Воля. Наследница пустоты

Глава 1. Кочерга

«Отбирая щенка себе в свору, никогда не бери того, что пятится от руки и жмётся к материнскому боку, пусть он даже статен и крепок, а бери того, кто, подняв хвост, первым бежит к тебе и не вздрагивает от голоса. Робость в щенке — не осторожность, но трусость, а трусливый пёс в охоте много хуже хромого». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Сознание возвращалось рывками. Будто кто-то её беспощадно выдёргивал из спасительно тёмной, глубокой воды. Она чувствовала себя рыбкой, прицепленной на крючок.

Куда её тащат? Зачем? Отпустите...

Бах! Раздался жуткий грохот, от которого дрогнули стены и жалобно зазвенело оконное стекло. Открыла глаза и не поняла, где находится.

Бах! Сердце подпрыгнуло к горлу и замерло там. Бревенчатый потолок, тёмными полосами нависающий прямо над головой, плавно качнулся и поплыл.

Что это за место?

БАХ! — новый удар заставил её опереться на локти и сесть. Низкая дверь в стене напротив содрогнулась, и по её косяку яркими искрами брызнула серебристая вязь. Вспыхнула и погасла.

Кто она?

Вопросы кружились как мухи, в висках больно стучало.

— Откройте немедленно! — проревел сиплый бас за стеной. — Княгиня, я знаю, вы там!

Княгиня? Она — княгиня? А он тогда кто, серый волк?

Совершенно не помнила, кто она, как зовут, почему она здесь, в этой убогой каморке с закопченным потолком.

— Козочка, ты-то дома, — у неё в голове неожиданно раздался чей-то насмешливый голос. Совершенно чужой, незнакомый, но звучащий так правильно, как будто бы так и надо. — Кажется, дом твой сейчас разнесут до фундамента.

— Да, — прошептала она пересохшими губами, хватаясь за голову. — Пусть.

— Это неправильный ответ. Сейчас поднимешь свою тощую задницу и откроешь гостям.

— Кто… кто ты?

— Твой ангел-хранитель, — хмыкнул голос. — Твоя совесть. Твоё второе я. Называй хоть горшком, только в печку не суй. Вставай!

В ответ Ольга испуганно сжалась в комок, натягивая старенькое байковое одеяло до подбородка. Снаружи снова заколотили — и, судя по звуку, ногами.

— Я боюсь… — выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я никого здесь не жду. Кому я нужна?

— Мне, козочка, мне, — отрезал уверенный голос. — Я теперь здесь живу, и ты — мой кров и мой дом. Так что уж будь так добра, поднимайся. Можешь даже не одеваться. Кочергу прихвати.

— Зачем? — гулко сглотнув, тихо переспросила молодая княгиня.

БАБАХ!

Дверь опять содрогнулась, и по ней побежала глубокая трещина, тут же вспыхнувшая серебром. Родовой охранный сигил¹ — она почему-то вдруг вспомнила, что это было, — вспыхнул в последний раз и погас, осыпавшись на порог горсткой пепла.

— Глупенькая, — в голосе вдруг послышались нотки сочувствия. — А вдруг тебя пришли убивать? А ты без кочерги. Неудобно получится. Встать, я сказала!

Её руки отбросили одеяло, странным образом подчиняясь неведомому голосу. Ноги сами спустились на прохладный глинобитный пол.

Худенькие какие! И синие. А лодыжки опухшие, жуть.

Пошатнувшись, девушка ухватилась за спинку железной кровати и всё-таки встала. Первый шаг дался ей трудно. Ноги казались чужими и мягкими, ватными. До печки было всего пять шагов, а как трудно их пройти. Потихоньку, по стеночке, цепляясь за бревна рукой, добралась. Пальцы сомкнулись на ржаво-шершавом железе, приставленном к изразцовой печи. Кочерга была страшно тяжёлой, как будто чугунной, но в руки послушно легла.

— Вот так. Молодец. А теперь топай к двери. Шевелись, козочка!

Она шла, едва переставляя босые ноги. Тонкая ночная рубашка путалась, липла к коленям. Мыслей не было. В голове поселился чужой голос.

— Открывайте, Волынская!

— Экий урод, — проворчал внутренний голос. — Дверь между прочим у нас не дарёная!

Девушка рвано вдохнула, зажмурилась и, отодвинув тяжёлый засов, рывком распахнула несчастную дверь.

На пороге, практически заполняя собой весь дверной проём, стоял… Кто-то смутно знакомый. Она его точно уже где-то видела. Широкоплечий и грузный, в богато расшитой рубахе и шёлковых шароварах, заправленных в лаковые сапоги. Круглое и румяное лицо в обрамлении огненно-рыжей окладистой бороды искривилось в улыбке, больше похожей на хищный оскал. От пришельца разило таким крепким портяночно-перегарным духом, что у неё защипало глаза и засвербило в носу.

— Здрастье, барышня! — просипел гость, темнеющим взглядом окинув хозяйку от босых ног до макушки и обратно, открыто задержавшись на груди, прикрытой скромным вырезом рубашки. — Не ждали? А я мимо шёл, думаю, дай загляну…

— Ткни в него кочергой, — раздался в голове твёрдый приказ. — И не бойся, он не ответит.

— Он страшный… — прошептала хозяйка, вжимаясь в дверной косяк. — И сильный. Я не могу…

— Можешь. Ты же — княгиня Волынская. А он… — голос сделал короткую паузу, — пёс. И даже ошейник на месте. Сама посмотри.

Девушка послушно перевела взгляд с лица на расстёгнутый отворот рубахи. Там лентой темнела широкая обрамляющая татуировка, прикрытая спереди бородой. Витиеватый узор древних рун, знакомых ей с раннего детства.

«Крепостной рода Мещеряковых».

Вспомнила. Он действительно пёс, прав был голос. Цепная собака её нового соседа Иннокентия Мещерякова, прибравшего в цепкие руки один из заложенных островов. И метившего в мужья.

— Вот теперь понимаешь? — голос в голове звучал вкрадчиво. — Тебя травят собаками.

— Чего замерла-то, красавица? — пришелец шагнул вперёд, оттесняя её плечом внутрь дома. — Я ж с приветом зашёл. От хозяина моего, Иннокентия Ильича. Просят они тебя в гости пожаловать. Прямо теперь.

Борис (она вдруг вспомнила его имя — приказчик Мещерякова, бывал здесь и раньше) навис над ней всей своей тушей и пальцами подхватил тонкий девичий локоток. Ухмыльнувшись, сжал так, что княгиня пронзительно пискнула, втянула голову в плечи, отступила на шаг. И ещё на один.

— Не сметь! — рявкнул внутренний голос. — Отойди-ка!

И в следующую секунду молодая княгиня почувствовала, как её истощённое недугом тело налилось зрелой силой. Как яблочко. Плечи расправились сами собой, ноги окрепли. Решительно вздёрнув подбородок, она подняла взгляд и посмотрела на Бориса в упор. Да так, что он замер и ухмылка медленно сползла с красного лица.

Не сводя с него взгляда, девушка медленно подняла кочергу и упёрлась ей в туго обтянутый шёлком рубахи живот.

— Слышь, вы чего это, барышня? — гулко сглотнув, всё же рыкнул Борис. — Совсем страх потеряла, дуреха?

— А представь себе, голубок сизокрылый, — произнесла она неожиданно низким и совершенно спокойным голосом, — как эта железка проткнёт твоё брюхо и пустит железные корни.

Приказчик замер. Кривая улыбка сошла окончательно, сменившись испуганно-злобной гримасой.

— Чего мелешь, княгиня? С дубу рухнула?

Не сводя с него немигающего взгляда, она сделала шаг вперёд, и кончик кочерги впился в брюхо приказчика. Он крупно дёрнулся, но какая-то сила не отпускала. Остро запахло грозой. Борис дрогнул ноздрями, принюхался и, вдохнув, поперхнулся. Глаза его на мгновение расширились, в них мелькнул дикий ужас.

— Прорастёт до самых кишок, — отчеканила девушка ледяным тоном, не отводя кочерги. — Выбросит ветки, листочками зашелестит. Рыжими, ржавыми… — И добавила, чуть склонив голову набок: — И как быстро ты сдохнешь, Борис?

Борис побледнел и стремительно сдулся, как проколотый бурдюк. Хромко хрюкнул, шарахнулся назад, споткнулся о порог и едва не упал, комично взмахнув руками.

Вот она, магия слова.

— Бешеная! — прохрипел он, пятясь на крошечное крылечко. — Точно бешеная! Да я ж…

— Что — ты? — она шагнула вперёд, не опуская кочерги, и он снова отшатнулся, скатился с крыльца уже в сад, в буйное майское его цветение. — Передай Иннокентию Ильичу моё нижайшее почтение и отказ. А если он ещё раз пришлёт ко мне своих псов, я забуду о гордости и приму свои меры.

Борис, пятясь, зацепился сапогом за корень и грузно шлёпнулся в траву. Вскочил, выплюнул:— Драть тебя надо, княгиня Волынская! — и, не разбирая дороги, бросился прочь.

Княгиня же смотрела ему вслед, пока дверь сама собой не закрылась, и тогда медленно осела на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и разрыдалась. Слёзы текли по щекам, смывая следы чужой силы, чужой воли. Кочерга выпала из ослабевших пальцев.

— Ну-ну, будет, — раздался в голове знакомый голос. — Чего ревёшь, козочка? Не съел же тебя серый волк.

— Я не могу, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в колени. — Не могу так. Это не я. Я не такая…

— Звать-то тебя как?

— Ольга Владимировна Волынская.

— Меня тоже так звали когда-то, представь себе, тёзка.

— Не хочу тебя знать.

— Как-нибудь переживу, — вздохнула внутренняя Ольга. — Смирись, я у тебя теперь есть. Тут ничего уже не поделать.

— Уходи-и-и, — Ольга опять громко всхлипнула, пряча в ладонях лицо.

— Прав Борис. Драть тебя надо, козочка.

— Я не козочка, я княгиня!

— Вспоминай об этом почаще. Ты и правда не козочка. Ты овца. Сопли вытерла быстро и на ноги встала. Кочергу свою к печке поставь и пошла умываться. Живо! С опухшей моськой отсюда даже не думай выходить. Ты — молодая княгиня Волынская, а не деревенская дурочка. Всё поняла? Выполнять!

Ольга всхлипнула последний раз, вытерла лицо тыльной стороной ладони и, пошатываясь, поднялась на ноги. Подошла к ведру, зачерпнула ладонями ледяную воду и плеснула в лицо. Из дрожащего отражения на неё глянуло заплаканное и опухшее, но странным образом изменившееся лицо: упрямо поджатые губы, строгий взгляд, хмуро сведённые брови.

— Вот так-то лучше, — одобрительно произнёс голос внутренней Ольги. — А теперь ты поешь и расскажешь мне всё. Будем думать. И не вздумай наврать. Поверь мне, наш голубь вернётся уже очень скоро, нужно будет придумать оружие посерьёзнее кочерги.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Сигил — магический знак или печать, используемая в ритуалах.

Глава 2. Пустота

«Повязав старую суку, не жди здорового приплода: ощенится тяжело, молока даст мало. Всё, что есть в ней, уйдёт в последний помёт, и сгорит она потом быстро». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Княгиня сидела за столом и сосредоточенно грызла пшеничные сухари.

Неокрашенная столешница, жестяная кружка с кипятком, горсть чёрствых корок на чистой тряпице. Каждый сухарь она аккуратно подхватывала тонкими пальцами, макала в кипяток, терпеливо ждала, пока размокнет, отправляла в рот и медленно пережёвывала. Взгляд направлен в никуда.

Внутренняя Ольга терпеливо молчала, милостиво позволяя доесть. И только когда последний сухарь исчез, а княгиня стряхнула с тряпицы в ладонь последние крошки, голос зазвучал снова.

— Ну, рассказывай, козочка. Как так всё сложилось?

Ольга вздрогнула и сжала в ладонях горячую кружку.

— Ты сначала о себе расскажи, — произнесла она вслух, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Кто ты?

Пауза длилась долго. Настолько, что она даже успела испугаться: вдруг ушла? вдруг оставила? Та, кто успела её защитить. Не хотелось бы этого.

— Я старше тебя лет на… намного. И я умерла.

Ольга вздрогнула и замерла. Ещё совсем недавно смерть её совершенно не пугала. Вчера. Ну подумаешь, умерла. Люди все это делают, правда? А сейчас почему-то вдруг всё изменилось, и молодая княгиня неожиданно поняла, как ей хочется жить. Вставать каждое утро с кровати, идти босиком по траве, вдыхать запахи вечноцветущего острова полной грудью, петь песни… и грызть сухари. Так мало и так много одновременно.

— Ты… дух?

— Я? Понятия не имею. Может, и дух. Но если ты думаешь меня как-то изгнать, скажу сразу: не дам. И живи теперь с этим.

Она замолчала, а молодая княгиня сидела, слепо глядя в мутное стекло единственного оконца, и переваривала услышанное.

— Вообще-то я по первому образованию провизор. Потом как-то так получилось, что стала кинологом.

— Кем?

— Долгие годы держала большой питомник. Без ложной скромности скажу — знаменитый питомник. Разводила собак. Так что я тебе пригожусь, не сомневайся. Всё остальное уже совершенно не важно. Поверь.

Собаки.

Княгиня выдохнула. Не просто какой-то там дух, а бридер. Если, конечно, не врёт. Или просто усталая женщина, которая умерла там, у себя, и зачем-то попала сюда.

— А я просто девица, — произнесла она снова вслух и голос её неожиданно дрогнул. Подселенка понятливо хмыкнула, но промолчала. — Родители умерли три года назад. Сразу оба, от снежной горячки. Столичный наш дом быстро продали за долги, и мы с братом уехали сюда, в Киммерию. Остров Пантика, — место, с которого началась история возрождения Волынских. Гарик был почему-то уверен, что сможет найти здесь сокровища… — она горько усмехнулась. — Руин здесь полно, это правда. Но ничего мы, конечно же, не нашли. — Сморщившись, отхлебнула из кружки. — Гарик уехал потом. А я осталась. Здесь же собаки. Меня уговаривал бросить всё и… до сих пор уговаривает. Содержание своё шлёт каждый месяц, я на него и живу. Он умный, смелый, очень талантливый маг, а я… — Она замолчала, разглядывая дно кружки. — Я вот. Пустышка. Ещё и заболела. Едва не померла. Сегодня в первый раз встала.

— И ешь голые сухари, запивая водой.

— Ничего больше нет.

— Разберёмся.

Княгиня вскинула голову:

— Ты так спокойно говоришь…

— А мне-то чего волноваться? — хмыкнула внутренняя Ольга. — Кстати, думаю, что к тебе меня подселили специально. Я кое-что слышала краем сознания. Пытались так вылечить, укрепив дух. А вышло… что вышло.

Выдержав долгую паузу, она снова продолжила, уже презадумчивым тоном:

— Волынские… расскажи мне о вас. Интересно, насколько пересекаются… А, всё равно ты не поймёшь. Излагай всё, что знаешь.

Княгиня кивнула и вдруг осознала, что кивает она пустоте.

— Наш род — старшая ветвь дома Волынских, давшая некогда клятву не претендовать на престол. Императорский дом — наши дальние родственники.

— Ого, даже так? Лысые ежики, как интересно.

— Да, — прошептала княгиня.

Внутренняя Ольга ей весело хмыкнула:

— Прикольно. Сама того не зная, я точно попала в цель.

— При… что?

— Когда этому… Борису… сказала, что забуду о гордости, — подселенка вдруг фыркнула. — И приму свои меры. Очень надеюсь, что он верно понял меня. Так, как нужно.

— Ну да... Тоже надеюсь.

— Кстати, а почему родственница самого Императора жрёт сухари, запивая водой?

— Он забыл о нас. Или надеется, что мы наконец все вымрем, и они останутся единственными Волынскими. — Княгиня пожала плечами. — Как видишь, почти получилось. Остался один только Гарик. И я.

— А прямо просить его о помощи вам, конечно же, гордость не позволяет, булгаковские персонажи?

Княгиня в ответ сразу вскинулась, сердито сверкнув тёмными глазами:

— Волынские не Булгаковы никакие! И мы никого никогда не просили!

Подселенка расхохоталась в ответ.

— Козочка, гордость — великая роскошь, и её не закусывают прелыми сухарями. Но ладно, об этом потом. Ты поела? Давай одевайся, покажешь мне весь свой актив.

Всё ещё кипя от возмущения, Ольга медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, поползла к сундуку. С огромным трудом опрокинув тяжёлую крышку, достала порядком помятое платье. Шёлковое, тёмно-синее, самого строгого кроя, с длинной шнуровкой на спине.

— Это мамино, — вслух зачем-то произнесла и сама себя устыдилась.

Подселенка деликатно промолчала.

С огромным трудом, путаясь в юбках и рукавах, Ольга всё-таки натянула платье и попыталась зашнуроваться. Пальцы беспомощно скользили по шнуркам. Она долго пыхтела, кусала потрескавшиеся губы, вертелась перед мутным стеклом, но ничегошеньки не выходило.

— Оно было зачаровано, — едва не расплакавшись, выдохнула она наконец. — Раньше само затягивалось. А теперь… сила в нём кончилась. И я… я ничего не могу.

Подселенка Ольга молчала так долго, что княгиня занервничала.

— Ты там где?

— Врёшь ты всё, козочка.

— Что?!

— Сил в тебе — целое море. Я его отлично вижу. — Тон голоса неожиданно похолодел. — Только ты почему-то стоишь на другом его берегу и усиленно делаешь вид, что не знаешь о нём. Бросай это платье.

Княгиня схватилась за юбку.

— У меня ничего больше нет!

— Не кричи на меня, проигравшая бой с кринолином. В твоём сундуке лежат распрекрасные штаны. И рубашки вон, и жилет. Тебе они явно впору, примерь.

— Это вещи Гавриила! — щёки княгини вдруг вспыхнули. — Мужские! Я не могу!

— Можешь, козочка, можешь. — Тон голоса снова стал непреклонным. — И не вздумай рыдать, ненавижу такое. Лучше вспомни о том, как смотрел на тебя этот… индюк. А если завтра явится другой? Девица всегда уязвима. А будешь выглядеть как мальчишка — все мимо пройдут. Разве что подзатыльник отвесят.

— Это неприлично! — тихо пискнула Ольга. — Я же… Волынская!

— Переживёшь, — очень холодно возразила беззвучная собеседница. — Я ведь тоже Волынская, и ничего, не жужжу. Княгиня немытая, ты в стекло на себя посмотри.

Ольга послушно перевела взгляд на окно. На старой шелковице в этом году будет множество ягод…

— На себя, я сказала!

Разглядывать тощую фигуру в мутном отражении оказалось занятием… неприятным. Спутанные белые космы ниже пояса — предмет зависти тех немногих подружек, которые были у юной княжны. В гимназию болезненную Оленьку родители не отпустили, и с ней занимались домашние учителя… Бледное, осунувшееся лицо, заострившийся нос, синяки под запавшими глазами… И дурацкое платье, в котором она так нелепо застряла.

— Это твоя реальность, — внятно произнесла подселенка. — И с этим мы будем работать. Раздевайся.

Закусив губу, Ольга молча стянула несчастное платье через ноги и, швырнув его на кровать, достала из сундука вещи Гарика.

Штаны оказались широковаты, льняная рубаха просторна, зато расшитый тесьмой жилет сел как влитой. Удобно. И даже вполне симпатично, особенно если забыть о том, что ты всё-таки девушка. Повертевшись перед окном, Ольга невесело усмехнулась.

— Вот так, — одобрила невидимка. — Теперь волосы.

— Что — волосы?

— Режем к чёртовой матери. У тебя ножницы есть?

— Ты с ума сошла.

— Ничуть. Посмотри на себя, нечёсаная княгиня. Ты не можешь за ними нормально ухаживать. Режь.

— Это всё, что осталось от прежней меня, — прошептала княгиня.

— Тем более резать и сжечь. Избавляйся от прошлого.

Ольга долго стояла, глядя на расплывчатое отражение. Длинные, крупно вьющиеся, очень светлые пряди — статью и мастью дочь пошла в отца. Гарик же родился точной копией матери: невысокий и смуглый, чернявый, он с раннего детства дразнил её куклой. Кукла и есть… Только глаза у них были похожи, карие, тёмные.

— Давай, козочка, — подселенка не унималась. — Я жду.

И княгиня взяла со стола старый охотничий нож. Ножниц у неё не было. Пальцами подняла прядь волос и зажмурилась. Руки крупно дрожали.

Раз.

Прядь упала на пол. Ничего не случилось. Гром не грянул, потолок не обрушился.

Ещё прядь. И ещё.

Нож был всё-таки туповат, волосы очень густые и непослушные. Они падали на пол, на плечи, липли к ткани рубахи. Её прошлое светлым ворохом покрывало глиняный пол.

Подселенка ей не мешала. Умеет она промолчать, когда нужно. Не подгоняла, не комментировала, терпеливо ждала.

Сколько времени это длилось? Ольга не знала, часов в доме не было. Но когда всё закончилось, из мутного оконного стекла на неё посмотрел очень худенький, большеглазый мальчишка лет шестнадцати. Светлые волосы неровными прядями падали на скулы и на лоб, открывали длинную, тонкую шею. Только губы по-девичьи пухлые. Но в мужском платье кто станет вглядываться в неё?

Ольга медленно провела ладонью по голове. Ощущение было странным, пугающим. Шее холодно, уши мёрзнут.

— Ну… — задумчиво произнесла подселенка. — Даже лучше, чем я ожидала. Волосы в печку закинь и пошли уже, козочка. У нас дела.

Хорошо это, когда есть дела. Раньше Ольга и не подозревала, насколько…

Старый сад был прекрасен. Майское буйство обрушилось хаосом цвета и запахов. Сирень, сладкий ранний жасмин, пряный тимьян, дурманящий ландыш. Ветви яблонь как снегом покрыты цветами. Вымощенная кирпичом дорожка, заросшая почти полностью, витиевато петляла среди буйства зелени.

Ольга шла, то и дело цепляясь ногами о корни. Новая одежда сидела иначе, чем привычное платье: ткань по-другому ложилась на плечи, штанины липли к босым ногам, длинные рукава презабавно болтались. Но идти было легче. Она и не знала, что значит ходить без тяжёлого подола, волочащегося по земле.

— Никак не привыкну, — сказала она вслух.

— Помалкивай, козочка. Если не хочешь прослыть сумасшедшей.

— Здесь нет никого.

— К этому тоже привыкнуть легко.

Сад медленно расступился, и они вышли к старой липовой аллее. Или она? Ольга с трудом уже представляла себя в одиночестве, без язвительной, но решительной подселенки. Действительно, ко всему привыкаешь.

Огромные липы так разрослись, что их ветви сплелись над дорожкой, образуя зелёный тоннель. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, и земля под ногами казалась усыпанной золотыми монетами.

А ведь внутренняя Ольга Волынская тоже смотрела на всё это её глазами.

— Здесь красиво, — произнесла она задумчиво. — Очень красиво.

— Да, — согласилась княгиня.

— И всё так цветёт…

— Круглый год.

— Магия?

— Наверное, — Ольга пожала плечами. — Я не знаю точно. На островах Волынских всегда всё цветёт и плодоносит. Местные жители говорят, что это древнее благословение рода. Если старая ветвь полностью вымрет, то и оно тоже закончится.

— Похоже, этому твоему Мещерякову нужен исправно функционирующий рай, — мрачно резюмировала подселенка. — А для этого ему нужна ты.

— И не только ему. Не хочу сейчас говорить об этом.

— Как скажешь, козочка, — покладисто согласилась её собеседница. — Будет желание — всех соседей обсудим.

В торце липовой аллеи возвышалась высокая каменная стена, щедро увитая клематисами и плющом. А перед стеной на дорожке стояла старуха.

Маленькая, горбатая и совершенно седая. Узловатыми пальцами она крепко сжимала резную ручку тяжёлой клюки. Подёрнутые бельмами глаза смотрели куда-то… поверх головы юной Волынской.

— Это Федора Лукитишна, — прошептала тихонечко Ольга. — Наша с Гариком няня. Она нянчила ещё моего отца.

— Сколько же ей лет?

— Я не знаю. — добавила уже мысленно. — Наверное, сто, может больше. Мне кажется, она вечная.

Старуха медленно повела носом. Тонкие, хищные ноздри дрогнули, и она чуть склонила голову к плечу.

— Оленька, — произнесла она неожиданно низко и внятно. — Подойди ко мне.

Ни мгновения не колеблясь, Ольга подошла к ней.

— Ближе, — велела старуха. — Ухо дай.

Княгиня послушно склонилась. От старухи пахнуло ладаном. Сухие, тёплые пальцы коснулись плеча невесомо, едва ощутимо, и тёплые губы шепнули беззвучно:

— Пустота щенится. Издохла почти. Иди скорей.

Княгиня в ужасе отшатнулась.

— Пустота… — прошептала она. — Это наша последняя теневая сука… Я не знаю, что делать! Меня никогда не учили!

— Я зато знаю. — Подселенка, похоже, обрадовалась. — Топай, козочка, побыстрей. Разберёмся...

Псарни стояли в руинах.

Полуразрушенные каменные стены, увитые плющом так густо, что камней почти не было видно. Крыша совсем провалилась. На куче соломы в переднем углу лежала собака. Борзая.

Кипенно-белая, и судя по виду — очень старая.

Дуги рёбер на впалых боках, выпуклый гребень хребта с распухшими суставами. Дышала она тяжело, с громким хрипом вываливая язык. Глаза были полузакрыты, но, завидев княгиню, старая сука вяло пошевелила хвостом. Узнала. Отлично.

— Сколько лет ей? — спросила невидимая Волынская тоном, в котором отчётливо прозвучала плохо сдерживаемая злость.

— Пятнадцать, — прошептала княгиня. — Может, больше. Это отцовская…

— Кто вообще вяжет сук в таком возрасте?!

— Они сами! — княгиня вскинулась, защищаясь. — Теневые борзые — не обычные собаки. Мы не решаем…

— И плодите выборзков, — перебила её подселенка. — Сколько она уже здесь?

— Не знаю.

— Ну так спроси, не нервируй меня!

— Лукитишна, сколько она здесь?

Возникшая чудом у них за спиной старуха тут же отозвалась:

— Со вчерашнего вечера мается. Насилу нашла её. Всё, думаю, преставилась Пустота наша…

— Господи, дай мне сил и терпения, — произнесла мысленная Волынская, и княгиня не поняла, молится она или всё же ругается.

— Мы не можем ей помочь, — прошептала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я не умею. У нас даже лекаря нет. Я…

— Сопли вытри и слушай меня, — отрезал голос. — Нужно забрать суку в дом и как можно быстрее.

— Но… это невозможно! Она же собака!

— А ты оборванка. У всех есть свои недостатки. Проси свою бабку помочь, я, к сожалению, могу только вами командовать. Живо!

Княгиня в отчаянии обернулась к старухе. Та словно слышала мысленный их разговор и уже наклонилась к собаке, что-то бормоча себе под нос.

— Лукитишна, — сказала княгиня, и голос её дрогнул. — Надо нести её в дом. Помоги.

Старуха подняла выцветшие глаза:

— Коротким путем понесём. Ежели через кусты, то тут недалече.

Ольга молча кивнула и опустилась на колени рядом с собакой. Пустота подняла голову, и длинная морда ткнулась княгине в ладонь. Розовый нос был горячим и сухим.

— Хорошая моя, — прошептала княгиня, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Хорошая. Пойдём. Мы тебе поможем.

— Какое «пойдём»?! — рявкнул внутренний голос. — Какая же ты бестолковая! Жилет стягивай и укладывай суку поверх него. Вдвоём с бабкой дотащите.

Так и сделали.

Это было мучительно. Длинная, костистая собака оказалась куда тяжелее, чем казалось. Старуха то и дело оступалась, хватаясь за воздух, и княгине приходилось останавливаться. Ладони скользили по ткани жилета, спина ныла от напряжения, пот заливал глаза.

Внутренняя Ольга молчала.

Втащив суку в дом, Ольга едва не разрыдалась от облегчения.

— Отлично! — отозвался её внутренний голос. — А теперь живо стели на кровать старое покрывало и затягивай туда суку. Смотри, осторожно!

Княгиня, не споря, перестелила и уложила собаку. Застонав, та лизнула ей пальцы.

— Бабку — за тряпками, — командовала подселенка. — Чистыми, если есть. Кофе водится у вас здесь?

— Кофе? — княгиня нашла в себе силы удивиться.

— Нужен крепкий, желательно с мёдом. Мёд в вашем раю должен быть, наверняка. Стимулирует схватки и поддерживает сердце. И матрас ещё, какой есть. Ты будешь на полу спать.

— Я?

— Мы с тобой, козочка, вместе. Двигайся, да поживей!

Княгиня передала приказы няне. Та кивнула и исчезла — быстрее, чем можно было ожидать от древней, полуслепой старухи.

Время медленно потянулось…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 3. Заводчик

«Самый крупный щенок в помёте может стать и сырым, к трем годам развалившись. Мелкий же, если выживет, зачастую всех перегоняет». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Вывалив красный язык, Пустота легла на бок и тяжело, с присвистом задышала. Схватки. Они то накатывали, и тогда она глухо стонала, пыталась куда-то грести задними лапами, то отпускали, и собака прикрывала глаза и затихала.

— Она тут не издохнет? — прошептала Ольга.

— Массируй ей спину, — скомандовала подселенка, словно не услышав вопроса. — Круговыми движениями вниз, вдоль хребта. Медленнее, не части.

Взобравшись на кровать и устроившись там на коленях, княгиня Волынская мяла и гладила старую суку. Пальцы дрожали, но она старалась.

— Теперь задние лапы. Растереть каждый палец. Да поживее, не спать!

Взяла тощую лапу в ладони. Подушечки были сухими, потрескавшимися и горячими. Подселенка присвистнула. Ольга вздрогнула, втянув голову в плечи.

— Лысые ежики... Ты посмотри.

Княгиня послушно перевела взгляд. Когти на задних лапах отросли так, что загнулись вниз, впиваясь в подушечки. Один, на крайнем пальце, пророс почти насквозь.

— Господи, — прошептала Ольга. — Я и не знала…

— Теперь знаешь. Вот так выглядит результат издевательства над животными. У старых собак проседает свод лапы, и когти перестают сами стачиваться. Нужно за этим следить. — Ольга молча кивнула, и её невидимая собеседница замолчала. — Блох, кстати, нет… — задумчиво заметила она. — Что странно.

— На этих собаках не водятся блохи, — рассеянно отозвалась княгиня, осторожно ощупывая подушечки.

И, поймав на себе чей-то пристальный взгляд, она медленно обернулась.

В дверях стоял смутно знакомый мужчина. Точно знакомый. Кажется, он служил здесь когда-то садовником. Нянюшка привела его с собой, пока Ольга возилась с собакой.

Он был мал ростом и кряжист. Широкие плечи, крепкие руки с узловатыми пальцами, густая седая борода. Из-под кустистых бровей мрачно смотрели тёмные и очень внимательные глаза. Одет старый садовник был и добротно, и аккуратно: чистая рубаха, жилет, крепкие кожаные штаны. На левой руке тускло поблёскивало простое серебряное кольцо.

Вспомнила! Савва Исаевич. Он жил здесь всегда. Просто был, как сам остров Пантика¹ вместе с Киммерией², как старая липовая аллея, как руины усадьбы и псарен. Ольга никогда не задумывалась об этом и толком не замечала его.

— Гном, — ехидно прокомментировала подселенка. — Самый настоящий.

Княгиня моргнула. И правда, похож.

— Возьми за правило, козочка, внимательнее относиться к деталям, — наставительно произнесла невидимка.

— Блох на Пустоте нет, — повторила княгиня, краснея. — Никогда не было.

Савва Исаевич промолчал. В бороде спрятав понимающую ухмылку, он опустил на пол старый матрас, который приволок с собой. Расправив и отряхнув ветхую ткань наматрасника, молча выпрямился и отступил к двери, где уже показалась Федора Лукитишна.

— А я же тебе говорила, — ледяным тоном произнесла внутренняя Ольга. — Не смей вслух со мной разговаривать. Решат, что от всех свалившихся на бедную девочку испытаний ты всё-таки умом тронулась. Оно тебе надо?

— А разве я не свихнулась? С тобой разговариваю…

— На жалость мне не дави, лучше делом займись.

Ольга прикусила губу и снова склонилась над собакой.

Пустота подняла голову и проводила садовника долгим взглядом. Потом потянула носом и покосилась на старуху — беспокойства не показала: свои.

— Тише, милая, тише, — шепнула ей Ольга.

— Да, говори с ней. Знакомый голос их успокаивает, — отозвалась подселенка. — И массировать продолжай.

Федора Лукитишна тем временем достала из-за печки престранную вещь: плоскую глиняную пластину в форме трёхконечной звезды. Каждый луч её был загнут книзу. Старуха поставила звезду на стол, что-то беззвучно ей прошептала, и глина вдруг раскалилась докрасна.

Водрузив сверху медный кофейник, бабка достала со спрятанной за ветхой шторкой настенной полки большую жестяную кружку. Из носика кофейника немедленно показалась тонкая струйка пара.

— Магия, — изумлённо охнула невидимая Ольга.

— Какая там магия, — мысленно фыркнула Ольга Волынская, не забыв на этот раз промолчать. — Самый простой артефакт. Ты что, не заметила, как я грела себе воду?

— Не до этого как-то было.

— Тоже мне, наблюдательница.

Подселенка оскорблённо замолчала. Потом всё же вздохнула:

— Ладно, козочка, соглашаюсь, уела. Кофе в кружку и меду туда же. Если о нём не забыли.

Старуха, словно услышав их разговор, порывшись в глубоком кармане передника, вынула оттуда свёрток вощёной бумаги и развернула его. Внутри лежали соты, истекающие густым, тёмным мёдом. Ольга пальцами отломила кусочек и бросила в кружку.

Пустота подняла голову, ноздри длинного носа дрогнули.

— Хороший знак, — одобрила подселенка. — Суки в родах частенько сами пьют кофе. Попробуй поить её с ложки, только подуй, кипяток в рот не суй.

Собака пила кофе жадно. Тёплая сладкая жидкость исчезала мгновенно.

— Отлично. Ну-ка губу ей приподними… Видишь, порозовела. Сердечко мы подкормили немножко, теперь она справится. Я надеюсь. Лапы снова массируй.

Княгиня покорно последовала советам и сделала в точности всё, как было велено. Потом снова слушала неожиданную помощницу и снова поила, массировала, разговаривала. В какой-то момент она вдруг поняла, что думает только об этой собаке. Пустота словно вытолкнула собой все проблемы: и Мешерякова с его псами, и стряпчего с долговыми расписками, и ростовщиков. Думалось теперь только о том, как они справятся. Получится ли?

Пустота неожиданно забеспокоилась. Встала на лапы, завозилась в покрывале, начала его энергично копать. Раз, другой, третий. Уши прижала, язык вывалила красной лентой.

— Началось, — выдохнула подселенка. — Отлично. Уже очень скоро. Готовься.

— К чему?!

— Принимать роды. Тряпки где? Чистые.

— Лукитишна! — выкрикнула княгиня дрогнувшим голосом.

Старуха уже стояла рядом со стопкой чистого тряпья. Савва Исаевич куда-то исчез, словно его здесь и не было.

— Слушай внимательно, козочка. Щенок упакован в околоплодный пузырь. Когда он покажется, надорвёшь его пальцами, чтобы щенок задышал. Главное — не трясись, у борзых бошки узкие, длинные, рожать их — одно удовольствие. Когда пойдёт щенок, принимай в обёрнутую тканью ладонь. Мокрого не урони. Пуповину сама оборвёшь. Поняла?

— Да, — одними губами.

— И не вздумай давать суке отгрызать пуповину. Отгрызёт коротко — будет грыжа. И послед жрать не дай. Ей это не нужно. Всё ясно?

— Мне страшно.

— Брось. Не ты же рожаешь. Не спать!

Пустота наконец улеглась, застонала протяжно и низко. И из-под хвоста показалось что-то мокрое, тёмное.

— Первый! — скомандовала внутренняя Ольга. — Принимай.

Дальнейшее княгиня запомнила урывками. Мокрая скользкая шёрстка под пальцами. Тельце скользнуло в ладонь и поместилось в ней целиком.

— Пуповина, — рявкнула мысленно подселенка. — На два пальца оставь. Оборви.

— Чем?!

— Ногтями. Ну не зубами же. Давай, бестолковая. Кровь в пуповине отдай в сторону брюшка. Вот так.

Ольга, чувствуя, как пальцы скользят, оборвала пуповину. Послед отшвырнула в сторону.

Пустота, обессиленная, всё же нашла в себе силы приподняться и нервно заглядывала под локоть.

— Кто у нас тут? Кобель. Хороший парень. Крепкий, костистый, широкий, носатый. Половый в серебре³. Нос чистый. Прекрасно. Теперь отдай ей щенка, пусть вылизывает. Лишний раз не нервируем мать.

Княгиня положила щенка к животу матери, и та, тяжело дыша, принялась его рьяно вылизывать.

Второй пошёл труднее. Из надорванного пузыря показался хвост.

— Задом идёт, — прокомментировала подселенка со странным удовлетворением в голосе. — Ну а чего ты пугаешься? Половина щенков приветствует мир жопой. Давай помогай ей. Легонько. Лапы не трогай, за спинку тяни потихонечку, не спеши. Аккуратно! Вот так.

Но щенок не дышал. Вялый, как тряпочка, сдувшийся, мокрый.

— Он умер! — громко всхлипнула Ольга.

— Растирай! — рявкнула подселенка. — Тряпкой, сильно! Массируй спинку! Переверни и встряхни, в нос прямо дунь! Живо!

Княгиня послушно тёрла щенка тряпкой, давила на грудку, дула в крошечные ноздри. Руки дрожали, слёзы застилали глаза.

— Не реветь! Дунь ещё! Сильнее!

Пустота снова забеспокоилась, поднялась на кровати и заскулила, тычась носом под локоть Ольги. Княгиня силой уложила суку на место, придерживая плечом, а другой всё тёрла и тёрла щенка.

И вдруг раздался очень тонкий, пронзительный писк.

Ольга в ответ разрыдалась.

— Слава яйцам! — выдохнула подселенка. — Кто там у нас? Девка. Хорошая. Крепкая будет, если сразу так орёт. Половая в румянах⁴. Красавица будет, по виду так чисто борзая.

— Да, — даже мысленно отвечать сил у неё больше не было.

— Молодец, козочка. Отдай матери. Пусть теперь сама.

Ольга положила щенка к животу, и Пустота принялась вылизывать его так же исступлённо, как первого. Оба щенка тыкались в соски, попискивая и суча лапками.

— Проверь ей живот, — велел голос. — Тщательно всё прощупай. Может быть, ещё щенок.

Ольга, всё ещё всхлипывая, принялась осторожно прощупывать суке брюхо. Пальцы скользили по туго натянутой розовой коже.

— Ничего нет. Пусто.

— Хорошо. Теперь кофе. Отдай ей остатки.

Княгиня взяла у няни чашку с остывшим до тепла кофе, поднесла к морде собаки. Пустота принялась лакать жадно, громко хлопая языком.

— Вот и славно, — произнесла внутренняя Волынская. — Есть у вас тут ещё что-нибудь, кроме пшеничных сухарей?

— Есть, — тихо ответила Ольга. — Здесь есть козы. У них молоко. Я не ем козье. Не могу.

Подселенка коротко хохотнула.

— Да ты прямо-таки карикатурный персонаж, козочка. Этого не могу, этого не хочу. Такие не выживают. Есть будешь вместе с собакой, и не кривись. Твоё тело мне ещё пригодится. Обычные роды у суки, а ты уже дохлой лягушкой лежишь. — Она помолчала. — Овёс-то у вас тут есть?

— Есть.

— Попроси ещё принести овсяной каши. Суке мяса пока что нельзя. И не засыпай, рано ещё. Сейчас мы с тобой щенков прикладывать будем.

Уже очень скоро перед Пустотой стояла миска с творогом, варёными яйцами и тёплой простоквашей. Собака ела жадно. Щенки тем временем ползали у неё под боком, тычась носами в соски.

— Мальчишку бери и помажь ему нос молоком. На сосок надави аккуратно. Вот так. Обычная, в общем, история для давно не щенившихся сук, — подселенка охотно делилась своими знаниями. — Молоко у них туго приходит, щенков нужно прикладывать. Вот, умница, мальчик, всё понял. Хороший какой парень. А девка — ничего, раздышится. Но повозиться с ней точно придётся.

Ольга осторожно выдавила каплю молока и поднесла палец к носу второго щенка. Тот громко чихнул, но тут же зачмокал.

— Как ты можешь так о собаках? — прошептала она, бросив взгляд на старуху, но та отвернулась. — Девка, парень… Они же не люди!

— Заткнись, знаток людей. Собаки во многом лучше нас всех вместе взятых.

Ольга обиженно засопела.

— Вот только очеловечивать их действительно не надо, — задумчиво добавила подселенка, глядя на пасторальную картинку: Пустота, свернувшаяся клубком, и два толстых крепких щенка, припавших к её животу. — Тут ты права. Это я так, по привычке ворчу. Собака достойна того, чтобы оставаться собакой. Не стоит делать её жалким подобием человека.

Они долго молчали, каждая о своём.

— Как назовём? — спросила наконец княгиня. — Бездна и…

— Стоп, — прервала её подселенка. — У приличных заводчиков принято называть весь помёт на одну букву. Ладно, пусть будет Бездна. Тогда кобель пусть будет…

— Бес.

Внутренняя Ольга хохотнула:

— Жуть какая. Ну ладно. Пустота, Бездна и Бес.

— Старые имена из нашей родословной книги, — пояснила княгиня. — В этой породе так было заведено: давать страшные клички собакам. Всех уже не помню, но этих двоих я запомнила. Бездна была любимой собакой прадеда. А Бес — его отца.

— Значит, хорошие клички. С историей. Хорошо. Теперь давай убирать всё. Суку перенесём на матрас. Она тяжёлая, зови гнома.

— Ты же сказала, что я буду спать на полу…

— Если понадобится — будешь. Сука может с кровати щенка уронить. Так что считай — тебе повезло. Жопку понимай, козочка, нам остался последний рывок.

Вдвоём с совершенно бесшумно возникшим вдруг Саввой Исаевичем они переложили Пустоту на матрас. Сука не сопротивлялась, только вздохнула тяжело и тут же свернулась калачиком вокруг своих щенков.

Старуха ловко собрала грязные тряпки и исчезла. Гном ещё раз сверкнул глазами из-под бровей и выскользнул следом. В доме стало тихо. Только посапывание собаки и тоненькое, едва слышное попискивание щенков нарушало тишину.

Ольга сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на них. Глаза слипались. Всё тело ныло так, будто по нему проехалась телега.

— Борзые, — прошептала она. — Теневые⁵. Если выживут... если выживут, они смогут ходить по теням. Как их предки.

— Значит, не просто собаки, — отозвалась внутренняя Ольга. — Я так почему-то и думала. Уж больно для выборзков⁶ хороши... — Она помолчала. — Умница, козочка. Справилась.

— Я не справилась. Это ты.

— Нет. Руки были твои. Я только говорила, что делать.

Княгиня вытерла лицо рукавом. По щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Только теперь это были совсем другие слёзы. Вселенского облегчения.

— Слушай, — произнесла она вдруг. — Ты сказала, тебя звали так же, как и меня. Ольга.

— Да.

— Можно я буду звать тебя... как-то иначе? А то боюсь, что я всё-таки точно свихнусь.

Внутренняя Ольга хмыкнула:

— Зови меня Волей. Мой… любимый мужчина меня так когда-то прозвал. Я привыкла.

— Почему Волей?

— Волынская Ольга. Я не шутила, сказав, что мы полные тёзки. А теперь спи, козочка. Сегодня ты стала заводчицей. Поздравляю.

Княгиня ей не ответила. Она уже спала — прямо на старом матрасе, рядом с кроватью, где свернулась клубком Пустота с двумя щенками под боком.

Ольга-вторая ещё долго смотрела в потолок её глазами.

— А завтра, — произнесла она тихо, уже сама себе, — займёмся делами. Мужайся, малышка, грызть сухари я совсем не хочу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Пантика — авторский вымышленный топоним, отсылающий к античному Пантикапею (современная Керчь), столице Боспорского царства.

² Киммерия — историко-географическая область Северного Причерноморья, населённая в древности киммерийцами; В античной традиции легендарная страна на крайнем севере Ойкумены, область вечного тумана и холода; здесь — часть вымышленного авторского мира.

³ Половый в серебре — окрас борзой собаки: «половый» означает желтовато-песочный, палевый; «в серебре» — с серебристым отливом или сединой.

⁴ Половая в румянах — окрас: основной половый (палевый) цвет с красноватым, румяным отливом или подпалинами.

⁵ Теневые — авторский термин, обозначающий особую породу или тип борзых, способных перемещаться по теням.

⁶ Выборзок — собака, произошедшая от борзой и собаки любой породы, не относящейся к борзым, или беспородной.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 4. Лодочник

«Если сука не принимает щенка, чует в нём порок или слабость — не перечь ей. Сбережёшь силы матери на вывод для здорового помёта». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Утреннее солнце ещё только наливалось жаром, а камни старой садовой стены уже дышали ночным холодом. Море внизу лениво облизывало светлый скалистый берег. Ольга сидела на стене, свесив ноги в старых Гаврииловых сапогах, и смотрела на горизонт. Воля молчала.

Хорошо, когда есть с кем можно вот так, понимающе помолчать. Даже с голосом в голове хорошо.

Внизу, в сотне метров от маленького дощатого причала, покачивалась рыбацкая плоскодонка. Старик в драной соломенной шляпе и парень лет пятнадцати, босой, с закатанными до колен штанами, осторожно выбирали сеть. Тяжёлая, толстая, она шла тяжело, и если старик тянул молча, то парень всё время что-то кричал, но ветер сносил слова в море. В сети билась редкая серебристая мелочь.

Воля с чего-то решила, что это кефаль. Или что тут у них вместо кефали. Не то чтобы она точно знала, как выглядит эта рыбка, просто вкусное это слово хорошо подходило к чудесной картине.

Белые чайки сходили с ума. Они вились над лодкой крикливой стаей, пикировали к самой воде, выхватывали рыбу прямо из сети. Старик лениво замахивался на них веслом, но чайки его не боялись.

По кромке прибоя, где галька была ещё тёмной после отлива, брёл кот. Полосатый, облезлый, с оборванными ушами, он шёл походкой воителя, проигравшего очередную войну. Остановившись, лапой потрогал медузу, выброшенную волной, отряхнулся брезгливо и дальше побрёл. Пара чаек, сидящая на камнях, проводила его равнодушными взглядами.

— Красиво, — задумчиво произнесла Воля. — У вас тут кино можно снимать.

— Откуда снимать? — не поняла её Ольга.

— Неважно. Просто красиво. Ты каждое утро приходишь сюда?

— Когда не болею.

Воля не ответила. Смотреть на море чужими глазами было… странно. Чужой мир, чужое тело, а мысли — свои.

— К чему снятся щенки? — неожиданно спросила она.

Ольга моргнула.

— Что?

— Щенки. Мне сегодня снились щенки. Трое. Один чёрный, один белый, третий... не помню. К чему?

— К дружеской помощи, — машинально ответила Ольга. — Так моя матушка говорила, она любила утром за кофе вслух читать сонник, я и запомнила. Если снятся щенки — жди дружеской помощи с неожиданной стороны.

— Уже легче, — мысленно хмыкнула Воля. — А то я уж подумала, что к собачьей жизни.

Они снова замолчали.

Они были очень похожи. Настолько, что Воля, впервые увидев своё новое отражение в мутном стекле, едва не вскрикнула.

Она-не-она. Даже руки у них одинаковые: овальные ногти на всех пальцах, кроме больших, с круглыми. Четверть с хвостиком века назад она выглядела именно так: худенькая, большеглазая, белокурая. Потом… потом всё изменилось.

Что за магия подселила её в тело практически двойника? Или даже в её собственное, только в других декорациях? То, что это не сон, Воля уже убедилась. Сны, как оказалось, они видели с Ольгой совершенно разные.

Рехнуться.

Солнце поднялось ещё немного, и море из серого стало изумрудно-зелёным, как бутылочное стекло.

— Ты вчера наговорила много совершенно непонятных мне слов, — тихо произнесла Ольга. — И сегодня. Спасибо.

— За что?

— Я в тебя потому и поверила. Остаться в твёрдом сознании иначе непросто.

Воля мысленно усмехнулась. Девочка умненькая. Поумней, чем я была в этом возрасте. Хорошо.

— Я же кинолог… ну, это такой человек, который занимается собаками. Псарь, если по-вашему, — тщательно подбирая слова, ответила она. — Есть кинол… псари, занимающиеся борзыми, — борзятники.

Ольга молча кивнула, не сводя взгляда с моря.

— Это целая культура. Люди эти… ну… они говорят на своём языке*.

— Ты борзятник?

— Я? Нет, козочка, что ты! Просто в чатах болтали… Ох, лысые ежики, в обществе пересекались. Я там слов этих набралась. У меня тоже охотники, но другие.

— Ты сказала вчера, что цвет носа у Пустоты — по… подопрелая вощека. Переведи.

— Это значит, что пигментация носа ослаблена, мочка светлая. Обычно с этим бракуют.

— Переведи.

— Не пускают в разведение. Но у ваших собак всё непросто, хз что там в стандарте. К тому же, твоя Пустота очень старая, с возрастом это бывает.

Ольга промолчала. Потом тихо, будто оправдываясь, произнесла:

— Она ведь осталась последняя. Как я.

Воля хотела было сказать что-то резкое — про то, что сидеть и ждать смерти с моря погоды — это не судьба, а выбор. Но не сказала. Вместо этого спросила:

— Что у тебя вообще есть? Кроме суки, щенков и сарая, в котором ты спишь.

Ольга тяжко вздохнула, поморщилась и принялась перечислять.

Остров, на котором они жили, назывался Пантика. Четыреста квадратных вёрст скал, пляжей, садов, одичавших виноградников и пологого южного склона, где когда-то сеяли пшеницу. Принадлежал он Волынским по жалованной грамоте аж с романовских времён. Равно как и вся Киммерия — большой и богатый архипелаг. Ну… давно это было.

Теперь вся восточная половина острова была заложена по бумагам Императорского казначейства. А на оставшейся, помимо руин усадьбы — той самой, что была построена после Прорыва, а рухнула во время особенно сильного землетрясения через полгода после гибели Ольгиных родителей, — были ещё псарни, от которых осталась одна стена, конюшни, заросшие бурьяном, амбары с провалившимися крышами, деревенька — бывшее поселение для дворовых, ныне пустое, и даже гараж — да, самый настоящий, сложенный из дикого камня, с железными воротами, внутри которых пылился остов магического автомобиля ещё дедовских времён.

— А, и порт, — добавила Ольга.

Воля мысленно вскинулась.

— ЧТО?!

Ольга гулко сглотнула.

— Порт. Ну... порт. Точнее, пристань. Малюсенькая. Два швартовочных места. Их арендовали. Тимофеем-лодочником.

— У тебя есть свой порт?!

— Я же говорю — малюсенькая...

— Ты, владея островом... хорошо, половиной, и портом, грызёшь сухари?!

— Кашу ем ещё...

Зарычала бы, если бы только могла, да вот голоса нет. Воле потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки и не орать на несчастную девочку. В сущности, будь ей сейчас те же нежные девятнадцать, смогла бы она совладать с подобным наследством? Нет. Это если себе не врать.

И когда она заговорила опять, тон её мысленного голоса прозвучал примирительно.

— Ладно. Разберёмся. Что из этого имущества заложено?

— Всё, — тихо ответила Ольга. — Кроме сарая, где мы живём. И Пустоты.

— Что именно — всё?!

— Всё, что можно заложить. И перезаложить. И ещё раз.

— Бумаги-то есть?

— Понятия не имею. Наверное, есть, как не быть. Меня ими всё время пугают. В доме был сейф. Я... я туда не хожу.

— Почему?

Ольга не ответила. Но Воля и так поняла: руины дома были для Ольги символом того, о чём девочка не хочет вспоминать. Чего именно? Она потом выяснит. Пока же достаточно того, что при одном только упоминании о родительском доме Ольга сжимается в комок.

— Ясно, — сказала Воля. — Нам с тобой всё равно придётся туда идти. Но если не хочешь…

— Там... там опасно. Крыша.

— Ты просто отступишь и ничего не увидишь. Пойдёт?

— Сейф стоял в кабинете отца. Второй этаж, левое крыло, но лестницы все обвалились.

— Уже лучше, козочка. Завтра наведаемся. А теперь нам пора. Назад оглянись.

Ольга послушно развернулась и подняла глаза. Небо над крутым горбом холма, на котором стояли остатки усадьбы, угрожающе наливалось сине-сизым, как свежий кровоподтёк. Издалека доносилось глухое ворчание близкой грозы.

— Да, идём, — Ольга ловко спрыгнула с камня. — Пока нас не смыло.

Она двинулась вверх по тропе, через сад. Старые персики стояли в цвету. Виноградная лоза оплетала ржавую арку входа: когда-то здесь была калитка.

Ольга думала о том, что, наверное, это трудно — вот так, в новом мире, без тела. Воля — о том, что порт есть, а денег нет, и это надо срочно исправлять.

Бурая черепичная крыша сарая, ставшего Ольге домом, показалась из-под кроны раскидистой старой шелковицы. Уперев руки в бока, на крошечном крыльце стоял мужик.

— О, — насмешливо прокомментировала Воля. — Как ты популярна здесь. Каждый день ломятся мужики. Да какие! Лохматые, потные... брутальные.

— Снова спасибо тебе, — тихо ответила Ольга.

— За что?

— Когда я уже совсем решаю, что сошла с ума, ты каждый раз говоришь всякие непонятные слова. И я понимаю, что всё это — правда.

— Гостя ты ведь узнала?

— Ага. Тимофей, будь он неладен. Лёгок на помине.

— За аренду, как я понимаю, он тебе не платил?

— И не думал.

Воля хмыкнула.

— Уступи тогда мне. Я умею с такими беседовать.

Ольга молча вздохнула и отступила, смирившись. Зачем упираться? Сама она Тимофея побаивалась. Закрыла глаза, рвано выдохнула и ощутила движение где-то под рёбрами. Почувствовала, как всё её тело уверенно наливается зрелой силой. Как плечи медленно расправляются, подбородок приподнимается.

— Эй, малец! — гаркнул мужик. — Хозяйка где?

— Тебе чего? — спросила она голосом ниже обычного.

Мужик этого не заметил. Сплюнул под ноги и вытер лоб рукавом.

— А тебе какое дело, сопляк? Хозяйку зови. Дело к ней у меня.

— Говори. Я передам.

Тимофей мрачно нахмурился:

— Ты глухой? Мне хозяйка нужна, а не ты. Зови давай.

— Она занята. Ты говори, я ей всё передам.

Тимофей снова сплюнул под ноги и шагнул ближе. От него потянуло портянками и перегаром. Любимый букет ароматов мужчин этого острова.

— Ну так передай. Скажи ей, что я своё требую. Долг свой пусть отдаст.

— Долг? — Воля подняла бровь. — Что-то ты не похож на того, у кого занимают князья.

— Ах ты!

Тимофей двинулся на неё. Был он выше на голову, шире в плечах, но Воля не дрогнула. Видала она и покруче противников, нежели этот… лодочник. Стояла незыблемо и глядела на мужика сверху вниз. Твёрдо, насмешливо и надменно. Как и подобает княгине Волынской.

Тимофей всё же это заметил и притормозил. Не отказало ему ещё чувство самосохранения.

— Пристань я чинил за свой счёт, — пристально глядя на Волю, сказал он. — Канаты причальные смолёные привозил. Камень, доски. Всё из своего кармана. А хозяйка твоя...

— Какие чудовищные расходы, — насмешливо перебила его Воля. — Верно, они не покрыли и половины доходов от пристани.

— Да! — радостно согласился Тимофей. — Я же и гово…

И осёкся. Смысл сказанного дошёл до него позже, чем следовало. Рыхлое лицо его сперва вытянулось, потом медленно налилось яркой краской, и он кулаком замахнулся на Волю.

Та не дрогнула. Выбросив руку вперёд, ткнула пальцем в широкую грудь Тимофея и, прищурившись, рявкнула:

— Вот только попробуй меня тронуть, смерд вонючий! Я тебя...

Она не закончила. Взгляд Тимофея упал на внешнюю сторону её запястья, где яркой звездой засияла вдруг сложная белая руна.

Воле стоило немалых трудов удержаться и не заорать во всё горло от этого зрелища. Смогла. И гордилась собой.

Тимофей побледнел. Губы его задрожали.

— Вашсиясь... — пробормотал он, отступая назад. — Простите, ради бога, беспопутал... Я так просто зашёл... Передайте княгине моё почтение...

Скатившись с крыльца, он стремительно развернулся и побежал, громко топая сапогами и не оборачиваясь.

Воля опустила руку. Руна медленно гасла, ныряя обратно под бледную кожу.

— Эм... — произнесла она в пустоту. — Козочка, что это было? Я так пострашнела, что лодочник убежал?

Внутри хмыкнули.

— Ну... это руна. А я, в общем-то, маг.

— Час от часу не легче, — пробормотала Воля. — Ты просто шкатулка с сюрпризами. И заметь: уже второй день подряд от нас бегают мужики. Так и привыкнуть недолго. Но мне это нравится.

— Да. Смешно вышло.

— Заступай на своё место, — неохотно ответила Воля. — Пустота может почуять подмену и испугаться. Пошли домой — уже капает вон.

С неба и правда упали первые тяжёлые капли. Ольга — уже снова Ольга — торопливо толкнула дверь сарая.

В доме было душно. Пустота лежала на соломенном матрасе, свернувшись вокруг двух сонных щенков. Бес сыто посапывал, уткнувшись носом в материнский живот. Бездна, наоборот, лежала чуть в стороне, и из её ноздрей поднимались крошечные облачка сизо-лилового тумана.

Ольга присела на корточки перед матрасом. Протянула палец к Бездне. Та не проснулась, но облачко тумана дрогнуло и на мгновение потянулось навстречу, будто живое.

— Она холодная, — прошептала Ольга. — Вчера была тёплая.

— Сука её отодвинула. Плохо. По уму если, то таких щенков неразумно выхаживать. Суки чуют врождённые анатомические пороки куда лучше ветеринаров. Сколько раз я не бралась выкармливать таких щенков — никогда толку не было. Всё равно вырастали болезненными и слабыми.

— Мы что же, позволим ей умереть? — Ольга взяла щенка в руки, грея холодное тельце в ладонях.

— После всего того, что ты мне рассказывала о них… Думаю, дело в этом вашем, как его…

— Хаосе?

— Да, в этой потусторонней фигне. Кажется мне, что оно больше мёртвое, чем живое. Вот и суке не нравится. О, ожила. Посмотри-ка.

Щенок в руках Ольги действительно оживился, затыкался носом в подушечки пальцев, стал к ним даже пытаться присасываться.

— Давай-ка покормим её молоком.

Не отпуская щенка, Ольга сняла с полки глиняный кувшин с козьим молоком, принесённый садовником, и свёрнутую в несколько раз чистую ветошь. Воля командовала. Уложить на колени, обмакнуть тряпочку в молоко, поднести к губам, не тыкать ею щенку в нос. Бездна зачмокала жадно, смешно перебирая передними лапами. Облачка тумана стали появляться чаще, но сама она начала согреваться.

— Живая, — выдохнула Ольга. — И ест хорошо.

— Молодец. Надо во что-то её завернуть.

Ольга достала из чулана старую меховую рукавицу и засунула в неё Бездну так, что наружу торчал только кончик носа. Пододвинула поближе к Пустоте. Сука повела ухом, покосилась на Бездну долгим, нечитаемым взглядом — и не отодвинулась.

— Признаёт, — прошептала Ольга.

— Не расслабляйся, — не согласилась с ней Воля. — Ещё всякое может случиться. Ладно.

Она оглядела сарай. В углу, на шаткой дощатой полке, стояла старая сковорода без ручки.

— Есть-то сами мы будем? Что там садовник твой притащил?

— Всё, как ты и сказала вчера. Творог, яйца, только утиные. Мука тоже есть. Но масла нет.

— Обойдёмся. Артефакт твой нагревательный работает? Значит, будут сырники. На сухой сковороде. Не бойся, не пригорят.

Ольга достала творог, яйца, муку. Воля командовала: смешай, вымеси, раздели на шарики, приплюсни. Руки у Ольги были неловкие. Первый сырник вышел кривым, второй — почти ровным. К третьему она приловчилась. И уже скоро в сарае запахло самыми настоящими сырниками.

— Расскажи мне про причалы, — сказала Воля, когда Ольга переворачивала сырник охотничьим ножом.

— Да я о них ничего толком не знаю… Видела издалека. Только то, что Тимофей этот — сын покойного Харитона, с которым заключался когда-то договор.

— Кем, ты, конечно, не знаешь?

— Ну… наверное, нашим отцом. Или дедом. А кем же ещё?

— Козочка милая, да кем угодно. Кузеном, двоюродным сватом. Бумаги нужны, без них мы никаких концов не сыщем. А Тимофея надо гнать. Он не арендатор, он паразит.

— Он может вернуться.

— Сомневаюсь.

— А если он всем расскажет? О том, что княгиня рехнулась и ходит в мужских портках.

— Тебя он не узнал, не выдумывай. А всё остальное… давай будем расхлёбывать проблемы по мере их поступления, ладно?

Гроза прикатилась, и небо рассыпалось, раскололось. Тяжёлые капли гулко забарабанили по крыше сарая. Ольга вздрогнула.

— Ешь давай, — Воля её отвлекла. — Завтра идём на разведку. Мне нужны бумаги.

Ольга взяла сырник. Откусила. Закрыла глаза.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну ещё бы. Я, знаешь ли…

Она осеклась. За окном ударила молния, осветив на миг весь её новый мир: облезлые стены глинобитного сарая, набитый соломой матрас на полу, старую суку на нём и щенков.

— Расскажешь? — тихо спросила Ольга.

— Когда-нибудь. Не сегодня.

Гром прокатился над островом, и Ольге вдруг показалось, что сквозь него она слышит далёкий, пронзительный вой. Пустота подняла голову, насторожила уши и зашевелила хвостом.

— Говоришь, больше нет тут собак?

— Это… и не собака.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠ * Толкование всех специфических терминов этой книги вы можете найти в "Словаре псового охотника"

Глава 5. Абберанты

«Не верь глазу своему — верь безмену. В первую десятину взвешивай новорожденных щенков ежедневно, а после не реже раза в неделю. Только весы скажут правду о том, хорошо ли прибавляет помёт». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего».

Утро после грозы пахло мокрой землёй. Солнце ещё не пробралось сквозь листья шелковицы до окна, но уже золотило щели в дощатой двери. Ольга проснулась сегодня сама, она просто открыла глаза, повернулась на бок и некоторое время лежала, глядя на пол.

Вытянув тощие длинные лапы, пустота разлеглась на матрасе, заняв его почти весь. Бес лежал на спине, круглым розовым пузиком кверху, и передними лапами мял грядку отвисших сосков. Бездна…

Ольга приподнялась на локте и вытянула шею.

Старая меховая рукавица, в которую они вчера засунули щенка, лежала на полу, а сама Бездна свернулась комочком под брюхом у матери.

— Гляди-ка, — мысленно произнесла Воля, заставив Ольгу вздрогнуть.

— Доброе утро.

— Утром добра не бывает.

— Она её приняла?

— Не обольщайся. Не убила — уже хорошо.

Ольга осторожно, стараясь не шуметь, вылезла из-под одеяла. Накинула жилет прямо на ночную рубаху и присела на корточки у матраса. Потрогала Бездну.

Щенок просто спал. Из ноздрей поднималось едва заметное облачко сизого тумана. Но сама сучечка была тёплой. Ура.

— Это прогресс, — прокомментировала Воля. — Живот ей потрогай, тугой?

— Мяконький.

— Великолепно! Значит, сука вылизывала. Видишь ли, козочка, маленькие щенки сами не испражняются, им…

— Не уверена, что хочу это знать.

Найдя на крыльце кувшин со свежим молоком, Ольга быстро согрела его и покормила Бездну. Та сосала жадно, и Воля сказала, что хорошо. Ест — значит, жить будет. Бес, проснувшись, перевернулся и требовательно запищал. Пустота приоткрыла один глаз, лениво обнюхала сына, потыкала носом и снова задремала.

— Завтракать будешь? — напомнила о себе Воля. — Я есть, между прочим, хочу.

— Сырники вроде остались. И молоко, но я пить его не могу.

— Отойди, будь любезна, и не выпендривайся. Я готова грызть камни. И двигайся поживей, не хотелось бы жариться на солнцепёке.

Ольга замерла с кувшином в руках.

— Куда ты собралась?

— Мы. За бумагами, козочка, ты забыла?

Судя по скорбному виду, Ольга очень надеялась, что Воля забудет или передумает.

— Там опасно.

— Об этом я уже слышала.

— Крыша может и рухнуть.

— Мы уже договорились вчера: я иду, ты не смотришь.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Сад после ночной грозы стоял в сизой дымке тумана. Крупные капли ещё висели на листьях персиков, срывались вниз при малейшем дуновении ветерка и звонко шлёпались в лужи.

А луж вокруг было много: в канавах вдоль старой дороги, в ямках между камнями, просто между деревьями. Каждая водная гладь была густо устелена белыми лепестками, будто кто-то просыпал вагон с конфетти.

— Красиво-то как, — выдохнула Воля. — Козочка, ты живёшь как в раю.

Ольга ей не ответила, но замедлила шаг.

Ветки махровой сирени склонились до самой земли. Тяжёлые гроздья белых, лиловых и голубоватых цветов лежали прямо на траве, и в них гудели проснувшиеся после дождя шмели.

Птицы орали как ненормальные. Где-то высоко в кронах лип невидимые сойки темпераментно выясняли отношения, и треск стоял такой, будто там дрались кошки. В паузы птичьего многоголосья слаженным хором вступали лягушки. Их голоса доносились из луж, из канав, со стороны старого, заросшего камышом пруда в дальнем конце сада, где когда-то разводили карпов.

— Квакши, — определила Воля. — Слушай, а они у вас тут тоже магические или обычные?

— Понятия не имею, — призналась Ольга. — Я о лягушках никогда не думала.

— Ты вообще мало думала, козочка. Привыкай напрягать эту часть организма.

Чёрная, жирная земля после дождя размокла и превратилась в густое месиво, которое так и норовило стащить сапог. Ольга ступала осторожно, выбирая места посуше, но это не очень-то помогало, ноги быстро промокли.

Остатки мощёной дорожки, что когда-то вела от сарая к усадьбе, почти не виднелись в высокой траве. Ольга вдруг вспомнила, что когда-то здесь лежали округлые плиты песчаника. Теперь они ушли глубоко в землю, поросли мхом и клевером. Редко когда под ногой смутно угадывался их твёрдый край.

Они миновали виноградную арку. Старая, кованая, она совсем проржавела, но старая лоза, оплетавшая её, держалась крепко. Молодые усики тянулись вверх, к солнцу, и на них уже завязывались крошечные, с крупинку, гроздья будущего винограда.

За аркой начиналась самая заросшая часть сада. Трава здесь стояла по пояс, и идти приходилось, раздвигая её руками.

— Кто это там? — вдруг напряглась Воля.

Ольга остановилась. Там, где тропинка сворачивала к руинам, тяжело опираясь на клюку, стояла Федора Лукитишна.

— Нянюшка, доброе утро! — громко произнесла Ольга, подходя ближе.

Старуха же молча смерила её долгим, цепким взглядом и пожевала растрескавшуюся губу. Воля внутренне поёжилась, вдруг подумав о том, что, несмотря на старческую слепоту, эта старая наверняка отлично видела не только Ольгу, но и ту, что сидела внутри.

— Лялюшка, не ходила бы ты туда, — произнесла наконец старая няня.

— Мне очень нужно.

— Камни да пыль. Сейф пустой. Я проверяла.

Ольга гулко сглотнула, ярко представив себе, как Лукитишна лезет за сейфом по сломанным лестницам.

— Давно?

Старуха отвела глаза.

— Ничего там нет. А полезешь — и шею свернёшь.

— Ты же как-то проверила.

— Дерзкая стала… — Федора Лукитишна покачала головой. — И в лице изменилась ты, Лялюшка. Глаза смотрят зло. Раньше ты меня слушалась.

— Раньше… — тихо ответила Ольга. — Многое было иначе. Пусти, я пойду.

Старуха долго смотрела на неё, потом тихо вздохнула:

— И не вздумай обидеть её. Я быстро управу найду, поняла?

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла по дорожке, едва опираясь на клюку.

— Ничего себе, — произнесла Воля, когда старуха скрылась за раскидистым кустом. — Нет, ты это слышала? Она мне угрожает!

— Или просто рехнулась от старости, — вздохнула Ольга. — Со всеми бывает.

— Так, ладно. — Воля мягко отодвинула её в сторону. — Пора браться за дело. Давай, козочка, отдохни.

Ольга послушно закрыла глаза, рвано выдохнула, и тело её налилось чувством силы, уверенности. Плечи расправились, шаги стали шире и твёрже. Воля стала хозяйкой их общего тела.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

К руинам они подошли, когда солнце уже золотилось в верхушках высоких орехов.

Старинная усадьба Волынских была прекрасна даже после гибели. Светлый камень стен, поросший мхом и диким виноградом, уцелевшие арки окон, сквозь которые виднелось небо. Мощёный двор зарос кипреем и дикой мятой. Створки входной двери были сорваны с петель и валялись в траве. За ними темнел провал большой залы с обвалившимся потолком.

Воля медленно обошла здание по периметру, мысленно прикидывая, куда можно сунуться без подготовки и снаряжения. Левое крыло выглядело много целее правого. Подтянувшись на расколотом вдоль подоконнике широкого окна, она рыбкой нырнула вглубь тёмного коридора. Решёток на окнах не видно. Неплохо когда-то устроились эти Волынские.

Под ногами хрустело стекло, у ближней стены сиротливо стоял покосившийся книжный шкаф, из которого высыпались какие-то книги, разбухшие от сырости. В углу сиротливо валялся высокий резной стул.

— Там, дальше, была столовая, — беззвучно подсказала Ольга. — А за ней — кабинет отца.

Воля двинулась вглубь. Прошла через столовую, потрогала пальцами длинный ореховый стол. Он рассохся и треснул, а люстра рухнула на него и лежала оскаленной стеклами грудой бронзовых завитков.

Толкнула дверь в кабинет. Та с пронзительным скрипом упала на пол.

Здесь было светлее. Окно уцелело, хотя стекло сплошь пошло трещинами. У стены возвышался пустой книжный стеллаж. Книги вынесли? У окна стоял массивный письменный стол с выдвинутыми ящиками. Пустыми. В углу — сейф.

Дверца приоткрыта. На полу перед ним валялись несколько пожелтевших листов.

— Странно, — произнесла Ольга. — Сейф был зачарован на кровь. А мы с Гариком в дом с тех пор ни разу не возвращались.

Воля присела, подняла бумаги. Счета. Эти бумаги во всех мирах выглядят одинаково. Что-то там о кормах и расходах на топливо. Ничего важного.

Заглянула в сейф. Там было пусто. Почти. В углу сиротливо лежала тонкая тетрадь в кожаном переплёте. Воля достала её, пролистнула и тихо присвистнула. Родословная книга теневых борзых. Последние страницы были почему-то вырваны.

— Ну? — спросила Воля, закрывая тетрадь. — Что скажешь?

Ольга молчала, но Воля чувствовала, как ей больно.

— Я не особенно и рассчитывала на простое решение, — сказала наконец Воля, засовывая тетрадь за пазуху. — В конце концов, если бы эти проблемы решались так просто, то всякие Тимофеи с мещеряковскими псами в твой дом не совались бы. Пошли-ка отсюда.

Ольга опять промолчала.

Уйти сразу не получилось. Когда Воля выбралась из дома и нырнула в проход к заднему двору, где темнело каменное кольцо старого колодца, она вдруг услышала голоса, и мгновенье спустя навстречу им вывалились трое чумазых и загорелых мальчишек.

Лет им было по десять-двенадцать. Один из них крепко держал под мышкой рыжую и порядком облезлую, но вполне ещё живую курицу. Увидев Волю, мальчишки замерли.

— Ты чей? — спросил тот, что был повыше, с наглым взглядом, босой и лохматый. — Чего тут шаришься?

— А ты? — спокойно ответила Воля.

— Мы тутошние. А ты нет. Ты кто вообще?

— Иди своей дорогой, малец, — Воля шагнула вперёд. — И курицу не забудь.

— Слышь, — мальчишка прищурился. — Может, это... ты вор? Мы тебе сейчас!

И двинулся на неё.

Резко выкинув руку, она крепко ухватила наглеца за ухо и притянула к себе. Мальчишка завыл.

— Отпусти! Пусти, гад!

— Не отпущу, пока не расскажешь, что вы тут делаете.

— У нас курица убежала, и мы её туточки и нашли!

— Не верю. Ещё будешь врать — уши пообрываю. Вторая попытка.

Мальчишка засопел. Двое других замерли поодаль, готовые в любой момент дать дёру.

— Жарить, — буркнул он. — Тут очаг старый есть. Если курицу поймаем, то… Место такое… Только мамке не говори!

— Выпорет?

— Да прибьёт, вот тебе крест! У неё знаешь какая рука? Даже папка боится. Пусти, курицу можешь забрать. Шурик, дай ему эту.

— Курица мне без надобности, — Воля оскалилась и приподняла мальца за ухо. Тот снова взвыл:

— Отпусти, добрый человек, что хочешь проси, всё скажу!

— Вижу, ты умный. Рассказывай, что там люди болтают про нашу княгиню?

Мальчишка покосился на Волю, потом на её руку, потом снова на Волю.

— Говорят... Говорят, что у княгини маг объявился. Братец ей из столицы шпиона прислал, чтоб честь её блюл. Чтобы девицей осталась и Гаврила её замуж выгодно выдал.

— Не! — вмешался второй мальчишка, тот, что держал курицу. — Полюбовник там у неё. Маг этот — он всем глаза отводит. Чтоб никто не видал, как она к нему...

Тут его взгляд упал на руку Воли, где прямо на бледной коже слабо светилась руна.

— Полундра, братцы! — заорал он. — Это тот самый колдун!

Мальчишка, которого держала Воля, рванулся изо всех сил и вывернулся. Схватив курицу, вся троица с воплями скатилась вниз по склону и исчезла в зарослях.

Воля проводила их взглядом. Потом посмотрела на свою руку.

— Интересно, — произнесла она. — Очень интересно. Козочка, какие мы делаем выводы?

— Народ тёмен и груб, — усмехнулась Ольга.

— Княгиня Волынская, смею заметить, народ поумнее нас обеих. Выводы же очевидные: люди на острове есть, живут они неплохо, настолько, что даже размножаются. Дети вполне себе сытые и неплохо одетые. И курицы у них тоже есть.

— И что мне даёт этот вывод?

Воля осторожно обошла каменное кольцо колодца и заглянула в тёмную воду.

— Что, кроме сарая, щенков и собаки, у тебя, вполне возможно, есть и люди. Мещеряковский пёс был крепостным. Значит…

— Угу! — крикнула Ольга в колодец, и тот отозвался гулким эхом.

— Ты меня до инфаркта доведёшь.

— Алтарный он. Крепостных давно отменили. Но здесь ещё старые порядки.

— Погоди. Что такое «алтарный»?

Ольга замолчала. Воля ощутила это как захлопнувшуюся дверь.

— Послушай меня, — сказала она жёстко. — Ты можешь молчать. Но если я не узнаю законов этого мира, то как я смогу тебе помочь? Я здесь без году неделя. Я не знаю, кто такие эти алтарные, чем отличаются от крепостных и зачем вообще нужен ваш алтарь.

Ольга молчала ещё некоторое время. Потом всё же заговорила.

— Прости. Это… долго рассказывать.

— Я потерплю.

— Тогда слушай. Как пишут в наших учебниках: после Великого Прорыва мир погрузился во тьму. Небо почернело. Дожди лили несколько лет. Континенты были затоплены. На их месте остались архипелаги. А там, где были моря, вздыбились хребты. Человечество выжило только потому, что нашлись те, кто смог усмирить хаос. Они приняли его силу в себя. Стали магами. Они же создали первые алтари, заключив в них великую силу. Алтари сдерживают прорывы. У каждой старинной семьи есть свой алтарь — источник её магии. У Волынских тоже был. Самый древний.

Пока молодая княгиня всё это рассказывала, Воля опять обходила руины. Заглядывала в пустые глазницы окон, ступая по битому стеклу, прошлась по первому этажу. Вышла с торца, прямо у гаража. Толкнула железную дверь. Та поддалась, но с пронзительно-жалобным скрипом. В темноте тускло блеснул остов дедовского автомобиля — длинный, похожий на спящее чудовище.

— Алтарные люди, — продолжала Ольга, — это те, кого приносили в семьи родители. Или подкидывали. Приняв такого ребёнка, алтарь не делал его магом, но давал ему здоровье и силу. Часто у родителей был только один способ дать ему выжить: сделать алтарным. Эти люди — собственность семьи. Они служат ей сами и приводят к алтарю своих детей. Взамен получают годы жизни. Нарушить клятву и навредить хозяевам нельзя, она приносится на крови. Нарушивший просто умрёт.

— Понятно, — медленно произнесла Воля. — А крепостные?

— Забудь. Это в прошлом. Надеюсь.

— Мещеряковский пёс был алтарным? — уточнила Воля.

— Да.

— А твоя нянюшка? Садовник?

— Они… — Ольга запнулась. — Я не знаю. Когда-то они жили в доме. Наверное, да.

— То есть у тебя есть алтарные. Наверное, это неточно. И ты об этом даже толком не знаешь.

Ольга опять промолчала.

— Ладно, — Воля закрыла дверь гаража. — С этим будем разбираться. А теперь скажи мне вот что. Как ты связываешься с братом?

— Через тень.

— Что?!

— Тень Гавриила, — Ольга коснулась своего запястья. — Призрачная борзая. Когда мы были детьми, отец провёл ритуал. Мы разнояйцевые близнецы. Тень выбрала его, но руну нанесли на меня. Так бывает. Теперь эта тень привязана к руне. Если надо, я просто кладу письмо на стол и зову её, она приходит, забирает письмо и доставляет Гарику. Так же он присылает мне деньги.

— Удобная штука, — хмыкнула Воля. — Значит, если я продиктую тебе письмо, ты сможешь отправить его прямо сегодня?

— Да.

— Отлично. Тогда возвращаемся. У нас есть тетрадь, у нас есть связь, и у нас полно работы.

Обратно шли быстро. Солнце уже припекало. В сарае их встретила Пустота — подняла голову, пошевелила хвостом. Бес снова спал. Сестра его пристроилась прямо под розовым материнским соском, и… глаза её были открыты.

— О, — Воля заметила это первой. — Быть такого не может. Глаза открылись.

Ольга присела перед матрасом. Бездна смотрела на неё. Очень внимательно. Слишком осмысленно.

— Почему они серебряные? — прошептала Ольга.

— Понятия не имею. У нормальных щенков глаза открываются на десятый день. И чем раньше, тем хуже. Считается, что сытые и ухоженные щенки смотреть на мир не спешат. И мне это не нравится.

Ольга протянула ладонь, и Бездна потянулась к ней носом. Из ноздрей выплыло облачко тумана. Но на этот раз оно было не сизым, а белым.

— Меняет цвет, — заметила Воля. — Интересно.

Пустота громко вздохнула и положила длинную узкую белую голову ей на колени. Щенки завозились и поползли к суке. Бес насытился быстро и тут же уснул. Бездна сосала дольше, но уже не так жадно. Мать внимательно следила за ней, но уже не отбрасывала.

— А теперь расскажи мне, как вяжутся теневые борзые. Ты обещала.

Ольга склонилась к матрасу.

— Если честно, я мало что знаю…

— И думаешь редко, я помню, можешь больше не делать подобных вступлений.

— С тобой очень приятно беседовать.

— Продолжай.

— Теневая сука в течку уходит из дома в горы, иногда на несколько дней. И там её находит аберрант.

— Кто?!

— Аберранты. Порождения хаоса. Они появляются из прорывов. Живут в диких местах, где тонка грань между мирами. Есть мелкие, как крысы. Есть крупные, размером с лошадь. Для теневых борзых нужны особые аберранты. Раньше Волынские знали, какие именно, и могли приманить их. Теперь… теперь сука уходит сама. И возвращается щенной. Или не возвращается.

— Жуть какая. А ты видела этих… Абб-бер-антов?

— На рисунках. У отца была рукописная книга, старинная. Мы с Гариком в детстве любили разглядывать там картинки. Помню одну: там такое… чёрные, высоконогие, с длинными головами, зубастые. У них ещё белые глаза, которые светятся в темноте. — Ольга помедлила. — И они за собой оставляют туман. Сизый.

Воля перевела взгляд на щенка. Бездна пошевелилась и заворчала.

— Значит, её отец — аберрант, — произнесла Воля.

— Да. Как и у Беса. Но я точно не знаю, что именно пришло к Пустоте этой весной.

— Оно пришло само?

— Да. Пустота исчезла на четыре дня. Я думала, она умерла. А она вернулась и стала толстеть. Я даже толком не знаю, где сука была. Но с тех пор в наших холмах кто-то воет. Слышишь?

И словно в ответ ей со стороны гор раздался далёкий протяжный вой. Пустота вскинула голову. Бес завозился, но не проснулся.

А Бездна ответила, подняв голову и заворчав очень низко, утробно.

— Вот и поговорили, — задумчиво произнесла Воля. — Похоже, папаша-то наш где-то рядом. Как же у вас интересно тут живётся!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 6. Перспективы

Утро случилось.

Ольга стояла на пятачке у садовой стены, босиком по росистой траве, и ждала, когда Воля соизволит объяснить, зачем они здесь.

— А теперь резко наклонись и при этом выдохни. Лучше с голосом. Так, как будто кидаешь верхнюю половину тела оземь. Руками касаешься щиколоток.

— ХА!

— Ты сдурела? Зачем так орать? Чайки в шоке.

— Я чувствую себя городской сумасшедшей.

— Ты повторяешься. Руки вверх, выпрямляешься, вдох. Глубже, глубже, до самых печёнок! Вот так. Десять раз.

— Голова уже кружится!

— Это от пустоты. Вдох, тянемся, тянемся, выше. И на носочки! Красава.

— Зачем это всё?

— Прекрати ныть. Я же не ною, когда ты меня будишь ни свет ни заря.

— В восемь утра!

— В жизни так рано не вставала. Четыре! Ещё шесть, и пробежка.

— Бежать? Мне?!

— Вот этими самыми ножками. Кстати, обувь, княгиня, у вас отвратительная. Только это вас избавляет от кросса по всему саду. Бежать отсюда и до двери.

— Откуда в тебе столько злости?

— Я просто прямолинейна и справедлива. Шесть.

Добежала она до сарая, спотыкаясь, путаясь в Гариковых сапогах и тяжело дыша. Остановилась у «сторожевого» куста, из-за него осторожно выглянула и замерла.

На крыльце стоял незнакомец. Длинное чёрное и порядком поношенное одеяние, подпоясано самой обычной верёвкой. Светлые волосы забраны в хвост. Словно почувствовав её взгляд, незнакомец медленно обернулся, и Воля мысленно присвистнула.

— Ничего себе у нас гость. Это что за красавчик?

— Воля, ты меня снова пугаешь. Это наш отец Герман, он монах и…

— Можешь не продолжать. Закатываю губу и готовлюсь испытывать сугубо эстетическое удовольствие.

Святой отец действительно был удивительно красив: светловолосый и темноглазый, с аристократичными чертами лица. Короткая и ухоженная борода их лишь подчеркивала. Фигура священника была лишена степенной округлости, характерной для всей его братии. Даже ряса сидела на нём как доспех.

Встретившись с Ольгой глазами, он сдержанно и по-отечески улыбнулся и коротко кивнул. Это тоже совсем не вязалось у Воли с образом святых отцов.

— А зачем он пожаловал?

— Сейчас узнаем.

Ольга подошла, на ходу поправляя растрёпанные волосы, и, сложив ладони крестообразно (правая поверх левой), произнесла:

— Благословите, отец Герман.

Он перекрестил её — широко, неторопливо:

— Бог с тобой, Ольга.

Ольга поцеловала его руку. Воля мысленно фыркнула, но смолчала, вовремя вспомнив поговорку про чужой монастырь. Голос у Германа был под стать его облику: низкий, мягкий, с приятной хрипотцой.

— Простите за беспорядок… и за то, что принимаю вас в сарае.

— Господь простит, — ответил он, переступая порог. У самого входа остановился, глянул на стены и, не найдя на них ни одной иконы, размашисто перекрестился на окно, выходившее на восток, и, вздохнув, тихо произнёс: — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — ещё тише ответила Ольга, нервно теребя край рубашки.

— Держись, козочка, — мысленно подбодрила её Воля. — Я их тоже боюсь.

— Простите, — сказала Ольга, заметив его взгляд. — Это даже не дом, а так… сарай. В доме жить негде, а здесь вешать лики как-то… И собаки вот прямо здесь.

Отец Герман перевёл взгляд на Пустоту, лежавшую на старом соломенном матрасе. Та настороженно подняла голову и навострила уши.

— Божьи твари прекрасны, — спокойно сказал он, приседая на корточки. — Здравствуй, красавица.

Пустота напряглась, но вела себя на удивление спокойно: при виде незнакомого человека она не рычала и даже не оскалилась. Только голову опустила, шеей загораживая щенков, словно давая понять, что их трогать не стоит. Герман всё правильно понял, он пальцами осторожно погладил собаку по узкому лбу и похвалил:

— Чад своих бережёшь. Ты отличная мать.

Пустота в ответ громко вздохнула и пошевелила хвостом.

— Заметь, козочка, — задумчиво произнесла Воля. — Он ведь с первого взгляда узнал в тебе Ольгу Волынскую. И ничего не сказал про твой… назовём это новым образом. И про мужскую одежду даже не заикнулся. Не просто красивый, но ещё и умный мужик. Очень опасное сочетание.

Ольга закашлялась.

— Что привело вас ко мне, отец Герман?

Он медленно встал, выпрямился, отряхнул колени.

— Да так… шёл мимо, дай, думаю, загляну, посмотрю, как дела.

Мимо? — мысленно фыркнула Воля. — Десять вёрст для бешеной собаки не крюк?

— Шесть вёрст от нас до Храма, — Ольга тоже умела так фыркать. А вслух тихо произнесла:

— Как обычно, отец. В хлопотах.

— Давно вы не бывали на службе.

Ольга потупилась.

— Говорю же… в трудах.

Герман опять улыбнулся, и Ольга буквально почувствовала, как Воля гулко сглотнула и с огромным трудом не хихикнула.

— Через два дня будет Радоница и служба поминовения усопших.

Сказанное прозвучало не назидательно, а как бы между прочим. Мол, май, птички поют, будет праздник, и служба. Но Ольга намёк поняла.

— Я обязательно приду. И на кладбище тоже зайду.

— Вот и славно.

Он ещё раз долгим взглядом обвёл их сарай, нахмурился и вздохнул. Ну да. Смотреть было не на что: княгиня Волынская прозябала. Всей мебели — только старый дощатый стол да железная кровать. Даже отхожее место и то было выкопано за домом.

— Ну, прощайте. Храни вас Господь.

— Простите, отец Герман, и благословите.

Он перекрестил её снова, и она снова поцеловала руку.

Воля больше не фыркала.

— С Богом.

Отец Герман вышел за дверь, легко сбежал с крыльца и скоро скрылся за поворотом тропы.

Воля молчала, пока шаги его не затихли. Потом глубоко вздохнула.

— Мама дорогая, какой мужик. Я аж кончила. Мысленно, разумеется. А голос у него какой… Ты, кстати, влюблялась когда-нибудь?

Ольга хмыкнула и, закрыв дверь, задвинула засов.

— Это зачем ещё мне?

— Ну… все нормальные девушки хотят замуж. Мечтают, влюбляются, пишут сопливые дневники…

— Ага. Гарик всё время влюблялся. В кухарку, в прекрасную булочницу, в горничных… всех, кроме Марьи. Та была страшной, как вся моя жизнь.

— А ты, значит, кремень.

— А я ненавижу мужчин. От них одни беды.

Воля долго молчала.

— Какая ты всё-таки… Ребёнок, в свои девятнадцать лет совсем ещё ребёнок. С другой стороны… Если незачем, то и ладно. Кобыле легче. Кстати, ты поняла, зачем приходил отец Герман?

— Проведать меня?

— И часто он раньше захаживал?

— Я и не помню, — призналась Ольга. — Мы с Гариком как повзрослели, то редко бывали на острове, жили больше в столице.

— Сдаётся мне, что священник пришёл поглядеть на залётного мага. Который не то твой любовник, не то столичный шпион. И правильно сделал. Кстати, на кладбище там у вас кто?

— Родители… — Ольга произнесла это вслух, и её голос дрогнул.

— И ты…

— Нет, ни разу там не была. И не звала тебя в исповедники.

— Прости, козочка, я просто пытаюсь создать в голове объективную картину окружающего меня мира… — примирительным тоном произнесла невидимка.

Пустота вдруг медленно поднялась и медленно похромала к двери.

— Смотри, — вскинулась Воля. — Задняя левая лапа. Не нравится это мне.

Сука ткнулась носом в дверь и жалобно заскулила — выпусти.

Ольга открыла ей дверь. Борзая вышла на улицу, тяжело припадая на лапу, и направилась в высокую траву. Щенки сползлись в кучку. Бес и Бездна, два светлых комочка.

— Укрой их, — велела Воля. — Если сползлись, то им холодно.

Ольга накинула на щенков свой жилет. Больше согреть было нечем. Бес завозился, поднял горбоносую мордочку и приоткрыл сапфировые глаза.

— Ну и взгляд у него. Я никак не привыкну.

— Ага, — Ольга присела на корточки и рассматривала щенков. — Отец говорил, что в глазах наших собак искра хаоса.

— Кстати, об этом. Где там наша тетрадь? Открывай, поработаем.

Вздохнув, Ольга устроилась на кровати, придвинутой к столу, и открыла толстый кожаный переплёт. Остро пахнуло старой бумагой. Пожелтевшие страницы кое-где были оборваны с краю. Записи были сделаны разными людьми и в разное время, магическим карандашом и чернилами. На некоторых страницах виднелись рисунки: красивая голова борзой, верх спины, формы хвостов, лап… Пролистала с конца до первых страниц, где красовался выведенный большими и толстыми буквами заголовок «Стандарт».

— О! Счастье какое, стандарт! — Воля так обрадовалась этому слову, как будто они нашли клад. — Читай вслух, я дальнозоркая.

— Общий вид. Русская псовая борзая — собака аристократической внешности, крупного роста, сухая и крепкая, гармонично сложенная, высоконогая и довольно узкотелая. Узкая, длинная голова, пропорциональная общему сложению собаки. Под тонкой кожей отчётливо проступают крупные вены. Морда сухая и длинная, с лёгкой горбинкой. Глаза крупные, с овальным разрезом век, в щенячестве цвета, присущего драгоценным камням и металлам, у взрослых собак глаз темнеет, становясь прежним только в поле. Псовина длинная, шелковистая на ощупь, волнистая или в крупном завитке. Масти белой, половой разных оттенков, бурматной, муругой и серой, чубарой и других, кроме шоколадной. В полнолуние можно увидеть на псовине яркие искры.

— Восторг! — Воля действительно была рада. — Что там дальше?

Ольга пожала плечами и перевернула страницу.

— «Главное качество теневой борзой — способность воззрить швы мира. В работе собака либо замирает и указывает носом на место разрыва, либо, при возбуждении, начинает беспокоиться и коротко лаять. Ещё одна породная способность: работа по самым наивреднейшим из аберрантов. Самые выдающиеся собаки способны угнать даже снежных крыс — главных разносчиков смертельной лихорадки. И самая главная способность, присущая единицам борзых: своей скачкой такая собака способна “зашить края” малых прорывов. Последняя такая собака, сука Холера, была рождена в 1961 году от Рождества Христова. С её первых потомков и начинается эта тетрадь».

— Какая чудесная кличка… А что с породным характером? Есть пометки?

Ольга полистала дальше. Пошли записи о конкретных собаках.

— «Князь Борис Волынский, 1963 год». Это мой дед, — пояснила зачем-то Ольга, хотя Воля не спрашивала. — «Кобель Кошмар, от Холеры и Демона. Окрас вороний с проседью. Крупный, тяжёлый. Вязок, нестомчив, но в охоте на красного зверя недостаточно резв. В теневой же охоте поимист. Потомства не оставил по причине врождённого порока семенников. Был продан княгине Хитровой, оплата золотом по живому весу».

— ЗОЛОТОМ?! — от мысленного вопля Ольга едва не свалилась под стол.

— Прекрати так орать. Я же заикой останусь! Золотом — это ещё очень дёшево, сук продавали дороже.

— Лысые ежики, ЗОЛОТОМ! А-бал-деть!

— «Сука Пропасть, от Холеры и ХХХ. Белая, мелкая. Злобная и недоверчивая, в работе резвая, швы чует за версту. Вязалась легко, получено три помёта. Лучший щенок — Апокалипсис, продан семье Императора, золотом».

— Так ему, самодержавию, — хмыкнула Воля.

— «Ведьма, сука, пепельная с белым галстуком. Рослая, широкогрудая, в кобелиных ладах с грубой головой. Вязкая, запечатала малый прорыв у Мельничной балки. Награждена серебряным ошейником на выводке псовых Императорского двора. Оставлена в разведении». Дальше читать?

— Каждый день теперь будешь мне на ночь. Вот что, козочка, надеюсь, ты понимаешь, что если мы восстановим поголовье теневых, то мы возродим ваше княжество. Ни пристань, ни люди, ни даже торговля не дадут такого дохода. Не знаю я, как так случилось, что вы всё проср… Не важно. Судить смысла нет, нужно быстренько всё исправлять.

— Понимаю. Только вот как это восстанавливать?

— В принципе, у нас уже есть молодая сука — Бездна. Когда подрастёт, её можно вязать с аберрантами. Но тут есть проблема: а вдруг не получится? К тому же меня напрягают невидимые производители. Можно покрыть её братом. Худший из вариантов инбридинга, но на безрыбьи и сибсы пойдут. В общем… как говорил мой любимый мужчина: «В эту щель тоже можно пролезть, но без особого удовольствия». Что скажешь, княгиня?

Ольга молчала.

Воля минуту терпела и, мысленно посчитав до десяти, спросила прямо:

— Скажи, а откуда вообще взялись эти собаки? Они так уникальны? С виду простые борзые. Судя по тому, что их поколениями вязали с этими вашими… аберрантами, а внешних отличий от псовых практически нет, дело не в крови ведь, верно?

Ольга долго молчала. Воле пришлось считать до ста.

— Да… ты права. Дело совсем не в собаках, — наконец выдавила молодая княгиня. — А в нас. Наша магия… магия жизни Волынских позволяет соединять неживое с живым. И не только в собаках.

— Оба-на! — Воля страшно возбудилась. — А чего ты молчишь? Это же в корне всё меняет!

— Потому что магия передаётся от родителей к детям. Наша сила стала проклятием рода. Волынских растащили, как цыплят стая коршунов. Всем была нужна такая сила. И никого из нас больше не осталось. Официально мы с Гариком не унаследовали способности Волынских. Нас этому никто не учил.

— А на деле?

Ольга перевела взгляд на щенков и загадочно улыбнулась.

— Ах ты ж… коза ты! — радостно сообщила ей Воля.

— Может быть, — тихо ответила Ольга.

В дверь тихонечко поскреблись. Пустота вернулась. Прихрамывая, она забралась на матрас, носом безжалостно раскидала щенков, облизала, легла. Толстые маленькие кабачки, гребя лапами и толкаясь, резво поползли к ней под впалое брюхо.

— Гребём дальше, козочка, — произнесла Воля весело. — Ты — молодец. Я начинаю тебя уважать. Давай кашу что ли варить. Гречневую! ⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 7. Топором

«Не держи кормящую суку взаперти. Давай ей волю отходить от щенков, когда пожелает, а еды и питья вдоволь. Запертая изведётся и молоко перегорит. Сытая и свободная мать вскормит здоровый и крепкий помет». — Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Кап-кап.

Кап-кап.

Ольга открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, глядя в темноту. Звук был громкий, настойчивый и какой-то… неправильный. Очень близко.

За окном ещё ночь. Потянулась к изголовью, нашарила на ощупь маленький артефакт-фонарь, сжала пальцами. Светлячок вспыхнул сразу, залив комнату ярким золотистым светом. Ольга ошарашенно заморгала. Раньше ей удавалось вызвать только тусклый огонёк, больше похожий на болотный, а этот горел, как настоящая свеча. Странно.

Что изменилось?

Кап-кап.

Она прислушалась к себе. Воля молчала. Это тоже было странно и немного тревожно. Ольга уже успела привыкнуть к её язвительным комментариям. Неужели ушла? Спит? Или...

Она отогнала неприятную мысль и подняла светлячок выше. Ни черта не видать.

Пустоты на матрасе не было. Снова ушла. За последние дни сука научилась открывать дверь сама, в обе стороны. Если засов был задвинут — скреблась, пока Ольга не просыпалась и не отпирала. Поднявшись так несколько раз кряду, хозяйка вообще перестала запираться на ночь. Сперва было страшно, но с тех пор, как в доме поселилась собака, Ольга перестала бояться. Почти.

Кап.

Снова дождь. Но на этот раз не уверенный перестук капель тёплого летнего ливня, а навевающий тоску унылый шелест холодной мороси.

Спустив ноги с кровати, поёжилась. Глиняный пол обжёг холодом. Нащупала босыми ступнями старые Гаврииловы сапоги, всунула ноги и поднялась.

Ага. Вот оно. Новая напасть. У печи на полу темнело мокрое пятно, на закопчённом потолке расплывалось чёрное. Крыша потекла.

— Замечательно, — пробормотала Ольга.

Воля снова не отозвалась.

Щенки спали, сплетясь в тугой белёсый комок. Бес пристроился сверху, раскинув лапы, Бездна дышала глубоко и ровно. Ольга накинула на них старую овечью шкуру, найденную вчера в чулане, и те даже не пошевелились.

И опять Воля смолчала.

Ольга поймала себя на мысли, что разговаривая с невидимкой она наконец перестала чувствовать себя одинокой. Пожалуй, впервые с тех пор, как уехал Гарик. А ведь ей даже когда-то казалось, что остаться на острове одной — это не так уж и страшно. Никто не смотрит косо на княгиню Волынскую в стареньком платье, идущую пешком по улице. Никто не поджимает брезгливо губы при виде её босых ног. Здесь никому не было дела до них.

А там — было.

Гарик хоть и молчал, но по тому, каким серым и сжавшимся он возвращался после каждого выхода в столичный свет, Ольге всё становилось понятно. Их выкинули, как больных щенков сука выкидывает из гнезда. Вышвырнули умирать и забыли.

А вдруг она не вернётся?

Хмурое небо светлело. Ольга замерла у окна. В мутном стекле отражался большеглазый мальчишка в длинной, до щиколоток, рубашке. Спутанные светлые волосы торчали в разные стороны. Только глаза — тёмные, редкого вишнёвого оттенка — были единственным наследством отца, которое Ольга носила с гордостью. Она любила быть на него похожей.

И вдруг чётко увидела: за узкой спиной этого мальчишки прячется растерянная молодая княжна. Так жить было проще — будто в сарае действительно поселился смелый и твёрдый маг. Тот, кто способен защитить, ткнув кочергой в живот мещеряковскому приказчику. Тот, кто напугал до икоты мальчишек. Тот, кого боится Тимофей.

Привычка во всём полагаться на брата стала для неё большой бедой, и только теперь она это ясно поняла, спрятавшись за себя же. Если Воля не вернётся — что тогда? Что, если она вообще привиделась, и Ольга действительно сходит с ума?

Дверь тихо скрипнула.

Пустота. Мокрая и невероятно довольная. Зайдя в дом, сука немедленно отряхнулась, окатив Ольгу фонтаном брызг.

— Вот спасибо, — прошипела та, вытирая лицо.

Теперь мало того, что холодно, так ещё и мокро. Сука и ухом не повела, вильнув хвостом, бросила взгляд на фонарь и неторопливо обошла комнату. Подошла к миске со скисшим молоком, понюхала, презрительно фыркнула и направилась к матрасу. Носом бесцеремонно скинула овечью шкуру, растолкала щенков, брякнулась на лежанку, вытянула длинные ноги и громко, с присвистом вздохнула.

Кажется, она выглядит теперь куда толще, чем несколько дней назад. Кормящая сука толстеет? Присев у матраса, протянула руку, осторожно ощупала живот. Он был туго набит.

Ничего себе.

— Ты что, охотилась? В дождь?

Пустота зевнула и прикрыла глаза. Ответ был очевиден.

Вечером знакомый вой долго не давал Ольге уснуть, и Воля сказала, что луна здесь ни при чём, а это собаки так друг друга зовут. Вой — это всегда зов. Кажется, неведомый кавалер звал Пустоту поужинать, и, судя по её плотно набитому брюху, дозвался.

Кап-кап. Кап-кап.

Нашла в чулане старое жестяное ведро и подставила под капли. Они весело застучали по дну. Уснуть под такой аккомпанемент точно не выйдет. Потрогала висящие на верёвке за печкой штаны — сырые. Тяжело вздохнув, полезла в бездонный сундук.

Долго перебирала там Гарикову одежду, пахнущую отчего-то полынью и затхлостью. В ворохе старой одежды нашлись вполне приличные гариковы штаны, очередная льняная рубаха и пояс, красиво расшитый цветочными узорами. Помнится, матушка называла эту одежду, пошитую неведомой мастерицей по просьбе брата, «простецкой» и приказала убрать её в старый чулан. После землетрясения никто не подумал искать там господские вещи. Только это сундук и спасло.

В нём лежали ещё и давно вышедшие из моды матушкины платья. С десяток, не меньше. Отцовских вещей почему-то не было. Задумавшись, Ольга вытащила светло-серое, шерстяное. Расправила длинную юбку, раскинула рукава… Надо будет очистить его заклинанием и надеть на грядущую службу. К нему и платок есть под цвет. Хорошо, что в храм нельзя без головного убора. Молодая княгиня прикроет стриженые волосы, и никто ничего не заметит.

Никто ничего… Ни-че-го. До неё вдруг дошло очевидное.

Отец Герман очень предусмотрительно напомнил ей о службе на Радоницу. Ведь с того самого дня, как Ольга занемогла, её никто в глаза не видел. Только нянюшка и садовник. Первая и слепа, и стара, а садовник неразговорчив. Неожиданное появление молодого колдуна, которого видели уже многие, может быть истолковано… Очень опасно. Что скажут досужие языки, когда сложат два и два? Правильно. Что княгиню убил самозванец.

От одной этой мысли ей поплохело.

Утро, полное ошеломительных открытий.

— Жаворонки — страшные люди, — раздался в голове знакомый голос.

Ольга вздрогнула и от неожиданности чуть не выронила платье. Или от облегчения?

Не ушла. Не привиделась. Не рехнулась.

— Так жаворонки или люди?

— Жестоких чудовищ, не дающих нормальным людям спать, в моём мире называют жаворонками. Тех, кто работает по ночам, — совами.

— А ты у нас, стало быть, кошка?

— Это ещё почему?

— Эти хвостатые твари дрыхнут почти весь день. Особенно если кормить их сметаной.

— Сметана… мечта! Козочка, фу быть такой, — Воля зевнула. — Натягивай портки и читай письмо от брата. Вон, на столе лежит.

Ольга стремительно обернулась. И правда.

На столе лежал вчетверо сложенный лист плотной, чуть желтоватой бумаги. Тень Гавриила принесла его, пока все спали.

Она села на кровать, поджала под себя ноги и развернула письмо. Почерк брата — быстрый, летящий, с сильным наклоном.

Гарик писал, что рад видеть перемены в её настроении и что часть деловых бумаг хранится у стряпчего в Керчи, а вторая часть — в столице, и если нужно, он пришлёт списки с самых важных. Если вкратце, то дела обстоят хуже некуда. Половина острова Пантика действительно заложена Казначейству: отец незадолго до смерти взял огромный заём на восстановление теневых псарен, но толком сделать ничего не успел. Куда делись деньги? Гавриил так и не выяснил. Долг остался, а полученных якобы средств наследники не увидели.

Остальная часть Киммерийского архипелага была заложена по долговым обязательствам в течение последних пятнадцати лет. Куда потратили эти займы? Загадка. Да, отец ремонтировал дом в столице, но после его смерти этот особняк был продан за сущие копейки… Старший Волынский долгие годы влезал в новые долги, чтобы покрыть старые. В его письмах упоминаются какие-то облигации и вложения в Керченский порт, но никаких подтверждающих бумаг в документах больше нет. Гавриил даже подумывал, не играл ли отец в карты и не было ли у него других порочных страстей — только это могло бы объяснить то бедственное состояние, в котором они с Ольгой оказались после смерти родителей. Но в таком случае должны были остаться расписки, какие-то подтверждения этих расходов, — а их тоже нет.

Странно ещё и то, что Гавриил так и не смог разыскать того, кто вёл дела князя. Поверенный, стряпчий, душеприказчик — кто? На бумагах отец ставил только свои подписи, все документы были написаны чужой рукой. Чьей — неизвестно. Всё это, а ещё то, что глава рода Волынских не оставил после себя никакого завещания, заставляет подозревать: делами семьи занимался какой-то нечистоплотный человек. Тот, о котором теперь ничего не известно.

Ольга перечитала последние строки и снова задумалась.

Значит, Гарик всё это время пытался привести в порядок их дела. Хоть что-то делал, пока она тут…

— Сопли размазывала, — услужливо подсказала Воля.

— Да, — тихо ответила Ольга. — Пора с этим завязывать.

— Вот это правильный настрой. Дождь вроде утих, выпей своё варево и пошли за дровами. Заодно разомнёшься.

— Я не хочу на улицу. Там холодно.

— А я не хочу снова простыть и сдохнуть от сырости в этом сарае. Мой аргумент повесомее будет. Вперед!

Ольга решала больше не возражать и достала с полки звездочку-нагреватель, а с ним жестяную кружку. Подумав, плеснула в неё крепкий и терпкий смородиновый чай, собранный вчера вечером в саду под руководством Воли. Дождавшись, когда из кружки плеснула тонкая струйка пара, сделала несколько глотков, с наслаждением чувствуя, как внутри разливается долгожданное тепло.

Жить можно.

Быстро одевшись, вытащила из чулана чёрный плащ-палатку, покрытую порядком потёртым магическим составом. Когда-то он отталкивал воду, а теперь только обещал, но всё лучше, чем ничего.

— Ты так и не вспомнила ни одного очищающего заклинания, — укоризненно заметила Воля.

— Не вспомнила, — покаянно согласилась Ольга. — Ученицей я никогда не была особенно радивой. А зачем учить заклинания, если всегда можно взять глоссарий и прочесть?

— Кстати, где ваша библиотека? Она же должна была быть. В доме я видела пустые полки...

— Там же, где всё остальное, — устало бросила Ольга.

Она запахнула плащ-палатку, застегнула пряжку у горла и неожиданно для самой себя вдруг добавила:

— Понимаешь… Мы с Гариком, когда сюда ехали, собрали последние средства. Я продала украшения. И... мы думали, что тут хотя бы что-то осталось. А приехали и обнаружили разрушенный дом. Пустой. Разбежавшихся людей. Единственную собаку. И две свежие могилы. Спасибо отцу Герману — похоронили родителей честь по чести, в родовом склепе. А дальше… Нам даже уехать отсюда было не на что. Гарик смог выпросить у каких-то неведомых мне покровителей подорожную в монастырь, там работал трудником всё лето и оттуда уже поступил в Чёрный Корпус Магической академии. — Секунду помедлив, добавила: — Мой брат стал ловцом.

— Это что за прекрасные люди?

— Орден Ловцов. Они охотятся на аберрантов, запечатывают прорывы. Это... — она запнулась, — это государство в государстве. Они неподсудны светским судам. Подчиняются только своему Конклаву и лично Императору. Гарик всегда хотел этого. С самого раннего детства, чем невероятно злил отца. Как это — наследник Волынских и… — она грустно вздохнула. — Они часто ссорились. В ответ Гавриил говорил, что Ловцы — единственная сила, с которой считаются по-настоящему.

— А девочек в эти ловцы не берут?

— Берут. Но я просто трусиха. Ехать в какой-то там монастырь, на край мира, на север… Потом поступать. А я же слабая, Воля. Маг из меня очень так себе.

— Звучит отвратительно, — произнесла Воля. — И давай-ка займёмся дровами. Здесь нужно протопить, а то ты у нас снова простынешь, а сопливая княгиня не вызывает у народа должного благоговения.

На крыльце стояло ведро.

Аккуратно накрытое старой деревянной крышкой, оно явно было поставлено совсем недавно — его жестяные бока ещё были сухими. Ольга приподняла крышку и заглянула внутрь.

Глиняная крынка с молоком. Мешок с какой-то крупой — не меньше трёх фунтов. Половина буханки тёмного хлеба на промасленной бумаге. Кусок солёного сала на нём. Несколько сморщенных луковиц и пяток крупных утиных яиц.

— Живём, — возликовала Воля.

Ольга была другого мнения, но тактично промолчала.

Дождь и правда почти утих.

Сад встретил их серым небом и холодным ветром. Он раскачивал мокрые ветки, срывал последние лепестки с персиков. Трава полегла, прибитая дождём. Под ногами хлюпало: глубокие лужи разлились по всей дорожке, и Гариковы сапоги очень скоро промокли насквозь.

Низко надвинув капюшон, Ольга шла быстро. Морось висела в воздухе водяной пылью, оседала на лице, на ресницах.

Дровяной сарай стоял на отшибе, у самой границы сада. Старая, покосившаяся постройка с провалившейся крышей. Внутри пахло грибами. Ольга набрала охапку сухих поленьев и уже собралась уходить, когда Воля вдруг её окликнула.

— Стой. В углу, справа. Что это блестит?

Ольга присела на корточки. В углу, под кучей щепок и коры, действительно что-то блеснуло. Зажгла светлячок на кончиках пальцев и другой рукой разгребла мусор.

На земле лежал топор.

Да какой!

Чернёная сталь была испещрена рунами. Длинное — в три локтя, не меньше — топорище. Лезвие в форме полумесяца, хищно изогнутое, с серебристой кромкой, слабо светилось даже в полумраке дровяника. Рукоять тоже была густо испещрена рунами: они шли по спирали, от хвоста и до самой бородки.

Ольга взялась за рукоятку и подняла оружие. Оно оказалось неожиданно лёгким.

— Лысые ежики… — выдохнула Воля. — Ты только посмотри. Безупречный баланс. Сталь какая-то совершенно чудесная, неужели булат? Руны похожи на скандинавские, да? Это не топор, козочка. Это произведение искусства. Настоящее боевое оружие.

— И что, его можно продать? — спросила Ольга.

Воля замолчала надолго.

— Я, конечно, жительница мира, бесконечно далёкого от магии, — произнесла она наконец. — И в моём мире такое оружие — просто оружие. Дорогая и редкая вещь. А здесь… Что-то мне подсказывает, что эта вещица нашла тебя не просто так. Бери в зубы и убегай без оглядки. Дрова не забудь. И пошли домой — жрать хочу, сил нет.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Попытка затопить печь с треском провалилась: огниво не слушалось, искры летели, но трут загораться отказывался.

Ольга шипела сквозь зубы, Воля давала советы, от которых было мало толку, и через четверть часа мучений они сдались.

— Ты разбираешься в оружии, но не умеешь разжечь огонь, — грустно заметила Ольга, глядя на холодную печь.

— Мой любимый мужчина коллекционировал холодное оружие, — огрызнулась Воля. — Борзятники многие страдают этой слабостью, вот и я пристрастилась. А печку я в прежней жизни вообще не топила. Откуда? Я горожанка до мозга костей. У нас были другие технологии.

— Какие?

— Долго рассказывать, козочка. Тащи сковородку, будем яичницу жарить.

И правда. Яичница — это быстро. Яичница — это сытно. Особенно если на сале, пусть даже солёном.

Уже водрузив сковородку на нагревательный артефакт, Ольга вдруг краем глаза заметила на столе второй лист бумаги. Она была уверена, что минуту назад его там не было.

— Воля…

— Ага. Магия. Магомессенджер в действии. Открывай давай, не томи.

Ольга вытерла руки о штаны и взяла письмо. Всё тот же почерк Гавриила — но теперь буквы прыгали, и кривая строка круто сползала к нижнему углу. Совсем не похожа на аккуратные строки первого послания.

«Ольга, я только что узнал. Вторая половина Пантики вчера подарена Императором человеку, приближённому к Самому Цесаревичу. Новый владелец — Князь Ремеслав Лазарев. За заслуги перед Отечеством ему пожалован весь Керченский архипелаг и часть Киммерийского, включая наш остров. В самом скором времени он собирается прибыть в своё новое княжество. Постарайся с ним никогда не встречаться. Этот человек очень опасен. Особенно для тебя. Г.»

Ольга перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись.

— Яичница подгорает, — сказала Воля.

Ольга машинально отдёрнула сковороду. По сараю поплыл запах пригорелого жира.

— Кто такой этот Лазарев?

— Ты у меня спрашиваешь? Я здесь без году неделя. Но, судя по тону твоего брата, это кто-то вроде императорского аудитора с лицензией на отстрел.

Ольга опустилась на край кровати.

— Гарик никогда ничего не боится. Если он пишет «этот человек очень опасен»…

— «Особенно для тебя», — задумчиво процитировала Воля.

— Ты умеешь утешать, — тихо ответила Ольга.

— Я просто умею бесстрашно говорить правду. Особенно на голодный желудок.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠ В следующей главе будет открыта подписка. Сразу говорю — в этом цикле планируется как минимум три книги (но это не точно). Обращаю ваше внимание — с момента открытия подписки будет традиционно большая трехдневная скидка.

Спасибо, что остаетесь со мной.