Волшебный Мир Лемурия.

Глава 1. Чудесное Пробуждение.

Тихон Левчинский проснулся не сразу. Сначала пришёл звук — ровный, спокойный порыв ветра за окном и тихое потрескивание огня в камине. Потом свет — мягкий, солнечный, сквозь тяжёлые шторы. Потом тепло — одеяло было большим, тяжёлым и уютным, как в детстве, которого он почти не помнил.

«Давно так хорошо не спал», — подумал он, не открывая глаз. И это было правдой. Последние годы сон у него был короткий, нервный, с телефоном под подушкой. А тут — тишина, тепло и полное нежелание куда-то спешить.

Мысль «а где я?» пришла позже, лениво, будто ей тоже не хотелось его тревожить.

Тихон открыл глаза.

Над ним был балдахин. Не дешёвый, не театральный — настоящий, из плотной ткани, с лёгкой вышивкой по краю. Спальня была незнакомой. Совершенно точно не его. И в то же время — правильной. Как будто он всегда здесь спал, просто забыл об этом.

Он сел. Одеяло сползло, и Тихон машинально посмотрел на свою левую руку. Шрама не было. Того самого, от старого пореза штык-ножом, который он таскал на себе лет двадцать. Кожа была чистой, гладкой, будто и не было ничего. Он потёр место большим пальцем. Ничего. Ни следа, ни бугорка.

«Приснилось», — решил он. И сам себе не поверил.

На стуле у кровати лежала одежда. Тихон посмотрел на неё и почувствовал, как в голове что-то нехорошо шевельнулось.

Шоссы — узкие штаны, серые, плотные. Рядом башмаки. Остроносые, с лёгким завитком на носке — пигаши, всплыло в голове слово, хотя откуда он его знал было непонятно. Поверх всего лежала котта — длинная туника из мягкой шерсти, тёплого коричневого цвета. И меч. В ножнах. Пристёгнутый к поясу, который лежал тут же, на стуле.

Всё было его размера. Всё выглядело так, будто ждало именно его.

— Так, — сказал Тихон вслух. — Это уже интересно.

Он встал, осторожно подошёл к окну, отдёрнул штору. Солнце ударило в глаза. За окном был залив — синий, спокойный, с лёгкой рябью от ветра. Дальше сбоку виднелся берег, лес, а за лесом — горы, невысокие, но красивые. Небо чистое, осеннее, с тем самым светом, который бывает в ноябре, когда уже не лето, но ещё и не зима.

На стене висел календарь. Первое грудня. Тихон моргнул.

«Грудень... это ноябрь, что ли?» — подумал он.

Вчера был Хэллоуин — он помнил это смутно, как помнят шум за стеной. А сегодня — первое грудня. В другом мире. В чужом замке. В котором он почему-то чувствовал себя как дома.

«Это сон...,» — мелькнуло у него в голове.

Он ущипнул себя за предплечье. Больно. Настоящая, тупая боль.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, не сон. Что дальше? Где я?

Он вернулся к стулу, взял котту, повертел в руках. Ткань была мягкой, тёплой, пахла чистым деревом и немного дымом. Делать нечего, надо было во что-то одеться, не ходить же голым, и он оделся. Шоссы сели идеально. Башмаки оказались удобными, несмотря на дурацкие носы. Котта лёгла по фигуре, будто её шили на заказ. Тихон пристегнул пояс, поправил ножны. Меч был не тяжёлым — так, увесистым.

— Я либо сошёл с ума, — сообщил он пустой комнате, — либо вчера слишком много выпил. Но голова не болит. Значит, не пил.

Камин в спальне едва тлел, но в комнате было тепло. Тихон приложил ладонь к стене — та несла тёпло, ровно и мягко. Откуда-то из глубины шёл воздух, тёплый и сухой.

«Вентиляция, — подумал он. — Печь внизу, воздуховоды в стенах. Умно».

В углу спальни обнаружилась дверь. За ней — ванная. Тихон остановился на пороге и еле слышно присвистнул.

Мрамор. Настоящий, светлый, с прожилками. Ванна — глубокая, будто из античных терм. Умывальник — каменная чаша на витой ножке, а над ней — краны. Два. Латунные, тёплого золотистого цвета. Водопровод и канализация немного успокоили Тихона.

Он осторожно повернул один. Потекла вода. Тёплая, и она была именно той температуры, которая нужна, будто её специально грели к его пробуждению. Он неторопливо умылся, стараясь не намочить котту.

После этого он посмотрел на себя в обрамлённое мрамором зеркало — кристально чистое. Мужчина сорока лет, лицо знакомое, но будто чуть другое. Спокойнее. Моложе, что ли. Тихон потрогал подбородок. Щетина была, но не такая, как вчера. Будто он брился не здесь и не сегодня.

— Так, — сказал он. — Либо я сплю, либо я не сплю. Третьего не дано.

Он вернулся в спальню и подошёл к двери, ведущей к выходу. Дверь открылась сама. Не резко, не со скрипом, а мягко, будто кто-то придержал её с другой стороны и отпустил.

За дверью был большой зал-холл. Тихон не помнил его. Совершенно точно не помнил. И в то же время знал, что налево от спальни — библиотека, направо — гардеробная, а прямо рядом, проёмы лестничных проходов, ведущих в холл второго этажа.

Он обернулся назад.

На столике у двери стояла чашка. Чай. Ещё тёплый — пар поднимался лениво, как будто его только что налили. Тихон оглядел спальню. В ней никого не было. В холле — тоже.

Сквозняк прошёл по замку, лёгкий, тёплый, будто кто-то прошёл мимо и оставил за собой запах чая и старого дерева.

Тихон постоял, глядя на чашку. Потом медленно, очень отчётливо сказал:

— Ладно. Значит, так. Вчерашняя жизнь мне приснилась. А это — моя жизнь. Просто я её... подзабыл. Бывает. Или всё таки это сон?

Он взял чашку и пригубил. Чай был именно таким, как он любил. И это почему-то показалось ему важнее всего остального.

Тихон прошёл через холл к окну, держа чашку обеими руками. Чай был горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой — именно такой, как он любил. Мысль о том, что он этого не заказывал, он старательно отодвигал. Как и мысль о том, что двери открывались и закрывались сами.

Холл был большой, светлый, с высокими окнами. За ними было видно солнце, лес, горы. Пол — каменные плиты, отполированные до мягкого блеска. Стены — тёплый камень, местами завешенный гобеленами. Тихон пошёл в сторону башни и ловил себя на странном чувстве, что он не помнил этот холл, но знал, что за поворотом будет ниша со статуей, а дальше — лестница. Так и вышло.

Ниша была. Статуя была. Женщина с кувшином, лицо стёртое временем, но спокойное. Тихон кивнул ей, как старой знакомой, и сам усмехнулся.

Лестница башни оказалась широкой, каменной, с деревянными перилами. Она вела вниз, на второй этаж, и Тихон без колебаний пошёл по ней. Ноги снова знали дорогу лучше головы.

Холл на втором этаже был просторным. Правая и левая центральные лестницы сходились здесь, образуя что-то вроде площадки, упирающуюся в дверь. Он толкнул её и посмотрел в проём. Прямо оказалась комната приёмной, высокая, с резными створками потолков, мощным дубовым письменным столом и такими же шкафами. На правой стене приёмной была ещё одна дверь попроще, с медной ручкой. На левой — ещё одна.

Тихон посмотрел на левую дверь. Из-под неё тянуло теплом и лёгким запахом чая. Он постоял перед ней, подумал, поднял было руку, но опустил.

— Не буду, — сказал он тихо. — Мало ли.

Развернулся, пересёк комнату и толкнул правую дверь.

Кабинет оказался именно таким, каким он его смутно помнил — небольшой, уютный, с окном и балконом на залив. Стол у окна, кресло, полки с книгами, камин — уже горящий. А на столе — завтрак.

Тихон остановился. Завтрак был накрыт на одного, но выглядел так, будто его собирали с любовью. Грог — тёплый, в толстой керамической кружке, с палочкой корицы. Ветчина, нарезанная крупно, с лёгким блеском. Сыры — три сорта, один с плесенью, другой с травами, третий твёрдый, золотистый. Булочки — румяные, ещё тёплые, с хрустящей корочкой. И масло в маленькой маслёнке.

В этот раз почему-то было две чашки. Одна — его, с грогом. Вторая — пустая, чистая, будто её только что поставили.

Тихон сел. Взял булочку, отломил кусок. Тёплая, мягкая, с лёгким сливочным вкусом. Он жевал и смотрел на вторую чашку.

— Ладно, — сказал он. — Предположим, я тут не один. Предположим, что есть ещё кто-то очень вежливый. И очень тихий.

Он налил грога во вторую чашку — просто так, на всякий случай. Подвинул её чуть ближе к центру стола.

— Угощайтесь, — сказал он в пустоту. — Если вы вообще... едите.

Тишина послужила ответом, и только камин потрескивал своим горящим углём.

Тихон доел ветчину с булочкой и взял сыр с травами. Потом посмотрел на вторую чашку и вдруг вспомнил, как вчера — или в прошлой жизни — ел беляши у метро. Жареные, с прекрасной мясной начинкой, горячие, в бумажном пакете.

— А вот бы беляшей, — сказал он вслух, мечтательно. — Как у нас вчера.

Он даже не успел удивиться, что сказал это вслух, как на столе, рядом с сыром, появилось блюдо. На блюде — жареные пирожки. Румяные, с хрустящей корочкой, с капустой внутри. Не беляши — пирожки. Но горячие. И пахли именно так, как надо.

Тихон засмеялся. Впервые за всё утро — по-настоящему, легко.

— Не то, — сказал он, откусывая пирожок. — Но то, что надо.

Он съел один. Потом второй. Пирожки были именно теми, которых он хотел, хотя он и просил другое. Это было странно и приятно одновременно.

Когда он потянулся за третьим, то заметил на краю стола, чуть в стороне от второй чашки, — маленькое блюдце. На нём лежала салфетка. Аккуратно сложенная. И салфетка эта была не из его набора — мягкая, с лёгкой вышивкой по краю. Тихон посмотрел на неё. Потом на вторую чашку, которая, вдруг, оказалась пустой. Потом на дверь.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За завтрак.

Камин щёлкнул огнём. Ветерок прошёл по кабинету, тёплый, лёгкий, и замер.

Тихон откинулся в кресле, взял пирожок и улыбнулся.

— Ладно, вероятно, с голоду не помрём, — сказал он. — Будем осваиваться.

Выход из замка Тихон нашёл сам — хотя, если честно, это он тоже «нашёл» примерно так же, как всё остальное — по наитию, ноги сами вынесли.

Холл первого этажа был огромным, с высоким потолком и тёмными балками. У дальней стены — большие двери, окованные железом, но не тяжёлые на вид.

Когда он подошёл к ней — дверь открылась. Сама. Мягко, без скрипа.

В лицо ударил свежий воздух — солёный, прохладный, с запахом водорослей и мокрого камня. Тихон вышел на крыльцо и остановился.

Двор был вымощен камнем, блестящим приятно светлыми бликами, на солнце. Слева расположилось крыло зимнего сада с большими окнами. В них виднелись, низкорослые яблони с редкими плодами, кусты, какая-то трава, ещё зелёная и цветы. Справа — крыло конюшни, пустое. Впереди башня с открытыми воротами и поднятой решёткой. За ними дорога, уходящая вниз, к морю.

Он пошёл по ней. Ноги шагали уверенно, будто знали эту дорогу наизусть. Камни под башмаками были гладкими, отполированными временем и ветром.

Залив открылся внезапно. Тихон вышел из-за поворота скалы — и замер. Вода была синей, спокойной, с лёгкой рябью. Солнце стояло высоко, но светило мягко, по-осеннему. Над водой кричали чайки — не резко, а как-то по-домашнему, будто здоровались. Ветер дул ровно, тёплый, без холода.

Тихон спустился к самой кромке воды. Присел, потрогал воду рукой. Холодная, но не ледяная. Он выпрямился, посмотрел на замок. Тот стоял на скале, красивый, светлый, с высокими башнями, и почему-то казался довольным.

— Ладно, — сказал Тихон. — Проверим. Сон это, или что?

Он посмотрел на яблоню рядом с собой. Одно яблоко висело низко, красное, наливное. Тихон сосредоточился, представил, как оно падает ему в руку, и сказал:

— Яблоко. Сюда.

Яблоко сорвалось. Но не в руку — упало на землю, в двух шагах от него. Тихон поднял его, повертел. Красное, с бочков, тёплое от солнца. Он потёр его об котту, и откусил. Сладкое, с лёгкой кислинкой.

— Работает, — сказал он. — Но не идеально.

Он поднял камень с берега. Маленький, гладкий. Размахнулся и кинул над водой. Камень пролетел метра три, отскочил один раз от воды, и плюхнулся. Тихон нахмурился. Он бросал лучше. Он точно бросал лучше.

— Здесь тише, — пробормотал он вслух. — На землях замка — сильнее. За пределами — как... как через вату.

Он ещё раз бросил камень — тот же результат. Потом вернулся к яблоне, попросил второе яблоко. Оно упало чуть ближе, но всё равно не в руку. Тихон вздохнул.

— Понял. Не всё сразу. Или как? Во снах вроде бы желания должны исполняться. Или таки не сон?

Он пошёл вдоль берега, просто так, без цели. Ветер дул в спину, будто подталкивал. Чайки перекликались. Вода шуршала о камни. Все было хорошо.

И тут он увидел следы.

Они были у самой кромки воды, на влажном песке. Аккуратные, небольшие, с чётким отпечатком — не босые. Мягкие, будто подошва была бархатной. Следы шли ровно, один за другим, и вели к воде. Тихон присел, потрогал отпечаток пальцем. Песок был влажным, но сам след уже начал подсыхать — значит, оставлен недавно.

Он пошёл по ним. Следы вели к воде, к самому краю, и там обрывались. Просто заканчивались — как будто человек шагнул в воду и не оставил больше ничего.

Тихон постоял немного, глядя на воду. Потом обернулся.

Замок стоял на скале, светлый, тёплый, с высокими окнами. И на миг ему показалось, что в одном из окон, на втором этаже, кто-то стоит. Нечётко, будто сквозь дымку. Он прищурился — окно было пустым.

Ветер снова толкнул его в спину. Тихон усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Домой так домой.

Он пошёл обратно по дорожке, и всё время чувствовал, что за ним смотрят. Не враждебно. Просто смотрят.

Тихон неспешно шёл обратно по дорожке, и ветер снова дул ему в спину — мягко, будто подгонял его. Солнце уже перекотилось к зениту, свет стал всеобъемлющим, длинным, золотистым.

Замок на скале выглядел тёплым и гостеприимным, и Тихон поймал себя на мысли, что рад этому месту.

Он начал было поднимался по каменным ступеням, ведущим к замку, и вдруг остановился. Мысль пришла внезапно, как будто кто-то шепнул на ухо. Не «я хочу летать», а «я умею летать». Просто, спокойно, как вспоминают, что умеешь плавать или ездить на велосипеде.

Тихон посмотрел на лестничную дорожку впереди. Потом на небо. Потом снова на дорожку.

— Да ну, — проговорил он. — Не может быть.

Но желая проверить, он разбежался. Три шага, четыре. Подпрыгнул. Взмахнул руками.

И полетел.

Не высоко — метра два над землёй, не больше. Ветер ударил в лицо, сердце ухнуло. Тихон засмеялся — громко, от неожиданности, — и чуть не врезался в стену скалы. Он выставил руки, оттолкнулся, взмыл выше, и мир качнулся — залив мелькнул слева, лес справа, замок прямо, и потом внизу, под ним.

— Я летаю! — крикнул он в пустоту с хохотом. — Я, сорокалетний мужик, летаю! Это сон!

Он сделал круг над башнями замка, неуклюже, как учатся ходить, и приземлился на балкон главной башни — донжона. Ноги коснулись камня, колени чуть подогнулись. Тихон выпрямился, тяжело дыша, и улыбнулся.

Балкон был каменный, с невысокими перилами, увитыми чем-то сухим, осенним. Отсюда открывался вид на всю округу — залив, берег, лес, горы на горизонте. Красиво так, что дух захватывало.

И тут он увидел башню.

Она стояла на маленьком островке в море, отдельно от замка. Высокая, тонкая, из тёмного камня, с острым шпилем. А от замка к ней вёл мост — нет, не мост, а акведук. Каменные арки, ровные, красивые, будто из древнего Рима. Они тянулись через воду и упирались в стену башни.

В сердце что-то тихо кольнуло. Тихон смотрел на башню и чувствовал странное. Не страх. Не любопытство. Что-то знакомое. Будто он знал это место. Будто там что-то было. Или кто-то.

— Магическая башня, — сказал он вслух, и слово прозвучало правильно. — Ну конечно. У меня же замок. А при замке — башня. Всё логично.

Он постоял ещё немного, глядя, как солнце уходит за шпиль башни. Потом обернулся и пошёл внутрь — в свой кабинет.

В кабинете было тепло. Камин горел, грог на столе уже остыл, а пирожки были съедены. Тихон подошёл к столу, чтобы убрать чашку, и заметил на столе лист бумаги. Сложенный, аккуратный. Рядом с пустой второй чашкой.

Он развернул его.

Почерк был женский. Ровный, живой, с лёгким наклоном. Буквы будто торопились, но не сильно.

«Не спеши. Освойся. Я рядом».

Без подписи.

Тихон перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на вторую чашку, на пустое кресло напротив, на дверь.

— Я рядом, — повторил он тихо. — Значит, всё-таки не один.

Он положил записку на стол, придавил её чашкой, чтобы не улетела. Подошёл к окну. Башня на островке потемнела в надвигающемся мраке туч, и мост-акведук тянувшийся к ней, как нить, накрыла тяжёлая тень.

— Завтра, — сказал Тихон. — Завтра пойду туда. Если ещё раз приснится этот сон.

День тянулся почему-то медленно. Сон всё почему-то не думал заканчиваться. Тихон сидел в кабинете у окна, вертел в руках записку и смотрел на залив. Солнце вновь выглянуло из-за туч, и его свет был ярким, почти праздничным, но это почему-то начинало раздражать Тихона. Он перечитал записку в третий раз.

«Не спеши. Освойся. Я рядом».

— Ага, — сказал он. — Рядом. Только где?

Он отложил бумагу и потянулся за чашкой с остывшим грогом. Тихон сделал глоток и вдруг замер.

Мысль пришла не постепенно, а как-то сразу, как удар. Он вспомнил. Не «подумал о ...», а именно вспомнил — свою квартиру, кухню, телефон на столе, утренний кофе, метро, работу, беляши у метро. Всё это было настоящим. Не сном, не выдумкой. Настоящим.

А это ? Вокруг него. Тоже настоящее или сон?

Тихон поставил чашку. Руки дрогнули.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Это сон. Это всё сон. Я сейчас проснусь.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Он посмотрел на левую руку — шрама не было. Потёр место. Чисто. Он вскочил, подошёл к окну, к другому окну, к двери. Замок был настоящим. Камень был настоящим. Ветер за окном был настоящим.

— Где я? — сказал он громко. — Где я, чёрт возьми?!

Сердце бешенно заколотилось. Дыхание сбилось. Он попытался вдохнуть глубже, но ничего не получилось. В груди стало тесно, будто кто-то сжал её. Тихон схватился за край стола.

— Я в другом мире, — сказал он вслух, и голос сорвался. — Я в другом мире. Один. Никто не знает, где я. Я не знаю, где я. Я не знаю, как вернуться. Я...

Он замолчал. Потом ударил ладонью по столу — раз, другой.

— Верните меня! — крикнул он в пустоту. — Эй! Кто-нибудь! Верните!

Его крик не отдался эхом в комнате и его поглотила вязкая тишина, изредка нарушаемая потрескиванием камина.

Тихон осел на пол у кресла. Спина к стене, колени подтянуты. Сердце всё ещё билось часто, но уже не так. В голове было пусто и гулко.

— Один, — сказал он тихо. — Совсем один. Это не сон.

И тогда пол качнулся. Мягко, будто кто-то придержал его. Тихон хотел встать, но не смог. Глаза закрылись сами.

Он пришёл в себя в спальне — но уже не на полу. Его уложили на кровать. Под головой была подушка, поверх — тёплый плед, мягкий, с лёгким запахом трав. Рядом, на тумбочке, стояла чашка горячего чая.

Тихон сел. Голова кружилась, но не сильно. Он посмотрел на чашку, идущий от неё пар, потом на тумбочку. На ней лежала записка. Новая. Почерк тот же — женский, ровный, живой.

Он взял её.

«Прости. Я не хотела, чтобы так вышло. Ты не сошёл с ума. Ты не спишь. Это Лемурия, и это твой замок.

Ты здесь потому, что так надо. Я не могу объяснить всё сразу — не потому, что скрываю, а потому, что ты ещё не готов слушать.

Ты не один. Я рядом. Меня зовут Элира. Я кастелян этого замка. И я ждала тебя дольше, чем ты можешь себе представить.

Пей чай. Он тебя успокоит. Отдохни. Завтра я покажусь. Обещаю. Э.»

Тихон перечитал записку. Потом ещё раз. Потом посмотрел на чашку, взял её, сделал глоток. Чай был горячий, крепкий, с медом. Именно такой, как он любил.

— Элира, — сказал он тихо. — Значит, Элира.

Он откинулся на подушку, накрылся пледом и закрыл глаза. Снова дышалось легко.

— Ладно, — сказал он. — Завтра. Договорились. Если проснусь здесь. Кто такая Элира и что ей нужно от меня?

И, сам того не заметив, уснул.