоуменные взгляды остальных.

– Я знаю еще несколько легенд о том, как повергали богов. И теперь это не кажется невозможным. Если Всеблагая услышит, то мы найдем выход.

***

Весь вечер мы обсуждали сложившуюся ситуацию. Только молчаливая кормилица Арана сидела в стороне, время от времени бросая на нас ревнивые взгляды, так как малыш дремал у меня на руках.

Раньше я считала, что рассказы мамочек о том, какие у них чудные детки – пустые похвальбы, гормоны. Но взяв на руки своего ребенка, я ощутила себя бесконечно счастливой. Маленький Асмаррах выглядел бледненьким и сонным, но его огромные карие глаза были точной копией отцовских. От меня, вернее от Юилиммин, ребенок не взял ничего. «Рецессивные аллели внешне не проявляются, но удивительно обнаружить само их наличие у представителя столь небольшой народности…» – всплыли вдруг в голове слова Татьяны. Сразу вспомнился тот вечер, когда пришли результаты секвенирования. Биологи были очень удивлены, а я узнала много новых слов.

– Не похож и ладно! – решила я, прижимая сверток к груди. – Будет красавцем, как его отец…

Зато пах сыночек сладко: молоком, травами и солнечным днем. Жаль, что я не могу покормить его, не смогу остаться рядом, если мы не победим богов. Но хоть несколько дней я буду с ним. В этом мире у многих детей нет и этого. Если мы победим, у моего мальчика ни в чем не будет нужды. В конце концов, он наследник Карешских земель. А всех несогласных с этим ждет незавидная участь. Если на карту поставлена жизнь моего ребенка – я не буду гуманной к врагам. И как Юилиммин могла отдать такое чудо в лапы Тиссерит? Наверное, лишь потому, что не успела обнять его…

О прежней владелице своего тела я в последнее время вспоминала редко. Мое сознание уже настолько слилось с физиологией тела, что я едва могла разделить воспоминания до и после. Жизненный опыт и знания прошлого сохранились, но с каждым я все больше ощущала себя на своем месте, и не собиралась его терять.

– Раз уж вы оба так хотите в Кареш, то туда нам и путь, – медленно рассуждала Каи, обдумывая мой рассказ о последнем видении. – Надлежит нам испросить милости у Всеблагой и Быка ее. Великие жертвы принести у Чертога, как сказано. Без Богов человеку задуманного не исполнить, а времени мало.

– Да и не богаты мы нынче дары приносить, – вздохнул Асмаррах. – Я пришел сюда без позволения своего владыки и не могу просить ничего.

Я ласково посмотрела на мужа. Судя по всему, его тяготило собственное своеволие, но о сделанном выборе он не жалел.

– Думаю, что это меньшая из наших бед, – развеяла его тревоги старая жрица. – Жертвенная кровь может быть и птичьей. Об остальном позаботятся твои люди. Сейчас, в пору урожая, всем нужны лишние руки. Но нужно выбрать правильное место…

– Я приказала восстановить храм во Вратах во славу Двоих, мудрая. Работы там еще много, но завалы разобраны и алтарь цел. Только вот страшно мне. Именно оттуда меня похитили для вероломного Кумиш-Шебеша. Не привел ли он теперь туда своих людей после моего побега? Не напал ли он на мою землю?

Ох, во всей этой кутерьме я совсем забыла, что более-менее полное представление о моих злоключениях имеет лишь Каи. Асмарраху же информацию нужно было выдавать потихоньку, чтобы гнев самирского царевича было можно сдержать. Теперь же он вскочил, стиснув от гнева кулаки, и быть беде, если бы его товарищи не удержали его.

Бледный, с горящими пламенем Кесхала глазами он стряхнул обоих воинов, словно котят, но пик безумной ярости уже был позади.

– Я хочу знать, все сказанное тобой – правда? – прорычал он, прикрывая глаза. – Ты уверена, что все это сделал правитель Хоннита, да забудут Боги о своей милости к его землям?

Я вздохнула. Кота в мешке нельзя прятать бесконечно…

– Я хотела уберечь тебя от гнева, муж мой. Старалась, чтобы ты узнал все с холодной головой. Но да, владыка Хоннита выкрал меня, клянусь именем Всеблагой! Нанял горцев, а потом его люди зарезали их на перевале. И это было страшно. Но еще страшней было то, что этот царь предложил мне: принадлежать ему или умереть… Мне, владычице Кареша и твоей жене! Его люди сделали это с моими волосами… – я тряхнула черными кудрями, сбрасывая с головы покрывало. Казалось, огонь Асмарраха перешел ко мне. Меня затрясло от злости, стоило лишь вспомнить тот злополучный вечер. Никогда раньше не желавшая смерти другим, я, в тот момент, была готова проклясть или убить. Но тут сынок, спавший на руках, открыл глаза и всхлипнул. Это отрезвило лучше ведра холодной воды.

«Нет, я не могу так… Да, здесь гуманизм не в цене, но есть иные методы, кроме смерти!» – одернула я саму себя.

Сделав несколько медленных вдохов и сосчитав до десяти, я снова села и посмотрела на мужа. Он все еще стоял неподвижно, сжимая кулаки, и был мрачнее грозовой тучи.

– Я не попрошу у тебя милости для хоннитского владыки, не думай. Если бы не сестра моего отца, я бы погибла… И его сын, Мандару-Кумиш, не причастен. Я слышала, как он и его люди бросились в погоню за похитителями, наравне с моими.

– Это я буду решать, когда придет время… Никому не позволено так унижать богоизбранную владычицу Кареша! Поступив так этот червь наплевал на законы людей… Более того, посмел унизить меня и Самир! – зло процедил он сквозь зубы. – Я не оставлю на этой земле ни хижины, ни дворца… И ничьи, слышишь, ничьи слезы меня не вразумят! Я сделаю так, чтобы люди навсегда забыли, что была такая страна… Чтобы памяти не осталось от Кумиш-Шебеша! Недаром люди говорят, что крыса козлят не родит! Почему я не удивлен, что отцом крикливого щенка оказался шелудивый пес?

Я опустила глаза. Передо мной снова стоял тот, кто мог поднять руку даже на меня, возрази я хоть слово. Безжалостный завоеватель, покоритель земель, беспощадный к врагам. Тот, о котором его современники писали со страхом и почтением. Вот, в кого он превратится, если мы с сыном погибнем от проклятия. Вот из-за чего он станет таким… Внутри все похолодело от подступившего ужаса.

Глава 32 Поклонись Быку

Три дня я была сама не своя от посетивших меня мыслей. Наш отряд бодро продвигался к вратам, но я не вылезала из повозки даже на привалах, чем снова переполошила всех. Только маленький сын сейчас не вызывал во мне болезненных чувств, разве что в те моменты, когда приходилось отдавать его Аране. Я словно пыталась наглядеться на него, возмещая дни, когда не могла быть рядом.

Асмаррах же, видимо, злился. Не зря же Каи шипела на него после того, как я сбежала от костра в приступе паники. Может и так, мне было не до этого.

Никогда раньше я не чувствовала себя столь серой и пустой – оболочкой, которой осталось жить менее двадцати дней. Не было смысла ни плакать, ни кричать, ни молиться. Даже внутренний голос, подбадривавший меня в трудные минуты, молчал. Потерявшая богиню, та, что вызывает лишь войны, та, что не смогла сделать счастливым никого, даже собственного мужа… Бесполезная и слабая. История ведь уже случилась – ничего не изменишь!

Но на третьи сутки добровольного заточения все изменилось. Ночью я проснулась от жуткого холода, какого не чувствовала даже в самый лютый мороз. Надо мной склонилась седая голова Каи. Видимо жрица пришла проведать меня, да и заснула. Я подняла голову с ее колен и огляделась. Колыбелька с сыном стояла рядом. Маленький Асмар тоже спал, посасывая палец. Я с силой выдохнула изо рта воздух, пар не шел. Значит, в повозке тепло, и мне все приснилось.

– Ты просто отлежала себе все, – решила я, впервые озаботившись собственным комфортом. – Надо встать, а то разучусь ходить.

Холодные иголочки пробежали вдоль спины и закололи в ступнях, но я заставила себя сесть.

После духоты повозки воздух снаружи показался особенно сладким и холодным. Я с удовольствием сделала несколько глубоких вдохов, прежде чем спустить ноги на землю. Трава нежно обняла ступни не уколов ни веточкой, словно была из прохладного шелка. Где-то далеко внутри сознания я удивилась, но не стала об этом думать. Здесь и сейчас лишнему не было места.

В небе сияла первая четверть луны, но света, который она давала, хватало, чтобы видеть все. У костра, оперев голову на посох, спал Кайлас. Я смогла разглядеть, как шевелятся его темные, словно лошадиная грива, волосы в такт ровному дыханию. Даже огонь на углях, казалось, спал. Его крохотные язычки медленно плясали всего в двух-трех местах.

В стороне, там где были привязаны кони, стоял человек. Сначала я приняла его за Асмарраха, но взглянув еще раз, поняла, что ошиблась. Незнакомец был выше и гораздо шире в плечах. Таких гигантов я не встречала ни в Кареше, ни в Хонните. Да и в моем времени подобных ему можно встретить не часто.

Чужой человек в лагере, но страха нет! Наоборот, меня словно тянуло, толкало подойти к нему.

– Не бойся, ты под моей защитой! – раздался в сознании бархатистый густой голос, и все женское во мне встрепенулось. Люди с подобным тембром обычно играют героев-любовников или таинственных злодеев в мелодрамах.

Я помотала головой и сжала виски холодными руками. Не похоже на сон…

– Ни одно существо этого мира не побеспокоит нас… – незнакомец повернулся ко мне и я обомлела. Его кожа казалась обсыпанной серебром. Она слабо светилась во мраке, делая все вокруг нереальным. А по светлому лицу, словно облака, плыли едва заметные темные узоры, полностью лишая картину реальности. Они менялись, сплетаясь в вязь букв, на почти знакомом неведомом языке. Казалось вот-вот прочтешь, но нет, узор расплывался, знаки изгибались, словно живые.

Не знаю сколько я смотрела на таинственную пляску букв на коже незнакомца, пока бархатный голос снова не позвал меня. Я подняла глаза: крупные, красивые сами по себе черты лица, навевали мысли о быках… Особенно это подчеркивали большие темные воловьи глаза, обрамленные густыми черными ресницами.

«Да, вот с кого модницам надо брать пример!» – хихикнул внутри меня ехидный голос, а я смутилась. Передо мной с большой вероятностью снова стояло божество, а они, как я уже убедилась, отлично читают мысли.

«Ну уж такая ты у нас популярная! Другая бы гордилась…» – хмыкнул на прощание внутренний циник, исчезая в глубинах сознания.

Ночной же гость лишь обаятельно улыбнулся, то ли подслушав мысли, то ли просто так. Слова-завитки закрутились, заплясали на щеках.

– Госпожа, по слову которой живет мир, прислала меня. Она видит твои горести, видит, какие беды через тебя чинит ее земле Владычица Нижнего мира, но силы ее скованы тенью. Ведь во время последней их битвы та, кого вы зовете Тиссерит, отравила госпожу, воткнув в нее шип Ассум-дерева. В трещину души сочится яд, словно трава под солнцем увядает она. Лишь став снова целой ее ши воссияет, и настанет покой, но никому из нас нет прохода в чертоги Нижнего мира, ибо плата непомерна. Нет среди нас того, кто заплатит ее.

Незнакомец говорил медленно, не трудясь шевелить своими полными красивыми губами. Но слова его звучали громко. Казалось, вырвись они из моей головы – сотрясли бы горы.

– Это конечно печально, – подумала я как можно громче, – но обычно люди ищут защиты у богов, а не наоборот. Зачем ты говоришь мне подобные речи? Разве может пустая скорлупка одолеть силача? Что же я могу совершить, что не под силу могучему Быку? Разве могут земные богатства стоить так дорого?

Аннан, а я не сомневалась, что передо мной именно он, снова улыбнулся и положил свои огромные руки на мои плечи. Ожидая тяжести, я сжалась, но его ладони оказались легче дуновения ветра.

– Видишь, моя жрица, есть и то, чего мы не можем. Тиссерит упрятала осколок в ларец из погребальных даров и хранит его в своих покоях в Нижнем мире. Сойти туда боги не в силах… Лишь для вас открыт вход…

– Да, но в один конец!

Мой взгляд, наверное, слишком красноречиво выразил возмущение, мой собеседник вдруг осекся и побледнел, вернее, померк. Узоры на щеках, заметавшись, выцвели.

– Поняла, – фыркнула я. – Иногда о некоторых вещах можно и не говорить. Вам нужно, чтобы я сходила на тот свет и принесла этот камень? Лучшей кандидатуры чем та, что стоит на краю могилы не нашлось? Для нас, людей, эта дорога тоже не имеет возврата!

Я сглотнула вязкую слюну. Страх снова липким сиропом просочился в сознание. Нет, я отчего-то не боялась гнева Аннана. Он не за тем сюда пришел. Я страшилась и не собственной смерти, а того, сколько бед она повлечет за собой, за тех, кого оставлю здесь.

Мой собеседник, уловив настроение, приблизил свое лицо в упор к моему. Его сладкое цветочное дыхание коснулось моих губ. В мыслях сразу завертелись цветочки, лужочки, а гнев стыдливо поблек…

– Мне не под силу войти во Дворец Забвения, но ты не отправишься туда без защиты. Поднимись к порогу, и Госпожа сможет дотянуться к тебе. Она поможет в том, что вы замыслили. И я не оставлю вас без защиты, займу-отвлеку грозную владычицу от дел земных и небесных, научу всему, что поможет. Теперь же поторопись, ступай ко Вратам! Вознеси жертвы да восславь меня и будет открыто дальнейшее. Распашите землю во славу мою… Пролей кровь, засей зерно, и взойдет оно с моим именем… Станьте подобны луку со стрелой моей…

Аромат его дыхания и голос вскружили мне голову, я дернулась, начала падать и проснулась.

В повозке было темно и душно, но я была уверена, что моя голова опять лежит на коленях старой лекарки, рядом мирно спит, сося пальчик, сын… Все сначала, замкнутый круг.

Я осторожно села и приоткрыла полог. У едва горящего костра Асмаррах сменял на посту Кайласа. Подождав, пока охотник уляжется, я спустила ноги на землю и ахнула. Колкие сухие стебли и камешки совсем не походили на прохладный шелк.

Асмаррах, усевшийся было, поднялся и посмотрел в мою сторону. А я, не став искать сандалии, заковыляла к нему с грацией раненной утки.

Внутри меня снова бушевали чувства и страсти. Визит Небесного Быка разбудил их, и теперь весь этот бурный поток рвался найти выход. Мне то хотелось броситься к любимому на шею, то разреветься, то рассмеяться, но подойдя к нему вплотную, я сумела выдавить из себя только «прости», плохо соображая, почему извиняюсь. Но меня поняли. Асмаррах сгреб меня в охапку, оторвал от земли и прижал к своей груди.

– Ничего не говори, – шепнул он мне на ушко, от чего сразу стало жарко.

– А я и молчу, – отозвалась я, зарываясь носом в его волосы.

Несколько минут мы стояли неподвижно, словно сверяя чувства, а потом с головой окунулись в пучину нежностей, которыми только могут одарить друг друга любящие супруги. И в первый раз за долгие месяцы я вновь ощутила себя счастливой и желанной. Не красивой драгоценной побрякушкой, обладать которой так желал хоннитский царь, а любимой женщиной.

Руки Асмарраха нежно ласкали мое тело, а голова все еще кружилась от счастья, как внезапно он похолодел и отстранился. Я игриво попыталась погладить его растрепанную голову, но он осторожно поймал меня за запястье.

– В чем дело? – удивилась я, заглядывая в его темные глаза. – Что-то случилось?

Но Асмаррах только отвел взгляд и вздохнул.

– Ты не хочешь? – он вздрогнул, я с облегчением поняла, что не угадала.

Нет, тут что-то иное. Всего мгновение назад он был само желание…

– Мне бы не хотелось играть сейчас в игру «угадай, что думает любимый муж»! – предупредила я, подпустив в голос показной обиды. – Или ты мстишь за прошлое?

Асмаррах метнул в меня тревожный взгляд и досадливо цокнул языком.

– Не думай ничего такого, Цветочек, и не сердись. Но я забочусь о том, чтобы ты была благополучна.

– Ты не умеешь врать мне, самирец! – ехидно заметила я. – От твоих поцелуев мне стало только лучше. Я слишком долго была одна, без тебя…

– И я скучал, моя маленькая жрица. Но поверь, сейчас не время придаваться любви, – обронил муж и клюнул меня в щеку. Легонько, словно дальнюю родственницу…

– Вот уж не знала, что и для этого есть срок! – в голосе звучала уже настоящая обида. Да что за чушь он несет?! О чем он думает?

Внезапная догадка пришла в голову, заставив остановить мысленные возмущения. Я решительно шагнула вперед и обхватила голову супруга обеими руками так, чтобы он не смог отвести взгляд.

– Ты не хочешь, чтобы у меня снова был ребенок? – голос задрожал от еле сдерживаемой обиды. – Ты думаешь, что наш сын болен из-за меня? Думаешь, я не смогу подарить тебе здоровых детей, или какие еще у вас поверья?

Асмаррах снова вздрогнул, но не отстранился.

– Нет, – едва слышно прошептал он. – Но жрица в твоем храме сказала, что приводя в этот мир следующее дитя, ты сойдешь выкупом за его жизнь. Не хочу думать, какие силы выкупили тебя в тот раз, – Асмаррах слегка поморщился, отводя взгляд.

– Я видел тебя на пороге, холодную, в крови. И многие дни после того, лишь стоило закрыть глаза, я видел это. И страх владел мной, словно я не воин, словно не сын великого владыки! Я не хочу этого… Не хочу! Если потеряю тебя – в моей жизни больше не будет любви… Твои Боги накажут меня! Ради тебя и сына я разрушу горы и остановлю реки, но без вас я снова превращусь в того, кем был. В безжалостный Клинок Самира, для которого есть только война и… Неважно…

Я задумалась. Этот мир отличен от привычного удобного и родного. Здесь иные устои, верования, правила. Здесь любой человек гораздо ближе к смерти. С рождения она стоит за правым плечом, ожидая удобного случая: простуды, загноившейся раны, гнева владыки, войны, родов, голода. От того люди и стараются рожать много детей, чтобы, если уж боги дадут дожить до преклонных лет, было кому подать воды и хлеба. Недаром в одном из приданий сказано: «Родивший пять сыновей – в Нижнем мире ест с серебряного блюда, родивший одного – собирает крошки в пыли». А он готов от этого отказаться? Или мне потом предложат терпеть рядом других жен, ведь дети нужны?

Ревность и недоверие зацвели в душе буйным цветом. От отчаяния я закусила губу и подумала о стаде маленьких розовых пони. Что лучше этого может успокоить? Только живые котики, но здесь их еще не держали.

«Ты такая же эгоистка, как и все прочие! Только и думаешь, что о своем благе!» – мысленно прикрикнула я на саму себя: «Ты бы давно покинула мир живых, если бы не Асмаррах! Неужели обречешь его на воздержание, ради собственной прихоти?»

Очень хотелось ответить себе «Да» и послать подальше все это человеколюбие. Так поступила бы Юи и в некотором роде была бы права. Но имею ли я право лишать любимого счастья? А имею ли я право сама быть счастливой?

– Цветочек? – Асмаррах легонько потряс мое плечо, отрывая от самокопания. – Я обидел тебя?

– Нет, совсем нет! – резко выпалила я, принимая одно из самых абсурдных и эгоистичных решений в своей жизни. – Не беспокойся. Я буду благополучна. Попрошу у Каи снадобье, и тебе не будет нужды сдерживать себя. К тому же есть и другие пути, я тебя научу…

Я уткнулась носом в его грудь, скрывая смущение и глупую улыбку. Надо быть сумасшедшей, чтобы решиться на такое легкомыслие, но я радовалась. Это было подобно чаше вина, выпитой перед тем, как спрыгнуть с обрыва, но в этом мире ничего не принадлежало мне, даже собственная жизнь.

***

До первых отрогов Врат мы добрались без приключений. Молодой месяц за это время налился. Не имея ничего для подношения богам, Каи предложила собирать дикие фрукты и орехи, встречавшиеся вдоль тракта.

– Сделаем все, как надо, пусть и без меда. Здесь главное – усердие, которое вкладываешь, – поясняла она, измельчая подсохшие плоды в маленькой каменной ступке, которую носила с собой.

Я рассказала спутникам о своем видении Аннана, что значительно подняло наш дух.

– Небесный Охотник слышит тебя. Надеюсь, ты верно поняла его, дитя мое? – ухмыльнулась старуха. – Не мне учить тебя, сиятельная. Куда нам идти после – я знаю, дорога трудная. Подумай, не явить ли тебе себя воинам твоим? В нашем деле любая помощь будет не лишней.

– Я думала об этом. Но если уж собственный муж не признал меня, смогут ли они? Признают ли царицу в оборванке? Поймут ли, почему я не веду войско против обидчиков?

– Дело тут сложное, но и решение есть. Мужа твоего в войске знают, меня и Гаруула многие видели. Если найдем верных тебе, то и людей успокоить сможем. Весть о спасении владычицы Богами будет только на пользу. А молить Всеблагую о наказании обидчика твой долг. Я мало понимаю в военных делах, но думаю, что Хонниту отомстить – дело не из легких, да ниспошлет Иинат на их головы кары всевозможные.

Я согласно кивнула и посмотрела на Асмарраха. Он не мешал «секретничать», но явно заинтересованно посматривал в нашу сторону. За последние дни нам не удалось побыть вдвоем, но это и к лучшему, ведь быть с ним до конца честной я не собиралась. Это расстраивало и окрыляло одновременно.

– Давай послушаем, что на это скажут наши воины. Я никогда не начинала войны и это гнетет меня.

Каи отвлеклась от растирания фруктово-ореховой массы и кивнула.

– Слушать мужа – благо для жены, слушать умеющего – благо каждому.

Я подошла к остальным, присела рядом и рассказала о своих сомнениях.

– Завтра утром мы будем там. Я бы не стал таиться. После похищения владычицы охрана должна быть особенно бдительной. Надеюсь, карешские советники остались верны тебе и не поспешили на поклон к Хонниту. Ведь там укрылась Нинмах с твоим братом? – протянул Гаруул, полируя свой нож. – С другой стороны, мы все равно не будем встречены ласково: Каи в изгнании, командир и я – враги, укравшие наследника… Я бы на месте начальника над воинами задержал бы таких.

– Верно, – согласился Асмаррах, задумчиво теребя бороду. – Самирская застава нам тоже не поможет. Я давно думаю о том, чтобы послать весть владыке Асармерибу и повиниться в своеволии, но без явной победы он меня не простит. Хотя вести ходят долго, возможно, здешние начальники не знают о моей опале. Можно поднять их и первым напасть на Хоннит, но этого не сделать прежде…

Он задумчиво потрогал одну из серег-оберегов и улыбнулся. Кайлас и Гаруул настороженно переглянулись. Светлые идеи, посещавшие их начальника, всегда были рисковыми и опасными, но именно потому и удавались.

– С рассветом мы поедем в самирский лагерь. Мы будем теми, кто вызволил владычицу Кареша и возвращает ее. Это объяснит и отсутствие свиты, и наш вид. Лжи в этом нет. Как только вероломство Кумиш-Шебеша откроется, старший над тысячей пошлет весть в Асар, а нас проводит на карешскую сторону с почестями, приличествующими нашему сану. Даже если твои советники уже помышляли о другом правителе, они ничего не смогут сделать с большим отрядом. Ты же объявишь, что должна очистится и получить благословение Всеблагой. И это не будет ложью. Мы сможем пройти, и защитим свою спину. До прямого приказа Асармериба никто из войск не посмеет ослушаться слова Клинка Самира.

Асмаррах выжидающе посмотрел на меня, ни в чьем другом одобрении он не нуждался. Его глаза сверкали, словно звезды. Я улыбнулась и кивнула, соглашаясь.

– Пусть будет так. Но успеем ли мы добраться до подножия Чертога? Я не знаю, где это, а гора большая.

– Сама я там не была, но слышала кое-что об этом. В одной из долин есть тайное святилище. Его жрецы присылают дары в Ассубу к празднику Изначальных. Моли Великого Быка, быть может, он покажет нам путь к этому месту. А уж оттуда вам придется идти только вверх, до мест, что устилает серебро Иинат, – откликнулась Каи.

«Серебро Иинат… Неужели придется карабкаться вверх до самой границы вечных снегов?! Не всякий альпинист решится на такое, не зная маршрута! Что же говорить о нас? Без снаряжения и теплой одежды… И если мужчина такое выдержит, что станется с моим хрупким телом?» – мысли роились в голове с бешеной скоростью. Отчаяние крепло с каждой секундой. Лишь каким-то неимоверным усилием воли я заставила себя не думать об этом. Паниковать буду по мере приближения конца.

***

Самирская застава расположилась у самого входа во Врата. Небольшой лагерь, составленный из кожаных и войлочных низких шатров, укрепленный валом из камней, земли и веток. Не самая надежная защита, но лучше, чем ничего при внезапном нападении. На лошади и в колеснице через такое не перемахнешь.

Патрульный отряд заметил нас издалека. Выбитая широкая полоса дороги была на этом участке ровной, как стрела. Густой кустарник, ранее обрамлявший обочины, расступился и поредел, словно его выкорчевали. Подобраться незамеченным у путников не было и шанса.

– Хорошо получилось, – обронил Асмаррах, оглядываясь и довольно прищелкивая языком. – Мышь не схоронится. Разве только пройти горными тропами, но их не все знают. Большое войско не проведешь. А проход легко удержать можно и небольшим отрядом. Но я смог пройти…

Он посмотрел на меня, подтверждая, что говорил именно со мной. Я машинально кивнула, только потом сообразив, что это явная похвальба, и любимый, скорее всего, ожидал иной реакции.

– Ты не помнишь? Я прошел с боем от Врат до Врат, чтобы быть с тобой… – добавил он, немного раздраженно, подтверждая мои догадки.

Я рассеянно пожала плечами.

– Прости, не знала… В тот момент мне было не до военных тонкостей. Мне просто сказали, что твое войско ворвалось в ущелье, словно лавина. У меня не было времени думать о чем-то, кроме того, как остановить тебя, – я оторвалась от разглядывания ожидавшего нас патруля и посмотрела на мужа. Он был мрачен, почти сердит. Неужели ожидал похвалы?

– Прости… – попыталась я исправить положение. – Просто я ни на секунду не сомневалась, что ты пройдешь. Наверное, если бы на твоем месте был бы кто-нибудь другой…

Хвала Всеблагой, мне не пришлось врать. В то время я и не задумывалась об этом… Асмаррах же, заметив искреннюю растерянность на моем лице, улыбнулся в бороду и сверкнул глазами.

– Многие мужчины бьют своих жен за то, что те не почтительны с ними. Многие цари казнят тех, кто не восхваляет их. Но я не такой! Я ценю то, что ты не боишься меня и говоришь то, что думаешь. Другой владычица быть и не должна… – его голос был бодр и весел. Чересчур весел для того, кто минуту назад был мрачнее тучи.

– Я люблю тебя и горжусь тобой, мой Хассин, – почти шепнула я, подходя вплотную. – Но не жди от меня похвалы за похвальбу. Не хочу, чтобы лесть закрыла твои глаза. У нас впереди слишком много камней… И не забудь, именно здесь ты обещал, что никогда впредь не поднимешь на меня руку. Аннан видел, Мать слышала.

– Ни одна из вас не хвалила меня, так что не стоит и начинать. Хотя, если задуманное мной удастся, я попрошу награду, и ты мне ее дашь!

Взгляд, которым он одарил меня, был настолько откровенен, что вопросы о характере вознаграждения были излишни. Я улыбнулась, краснея.

***

Наше прибытие в самирский лагерь произвело эффект бомбы. Асмарраха в войсках уважали и любили, а о его подвигах рассказывали у костров. Поэтому, сомнений в словах, прозвучавших из уст Клинка Самира, не было.

– Много времени хоннитские крысы засматривались на чужое зерно! Разве не помним мы о том, кто пытался поссорить Кареш с Самиром? Разве не помним, кто оскорбил меня и нашего владыку Асармериба, чья рука правит над землями именем Эну? И если безбородому юнцу царских кровей можно простить наглость, в надежде, что Боги дадут ему разум, то владыку, презревшего законы людей и волю Богов, ждет только смерть. Согласны? – голос Асмарраха взлетел и замер, порождая бурю недовольных возгласов.

– Знайте же те, кто командует войском и те, кто готовит еду, и даже последний раб – хоннитский царек, именуемый Кумиш-Шебешем, похитил мою супругу, волей Всеблагой Иинат владычицу Кареша! Он угрожал ей смертью, он пытался сгубить ее красоту, пытался посягнуть на ее честь! Если бы не воля Всеблагой – ему бы это удалось. Ведь у этого человека нет ни чести, ни достоинства! Я призываю Небесного Отца – помоги защитить честь моего дома! Я клянусь именем Иинат – дай сил покарать противного твоей воле! Я заклинаю, Великий Бык – дай клинок, поразить виновного и предать его земли огню! Чтобы люди забыли о роде, породившем его, ибо он не достоин твоего света!

Асмаррах тревожно оглянулся на меня, сидевшую по правую руку от него на импровизированном возвышении, что отвечало высокому положению. Я всеми силами изобразила поддержку. Про «сжечь», любимый, пожалуй, перегнул, но в целом говорил верно. Подобное коварство невозможно спустить с рук. Все, посягавшие на жизнь правителей в любые времена, заканчивают одинаково – в могиле. Мне вспомнился сразу десяток подобных эпизодов, когда самым мягким приговором для виновных было разрешение принять смерть по своей воле. Здесь до подобного гуманизма еще далеко. В голове отчего-то крутились скорпионы, львы и змеи.

– Мой долг сопроводить богоизбранную Иитари-а-Н’кар-Ишаат к ее народу и развеять их смятение от потери владычицы! Так же следует немедля объединившись с Карешем, захватить Тахлаш, войти во дворец Хонт и предать его огню. Да видит меня Эну, его волей искореним мы ничтожество, называющее себя царем Шебешем! – дальше, видимо от волнения, Асмаррах перешел на самирский, и я перестала его понимать. Но судя по реакции собравшихся вокруг мужчин, обращение попало в цель – самирцы были готовы выступить по первому слову своего героя.

Глава 33 Засей поле и наполнится оно

Хоннит. Сады Хонта. Нинмах.

Вечер обещал быть интересным. Никогда за все время своего пребывания в стенах этого дворца беглая царица Нинмах не удостаивалась внезапных ночных визитов ни от кого, кроме своего любовника и поверенного Сельмиша. А сегодня вдруг пожаловал сам владыка Кумиш-Шебеш лично, да еще и тайно, о чем, дрожа, поведала испуганная рабыня-служанка. Сам всесильный владыка Хоннита – человек, чьи обещания были сладки, словно мед, но совершенно расходились с реальностью. Вот уже два месяца опальная хозяйка карешского дворца нижайше молила его о разговоре, но постоянно получала отказ. Мало того, Кумиш-Шебеш вполне ясно дал ей понять, что она не гостья, скорей заложница. А тут такой сюрприз!

Нинмах терпеливо выслушала сбивчивые объяснения перепуганной рабыни, которая от страха позабыла все карешские слова, и велела принести свой лучший наряд. Заставлять царей ждать опасно, разве что совсем немножко... Выпростав из под пятнистой шкуры свои босые ножки, женщина задумчиво улыбнулась своему отражению. Судя по спешке и панике, владыка нуждается в ней, а значит, можно поторговаться. Чуть-чуть…

Терпение ночного гостя лопнуло как раз тогда, когда дело дошло до прически. Служанка внезапно вскрикнула, и выронив заколки, распростерлась на полу. Тяжелые темные царские кудри рассыпались по обнаженным плечам. Нинмах раздраженно сжала губы, сглотнула и медленно обернулась, искусно натягивая на лицо изумленно-невинное выражение. Ее огромные черные глаза расширились, а тело грациозно скользнуло на пол. Несмотря на то, что все произошло почти мгновенно, она успела заметить в зеркале перекошенную от гнева рожу Кумиш-Шебеша и предпочла выказывать почтенное смирение.

– Почему ты не явилась на мой зов, женщина?! – прогремел над головой гневный царский голос, не сулящий ничего хорошего. Но Нинмах не растерялась. Она изящно разогнула спину и взглянула в грозные очи владыки полными искреннего непонимания глазами.

– Не гневайся, мудрейший из владык, чьи речи слушают Боги! Когда твой приказ достиг моих ушей, я уже почивала. Разве достойно смущать тебя неподобающим видом? Это было бы оскорбительно! Глаза величайшего из владык достойны видеть лишь прекрасное, – пропела она самым ласковым голоском.

– Ты не должна заставлять меня ждать! – проворчал престарелый хоннитский царь, без зазрения совести любуясь полуобнаженными грудями опальной царицы. – На мой зов приходи впредь немедля, слышишь?

– Твои слова в моем сердце, мой великодушный покровитель! – отозвалась Нинмах склоняясь ровно на столько, чтобы Кумиш-Шебешу было неудобно любоваться ее прелестями. – Но что же могло стать причиной твоего визита? Чем я, ничтожная, могу помочь твоему величию? Быть может тебе приснился сон, который я смогу разгадать?

– Перестань уже кланяться! Поднимись и окажи мне прием, подобающий положению! – рыкнул хоннитский царь, хлопнув себя с досады по ляжкам. – Пусть девка принесет питья, чего-нибудь поесть и оставит нас! Дело не касается снов, для этого у меня есть жрецы!

Нинмах изящно поднялась, снова открывая перед гостем лучшие виды, и крикнула рабыне выполнять. Сама же бросилась, чтобы подать царственному гостю одно из резных кресел, вернее попыталась сделать это. Разве могут ее изящные ручки удержать такой вес? По итогу владыке пришлось все делать самому.

Наконец, когда Кумиш-Шебеш уютно расположился, она опустилась у его ног, словно принижая себя, на небольшую табуреточку. Виды владыке открывались из этого положения дивные, но вот для того, чтобы потрогать всю эту красоту руками, пришлось бы согнуть спину.

– Так зачем же я понадобилась тебе ночью, подобный Аннану? – промурлыкала она, когда стихли шаги удаляющейся рабыни. – Разве может что-нибудь расстроить тебя, обладающий большими стадами?

Хоннитский владыка еще раз взглянул в вырез полупрозрачной туники, отхлебнул из кубка и тяжко вздохнул.

– Дочь твоего мужа… Она сбежала от меня! И знаешь кто ей помог? Его сестра, да будет проклят день, когда я согласился взять ее в свой дом! – царь произнес это тихо и яростно, словно змея выплевывая слова. Его руки с такой силой стиснули серебро чаши, что погнули край.

Наблюдать проявления бессильной злобы от считавшего себя равным богам, Нинмах было приятно. На мгновение она почувствовала себя отмщенной за все притеснения обиды, что нанесли ей здесь. Но женщина не позволила себе показать и тени довольства, ибо гнев сильных мира сего убивает. На хорошеньком личике опальной царицы читалось лишь безграничное изумление и сочувствие.

– Но милосердный и мудрый, как Юилиммин, вернее Иитари-а-Н’кар-Ишаат оказалась во дворце Хонт?! Только не говори, что ее привез твой наследник! Он и ягненка не способен обмануть, а приказов, даже твоих, царица Кареша слушать не станет! – удивление беглой царицы было искренним. От своей дочери она знала, о посольстве Мандару и скрывать это не было смысла. Царевич не имел приказа хранить свой визит в тайне. Еще тогда сам визит в Кареш и его цели виделись Нинмах глупыми и бесполезными. Но, как оказалось, они имели двойное дно.

– Не твое дело знать, как я заманил ее сюда, женщина! – вспылил Кумиш-Шебеш. – Лучше скажи, как мне найти ее раньше, чем она покинет мою землю!

Нинмах лениво пожала точеными плечами и опустила голову, словно в поклоне. На самом деле она ликовала. Да, она имела причины не любить Юилиммин, но вместе с тем радовалась, что ей удалось так больно прищемить хвост хоннитскому владыке. Девчонка выросла опасным врагом, но все равно простовата, раз позволила заманить себя. Хотя, она и сама попалась…

– Да разве сможет слабая женщина укрыться от твоего взора? Разве можно укрыть драгоценный камень промеж горошин? Разве что… – пролепетала опальная царица задумчиво. Ей нужно было время, чтобы взвесить все «за» и «против».

Владыка Кумиш с беспокойством посмотрел на нее, забыв о пиве и прелестях.

– Не молчи, женщина! Или молва о твоем уме не более, чем лай собак? – раздраженно бросил он видя, что его собеседница не торопится.

– Не спеши, владыка! Скажи мне, как спрятать золотую чашу средь медной посуды? Как сделать незаметным белого пса среди черных? – улыбнулась Нинмах.

– Думаешь я не знаю ответа? – взорвался царь, вскакивая с кресла. – Я приказал выкрасить ей волосы, чтобы никто не проведал про нее!

Опальная карешская царица при этих словах упала на пол и мелко затряслась, словно от страха. На самом деле ее душил смех. Только вот как объяснить теперь этому самодовольному барану, что он своими собственными руками показал своей пленнице путь на свободу. Мало того, глупый хоннит оскорбил владычицу Кареша так глубоко, что она теперь из кожи вон вылезет, но отомстит. А ей, Нинмах, остается лишь помочь в этом, призвав на помощь нужных богов!

– О величайший из царей! Зачем ты прежде не спросил меня о том, как поступить со своей пленницей?! Разве не знал ты, что она могучая жрица? Что тебе гнев людей, если Всеблагая станет на ее сторону? Должен ты немедля разослать своих людей по всем дорогам, пусть смотрят в лицо каждой женщине и каждому мужчине. Глаза цвета горной воды не переменить. А еще позволь мне воззвать к моей покровительнице о милости. Принеси богатые дары ей и супругу ее, ибо только им возможно остановить гнев Иинат.

– Я и без твоих слов послал на поиски, но нигде ее нет! – нервно фыркнул царь, ощутимо пнув женщину ногой. – Что, что еще делать? Кому ты хочешь возносить мольбы?

Нинмах скрипнула зубами, проглатывая унижение, но взяла себя в руки. Ничего, она за все отомстит этому самоуверенному глупцу! Мало того, он сам приведет себя на ту сторону!

Она осторожно приподняла голову и проникновенно-преданно взглянула в лицо старого хоннита.

– Мою госпожу почитают во всех странах на много дней пути вокруг. Она всесильна и неизбежна, как наступление ночи. Каждый молит о том, чтобы избегнуть ее гнева. В землях Кареша ее почитают как Тиссерит, забравшую осколок, а на моей родине зовут Маа-Каш – владычица покинувших мир, царица Нижних земель, стерегущая Страну Ушедших. Только она поможет тебе, ибо на царице Кареша лежит ее слово и проклятие.

Кумиш-Шебеш брезгливо поморщился, почесал седую бороду и сплюнул.

– Не ты ли испачкала в этом руки, госпожа? – мужчина смерил опальную царицу презрительным взглядом. – Вы – женщины, воистину пришли к нам оттуда. Ваши хитрости могут отправить вниз и царя и бедняка, но мне ничего не остается, как доверится тебе! Какие дары примет владычица ночи? Проси все, лишь бы беглянка сошла вниз… Да закроется лик Аннана и не увидит он сотворенного мной!

Пожилой царь на мгновение изменился в лице при последних словах, словно бы его кольнули невидимой иглой.

– Что, владыка, тяжело предавать Богов? – ухмыльнулась про себя Нинмах. – Ты как посвященный знаешь, что этого поступка Великий Бык тебе не простит. Чувствуешь, что ждет расплата…

– Успокой сердце, владыка, ни золота, ни камней моя госпожа не потребует. Ей лишь нужны руки и глаза тех, кто ходит по земле. Дай мне рабов, сколько и каких попрошу, да позволь делать с ними все, что скажу. И быть может я верну к тебе твою пленницу.

***

Карешский лагерь у Врат. Юилиммин

Карешский патруль мы встретили, не успев преодолеть и половины ущелья. Увидев приближающуюся процессию, воины замерли в настороженном ожидании и не изменили сурового выражения лиц даже тогда, когда самирские глашатаи громко прокричали наши с Асмаррахом имена.

Старший отряда, широкоплечий заросший черной бородой по самые ноздри солдат недоверчиво смерил нас подозрительным взглядом.

– Кто осмелился произнести имя Иитари-а-Н’кар-Ишаат? Разве не известна вам скорбь, покрывшая земли Кареша? Или быть может вы хотите увеличить эту боль? – тихо, но отчетливо прорычал мужчина, показывая, что готов выбивать истину кулаками.

– Иитари-а-Н’кар-Ишаат среди нас, воин! Это говорю тебе я, Асмаррах, рожденный владыкой десяти земель Асармерибом, прозванный мечем Самира, волей Иинат и Аннана муж владычицы Кареша! – самирский полководец сделал шаг вперед, нависая над командиром карешского отряда, совершенно игнорируя ощетинившихся копьями и клинками солдат.

Надо признать, бородатый воин тоже оказался не из робкого десятка и не отступил.

– Сам я того Асмарраха не видал, уж прости, самирец. Но и мои уши слышали о нем. Да только, говорят, далече он теперь. Дай Всеблагая знак – поверил бы, но нынче незнакомцам веры нет!

Я осторожно положила ладонь на запястье Асмарраха, лишая его возможности сотворить непоправимое, и вышла вперед.

– Ты смелый воин и я не забуду твою храбрость! – произнесла я как можно четче. – Пусть пришедшие со мной отойдут к хоннитской арке. Ты же пошли одного из своих солдат за командиром сотни Асматом, пусть приведут знающего Манди-абу или любую из служанок, что была при владычице. Приведи любого, кто знает Иитари-а-Н’кар-Ишаат и могучего Асмарраха.

Я старалась неотрывно смотреть в глаза десятнику, но тот, даже если и заметил мой совершенно нетипичный для этой местности цвет глаз, не подавал признаков беспокойства.

– Будь по-твоему, госпожа. Мой человек приведет сюда тех, кого ты просишь. Но это будет не быстро. Не лучше ли тебе будет оставаться со своими воинами? – Косматый командир наконец-то опустил глаза и нервно почесался. – Я был бы рад, если бы ты сказала правду, но я обычный воин и моя жизнь в руках командующего сотней.

Он оглянулся назад и отдал одному из воинов приказ, а потом снова взглянул мне в глаза.

– Мне будет очень жаль, если придется забрать твою жизнь. Лучше иди к своим, – тихо шепнул он, едва шевельнув губами.

Я тревожно оглянулась на Асмарраха. По его пылающему взгляду было отлично видно, что он с огромным удовольствием донесет до карешца правду ударом кулака в челюсть, но любимый сдерживался. Не зря мы все же обговорили все возможные ситуации заранее.

– Я уже среди своих, воин! Мне нечего страшится, ноги мои снова ступают по карешской земле, и мои глаза видят Чертоги Всеблагой! Враги, что замышляли зло, далеко. Мне нет нужды прятаться от тех, кого я клялась хранить именем Великой Матери!

Я закрыла глаза и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Где-то совсем далеко, почти на грани реальности, тоненько зазвенели незримые струны, что столько раз завлекали меня в танец.

– Ты ждал знака, так узри же! – Руки плавно взлетели вверх, и путь на них не было привычных браслетов, я почти услышала холодный звон металлических лепестков. Ноги сделали шаг, и шорох шагов почти заглушил струю божественной музыки. Какой-то острый камушек, словно пытаясь остановить меня, пребольно впился в свод стопы. Я почти закричала, но нашла силу обречь боль в слова.

Тоненький высокий голосок взмыл в небо, заставляя невидимые струны вновь зазвучать.

Сиреневый туман струится между гор

И свой могучий лук

Аннан меж звезд простер.

Вдоль берегов хрустя,

Ломаясь по холмам,

Его Сыны спешат

вернуться к становьям.

Серебряной стрелой запела тетива

И моего врага скатилась голова.

Слова словно бы выжигали в груди узор, заставлявший тело двигаться. Нет, это была не та безумная эйфория, увлекавшая прежде в танце. Сейчас я четко ощущала чужую волю, ведущую меня, мощную, словно горный поток, и столь же неукротимую. Тело двигалось, изгибалось в такт неслышимой музыке, и эти движения были полны эротизма. Охотник жаждал добычи и с азартом гнал ее. Это было непривычно, пугающе и вместе с тем рождало желание.

Поглощенная танцем, я не замечала ничего вокруг. Чувства вернулись лишь, когда тонкие нити божественной воли лопнули, отпуская меня на свободу. В тот же миг ледяной ветер ущелья окутал разгоряченное тело, бросая вырвавшиеся из-под платка пряди волос в глаза. «Черные! – хлестнуло меня, словно током. – Грязь! Мерзость! Позор!» Что-то внутри сознания вздыбилось от гадливости, что-то темное, непривычно-нетерпимое.

– Глупости! – я постаралась придать своим мыслям невозмутимый тон. – Волосы не зубы – отрастут!

– Невозможно! Она не слышит потому, что ты недостойна! Теперь ты пляшешь под свист пастушеского хлыста! – все больше разорялась внутренняя истеричка. И я не узнавала ее. Это не было остатком личности Юилиммин, оно лишь подражало ей, словно бледная тень. И тем не менее, сомнения червяком завозились под сердцем.

– Я не поддамся! Я не отступлю! – я мысленно показала врагу внутри себя кукиш и распрямилась, откидывая непослушные волосы с глаз.

Самирские воины, равно как и карешцы, во все глаза глядели на меня. Я чувствовала давление взглядов, и это придавало сил. Они видели танец, они прикоснулись к таинству Аннана, что дано не каждому, и должны решить, допустить ли внутрь себя веру.

Бородач-десятник по-прежнему стоял в той же позе, что и в начале танца. Изменилось лишь выражение глаз, словно внутри кто-то зажег светильник.

– Ты действительно жрица, женщина! – выдохнул он, перехватив мой пристальный взгляд. – Но я простой человек… Мне не жалко своей жизни, но за мои ошибки заплатят они… – Он кивнул на своих спутников.

– Ты достойный сын своего народа! Я не виню тебя, наоборот, рада видеть стойкость. Давай подождем тех, за кем послали, – улыбнулась я.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось прижаться к Асмарраху и забыть обо всем на свете, но я всего лишь коснулась его руки. Словно услышав мои чувства, любимый поймал мою ладонь и сжал ее.

– Ты поразительна, моя маленькая жрица! – шепнул он, слегка склоняясь. – Я хочу, чтобы ты танцевала для меня! Мне плевать на все, я хочу дождаться ночи…

– Не только ты желаешь этого, моя жизнь, – и это было правдой. Я отчетливо чувствовала волю Великого Быка, что затмевала собой мои собственные желания. Это немного пугало. В руках Иинат я не никогда не ощущала себя марионеткой. Но чтобы победить в борьбе с богам нужен бог на твоей стороне. Не так уж сильно желания Аннана расходились с моими собственными, не столь высокой казалась плата.

Глядя друг на друга, мы не заметили, как подошел новый отряд с карешской стороны.

– Кто взывал к нам именем Иитари-а-Н’кар-Ишаат? – прогремел над головами до боли знакомый голос и я обернулась. Нас разделяло два десятка шагов, но не узнать эту скалоподобную фигуру было не возможно.

– Каждый раз ты должен благодарить эту женщину, что спасла тебя, Асмат! Не будь ее – лежал бы под камнем забытый всеми, – поприветствовал моего телохранителя Асмаррах. – Надеюсь, твои глаза узнали меня?

– Всеблагая не лишила меня разума, прОклятый военачальник! Но я пришел не ради тебя. Где та, что говорила от имени моей госпожи?

Боль пронзила меня, не дав гневу и шанса. Как так? Надо подойти ближе, я должна посмотреть ему в глаза, я должна сбросить это наваждение… Неужели, для людей так много значит цвет волос и пышность одежд?

Асмаррах не успел удержать меня. Думаю, никто не успел бы. Двадцать шагов, что разделяли нас, я преодолела за мгновение, не обратив внимание на кинувшегося наперерез десятника. Ладонь, упертая в грудь, заставила мужчину отступить, словно была клинком.

– Посмеешь ли ты не узнать меня теперь, Асмат-ина? – выдохнула я, подходя вплотную. Могучая фигура телохранителя на мгновение показалась мне маленькой, беззащитной, словно муравьишка. Его черные, словно маслины, глаза расширились от удивления и ужаса. Он увидел пред собой не только маленькую хрупкую женщину в обтрепанных серых одеждах. Он увидел большее, возможно того, кто стоял за мной.

– Моя жизнь давно принадлежит тебе, госпожа. И мне достаточно одного твоего взгляда. Я виноват, что позволил этим тварям похитить тебя, и жду кары. Я не достоин твоего прощения, – Асмат медленно опустился на колени и протянул мне свой клинок, который сорвал с пояса одним могучим движением. – Эта жизнь не продлится дольше, чем ты того пожелаешь!

Я втянула в сдавленную волнением грудь холодный воздух. Сейчас я была действительно выше коленопреклоненного телохранителя, но ощущения безмерного могущества больше не было. Разум очистился, незримое божество больше не владело, не играло моей душой, словно куклой.

– Признаешь ли ты во мне владычицу Кареша, дочь Маарш-а-Н'мах-Ишана, возлюбленную жрицу Иитари-а-Н’кар-Ишаат? Не обманули ли тебя твои глаза, воин? – вопросила я намеренно громко, чтобы было слышно всем.

– Да! – столь же громко отозвался воин. – Признаю, ты – моя госпожа, владыка Кареша, да покинет этот мир тот, кто скажет иначе!

– И я подтверждаю твои слова, Асмат-ина! – долетел из-за спины телохранителя еще один голос, вперед шагнул Ремишмат-ина. Военачальник был облачен в одежды обычных воинов, а потому не выделялся.

– И тебя я признаю, Асмаррах из Самира, – Внезапно в его голосе зазвучал металл. – Не скажешь ли нам, где тот ребенок, которого ты похитил? Где он?! Клянусь своей жизнью, ты ответишь за это!

Я не вмешиваясь в ответ мужа. Мы решили не показывать слабого, пораженного проклятием сына людям. Сделаем это потом, как только найдем выход. Как только будет низринута та, что овладела его чистой душой.

– Не горячись, командир, наше дитя надежно укрыто от недобрых глаз и злых языков. Слишком опасно оставлять его без защиты. Я – цена его жизни, я убью любого, кто возжелает причинить ему зло!

***

Лишь ближе к полуночи нам удалось найти время и все необходимое, чтобы свершить должное подношение небесному Охотнику. В безоблачном антрацитовом небе драгоценностью плыла почти полная луна. Еще два дня и она начнет убывать, приближая мой конец. Надо было спешить, боги не любят ждать.

До белых колонн Врат мы шли молча, держась за руки, словно школьники на первом свидании, совершенно позабыв о сопровождавших нас солдатах и слугах. На верху, под светлыми пилонами Врат я остановилась и приказала людям осветить останки храма, обломанными зубами белевшими у стены. Мне же нужны были силы. Никогда ранее целенаправленно не служившая Аннану, я должна была снова «поймать вдохновение».

Словно маленькая девочка, я обхватила мужа за талию и прижалась к нему, пряча лицо в горько пахнущем травами и дымом одеянии. Руки Асмарраха теплым грузом легли мне на плечи.

– Ты пойдешь со мной к святилищу? – прошептала я, слегка успокоившись. – Нам нужно почтить Охотника. Без его помощи то, что мы хотим невозможно. Понимаешь?

Я почувствовала, как муж тяжело выдохнул и наклонился к самому уху. Жесткие волоски бороды защекотали кожу.

– Я не жрец. Я был воспитан, как воин, и не хочу перечить посвященным. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Но иногда мне ужасно хочется понять, как столько всего умещается в этой маленькой головке?

Я нервно хихикнула. Века сменяются, а некоторое остается неизменным. И это к лучшему. Не зачем людям знать, что творится в чужой голове, в своей бы разобраться.

– Храм еще не достроен, но основное святилище расчистили. Оно почти не пострадало. Идем… Огни горят и время близко. Совсем скоро настанет время, – я потянула Асмарраха к белевшим в темноте останкам храма.

Землетрясение обрушило и раскрошило в прах наружные стены и пристройки, раскололо на части огромные валуны, но не тронуло внутренней залы с алтарным камнем. Огромные блоки, служившие перекрытиями, в нескольких местах треснули, но устояли, стряхнув с себя крышу, словно ненужную листву.

Рабочие успели уже убрать мусор, установить треноги и жаровни, но крышу восстанавливать не спешили, так как я задумала укрепить и расширить главную часть. Теперь посреди серых стен алтарь стоял величественно и монументально, расчерченный, словно зебра, тенями от потолочных балок.

Перешагнув порог, Асмаррах остановился и растерянно огляделся.

– Я чувствую, словно мы с тобой ушли отсюда день назад! Все изменилось, но мне кажется, что это не так… Чувствуешь, тот же запах? Словно бы не было тех дней, что ты провела в дали от меня…

Он подошел к камню и провел по полированной поверхности рукой.

– Иди, маленькая жрица и воззови к тому, кто поможет нам. Я же стану твоей тенью… – Он одним движением притянул меня к себе и поцеловал. – Раньше я не уставал от битвы и скачки, но сейчас я сделаю все для того, чтобы они не коснулись тебя и нашего сына.

***

Ощущение божественного присутствия возникло далеко не сразу. Он появился лишь тогда, когда мои замерзшие от ночного холода руки уже почти ничего не чувствовали, а глаза почти не открывались от дыма курений. По телу прошла дрожь, и сознание с легкой болью словно бы выпало из него.

– Я не причиню тебя вреда, возлюбленная жрица. Напротив, я одарю тебя дарами и помогу, – божество проявилось прямо передо мной, на этот раз совершенно игнорируя законы реального мира. Его огромные плечи облекал блестящий металлический пластинчатый доспех, подобных которому я в этом времени не наблюдала. Одновременно с тем я отчетливо различала, как тяжело вздымаются покрытые короткой бархатной кожей воловьи бока. Все это завораживало и сводило с ума одновременно.

– Я дам тебе браслеты, подобные тем, что получает человек родившись. Да будут они тебе выкупом!

На руки легким холодом легли невесомые кружевные украшения, действительно похожие на те, что я носила до замужества.

– Я дам тебе браслеты, что дает женщине мужчина. Да будут они тебе выкупом!

Еще одна пара украшений обвила запястья, сверкая золотом, но и их тяжести я не почувствовала.

– Я дам тебе свою защиту, не расставайся с ней ни на миг, – в руки холодной тяжестью лег маленький изящный кинжал в костяных ножнах. Рукоятка с указательный палец длиной, была сделана из резного рога.

– Ты должна все сделать в тот день, как моя колесница не пройдет по небу. Только тогда я смогу сделать так, чтобы Хозяйка хворей не увидела тебя, только тогда Нижний мир будет открыт для тебя. Не бойся и того, кто придет к тебе. Ты не останешься без защиты. Поспеши же к Той, что пролила свет с небес.

Бархатный голос словно бы обнимал меня изнутри, легонько покачивая, успокаивая. Теплое цветочное дыхание божества опьяняло, туманя рассудок. Еще какое-то время я была в сознании, но потом мир дернулся и померк.

Очнулась я уже в храме, лежащая на груде коровьих шкур в обнимку с Асмаррахом. Небо над головой уже тронули первые рассветные лучи, заставляя померкнуть яркие глазки звезд.

Любимый спал крепко, как обычно спят люди со спокойным сердцем. Его волосы свивались с бородой, обрамляя лицо, словно грива. Я улыбнулась и прижалась к мужу, ловя то самое ощущение довольства и сытости, что дарует ночь полная любви. Так даже лучше. Пусть я не помню, но это нужно и в первую очередь ему. Боги так многого хотят и так мало дают того счастья, ради которого хочется жить. Пусть нам осталось совсем немного, но эти дни я проведу с ним, как жена и женщина.

Глава 34 На пороге и за гранью

Где-то в предгорьях Иират.

Дни в дороге, дни в окружении свиты, людей, что служат тебе почти как божеству, казались бесконечно длинными и утомительными. Я их почти и не жила, все силы посвящая лишь думам о предстоящем испытании. Каи – единственная кто мог мне помочь, была слишком стара для восхождения на гору, а судя по участившимся видениям, идти следовало именно туда. И как за оставшееся время все успеть?

Словно прочитав мои мысли, старая жрица предложила разделиться.

– Мы с малышом будем ждать вас в храме. Не волнуйся, дитя, то, чего желают Боги сбудется. Помни, ты та, чьими устами говорит Всеблагая. Она не оставит тебя.

Я хмыкнула. Про мои проблемы с Иинат я не отважилась рассказать всего даже Каи. Поведала лишь то, что открыл мне Аннан, очень уж было интересно, что ей известно про дерево Ассум. Ничего нового, почти все, что рассказала знающяя, я помнила из мифологии. Кроме одного – вырастает оно из костей нерожденных детей, а потому особенно опасно для женщин.

На площадку с медной пластиной-колоколом мы поднялись затемно. Гулкий звон казалось, утонул в ночном мраке. Кто услышит столь тихий звук меж завываний ветра и величия скал? Но нам ответили.

– Они придут за нами с первым лучом света, – с деловитой уверенностью сказала жрица. – Я разбужу всех. Вам надо отдохнуть. Мне же нужно сделать то, чего давно должна была. Пусть я и не та, кто привел вас в этот мир, дети мои, но вам мать и не должна быть бесполезной.

Старая женщина смерила меня и Асмарраха холодным колючим взглядом, явно ожидая возражений, но их не было. Каждый из нас слишком хорошо знал цену тому, что нам предстояло, и не собирался отказываться ни от какой помощи.

– Возьми вот, – Каи шагнула к самирскому царевичу и протянула ему небольшой сосуд. – Натрите лицо и руки, лишь только почувствуете холод. Береги жену, она нужна этой земле.

Асмаррах кивнул и поклонился старой женщине, словно матери, а та уже протягивала руки ко мне.

– Вот, – наставница протянула мне маленький серебряный амулет, в виде птички. – Это конечно не богатый дар, но да послужит он выкупом…

Выкуп… Это именно то, чем одарил меня Аннан. Каждый сходящий в Нижний мир должен заплатить выкуп. Где-то это монета, где-то зерно, где-то жертвенная кровь. Даже владычица Иинат заплатила за то, что однажды сошла туда… Я помнила обряд, я сама прошла через него здесь. Но все же что-то меня смущало. Сомнение, словно короед, невидимо точило душу. Что же было платой за возвращение?

***

Утренний воздух был чист и холоден. Корявый лес словно звенел в этой ледяной прозрачности. Мы шагали по еле заметной тропе, начало которой нам показали явившиеся с первым светом жрецы. Асмаррах впереди, а за ним не выпуская его руки я. Как тогда, в ту страшную ночь землетрясения. Отпущу его и все – снова исчезну, затеряюсь в реке времени. Нет! Только не сейчас!

Говорить нам не следовало, да и не хотелось. Муж словно чувствовал меня, поднимая на уступы, проводя по карнизам, давая время отдышаться. Наши взгляды то и дело встречались, поддерживая друг друга, но все равно дорога пила силы даже из такого крепкого мужчины, как Асмаррах.

Через пару часов мы поднялись так высоко, что от одного взгляда вниз захватывало дух, но сил у нас совершенно не осталось. Наверное, начала проявляться высотная болезнь – пик Солоницкого был четырехтысячником. На вершину нам не надо, но и кромка снегов по-прежнему казалась далекой. А меж тем усилившийся ледяной ветер почти валил с ног.

Асмаррах достал подарок Каи и принялся растирать мазью себя и меня. Зелье пахло молоком, жиром и медом, словно детский крем. На душе стало светло, словно бы не было никакой горы, проклятий, богов. Ничего нет, просто это я маленькая сижу в тяжелой негнущейся шубе, а отец мажет мои щеки кремом, чтобы не обветрило на улице. Да, просто пойдем гулять. Папа будет держать меня за руку, неизмеримо сильный, почти всемогущий. Как проста и легка была моя жизнь тогда…

Я засмеялась, но осеклась, поймав непонимающе-вопросительный взгляд Асмарраха. Пришлось целовать его в блестящий от жира нос. А ведь можно бы и сказать, никто не услышит. Раньше я бы могла нарушить табу, но не теперь, не в том мире, где боги реальны.

Первые комья грязного снега попались, когда, судя по солнцу, было уже за полдень. Асмаррах внимательно поковырял сапогом рыхлые ноздреватые комки и поставил меня на землю. Вот уже пару часов ему приходилось нести меня – ноги не слушались.

Я огляделась. Долина под нами почти полностью скрылась в облачной дымке. Мы находились уже в поясе горной тундры, и растительность здесь была чахлая, зябко жмущаяся к камням.

Внезапно Асмаррах сдавленно вскрикнул и я в ужасе обернулась. Закутанная в покрывала, я не сразу поняла, что он куда-то отошел, пока я любовалась видами. Но теперь, услышав возглас, меня словно ударило током. Он сорвется! Он может оступиться, погибнуть, пропасть, и тогда я останусь здесь совсем одна! Я не должна была отпускать его!

Но не успела паника завладеть мной, как я обнаружила пропажу. Любимый горным козлом скакал с уступа на уступ, словно до этого не поднимался в гору, пыхтя как паровоз. Он наклонился, выпрямился и поспешил назад. А мое сердце сбивалось с ритма при каждом его прыжке.

Наконец, Асмаррах выбрался на крохотный уступ, где стояла я, и протянул руку. На ладони лежал маленький желтый цветок. Его тонкие полупрозрачные лепестки были немного потрепаны ветром, но это без сомнений был он – золотой ирис.

– Видишь, это хороший знак! – словно говорил сияющий взгляд любимого. Его определенно вдохновила находка. А меж тем мне маленький, потрепанный ветром, вылезший не вовремя цветок действительно напоминал меня. Ведь боги раздавят, словно я тонкий стебель, а если и не раздавят, то жизнь сорванного цветка коротка. Он бесполезен… Он не даст семян!

Нахлынувшее отчаяние прервал Асмаррах, попытавшийся вставить свою находку в мои волосы. Пришлось сделать это самой – волосы я забирала в тугую косу под косынку, чтобы не выбилось и пряди, чтобы не шокировать подданных.

Граница снегов открылась внезапно. Взобравшись на очередной уступ, мы оказались в покрытой снежным языком долинке. Снег был белым, чистым и его было много, но главное, ветер, только что сдувавший с ног, стих.

– Здесь, – без голоса шепнула я на ухо любимому, возможно, никогда в своей жизни не видавшего кристаллической воды. «Серебро Иинат» – так называли его в Кареше. Не стоящее ничего, но и не имевшее цены серебро богини, то, что по весне дарует воду Ирешу и жизнь моему народу.

– Здесь! – откликнулись серебром солнечные блики на снегу.

– Здесь! Здесь! – взвыл за хребтом ветер.

– Здес-сь! Здес-с-сь! Здес-с-сь – прошуршали снежинки.

Я аккуратно шагнула в сторону снежника и к своему удивлению не провалилась. Основное тело его было твердым, но не прозрачным. Солнце еще было достаточно высоко. Надеюсь, Всеблагая понимает, что нам предстоит обратная дорога.

***

Прикосновение богини было легким и освежающим, словно глоток холодной воды для измученного жарой путника. Я ощутила радость и сомнения, словно заблудшее дитя, переступившее порог отчего дома и еще не осознающего, что скажут родители: прогонят или обнимут, простят или просто сделают вид, что рады. Так вот что за пустота так мучила меня! Так вот почему я постоянно чувствовала напряжение. Мне, сменившей в этом теле хозяйку, было невозможно понять эту экзистенциальную радость, которой наполнялось тело.

– Помоги мне… – прошелестели снежинки в моей голове. – Верни то, что Она прячет во Дворце Забвения. Помоги, и я не оставлю тебя…

Как бы сейчас не рвалась моя душа мгновенно согласиться и немедленно пожертвовать собой ради той, что сотворила мир, скептик из другого времени уже держал ее за хвост.

– Спаси моего сына! Обещай, что спасешь моего сына, Всеблагая, и я отдам за вас свою жизнь! Но дай сейчас слово, что нерушимей скалы!

Наверное, я была непочтительна, но мне нужно было получить клятву. Слишком уж хорошо я знала, как боги умеют обманывать.

Воздух вокруг вздыбился, посерел и рассыпался тысячей огоньков-снежинок.

– Если ты вернешь мне то, что сокрыто от меня – я спасу твоего сына, Золотой цветок. Его ши обещано было той, что правит в темноте, но я вырву его… Проклятье оставит его, и мальчик снова будет силен, как его отец… Да, я обещаю тебе… – зазвенели колокольцы в вышине.

– Хорошо, жрица… Клянусь! Я избавлю твоего сына от проклятия… Клянусь!

– Клянусь! Клянусь! Клянусь! – зашелестел ветер, заворчали горы, зашептал снег.

– Тогда я спущусь в Нижний мир и принесу тебе, что нужно без страха. Ты поклялась, и у меня больше нет сомнений, – царевна внутри меня билась в истерике, но я была спокойна и решительна.

– Но я не оставлю тебя одну, моя жрица! – снова и гораздо веселее зазвенела богиня. – Ты пришла ко мне, и я одарю тебя ожерельем властительницы, да будет оно выкупом. Одарю тебя поясом жрицы, да послужит он выкупом.

Грудь и поясницу словно сковало инеем, но как и в случае даров Аннана я не почувствовала их веса.

– Одарю тебя сетью, что привлекает мужские взгляды, и станет она выкупом для тебя. А теперь запомни мои слова и поступай так, как научу. Завтра до восхода луны ничего не ешь и не пей. Пусть жрецы отведут вас туда, где никогда не бывает ни света дня, ни ночи. Там есть озеро, но не подходи к нему и не гляди в воду. Иди к алтарю, но чаши не наполняй. Спрячь клинок и жди. И он пусть ждет. Надеюсь, что ты сохранила мой дар?

– Тот цветок? – переспросила я, почти не сомневаясь.

– Да, наливай вино в чашу, опои его, ибо будучи даже в половину сильным, хозяин обмана сильнее ста твоих воинов. Будь с ним ласкова, я не оставлю тебя, но сока цветка сама не пей – не будет тебе пути во дворец Забвения.

***

Я не помнила, как мы спустились с вершины. И лишь только смогла – легла и спала, спала, спала. И во сне мне снился археологический институт, растроганный Валериан Петрович с охапкой роз, смеющийся Пьетро и Марат, качающий на руках маленького ребенка. Девочку, мою дочь. А потом время понеслось, словно ураган, оставляя в центре две фигуры: широкоплечего мужчину и тоненькую девушку. И отчего-то мне в этот момент захотелось, чтобы это были не мы. Чтобы их не трогали боги, ни плохие ни хорошие, чтобы жили долго и умерли седыми и старыми… чтобы жили долго…

Фгигуры приближались, казалось, что еще немного, и я увижу, кто это, но именно в этот момент меня безжалостно разбудили.

Над ложем стояла Каи, и вид у жрицы был серьезен.

– Время пришло, дитя. Как бы мне хотелось пойти вместо тебя, но Его не обманешь. Надеюсь, мои старые глаза еще увидят тебя, дочь моей госпожи, кусок моей плоти, – старая женщина заплакала, а я только и могла, беззвучно разевая рот, вытирать ее слезы.

Времени на подготовку хватило, но перед выходом я перепроверила все. Серые одежды из плотной шерсти, сандалии, делали меня не отличимой от остальных жриц. Из украшений – лишь подвеска в виде птички, да кинжал.

Асмаррах ждал меня на пороге мрачный, собранный, в полном вооружении. Рядом притулился Гаруул. На бородатом лице не было ни тени обычной веселости, просто усталый немолодой, потрепанный жизнью мужчина, а ведь ему нет и сорока, вспомнилось мне.

Одна из жриц, проводила нас ко входу в подземное святилище, который больше всего напоминал простую трещину в сером брюхе скалы. К стене был прислонен длинный отполированный почти до блеска деревянный шест – своеобразная лестница в иной мир. Незримых богов здесь не забывали.

Женщина молча указала мужчинам на шест, подошла ко мне и, поклонившись, протянула свернутый кусок шкуры. «Карта!» – облегченно вздохнула я, разглядывая начертанные смесью жира и угля линии. Теперь путешествие под землей не казалось мне столь уж страшным. И пусть факела и масляные лампы не способны так же хорошо разогнать мрак, как галогенные фонари, ничего, мы знали куда идти.

***

Зал с алтарем, о котором говорила мне Иинат, был велик, но оценить истинны размер факела не позволяли. То там, то здесь из темноты выплывали складчатые и оплывшие тела сталагмитов, напоминающие забытые великанами канделябры. Свод потолка, заставлявший склонять голову при входе, резко взмывал вверх и терялся во мраке. Нашего света хватало лишь на то, чтобы высветить первые зубцы сталактитов. Судя по схеме, озеро находилось в глубине, у самой дальней стены. От нас его скрывал огромный кусок скалы. Наверное, в незапамятные времена его сбросило с потолка землетрясением, теперь же серые бока покрывали многочисленные «свечи» натеков, красноватых и блестящих, словно измазанных кровью. У подножья нашелся алтарный камень, неестественно черный, словно стремящийся поглотить весь свет.

Отсюда подземное озеро было совершенно невидно, стих даже шепот падающих с потолка капель, но, тем не менее, я ощущала его: холодное, наполненное прозрачной зеркальной водой, бездонное, пронзенное стволами сталагнатов. Оно звало меня.

«Совсем как тогда!» – в груди колыхнулись воспоминания о моем первом путешествии в Кареш. Сердце пропустило удар.

– Нет! Не подходи к воде! – слова вылетели изо рта прежде, чем я поняла, что говорю вслух. Звук летучей мышью заметался под сводами, дробясь на оглушающе громкие осколки.

– Я должна ждать у алтаря, – добавила я уже значительно тише, но кожей чувствуя, что темнота внимательно слушает меня.

Мои спутники кивнули и скрылись во тьме. Они будут там, будут ждать, пока не увидят моего гостя. Надеюсь, у меня получится проявить его, ибо сражение в слепую с невидимым богом точно обречено на провал.

– Я не буду подходить к воде, – повторила я уже совсем тихо, успокаивая себя. – Никто не должен подходить к воде ночью и смотреть в нее.

Зов, нашептывавший мне про озеро, стих, и я улыбнулась. Надеюсь, Эрнааль мне сегодня поверит. Вряд ли его, мастера лжи и конфликтов, так уж часто обманывают.

Я вытащила из маленького тканого мешочка жертвенную чашу и поставила на алтарь. Внезапно, ножичек, полученный мной от Аннана, выскользнул из своих ножен на поясе и с тихим звоном покатился по камням. Потерять столь ценный дар совершенно не входило в мои планы. Рука потянулась, ловя беглеца, и наткнулась на острый кончик. Охнув больше от неожиданности, чем от боли, я сунула раненный палец в рот, и в это же мгновение ощутила, что больше не одна.

Из дрожащей тьмы рядом со мной уже проявлялись знакомые черты божества с глазами цвета далеких галактик. Но и в себе я ощутила то же безумное чувство, что сопровождало любой из ритуальных танцев, сравнимое с большим глотком спиртного, что развязывает язык, но не дурманит головы.

Тем временем Эрнааль уже полностью явил себя, на этот раз особенно тщательно озаботившись своим сходством с Асмаррахом, что раздражало. И теперь эта мерзкая сливово-синяя копия пялилась на меня, довольно ухмыляясь.

– Ты решила смириться со своей судьбой, красавица? Не зря же ты пришла ко мне и так украсилась? Что заставило тебя принять неизбежное?

Я удивленно посмотрела на божество, а потом опустила взгляд на себя.

Вместо серой грубой робы по телу изысканно струились светлые полупрозрачные одеяния весьма откровенные даже для жреческих. На запястьях искристо блестели, переливаясь, браслеты, шею обрамляло массивное ожерелье в двадцать восемь рядов крохотных золотых пластинок-подвесок. Я точно знала – их ровно двадцать восемь, правильное число. Пояс, обвивавший бедра, был низан сердоликом и лазурью, но тяжести его по-прежнему не ощущалось. Божественные дары, видимо, существовали лишь на границе миров.

Я встала и словно кошка потянулась. Глаза Эрнааля вспыхнули желанием. Он облизнулся, протянул было руки, но я остановила его.

– Не спеши, Владыка! Мне нелегко далось это решение, но от тебя не убежать. Моя красота увядает. Меня предали и опорочили. Зачем длить мучения? Да, я решилась, но все еще боюсь тебя! А потому будь ко мне милостив и не торопи, – мой голос звучал словно ручеек. В нем были горечь и отчаяние, но вместе с тем и некоторая томность. Я и не подозревала, что так могу.

Божество снова осклабилось, но отступило, зыркнув на пустую жертвенную чашу.

– О, разочарование не самая худшая из причин, чтобы уйти. Страха же не бояться невозможно. Но почему ты не наполнила жертвенный сосуд? Пиво дано, чтоб веселить душу.

– Нет, господин! Прежде выслушай меня! Дай мне три обещания прежде, чем возляжешь со мной! – промурлыкала я, держа расстояние, но стараясь не отходить далеко от алтарного камня.

Эрнааль снова осклабился.

– Обычно я исполняю лишь одно желание той, что должна принадлежать мне. Знаешь, что они просят? Смерти без мучений… – голос бога стал зловещим. – Почему я должен поступать иначе? Ответь, жрица!

Он сделал шаг и схватил мое запястье. Боль обожгла, заставив вскрикнуть, но почти мгновенно отступила.

– Не спеши, господин мой! Не спеши! Я так слаба, что могу уйти в Нижний мир прежде, чем ты успеешь получить то, чего желаешь! – дернулась я, освобождаясь. – Я же Ее голос, Ее тело. Такие как я умеют служить Богам. Неужели это не делает меня хоть немного особенной?

Эрнааль задумчиво облизнулся, его бездонные глаза уставились на меня, а взгляд затуманился. Внутри меня все похолодело и сжалось в комок. Разве могу я противится тому, кто может заглянуть прямо в душу?

– Два желания! Она избрала тебя своим сосудом, но ты состоишь из той же плоти, что остальные, так же быстро и умрешь! Как же ты сможешь мне еще услужить? Сможешь ли развеять тоску по Ней? Но не буду спорить, ты действительно хороша, – проворчал бог, снова протягивая руки ко мне.

Паника, охватившая меня отступила, но жгучая боль от прикосновения заставила закричать

– Благодарю, господин! – взвизгнула я, вырываясь. – Подари мне три куска своих одеяний и не тронь украшений моих. Больше не желаю ничего!

– Всего-то? Ты не боишься умирать в мучениях? Не попросишь сохранить твою красоту? – усмехнулся бог, цепляя меня за плечо.

Я отчаянно затрясла головой, сдерживая крик.

– Странные просьбы, но хорошо, красавица, я исполню их. Это не трудно. А теперь покорись моей воле. Можешь кричать не сдерживаясь. Это даже приятно.

Его темные пальцы с легкостью расстегнули застежку на плече, и прозрачные одеяния сползли, обнажив правую грудь. Там, где его пальцы коснулись тела, кожа покраснела и вздулась волдырем.

– Я распишу всю тебя. И может быть, хоть на миг умеришь мою тоску по ней… – шепнул Эрнааль наклоняясь.

Я забилась, словно рыба на берегу, но боль внезапно утихла, давая силы отстраниться.

– Но господин! А как же мои желания? Ты обещал мне, – мой голос снова стал тягучим и бархатистым. – Подари же кисти со своего подола! Да будут они залогом милости твоей ко мне.

Бог замялся, словно бы осматривая, велика ли будет потеря. А потом единым движением оторвал половину подола и протянул мне.

– Довольна ли ты? – усмехнулся он, нависая надо мной.

Я судорожно кивнула и позволила расстегнуть вторую застежку. Боль, хоть и ослабленная, скрутила снова. Но теперь с каждым прикосновением Эрнааля я все яснее ощущала божественное присутствие в себе.

– О господин! Кто спешит – не насладится и половиной. Подари мне рукав твоей канди, да будет он свидетелем твоей милости ко мне! – снова взмолилась я, освобождаясь.

– Возьми, жрица, если это послужит тебе утешением! Ты бы могла попросить у меня и целые одежды. Не пойму, зачем тебе это? Но позволь узнать, каким бы было твое третье желание? Скажи, не бойся, – божество снова сграбастало меня. На этот раз его руки сомкнулись на талии и держали крепко.

– О господин, разве стоят мои желания твоего внимания? Но если ты желаешь знать – подари мне шнурок твоей сандалии, и я открою тебе! – проворковала я. Пришлось ему самому разжать объятия, а я несколько раз судорожно глотнула воздух, отходя от боли. Несмотря на присутствие Иинат, ощущения были ужасными. Все тело ломило, словно меня избивали.

– Вот, – произнес Эрнааль, отдавая желаемое и пытаясь снова поймать меня. – Так чего бы ты еще желала, если бы я разрешил? Говори, позабавь меня!

– О господин! – пролепетала я, подхватывая чашу с алтарного камня. – Я бы желала танцевать! Но ты не позволил мне в последний раз вознести хвалу Всеблагой, а потому позволь мне выпить.

Я быстро плеснула в емкость самогонки из заветного кувшина и глотнула.

– Ты пьешь не пиво! Это опять тот странный напиток, женщина! – Эрнааль одним стремительным движением оказался возле меня и принюхался. – Ты пьешь сама, а не наливаешь мне! Разве так должно почитать меня жрице?

– По-другому не получается, владыка боли. Мне нужно затуманить разум, чтобы ты получил то, чего желаешь! – рявкнула я, осушая посудину в два глотка и пряча ее за спиной. Ноготь подцепил тонкую внутреннюю прокладку из рыбьей кожи, и она выпала. Теперь нужно было быть особенно осторожной и не выпить ни капли.

Божество смерило меня завистливым взглядом. Видимо он совершенно не помнил последствий наших прошлых возлияний, либо слишком любил выпить. Вернее напиваться.

– Налей мне своего волшебного вина! – потребовал он, хватая меня за локоть и вырывая чашу. – Ты должна быть почтительной.

– Нет! – в этом крике не было ни грамма почтения, только боль и отчаяние. На секунду мне стало страшно, не перегнула ли я?

Божество моргнуло и потемнело, хотя куда уж там. Злится… Явно злится! Я приготовилась к худшему.

– Хорошо! – процедил сквозь зубы Эрнааль, протягивая мне чашу. – Ты отдашь мне свое вино, а я позволю тебе танцевать. Ибо мне кажется, я понял, что ты имела ввиду под тем, что особенная… Что стоило тебе попросить об этом? Нет, твои желания странны, словно ты потеряла разум!

Я замялась и с неохотой взяла кувшин. Тонкая струйка самогона потекла в бокал. Бог выпил, поморщился и улыбнулся.

– Я слышал, ты хороша, когда танцуешь. Твоя пляска не осквернит нашего храма. Налей мне еще и покажи, что умеешь, – проворчал он, опускаясь на алтарный камень.

Я налила снова и отступила, словно бы готовясь к танцу. Тело нещадно болело, и даже выпитый алкоголь не позволял забыть об этом. Но если все пойдет как надо, двигаться придется не долго.

Я подняла руки и застыла, глядя, как на черной поверхности камня материализуется в наш мир Эрнааль. Сок цветка, высохший на стенках чашки, с каждым глотком делал его все более реальным, лишая того божественной силы. Пора!

И почти сразу же я услышала звон собственных нереальных браслетов и внезапно ощутила тяжесть украшений. Мир вокруг оплывал, теряя краски. И чем реальнее выглядел Эрнааль, тем страшней становилось мне. Боясь опоздать, я закричала.

Крик взмыл вверх и распался на лавину звуков. Даже зажмурившись, я ощущала, как они прыгают, отражаясь от каменных «свечей» сталагмитов, взмывают под самый свод, рассыпаясь на отдельные гармоники, порождая эхо. Я видела это так же ясно, как Асмарраха, спешившего на мой зов.

Глава 35 Страна без возврата

Асмаррах и Гаруул вылетели на изумленного Эрнааля из темноты словно ураган. И хотя их появление стало полным сюрпризом для захмелевшего божества, он легко парировал оба удара голыми руками, лишь слегка поморщившись, словно от укуса пчелы. Сердце у меня в груди замерло. Неужели не сработало!?

Отмахнувшись от нападающих, темный бог обернул свое маслянисто блестящее в полумраке лицо ко мне. Глаза его не сулили мне ничего, кроме бесконечной муки.

– Как ты посмела, жрица?! – взревел он, пытаясь встать, но тут же получил порцию новых ударов от моих защитников и слетел наземь с алтаря.

– Никто никогда с начала времен не смел так оскорблять меня! – прошипел он, пытаясь встать. Но Асмаррах не собирался позволять ему этого. Град обрушившихся ударов заставил Эрнааля отвести взгляд от меня.

– И так как я буду первым – запомни мое имя! Я Асмаррах Самирский, сын Асармериба, владыки двадцати земель! Я – рожденный по воле Эну! Я – стрела, пущенная Аннаном. Я – избранный по воле Иинат! Я и пальцем не позволю тебе тронуть мою женщину… – слова мужа переросли в рык, пугавший даже больше, чем рев Эрнааля.

Самирцы атаковали, сменяя друг друга, не позволяя богу хоть на что-то отвлечься. И пусть их удары жалили не больнее крапивы – их было много.

Несколько мгновений я, как завороженная наблюдала за сражением, боясь пошевелиться. Но потом сердце словно толкнуло меня изнутри, заставляя вспомнить, зачем я здесь.

В пылу схватки сражающиеся опрокинули два из семи установленных нами факелов, но свет был более не нужен мне. Каждым нервом, каждой клеточкой своего существа я ощущала то, куда мне нужно идти. Марево беспросветного сумрака, простиравшееся за алтарем. И если ум понимал, что это мой путь, тело цепенело, стоило сделать лишь шаг том в направлении.

– Ты пойдешь! Ты должна! Ради жизни сына, ради любимого, ради себя, в конце концов! – зашипела я, заставляя отчаянно сопротивляющееся тело сделать еще шаг. Колени задрожали, подгибаясь.

– Во все времена идти на смерть людям помогала слепая вера. Так отпусти себя и танцуй, жрица! – подсказал знакомый скептический голос в моей голове. Конечно, там, где не справлюсь я, справится она, истинная Юилиммин – жрица Великой Матери, впитавшая веру с молоком.

Я отступила назад и попыталась расслабиться. Крики и шум битвы были совсем рядом, но я слушала другое – серебряные струны, звучащие там, в Небесной обители, музыку сфер.

Именем твоим, во славу пей сегодня!

Именем твоим, во славу сердце билось!

Именем отца рожденной править после,

С именем в устах светило закатилось!

Кто оплачет тело у могилы?

Кто вернет преемникам одежды?

Кто возьмет и станет искупленьем,

От того, что будет неизбежным?

Путь лежит к вратам иного мира,

Будет светом там твоя лишь милость.

Пусть восплачет проходящий мимо,

От того, что солнце закатилось.

Петь похоронный гимн по самой себе – какая ирония, подумала бы я, будь у меня хоть немного сил для этого. Но теперь все силы шли лишь на то, чтобы танцевать.

Тело слушалось неохотно, словно упрямый осел, но черта всепоглощающей тьмы приближалась. Наконец, я оказалась достаточно близко, что смогла заставить себя перешагнуть.

Мгновение безумной боли, когда кажется, что тело распадается на атомы, все еще оставаясь живым. Мгновение, когда ты забываешь дышать. Мгновение небытия – и время не остановилось, не исчезло! Скрипнув, словно несмазанная шестерня в курантах, оно загудело, зазвонило, возвращая меня в чувство.

Мрак вокруг по-прежнему был беспросветным, но в его кисельном мареве я хорошо ощущала путь – дорогу в один конец, которую проходит каждое существо, покидая мир. Нужно лишь идти, идти не оглядываясь, не жалея.

Все вокруг казалось новым и знакомым одновременно, словно мне уже приходилось бывать здесь. Вот выложенная скользкими льдинками слез тропа. Оступишься – затянет. Это лживые слезы, дары тех, кто глубоко в душе проклинает тебя. Ноги ступают медленно, с опаской. А вот впереди и первые врата и страж, что возьмет плату. Голова чудовища ужасна – сплошные клыки и грязные космы – кошмар любителя дешевых фильмов ужаса. Но какие времена – такие и чудовища. Я уже видела его однажды. Имя ему Наашуу – видящий во тьме. Глаз у него не меньше сотни и каждым он словно смотрит тебе в душу.

– Рожденная от улыбки небес. Возлюбленный Золотой цветок. Владычица людей, возглашенная Матерью! Любимая, приведшая в мир надежду. Отдай свое имя! – шепчут-кричат сотни его ртов и пара тонких браслетов начинает жечь мне руки. Да, здесь надо отдать первый дар – имя при рождении. Руки нашаривают застежки и украшения с легким звоном катятся к чудищу. Он поднимает их и склоняется.

Вот и все, я не рождалась…

А дорога меж тем все тянется, петляя меж скал, и чем дальше, тем легче по ней идти. Вот вторые врата. Страж под стать первому: руки, когти, рога. Просто набор для холодца. Но веселиться некогда.

– Возлюбленный Золотой цветок. Владычица людей, возглашенная Матерью! Любимая, приведшая в мир надежду. Отдай свое имя! – ревет он неизвестно чем, так как рта у этого стража номинально нет.

Застежка пояса поддается не сразу, но и он вслед за браслетами летит в дорожную пыль, а я продолжаю путь.

Третий страж караулит проход на пристань. Даже отсюда я вижу, как насколько теней садится в высокую лодку и начинает свой путь к Землям Забвения. Вижу и надеюсь, что среди них нет Асмарраха. Только бы с ними все было хорошо!

Этот охранник предела уже более антропоморфен: вместо головы песья морда, но тогда собак часто связывали с загробным миром.

– Возлюбленный Золотой цветок! Владычица людей! Любимая, приведшая в мир надежду. Отдай свое имя! – лает он, брызгая слюной.

Ожерелье обжигает шею, его замки сами прыгают под пальцы. Неужели мое правление настолько ничтожно? А чего ты хотела? Бегаешь прОклятая по горам, о народе не думаешь, станут ли они поминать тебя хоть словом?

– Если я вернусь, обещаю, вся жизнь моя будет ради тебя Кареш! – шепчут губы, но золотые бусины в двадцать восемь рядов уже летят в пыль. И все же, вопреки ожиданиям, не рассыпаются фонтаном сверкающих брызг, а лежат смирно, словно обещая подождать.

Делаю шаг. Собакомордый страж отстраняется, освобождая путь до причала.

Там, где мгновение назад толпились людские тени, пусто. Только припорошенная пылью брусчатка и он, перевозчик, правящий лодкой. Почти человек, лицо высохшее, словно у мумии, взгляд бесцветных глаз смотрит мимо. Молча снимаю с груди сетку мелких бусин и протягиваю ему. Тот отстраняется, давая сесть в челнок.

Река забвения, та, что станет потом будет называться Стикс, Время. Пересекший ее да не вернется. Но я вернусь!

Волны от весла мерно плещут, навевая сон, так и хочется сомкнуть глаза, но нельзя. Ни сейчас, ни потом, на том берегу. Ни пить, ни есть, тем более попасться на глаза Тиссерит. Надеюсь, Охотник сдержит свое обещание, отвлечет ее.

Мне предстоит пройти еще трое врат, но после переправы удерживать в уме цель становится все труднее. Все более привлекательной кажется мысль бросить все, остаться, забыть. Умерла, так чего копошится? Нет, милая, там на верху от тебя зависит не одна жизнь, шевелись!

– Золотой цветок! Приведшая в мир надежду. Отдай свое имя! – возглашает железным громыхающим голосом пятый страж, и я теряюсь. Отдавать почти нечего. Последняя пара браслетов летит в песок и истукан в богато украшенной кистями и амулетами шубату кланяется мне.

Надо идти, но платить не чем. Осталась лишь серебряная птица Каи на челе, но впереди еще двое врат. Ничего, иди вперед и думай. В загробное царство человек приходит таким, как родился. Имена и величье оставляет он, как плату за проход. Но расплатиться может и богач и бедняк. Я должна пройти! На крайний случай есть дары, выпрошенные мной у Эрнааля. Зачем? Зачем?! Зачем! Ответь, Всеблагая!!!

– Любимая, последняя надежда. Отдай свое имя! – незримо шепчет мне в уши шестой демон. Снимаю птицу. Она в руке словно живая, бьется, не хочет идти. Нет, погодите! Не могу! Да и не время… Разве заменит она корону на челе? Нет!

Страж молчит, но я чувствую его напряжение. Надо платить.

Корона, говорите? Будет вам корона!

Одним движением выхватываю кинжальчик, тот, что подарил Аннан, и одним взмахом обрезаю волосы. Под корень. Так, чтобы почувствовать холодное лезвие. Пряди золотым дождем опадают под ноги. Золотистым? Да! Ни капли краски, ни малейшего черного пятна!

– Да будут они мне выкупом! – произношу и смотрю перед собой, прямо туда, где прячется страж. Доволен ли?

Темнота кивает и склоняется, проход открыт.

А дальше только тьма! Ни дороги, ничего. Но я иду, знаю, меня ждут.

Огромные расписные ворота возникают впереди словно ниоткуда. А за ними шумит-бурлит город мертвых. Я вижу их сквозь толщу резного камня стен. Там они! Там никогда не виденная мной мать, красавица Тулиммин, брат, отец, праотец. Там все они до первого человека, осознавшего себя карешцем. А может и вообще все. Как же они будут рады! Но нет! Стоп! Это не твои родные, Юля! Очнись! Вспомни всех, кто не вернулся отсюда! Ты же ученый!

А у врат меня уже поджидает он, личный глашатай Тиссерит – Уштару. Он огласит мой приговор, он приведет меня во Дворец Забвения, чтобы Тиссерит сделала меня окончательно мертвой.

– Последняя надежда! Отдай свое имя! – возглашает он, и под его взглядом исчезают оставшиеся одежды.

Только узелок с дарами Эрнааля, нож и птичка остаются сжатыми в руках.

– Думай! Думай! – шепчу себе, вслушиваясь в окружающий мрак. Ничего. Только одна мысль… В старых сказках и прочих мифах можно попросить вещи отвечать за тебя. Разве не для этого мне кисти с подола подземного бога?

– Последняя надежда! Отдай свое имя! – грохочет страж. Ждать он не привык.

– Кисти, кисти! Будь ваш прежний владелец за меня в ответе! – шепчу я, протягивая глашатаю Тиссерит ленту.

Тот берет, недоумевающее смотрит на нее, кивает и отступает.

Неужели? Проход свободен! Но провожать во дворец страж меня явно не собирается. Ничего, доберусь и сама!

Город мертвых огромен, суетлив и неподвижен одновременно. С одной стороны лачуги, а с другого взгляда – дворцы. Обитатели сидят за столами, радуются, и в то же время понимаешь – все это наваждение. Нет ничего, обитателям этого мира не нужен ни хлеб, ни пиво! Им вообще ничего не нужно. Все, что я вижу, – шелуха! И тем не менее картинка привлекательная.

Трясу головой, прогоняя морок, и иду вперед, но ноги снова ведут меня в богатые кварталы. Вот и дом! Еще шаг или два и меня встретит отец! Он будет, конечно, гневаться, но это ничего…

Птичка в руке разогревается и шевелится. Пелена с глаз спадает. Да, я стою перед точной копией большого дворца Ассубы, но мой путь лежит не туда!

Шнурок от сандалий! Точно! Он должен указать путь!

Обвязываю ленту вокруг правой ноги и шагаю. Отчетливо ощущаю, как лента натягивается, словно поводок. Сработало! Кому-кому, а Эрнаалю-то известен путь и во дворец и в покои.

Бегу, повинуясь зову. Птичка в руке встревожено ворочается. Надо спешить! Страж седьмых ворот ведь не получил выкуп. Рано или поздно он поймет, что я его обманула. И тогда мне лучше быть далеко отсюда, на белом свете.

Громада Дворца Забвения выплывает из сумрака. Дворец огромен. Стены ровные, словно из стекла, ни окон, ни дверей! Как войти?

Беги и думай! Думай, археолог! Думай, вспоминай, что в таких случаях можно сделать?

Вдруг у самой стены возникает темный проход. Дверь или портал. А над ним знаки. Заклинание, пропускающее внутрь лишь то, что нужно.

– Хорошо! Сыграем и в эту игру! У меня же есть еще клок от канди. Может он поможет? Обернись грамотой, а я посыльным! – молюсь я про себя и, зажмурившись, шагаю вперед. Ничего. Ни какой преграды. Только ощущение, что стало холодней.

Изнутри дворец не так уж и темен. Стены украшены блестящей серой мозаикой, навевающей воспоминания о рыбьей чешуе. Красный свет факелов, льющийся со стен, словно густая кровь, и тишина. Ни одного существа вокруг. Жизни здесь не место.

Сосредотачиваюсь, стараясь думать лишь о цели визита. Да, повязка реагирует на мысли. Это там, впереди!

Стараюсь двигаться быстро и бесшумно, но меня постоянно отвлекают. То мозаики со старинными текстами, прочтение которых сулит мудрость. То залы, полные еды, да такой, что и в лучших ресторанах не подают. А тут, как на зло, желудок от голода крутит. Бурчит, словно никогда в жизни не ел. Но держусь, повторяя, как мантру, наставления богини. Ничего не трогать, не есть, ни пить!

Нужная мне зала была запрятана не хуже секретной комнаты лабиринта. Если бы не завязка – не найти. Спрятана прямо за массивным троном из костей и черепов – ожидаемо и даже почти не страшно. Почти. На самом деле так жутко, как не бывало и в детских кошмарах. Но трон пуст.

– Хвала тебе, Аннан, рогатый охотник! Отвлеки ее еще чуть-чуть! – молюсь про себя, вся внутри сжимаясь, словно от богохульства. Да, нашла время поминать земных богов в темном царстве! Тут лучше вообще не думать. В том, что стены здесь умеют слышать, сомневаться не приходилось.

Крохотная дверка позади постамента сделана из резного металла, настолько холодного, что невозможно тронуть. По серебристой темной поверхности выбит узор из костей. Наматываю на руку единственное, что имею – кусок канди. Холодно, но терпимо.

Сразу за входом алтарь, в виде кусающих друг друга за хвосты рыб. Красиво и очень страшно. Рыбы хоть и неподвижны, но словно живые. Вот-вот взмахнут плавниками и вещь, лежащая на их спинах, упадет в бездонный колодец. Тогда уж все зря!

– Рыбоньки, миленькие! Всегда вас любила, – шепчу я им, медленно протягивая к зеркальному кристаллу руку, обернутую тряпицей. А чешуйчатые смотрят на меня не мигая, словно решая, стоит мне доверять.

– Я пришла за своим! Чужого не трону! – вскрикивая в голос, когда пальцы смыкаются на осколке. Надеюсь, это то, что было нужно!

Ненависть! Яркая вспышка безумной злости разрывает грудь. В тот же момент одна из рыбин распахивает свой зубастый рот и глотает меня! Я даже испугаться не успела, как поток ледяной воды подхватил меня и закружил. А там уж не до высших чувств.

Легкие сразу начало саднить, а ведь я полагала, что умерев, перестала и дышать. То ли вопль, то ли рев все с нарастающей громкостью приближался. И каждый звук его не сулил ничего хорошего. Паника в груди нарастала.

Внезапно птичка, зажатая в левой руке, ощутимо клюнула меня за палец и забилась. Я с трудом отвлеклась от страха и посмотрела на нее. Живая! Вон, как часто бьется сердечко под серебряными перышками, а из голубых глазок прямо в душу смотрит небо.

– Ну что ж, лети, маленькая! Неси в Небесный чертог то, чего там ждут! – шепнула я, разжимая пальцы.

Легкой серебряной молнией мой амулет рванул вверх, унося то, ради чего стоило рисковать жизнью. Сама же я, вяло барахтаясь, начала тонуть. Рев сзади все нарастал, и встреча с его хозяином не сулила ничего хорошего.

– Интересно, можно ли еще раз умереть на том свете? Может из-за того, что в тебе две души, придется это сделать дважды? – лениво заметил мой внутренний циник. Но я не слушала его. Я молилась.

– Всеблагая! Мать всего! Рождающая жизнь! Прими мой дар и исполни клятву! Пусть мой сын живет! И помоги Асмарраху! Отдай ему мои годы! – просила я, а вода все волокла и волокла мое тело в неизведанные глубины. Боль в груди достигла своего максимума, заставляя сделать вдох. Руки разжались, выпуская тряпицу. Вопль в ушах взорвался с громкостью взлетающей ракеты и стих, словно в окружающем мире не осталось больше звуков.

Не знаю, сколько продолжалось небытие, но потом меня позвали.

– Очнись! Открой глаза! – голос был тихим, вездесущим, но ласковым. – Не бойся!

Я и не боялась, не чем бояться. Была, да вышла вся.

Но пробуждавшие меня к жизни были настойчивы. Не знаю уж, что они сделали, но тело словно дернуло током и вынесло из сна.

***

Я очнулась на полу за алтарем. Мрак вокруг все еще нарушал свет факелов, а значит прошло менее двух часов. Неподалеку слышались удары, шипение и проклятия. Драка с Эрнаалем продолжалась. Хорошо, значит, любимый жив! Однако радость быстро рассеялась. Асмаррах противостоял божеству один на один, и с каждым ударом меч бил слабее и слабее.

Я привстала и огляделась. Совсем рядом, в двух шагах от алтарного камня, скрючился Гаруул. Патлатая борода его взмокла от пота и крови, лицо же было ужасно бледным.

– Гаруул! Живой? – зашептала я, подползая к нему, боясь привлечь внимание дерущихся.

– Да, царевна! Что со мной будет! – тяжело выдохнул он. И тут я увидела, что правой рукой он судорожно сжимает левую, пытаясь пережать серьезную рану.

– Погоди! – вскрикнула я, отрывая полосу от подола. – Сейчас перетяну! Сейчас! Все будет хорошо, вот увидишь, остановим кровь и все будет хорошо… – шептала я успокаивая скорее себя, чем его.

– Лучше скажи, получилось ли у тебя, госпожа? – сплюнул он сквозь зубы. – Не разберешь ведь, темно.

Я кивнула, перетягивая рану свернутым в жгут лоскутом. Не знаю, что уж там получилось, но каким-то образом я жива, амулета нет, птичка улетела.

– Это хорошо, – выдохнул бородатый воин, с облегчением прислоняясь у алтарному камню. – Этот твой ночной гость дерется за десятерых. Боюсь, командир долго не протянет. И ведь не пойми откуда клинок достал!

Я с ужасом взглянула на сражавшихся. Два Асмарраха, светлый и темный, бились яростно и беспощадно, словно отраженные в зеркале. Но один из них человек, а люди устают!

– Всеблагая, помоги! – взмолилась я, не особо надеясь на успех, ведь богиня уже получила свое, а остальное древних богов может и не беспокоить. Человеком больше, человеком меньше…

Но вопреки ожиданиям Иинат откликнулась. Мало того, не стала даже использовать меня, как сосуд. Явилась сама, как случалось лишь в древние времена.

Она вышла из облака серебряных искр и все вокруг замерло. Эрнааль с Асмаррахом застыли с занесенными клинками не в силах пошевелиться. Даже Гаруул как-то с особым восторгом крякнул.

Молодая, но крутобедрая, нежная, но вместе с тем безумно опасная, Иинат излучала вокруг себя власть и уверенность, одновременно сулила безудержную свободу и покорность. В нее можно влюбиться без оглядки, и с радостью отдать жизнь, – прочитала я в мужских взглядах. Да, именно так я влюбилась в Кареш! Именно из-за нее и влюбилась!

Богиня меж тем, не обращая внимания на остальных, приблизилась ко мне.

– Ты вернула мне меня, и я признательна тебе. Я выполню свое обещание, но будешь ли ты благодарна мне? Твой сын обещан возлюбленной сестре моей, госпоже Тени, и я не в силах напрямую разорвать договор. Его можно расторгнуть лишь по согласию, но сейчас это невозможно, – зашелестело в моей голове. Я едва не захлебнулась от возмущения, но сдержала гнев.

– В этом мире все должны соблюдать законы. Так будет до конца времен, пока не обрушится мир! – прошептала богиня, склоняясь ко мне.

– Ты права, владетельница прелести! Все должны соблюдать законы! Эта жрица обещала свое тело мне, но обманула меня! – загрохотало сзади. Эрнааль, очнувшийся от наваждения, спешил к нам, оставив позади все еще неподвижного Асмарраха.

– Это так, – улыбнулась богиня, поворачиваясь к нему. Голос ее был сладок, словно мед. – И пусть так и будет, если ты не захочешь, конечно, получить за мою жрицу богатый выкуп.

– Мне не интересны твои богатства, Владычица горы. Я хочу лишь то, что полагается мне! – возмущенно фыркнул темный бог, хватая меня за предплечье.

– Уверен, что не желаешь знать, что хочу предложить взамен? Знал ли ты, что сегодня мой муж возлег с твоей женой. Мое же ложе пустует. Неужели ты более не хочешь меня?

Богиня говорила это так просто, столь непосредственно, словно ее предложение было обыденным. Темный бог же похотливо осклабился, выдавая свои желания.

– Достойный выкуп, глуп же я буду, если откажусь! Но сперва я должен уничтожить того наглеца. Он нанес мне оскорбление! – он кивнул в сторону Асмарраха, который уже очнулся и осторожно приближался к нам.

– Нет, владыка лжи, – богиня игриво положила узкую ладонь на оголенную грудь Эрнааля. – Он отмечен. У тебя ведь нет желания идти против…

Она наклонилась к сливовому уху бога и что-то прошептала. Похотливый бог скривился, затем криво ухмыльнулся и махнул рукой.

– Хорошо! Мне оно не интересно. Но я не хочу долго ждать обещанного!

– Ничего хорошего не вижу в этом, господин! – зарокотал новый, незнакомый голос оттуда, где за алтарным камнем все еще висел темный проход. – Закон един для всех! Эта жизнь, принадлежавшая тебе, вошла в землю Ши, заплатила за переправу и должна уйти со мной!

Этот голос заставил вздыбиться каждый волосок на моем теле. А ведь точно! Нельзя просто так вернуться оттуда. Выкуп за жизнь лишь жизнь!

Время замерло. Я смотрела на седьмого стража врат, словно бы вновь оказавшись перед вратами в город мертвых. Только на этот раз он был гораздо страшнее. Иинат тоже глядела на него, но странно, с сильной неприязнью.

– Да, Властительница любви, жрица моего алтаря! С Уштару бесполезно спорить. Видимо, не взять мне откупа, – досадливо сплюнул Эрнааль. Предложение богини нравилось ему значительно больше старых перспектив, но перечить пришельцу он явно не хотел.

– Погоди, Глашатай теней! Повремени с судом хоть немного. Людская жизнь коротка! Что стоит тебе получить плату потом? – начала было умолять его Иинат, но не уверенно, словно бы опасаясь чего-то.

– Рад бы, госпожа, но срок вышел! Уж не хочешь ли ты вернуться к нам? – пробасил Уштару, складывая руки в знак уважения. – Госпожа была бы довольна! Только жизнью можно выкупить жизнь. За одну платят одной.

Спиной почувствовав беду я отвела взгляд от глашатая и обернулась. Асмаррах, уже стоял за моей спиной и собирался что-то сказать.

«Нет! Только не он, лучше я!» – мысленно закричала я, вцепляясь в руку мужа. Он посмотрел мне в глаза, словно бы собираясь что-то сказать, но только потрепал по голове.

«Нет! Нет! Не уходи!» – голос пропал, слава застряли в горле, я задыхалась от бессилия.

– Возьми выкупом мою жизнь, приносящий скорбную весть! – внезапно раздалось сзади, прежде, чем любимый успел вымолвить слово. – Я пойду с тобой за госпожу, если это тебя устроит!

Гаруул! Я обернулась. Раненый воин поднялся на ноги и шагнул к чудовищному стражу. Тот впился в солдата немигающим взглядом и замер.

– Гаруул, нет! – жалкий вскрик наконец-то вырвался из горла, но мой бывший телохранитель покачал головой.

– Живи, царевна. Я рад, что хоть на что-то сгожусь. Глядишь, и старуха про меня доброе слово скажет. Я уже свой воздух вдохнул. Вот, – он отцепил от пояса маленький мешочек, – сохрани в память обо мне. Там ведь меня ждут друзья, так?

Я кивнула, едва сдерживая стоящие в глазах слезы.

– Надеюсь не видеть тебя как можно дольше, командир! – сказал он и шагнул в темный портал. Шагнул легко, словно бы это был просто выход, и за ним не ждало небытие. Седьмой страж осклабился и пророкотал:

– Долг уплачен. Твое время еще не пришло. Но я не забуду тебя.

Его могучий силуэт поплыл и растворился, оставив после себя слабый аромат благовоний. Вместе с ним исчез и Гаруул, не оставив от себя ни следа. И только подаренный им сверток жег руку. Не думая, я развязала завязки. На дне полотняного мешочка лежал завиток темных волос и два небольших амулета: сердоликовый финик и лазуритовая метелка.

– Он по-своему любил тебя, – пронеслось в голове, а слезы так и хлынули из глаз. – Любил, потому и отдал жизнь.

– Поспешим! – внезапно раздался в голове голос Иинат. – Я должна спасти твоего сына до рассвета. Ждать больше нельзя. Гнев и коварство Тиссерит не знают границ. Я укрою дитя от ее гнева там, где госпожа не сможет дотянуться до него.

-%;№%* осла! Что вы задумали?!– выругался Асмаррах, и я поняла, что он тоже слышит Иинат.

Но богиня, нахмурившись, сверкнула глазами, и мир вокруг нас исчез в ослепительной вспышке.

Глава 36 Цена счастья

Мгновение спустя мы очутились в верхнем святилище храма. Я слегка разжала пальцы, осознав, что изо всех сил вцепилась в руку Асмарраха, и осмотрелась. У алтарного камня, приклонив колени, молилась Каи. Перед ней в тростниковой корзине, укрытый шкурами спал наш маленький сынок. И пусть с моего места мне был виден лишь темный хохолок его младенческих черных волос, сердце неистово забилось.

Стоявший рядом Асмаррах, казалось, не замечал ничего, неотрывно глядя на светящийся в полумраке силуэт богини. А та облаком плыла мимо жаровен, почти не касаясь земли и трепещущий свет факелов совершенно явно проходил сквозь ее бесплотную фигуру.

– Подойдите же, время дорого! – раздался в голове повелительный голос, и потому, как вздрогнул супруг, я поняла – он тоже услышал.

Медленно, боясь хоть на мгновение выпустить из виду спящего в корзинке малыша, я двинулась вперед.

– Я поклялась спасти жизнь этому ребенку, и я сделаю это. Но о том, какой путь приведет к этой цели, спрашиваю вас. Его участь – стать сосудом для той, что повелевает Нижним миром, быть волей Тиссерит. Это сделает его жизнь в этом мире недолгой, он покинет этот мир не став мужчиной. Я могу продлить череду его дней, но воля госпожи теней заставит его жить вдали от вас. Он не продолжит твой род, о наследник Самира! Он будет словно Галлаху воровать детей, оставляя матерей безутешными. Много бед совершит этот мальчик, став сосудом для страны Ши. Этого ли вы хотите для вашего первенца?

Я с трудом пересилила себя и посмотрела на мужа. Асмаррах стоял неподвижно, словно статуя, но каждый мускул его тела был напряжен. В глазах же снова пылал пожар гнева. Слова Иинат ему совсем не нравились.

– Это совсем не то, как мужчина моего рода должен прожить свои годы! – низко рявкнул царевич, – Лучше уж я прерву его жизнь здесь, чем он будет гневить сердца Богов и людей!

Он решительно шагнул вперед, одним движением стряхнув меня с руки.

– Не спеши с решением, сын Самира! Неужели полагаешь, что я и сама желала бы подобной участи ребенку тех, кто совершил великое деяние? Неужто полагаешь, что я так исполняю обещания? – голос богини громом раскатился по храму, заставив содрогнуться стены. Я бросилась вперед и снова повисла на муже, стараясь остановить его гневный порыв. Но он уже и сам застыл, не переводя взгляд с малыша в корзинке на божество и обратно.

– Как я уже говорила, расторгнуть обещание я сейчас не в силах. Но есть иной путь. Я могу спрятать дитя так далеко, куда не дотянется могущество Тиссерит, туда, где у нее нет ни сил, ни власти. Там он проживет свою жизнь счастливо, прославляя своих предков. И, конечно, твой род продолжится дальше других, Асмаррах! Вас не будет рядом, но он будет любим людьми и не принесет беды. Выбирай, наследник далеких земель! Выбирай, мой сосуд, избранная мной! Я дала слово сохранить жизнь этому дитя и не могу позволить убить его. Это дитя будет жить, но вот как – выбор за вами!

– Преклоняюсь перед тобой, Всеблагая! Решения твои мудры, но где же ты спрячешь его? В какой стране? Даже если нам туда не дойти, будет спокойнее знать, что он живет под одним с нами небом, видит тот же свет, – подала голос я. – Кто же вскормит его? Кто вырастит? Как же узнает он о своих родичах, живя в далекой стране?

Богиня отчего-то улыбнулась и в ту же секунду оказалась рядом с нами.

– Он отправится в твой мир, он будет жить, подобно богам, получит все то, к чему так стремилась проклявшая его! А если захочет, то и все, чем она дорожит… Ты ведь сама воспитаешь его, и это то, что должно свершиться, то, что я увидела в водах реки. Разве я бы могла сокрыть от матери ее дитя, разве могла позволить ей не гордится им, не любить его?

Знакомые картины прошлой жизни обрушились на меня, словно дождь. Вот, я выступаю на кафедре археологическом. Для меня это ново, никогда раньше у меня не стояло задачи соблазнить студентов своей темой, заманить их к нам, но без молодежи грантов сейчас не дают.

И вот выступление закончено, коллег окружают студенты, а я остаюсь одна, ощущая горечь проигрыша. Собираю вещи и уже собираюсь покинуть альма-матер, как почти натыкаюсь них. Отчего-то они ждут меня в коридоре за дверью, то ли стесняясь, то ли не желая влезать в общую суету. Совсем еще мальчишки, длинные, тонкие и неуклюжие второкурсники…

И только сейчас, глядя на калейдоскоп кадров прошлого, я узнаю его глаза, с ресницами, которым позавидует любая модница. Да, я действительно воспитаю его, научу читать, писать, думать и, в некотором смысле, выращу его. И я буду любить его. Любить, боясь и удивляясь своим чувствам. Но теперь все ясно. Все встало на места, и душа не разрывается.

– Спасибо тебе, Всеблагая! Это хороший путь. Но как же он пройдет его один, без любимых, как найдет свой народ?

– А он и не будет один. Та, что служила вам своей мудростью, отправится с ним. Я в долгу и перед ней, а потому отпусти ее. Она согласна, она научит мальчика любить свою землю, сохранит имя, откроет путь к прошлому и пришлет к тебе.

Я с мольбой посмотрела на мужа. Не знаю, видел ли он все, что было позволено мне, но слова определенно слышал.

Асмаррах тоже заглянул в мои глаза. Пламя, плясавшее в зрачках отступило и теперь билось где-то там, на задворках души. Но я кожей почувствовала, как он отчего-то колеблется, словно хочет что-то сказать, словно это жжет его, пытаясь вырваться.

– Ты же позволишь? Мое сердце бьется только ради вас. Знать, что твой сын жив лучше, чем обречь его на муки. Он будет похож на тебя… Будь спокоен, он вырастет достойным мужем.

Но вместо ответа любимый как-то странно фыркнул, притянул меня к себе, и положив косматую голову мне на плечо затих. Только ощутив, как его кудри коснулись моей шеи, я вспомнила, о потерянных волосах. Царевна внутри меня попыталась отстраниться, но муж держал крепко, а разуму было сейчас не до красоты. От того мы застыли, молча, вдыхая один лишь запах друг друга, слушая как бешено стучат наши сердца.

– Мое слово – песчинка в реке, камень среди камней, – наконец прошептал Асмаррах. – Все уже случилось. Он уйдет отсюда – это решено, и не мне мешать. Я сам меж тем совершил то, за что достоин проклятий. Но пойми, я был потерян, и желал только одного – спасти наше дитя. И спрятал нашего мальчика, отвезя на родину другого. Я выдал его за своего сына и теперь не знаю, как быть.

– Я знаю, – остановила его монолог я. – Каи рассказала. Но это же хорошо! У нас будет сын. Ребенок, в которого мы вложим себя. Дитя, которое не умрет от голода. Он сам не ведая того, спас нашего сына, я выращу его и буду любить.

Асмаррах поднял голову, в глазах блестели слезы. Он быстро шагнул к корзинке со спящим сыном и поднял ее.

– Никто не заменит мне тебя, мальчик, что носит мое имя! Иди же туда, где люди живут словно боги. Каи, береги его! – он сунул корзину в руки нахмуренной жрице и отступил.

Богиня воссияла, заливая все вокруг безжалостно-ярким светом. Силуэт Каи дрогнул, поплыл и истаял, оставив после себя лишь жалобно зазвеневшие по полу амулеты. Я словно подкошенная рухнула на колени и стала судорожно собирать их, словно бы от этого зависела моя жизнь.

Асмаррах же стоял молча, неподвижно, словно был высечен из камня. Словно бы теперь этот мир для него не существовал. А я, оглушенная наставшей тишиной, судорожно прижимая к груди амулеты, смотрела на него снизу вверх и не узнавала. Неужели все, неужели все сгорело? Неужели потеря сына сожгла и нашу любовь? Неужели это конец всего? Может быть, и не стоило начинать?

Паника успела почти целиком поглотить меня, но вздох серебряных струн разорвал тишину. Это вернулась Иинат. Свечение вокруг силуэта заметно ослабло, и было заметно, что богиня постарела. Ее стан был все еще тонок, но плечи поникли, спина согнулась, не в силах более нести гордо вскинутую голову. Тени залегли под наполненными светом глазами.

Не обращая внимания на меня, она подошла к Асмарраху и опустила тонкие полупрозрачные руки на его плечи. Тот вздрогнул, словно приходя в сознание, попытался отстраниться, но вовремя осознал, с кем имеет дело.

– Я благодарна и тебе, воин Самира, сын далеких земель. Неужели ты думал, что я оставлю тебя своей милостью? Неужели ты думал, что не достоин награды? Скажи, чего ты хочешь?

Пустой бессмысленный взгляд потухших глаз воина еще несколько мгновений оставался стеклянным, устремленным куда-то вдаль, но потом гневные искры вновь вспыхнули в нем. На секунду мне показалось, что огонь был столь ярок, что его отблески на секунду окрасили серебристый силуэт богини алым. Хотя, возможно, это был лишь свет факелов.

– Жизнь мужчины – его потомки и слава. Что же осталось у меня? По каким делам узнает обо мне тот, кто ушел сейчас?

Иинат улыбнулась, и ее свет алыми всполохами заиграл в темноте. Головной убор из сотен серебристых подвесок жалобно заплакал, и на нежных листочках подвесок вспыхнули алые капли самоцветов.

– Ты, что не допустил разорения моих земель, стань моим воином! Я же награжу тебя вечной славой. Ничтожный царь Хоннита оскорбил меня – сожги его землю, и от одного имени твоего задрожат враги! Слава обелит тебя в глазах отца. Слава пролетит через века! Потомки твои понесут ее, и будет их великое множество…

Я смотрела на Иинат и не узнавала ее. Светлое и радостное божество, мать урожая и хранительница жизни обретала вторую натуру, становясь воплощением войны. Листочки в уборе снова жалобно задрожали, уступая место витым шипам, превращавшим убор в терновый венец. Легкие невесомые одежды богини обвила на груди воинская перевязь, на руках заблестели мощные браслеты.

– Я подарю тебе славу, твое имя не будет забыто, Асмаррах Самирский! Не плачь о потерянном!

Глядя на страшное преображение богини, я боролась с ужасом. С ужасом от осознания того, что косвенно виновата в этом. Тот кусок души, тот кристалл, что я похитила из Дворца Забвения! За сотни лет, что им владела Тиссерит, он, возможно, поглотил в себя часть темной сущности. А ведь и точно! Иинат, она же Энана – богиня, рождающая, но и воинственная… На пепелище травка гуще… Так вот оно что! Колесо истории невозможно сбить с пути, оно слишком тяжело и остановить его не в силах ни люди, ни боги. Иинат – богиня любви и войны, перерождалась на наших глазах, объединяя культы.

Наверное я закричала, так как лицо Иинат повернулось ко мне. Ее губы, словно обагренные кровью, ярко блестели на серебристо-белом лице. Подведенные темным глаза горели почти тем же огнем, что я не раз видела в глазах мужа.

– Остановись! Остановись, Мать всего! Очнись, Всеблагая! Не орошай свою землю кровью! Ты же та, кто рождает! – прохрипела я, съеживаясь под ужасным взглядом богини.

Иинат же лишь снова улыбнулась, без злости, но и без того живительного света.

– Ты сама знаешь, на пепелище травка гуще! – повторила она мои мысли. – Ты, обожженная чужой ненавистью, раздавленная, жертва… Неужели у тебя хватит сил противостоять мне? Чего ты хочешь? Зачем просишь?

Не знаю, откуда взялись во мне силы, но я поднялась на дрожащие ноги и шагнула прямо к ней, широко раскинув руки с зажатыми в них амулетами.

– Я хочу мира своей земле! Я хочу счастья своему дому! Я хочу быть женой и матерью! И не только я, каждая женщина твоей страны говорит сейчас со мной! Вспомни, Всеблагая! Вспомни, Мать всего! Это тьма, поглощенная осколком, говорит в тебе! Остановись!

Руки сомкнулись вокруг богини, и тело задергалось, словно от ударов током, но я не разжала рук, не отвела взгляд. Бездоно-синие глаза Иинат на мгновение отразили меня: перепачканную, исхудавшую почти до костей женщину с горящим взглядом. Ни волос, ни бровей – драная кошка. Отвращение, характерное для прошлой владелицы тела, высунулось, но было снесено моим собственным упрямством.

Не отпущу! Не отпущу, пока не придет в себя! Она и так уже наобещала горестей всем соседям, и Асмаррах теперь не отступит. Но это нужно остановить!

Глаза в глаза! Мы стояли, не отводя взгляда, и даже время, казалось, забыло, как идти. Ярость в глазах богини превращалась в мои слезы и капала на пол. Свет становился все более холодным и серебряным.

– Спасибо тебе, моя жрица! – голос в голове снова был прохладен и чист, словно горный ручей. – Сделанного не вернуть, но я одарю и тебя. Сосуд твоей жизни треснул, но не разобьется, пока ты сама того не пожелаешь… Пусть не пугает тебя отчаяние мужа, уже носишь ты под сердцем утешение. Я скажу ему…

Я судорожно втянула в грудь воздух и расплакалась еще пуще. Душа, разодранная на части, уже не понимала, от чего болит.

– И не плачь, не грусти, Золотой Цветок! Ты по-прежнему будешь прекрасна, моя жрица… – голос богини дрогнул, сменяя тональность. – Для меня ты самая красивая… Прости, что напугал тебя!

От удивления слезы высохли. Голос! Это говорил Асмаррах. Пряно-горький запах ударил в ноздри, выводя в реальный мир. Мы стояли недалеко от алтаря в тайном храме. Муж ласково обнимал меня, гладя по волосам, по спине. По волосам!

Руки взмыли к голове, зарываясь в шелк кудрей.

– Я должен доставить тебя домой, мой цветочек. И поверь, я не дам никому и пальцем тронуть тебя. Доверься мне. Я покараю врагов и вернусь прежде, чем настанет срок! На этот раз я буду рядом, я не позволю тебе уйти…

Я кивнула и повисла на шее мужа.

– А я никуда и не собираюсь, мой Хассин! У меня есть дела в моей стране… Столько всего нужно сделать до Цветения, я слишком увлеклась…

***

Два месяца спустя. Хоннит, Тахлаш, внутренние помещения Хонта.

– Госпожа! Надо спешить! – таким встревоженным она Сельмиша давно не видела.

– Что под этим небом могло тебя столь встревожить? Зачем ты явился сам? Ты же знаешь, это опасно! Люди старого безумца везде, а с тех пор, как сбежала маленькая царевна, он потерял разум, – Нинмах даже не подумала выбираться из-под теплых шкур, несмотря на странное поведение своего генерала и любовника.

– Да плевать я хотел на осторожность! В том, что твориться теперь вина Кумиш-Шебеша, покарай его Кесхал! Нам же надо бежать, и лучше прямо сейчас. Надеюсь, ты отправила гонца к своему отцу, как я просил, – Сельмиш бесцеремонно вытащил бывшую царицу из постели и сжал в объятьях, предотвращая сопротивление.

– Клинок Самира будет здесь не пройдет и двух дней! Или клинок Кареша, здесь уж как не посмотри… День назад они прошли Врата. Гарнизон, стоявший на дороге, уничтожен! Его воины не жалеют никого. Они хотят лишь мести за то, что сотворил этот старый глупец! И никакие боги не помогут, если ты останешься здесь! Или надеешься, что он забыл о тебе? Так вот, не забыл и не скрывает того! Его люди везде кричат о том, за что они мстят, и чьим именем вершится эта месть! Так что живее собирайся! Нужные люди ждут нас, но я не поручусь, что они не продадут нас, оказавшись лицом к лицу с Асмаррахом. Я говорил с теми, кто принес весть. За его спиной врата Нижнего мира, в его глазах гибель. Об этом говорят все. Кумиш-Шебеш эту новость тоже получил. Полагаю, он трусливо спрячется за спиной своего сына и советников, а может просто сбежит.

Паника, сравнимая лишь с той, что она испытала, сбегая из Ассубы, охватила женщину. Одним движением Нинмах вывернулась из рук Сельмиша и забегала по покоям, беспорядочно роясь в ларцах.

– Ну почему все так не вовремя! Шебеш, будь он проклят, – безумен, он же может прийти сюда! О госпожа, вразуми меня! – золотые и нефритовые бусины дождем посыпались сквозь пальцы. Мысли, метавшиеся в голове, вдруг выстроились в ряд. – Ну хорошо, Сельмиш, отправляйся немедля за Асмарой. Вы уйдете первыми. Вот.

Женщина вложила в жилистые руки любовника пару витых браслетов в виде змей.

– Надень на мальчика, скажи, что я велю не снимать! По ним отец признает в нем моего сына, даже если с нами чего-нибудь случится. Все, иди! За царевича ответишь головой!

Военачальник несколько секунд вопросительно смотрел на свою госпожу, а потом поклонился и кивнул.

– У южных ворот дежурит мой знакомый. Если вдруг задержишься, уходи через них. В Кинте всегда можно нанять проводника. Я доставлю мальчика и буду ждать тебя… – мужчина замялся, не зная, где назначить встречу.

– Если через Кинт, то дальше через северные земли О-Мерет в Син-кха. Будь там через шесть лун сам или пришли человека. Я постараюсь оставить весть у местного ювелира-карешца. Да поможет мне госпожа Маа-Каш! А теперь иди!

– Но владычица, а как же госпожа Шахриру? Мне забрать и ее?

– Нет, времени нет! Но пошли людей предупредить ее. Она мужняя жена и должна сделать выбор. Будет жаль, если погибнет, но не найдя никого из нас во дворце Асмаррах может начать поиски. Если же она запомнила то, чему ее учили, девочка выберется, увидишь.

Оставшись одна, Нинмах подошла к окну и плеснула воду из длинногорлого кувшина на дно медного таза. Луна призрачным глазом замерцала на дне сосуда. Женщина наклонилась и что-то тихо зашептала, а потом достала тонкий кинжал. Алые капли упали на зеркальную поверхность, и она помутнела.

– Мать ночи, замути глаза, мать лжи – отведи взгляд! Укрой меня, сохрани меня! – заглянув в таз, опальная царица улыбнулась. Быстро смахнув драгоценности в плат, она привязала его на пояс, словно бы была беременна, накинула на плечи простое покрывало из небеленой шерсти и подошла к ларю в изголовье кровати. Вынув оттуда четыре восковых пирамидки, зажгла их посреди пола и быстро не оборачиваясь, вышла. Спустя час, любой, кто зайдет в покои будет мертв, и, если того захочет Маа-Каш, это будет владыка Хоннита.

В коридоре стражи не было, видимо Сельмиш постарался и расчистил путь. Спустившись в сад, Нинмах подхватила у стены одну из стоявших там корзин, шаг ее стал тяжелым и неровным. Мало бы кто в полутьме заподозрил бы в этой служанке красавицу царских кровей.

Притаившись за стойлами, женщина выждала момент, когда стража южных ворот отвлеклась на припозднившихся торговцев, и незамеченной выскользнула из города. Путь ее теперь лежал в горы, к тайному святилищу, устроенному в одной из пастушьих хижин. Обещанный приход грозной армии Асмарраха пугал и зачаровывал бывшую владычицу Кареша. Сила манила ее даже сильнее власти, а потому она покинула убежище только тогда, когда Тахлаш запылал, разоренный и разрушенный.

– Надеюсь, если не сдохнешь от моего сюрприза, самирский щенок заставил тебя хорошенько помучиться! – утешала себя царица, покачиваясь в скромной плетеной повозке, которую вел один из верных людей. – Как бы хотелось насладиться твоей смертью лично, почтенный Кумиш-Шебеш, но не стоит гневить судьбу!

Глава 37 Эпилог

Наше время. Институт археологии. Двадцать лет спустя, после возвращения Юилиммин.

– «Все пожрали злые дни, подобно потопу. Словно огонь небесный на нас пролился, словно горы огнем разродились. Воды прозрачного ручья до дна иссохли. Когда же последний день озарил небо, а город лежал в руинах… Словно черепки лежат всюду люди, стены пробиты, ворота завалили трупы. И великий Бык оставил свое стойло. Оставил стойло, открыл ветрам всем. Кара, сказал он, всем нечистым людям. Кара, он молвил, народ свой предавшим…» Здесь последние слова можно трактовать двояко, но какое в целом создается впечатление? – Марат замолчал, прислушиваясь к реакции потока. С дальних рядов прозвучала пара вполне здравых версий.

– Да, да, вы правы! Меня радует, что вы не поленились найти и прочесть весть текст. Действительно, при отрывочном цитировании «нирамейский плач» напоминает описание стихийного бедствия. Но есть моменты настораживающие. Почему ворота завалены трупами? Люди пытались убежать? Похоже, но и только… Мы имеем более десятка близких по времени описаний природных катастроф из разных стран того времени. И боги всегда помогают людям или хотя бы плачут по ним. Здесь же «Бык оставил стойло» – отвернулся от своего народа за предательство, – Он снова сделал паузу, оценивая реакцию зала. Слушают, даже галерка сидит тихо.

– Но здесь в тексте снова нестыковка. Текст назван по месту обнаружения нирамейским, но так ли это? На Нирамейское царство, существовавшее с середины бронзы почти до нашего времени не раз обрушивались ураганы и бури. Но это равнинная культура и до ближайших гор два дня на машине. Откуда же там горы? Ранние переводчики трактовали это ошибкой переписчиков, так как табличка выполнена не на нирамейском диалекте. Загадочно, да? И в пантеоне их богов-быков не водилось. Там животными повелевает вполне антропоморфный Киту – бог-пастух. Но откуда же тогда этот плач? Да, да, верно. Рад, что вы помните название курса! – Марат рассмеялся. Он сам любил, когда лекторы давали залу высказаться, и, встав за преподавательскую кафедру, частенько провоцировал студентов на выкрики с места.

– Совершенно верно. Благодаря расшифровке карешской письменности, наши познания в древней географии и языках значительно расширились. Теперь ни у кого не вызывает сомнений, что этот текст написан на диалекте «карешской группы». И там же мы найдем и поклонение быку – культ лунного бога Аннана. Но какой же город был разрушен и почему божество отвернулось от его жителей? Большой вклад в осмысление этого внесла наша лаборатория. Тут уж без ложной скромности…

Аудитория зашумела, обсуждая сказанное. Это был его любимый момент. Не дожидаясь полной тишины, Марат прочистил горло и начал читать по памяти:

– …свершил противное Богам и прогневил их. И велела Всеблагая – иди и предай огню каждый дом, войди в их жилища и пролей кровь! И сказал небесный Бык – да покинет их моя благодать, да не взойдет зерно на полях их. А потому пришел я – Клинок, сын царя и господин в землях Кареша, – в его земли и воздал им. И убил его людей столько, сколько капель уронит дождь в сезон цветения. И превратил в прах его земли и города, да никогда не взойдет здесь ни колоса, ни ростка. И не пощадил никого, кроме детей малых, ибо пролила по ним слезы благославленная Иинат. Так пусть же люди проклянут твое имя, владыка нечестивый и восславят мое! Да будет эта земля пустынна, покуда правлю я, Асмаррах, Клинок Всеблагой, победивший ложь и коварство. На сегодняшний день это один из самых ранних дошедших до нас хвалебных гимнов Асмарраха Великого, известного завоевателя земель. Название уничтоженного города и его правителя старательно скрыто, но само расположение стелы с гимном поверх плотного слоя пепла, выдает место действия. И «нирамейский плач» – это скорбь выживших по царству Хоннита, первому из многих, покоренных Завоевателем. О его становлении мы поговорим в продолжении курса. На сегодня все. Если у кого-то появляются вопросы – пишите, не стоит стесняться.

Марат еще несколько мгновений постоял за кафедрой, прислушиваясь к гулу расходящейся аудитории. Он любил эти звуки, людской гомон, напоминавший ему о собственном студенчестве.

– Марат Ашмурахович, ваш телефон в аспирантской уже минут пять звонит! Я позволила себе принести его, простите! – вывел его из мечтательного состояния звонкий девичий голосок. Дарья, одна из кафедральных лаборанток, пожирала преподавателя своими круглыми водянистыми глазами, полными вечного восторга.

– Да, спасибо, – улыбнулся девушке Марат, забирая мобильник, и поспешил к выходу. По дороге к гардеробу он просмотрел пропущенные звонки – первые два с неизвестного номера, а остальные восемь от Инны. Странно, она же знает, что у него лекции до пяти.

Не успел Марат перенабрать, как телефон запрыгал от входящего звонка.

– Слушаю, – как можно мягче произнес он, чтобы ничем не выдать своего волнения. Жена не стала бы трезвонить по пустякам.

– Марат! Марат! Наконец-то! – голос у супруги был взволнованный, – Приезжай, пожалуйста, ко мне в институт! Пришли результаты из лаборатории Ольги Валериановны! Маму я уже вызвала, ты последний…

– Погоди, погоди. Почему же ты не дома? Разве ты не знаешь, как мы с Константином Александровичем относимся к твоим походам на работу до ночи? Неужели это не может подождать до завтра? – проворчал он, пытаясь успокоить жену. – Инна, я приеду, но мы сразу пойдем домой, хорошо? Не думаешь о нас с отцом, подумай хоть о ребенке!

– Ну и зануда же ты, Ашмуррах Ашмуррахович! Твой тезка по сравнению с тобой – само очарование! Но ты приезжай, тебе просто необходимо это увидеть самому, иначе не поверишь!

Марат вздохнул, жена отлично знала, насколько он стесняется своего имени. Точно хочет заманить его в Институт Биологии Гена любой ценой. Что ж, придется ехать.

***

Проходная встретила его яркими огнями и свежевыкрашенными желтой краской стенами – разительное отличие от массивных гранитных колонн археологического. Он показал пропуск и поднялся на четвертый этаж пешком. В последнее время мужчина набрал пару килограмм, и ему было стыдно перед самим собой: завел молодую жену – соответствуй!

– Марат! – Инна выскочила в коридор, не успел он пройти и половины коридора. Иногда он удивлялся, почему она выбрала именно его. Хотя, если верить Птетро, они идеально уравновешивали друг друга: спокойный и застенчивый доктор археологии и юная, легкая, словно охотничья собака, аспирантка-биолог. Как же его поначалу тяготили эти отношения! Он же на руках ее качал! Относился к ней, как к младшей сестренке, и она всегда любила его. Выделяла среди всех остальных: с гордостью показывая выловленных из-под камней скорпионов, с распахнутым от изумления ротиком слушая его рассказы о раскопках, таская тяжеленные бутыли с водой им, сидевшим в раскопе.

А потом привязанность переросла в любовь. Он и сам не заметил как. Просто однажды поймал себя на мысли, что жутко ревнует ее ко всем. Ему страшно было даже подумать, как она выходит замуж за кого-то другого. И вот она уже несется ему на встречу по коридору. Легкая, словно язычок пламени.

– Пойдем! Только отнесись ко всему серьезно! – девушка повисла у него на руке и потащила в лабораторию.

Там, в глубине комнаты, у большого монитора собралась вся команда. Марат поздоровался и немедленно был усажен женой по центру.

– Вот, посмотри, не узнаешь? – на экране медленно вращалась трехмерная реконструкция черепа, найденного на одном из раскопов в царском могильнике Таншера. Марата пригласили туда, как крупнейшего специалиста по Ашмураху Великому, так как полагали, что нашли именно его захоронение.

Лицо на экране обросло мышцами, кожей, на голове закурчавились волосы.

– Вот смотри! Нажмите на паузу! – воскликнула жена, тыча пальчиком в реконструкцию, – Ну, разве не похож? Ну? Да посмотрите же!

Почувствовав на себе пристальные взгляды, Марат напрягся и опустил голову. Он не любил пристального внимания даже от родных.

– Да, очень похож! – тихо отозвалась Татьяна Михайловна, Иннин научный руководитель. – Инна, ты материалы еще не обрабатывала?

– Не еще, но теперь сделаю с особым пристрастием. Это же просто поразительно!

– Я сразу приметила сходство, а потому отправила сканы коллегам в другую лабораторию, – пояснила Ольга Валериановна. – Они работают в другой программе, но результаты удивительно похожи. Марат, если вы не возражаете, то мы бы попросили вас пройти антропометрию, чтобы определить степень сходства.

– Да есть ли в этом ценность, Ольга Валериановна? Это обычное этническое сходство, не более.

– Не думаю, – подала голос, молчавшая до этого Юлия Владимировна. Женщина внимательно рассматривала то лицо своего зятя, то реконструкцию на экране.

– Возможно все намного интереснее, чем вы можете себе предположить.