Кенгапромить

Воплощение равновесия. Том 1.

Пролог

Пространственный карман

Довольно необычный замок

Я шёл по галерее и разглядывал статуи.

Их было много — сотни, может, тысячи, — и каждая стояла в своей нише, высеченная из камня, отлитая из металла, вырезанная из кости или дерева. Каждая представляла собой представителя расы — таким, каким его видел скульптор. Я копировал их из родных миров, воссоздавая с точностью до молекулы, каждый раз, когда натыкался на новый разумный вид, способный на творчество. Стены замка, полы, потолки, колонны — всё было настоящим произведением искусства. Просто иначе неинтересно.

С замком, кстати, была связана одна история. Заказчик поставил условие: каждый раз, когда кто-то из строителей ругается матом, к материалам прибавляется один кирпич. На стройке без мата, как известно, нельзя. В итоге материалов становилось всё больше, строительство — всё сложнее, а замок получился странной формы — кривой, несимметричный, с лишними стенами и тупиками. Работодатель, впрочем, остался доволен. Я получил место под галерею. А бригада строителей с тех пор общалась исключительно вежливо. На всякий случай.

Интересно, откуда у меня и братьев такая любовь к замкам?

Я отогнал мысль и пошёл дальше. Остановился перед экспонатом, отдалённо напоминающим макаку с молотком. Табличка внизу гласила: «Экспонат из мира Ург (642), скульптурный автопортрет, скульптор: Алм, раса Илны (стадия I), создатель расы: Валентор, воплощение равновесия».

Помню этого деда. Жаль, никто из соплеменников не оценил его талант. Что ж, может, через пару десятков веков он войдёт в историю.

Наверху хрустнула балка. Я не придал этому значения — замок стоит давно, кое-где ветшает. Время здесь останавливать не хотелось. В конце концов, воссоздать замок заново мне ничего не стоит.

Я перевёл взгляд на соседний экспонат. Это была моя гордость — статуя представительницы расы Аланаров. Табличка: «Экспонат из мира Таргала (9654), скульптор: Великий мастер Ичивал, раса Аланары (стадия XIV), создатель расы: Иллариус, воплощение созидания».

Настоящий шедевр. Девушка с кувшином — поза, черты, складки одежды, всё вырезано так, что камень казался живым. У брата создавать расы получается лучше. Но это и его задача — создавать. А я просто стараюсь держать всё под контролем. Чужую работу на себя брать не хочу.

Вздохнул. Подумал о том, что несмотря на уровень развития, Аланары плодятся слишком быстро. Скоро придётся отправить к ним Бладорта — воплощение хаоса — пусть сократит численность.

— Ну что же, не все вечны, как я, — сказал я вслух.

Слова гулко отозвались эхом под сводами.

И тут, будто услышав, та самая балка надо мной надломилась. Потолок обвалился.

Меня завалило.

Поначалу я ощутил только досаду — галерея разрушена, замок придётся восстанавливать. Но потом понял, что умираю.

Как такое возможно? Я мог бы восстановиться — умирал я не мгновенно, времени бы хватило. Мог перейти в форму духа и найти другое тело. Но мне вдруг стало интересно: что ждёт после смерти в физическом теле? Что случится после смерти Вечного?

Я расслабился и решил воспользоваться оставшимся временем. Задумался: почему я вдруг стал смертен?

В теории это возможно — бессмертие физического тела зависит от духов стихий, которые его поддерживают. Но тогда при гибели одного из них остальные тотчас узнали бы и сообщили мне. Значит, они все умерли одновременно. Я же поручил им наблюдать за экспериментальной расой. Что могло пойти не так?

Однако моим рассуждениям не суждено было закончиться. В этот момент я провалился сквозь ткань мироздания — прямо в Изнанку.

* * *

Где-то в Изнанке

Изнанка. Бесконечное пространство, в котором нет и не может быть материи. Закулисье реальности, перевалочный пункт для сущностей на пути в новую жизнь. В незапамятные времена мы с братьями создали её — изначально как вселенский отстойник, куда попадали бы сущности для накопления энергии. Но получилось то, что получилось.

И сейчас я летел по ней, не в силах контролировать полёт.

— НИЧТОЖЕСТВО! — прогремело передо мной внезапно появившееся существо. — ОТДАЙ МНЕ ВСЮ СВОЮ ЭНЕРГИЮ, ИНАЧЕ ПОЗНАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩАЯ БОЛЬ!

Я сначала чуть опешил от такого приветствия. Потом осознал, что он сказал.

— Ты кого ничтожеством назвал? — возмутился я. — Совсем страх потерял? Да у меня энергии столько, что тебя разорвёт!

Он (она? оно?) расхохотался.

— ВСЕМ ИЗВЕСТНО, ЧТО СЮДА ПОПАДАЮТ ТОЛЬКО НОВОРОЖДЁННЫЕ СУЩНОСТИ, У КОТОРЫХ ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ТАКОЙ СИЛЫ.

Ну тут я бы с ним поспорил. Но нормального диалога, видимо, уже не выйдет. Моё дело — предупредить.

— Ладно, держи!

Я начал направлять в него энергию. Его вместилище — довольно немаленькое, надо сказать — снесло, как цунами сносит расхлябанную калитку. Он ведь сам захотел всю моя энергию. А через меня проходят потоки энергии со всех существующих миров.

— Приятного мне аппетита, — подытожил я, поглощая остаточные эманации его тела.

Но удерживающие меня остатки силы того чудовища растворились в Изнанке, и меня понесло дальше.

Думаю давно пора научиться думать молча.

* * *

Спустя какое-то время

Не знаю, сколько я уже летел. За всё время встретилось ещё пара сотен существ с похожими хотелками. Откуда их тут столько? Изнанка вообще-то не для них создавалась — здесь вообще никого живого быть не должно. Слишком много в последнее время сломано шаблонов...

Надо будет, когда вернусь, отправить сюда Бладорта — пусть наведёт порядок. Надеюсь, Изнанка выстоит.

Пространство передо мной затрещало, пошло трещинами, и меня затянуло в разлом.

* * *

Подворотня некого города

Первое, что я ощутил, — боль. Почти по всему телу, будто меня избивали долго и методично.

Это было странно. Энергия не должна испытывать боль, разве нет?

Второе — грохот. Взрывы, один за другим, где-то совсем рядом, ударная волна долетала до меня и швыряла по стенам. Я, судя по всему, попал в чьё-то тело. Надеюсь, не вышиб владельца — это было бы как минимум некрасиво.

Не в первый раз, конечно. Но сейчас я не чувствовал своих сил. Просто взять и уйти не получится.

Из хорошего: кажется, я универсал. Могу, в теории, использовать любую из шести стихий. Универсалы — большая редкость. Из плохого: первый ранг. Но и это не самое худшее.

Самое худшее — я не чувствовал своих реликвий.

С ними было бы куда проще. Маска могла бы изменить внешность. Кольцо решило бы проблему первого ранга — я смог бы черпать силу прямо из своей сути, ведь кольцо привязано к ней напрямую. Но есть и хорошая новость : реликвии — неотъемлемая часть меня. Значит, они где-то в этом мире.

Я поднялся на ноги и побрёл к выходу из подворотни.

* * *

Вот вроде бы всё так хорошо шло, но вдруг возникла проблема. Я не знаю местного языка. Совсем. И посему я не смогу никому ничего сказать. И хотя я ещё в той подворотне начал поглощение информации из массового сознания (да, я и такое умею, я же бог в конце концов), моего знания языка не хватит даже на простейшее предложение, ведь этот язык довольно сложный! Его главная сложность в том, что значение каждого слова зависит от контекста. На освоение уйдёт некоторое время. Да и большая часть информации в массовом сознании состояла из ругательств. Впрочем, кое-что полезное я выудить смог: нахожусь я в некой Российской империи, в одном из районов Москвы — её столицы.

В идеале нужно где-нибудь сесть в сторонке и помедитировать. Но в такой обстановке — вряд ли.

Тут недалеко послышались взрывы. Маги вернулись. Я собрался с силами, сжал волю в кулак и... бросился бежать. А вы что думали — сейчас святым духом их заблокирую? Я даже камень сейчас магией не отобью. Первый ранг, напомню.

От первого шара увернулся. Второй плюхнулся прямо передо мной — земля брызнула в лицо. Я дёрнулся влево — туда ударила молния. Такое ощущение, что они целятся в меня. Но вряд-ли это так.

Потом я услышал нарастающий гул над головой и поднял глаза. В меня летел огненный шар — гораздо больше предыдущих. Тяжёлая артиллерия.

От него я уже не уклонюсь.

Что же, видимо, путешествие в этом мире закончилось, даже не начавшись.

Глава 1

Где-то в Изнанке

Ага, значит после смерти в физическом теле я снова попал в Изнанку, только теперь меня никуда не уносит. Тем лучше! Конечно, это было довольно интересное путешествие. Жаль только, что я так и не понял почему вдруг стал смертен. Однако, стоит отметить, что я узнал что происходит с сущностями моего уровня после смерти, а это многово стоит. Так что у этой ситуации есть как плюсы, так и минусы.

Итак, сейчас я направляюсь в один из моих резервных миров где я смогу спокойно восстановиться и набраться сил. Там я свяжусь с остальными и мы наконец... Стоп, почему меня тянет обратно?

Только сейчас я заметил, что от меня обратно тянутся две нити насыщенно синего цвета. Это ведь мои связи с реликвиями! Похоже без них мне обратно не вернуться...

В этот же момент меня с силой рвануло обратно.

* * *

Первое, что я понял, — это то, что я в другом теле. Второе - я нахожусь в деревянном коробе и судя по звукам на меня сбрасывают землю. Вывод: я в гробу и меня закапывают. Надо срочно выбираться!

Я принялся толкать крышку гроба, забитую гвоздями. Земля сверху перестала сыпаться, и послышались чьи-то испуганные причитания (предположительно, того, кто меня закапывал). Хорошо хоть язык я успел выучить, проблем возникнуть не должно, если тот, кто сверху, конечно не другой расы. Я уже хотел усилить себя энергией и выбить крышку, но внезапно сделал для себя крайне неожиданное и неприятное открытие. На этот раз я даже не первого ранга. У меня нулевой ранг. А значит о магии до его повышения придется забыть. Всё это время я пинал крышку гроба, но она даже и не думала двигаться, поэтому я бросил это бесполезное дело. Ну что тут сказать - молодцы, хороший гроб! Но у меня уже заканчивается воздух, и, похоже, мне скоро придется переселяться в другое тело.

Однако, вскоре мой гроб начал двигаться. Хм. Меня вытаскивают. Интересно, кто эти люди? Ладно. Воспользуемся старой схемой, она работает всегда. Я ничего не помню. Пусть они сами расскажут мне мою легенду.

* * *

В это же время снаружи

Уже сорок лет Макар работает на кладбище, сорок лет хоронит людей, но чтоб заживо... Да, такое с ним в первый раз.

- Как ты думаешь, он там живой? - спросил он Кузьму - деревенского мужика, который вытаскивал гроб из ямы.

- Сейчас и узнаем - хмуро ответил тот.

Подобрав лежащую рядом монтировку он подцепил крышку гроба и надавил. Гвозди медленно, нехотя, но начали поддаваться. Вскоре крышка с громким треском отлетела, а из гроба на них смотрел ещё недавний мертвец.

Кузьма хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

-Значит всё-таки живой, — буркнул он. — Ладно, если ещё помощь будет нужна - зовите.

С этими словами он ушел в сторону деревни

Макар остался стоять у раскрытого гроба, будто ноги приросли к земле. Сорок лет он видел покойников — тихих, неподвижных, с той особенной пустотой во взгляде, которая приходит вместе со смертью. А этот… этот смотрел прямо на него. И в этом взгляде не было ни ужаса, ни благодарности, ни даже облегчения — только пугающая беспечность, словно он и не в гробу вовсе.

— Эй, ты… слышишь меня? — Макар наклонился, голос прозвучал хрипло, будто ему самому не хватало воздуха. — Ты живой, Валёк?

Парень в гробу медленно сел, опираясь на край, и медленно кивнул, будто параллельно к чему-то прислушиваясь.

— Хм... Да… наверное.

Макар нахмурился. «Наверное» — вот что резануло слух. Валентин был из своих, деревенских. Его знали и любили, вся деревня провожала его, когда он отправился в зону аномалии, сдерживать натиск существ. А этот будто был и не их Валёк вовсе...

— Человек только из мёртвых вернулся, неудивительно, что он не в себе, — мысленно одёрнул себя старик.

— Ты чего ж молчишь-то? — Макар невольно шагнул ближе, голос стал мягче, будто он боялся спугнуть это странное спокойствие. — Мы тебя чуть не закопали. Ты хоть понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответил Валентин. — Спасибо, что спасли.

И снова это «спасибо» прозвучало не так, как должно. Не от сердца, не от переполнявших чувств — а ровно, буднично, как если бы ему просто дверь придержали.

Макар покосился на лопату, которую оставил у края ямы, и вдруг почувствовал себя нелепо: старик с лопатой, гробовщик, который не знает, что делать с живым покойником.

— Да ты вылезай давай, хватит там сидеть, — буркнул он, стараясь скрыть неловкость за заботой. — Ноги-то, небось, затекли.

Валентин легко выбрался из гроба — слишком легко для человека, который только что лежал без движения, — и встал перед Макаром, чуть покачнувшись.

— Память… — вдруг сказал он, и в его голосе проскользнула неуверенность. — Я ничего не помню. Совсем.

Макар замер, переваривая эти слова. Работа на кладбище научила его видеть смерть, но не научила, как разговаривать с человеком, который забыл самого себя.

— Ну, это… бывает, — неловко протянул он, хотя сам, очевидно, ни разу такого не видел. — От потрясения, может. Или эта, энергия стихий твоя. Ты ж от неё и помер... Ой... - осёкся он.

В глазах Валентина на секунду промелькнула смесь удивления с интересом. Он сказал:

— А вот с этого момента, пожалуйста, поподробней.

— Да чего там подробней… — пробурчал старик, отводя взгляд, будто стыдясь самого себя за эту неловкость. — Ты ведь у нас не простой был, Валёк. К аномалии служить пошёл, в самое пекло, хоть магией то и не владел. Три года отслужил. В деревне все знали: пока Валёк на службе, монстры не пройдут.

Он покосился на парня, ожидая увидеть в его лице хоть искру узнавания, хоть тень былой гордости. Но тот стоял спокойно, чуть склонив голову, и слушал, как слушают чужую сказку — сосредоточенно, с вежливым интересом, без личной боли.

— А потом, — Макар запнулся, подбирая слова, чтобы не ранить, хотя кого тут ранить — перед ним будто и не Валентин вовсе стоял, — потом говорили, тебя тварь цапнула, да стихией тебя и выжгло. Магу ничего бы не было, они умеют с этой силой управляться, а ты же обычный был... Сегодня тебя доставили в родные края, чтобы похоронить.

— Может, тебе нужно к знахарю? — неуверенно предложил старик. — Может, память вернётся?

— Не знаю, — покачал головой Валентин. — Но сейчас я здесь. И мне нужно понять, что делать дальше.

— А что, если... — начал Макар, но замолчал, подбирая слова. — Что, если ты не просто так ожил? Может, в тебе ещё есть эта сила?

— Интересное предположение. — Глаза парня странно блеснули. — Скорее всего, так и есть, но, к сожалению, я ничего особенного в себе не чувствую.

Старик облегчённо выдохнул и покачал головой. Наконец-то нашлось хоть какое-то объяснение этому загадочному воскрешению.

— Ладно, пошли в деревню. - сказал Макар. - Там есть толковый знахарь, может объяснит, что с тобой произошло.

— Пошли - отозвался Валёк.

* * *

Я шёл следом за стариком, стараясь ступать ровно, чтобы не выдать, как сильно кружится голова. Земля казалась непривычно твёрдой, каждый шаг отдавался в ступнях странным, почти неприятным ощущением — тело ещё не оправилось от возвращения с того света.

Макар шагал впереди, время от времени оглядываясь, будто боялся, что я исчезну. В его взгляде читалось столько тревоги и неловкой заботы, что мне даже стало немного стыдно. Он видел во мне Валентина, своего Валька, парня, которого знал с детства, героя деревни. А я… я был просто гостем в этом теле, чужим, который не помнил ни деревни, ни службы у аномалии.

«Три года в пекле… стихия, выжегшая изнутри…» — слова Макара засели в голове, словно заноза. Интересно, каким образом? Если эта аномалия - это то о чем я думаю, то он точно никак мог выжить там даже месяца, не то что три года. Секрет крылся в теле или в нем самом? Или всё вместе? Нашел ли он древний артефакт, или достиг всего благодаря упорным тренировкам? Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Но, справедливости ради, это сейчас не главное.

— Ты… ты не молчи там, — вдруг обернулся Макар, голос его звучал нарочито бодро, будто он пытался развеять сгустившуюся между нами тишину. — Расскажи хоть что-нибудь. Хоть про то, что помнишь.

Я на секунду задумался. Что я мог ему сказать? Что я бог - попаданец? Мог выжить, но умер из интереса? Что парень позади него это вовсе не Валёк? Нет. Это всё звучало бы как бред сумасшедшего. Да и зачем пугать старика, который и так едва держится, чтобы не сорваться в панику?

— Помню… — я нарочно запнулся, подбирая что-то простое, понятное ему. — Помню запах дождя. Такой, знаешь, когда земля только-только намокает. И ещё… помню, как держать меч. Удивительно, да? Не помню собственного имени, а рукоять в руке ложится так, будто я всю жизнь только этим и занимался.

Макар кивнул, будто эти обрывки были именно тем, что он хотел услышать.

— Вот, это уже хорошо, — пробормотал он. — Значит, не всё потеряно. Меч-то тебе пока не нужен, а вот горячий суп да тёплая кровать — самое то. У Марфы, вдовы кузнеца, комната свободная. Она тебя приютит, накормит. А завтра к знахарю сходим. Он у нас умный, хоть и ворчливый. Глядишь, и память твою разбудит.

Мы миновали старые, покосившиеся ворота кладбища, и передо мной открылась деревня. Маленькие домики с потемневшими от времени крышами, освещаемыми лучами закатного солнца, дымок из труб, петух, горланящий где-то на задворках… И лес. Огромный лес, раскинувшийся вокруг деревни. Было в нём что-то... неправильное. Деревья были слишком высокими, листья слишком зелёными, заросли слишком густыми. Если присмотреться, то можно было даже увидеть, как в глубине что-то шевелится. Мои подозрения об аномалии начинали подтверждаться.

— Макар, а что это за лес? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Это второй пояс этой... как его... аномалии, вот! Как она появилась, так этот лес и разросся. Говорят, туда ходить слишком опасно, он стихией пропитался, и деревья в нём умными стали. Наткнёшься на колючку - и всё, поминай как звали! - охотно рассказывал мне старик, будто надеясь, что его ответ пробудит что-то в уже несуществующей памяти Валентина. Мне же эта информация была очень даже полезна. Его ответ подтвердил худшие мои опасения - в силовых линиях этого мира появилась брешь, из которой начала бесконтрольно выходить энергия стихий. Вопрос в другом, как эта брешь просуществовала столь долго? Обычно духи стихий мира (нет, это не те, которые поддерживали моё бессмертие, хотя природа у них и одна) быстро закрывают их, не давая разрастись, ведь бесконтрольная энергия искажает всё вокруг, взять к примеру тот же лес. Как только верну свои силы, наведаюсь и устрою им серьёзный разговор.

Мы подошли к дому Марфы — низкому, приземистому, с потемневшими брёвнами и резными наличниками. Из трубы тянулся сизый дымок, пахло печёным хлебом и сушёными травами.

Макар постучал — не громко, но уверенно. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Марфа — высокая, статная, с седыми прядями, выбившимися из тугого узла на затылке. В её взгляде сразу мелькнуло узнавание, а потом — тень чего-то тяжёлого, будто она снова вспомнила тот день, когда провожали Валентина.

— Макар? — нахмурилась она. — Чего в такую пору?

Старик помялся, переступил с ноги на ногу, и я увидел, как он подбирает слова, чтобы не выдать слишком много.

— Тут дело такое, Марфуша… — начал он, но запнулся.

Я шагнул вперёд, чуть опережая его, и постарался вложить в голос ту самую интонацию, которую, наверное, носил Валентин: спокойную, чуть усталую, без лишней драмы.

— Простите, что беспокоим, Марфа. Я… я вернулся. Сам не знаю как, но вернулся. Но память… её почти нет. Только обрывки.

Она побледнела, рука, державшая дверь, дрогнула. На секунду мне показалось, что она сейчас захлопнет её перед моим носом — не от злости, откуда ей взяться, а скорее от страха, от того, что мир вдруг сдвинулся с места и пошёл трещинами. Но к счастью Марфа была не из тех, кто поддаётся панике. Она медленно кивнула, будто принимая невозможное как факт.

— Заходи, — тихо сказала она, отступая в тёмный коридор. — Раз уж пришёл, нечего на пороге стоять.

Мы вошли. В доме пахло ещё сильнее — травами, дымом, старым деревом. Марфа зажгла лампу, и тёплый свет лёг на стены, на полки с глиняной посудой, на вышитые рушники.

— Садись, — кивнула она мне на лавку у печи. — Сейчас суп разогрею. Ты, небось, голодный.

Я сел, чувствуя, как тело всё ещё не до конца верит, что может просто сидеть, дышать, быть здесь. Макар остался стоять у порога, будто боялся нарушить эту хрупкую тишину.

— Марфа, послушай, — я поднял на неё взгляд, стараясь говорить так, чтобы она услышала не только слова, но и то, что за ними. — Я понимаю, что это… странно. Что все думали, будто меня больше нет. Но сейчас мне важнее всего, чтобы об этом никто не знал. Не сразу.

Она замерла с половником в руке.

— Почему? — спросила она просто, без упрёка.

—Потому что если кто-нибудь, пусть даже по пьяни, проболтается, весть уйдёт дальше деревни. До большого мира. А там… Там не любят чудес. Особенно таких, которые не вписываются в их правила. Могут забрать на опыты, могут начать изучать, как диковинку. А я… я пока не готов к этому.

Макар кашлянул, словно хотел что-то добавить, но сдержался. Его глаза говорили: он понимает. Он видел, как большие города относятся к тому, что не могут объяснить.

— Да, — кивнул он. — В столице за такие истории либо в тюрьму сажают, либо в лаборатории запирают. Мол, для науки.

Марфа медленно опустила половник, подошла к столу и села напротив меня. Её взгляд стал твёрже.

— Хорошо, — сказала она. — Мы не скажем. Пока не скажешь сам. Но деревня… она как сито. Слухи сквозь неё проходят быстрее ветра.

— Я знаю, — ответил я. — Но пусть это будет наш секрет. Мне нужно время. Чтобы понять, что со мной, чтобы вспомнить… или хотя бы научиться жить с тем, что помню.

Марфа кивнула.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Тогда сделаем так: ты — дальний родственник Валентина. Приехал издалека, чтобы почтить память. А то, что похож… ну, бывает же, что люди похожи. Особенно если они родственники.

Макар хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее облегчение.

— А я скажу, что ты у меня помогал, да устал с дороги. Пусть думают, что ты просто гость.

Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не полностью — тревога всё ещё сидела где-то под рёбрами, — но хотя бы на время я мог не оглядываться через плечо, ожидая, что за мной придут.

— Спасибо, — тихо сказал я. — И тебе, Марфа, и тебе, Макар. Вы… вы делаете для меня больше, чем можете себе представить.

Марфа махнула рукой, будто отмахиваясь от благодарности, и снова взялась за половник.

— Ешь, — строго сказала она. — А разговоры потом. Сейчас тебе силы нужны.

Я взял ложку, почувствовал её тяжесть в руке — простую, деревянную, ничем не примечательную. Жить как обычный человек? Заманчиво, но это не мой вариант. Мне нужно стать сильнее. Причём как можно быстрее.

Глава 2

На следующий день

Утро выдалось серым, промозглым. Я шёл рядом с Макаром, кутаясь в шерстяной тулуп, который Марфа дала мне на ночь. Ткань пахла дымом и сушёной мятой — запах, которым у неё в доме, наверное, пропахло всё. Макар шагал впереди, ссутулившись.

— Знахарь у нас на краю деревни живёт, — наконец пробормотал старик, не глядя на меня. — Он у нас заместо старосты. Как его зовут никто не знает, но в деле он своём разбирается. Если кто и поймёт, что с тобой, так это он.

Я кивнул, не зная, что сказать.

Дом знахаря стоял особняком, чуть в стороне от остальных, окружённый невысоким плетнём, за которым густо росли травы — какие-то незнакомые, с тёмно‑зелёными листьями и тяжёлыми, почти восковыми цветами (вероятно из леса). Из трубы шёл редкий, синеватый дымок, и воздух рядом с домом казался плотнее, будто здесь время текло чуть медленнее.

Макар постучал — коротко, деловито. Дверь приоткрылась, и на пороге возник старик — высокий, жилистый, с пронзительными, слишком ясными для своих лет глазами. Он скользнул взглядом по Макару, потом по мне — и на долю секунды его брови чуть дрогнули. Не удивление, не узнавание — скорее мгновенный расчёт, как у человека, который привык складывать кусочки в единую картину.

— Чего надо? — буркнул он, но в голосе не было настоящей злости — просто привычка казаться неприветливым.

— Тут парень… — Макар замялся, подбирая слова. — Память потерял. Совсем. Может, ты глянешь?

Знахарь прищурился, окинул меня ещё одним долгим взглядом — от макушки до1 сапог — и медленно отступил, распахивая дверь.

— Заходите, — бросил он.

Мы вошли в полумрак дома. Здесь пахло травами, смолой и чем‑то ещё — горьким, острым, от чего у меня слегка закружилась голова. По стенам тянулись полки с банками и мешочками, на столе лежали пучки сухих растений, а в углу тихо булькал котелок над тлеющими углями.

Знахарь кивнул мне на лавку.

— Садись. Руки покажи.

Я послушно протянул руки. Он взял их, повернул, разглядывая ладони, будто читал по ним медицинскую карту. Потом коснулся моего лба прохладными пальцами, задержал руку на виске, прикрыл глаза — и я вдруг почувствовал лёгкое, едва уловимое покалывание, словно по коже пробежал крошечный разряд.

— Дыши, — коротко приказал он.

Я вдохнул — и тут же ощутил, как этот импульс скользнул вниз, вдоль позвоночника, и растворился где‑то в груди.

Знахарь отступил на шаг, опустил руки и посмотрел на меня.

— Тело совершенно здорово, — сказал он ровным, будничным тоном — Кровь циркулирует, органы функционируют нормально, голова работает.

Макар шумно выдохнул, будто только сейчас позволил себе поверить, что всё будет хорошо.

— Значит, память вернётся? — с надеждой спросил старик.

Знахарь медленно покачал головой.

— Нет, — отрезал он. — Память исчезла полностью. И не вернётся. Ни от моих трав, ни от заклинаний, ни от времени.

Я почувствовал лёгкое удовлетворение от такого диагноза. Так хоть никто не будет носиться вокруг меня в бесполезных попытках вернуть воспоминания Валентина.

— А почему? — голос Макара звучал хрипло, будто ему не хватало воздуха. — Как так‑то?

Знахарь покосился на него, потом снова на меня — и в его взгляде мелькнуло что‑то, похожее на сочувствие.

— Бывает, — коротко ответил он. — Иногда тело платит слишком высокую цену за возвращение. Память — одна из возможных.

Он не сказал вслух, кто я. Не произнёс имени «Валентин». Но я видел, как он чуть задержался на моём лице, как будто сравнивал меня с тем, кого знал раньше. И я понял: он догадался. Он знал, что перед ним не просто потерявший память парень, а тот самый Валёк. Но он не стал говорить этого при Макаре — не из страха, не из желания скрыть правду, а из уважения к тому, как мы пытались сохранить эту хрупкую тайну.

— Что теперь делать? — тихо спросил Макар, глядя то на знахаря, то на меня, словно искал опору.

Тот пожал плечами, но жест вышел усталым.

— Жить, — просто сказал он. — Тело здорово, силы есть. Пусть привыкает к новому себе.

— Спасибо, — сказал я.

Знахарь хмыкнул, будто отмахиваясь от благодарности, и повернулся к столу с травами, давая понять, что приём окончен.

На улице воздух казался свежее, хотя серое небо по‑прежнему нависало над деревней. Макар шёл молча, и я чувствовал, как в нём борется облегчение — тело здорово — и горечь — память не вернётся.

— Ну, хоть жив, — наконец пробормотал он, словно убеждая самого себя. — А остальное… остальное как‑нибудь устроится.

Я не стал спорить. Пусть верит в это. Пусть думает, что всё устроится само собой. А я буду держаться этой простой версии: я — гость, дальний родственник, потерявший память. И пока этого достаточно.

Но краем глаза я всё равно ловил направление на лес — на тот самый второй пояс аномалии, где деревья обрели разум, а энергия стихий текла свободно, искажая всё вокруг. Самый простой вариант поднятия ранга - ритуал. А для него соответственно нужны ингредиенты. И кажется я знаю где их достать...

Но это будет довольно рискованно.

* * *

После того как мы с Макаром вернулись от знахаря, старик ещё долго ходил по деревне, кивал встречным, будто хотел лично каждому подтвердить: мол, да, родственник приехал, только память потерял. По пути мы встретили Кузьму, однако он лишь кивнул нам и пошёл дальше. А я всё никак не мог отделаться от мысли про лес и ритуал. Без ингредиентов ничего не выйдет, а искать их в лесу наугад, тем более с моим нулевым рангом — верная смерть.

К вечеру Макар ушёл по своим кладбищенским делам, а я остался у Марфы. Она суетилась у печи, но время от времени поглядывала на меня с той самой тихой заботой, от которой становилось неловко.

— Ты посиди, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Я к соседке забегу, молока спрошу. Недолго.

Я кивнул, и едва за ней закрылась дверь, как внутри всё сжалось от нетерпения. Мне нужно было вернуться к знахарю, судя по его саду, он разбирается в травах. Только теперь — без Макара.

Не раздумывая, я накинул тулуп и вышел. Деревня уже погружалась в сумерки: в окнах загорались огоньки, где-то лаяла собака, а воздух становился всё холоднее. До дома знахаря я дошёл быстро, почти бегом, и торопливо постучал.

Дверь приоткрылась, и знахарь снова уставился на меня своими пронзительными глазами. На этот раз в его взгляде не было даже попытки казаться неприветливым — только усталое любопытство.

— Опять ты, — буркнул он. — Чего на ночь глядя?

— Простите, — выдохнул я, стараясь звучать спокойно. — Хотел спросить… про травы. Те что у вас растут. Они ведь из леса?

Тот прищурился, будто пытался разглядеть за этими словами что-то большее.

— Да, с окраин собираю, — медленно проговорил он. — А зачем тебе они?

— Просто… — я запнулся, подбирая правдоподобную ложь. — Никогда таких не видел. Очень хотелось бы посмотреть, узнать о них побольше.

Знахарь хмыкнул, будто не поверил ни единому слову, но развернулся и пошёл вглубь дома, махнув мне, чтобы следовал за ним.

— Есть тут кое-что, — проворчал он, выходя на задний двор. — Вот смотри.

Задний двор знахаря оказался куда больше, чем казалось с улицы. Здесь не было привычного огорода с морковью и капустой — только аккуратные грядки, огороженные тонкими жердями, и странные растения, будто выросшие не по законам природы. Листья у одних отливали синевой, у других были словно покрыты тонким слоем воска, третьи тянулись вверх, извиваясь.

— Вот, — Тихон махнул рукой на одну из грядок. — Тут у меня тенецвет. От головной боли помогает, но если переборщить — сны видеть перестанешь. А там, в углу, — он кивнул в сторону, где росли растения с длинными узкими листьями, — лунная полынь. Её в отвары кладут, чтобы раны быстрее затягивались. Только собирать надо строго в полнолуние, иначе толку никакого.

Я слушал, кивал, но глазами рыскал по грядкам, выискивая то, что могло пригодиться для ритуала. И вдруг мой взгляд зацепился за три неприметных кустика в самом дальнем углу, почти у забора. Они выглядели… неправильно. Листья у них были тёмно‑зелёные, почти чёрные, с прожилками, которые слабо мерцали в сумерках. Стебли казались слишком плотными, будто не из волокон, а из чего‑то более твёрдого.

— А это что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Тихон проследил за моим взглядом и хмыкнул.

— Да сорняки это, — буркнул он. — Сам не пойму, откуда берутся. Каждый год выпалываю, а они снова лезут. Ни вкуса, ни пользы. Для моих отваров не годятся — слишком… дикие.

Я подошёл ближе, осторожно наклонился, чтобы рассмотреть растения получше. Когда я прикоснулся к листу одного из них, мир просто взорвался буйством красок! В груди заметно закололо, и я понял: для ритуала они будут идеальны.

— Можно мне их? — тихо спросил я, не поднимая глаз на знахаря. — Если они всё равно сорняки…

Тот уставился на меня так, будто я попросил у него луну.

— Тебе? — переспросил он. — Зачем?

Я замешкался, подбирая слова.

— Бери, — наконец проворчал он, махнув рукой в сторону грядки. — Всё равно я их завтра выдёргивать собирался. Только не вздумай варить их в доме у Марфы. И не ходи за ними в лес — там не до прогулок.

Он повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза.

— И запомни, — строго проговорил знахарь, — я их тебе отдаю даром только потому, что это сорняки. За что-то по-настоящему ценное придётся платить.

Я осторожно выдернул кустики, стараясь не повредить ни единого листа. Стебли оказались неожиданно твёрдыми, почти как высушенные ветки, а когда я завернул растения в край тулупа, ткань под пальцами едва заметно дрогнула, будто от внутреннего напряжения.

Выйдя за плетень, я на секунду замер, прислушиваясь к тишине. Деревня уже спала: редкие огоньки в окнах гасли один за другим, ветер шелестел в сухой траве, а над крышами висела тяжёлая, непроглядная тьма. Я запахнул тулуп поплотнее, спрятав свёрток за воротом, и двинулся прочь. Всё прошло как нельзя лучше.

Когда я подошёл к знакомому крыльцу, дверь приоткрылась раньше, чем я успел постучать. На пороге стояла Марфа — в накинутом на плечи платке, с усталой, но тёплой улыбкой.

— Я уж думала, ты вовсе не придёшь, — тихо сказала она, отступая в сторону, чтобы пропустить меня. — Заходи, грейся.

Внутри было тепло и пахло печным дымом, сушёными яблоками и чем-то ещё, простым и домашним.

— Где пропадал? — спросила Марфа, негромко, но не услышав ответа переменила тему. — Я тут пирог испекла, остывает. Хочешь?

— Хочу, — ответил я, скидывая тулуп. И тут же замер, боясь, что свёрток выскользнет и упадёт на пол, вызвав ненужные вопросы. Но успел придержать его, незаметно переложив за спину, пока Марфа возилась у печи.

Она поставила передо мной тарелку, положила кусок пирога, налила компот в глиняную кружку.

— Ешь, — сказала она мягко. — День был долгий, силы нужны.

Марфа села напротив, оперлась локтями о стол и вздохнула как-то по-домашнему, будто сбрасывала с плеч дневной груз.

Я откусил кусочек пирога — тёплый, с кисловатой начинкой из брусники, и на мгновение действительно почувствовал себя обычным парнем, который просто пришёл с улицы, продрог и теперь греется у печки.

Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором снова вспыхнули тёмные листья с мерцающими прожилками, а в груди закололо — будто травы напоминали о себе, о том, что их время ещё впереди.

«Завтра, — пообещал я себе. — Завтра я наконец стану сильнее».

И это обещание я намерен выполнить.

* * *

Утро выдалось не просто серым — оно будто нарочно старалось скрыть всё лишнее: небо затянуло плотной пеленой, туман стелился по земле, цепляясь за крыши и плетни, и даже петухи кричали как-то приглушённо, будто боялись спугнуть эту необыкновенную тишину.

Я вышел из дома Марфы, пока она ещё возилась у печи, раскладывая по мискам кашу. На прощанье она только махнула рукой:

— Ты не пропадай только, ладно? А то опять надумаешь куда-нибудь уйти, а я тут себе места не найду.

— Не пропаду, — пообещал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто хочу по округе пройтись, голову проветрить.

Она кивнула, принимая эту полуправду, а я выскользнул за дверь, плотнее запахнув тулуп. За воротником вновь лежал свёрток с травами — он едва заметно пульсировал, будто напоминая, что время поджимает.

Деревня ещё не проснулась по-настоящему: кое-где дымили трубы, в одном дворе скрипнула калитка, но в целом всё было тихо. Я шёл не спеша, стараясь выглядеть как обычный парень, который решил прогуляться. Но мысли неслись вперёд, обгоняя шаги.

Мне нужно было место, где никто не появится случайно. Не поляна у ручья, куда бабы ходят полоскать бельё. Не опушка, где мальчишки гоняют зайцев. И уж точно не тропа, по которой Макар ходит на кладбище. Нужно было что-то более скрытое, укромное, куда никто не заглянет просто так.

И тут меня осенило.

На краю деревни, почти у самого леса, стояла заброшенная изба. Не просто заброшенная — её давно обходили стороной. Говорили, что в ней когда-то жила старуха, которую все считали ведьмой. После её смерти дом забросили, а заглядывать больше не рисковали — боялись, что дух старухи не любит гостей.

А ещё, как помнилось мне из обрывочных разговоров, под той избой был погреб. Старый, глубокий, с толстыми дубовыми перекрытиями. Идеальное место: тихо, темно, скрыто от чужих глаз.

Я свернул с главной тропы и пошёл напрямик, сквозь мокрую траву, цеплявшуюся за сапоги. Туман тут стал ещё гуще, но я упрямо шагал вперёд. Наконец впереди показалась покосившаяся крыша, тёмные провалы окон. Дверь была сорвана с петель и лежала у порога, присыпанная опавшей листвой.

Я осторожно заглянул внутрь. В доме пахло сыростью, пол прогнил, доски скрипели под ногами, но главное — люк в погреб был на месте. Тяжёлая крышка, окованная железными полосами, держалась на проржавевших петлях. Я потянул за железное кольцо — крышка поддалась с протяжным стоном.

Вниз вела крутая лестница, ступени которой опасно прогибались. Я зажёг кресало, высек искру, поджёг фитиль самодельной свечи, которую прихватил из дома Марфы, и начал спускаться.

С каждым шагом становилось тише. Звуки деревни растворялись где-то наверху, а здесь, внизу, царила густая, плотная тишина. Воздух был холодным и неподвижным, будто погреб давно перестал быть частью этого мира. Стены были выложены камнем, а в центре комнаты виднелся старый дубовый стол — когда-то здесь хранили соленья и овощи, но теперь это место будет использовано мной для ритуала.

Я положил свёрток на стол, развернул тулуп. Травы лежали на грубой ткани, и в свете свечи их листья казались почти чёрными, а прожилки слабо мерцали.

Теперь нужно было начертить руны. Я достал нож (его я тоже прихватил из дома Марфы) и начал выводить линии на земляном полу. Руны здесь не просто для красоты — они являются ключами для связи с линиями силы, что пронизывают весь мир.

Когда знаки были дочерчены, я сел в центре, положил перед собой травы и дотронулся до них. В груди снова закололо — на этот раз сильнее, в преддверии предстоящего обряда.

Я начал говорить. Начал тихо, потом громче, затем ещё громче, потом ещё, ещё, и ещё!

— Irvis... dero... harmo setar omgaret... Vetaro gare sepakelo untiro kiro uglaro sami tarto, ukvaret IKLIRE SOKER DOVANOGETORAKE, IVASO HATO RALAGAKALAKTARE!...

Сами по себе слова ничего не значили, однако их звучание помогало настроиться на нужный лад. Воздух вокруг будто наэлектризовался, пламя свечи задрожало. Ингредиенты начали вибрировать, сама их суть сейчас колебалась.

— IGIRE SEMARO ILARI... IONDJMILA... REKANTO... BAH!!!!!!

Как только я прокричал последние слова, растения под моими ладонями осыпались пылью. Руны загорелись, а моё тело мгновенно выгнуло. Каждую мышцу свело судорогой, в груди начинал нарастать нестерпимый жар. Я рефлекторно попытался закричать, но из горло вылетело лишь нечленораздельное бульканье — оно и к лучшему, ещё прибежавших на мои вопли тут не хватало, и так уже нашумел. Из носа и ушей потекла кровь — но я не паниковал, ведь прекрасно понимал, что это часть процесса. Действительно, вскоре судороги закончились, а в груди появилась невидимая, но незаменимая часть любого мага — вместилище, в котором я теперь могу накапливать Силу.

Теперь я мог больше, чем обычные люди. Моё тело укрепилось, магией я мог увеличивать свою силу, ловкость, скорость и так далее. Но самым интересным было другое - я вновь универсал! Да-да, и опять у меня та самая редкая предрасположенность ко всем стихиям: Огню, Воздуху, Земле, Воде, а также Свету (Созиданию) и Тьме (Хаосу).

Руны на полу ещё слабо мерцали, словно остывающие угли, а потом одна за другой погасли, оставив после себя лишь едва заметные борозды в земле. Свеча, чудом не погасшая во время ритуала, теперь горела ровно, без дрожи.

Я подобрал пыль, оставшуюся от трав, ссыпал её в маленький кожаный мешочек — на всякий случай, вдруг пригодится как компонент для чего-то более сложного. Потом затушил свечу и поднялся по лестнице, прислушиваясь к каждому скрипу ступеней. Дом наверху казался ещё более заброшенным, чем раньше, будто воздух здесь стал гуще.

На улице туман уже рассеивался, открывая серые крыши и мокрые плетни. Солнце ещё не пробилось сквозь пелену, но день явно собирался быть светлым. Я поправил тулуп, спрятал мешочек за пазуху, и пошёл обратно к дому Марфы. Когда я подошёл к знакомому крыльцу, дверь распахнулась, и на пороге появилась Марфа. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с упрёком.

— Ну, — сказала она строго. — Проветрился? Каша уж остыла, но я тебе подогрею.

— Спасибо, — ответил я. — Прости, что долго. Задумался там, у опушки.

Марфа прищурилась, будто хотела сказать что-то ещё, но потом просто кивнула и посторонилась, пропуская меня внутрь.

Дом встретил меня теплом и запахом печного хлеба. Я сел на лавку, чувствуя, как тепло проникает в кости, и взял ложку, которую мне протянула Марфа. Каша была густой, чуть солоноватой.

Теперь я был универсалом, мог дотянуться до любой стихии, но…

«Но это пока почти ничего не значит», — с горькой усмешкой подумал я.

Проблема универсалов была именно в этом: у них не было фокуса. Обычный огненный маг первого ранга мог создать огненный шар, способный поджечь стог сена. А универсал на моём нынешнем уровне мог выжать из себя лишь огонёк, сравнимый с пламенем свечи. Чтобы стать по-настоящему сильным, нужно было повышать ранг — а это означало новый ритуал, новые ингредиенты, ещё более редкие и опасные, таких в огороде у знахаря нет. И самое главное — для следующего шага нужна была энергия. Много энергии. А это означает нахождение в месте с высоким стихийным фоном. Мои мысли вернулись к лесу. Видимо мне всё же придется туда пойти...

Глава 3

После завтрака я вышел во двор размять ноги. Марфа стояла у колодца, гремела цепью, набирая воду, и время от времени поглядывала на меня — уже не строго, а так, с той самой тревогой, от которой то и дело становилось неловко: она-то думала, что я ещё не оправился от неожиданного воскрешения, а я уже строил планы, как бы поскорее уйти в самое опасное место округи.

Я не собирался лезть в самую глубь леса — это слишком опасно, даже смертельно для меня сейчас, да и пользы не будет никакой. Мне хватит и окраины. Здесь, на границе, где лес был уже не обычным, но ещё не становился смертельно опасным, можно было найти то, что нужно: не легендарные ингредиенты, но вполне обычные, пусть и искажённые стихией.

Я дождался, пока Марфа уйдёт к соседке — она всегда ходила по утрам, чтобы перекинуться парой слов и заодно узнать, не случилось ли чего в деревне. Как только её платок мелькнул за плетнём, я быстро собрал самое необходимое: нож, пару тряпиц, чтобы завернуть находки, и старый кожаный мешочек — тот самый, куда ссыпал пыль после ритуала, и хотя она была абсолютно бесполезна, я решил носить её на всякий случай с собой.

Вышел околицей, стараясь держаться в тени заборов. Деревня жила своей жизнью: где-то стучал топор, где-то скрипела калитка, но никто не обращал на меня внимания — для них я был просто парнем, который ещё не пришёл в себя после потери родственника, хотя моё сходство с Валентином всё же начинало вызывать некоторые подозрения.

Как только дома остались позади, я свернул с тропы и пошёл напрямик, через мокрую траву, цеплявшуюся за сапоги. Туман уже почти рассеялся, но в воздухе всё ещё висела сырость, и от этого запахи казались резче: прелой листвы, мокрой коры, чего-то металлического.

Границу между обычным лесом и искажённым я почувствовал раньше, чем увидел. Воздух стал тяжелее, будто я шёл сквозь воду. Деревья впереди стояли не так, как в обычном лесу: их стволы были чуть изогнуты, а листья шелестели не от ветра, а сами по себе.

Осторожно ступая, я обошёл несколько деревьев, стараясь не задевать их — несмотря на то, что это окраина леса, деревья тут могут быть ядовитыми.

Земля здесь была тёмной, почти чёрной. Среди обычной травы пробивались странные побеги: листья у них были узкими, с серебристой каймой, а стебли — жёсткими, как проволока. Я наклонился, осторожно потрогал один из них — и тут же почувствовал, как в груди кольнуло.

«Вот оно», — подумал я. Это был не тот дикий куст, что я взял у Тихона, — в этом энергия была спокойнее, чувствовалась структура.

Я достал нож, аккуратно срезал несколько побегов. Однако этого было всё ещё недостаточно.

Я осмотрел поляну ещё раз на предмет пропущенных растений. Чуть дальше, у корней старого дерева, я заметил ещё одно — не такое яркое, как серебристые побеги, но куда более многообещающее. Его листья были изумрудно-зелёными, с прожилками, бутон неяркий, синего цвета. Стебель был толстым, узловатым, будто сплетённым из множества тонких волокон.

«Это уже интереснее», — подумал я, медленно приближаясь.

Я присел на корточки, стараясь не касаться земли руками, и осторожно провёл пальцами вдоль стебля. Ощущение было странным: не тепло и не холод, а будто лёгкая вибрация, отдававшаяся в кончики пальцев. Растение мне подходило, но его потенциал не был полностью раскрыт.

Но этого всё ещё было недостаточно. Для ритуала второго ранга требовалось что-то ещё.

Я пошёл глубже. Лес здесь уже не притворялся обычным. Даже свет, пробивавшийся сквозь кроны, казался гуще, окрашенным в зеленовато-серые тона. Я сделал ещё несколько шагов вперёд, туда, где земля уходила вниз, образуя неглубокий овражек, поросший мхом с неестественно ярким отливом.

Чем дальше я заходил, тем сильнее пульсировало вместилище силы в груди, впитывая бурлящую вокруг энергию.

В глубине оврага, почти скрытый свисающими корнями, виднелся цветок с тяжёлыми, почти чёрными листьями. Они не шелестели, не шевелились от ветра — они будто впитывали его, поглощая любое движение. А над цветком висело едва заметное мерцание, похожее на дрожащий воздух над костром. Даже отсюда я чувствовал исходящую от него силу.

«Да с этим цветком я бы мог хоть сейчас на четвёртый ранг перейти! — восторженно подумал я. — Жаль, ранги нельзя перескакивать».

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Вместилище силы гудело, как натянутая струна. Ещё немного — и я смогу дотянуться, срезать хотя бы пару листьев…

И тут в темноте под корнями медленно открылись четыре светящихся глаза. Холодных, сине-зелёных. Они не мигали. Не двигались. Просто смотрели, и от этого взгляда по спине пробегал ледяной озноб.

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, но я усилием воли заставил себя не дёргаться, не делать резких движений. Медленно, очень медленно я начал отступать, не сводя взгляда с этих глаз. Они казались неподвижными, но я понимал: любое резкое движение может стать последним. Я ещё слишком слаб для сражения с таким зверем.

Ещё шаг. Ещё.

Глаза следили за мной — они словно были частью самой темноты. А я всё так же продолжал отступать, пока овраг не скрылся из виду. Только тогда я позволил себе перевести дыхание, но даже его старался сделать беззвучным. Ноги слегка подрагивали, но это была не слабость — это был откат адреналина, смешанный с тихим негодованием.

И в этот момент сапог зацепился за что-то твёрдое. Я чуть не потерял равновесие, машинально выбросил руку вперёд, чтобы удержаться, и только потом опустил взгляд.

Под ногой лежал камень. На первый взгляд — самый обычный: серый, чуть приплюснутый, с неровными краями. Но стоило мне наклониться и коснуться его, как по пальцам пробежала лёгкая дрожь.

Камень был тёплым. Не как нагретый солнцем, а как будто внутри него тлел крошечный огонь, надёжно сдерживаемый каменной оболочкой. Я перевернул его — и на нижней стороне увидел едва заметные прожилки, светящиеся тусклым золотистым светом.

Мысль вспыхнула в голове, яркая и чёткая. Это был не просто камень — это был накопитель силы, впитавший в себя энергию леса, возможно, за десятилетия, а то и века. Он не кричал о своей мощи, как тот цветок в овраге, — он прятал её, сжимал внутри себя, как пружина.

«Вот он, — прошептал я про себя, и в груди кольнуло предвкушением. — Последний ингредиент. Повезло.».

Спрятав находку в тулуп, я ещё раз огляделся. Поляна казалась спокойной, но я знал, что это спокойствие обманчиво. Лес не был дружелюбен — в этом я уже убедился.

Обратный путь я старался пройти быстрее, но не бегом — чтобы не привлекать внимания. Когда я снова вышел к околице, деревня показалась мне почти чужой: домики с потемневшими крышами, дымок из труб, петух, горланящий где-то во дворе… Всё это было слишком обычным после того, что я только что видел.

Марфа стояла у крыльца, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто пыталась угадать, где я пропадал.

— Ну, — сказала она, когда я подошёл ближе. — Опять «подышать» ходил?

Я кивнул, стараясь выглядеть виноватым, но не слишком.

— Прости, — сказал я. — Просто… голова тяжёлая, а там, у опушки, воздух другой. Легче думается.

Она вздохнула, но в этом вздохе не было злости — скорее усталость от того, что ей приходилось всё время волноваться.

— Ладно, — проворчала она. — Только не пропадай надолго. А то я тут себе места не найду.

Внутри дома пахло хлебом и травами. Я сел на лавку, чувствуя, как тулуп давит на плечи — не тяжестью, а тем, что в нём лежало. Три находки. Три кусочка силы, которые должны были помочь мне стать сильнее.

Но использовать их прямо здесь, в доме Марфы, было нельзя. Мне нужно было наполненное силой место, как в лесу, но безопаснее.

Ладно, завтра разберусь.

* * *

Меня разбудил не рассвет — его и не было: небо опять затянуло серой пеленой (мне начинает казаться, что такая погода тут почти всегда). Меня разбудила Марфа. Она стояла у лавки, уперев руки в бока, и смотрела на меня так, что сразу становилось ясно: отговорок не примут.

— Хватит носом в подушку тыкаться, — сказала она безапелляционным тоном. — Вставай. Макар на кладбище опять один крутится, а ты тут прохлаждаешься. И так за мой счет живёшь, пусть хоть делом займёшься, а не по опушкам шастаешь.

— Ладно, ладно, — пробормотал я, натягивая сапоги. — Иду.

Марфа хмыкнула, но кивнула, довольная, что не пришлось уговаривать.

— Вот и хорошо. Иди к Макару, он тебе дело найдёт. Только поесть себе возьми, там тебе обед подавать никто не будет.

На улице было свежо, воздух пах мокрой соломой и дымом. Макар уже ждал у калитки — в старой куртке, с лопатой на плече. Увидев меня, он чуть приподнял брови, будто сомневался, стоит ли мне доверять даже грабли, но потом махнул рукой.

— Раз пришёл, помогай. Тут у нас… — он запнулся, подбирая что-то не слишком тяжёлое, — надо тропу расчистить. Заросла совсем, не пройти. А мне сегодня ещё два места подготовить надо, времени в обрез.

Он повёл меня в сторону кладбища — не по главной дороге, а боковой тропкой, которая когда-то, наверное, была широкой и натоптанной, а теперь почти исчезла под бурьяном и молодыми побегами. Лопухи цеплялись за штаны, ветки норовили хлестнуть по лицу, а где-то в глубине зарослей что-то шуршало — то ли зверёк, то ли просто ветер. Откуда пришёл туда и вернулся, не так ли?

Мы взялись за работу: я рубил кусты ножом, Макар оттаскивал их в сторону и складывал в кучу. Пот стекал по спине, несмотря на прохладу, и я вдруг поймал себя на том, что мне это даже нравится — простая, грубая работа, которой я, как можно догадаться, занимался в прошлом очень редко.

Минут через двадцать тропа стала заметно чище, и тут я заметил кое-что странное. В одном месте, где кусты расступились, открывалась не просто прогалина, а будто бы старая полянка — ровная, круглая, будто кто-то когда-то специально её расчищал. По краю росли невысокие деревья, но не обычные, а с чуть изогнутыми стволами, а в центре земля была темнее, будто её часто топтали. И самое главное — над этой полянкой воздух дрожал, как над горячей плитой.

— А это куда ведёт? — спросил я, кивнув в сторону поляны.

Макар проследил за моим взглядом, нахмурился, будто вспомнил что-то неприятное.

— Да никуда, — буркнул он. — Старая прогалина. Раньше тут старуха одна грибы собирала, та самая, что в заброшенной избе жила. Говорили, она не просто так туда ходила, мол, место у неё было «особое». А после её смерти туда никто не ходит — зачем? Лес и так весь кривой, а там и подавно.

Я кивнул, делая вид, что мне просто любопытно, а сам чуть не присвистнул. А старушка-то была непростая! «Особое место»… Возможно оно подойдёт мне для ритуала.

— Понятно, — сказал я, отворачиваясь, чтобы скрыть блеск в глазах. — Просто показалось, будто тропа куда-то ведёт.

Макар покосился на меня, но потом только махнул лопатой.

— Ну, если показалось — значит, показалось. Давай лучше эту кучу донесём, да я тебе ещё дело найду.

Мы поволокли ветки к краю кладбища, и пока Макар раскладывал их, чтобы потом сжечь, я снова бросил взгляд на поляну.

Остаток дня прошёл в работе: мы копали, чинили ограду, носили песок. Когда солнце уже клонилось к закату, Макар наконец вздохнул и воткнул лопату в землю.

— Всё, — сказал он. — Хватит на сегодня. Спасибо, что помог. Без тебя бы я до ночи тут возился.

— Не за что, — ответил я, чувствуя, как ноют плечи и спина, но как при этом странно приятно быть уставшим по-настоящему.

Мы пошли обратно, и по дороге я снова заметил ту самую тропинку. Теперь, когда сумерки начали сгущаться, она казалась почти чёрной, будто поглощала свет.

«Завтра», — пообещал я себе. — «Завтра, когда все будут заняты, я вернусь сюда.».

Но вдруг я чуть не остановился, ведь мне в голову пришла гениальная мысль.

«А зачем откладывать до завтра?», — подумал я. — «Почему бы не прийти сюда сегодня ночью?».

С этой идеей я направился в деревню.

Дома Марфа уже гремела посудой, и запах каши и жареного лука ударил в нос, смешиваясь с запахом дыма и трав. Она посмотрела на меня, и в её взгляде было облегчение — я вернулся, и не пропадал неизвестно где.

— Садись, — коротко сказала она, ставя миску на стол. — Ешь. Завтра опять надумаешь куда-нибудь уйти — хоть скажи, ладно? А то сердце не на месте.

Я сел и начал обдумывать предстоящий ритуал, попутно работая ложкой. Для него у меня всё было, но проблема с синим цветком всё ещё существовала. Ещё в лесу я заметил, что он не может быть использован просто так. Сила в нём была надёжно запечатана, а того что есть мне не хватит для повышения ранга. Нужно что-то с этим делать.

Взгляд скользнул по избе: по деревянным лавкам, кровати Марфы, столу на котором она готовила еду, печи — по её тяжёлым кирпичам, по чугунной заслонке, по тёмному зеву топки, где ещё тлели угли. И вдруг всё сложилось. Печь. Огонь. Не просто тепло, а трансформация. Пепел — это не отходы, это концентрат. Если сжечь цветок, его энергия не рассеется, а осядет в золе, станет доступной для ритуала!

Я замер с ложкой в руке, и Марфа тут же это заметила.

— Ты чего? — нахмурилась она, присаживаясь напротив и подперев голову рукой. — Опять в мыслях где-то далеко?

— Да нет, — я поспешно отвёл взгляд, стараясь говорить спокойно. — Просто… задумался. День тяжёлый, вот и тянет в сон.

Она хмыкнула, но в этом звуке не было недоверия — скорее привычное ворчание.

— Ну, думай, да не до ночи. Завтра опять Макар тебя заберёт, а ты еле на ногах стоишь.

Я кивнул, будто соглашаясь. Ждать до завтра не придётся. Поляна у кладбища — идеальное место: тихое, скрытое, и, судя по дрожащему воздуху, там концентрация энергии гораздо выше чем в других местах. А печь прямо сейчас даст мне то, что нужно.

Когда Марфа ушла к сундуку за чистой тряпицей, я незаметно скользнул к печи. Руки действовали почти сами: открыл заслонку, вытащил пару углей, положил их в жестяной совок, который стоял рядом. Потом достал синий цветок — его лепестки были прохладными, почти ледяными на ощупь.

Сердце забилось быстрее, но я заставил себя двигаться медленно, размеренно. Цветок лёг поверх углей. Я прикрыл заслонку, оставив лишь узкую щель, чтобы видеть, как он сгорает. Пламя вспыхнуло неожиданно ярко — на миг показалось, что огонь стал синим, почти прозрачным, а потом лепестки начали сворачиваться, чернеть, рассыпаться.

Я задержал дыхание. В груди кольнуло — вместилище отозвалось, почувствовав трансформацию. Когда цветок превратился в горстку пепла, я осторожно высыпал его в еще один кожаный мешочек, отличающийся от того, где уже лежала пыль от диких трав, лишь цветом. Пепел был тёплым, почти горячим, и в нём чувствовалась энергия — теперь свободная, готовая к работе.

Задвинув заслонку, я обернулся. Марфа стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела на меня с лёгкой тревогой.

— Ты что там делаешь? — голос у неё был тихий, но строгий.

— Да так… — я постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Заслонка плохо держалась, подправил.

Она прищурилась, будто пыталась понять, всё ли в порядке у меня с головой, но потом просто кивнула.

— Ладно. Только не сожги тут ничего. Ложись лучше, утро вечера мудренее.

— Ложусь, — кивнул я, пряча мешочек обратно под рубаху. Ткань чуть нагрелась от тепла пепла.

В избе становилось темно. Марфа задула лампу, оставив лишь слабый отсвет от углей в печи, и ушла в соседнюю комнату. Я лёг на лавку, но не спал — слушал, как дом дышит: скрипит дерево, потрескивают остывающие кирпичи, где-то шуршит мышь. Время тянулось медленно, но я не торопил его.

Предстоит моя первая ночная вылазка.

Глава 4

Полночь наступила незаметно. Я лежал на лавке и старательно имитировал спящего. Марфа давно ушла в свою комнату, но я на всякий случай прислушивался к каждому шороху.

Тихо, почти бесшумно, я встал с кровати, накинул тулуп, проверил, на месте ли мешочки. Дверь приоткрыл медленно, без спешки. Петли, заранее смазанные кусочком сала, не издали ни звука. На крыльце пахло сыростью и дымом, ветер был холодным и резким.

Деревня спала. Редкие огоньки в окнах давно погасли, только темнел силуэт колодца, а над крышами висела тяжёлая тишина. Я пошёл околицей, держась в тени заборов, и старался ступать так, чтобы не хрустнула ни одна ветка.

Кладбище встретило меня могильной тишиной. Тропа, которую мы расчищали днём, теперь казалась чужой: кусты, которые я рубил, будто подросли, и их тени ложились на тропинку густым чёрным слоем.

Поляна открылась неожиданно. Я остановился на границе зарослей и посмотрел на неё. Воздух над ней действительно дрожал, и в этом дрожании было что-то знакомое — то самое ощущение, когда линии силы подходят близко к поверхности. Старуха, что жила в заброшенной избе, определённо знала, где собирать травы.

Оглядевшись по сторонам, я убедился, что вокруг ни души. Даже ночные птицы не пели здесь, лишь ветер колыхал траву.

Я вошёл в центр, снял тулуп и положил его на землю. Потом достал мешочек, высыпал пепел на ладонь. Он был тёплым, почти горячим, и в темноте слабо мерцал, будто в нём ещё жила искра того синего пламени.

Дальше всё шло по знакомому порядку. Я достал нож и начал чертить руны на тёмной земле. Они ложились легко, и стоило провести последнюю линию, как воздух вокруг слегка загустел. Пламя свечи, которую я зажёг, горело не жёлтым, а с едва заметным голубым оттенком.

Когда руны были готовы, я сел в центре, положил перед собой камень, серебряное растение и пепел и дотронулся до них пальцами. В груди кольнуло сильнее, чем обычно.

Слова полились сами собой, сначала тихо, потом всё громче, пока не заполнили собой всю поляну.

— Irvis… dero… harmo setar omgaret… Vetaro gare sepakelo untiro kiro uglaro sami tarto, ukvaret IKLIRE SOKER DOVANOGETORAKE, IVASO HATO RALAGAKALAKTARE!

С каждым слогом ингредиенты вибрировали всё сильнее, а руны загорались тусклым светом. Воздух вокруг стал плотным, почти осязаемым, и я чувствовал, как сила стекается ко мне со всех сторон, как вода сбегается к центру водоворота.

— IGIRE SEMARO ILARI… IONDJMILA… REKANTO… BAH!

На последнем слове предметы осыпались пылью. Руны загорелись уже не тускло, а ярко, будто по ним пробежал электрический разряд.

Тело выгнуло дугой, мышцы свело судорогой, а в груди начало нарастать давление, как будто вместилище пыталось поглотить больше, чем могло удержать. Боль была острой, но короткой, и вскоре сменилась странным ощущением полноты.

Руны медленно гасли, оставляя после себя лишь едва заметные борозды в земле. Пламя свечи теперь горело ровно, без дрожи. Я подождал ещё минуту, прислушиваясь к себе, и наконец почувствовал: что-то изменилось.

Вместилище стало больше. Не просто вместительнее — оно словно обрело глубину, способность удерживать не просто силу, а её оттенки. Теперь я мог не только тянуть энергию из окружающего мира, но и различать её: вот здесь — след стихии Земли, там — отголосок Воды, а чуть дальше — тонкая нить Воздуха.

Моя магия также стала более полноценной. Теперь я мог создавать слабенькие атакующие заклинания, а исцелять большие синяки и лёгкие порезы. Появилось некое подобие контроля над стихией, но о точечном применении ещё не могло быть и речи.

Я поднялся, чувствуя лёгкое головокружение, но вместе с ним и странную ясность в голове. Тело казалось лёгким — организм также прошёл ряд трансформаций: мышцы усилились, кости укрепились и т.д.

Собирая вещи, я заметил, что руны ещё слабо мерцают. Это было хорошим знаком: энергии этого места хватит ещё на несколько ритуалов.

Я сгрёб пыль, оставшуюся от ингредиентов в мешочек с остатками от первого ритуала. Застегнув тулуп, постоял ещё немного, прислушиваясь к тишине. Кладбище дышало спокойно, и даже ветер, который раньше казался свирепым, теперь шелестел в траве почти дружелюбно.

Обратный путь я старался пройти так же осторожно, как и пришёл. Деревня всё так же спала, и в её тишине было что-то успокаивающее. Я крался по околице, будто сам был тенью — старался не задеть ни плетень, ни сухую ветку, не поднять пыль, не спугнуть тишину.

Калитка скрипнула едва слышно — я замер, прислушался. Ни шороха, ни голоса, ни движения в тёмных окнах. Только где-то далеко прокричала ночная птица, да ветер шевельнул солому на крыше. Этого хватило, чтобы сердце на миг забилось быстрее, а потом снова замедлилось, тяжёлое и спокойное.

На крыльце я задержался, оглядываясь по сторонам. Потом тихо приоткрыл дверь, проскользнул внутрь. Изба встретила меня темнотой и теплом, которое теперь казалось почти живым. Марфа тихо храпела за дверью, да и комната выглядела точно также, как когда я ушёл.

Я снял тулуп, аккуратно свернул его, спрятал мешочек с пылью в потайной карман, который ещё днём пришил к изнанке рубахи, тот в котором лежал пепел вернул на место, у печки. Пальцы чуть дрожали, но не от холода — от того, как много всего сейчас умещалось в этих нескольких движениях: и сила, и риск, и то, что я теперь мог чуть больше, чем вчера.

Лёг на лавку, натянул на себя грубое одеяло. Глаза закрылись сами собой, и я провалился в сон.

* * *

Утро ворвалось в избу не светом, а запахом: густой, тёплый аромат каши, смешанный с запахом печного хлеба и сушёной мяты. Марфа стояла у печи, помешивала кашу деревянной ложкой, время от времени поглядывая на меня. В её взгляде не было упрёка, но была какая-то неуловимая тревога, от которой становилось неловко.

— Вставай, — сказала она негромко, но твёрдо. — Каша стынет, а ты всё спишь.

Я сел, потянулся, нарочно делая движения чуть медленными, будто ещё не до конца проснулся.

— Прости, — пробормотал я, опуская глаза. — Снилось что-то… странное.

Марфа хмыкнула, но ничего не сказала. Поставила передо мной миску, положила ложку, налила кружку травяного отвара.

— Ешь, — буркнула она, но голос звучал мягче, чем слова. — Сил набирайся.

Мы ели молча. Только ложка звякала о край миски, да где-то за стеной скрипела калитка, и горланил петух.

Когда я почти доел, Марфа вдруг остановилась, оперлась ладонью о стол и посмотрела на меня прямо, без обиняков.

— Ты ночью уходил, — сказала она тихо. Это было утверждение.

Я замер с ложкой в руке, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Да, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Уходил.

Она кивнула, будто ждала этого ответа.

— На кладбище ходил, — добавила она, и в её голосе не было осуждения, только усталость и какая-то горькая мудрость. — Я видела. Прокрался за калитку и припустил вдоль заборов.

Я опустил глаза, посмотрел на остатки каши в миске. Вопрос — как много она видела? Не стоит, чтобы она знала о моих ритуалах. У настоящего Валентина никогда не было магии, да и маги этого мира похоже не умеют повышать ранги. Надо быстро придумать что-нибудь в своё оправдание...

— Прости, — сказал я. — Не хотел тебя тревожить.

— А ты и тревожишь, — вздохнула она, садясь напротив. — Каждый раз, когда исчезаешь, я думаю: а вдруг это последний раз? Вдруг ты опять… не вернёшься?

Я поднял на неё глаза.

— Я не хотел, — повторил я. — Просто… там, на кладбище, мне спокойнее.

Она нахмурилась, будто пыталась понять, что скрывается за этими словами.

— Спокойнее? На кладбище?

Я помолчал, подбирая слова.

— Я чувствую себя чужим, — произнёс я тихо. — Среди живых. Здесь все знают друг друга, помнят, кто кем был, кто кого любил, кто кого обидел. А я… я ничего не помню. Даже себя. И когда я иду туда, где тишина, где никто не ждёт от меня воспоминаний, мне становится легче. Будто я могу просто быть, без прошлого, без чужих ожиданий.

Марфа слушала, не перебивая. Её лицо оставалось строгим, но в глазах появилось что-то новое — не жалость, а понимание.

— Значит, ты не к мёртвым ходил, — медленно проговорила она. — Ты от живых прятался.

— Да. Прости. — кивнул я.

Она помолчала, потом махнула рукой, будто отмахиваясь от лишних слов.

— Ладно. Прости, что подглядывала. Но я не из любопытства. Просто… я за тебя переживаю. Ты мне как сын стал, хоть и не родной.

Эх... Приятно конечно, но эта привязанность может стать проблемой. У меня впереди довольно много риска, и если она будет пытаться меня удержать, то мне придётся менять место жительства. Тем более не стоит ни о чём ей рассказывать.

— Спасибо, — с улыбкой сказал я.

Марфа встала, забрала миску, поставила её в таз с водой.

— Вот и хорошо. А теперь иди. Макар, наверное, уже тебя заждался.

Я вышел во двор, вдохнул сырой утренний воздух — он уже привычно пах мокрой землёй и дымом.

Макар ждал у калитки кладбища, как и говорила Марфа, с лопатой на плече и с видом человека, который уже смирился с тем, что мир не станет проще.

— А, явился, — хмыкнул он с облегчением. — Ну, тогда пошли. Сегодня надо ограду поправить у дальнего края, там столбы совсем прогнили, того и гляди рухнут. Да и тропу к ручью прочистить — вода нужна, а ходить по зарослям — только ноги ломать.

Мы пошли той же околицей, что и вчера, и я снова невольно косился на ту самую прогалину — круглую, ровную, с дрожащим над ней воздухом. Теперь, после ритуала, я чувствовал её иначе: не просто «особое место», а настоящий узел силы. Здесь же я смогу провести следующий ритуал — если, конечно, добуду нужные ингредиенты.

Пока мы работали — рубили кусты, вытаскивали старые столбы, ставили новые, — я старался не думать о лесе. Просто делал дело: тянул, рубил, вбивал, слушал ворчание Макара, который то и дело вздыхал: «Вот криворукая молодёжь пошла… да в моё время…» — и улыбался про себя. Простая работа странным образом успокаивала.

Когда мы закончили с оградой, Макар вытер рукавом лоб и посмотрел на меня с неожиданным уважением.

— Ладно, — сказал он. — С тобой работать можно. Не ленишься, да и руки откуда надо растут.

Я только кивнул, не зная, что ответить.

— Пойдём, — махнул он лопатой в сторону родника. — Тропу дочистим, да и хватит на сегодня. А то солнце уже высоко, пора и честь знать.

Тропа к ручью шла как раз вдоль границы леса — того самого, второго пояса аномалии. И чем ближе мы подходили, тем явственнее я чувствовал, как воздух становится тяжелее, будто я шёл сквозь густую воду. Листья шелестели сами по себе, без ветра, а тени между деревьями казались глубже, чем положено.

— Тут осторожнее, — предупредил Макар, заметив, как я замедлил шаг. — Лес нынче не тот, что раньше. То ветка сама по себе шевельнётся, то будто кто-то за спиной дышит. Не люблю я тут ходить, да без воды никак.

Мы продолжили работу. Когда мы закончили, солнце уже начинало клониться в сторону горизонта.

— Всё, привал! — скомандовал старик, когда мы дошли до ручья. Мы уселись на берегу ручья, вытянув уставшие ноги. Макар разворачивал свой свёрток — лепёшки с солёным салом, завёрнутые в тряпицу, — а я тихо радовался, что Марфа положила мне краюху хлеба и кусок варёного мяса. Еда была простой, но после целого дня работы казалась вкуснее любого праздничного стола.

Старик жевал не торопясь, глядя на воду. Ручей тут был узкий, быстрый, с прозрачной ледяной водой, и берега его поросли мхом, который от сырости стал почти изумрудным. Тишина стояла ровная, густая — только журчание воды да изредка шелест листьев.

— Хорошо тут, — вздохнул Макар, отряхивая крошки с колен. — Тихо. Я, когда молодым был, всё сюда бегал рыбачить.

Я кивнул, доедая хлеб. Солнце уже клонилось к западу, крася верхушки деревьев рыжим золотом. Есть не хотелось — скорее, просто хотелось занять руки, пока тело отдыхало. Поднялся, подошёл к ручью, опустился на корточки.

Вода была такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Я зачерпнул ладонью, поднёс ко рту и сделал глоток.

И тут же замер.

Энергия. Моя энергия.

Я задержал дыхание, прислушался. Ощущение было мимолётным, как вспышка света в тёмной комнате: на секунду всё стало ясным, понятным, знакомым — а потом снова ушло, оставив только тёплый остаток где-то под рёбрами и тихое, едва заметное гудение вместилища.

Моя сила. Она была здесь, в этой воде. Ручей тёк из глубины леса, из второго пояса аномалии, и нёс в себе частицы той самой энергии, что я использовал на протяжении всего своего существования.

Я сделал ещё один глоток, медленнее, пытаясь удержать ощущение. Вместилище пульсировало ровно, размеренно, будто билось второе сердце. На несколько секунд я почувствовал себя почти собой — тем, кем был до того, как очнулся в гробу. Почти всемогущим. Почти целым.

Потом ощущение побледнело, растворилось, как краска в воде. Но оно было. Значит, где-то рядом с истоком ручья, в самом сердце аномалии, что-то, очевидно, одна из моих реликвий, заряжает воду энергией. Нужно лишь дойти.

— Ну что, передохнём немного? — спросил Макар, садясь на плоский камень у ручья. — День только начался, а уже столько дел переделали.

— Передохнём, — кивнул я, поднимаясь. Колени слегка подрагивали — не от усталости, а от того, что вместилище всё ещё гудело, впитывая остатки чужой, но странно родной энергии.

Я сел рядом с Макаром, вытянул ноги. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы, а где-то рядом тихо журчала вода. На мгновение я даже позволил себе расслабиться.

Но это мгновение длилось недолго.

Хруст раздался слева — резкий, сухой, слишком громкий для случайного. Я обернулся, рука машинально потянулась к ножу.

— Слышал? — тихо спросил я.

Макар замер с недоеденным куском лепёшки.

— Зверь какой-нибудь, — буркнул он, но глаза уже бегали по кустам, а рука сжала лопату.

Кусты на противоположном берегу шевельнулись. Не от ветра — ветер стих. Ветки раздвинулись, и между ними мелькнуло что-то рыжее, быстрое.

Косуля. Обычная косуля — тонконогая, с крупными тёмными глазами. Она вышла на край берега, замерла, повернула голову в нашу сторону. Я уже хотел выдохнуть — мол, пустяки, всего лишь лесная красавица забрела — но тут увидел её глаза.

Они светились. Не отражали свет, не поблёскивали, а горели изнутри ровным сине-зелёным огнём, как два крошечных фонаря. И в этих глазах не было ни страха, ни любопытства — только голод и агрессия, какая бывает у зверя, которого не еда гонит, а что-то худшее.

— Макар, — я медленно поднялся, стараясь не делать резких движений. — Не двигайся.

Старик тоже увидел. Лепёшка выпала у него из рук. Лопата дрогнула, но он не опустил её — держал перед собой, как единственную защиту.

— Это… это из аномалии, — хрипло прошептал он. — Искажённая. Надо срочно...

Косуля не дала договорить.

Она прыгнула — не так, как прыгают обычные косули, а как выброшенная из засады пружина, одним неестественно длинным скачком, почти беззвучно. И метилась не в Макара — в меня.

Я едва успел отклониться. Копыто — а вернее, то, во что превратилось копыто: заострённый, будто окаменевший нарост, — рассекло воздух там, где мгновение назад была моя голова. Косуля приземлилась, тут же развернулась и бросилась снова.

На этот раз я не успел.

Её голова мотнулась вбок — быстро, змеиным движением — и что-то острое полоснуло меня по рёбрам. Не копыто. Рога. Они были тонкими, почти невидимыми, но на концах мерцали той же сине-зелёной дымкой, что и глаза. Кожа лопнула, по тулупу потекла кровь, а вместе с ней по телу прокатилась волна жара — не обычного, а стихийного, будто кто-то плеснул кипятком прямо в рану.

Я зашипел сквозь зубы. Вместилище дрогнуло, отзываясь на вторгшуюся энергию. Было больно, но не так, как должно было быть. Если бы я был обычным человеком, без вместилища силы — эта царапина стала бы последней. Стихийная энергия с рогов косули ворвалась бы в тело, как лесной пожар в сухую траву, и выжгла бы меня изнутри. Именно так, видимо, и погиб настоящий Валёк. Но я уже не был обычным человеком.

Косуля уже разворачивалась для третьего прыжка. Я видел её глаза — безумные, горящие, — и понял, что уворачиваться постоянно не выйдет. Нужно было кончать это сейчас.

Я молниеносным движением выхватил нож. Косуля прыгнула. Я не отступил — шагнул вперёд, уходя с линии удара, и полоснул лезвием по горлу.

Нож вошёл легко. Косуля дёрнулась, из горла брызнуло нечто похожее на кровь — не красное, а тёмное, почти чёрное, с заметным синеватым отливом. Она рухнула на бок, судорожно задёргала ногами. Ещё секунда — и затихла.

Я стоял над ней, тяжело дыша. Нож в руке, по лезвию стекала тёмная жижа. Рёбра горели, по боку стекала кровь, а вместилище в груди тихо гудело, впитывая остатки рассеивающейся стихийной энергии, как губка впитывает воду. Я почувствовал, как рана начинает затихать — не заживать, нет, до этого ещё далеко, — но стихийный жар, который должен был выжечь меня изнутри, медленно отступал. Вместилище забирало его, перерабатывало, нейтрализовало. Будто организм, в котором появилась магическая защита, теперь сам справлялся с тем, что убило бы любого другого.

И тут я заметил рога.

Точнее — почувствовал их раньше, чем увидел. Вместилище вдруг кольнуло, потянулось к мёртвому зверю. Я опустил взгляд на тонкие, изогнутые отростки на голове косули. Они всё ещё мерцали — слабо, угасающе. В них сконденсировалась стихийная сила зверя, та, что делала его искажённым, та, что убивала обычных людей одним прикосновением.

Рога искажённой косули. Я не успел додумать мысль до конца, как вместилище уже дало ответ — отчётливый, безошибочный, как удар колокола. Они подходили для следующего ритуала — это был именно тот компонент, который в обычных условиях я не нашёл бы и за месяц поисков. Сконцентрированная, кристаллизованная стихийная энергия, заключённая в плотном, прочном материале. Идеальный ингредиент.

Я быстро, пока Макар не подошёл ближе, обхватил рога у основания и одним движением ножа отделил их от черепа. Они поддались неожиданно легко — будто сами хотели отделиться. В ладони они были тёплыми, почти горячими, и едва заметно пульсировали. Я спрятал их за пазуху, в потайной карман, где уже лежал мешочек с пеплом.

Тишина обрушилась на поляну, как тяжёлый занавес. Только моё дыхание рвалось из груди, и кровь стекала по боку, пропитывая ткань.

Макар стоял в трёх шагах, вцепившись в лопату так, что побелели костяшки пальцев. Лицо у него было серое. Он смотрел сначала на косулю — на чёрную лужу, на неестественно вывернутые ноги, на мёртвые, уже погасшие глаза, — потом на меня. На кровь, заливающую тулуп. На руку, в которой я держал нож.

— Валёк… — голос у него сел, стал тонким. — Ты… ты ранен. Она тебя…

Он шагнул ко мне, и я увидел, как у него задрожали губы.

— Царапина, — я попытался говорить ровно, но голос всё равно вышел хриплым. — Просто царапина, Макар. Косуля задела.

— Царапина?! — старик чуть не закричал. Он бросил лопату, схватил меня за плечи, повернул, чтобы разглядеть рану. Тулуп был разрезан, рубаха под ним тоже, и сквозь ткань сочилась кровь — алая, густая, но уже не такая обильная, как минуту назад. — Это ж… Это же искажённая! Тем кого они цапнут конец! Стихия выжжет изнутри, как тогда… как с тобой тогда…

Макар запнулся, осёкся. Глаза у него стали мокрыми, и он яростно заморгал, пряча это.

— Надо к знахарю, — заторопился старик, отпуская мои плечи и наклоняясь за лопатой. — Срочно. Он знает, что делать. Может, травы какие есть, может…

— Макар. — Я положил руку ему на плечо. Он замер. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. Я расстегнул тулуп, отодвинул разрезанную рубаху. Рана была неглубокой — полоса в три пальца длиной, уже припухшая по краям, но без следов какого- либо заражения.

— Видишь? — я старался говорить спокойно, будто всё в порядке. — Царапина. Чистая. Ничего туда не попало.

Макар смотрел на рану, и я видел, как в его голове боролись два знания: то, что он слышал от деревенских — «искажённая цапнёт, и конец», — и то, что видел сейчас: живого, стоящего перед ним парня с обычной, неглубокой царапиной.

— Как… — прошептал он. — Как так? Она же тебя рогами… Я видел…

— Повезло, — я пожал плечами и тут же поморщился — рёбра отозвались тупой болью. — Задела вскользь. Только кожу. Наверное, даже не успела передать… эту дрянь.

Макар молчал. Я видел, что он не верит. Или хочет верить, но не может.

— Тебе всё равно надо к знахарю, — наконец выдавил он. Голос был глухим, будто шёл откуда-то из глубины. — Пусть посмотрит. Мало ли. Может, она медленно…

— Хорошо, — кивнул я, понимая, что спорить бесполезно. — Сходим. Но сначала — помоги перевязать, чтобы не кровоточило.

Макар кивнул, машинально, будто тело работало раньше головы. Он достал из кармана чистую тряпицу — ту самую, в которой были лепёшки, — и начал осторожно перевязывать мне бок. Руки у него дрожали.

— Хороший ты парень, Валёк, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Не надо тебе было сюда идти. Не надо…

Я молчал, позволяя ему говорить. Позволяя ему делать то, что он мог: перевязывать рану, ворчать, беспокоиться. Это всё, что ему оставалось.

Когда тряпица была намотана и прижата, Макар отступил на шаг и посмотрел на косулю. Она лежала на боку, уже не дёргаясь, и даже мёртвая выглядела неправильно — слишком длинные ноги, слишком тонкое тело, и эта чёрная, с синевой кровь, которая впитывалась в землю, оставляя на мху тёмный след. Без рогов она казалась ещё более жалкой — будто обезглавленная.

— Надо бы её сжечь, — тихо сказал старик. — Знахарь говорил, мёртвых искажённых нельзя оставлять, от них зараза идёт.

— Сожжём, — кивнул я. — Но сначала уйдём подальше. И… Макар?

— Что?

— Не говори никому. Что она меня ранила. Просто скажи, что на поляну выбежала косуля, мы её прогнали. Ладно?

Макар посмотрел на меня — долго, пристально.

— Ладно, — наконец буркнул он. — Не скажу. Но к знахарю пойдём. Даже не спорь.

Я не стал.

Мы собрали вещи. Макар ещё раз оглянулся на косулю и мы двинулись обратно. Я шёл рядом с ним, и хотя бок ныл, а повязка уже пропиталась кровью, в голове было на удивление ясно.

За пазухой, в потайном кармане, пульсировали тёплые рога искажённой косули. Вместилище тихо гудело, будто получило подарок. Компонент для будущего ритуала — тот, за которым иначе пришлось бы идти глубже в лес, туда, где на каждом шагу поджидает опасность. А он сам пришёл ко мне. Что ж, бывает и так.

Но было и другое — то, что я почувствовал, когда пил из ручья. Родная сила. Моя сила. Она текла где-то там, в глубине аномалии. И теперь, впервые за долгое время, у меня появилась зацепка.

Макар шёл молча, и я чувствовал, как между нами повисло что-то новое — не недоверие, нет, но какая-то тихая, неловкая тишина, которая раньше была привычной, а теперь казалась напряжённой. Он что-то заподозрил. И не знал, что с этим делать.

— Макар, — окликнул я.

— Чего?

— Я в порядке. Правда.

Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь, и прибавил шаг.

Глава 5

Тропа домой шла под уклон. Это радовало: не приходилось тратить силы на подъём. Бок ныл, но уже не так сильно.

Макар шагал впереди, плечи у него были подняты, спина напряжена, лопата в руке ходила вверх-вниз в такт шагам. Он то и дело косился на меня — не прямо, а будто случайно, краем глаза, проверяя, не пошатнусь ли я, не остановлюсь ли. И каждый раз, когда наши взгляды пересекались, он тут же отводил глаза, будто ему было стыдно, что его поймали за этим.

— Ты не торопись, — сказал я, чтобы хоть как-то разбить эту тишину. — Тропа скользкая, не хочу, чтобы ты шею свернул, пока на меня оглядываешься.

Он хмыкнул.

— Не учи старика, — буркнул Макар. — Я тут ходил, когда тебя ещё даже в планах не было.

Я улыбнулся. Дальше мы шли молча, но теперь тишина уже не давила. Она стала обычной, рабочей, какой бывает, когда двое идут рядом и знают друг друга достаточно, чтобы не болтать без дела.

Тропа вынырнула из густого ельника на более светлый участок — тут деревья росли реже, и солнце, уже почти севшее, всё ещё цеплялось за верхушки, вытягивая длинные тени. Рога косули за пазухой больше не пульсировали так настойчиво, как в первые минуты. Теперь они будто притихли. Но я всё равно время от времени касался потайного кармана — просто чтобы убедиться, что они на месте.

Мы миновали поваленное дерево, которое лежало поперёк тропы уже, наверное, лет десять — его ствол давно почернел, а сверху густо рос мох. Макар перешагнул через него легко, по-молодецки, и только потом спохватился, оглянулся на меня:

— Осторожно, тут корень торчит.

Я кивнул, переступил, стараясь не дёргать боком.

— Всё нормально, — повторил я.

Он не ответил, только снова хмыкнул и пошёл дальше.

Деревня показалась неожиданно — сначала просто просвет между деревьями, потом край огорода, покосившийся плетень, а дальше — крыши домов, потемневшие от дождей и времени. Над одной трубой вился дымок, пахло печным теплом и хлебом. Макар остановился у поворота к дому знахаря.

— Подожди тут, — тихо сказал Макар. — Я сначала с ним поговорю. Скажу, что ты ранен. Пусть приготовит травы.

Я хотел было сказать, что мне ничего не нужно, но увидев, как у него дрожали пальцы, промолчал. Пусть сделает так, как ему спокойнее.

— Ладно, — кивнул я. — Подожду.

Он ушёл, быстро, почти бегом, и я остался один на краю деревни, в тени плетня. Солнце уже почти село, и воздух стал прохладным. Я прислонился к столбу, закрыл глаза на секунду и прислушался к себе. Вместилище тихо гудело, ровными волнами, как прилив, который не спешит, но знает, что заберёт всё лишнее. Рана под повязкой больше не жгла, только ныла.

Макар вернулся через несколько минут, лицо у него было уже не таким серым, каким было у ручья.

— Он ждёт, — коротко сказал он. — Говорит, надо посмотреть.

Я оттолкнулся от столба и пошёл рядом с ним. Дверь в дом была приоткрыта, и из неё тянуло запахом сухих трав и чего-то горького, незнакомого. Знахарь стоял на пороге.

— Заходи, — сказал он мне. — Снимай тулуп. Посмотрим, что там у тебя.

Я расстегнул застёжки, снял тулуп и положил его на лавку у входа. Потом, помедлив, расстегнул рубаху. Повязка прилипла к коже, и знахарь, увидев это, тихо цокнул языком.

— Давай аккуратно, — пробормотал он, доставая из шкафа баночку с густой тёмной мазью. — Сейчас отлепим.

Макар стоял в стороне, сцепив руки в замок, и смотрел так, будто от каждого движения знахаря зависела моя жизнь.

Когда повязку сняли, знахарь наклонился, внимательно разглядывая рану. Его пальцы были грубыми, мозолистыми, но касались кожи удивительно мягко. Он медленно провёл ладонью над порезом, будто ощупывая воздух.

— Странно, — тихо пробормотал он себе под нос. — Совсем странно.

— Что? — тут же встрепенулся Макар. — Что там?

Знахарь поднял на него спокойный взгляд.

— Рана чистая, — сказал он. — Ни черноты, ни гниения, ни следа той заразы, что бывает от искажённых. Будто её и не было.

Макар уставился на рану, потом на меня, потом снова на рану.

— Но… но она же его рогами… — прошептал он. — Синим светились…

— Светились, — спокойно согласился знахарь. — А следа не оставили. Бывает такое редко. Очень редко. Либо зверь был не в полной силе, либо… — он на секунду замолчал, скользнув по мне внимательным взглядом, в котором мелькнуло что-то большее, чем простое любопытство, — либо парень маг.

Старик в изумлении перевёл взгляд на меня.

— Как... Маг? Но... — начал было Макар.

— Но это невозможно, — перебил его знахарь. — При прошлом осмотре я не заметил никакой энергии в его теле, а если ты Пустой, то магом стать невозможно. Уж я-то знаю, о чём говорю.

Фух, это было близко. Вот и подтвердилась одна из моих теорий, а именно: люди здесь не умеют повышать ранги. Тем более нельзя, чтобы о моей внезапно появившейся магии кто-то знал. Но даже если и узнают, у меня уже давно есть отговорка на этот счёт.

— Всё равно смажем, — решил знахарь, набирая мазь на пальцы. — На всякий случай. И повязку свежую наложим. А ты, — он посмотрел на Макара, — иди пока воды принеси. Да не из колодца, а из ручья у поворота — там вода чище.

Макар кивнул, будто только и ждал приказа, и тут же исчез за дверью.

Когда он ушёл, знахарь на мгновение задержал на мне взгляд.

— Ты многое не договариваешь, парень, — тихо проговорил он. — Но я не из тех, кто лезет в чужие тайны. Пока они меня не касаются, разумеется.

Я только кивнул. Спорить не хотелось, да и незачем.

Макар вернулся с жестяной кружкой воды, поставил её на стол и снова замер рядом, будто боялся отойти хоть на шаг.

— Держи тут, — знахарь смочил водой из кружки тряпицу, прижал её к ране, а потом начал наматывать новую повязку. — Пару дней не трогать. И тяжёлого не таскать.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Вот и всё, — подытожил он, отступая на шаг. — Теперь главное — покой. И если вдруг почувствуешь жар, или кожа потемнеет, или ещё что — сразу ко мне. Не тяни.

— Хорошо, — снова кивнул я, застёгивая рубаху и надевая тулуп.

— А теперь иди, — махнул рукой знахарь. — Отдыхай. Завтра видно будет.

Мы вышли из дома. Солнце уже село, и небо стало тёмным, с редкими звёздами. Воздух был прохладным, и от этого бок ныл чуть меньше.

— Домой тебя отведу, — решительно заявил Макар, когда мы отошли от крыльца. — Чтобы по дороге ничего не случилось.

Я не стал возражать. Пусть проводит.

Мы шли по деревенской улице, мимо тёмных окон, мимо закрытых ворот. Обычная деревня, обычный вечер.

— Спасибо, Макар, — тихо сказал я, когда мы подошли к моему крыльцу. — За всё.

Он только махнул рукой, будто это пустяки, но я видел, как у него чуть дрогнули уголки губ.

— Спи, — буркнул он. — Завтра дел хватит.

Я кивнул, поднялся на крыльцо и открыл дверь. Внутри было темно и тихо, пахло сухими травами и старым деревом. Марфа, очевидно, уже спала. Я стянул тулуп, аккуратно положил его на лавку.

Потом лёг на кровать, укрылся тонким одеялом и закрыл глаза. Боль в боку стала тише.

Завтра будет новый день. Но сегодня… сегодня нужно просто отдохнуть.

* * *

Следующие несколько недель прошли спокойно. Утром я вставал, до вечера помогал Макару или иногда другим деревенским жителям. Я не находил никаких магических артефактов, не проводил ритуалов и уж точно не подвергался нападению стихийных зверей. Обычная жизнь в почти обычной деревне. Однако было несколько моментов, на которые стоит обратить внимание:

Во-первых, по деревне поползли слухи о призраке колдуньи. Кто-то говорил, что, проходя мимо избы старухи, слышал оттуда странные звуки, кто-то клялся, как ночью с её поляны слышал чьи-то завывания. Я еле сдерживал улыбку, когда проходил мимо людей, серьёзно это обсуждающих. Всё же мои заклинания действительно отдалённо похожи на стенания неупокоенной души.

Во-вторых всё больше подозрения было во взглядах, украдкой кидаемых на меня. Многие задавались вопросами: почему он всё еще не уехал? Почему Марфа его не выгоняет? Дополняло всё это ещё и моё поразительное для многих сходство с Валентином.

Однажды, когда мы с Макаром возвращались с покоса, он вдруг остановился, оперся на косу и посмотрел на меня.

— Ты знаешь, — тихо сказал он, — люди болтают. Про тебя. Про Марфу. Про то, что ты не уезжаешь, будто чего-то ждёшь.

Я пожал плечами.

— Пусть болтают. Мне от их слов ни жарко, ни холодно.

Макар хмыкнул, но в этом хмыканье не было прежней ворчливой уверенности.

— Это ты так говоришь. А Марфе тяжело. Она женщина гордая. Ей чужое мнение важно.

Я замер. До этого момента я об этом не думал. Думал о себе, о ритуале, о том, как вернуться. А о том, что моё присутствие может быть для Марфы обузой, даже не догадывался.

— Я поговорю с ней, — твёрдо сказал я. — Скажу, что если ей неудобно, я найду себе другое место. Хоть в сарае, хоть на краю леса.

Макар покачал головой.

— Не надо. Она сама знает, что делает. Просто… будь осторожнее. Не давай им лишнего повода.

Я кивнул. Обещать не стал — обещания в таких делах ничего не стоят. Но с того дня старался держаться тише.

В остальном ничего необычного за эти дни не происходило. Пару раз я пробирался в лес в поисках ингредиентов для ритуала, однако ничего полезного не находил. Все растения окраин содержали слишком мало столь нужной мне энергии, а вглубь ходить было слишком опасно. Я даже однажды рискнул — пошёл к оврагу, в котором видел светящиеся глаза. Однако там я не нашёл ни цветка, ни монстра, что было довольно странно.

Сейчас же мы с Макаром чинили ограду вокруг кладбища. Хотя как чинили - пытались найти наиболее целые части, а самые прогнившие складывали в сторону. Потом весь этот хлам будет...

— Валёк! Ты чего там застрял? Иди сюда, помочь надо! — послышался с другого края кладбища бодрый голос Макара. Я тряхнул головой, прерывая размышления, и направился к нему.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы со стариком закончили. Усталый, но довольный, он воткнул лопату в землю и проворчал:

— Всё, хватит на сегодня. Иди отдыхай, а то Марфа опять пилить будет, что я тебя загонял.

Я кивнул, но не пошёл к деревне. Вместо этого остановился я обогнул кладбище с запада и направился сквозь подлесок к стене деревьев. Границу между обычным лесом и искажённым я, как всегда, почувствовал раньше, чем увидел. Воздух стал тяжелее, будто я шёл сквозь воду. Земля под ногами стала тёмной, почти чёрной, и пахла не прелой листвой, а чем-то металлическим, острым.

На этот раз я решил пойти совершенно в другую сторону. Чем дальше я углублялся, тем сильнее менялось всё вокруг. Деревья стали старше, их кора потемнела и потрескалась. Мох на стволах отливал неестественным синеватым оттенком, а в некоторых местах из земли росли странные грибы — белые, восковые, с тонкими ножками, которые казались слишком прозрачными, будто сделанными из застывшего тумана. Я обходил их стороной.

И тут вместилище дёрнулось.

Я осмотрелся. Поляна. Небольшая, ровная, окружённая старыми деревьями с переплетёнными кронами, которые почти не пропускали свет. В центре — поваленное дерево, обросшее изумрудным мхом. Ничего особенного. Ничего, что объяснило бы эту необычайную активность.

Я сделал несколько шагов вперёд. И тут моя нога провалилась во что-то мягкое — не в землю, не в мох, а во что-то, что поддалось под сапогом и тут же пружинисто вернулось обратно. Я опустил взгляд.

Под ногой, почти скрытый мхом и опавшими листьями, лежал странный гриб. Нет — не гриб. Я присел на корточки, осторожно отодвинул мох и замер.

Это был нарост. Тёмный, почти чёрный, с гладкой, будто отполированной поверхностью, он рос прямо из корня поваленного дерева. Форма была неправильной, вытянутой, похожей на скрученный кулак, а по поверхности бежали тонкие прожилки.

Нарост был тёплым. Дерево, на котором он вырос, было искажённым — это было видно по коре, по изгибу ствола, по цвету мха. Но нарост не был просто частью дерева. Он был чем-то отдельным. Чем-то, что дерево втянуло в себя и не смогло усвоить, а потому запечатало внутри себя, подобно янтарю, запечатывающему насекомое.

Я достал нож. Осторожно, стараясь не повредить предмет внутри, начал разрезать нарост. Он поддавался неохотно — плотный, почти деревянный, но иной, не такой, как обычная древесина. Нож скрипел, будто резал не дерево, а кость.

Наконец нарост треснул, расколовшись на две неровные половины. Я достал из него свою находку. Диадема. Тонкая, из тёмного металла, который я не мог определить на глаз. Поверхность была неровной, оплавленной, застывшей, покрытой мельчайшими канальцами, в которых тускло мерцало желтоватое свечение. В ободок был вставлен крошечный кристалл — неправильной формы, мутный, будто замёрзшая капля воды, но от него шла крайне плотная, тяжёлая энергия. Кто-то, скорее всего, носил артефакт когда-то, давным-давно, ещё до того, как аномалия расползлась по этим землям. А потом... потом дерево поглотило её. Возможно, владелец потерял диадему, а может, лежит где-то здесь — неважно. Дерево поглотило артефакт и тянуло из него энергию всё это время. Страшно представить, какой силы она была изначально.

Сейчас её как артефакт использовать не получится — время взяло своё. Однако для повышения ранга диадема, а точнее вставленный в неё кристалл, подойдёт идеально. Сконцентрированная, кристаллизованная стихийная энергия. Лучше и придумать нельзя.

Я спрятал диадему в потайной карман и быстро зашагал обратно. В голове уже крутился план. Рога косули лежат в сундуке у Марфы. Диадема — в кармане. Для ритуала третьего ранга всё готово.

До деревни было минут десять ходьбы. Я прошёл половину, и тут меня осенило: зачем ждать ночи? Ночь — это риск, это Марфа, которая может проснуться и заметить пустую кровать, это новые слухи. А сейчас — сумерки, почти никого на улице, а на поляне у кладбища и подавно никого не будет. Макар ушёл домой. Кто пойдёт к кладбищу в такой час?

Я свернул с тропы, огибая деревню, и почти побежал. У дома Марфы я остановился лишь на секунду — заглянул в окно. Тусклый свет, тень у печи. Хорошо. Тихо, по-воровски, поднялся на крыльцо, открыл дверь — и на ощупь, в темноте, нашёл сундук. Запустив руки в ворох тряпок, нащупал свёрток с рогами косули. Спрятал его за пазуху. Вышел, прикрыл дверь.

Поляна у кладбища лежала в густых сумерках. Трава была мокрой от росы, и ботинки сразу промокли. Я не обратил внимания.

Остановился в центре поляны, там, где ещё виднелись следы моего прошлого ритуала. Ритуал третьего ранга был похож на первые два. Те же действия, тот же результат.

Ритуал прошёл без эксцессов. Поднявшись с земли, я привычно собрал пыль в мешочек, отряхнулся и побрёл в деревню. В результате появился контроль, возможностей стало больше.

Только теперь меня с натяжкой можно назвать магом. Слабым, но тем не менее.

Подходя к дому, я заметил, что ставня на окне приоткрыта. Я замедлил шаг, прислушался — из-за двери доносился тихий стук глиняного горшка о стол. Не спит.

Я поднялся на крыльцо, потянул дверь. Она отворилась с привычным тихим скрипом, и в нос ударил запах горячей похлёбки.

Марфа сидела за столом. Услышав скрип, она устало повернула голову на меня.

— Ел? — спросила она.

— Нет ещё, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ноги подкашивались — то ли от усталости, то ли от того, что тело ещё не привыкло к новому объёму силы.

— Садись, — она кивнула на вторую миску, стоявшую напротив. — Остынет — греть не буду.

Я сел, взял ложку. Ел молча, стараясь не торопиться, хотя хотелось заглотить всё разом. Руки чуть дрожали, и я прижимал их к столу, чтобы Марфа не заметила.

Она ела своей обычной неторопливой манерой, маленькими ложками, глядя перед собой. Потом вдруг отставила миску и повернулась ко мне.

— Ты где был?

Вопрос был простой, но заданный таким тоном, что ответить «нигде» было невозможно.

— Гулял, — сказал я, не поднимая глаз от миски. — После кладбища ноги сами понесли по лесу. Засиделся.

— По лесу, — повторила она. Не вопросом — утверждением. Помолчала, потом добавила: — Темнеет рано. По лесу сейчас лучше не ходить.

— Я знаю, — кивнул я. — Не заходил далеко.

Марфа посмотрела на меня — долго, пристально, тем самым взглядом, от которого всегда казалось, что она видит больше, чем хочет показать. Я держал лицо спокойно, продолжал есть, и она наконец отвела глаза.

— Макар приходил, — сказала она, возвращаясь к миске. — Сказал, ты ушёл куда-то после работы. Просил, чтоб ты завтра пораньше пришёл — у него там ещё надгробие накренилось, вдвоём надо поднимать.

— Хорошо, — кивнул я. — Приду.

Мы доели в тишине. Марфа убрала миски, сполоснула их в ведре, вытерла руки о передник. Я встал, помог ей задвинуть лавку к стене — привычно, как делал это каждый вечер.

— Валёк, — вдруг сказала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты точно ничего не натворил?

В её голосе не было ни страха, ни злости — только тихая, усталая настороженность. Она стояла спиной ко мне, руки на краю стола, и я видел, как напряглись её плечи.

— Нет, — сказал я. — Ничего.

Она кивнула, не оборачиваясь, и пошла за занавеску. Я услышал скрип старой кровати, тихий вздох, и всё стихло. Я лёг на свою кровать, укрылся одеялом. Нужно поспать.

* * *

Утро началось как обычно. Серый свет за окном, петухи, скрип половиц. Я еле разлепил глаза, а казалось бы, проснулся всего на полчаса раньше. Я встал, умылся холодной водой из ведра. Марфа уже хлопотала у печи.

— Поешь и иди, — сказала она, не оборачиваясь. — Макар ждал пораньше.

Я кивнул, схватил краюху хлеба, отломил половину и вышел на крыльцо. Утро было холодное, с лёгким туманом, пахнущим мокрой травой и дымом. В деревне уже слышались голоса — где-то скрипела калитка, где-то била кувалдой по наковальне кузня. Обычное утро.

До кладбища шёл быстрым шагом. Макар уже был на месте — стоял у покосившегося надгробия и ворчал себе под нос. Увидев меня, кивнул.

— Во, ровно к семи. А я уж думал, ты дрыхнуть будешь до обеда.

— Ты же просил пораньше, — я подошёл, оценил надгробие. Дубовое, тяжёлое, вросшее в землю под углом градусов в двадцать. В одиночку не поднять. — Ну, с чего начнём?

— С этого и начнём, — Макар сплюнул на ладони и ухватился за основание креста. — Ты с той стороны, я с этой. На счёт три.

Мы возились с надгробием минут двадцать — поднимали, выравнивали, подкапывали землю, забивали клинья. Потом перешли к ограде: несколько досок сгнили насквозь, и мы меняли их на новые, которые Макар заготовил ещё вчера. Работа была знакомая, привычная, и я ушёл в неё с головой.

Через несколько часов, когда солнце поднялось выше и начало припекать, мы присели передохнуть. Макар достал свою вечную тряпицу с лепёшками, я — хлеб. Жевали молча, глядя на кладбищенские холмики.

— Ну что, — сказал Макар, отряхивая крошки. — Ещё чуть-чуть, и думаю, что на сегодня хватит. Там, у дальней ограды, старый...

Он не договорил.

С тропы, ведущей к деревне, донёсся топот — не шаги, а именно топот, тяжёлый, сбивчивый, как у человека, который бежит и не думает о том, что споткнётся. Я поднял голову. Макар тоже.

По тропе, задыхаясь, бежал знахарь. Не шёл — бежал, путаясь в полах длинной одежды, с лицом таким белым, что даже на солнце казалось серым. Я видел его таким первый раз в жизни.

— Макар! — крикнул он, едва завидев нас. — Беда! В деревне беда!

Макар поднялся, лепёшка выпала из рук.

— Что случилось?

Знахарь добежал до нас, остановился, схватился за край ограды, чтобы не упасть.

— Леший, — выдохнул он. — Леший в деревне.

Глава 6

Макар побледнел. Лопата выскользнула из его пальцев и звякнула о камень. Рот открылся, но слов не вышло — только хриплый, сдавленный звук, будто ему ударили под дых.

Я стоял и молчал, потому что не понимал. Леший? Что такое Леший? Имя? Прозвище? Какая-то местная болезнь, о которой я не знал? Я перебирал в голове всё, что успел узнать за эти недели — обрывки разговоров, деревенские байки, предупреждения Макара, — и не находил ничего. Даже в массовом сознании не было ничего подобного. Никто никогда не говорил про Лешего. Ни разу.

— Что... что за леший? — вырвалось у меня.

Макар повернулся ко мне, и я увидел на его лице уже не страх, а изумление, но затем понимание. Похоже, он уже и забыл, что я потерял память.

— Ростом с избу, — заговорил знахарь, тяжело дыша. — Всё из веток, из корней. Четыре глаза горят, как факелы, сине-зелёным. Всё как в легендах. Денис-пастух видел его на рассвете, у западного края, у поля. Скотину порвал, двух коров... — он запнулся, сглотнул. — Все бегут. К реке, за реку, через неё он не пройдёт. Не должен. Надо уходить. Сейчас.

Сине-зелёным. Ростом с избу. Из веток и корней. И тут меня словно обдало холодом. Овраг. Те самые глаза в темноте, между деревьями. Светящиеся, сине-зелёные, неподвижные. Я видел их тогда, когда ходил к оврагу искать ингредиенты. А когда снова пришёл — не нашёл ни зверя, ни цветка, ничего. Только пустой овраг и странную тишину. А оказывается, оно просто... ушло.

Значит, вот что такое Леший. Тварь из аномалии. Порождение стихийной энергии, как и искажённая косуля, — только гораздо больше, сильнее. И оно пришло в деревню.

— Идём отсюда, — старик подобрал лопату, будто она могла помочь. — Быстро.

— Стойте, — я положил руку ему на плечо. — Идите без меня.

Макар замер.

— Бегите к реке, — сказал я. — Я догоню.

— Что ты... — он уставился на меня. — Ты чего? Ты один туда?

Я не ответил. Вместилище в груди молчало, но я чувствовал его — тихое, собранное, как натянутая тетива. Третий ранг. Слабый, по моим меркам. Но здесь... здесь, где единственное спасение — бегство, даже слабая магия может что-то решить.

— Бегите, — повторил я. — Я в деревню, посмотрю, не остался ли кто.

— Ты спятил! — Макар схватил меня за рукав. — Там Леший! Ты слышал, что с коровами стало? Это не косуля, Валёк! Это...

— Иди, — я высвободил рукав. Не грубо, но твёрдо. — К реке. Я скоро.

Макар смотрел на меня — долго, мучительно, будто пытаясь втолковать что-то без слов. Потом сжал челюсти, кивнул и повернулся к знахарю.

— Идём. Быстро.

Они побежали по тропе — Макар тяжело, но упрямо, знахарь за ним, путаясь в полах. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, а потом повернулся в сторону деревни.

Почему я не побежал с ними? Простой вопрос. Деревня — это всё, что у меня есть. Не по праву, не по рождению — по факту. Здесь Марфа, которая кормит меня. Здесь сундук, в котором лежат мои вещи, и поляна, на которой я провёл ритуал. Здесь я даже нашёл следы своей реликвии! Если я убегу, придётся начинать с нуля, в новом месте, с новыми людьми, с новыми рисками. И без всего, что я уже сделал. Два месяца усилий, ритуалов, собирания крупиц силы — всё это привязано к этому месту, к этим людям, к этой земле.

Нет. Я не побегу.

Я устремился к деревне — не по тропе, а напрямую, через подлесок, сокращая путь. Ветви хлестали по лицу, ноги путались в корнях, но тело слушалось, и каждый шаг был увереннее предыдущего. Вместилище гудело — пока тихо, но я чувствовал, как сила собирается внутри, концентрируется, готовится.

Когда я выскочил на край деревни, первое, что увидел, — пустую улицу. Двери настежь, ворота открыты, на земле — перевёрнутое ведро, рассыпанная мука, курица, мечущаяся под ногами. Люди уже бежали — я видел их спины вдалеке, у реки, где суетились, перекрикивались, тащили детей и узлы. Хорошо. Значит, большинство успело.

Но не все.

У дома кузнеца, в дальнем конце улицы, стояла женщина — я не сразу узнал её, но потом понял: Агафья, соседка Марфы. Она стояла на крыльце, прижимая к себе ребёнка — маленького, лет пяти, — и не двигалась. Ноги не держали.

— Агафья! — крикнул я, подбегая. — Что ты стоишь? Беги к реке!

Она повернула ко мне лицо — мокрое, искажённое страхом.

— Не могу, — прошептала она. — Не могу...

Я не стал спрашивать. Просто подхватил ребёнка одной рукой, другой схватил Агафью за локоть и потащил. Она пошла — неуверенно, спотыкаясь, но пошла.

— К реке, — бросил я. — Не оборачивайся. Иди.

Мы прошли полдороги, когда я почувствовал его.

Воздух за спиной стал тяжёлым, горячим, будто кто-то открыл дверцу печи у меня за спиной. Земля дрогнула — не сильно, но заметно. Потом — треск. Глубокий, сырой, будто кто-то ломал землю.

Я обернулся.

Оно стояло на улице, между двумя домами.

Вот что такое Леший. Теперь я видел — и понимал, почему знахарь бежал, почему Макар побледнел, почему вся деревня бросилась к реке. Он был не просто большим. Он был огромным. Ростом с избу — может, выше. Тело — если это можно назвать телом — состояло из стволов, веток, корней, переплетённых так плотно, что казалось единым целым. Кора — тёмная, почти чёрная, покрытая мхом и наростами. Головы не было — вместо неё клубок ветвей, из которого торчали вперёд четыре огромных глаза, не глаза даже — провалы, заполненные ровным, мертвенным сине-зелёным огнём. Те самые. Из оврага.

И на груди — прямо из переплетения стволов, там, где у человека была бы грудная клетка, — рос цветок.

Я узнал его мгновенно. Тот самый цветок, который я искал в овраге и не нашёл. Он рос из Лешего, как из обычной земли, — корнями в теле, лепестками наружу, — и мерцал так ярко, что было больно смотреть. Будто сердце этой твари было не внутри, а снаружи — на виду, открытое, незащищённое, и от него шла такая плотная, тяжёлая энергия, что вместилище в груди вздрогнуло и тут же заныло, потянувшись к нему.

Агафья вскрикнула и прижала к себе ребёнка. Я толкнул их вперёд.

— Беги. Не оглядывайся. Я догоню.

Она посмотрела на меня — и я увидел в её глазах то, что видел в глазах Макара у ручья: страх за меня, а не за себя. Но тут ребёнок заплакал, и это вернуло её к жизни. Она подхватила его и побежала, шатаясь, не оглядываясь.

Я остался один на улице, между Лешим и рекой.

Я повернулся к нему и поднял руки.

Вместилище вспыхнуло — впервые по-настоящему, не тихим гудением, а рёвом, который прокатился по всему телу, от макушки до пят. Сила хлынула в ладони, и я ударил — не в землю, не в воздух, а прямо в него. В стволы, в кору, в ветви, что заменяли ему плоть.

Импульс ударил, как таран. Кора на груди Лешего треснула, полетели щепки, сине-зелёный свет мигнул и потускнел. Тварь качнулась назад — на шаг, на полшага, — и на секунду мне показалось, что всё будет просто.

Секунда кончилась.

Леший выпрямился, и трещина в коре затянулась — медленно, но затянулась. Сине-зелёные глаза вспыхнули ярче, и из клубка ветвей, который заменял ему голову, вырвался звук — не рёв, не крик, а гул. Низкий, утробный, от которого задрожали стёкла в окнах соседних домов, а под ногами пошла волна, как при землетрясении.

Потом он двинулся на меня.

Быстро. Не медленно, тяжело, как раньше, — быстро, будто я разозлил его, будто он понял, что перед ним не беззащитный крестьянин, а что-то, что нужно затоптать быстро, пока не стало хуже. Каждый шаг — удар по земле, треск, грохот, от его ног расходились трещины.

Я направил силу в почву под его ногами и с помощью стихии Земли разрыхлил её. Простой приём: превратить твёрдую землю в грязь, лишить опоры.

Земля под лешим вздрогнула, пошла волнами, как болото. Он замедлился — на секунду, на две, корни-ноги увязли в раскисшей почве. Клубок ветвей повернулся, и два провала, полные сине-зелёного огня, нашли мои глаза.

И я почувствовал его. Не взгляд — давление. Стихийная энергия хлынула в мою сторону, как волна, тяжёлая, давящая, и вместилище взвыло, пытаясь её принять, переработать, нейтрализовать. На миг мне даже показалось, что меня снесёт, как травинку под порывом ветра.

Я устоял. Едва, на пределе, но устоял. Третий ранг еле-еле, но держал. Вместилище перерабатывало чужую энергию, как тогда, когда косуля полоснула меня рогами, только на этот раз поток был в десятки раз сильнее.

Я ударил снова — на этот раз не в землю, а в воздух перед ним. Создал стену из сжатой силы — тонкую, но достаточно плотную, чтобы задержать. Однако Леший прошёл сквозь неё, как через паутину, — стена рассыпалась с тихим звоном.

Я создал огненный шар и метнул в Лешего, но и Огонь не причинил ему вреда. Вода здесь тоже была бесполезна.

Вместилище опустошалось. Быстро, слишком быстро — каждый импульс стоил мне части силы, а Леший восстанавливался. Его кора затягивалась, ветви срастались, и даже те щепки, что я выбил первым ударом, уже втягивались обратно, будто его тело было не деревом, а живой, текучей массой, которая помнила свою форму и не хотела её терять.

Ещё один удар — и я отлетел. Ветвь, тонкая, хлёсткая, как кнут, полоснула меня по ногам, и я упал, больно, на бок, на ту самую рану, которую мне оставила косуля. Старый шов вспыхнул, и я зашипел сквозь зубы, пытаясь подняться. Вместилище гудело натужно, на пределе, и я чувствовал, как сила утекает, как песок сквозь пальцы.

Леший стоял надо мной. Два сине-зелёных провала смотрели вниз, и в них не было ни злости, ни торжества — только голод. Цветок на его груди мерно покачивался на ветру.

Цветок.

Я смотрел на него — и вдруг понял. Цветок — это сердце. Источник. То, через которое стихийная энергия втекает в Лешего, то, что питает его, лечит его, делает его неуязвимым. Уничтожь цветок — и тварь падёт. Но дотянуться до него невозможно — уверен, Леший готов пожертвовать даже частью своего тела ради защиты цветка.

Придётся пойти на риск.

Я не помнил, когда в последний раз использовал Хаос. Всё же это не моя специализация. Здесь, в этом теле, в этом мире — точно ни разу. Вместилище третьего ранга было слишком маленьким, слишком слабым, а Хаос требовал такого объёма силы, какого у меня просто не было. Но сейчас... сейчас у меня не было выбора. Вместилище почти пусто. Скоро я стану беспомощным. А если не рискну сейчас — придётся начинать всё заново в другом теле.

Я закрыл глаза. Вместилище в груди затихло — совсем, как замерший перед прыжком зверь. Я нашёл ту точку, то место внутри себя, где сила не была ни тёплой, ни холодной, ни ровной, ни хаотичной. Точку, что отрицала саму реальность.

И потянул.

Боль пришла мгновенно — изнутри, как будто кто-то схватил меня за позвоночник и выкрутил. Вместилище завибрировало, затрещало, я чувствовал, как оно готово расколоться от перенапряжения. И из самой его глубины, хлынуло нечто, чему не было названия в этом мире — Хаос, первородная Тьма.

Он собрался в моих ладонях — маленький, размером с яблоко, клубящийся, ни тёмный, ни светлый, ни прозрачный, ни матовый — никакой. Он не светился — он поглощал свет, тянул его в себя.

Леший отшатнулся.

Впервые — не от удара, не от импульса, а от чего-то другого. От страха? Нет, вряд ли он знал, что такое страх. Но он чувствовал. Чувствовал, что то, что у меня в руках, — не то, что он встречал раньше. Это было что-то, чему он не мог противиться, что не подчинялось законам аномалии, стихии, энергии.

Я поднял руки. Времени на прицеливание не было. Вместилище пустело с каждой секундой, Хаос выжигал меня изнутри, и я чувствовал, как тело начинает отказывать — пальцы немели, зрение темнело, ноги подкашивались. Ещё секунда, две, три — и я упаду. И всё будет зря.

И метнул. Клубок Хаоса полетел — не быстро, не медленно, а как-то иначе, будто не подчиняясь расстоянию и времени. Он просто был здесь — и в следующее мгновение был там. В груди лешего. В цветке.

Цветок взорвался ослепительным сине-зелёным цветом. Он вздрогнул, его лепестки затрепетали, как крылья пойманной бабочки, и...

Хаос коснулся его.

Не взорвался. Не ударил. Просто коснулся. Цветок начал растворяться. Лепестки начали один за другим исчезать. Вот вроде были — а сейчас их уже нет.

Леший взревел.

Не загудел, не забулькал — взревел, так, что заложило уши, стёкла в соседних домах брызнули мелким крошевом, а крыша на ближайшей избе просела и провалилась внутрь. Его тело — стволы, ветки, корни, — задёргалось, задрожало, будто из него вытягивали что-то, что держало его вместе. Кора треснула, по стволам побежали трещины, из них хлынул сине-зелёный свет — не наружу, а внутрь, к тому месту, где секунду назад был цветок. К пустоте. К ране, которую невозможно затянуть, потому что затягивать нечем.

Стихийная энергия, которая десятилетиями наполняла эту тварь, которая делала её живой, сильной, неуязвимой, — утекала. Втягивалась обратно в землю, в воздух, в аномалию, из которой пришла. Без цветка, без сердца, ей некуда было стекаться, некуда концентрироваться, и она рассеивалась, как дым без костра.

Леший качнулся. Его ноги-корни подломились, стволы расслоились, ветви обвисли, как мёртвые пальцы. Сине-зелёные глаза мигнули в последний раз — ярко, отчаянно, — и погасли.

Тварь рухнула.

Не медленно, не постепенно — сразу, как подрубленное дерево. Грохот был такой, что земля подо мной подпрыгнула, и я упал — даже не от толчка, а от того, что ноги наконец отказали. Вместилище было пустым. Я чувствовал себя так, будто из меня вынули все кости и оставили только кожу. Хаос забрал всё — всю силу, всю энергию, всё, что я копил два месяца — всё, до последней капли.

Я лежал на спине, смотрел в небо и не мог пошевелиться. Руки не слушались, ноги не чувствовались, и только сердце билось — быстро, рвано. Вместилище молчало.

Но леший был мёртв.

И цветок. Там, где раньше был цветок, сейчас лежал лишь стебелёк. Тонкий, сморщенный, тёмный. Он завял. Не просто завял — умер, вместе с хозяином. Сила, которая в нём была, утекла вместе с жизнью Лешего, рассеялась, как дым, и от цветка остался только остов — пустой, хрупкий, бесполезный.

Я закрыл глаза. Компонент, который я искал. Вот он — лежит на груди мёртвой твари, мёртвый сам. Без энергии, без силы, без всего, что делало его ценным. Я убил Лешего — и убил цветок вместе с ним. Хаос не различает. Он берёт всё.

Грустно. Смешно даже. Пожертвовать сильнейшим ингредиентом ради того, чтобы спасти деревню, в которую я попал случайно.

Я лежал и смотрел в небо, и небо было чистым, высоким, без единого облака. Где-то далеко, за рекой, кричали люди. Они не видели, что произошло. Они не знали, что Леший мёртв. Они просто стояли на другом берегу и ждали.

Потом я услышал топот. Не одного человека — нескольких. Бегущих, спотыкающихся, кричащих. Я с трудом повернул голову и увидел Макара — он бежал по улице, размахивая лопатой, за ним — знахарь, за ним — ещё трое мужиков, с вилами и топорами. Они бежали ко мне. Или к Лешему. Или к обоим.

Старик увидел меня первым — лежащего на спине, мокрого, в крови, с пустыми глазами, — и побледнел.

— Валёк! — он бросился ко мне, бросил лопату, упал на колени. — Валёк, ты... ты живой?

— Живой, — прохрипел я. — А он — нет.

Макар посмотрел туда, куда я указывал глазами. На груду стволов. На мёртвые, погасшие провалы, которые раньше были глазами. На цветок — сухой, тёмный, мёртвый.

Знахарь подошёл ближе, остановился, наклонился. Протянул руку, осторожно, будто тварь могла ожить, — и коснулся коры. Она рассыпалась под его пальцами, как труха.

— Мёртв, — подтвердил он, и в его голосе облегчение смешалось с изумлением. — Он... действительно мёртв. Но как?.. Кто?..

Он посмотрел на меня. Я лежал, смотрел в небо и молчал. Отвечать не было сил.

— Ты... — начал он и не договорил. Сглотнул. Попробовал снова. — Ты его... убил?

— Убил, — коротко ответил я.

Макар молчал. Знахарь молчал. Мужики с вилами молчали. Только ветер шевелил обломки, да где-то, за рекой, какой-то ребёнок тихо всхлипывал.

— Помогите встать, — попросил я.

Макар подхватил меня под руку, поднял. Ноги держали — плохо, шатко, но держали. Пустое вместилище ныло — тихо, тупо, как заживающая рана. Оно наполнится снова. Не сегодня, не завтра — но наполнится. Сила вернётся. А пока...

— Надо сжечь, — тихо сказал знахарь, глядя на тело. — Мёртвых искажённых нельзя оставлять.

— Сожжём, — кивнул Макар. Он всё ещё держал меня за плечо. — Но сначала — домой. Отдыхать. Тебе нужен отдых.

— Хорошо, — кивнул я. Спорить не было ни сил, ни желания. — Отдыхать.

Мы пошли к реке — медленно, тяжело, я опирался на Макара, а он только крепче перехватывал мой локоть, когда я спотыкался. За рекой нас ждали — мокрые, испуганные, но живые. Все. И Марфа среди них.

Она стояла чуть в стороне, как тогда, на другом берегу, прижимая к груди чужую шаль. Когда увидела меня — живого, на ногах, окровавленного, — её губы дрогнули. Она не побежала навстречу, не закричала, не заплакала. Только кивнула — коротко, судорожно, — и отвернулась.

Но я видел. Видел, как у неё задрожали руки.

Макар довёл меня до дома знахаря, завёл внутрь, усадил на лавку, налил воды. Я пил — жадно, не отрываясь, и вода казалась вкуснее всего, что я пробовал в этой жизни. Макар стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел так, будто я мог в любой момент упасть и не встать.

Знахарь вошёл следом, закрыл дверь, постоял мгновение, глядя на меня, потом повернулся к Макару.

— Всё, Макар. Иди.

Старик вскинулся.

— Как это — иди? Я его...

— Ему нужен отдых, — знахарь сказал это спокойно, но таким тоном, что возражать не хотелось. — Ты ему тут не поможешь. Иди. Проверь, чтобы люди не лезли в деревню, пока мы тварь не сожжём. Скажи — опасно ещё.

Макар посмотрел на меня. Я кивнул.

— Иди, Макар. Я в порядке.

Он постоял ещё секунду, сжал челюсти, потом кивнул и вышел, не оборачиваясь. Дверь скрипнула и затихла.

Мы остались одни.

Знахарь подошёл, сел напротив, на лавку через стол. Достал из шкафа баночку с мазью, чистые тряпицы, какой-то отвар в глиняном кувшине. Руки двигались привычно, уверенно.

— Рубаху сними, — сказал он.

Я расстегнул застёжки, снял рубаху. Рана на боку, которую он перевязывал три недели назад, снова открылась — ткань прилипла к крови, и когда я стянул повязку, знахарь тихо цокнул.

— Опять ты, — пробормотал он, наклоняясь. — Тебе бы поберечься, а то...

Он не договорил. Его пальцы замерли над раной, и я почувствовал, как от них пошло слабое, едва заметное тепло — не моё, не вместилище, а его. Знахарь водил ладонью над порезом, и на его лице менялось выражение: сначала сосредоточенность, потом удивление, потом — что-то, чему я не мог дать названия.

— Странно, — тихо сказал он. — Очень странно.

— Что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Энергия, — он поднял на меня взгляд. — В прошлый раз в тебе не было ничего. Пусто. Ни капли. Я уж решил, что ты и впрямь Пустой, как все деревенские.

Я молчал. Знахарь обрабатывал рану, накладывал мазь, мотал свежую повязку, и всё это время я чувствовал на себе его взгляд. Он ждал.

— Ну, — сказал он, закончив, и откинулся на лавке. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Не притворяйся, Валёк. — Он произнёс это спокойно, без угрозы, но и без той мягкости, с которой обращался ко мне раньше. — Ты пришёл ко мне месяц назад с полной потерей памяти. Я осмотрел тебя. Тщательно. В тебе не было ни крупицы магии. Ни единой капли энергии. Пустой, как все. А сейчас ты лежишь на улице рядом с мёртвым Лешим — существом, которое не могут победить порой даже опытные маги, — и я должен поверить, что это случайно?

Я промолчал. Он тоже помолчал, и тишина стала тяжёлой, как камень.

— Как? — спросил он. — Как ты стал магом? Когда? Почему ты скрывал это?

— Я не скрывал, — сказал я. — Я и сам не знаю, как всё случилось.

Знахарь посмотрел на меня — долго, испытующе. Потом покачал головой.

— Не верю.

— И тем не менее, — я пожал плечами, и тут же поморщился — бок ныл. — Я говорю правду. Проснулся однажды — и вдруг начал чувствовать. Стихийную энергию, аномалию, всё. Как будто что-то проснулось во мне. Само.

Знахарь молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались, и я видел, как бьётся жилка на его виске.

— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что это звучит как бред? Магия не просыпается сама. Особенно у Пустых. Я шестьдесят лет занимаюсь травами, обрядами, поисками — и никогда, ни разу, не видел, чтобы Пустой стал магом за месяц. Более того, они в принципе никогда магами не становятся!

Я кивнул. Я и не ждал что он мне поверит. Но попытаться стоило.

— Тогда, может быть, дело в смерти, — сказал я.

Знахарь поднял брови.

— В смерти?

— Я ведь умер, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. Просто факт. — умер от поражения стихийной энергии. Все думали, что я мёртв. И я был мёртв — какое-то время. А потом очнулся. Без памяти. Но с магией.

Знахарь смотрел на меня не отрываясь. Я продолжал:

— Может, смерть что-то изменила. Может, стихийная энергия, которая меня убила, не убила, а... перестроила. Как горнило, в котором плавят металл. Сначала всё сгорает, а потом остаётся чистое. Может, когда тело умерло и ожило снова, что-то в нём трансформировалось. И появилась сила.

Я замолчал. Знахарь тоже молчал. За окном, далеко, слышались голоса — деревенских, Макара, — но здесь, в доме, было тихо.

— Это... — начал знахарь и остановился. Потёр лоб. — Это безумие. Стихийная энергия не перестраивает тело. Она его разрушает. На этом стоит весь наш мир — аномалия поглощает, искажает, убивает. Она не даёт, она берёт.

— А Леший? — спросил я. — Он ведь тоже был когда-то деревом. Обычным деревом. А стихийная энергия сделала его... тем, кем он стал. Не убила, а перестроила.

Знахарь открыл рот — и закрыл. Его глаза стали узкими, цепкими, и я видел, как за ними работает мысль — быстрая, привычная к сомнениям. Он не верил. Я это видел. Но он не мог опровергнуть.

— Это... — он помолчал. — Допустим. Я не верю, но допустим. Для Макара и других сойдёт. «Умер от стихийной энергии, воскрес, обрёл магию». Просто, понятно, и не вызывает лишних вопросов. Крестьяне любят такие объяснения — где есть чудо, нет нужды думать.

Он сказал это с горечью, и я понял: он откладывает эту версию не для себя. Для себя он хочет правду.

— Но мне, — он наклонился вперёд, и голос его стал тише, — мне нужна не сказка. Мне нужна правда.

— Зачем? — спросил я.

И тут знахарь сделал то, чего я не ожидал. Он не стал давить, угрожать, настаивать. Он откинулся на лавке, посмотрел на свои руки — грубые, мозолистые, с потрескавшейся кожей — и заговорил тихо, без той уверенности, с которой говорил раньше.

— Я родился слабым, — сказал он. — Не Пустым, нет. Во мне была искра. Маленькая, едва тлеющая, но была. Я чувствовал стихийную энергию — слабо, смутно, как дальний свет в тумане. Видел, как она течёт, как искажает, как питает тварей аномалии. Думал, что стану магом. Сильным, важным, таким.

Он горько усмехнулся.

— Не стал. Искра не разгорелась. Я рос, учился, читал всё, что мог найти — травы, обряды, рецепты, старые записи, которые мог найти. Стал знахарем. Лечил, перевязывал, ставил на ноги. Но магом не стал. Искра так и осталась искрой — тусклой, бесполезной, годящейся только на то, чтобы чувствовать, но не действовать.

Его пальцы сжались в кулак на столе.

— Всю жизнь, — сказал он. — Всю жизнь я ищу способ. Обходил аномалию, исследовал искажённых, собирал всё, что могло дать силу. И ничего. Каждая попытка — впустую. Энергия аномалии не берётся в голые руки. Она течёт сквозь пальцы, как вода. Нельзя её просто впитать — нужно вместилище, а у меня его нет. Есть сила, но нет сосуда.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлая, и я не знал, что сказать. Его боль была другой, не похожей на остальные. Это была боль человека, который всю жизнь смотрел на то, чего не мог коснуться.

— А потом приходишь ты, — он поднял на меня глаза, и в них было то, чего я не ожидал увидеть: не злость, не зависть — надежду. — Пустой. Был Пустой, без ничего. И вдруг — маг. Убил Лешего. Того, от кого бежала вся деревня. И я... — голос его дрогнул, и он стиснул зубы, будто не хотел, чтобы я это слышал. — Я должен знать, как. Не для деревни. Не для славы. Для себя. Потому что если ты смог, то, может быть, и я смогу. Может быть, не всё потеряно. Может быть, столько лет — не зря.

Я смотрел на него. Старик, седой, сгорбленный, с мозолистыми руками и глазами, в которых горела надежда — та самая, маленькая, тлеющая, не дававшая ему покоя всю жизнь. Он не казался опасным. Он казался отчаявшимся.

И ещё — он казался честным. Он сказал мне в прошлый раз: «Я не из тех, кто лезет в чужие тайны, пока они не касаются меня». И не полез. Но теперь мои тайны касались его.

Я молчал. Он тоже молчал, но я видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки — он ждал.

— Если не расскажешь, — сказал он наконец, и голос его был ровным, без угрозы, но с чем-то, что было хуже угрозы — усталостью, — я пойду к людям. Расскажу, что ты стал магом. Не знаю как, но стал. Что убил Лешего. Что скрывал это. Пусть решают сами, что с тобой делать.

— Это шантаж? — не удержался я.

— Скорее взаимовыгодное сотрудничество. — ответил он.

Я смотрел на него и чувствовал что-то странное — не жалость, нет, скорее узнавание. Я знал, каково это — быть слабым в мире, где сила решает всё. Знал, каково это — смотреть на то, что тебе недоступно, и знать, что оно где-то рядом, совсем близко, но не в твоих руках.

— Хорошо, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Хорошо?

— Я расскажу. Не всё. Но расскажу достаточно. Про то, как вместилище можно создать и наполнить. Если вы обещаете молчать, конечно.

Знахарь смотрел на меня так, будто я снизошёл к нему с небес. Его руки дрогнули — я видел, как он стиснул ими край стола, чтобы унять дрожь.

— Обещаю, — сказал он. Просто, без клятв, без божбы. Одно слово. И я поверил. Может быть, потому что хотел поверить. А может быть, потому что он и правда не врал.

— Вместилище, — начал я, выдержав паузу, — это не то с чем рождаются. Но точно не то, что даёт аномалия. Это... сосуд. Контейнер. Способность тела удерживать энергию в себе, не давать ей утекать. У вас есть предрасположенность — вы можете чувствовать энергию. Но нет сосуда.

Знахарь слушал, и его глаза были жадными, голодными, как у человека, который слышит то, о чём думал всю жизнь, но никогда не мог сформулировать.

— Вместилище можно создать, — продолжил я. — или увеличить. Искусственно. С помощью ритуала. Ритуал перестраивает тело — не снаружи, а внутри. Создаёт... пространство. Полость, в которую может стекаться энергия. Пустую полость, которая может накапливать энергию.

Знахарь слушал, и я видел, как за его глазами работает мысль — не просто жадная, а привычная к анализу. Он был учёным, в своём роде.

— Ритуал, — повторил он. — Какой ритуал? Что нужно?

— Компоненты, — сказал я. — Связанные с стихийной энергией. Растения, части тел искажённых зверей, артефакты, впитавшие силу аномалии. Суть ритуала в том, чтобы впитать их силу в себя.

Знахарь молчал долго. Я ждал. За окном темнело, и вскоре в доме стало совсем темно, но ни он, ни я не потянулись к свече.

— Сколько уровней? — спросил он вдруг.

— Что?

— Уровней. Рангов. Ты сказал — вместилище можно увеличивать. Значит, есть ступени. Сколько?

Я помедлил. Он был умён. Умнее, чем я думал.

— Несколько, — уклончиво ответил я. — Я на третьем.

— Третий, — он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. — Третий ранг. И ты убил Лешего.

Убил, но ценой силы всего вместилища. Оно пустое сейчас. Полностью. Последний удар выжег его дотла. Но об этом, я думаю, лучше пока не говорить.

Знахарь кивнул.

— Значит, ты знаешь, как это работает, — сказал он. — Ритуалы, компоненты, ранги, вместилище. Ты стал магом не случайно. Ты... знаешь, как стать магом.

Я молчал. Потому что ответ был сложнее, чем он думал. Да, я знал. И рассказать ему я мог только часть. Только то, что касалось ритуалов и вместилища. Не то, откуда я это знаю.

— Да, — сказал я. — Знаю.

— И ты можешь научить меня?

Вопрос повис в тёмном воздухе дома, и я почувствовал его вес — не слов, а всего, что за ними стояло.

— Не знаю, — честно ответил я. — У вас есть предрасположенность к Силе. Это может быть преимуществом или препятствием — я не знаю. Ритуалы рассчитаны на тех, у кого нет ничего. У вас другой случай.

— Но попробовать стоит, — это был не вопрос.

— Стоит, — кивнул я.

Знахарь откинулся на лавке и закрыл глаза. Его лицо, которое казалось всегда напряжённым, собранным, готовым к работе, — расслабилось. Впервые за весь разговор.

— Я принесу тебе поесть, — сказал он, не открывая глаз. — Переночуешь здесь. А завтра... завтра мы поговорим. Подробно.

Он встал, прошёл к двери, остановился.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь.

И вышел.

Я остался один. Лежал на лавке, укрытый чужим одеялом, и смотрел в темноту. Тело ныло, каждый мускул, каждый сустав. Но внутри — там, где вместилище, — теплилось крошечное, едва заметное тепло. Не сила. Не энергия. Просто тепло.

Ранг остался. Структура осталась. Вместилище восстановится. Не сегодня — но восстановится.

А сейчас пора спать. Завтра будет новый день.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге