Волшебная самоволка. Книга 2. Барабан на шею!

Пролог

В тёмной-тёмной комнатушке, слегка освещённой свечами, сидели и беседовали три престранные персоны — хозяйка да два посетителя.

Хозяйка, покрытая пепельно-серой шерстью особа, имела копыта на ногах, пару рогов на макушке и бледно-розовый пятачок. Старая чертовка была облачена в простенькое платье. В проворных мохнатых руках мелькали вязальные спицы.

Посетители, обыкновенные люди, были странны тем, что находились в обществе нечистой силы. Нечасто встретишь мужика сорока трёх лет и восемнадцатилетнего парня, болтающих с древней бесовкой.

Пока мужик и чертовка ожесточённо препирались, хозяйка обвиняла собеседника в том, что он выдавал себя за Повелителя Тьмы без всяких на то оснований, а тот твердил о досадном недоразумении, парень затравленно оглядывал комнатку. Без окон, без дверей — это как раз про неё...

Молодого человека звали Колей Лавочкиным. Он был долговяз, худ и русоволос. Одежда его мало подходила к имени — не каждый Коля Лавочкин расхаживает в старинных панталонах, камзоле и туфлях, далеко не каждый. Ещё большее несоответствие возникало между нарядом и родом Колиных занятий — парень был рядовым срочной службы.

Мужчина, споривший с бесовкой, являлся прапорщиком, был командиром хозяйственного взвода и служил в том же батальоне охраны ракетной части, что и Лавочкин.

Как попали русские ракетчики в бесовские апартаменты? О, это долгая история, тянущая на отдельную книгу. Вкратце дело обстояло так.

Рядовой-первогодок Лавочкин, стоявший на Посту Номер Один в новогоднюю ночь, вместе с автоматом и полковым знаменем провалился в загадочную воронку. Очутился он в сказочном мире — мире великанов и драконов, монархов и магов, принцесс и рыцарей. В двух королевствах — Вальденрайхе и Наменлосе — Коля, совершив немало подвигов, приобрёл популярность под именем Николаса Могучего и даже стал бароном.

Самым замечательным Колиным открытием стали безграничные волшебные свойства полкового знамени. Оно исполняло любые желания рядового.

Прапорщик Дубовых последовал за Лавочкиным случайно. Павел Иванович, или Палваныч, захотел догнать самовольно покинувшего пост солдата и вернуть полковую реликвию на место. На долю прапорщика выпало ничуть не меньше приключений. Дубовых сидел в тюрьме, женился, получил в услужение чёрта и встретил женщину своей мечты — колдунью Хельгу Страхолюдлих. Многие считали Палваныча Повелителем Тьмы.

Когда же, наконец, прапорщик настиг рядового, они исчезли на глазах изумлённых войск двух королевств. Почему? Да потому что послали друг друга к чёртовой бабушке.

Вот и сидели теперь вояки напротив старой бесовки...

Палваныч ничуть не стушевался, ввязался в долгий спор с хозяйкой, а Коля Лавочкин уже через пару минут понял: если и возможно покинуть жилище чертовой бабушки, то только с её дозволения. Парень пожелал исчезнуть вместе с прапорщиком из комнаты, но ничего не произошло. Безотказное волшебное знамя не действовало!

«А ведь это мой самый любимый трюк — перемещаться в пространстве, — подумал солдат. — Неужели магия знамени исчерпана?»

Он распахнул камзол и уставился на живот. Полотнище было обмотано вокруг торса. Всё такое же красное, бархатное... Будто Лавочкин мог увидеть что-то иное.

— Что, юноша, не работает знамя-то? — хохотнула чертовка, отрываясь от перепалки с Палванычем. — Ещё бы оно тут действовало! Мы же с вами в Преисподней. Здесь священные артефакты не в силе. Правда, и я вам не причиню вреда — презренная тряпка вас защищает. Я проверяла, не сомневайтесь.

— О чём это она? — Дубовых прищурился.

Голос его походил на хриплое хрюканье, но рядового это обстоятельство совсем не веселило.

— Дело в том, товарищ прапорщик, — начал парень, осторожно подбирая слова, — что знамя нашего полка волшебное.

— Ты мне мозги не компостируй! — хмуро велел Палваныч. — Нечего мне тут компостировать!

«Вот уж воистину, нечего», — отметил солдат.

— Сперва у него воронки в полковом Красном уголке, потом чудеса всю дорогу, теперь, ни с шута, знамя волшебное! — рычал прапорщик. — Не смей наводить карикатуру на святое, молокосос! Ты ещё под табуреткой ползал, когда наши отцы...

— Довольно! — продребезжала чёртова бабушка.

— Ещё бы ты не была довольна! — Дубовых переключился на хозяйку комнатушки. — Тут святое грязными лапами цапают, а ты, ядрёна Матрёна, и рада!..

— Хватит, — властно сказала чертовка, тряся спицами. — Ты слишком громко себя ведёшь. Вон, аж петли спутала из-за тебя, боров окаянный.

Надо признать, бесовка весьма точно охарактеризовала внешность прапорщика. Это был толстый коротышка, чья голова, казалось, росла прямо из плеч, а поросячье щетинистое лицо глядело на мир маленькими злыми глазками. Если бы кто-то решил снять кино о человекокабанах, то Палваныч наверняка прошёл бы кастинг на главную роль.

Чертовка отложила вязание.

— Всё. Я вас выгоняю. Надоели, — проворчала она.

— А где выход? — спросил Коля.

— Чтобы избавить меня от своего докучного присутствия, задуйте любую из этих свеч, — хозяйка показала на пару канделябров.

— И куда мы попадём?

— А я откель знаю? — чертовка хитровато улыбнулась, обнажив жёлтые, подёрнутые кариесом клыки. — Одна свеча приведёт вас домой, другая в то место, откуда вы ко мне попали, остальные... В пекло, в океан, в королевство Дробенланд[1]. Или в Вальденрайх[2]? Не важно. Дуйте, не стесняйтесь.

— Ты, старая, совсем обездоленная на голову что ли?! — возопил Дубовых. — Живых людей в пекло!

— Вовсе не обязательно, — нечистая потешно сморщила пятачок. — Шанс из шести. Давайте, не тяните. Отвыкла я за последние века от человеческого общества. Суетные вы. Да и вздремнуть пора.

— А других выходов нет? — с надеждой поинтересовался Коля.

— Нет.

Прапорщик и солдат подняли с пола походные мешки, пошли к столику, на котором стояли канделябры.

— Так... — Палваныч почесал подбородок. — Считаю необходимым дунуть в свечу номер три.

— С какой стороны, товарищ прапорщик? — спросил Лавочкин.

— Не умничай!

Чертовка сочувственно вздохнула.

— Эх, юноша, не завидую я тебе. С таким занудой...

Прапорщик Дубовых дунул со всей дури на третью слева свечу.

Фитиль погас, выпустив вверх облачко сизого дыма.

Яркий свет ослепил россиян, а в уши ворвались конский топот, крики, удары стали о сталь.

Проморгавшись, Палваныч и Коля увидели, что находятся в самой гуще сражения.

О, это был не потешный бой, какие устраивают военно-исторические клубы, а реальная сеча, в которой встретились две армии. Кавалерия, пехота, лучники... Кровавая толчея, падающие под копыта лошадей воины... И посреди — два безоружных пришельца.

На Палваныча во весь опор нёсся конь, всадник-меченосец оскалился в безумной ярости. Коля вцепился в плечо прапорщика и проорал пожелание полковому знамени:

— Прочь отсюда!

Волшебная реликвия снова работала.

Но...

За миг до исчезновения с поля боя парень почувствовал резкую боль в боку.

Лавочкин всё ещё держался за Дубовых. Они очутились в маленьком овражке. Вокруг был лес. Издалека доносился шум битвы.

Было утро. Прохлада щекотала кожу. Обильная роса попадала с травы на туфли и брючины, оставляя мокрые пятна.

— Никак не привыкну к этим фокусам с перемещениями, — пробормотал прапорщик.

Солдат выронил мешок и схватился за бок.

В нём торчала длинная стрела.

Парень разжал ослабевшие пальцы, выпуская плечо Палваныча, и рухнул наземь.

[1] Droben - наверху, Land – страна.

[2] Wald – лес Reich – королевство.

Глава 1. Герой в прологе не погибнет, или Задача со множеством неизвестных, причём вооружённых

— Рядовой Лавочкин... Рядовой Лавочкин...

Автомат на плече, парадная форма... Коля стоял в полковом Красном Уголке — комнате, где начались его приключения. На стенах висели привычные плакаты и стенды, рассказывающие об истории части. За окном бушевала ночная вьюга.

Парень обернулся. Сзади, под плексигласовым колпаком, покоилось знамя.

Пост номер один...

Солдата посетила предсказуемая, но логичная мысль: «Неужели приключения и чёртова бабушка мне приснились?»

Распахнулась форточка, в комнату ворвался колючий снежный ветер. Порыв хлестнул Колю по щеке.

— Рядовой Лавочкин... — снова позвал еле слышный голос.

Закрыв форточку, хмурящийся парень вернулся на пост.

— Рядовой...

— Кто здесь? — солдат, наконец, осознал, что к нему обращаются.

— А ты как думаешь? Я это. Знамя N-ского ракетного полка.

— Ты?!

— Ладно, брось изумляться. У нас мало времени. Не уберёг ты меня, рядовой Лавочкин. Продырявили нас с тобой. Даже не знаю, кому хуже эта стрела сделала. У тебя-то одна рана, а во мне, в несколько раз свёрнутом... Постарайся впредь не давать меня в обиду. Ты всё хорошо делал до сегодняшнего дня и признай, я тебе подсобляло самым идеальным образом... Хм, было весьма интересно! Помню, как только я в этот мир попало, из соображений юмора сразу патрон тебе наколдовало, дескать, пора стреляться. Потом, правда, с тобой веселее стало. На лютне неплохо у нас получалось играть...

— Слушай, хватит воспоминаний, а? Мы домой попадём? Ты мне поможешь?

— Будь оптимистом! Я, к примеру, верю, мы обязательно вернёмся домой, но должно тебя огорчить — рана уменьшила мои силы.

— Почему?

— Неглупый, вроде, парень, а вопросы задаёшь глупые... Если в тебе дырку проделать, у тебя сил прибавится? Вот и у меня тоже нет. Пожалуй, перенос в пространстве, позволивший вам с прапорщиком покинуть поле сражения, был последним. Теперь придётся тебе топать ножками.

— А летать смогу?

— Очень недолго. Видишь ли, нарушение целостности лишило меня главного преимущества. Раньше я действовало без подзарядки, сколь угодно долго. Теперь же мне необходимо отдыхать, как и любому магическому предмету мира, в который мы попали. И, кажется, я слегка... приболело. Так что не сильно на меня полагайся, рядовой.

— Вот жалость-то, — проговорил Коля.

— Следует отметить хитрость старой бестии, закинувшей нас в самую гущу боя. Я знаю, это не случайность... Никогда не верь чертям, парнишка.

— А восстановить, ну, залечить тебя никак нельзя?

— Теоретически возможно. Практически — не знаю. А вот тебя я вылечу, но потрачу много энергии и буду долго заряжаться.

— Вот ведь засада! — солдат ударил кулаком по ладони.

— Хватит сокрушаться! — голос знамени стал жёсток. — Ты неплохой человек, только чересчур уж склонный к панике. А! Вот ещё что ты должен обязательно выполнить: не передавай меня никому, тем более своему спутнику. У него рыльце в пушку.

Постовой улыбнулся. Полковая реликвия и та сравнивала Палваныча с кабаном.

— Моя магия — это отдание долга вам, людям. Тысячи солдат отдавали мне честь. А сколько вас несло круглосуточный караул! За уважение нужно платить. А значит, и хранить меня должен не ворюга какой-нибудь. Вот так-то, рядовой Лавочкин...

— ...Рядовой Лавочкин! — орал прапорщик Дубовых, хлеща парня по бледным щекам. — Подъём, Хейердалов сын!

Коля разлепил веки и ощутил себя лежащим в овраге. Над солдатом склонился сопящий Палваныч.

— Ох, ё! — выдохнул прапорщик. — Ну, ты меня испугал, салага.

Дубовых поводил перед Колиным носом стрелой.

— Думал, тебя проткнуло. А она возьми да и выпади из тебя. Будто что-то ее выдавило. Правда, в знамени дырка осталась... Но твоей кровищи вроде нету.

Парень взялся за бок. Внутри неприятно зудело.

— Вставай уже, — Палваныч отошёл в сторону. — Нечего разлёживаться. Устроил себе санаторий-профилакторий, меня напугал.

— Сейчас, — прошептал солдат.

— Эй, молокосос! — прикрикнул прапорщик. — Это приказ. Подъём, твою дивизию!

Коля медленно поднялся на ноги, скинул камзол, размотал знамя.

На боку краснел и пульсировал свежий маленький рубец.

Дубовых присвистнул.

— Да на тебе всё, как на собаке, зарастает!

Лавочкин переключил внимание на красное полотнище. Да, шесть маленьких отверстий... «Не уберёг ты меня».

— Спасибо, — шепнул Коля.

— Не за что, — буркнул Палваныч.

Аккуратно свернув знамя, солдат снова обмотал его вокруг торса, надел камзол и вдруг зашатался.

— Можно сесть, товарищ прапорщик?

Дубовых кивнул, пристально глядя в белое лицо парня.

— Сядешь. Ты у меня обязательно сядешь, — ворчливо пообещал Палваныч. — За самовольное оставление расположения части с личным оружием и полковым знаменем.

Откинувшись на поросшую травой стенку оврага, Лавочкин почувствовал себя лучше.

— Товарищ прапорщик, думаете, я сам сюда провалился? А вы как тут очутились? По заданию центра?

— Ты что, рядовой, меня в шпионаже подозреваешь?! — взревел Дубовых, трепеща широкими ноздрями. — Сам, скотобаза такая, продался! Слышал я твою бойкую немецкую речь, продажное рыло!

— Но и вы говорили по-немецки!

Мир, куда угодили прапорщик и солдат, был потрясающе похож на мир сказок братьев Гримм, и его обитатели говорили на немецком языке. Как же удивились россияне, когда совершенно без подготовки заговорили на нём же, хотя сроду его не знали!

— Ладно, отставить, — предпочёл сменить тему Палваныч. — Это точно не твои радиотехнические фокусы? Я ведь знаю, ты учился в техническом вузе.

— Нет, на первых полутора курсах, которые я проучился, дырявить пространство и сбегать в сказочные миры не учили, — с печальным сарказмом сказал Лавочкин.

— Значит, это американские происки врага, — заключил Дубовых.

— Отчего же, товарищ прапорщик? А если оно само?..

— «Само»... — передразнил Палваныч, наклоняясь к лицу солдата. — Ты подвергаешь сомнению мои выводы? Выводы командира? А ведь я тебе, щегол, больше, чем командир. Я тебе в нынешних условиях отец, мать и даже тёща!

Дубовых скосил глаза к уху, силясь понять, что это он от себя услышал.

Коля с интересом наблюдал за подвигом прапорщицкого интеллекта.

— И меня, рядовой Лавочкин, по большому счёту не интересует, как нас сюда и кто. Я, сынок, домой хочу. Сечёшь?

— Секу.

— Вот. Вернуться бы... У тебя есть стоящие соображения?

— Товарищ прапорщик, похоже, нам нужно найти колдуна... — начал солдат, но командир прервал его:

— Ты, типа, издеваешься?! Давай ещё к цыганке сходим!

— Нет, вы не так поняли! — отчаянно залепетал Коля. — Конкретного колдуна, Тилля Всезнайгеля.

Палваныч знал, о ком шла речь. Придворный волшебник королевства Вальденрайх помогал Лавочкину бегать от тёмного магического ордена... возглавляемого прапорщиком. Всего день назад! Запутанная история, но кто старое помянет...

— На кой нам твой Всезнайгель? — подозрительно спросил Дубовых.

— Он делал расчёт, пытаясь выяснить, как мы сюда попали и можем ли вернуться. Это очень громоздкие вычисления. Надеюсь, он их закончит. Обязательно надо к нему попасть!

Слегка поразмыслив, Палваныч хлопнул Колю по плечу.

— Эх, рядовой. Салага ты, бритый гусь. Вот что значит первогодок! Не умеешь правильно поставить тактику стратегии. Главнейшей нашей целью является что? Определение места своего положения. А положение у нас интересное... Ага. Второй задачей будет поиск твоего колдуна. Ферштейн?

— Так точно, — без энтузиазма откликнулся Лавочкин.

Он подумал: «Наверное, это свойство всех начальников — добавить какую-нибудь очевидную мысль и нагло выдать твоё предложение за своё».

— А раз «так точно», то хрен ли ты рассиживаешься? — осклабился прапорщик. — Вперёд!

Коля испытал чувство наподобие ностальгии. Предыдущие двадцать два дня, которые он провёл вне общества Палваныча, или, как его называли в полку, Болваныча, отучили солдата от командно-подневольного образа жизни. К хорошему привыкаешь быстро. Банально, но факт.

С неподобающим возрасту кряхтением Лавочкин встал и полез из оврага.

Сзади пыхтел Дубовых.

Овраг располагался у подножья холма, заросшего берёзками.

Шагов через пятьдесят рощица кончалась, и начиналось поле. То самое, где шла ожесточённая битва.

Подразделения, полчаса назад показавшиеся путешественникам армиями, были куда скромнее, не больше шести десятков человек с каждой стороны. Один отряд выступал под оранжевыми штандартами, на которых красовался герб — единорог, протыкающий брюхо медведя. Его противники подняли косо раскроенные голубые знамёна с изображением медведя, ломающего хребет единорогу. Коля окрестил первых рогоносцами, а вторых медвежатниками.

Рогоносцы и медвежатники отличались друг от друга лишь цветами флагов. Большинство воинов было экипировано необычайно плохо: жалкое подобие меча, рваная кольчуга, деревянный щит. Лучники выглядели чуть солиднее, и лишь немногочисленная кавалерия действительно походила на профессиональную.

Ожесточённый бой подходил к концу. Медвежатники победно взвыли, рогоносцы дрогнули и начали отступление. К счастью россиян, не в рощу.

— Да, — протянул Палваныч. — Пожалуй, сейчас с расспросами к ним лучше не соваться.

Рядом зашевелился куст. Прапорщик и солдат сразу же заприметили фигуру человека, прятавшегося за высокими кустами можжевельника.

— Руки вверх! — гаркнул Дубовых, краем сознания отмечая, что вновь кричит не на родном языке, а «хэнде-хохает».

Над кустом поднялись дрожащие руки.

— Встать! — скомандовал прапорщик.

Палваныч удовлетворённо хмыкнул — в можжевельнике скрывался дезертир. Темноволосый остроносый мужичонка в длинной кольчуге поверх холщовой рубахи испуганно смотрел на пленителей. Суетливые глазки метались от прапорщика к солдату и обратно. Мужичок, похоже, впал в ступор. Наверняка недоумевал, чего это он сдался двум безоружным странникам. Прапорщик счёл его классическим трусом.

— Кто такой? — рявкнул Дубовых.

— Ференанд, — проблеял мужичонка.

— Фердинанд?

— Нет, Ференанд.

— По-моему, один хрен, — прапорщик пожал плечами. — Из чьего войска сбежал?

— Барона фон Косолаппена[1], — дезертир гневно топнул. — Только не сбежал, а затаился в засаде.

— Угу, охотно верю, — тихо прокомментировал Лавочкин.

— С кем воюет твой барон? — продолжил допрос Палваныч.

— Мой барон? — Ференанд слегка улыбнулся. — С бароном Лобенрогеном[2].

— А причём тут икра? — удивился Коля.

— Есть легенда об икринке, которая дала жизнь их роду. Во владениях ненавистного барона имеется богатейшее озеро. А единорог на гербе...

— Хватит, — прапорщик прервал экскурс в историю рыбовладельца. — Что за государство тут у вас?

— Откуда вы такие взялись?! — Ференанд вытаращился на россиян.

Люди, находящиеся почти в центре страны не знали, где находятся!

— Откуда-откуда... От верблюда, — по-военному плоско сострил Палваныч. — Отвечай на поставленный вопрос, контра недобитая.

— Королевство Дробенланд.

— В честь феодальной раздробленности, — сообразил Коля.

— Нет, просто располагаемся на плоскогорье, — объяснил дезертир.

— Отставить географию, — отрезал прапорщик. — Нет! Отставить «Отставить географию». Далеко тут до этого, как его?..

Дубовых повернулся к Лавочкину, ища подсказки.

— До Вальденрайха, — не подвёл парень.

— Так это вам надо на восток и чуть-чуть на юг. Спуститесь с нашего плоскогорья, попадёте в Драконью долину. Если вас не сожрут драконы, то пересечёте её и попадёте в Пограничный лес. Сразу за ним — Вальденрайх.

— А можно не через драконов? — поинтересовался Палваныч.

Оказалось, можно. Ференанд отметил, что в обход дорога будет дольше. С какой стороны не обходи, придется пересекать два государства. Южный путь не вдохновлял, поскольку лежал через Чёрное королевство.

Коля объяснил прапорщику, почему не стоит соваться в эту загадочную страну. Парень знал, что Чёрным королевством заправляет злой могущественный маг Дункельонкель, или Дядюшка Тьмы. Чёрное королевство было полностью закрытым образованием с репутацией, достойной названия. Никто ещё не покидал его пределов. Ни дипломатические миссии, ни простые граждане, ступавшие на его территорию.

Палваныч согласился, что северный путь намного безопаснее. Предстояло покинуть Дробенланд, пересечь царство Дриттенкёнихрайх[3] и уже известный путешественникам Наменлос.

— Нам сюрпризов не надо, мы и так от неожиданности к непредвиденности живём, — глубокомысленно изрёк прапорщик Дубовых.

— А где Дриттенкёнихрайх? — спросил Коля.

— На северо-востоке, разумеется, я же объяснял, — проворчал Ференанд.

— Ты не умничай, а пальцем покажи, — велел Палваныч.

Дезертир ткнул в сторону, куда отступили рогоносцы барона фон Лобенрогена.

— Рядовой Лавочкин, за мной, — скомандовал прапорщик.

— На вашем месте я бы не стал торопиться, — неожиданно сурово процедил Ференанд и присвистнул.

Из-за кустов, кочек и поваленных деревьев выступили воины. Среди них — несколько лучников.

Прапорщик почувствовал себя весьма неуютно, покраснел, забормотал под нос что-то непечатное.

Ференанд победно улыбался.

— Ты не дезертир, — заключил Коля.

— А я и не говорил, что дезертир. Я говорил, что в засаде.

— Ну и кто ты такой? — опомнился Палваныч.

Один из воинов провозгласил:

— Перед вами барон Ференанд фон Косолаппен. Преклоните колени.

— Да-да, — барон театрально взмахнул рукой. — Лучше преклоните коленки-то, иначе мои слуги вам их преломят.

— Рядовой Лавочкин, приказываю переместить нас отсюда посредством твоего фокуса, — прошептал Дубовых.

— Извините, товарищ прапорщик, но фокус не удастся. Магия потеряла силу, — прошелестел Коля, преклоняя колено.

— Встань, салага! — взревел Палваныч. — Ещё никогда русский солдат не унижался перед ихним бароном!

Подбежавший сзади воин пнул прапорщика по ноге, и тот упал на колени, хрюкнув от боли.

— Вообще-то, это довольно популярный ход — переодеваться простым солдатом, — сказал Косолаппен. — Мой герольд возглавил основные силы, а я бы ударил в тыл, если бы самодовольный выскочка Лобенроген потеснил моё войско. Разведчики неведомого врага, вы арестованы.

— С чего вы взяли, что мы разведчики? — возмущённо воскликнул Лавочкин.

— Вы не ведаете, где оказались. Значит, вы появились тут, чтобы высматривать, вынюхивать, выслушивать. Разве нет?

Коля умилился логике барона.

— Вам приходилось когда-нибудь иметь дело со шпионами, которые понятия не имели, где и за кем они шпионят?

Ференанд в замешательстве почесал кончик острого носа.

— Признаться, вы первые разведчики, с которыми мне довелось столкнуться.

— А если предположить, что мы странники, попавшие к вам совершенно неожиданным образом? — продолжил атаку Лавочкин, коль скоро Палваныч предпочёл молчать и растирать ушибленное бедро.

— С луны свалились? — хмыкнул Косолаппен.

— Почти, — парень улыбнулся.

— И как вас зовут?

— Это товарищ прапорщик, — представил Дубовых солдат.

— Товарищ Прапорщик, да? — переспросил Ференанд, неприятно смеясь. — А ты, значит, барон Николас, не иначе! Ну и наглость!

Теперь вместе с предводителем хохотали и воины.

— Чего тут смешного? — подал голос Палваныч.

— А то, — не прекращая ржания, ответил Ференанд, — что Николас Могучий и колдун Товарищ Прапорщик извели друг друга в Наменлосе два месяца тому назад!

— Два месяца?! — хором выдохнули Лавочкин и Дубовых.

По их ощущениям, с момента их исчезновения из Наменлоса прошло не больше трёх часов. Часов!

— Естественно, два месяца, — повторил Косолаппен. — И раз уж они были врагами, то никак не расхаживали бы на пару.

— Всякое бывает, — буркнул прапорщик.

Теперь барон Ференанд не сомневался в том, что перед ним шпионы-самозванцы. Их неумелое враньё забавляло, и Косолаппен намеревался выслушать все байки до конца.

— Где же вы околачивались последние два месяца, развесёлые мои господа? — лукаво щурясь, спросил Ференанд.

— У чёртовой бабушки, — выпалил Коля.

— Не груби, щенок! — жёстко сказал барон.

— Но мы действительно гостили у чёртовой бабушки, — развёл руками парень. — Товарищ прапорщик, подтвердите!

Дубовых тихо проговорил, толкнув локтем солдата:

— Я бы не настаивал на этой версии.

Глаза Косолаппена засверкали.

— Итак, вы признаёте, что якшаетесь с нечистой силой?

Лавочкин сник. Обвинение в связях с нечистой силой в этом средневековом мире не обещало лёгкой жизни. Да и смерти тоже.

— А что нам грозит, если якшаемся? — осторожно поинтересовался Палваныч.

— Долгая смертная казнь через медленное умерщвление, — обрадовал пришельцев Ференанд.

— Вот чёрт! — досадливо выругался Дубовых.

И чёрт не замедлил появиться!

— Товарищ прапорщик, рядовой Аршкопф по вашему приказанию прибыл! — пропищал чёрный рогатый проныра, молодцевато топнув копытом оземь и задрав розовый пятачок к небесам.

Барон Косолаппен и его отряд застыли в немом ужасе. А Палваныч обрадовался бесу как родному. В прошлом глуповатый нечистый не раз выручал его в пикантных ситуациях, но после свидания с чёртовой бабкой прапорщик решил, что внук перестанет слушаться. Старая злюка знала, что Дубовых вовсе не Повелитель Тьмы. Стало быть, не успела переубедить Аршкопфа. Очень хорошо!

— Вольно, рядовой, — довольно проговорил Палваныч, поднимаясь с колен. — Слушай команду. Захвати этого Фердинанда, или кто он там, в заложники.

Чёрт исчез и тут же появился за спиной Косолаппена, держа приличного размера нож у его горла.

Окружившие россиян воины вышли из ступора и напряглись. Кто-то узнал свой клинок и захлопал по пустым ножнам.

— Теперь приказ тебе, барон хренов, — обратился прапорщик к Ференанду. — Пусть твои хлопцы уйдут.

— Уходите, — прошипел заложник.

— Но, ваше благолепие, — пролепетал один из лучников, щуплый паренёк с заряженным луком в дрожащих руках, — разве мы можем вас покинуть?

— Эй, Рэмбо недокормленный, — Палваныч обернулся к сомневающемуся. — Сейчас мы спокойно закончим спецоперацию, и если ты или ещё какой Хейердал не дёрнетесь, то барона вернём. Солдат ребёнка не обидит.

— Уходите, — повторил Косолаппен.

Воины неуверенно отступили и побрели в сторону поля.

Коля забросил за плечо оба мешка, свой и начальника.

— Значит так, барон, — сказал прапорщик. — Мы сейчас тебя покинем, но не советую пытаться нас вернуть. Как ты понимаешь, нож способен в любое время снова очутиться возле твоей драгоценной шеи. Рядовой Аршкопф! Удерживать заложника в течение получаса, а потом присоединиться к нам.

— Есть, товарищ прапорщик!

Дубовых зашагал в глубь рощи. Парень поспешил за ним.

[1] Lappen – тряпка.

[2] Loben – хвалить, Rogen – рыбная икра.

[3] Dritte – третий, Königrich – королевство.

Глава 2. Как приобрести доброго друга, или Революционная агитация

Барон Косолаппен с Аршкопфом остались далеко позади.

Лавочкин глядел на начинающую желтеть листву берёзок, ему неимоверно хотелось домой.

— Почему не фурычат твои фокусы? — спросил Палваныч.

— Стрела пробила в знамени отверстия, и оно утратило мощь.

— Совсем?

— Почти, товарищ прапорщик. Во всяком случае, в бою на него полагаться нельзя.

— Не уберёг, салага! — командир сплюнул. — Кстати, ты так и не отдал его мне...

— Простите, товарищ прапорщик, и не отдам, — сказал Коля. — Я ещё не сдал Пост номер один. Пока не вернёмся в часть, я отвечаю за знамя.

— Добро, — кивнул Дубовых.

Минут пятнадцать они топали молча, потом Палваныч спросил:

— Куда этот стратег показывал? Где этот ихний Дриттен-кто-то-там?

— Дриттенкёнихрайх, товарищ прапорщик, — ответил памятливый солдат, — находится на северо-востоке.

Коля махнул за спину.

— Ёктыш! — воскликнул Дубовых. — Не туда движемся. Тогда нале... во!

Развернулись.

— Ну, рядовой Лавочкин, сейчас я проведу инструктаж номер раз, — прапорщик плотоядно усмехнулся. — Ты, ядрёна маслёнка, конечно, складно звонишь, мол, не виноват в самовольном оставлении расположения полка, пост не сдал... Да вот не верю я тебе. Мой многолетний стаж командирской работы не позволяет учудить такую роскошную глупость. Я тебя верну, а в процессе ещё и воспитаю в настоящего солдата. Ты, кстати, сколько отслужил?

— Восьмой месяц идёт.

— По-вашему, по неуставному, «соловей» получается... Не хватило тебе, салага, главного. Знаешь чего?

— Никак нет.

— Правильного мудрого командования, опирающегося на опыт и ум, вот чего! Именно благодаря мудрому командованию наша армия непобедима!

— А я думал, наша армия непобедима лишь потому, что она действует вопреки логике и здравому смыслу, — вырвалось у Коли.

— Вот именно! Как ты сказал?!

— Э... Действуя в соответствии с логикой и здравым смыслом, — невинно «повторил» солдат.

— Молодец! Не такой пропащий, каким выглядишь с первого медосмотра, — Палваныч по-отечески похлопал парня по плечу.

Лавочкину пришло в голову, что Дубовых иногда не грех невинно разыгрывать. «Начнём прямо сейчас!» — постановил Коля.

— Разрешите обратиться, — сказал он.

— Валяй.

— Товарищ прапорщик, есть проблема. Вас ведь никто за мной не посылал, верно?

Солдат понимал, что командование полка отправило бы в погоню за ним отнюдь не снабженца.

— Ну да, я проявил личную инициативу, — подтвердил Колины догадки Палваныч.

— Тогда с точки зрения комполка вы являетесь таким же самовольщиком, как и я.

Дубовых, не раздумывая, вцепился в горло Лавочкина.

— Ты кого, гнида, дезертиром назначил?!

Получилась комичная картина — коренастый злобный коротышка трясёт за шею долговязого парня. Коля даже нагнулся.

— Я... Ни... чего... та... кого... не... говорил!.. — прохрипел он, мотая русой головой.

Чуть ослабив напор, прапорщик проорал в самое лицо жертвы:

— А что же ты, ёрш сортирный, говорил?!

«Вот и поприкалывался...» — мысленно констатировал Коля, а вслух сказал:

— Товарищ прапорщик, мы тут шарились двадцать два дня, да ещё барон утверждает, мол, шестьдесят суток сидели у чёртовой бабушки... Вы же, бросаясь за мной, никого не поставили в известность?

— Никого.

Пальцы Палваныча выпустили горло солдата.

— Значит, мы пропали оба. И у командования может сложиться впечатление, что мы оба самоволь...

— Стоп! — перебил Дубовых. — Расклад понял, не дебил.

Служивые помолчали.

Прапорщик стоял, как громом поражённый. Простая, вроде бы, мысль, а ведь почему-то не посетила его раньше. «Крах карьеры! — вопил в душе Палваныч. — Да что там карьеры, крах жизни! Вернуться и пойти под трибунал?! Нет, фигу вам с маргарином! Тут особые обстоятельства. Неизведанные и не учтённые в Уставе. Спасение рядового и знамени. Выкручусь, выкручусь непременно».

Лавочкин робко продолжил задуманный розыгрыш, одновременно пытаясь взбодрить спутника:

— Товарищ прапорщик! Всё не так плачевно. Знаете, недавно учредили комитет прапорщицких матерей. Для беглых прапорщиков, где им помогают решить их проблемы...

— Не дебил, но в этот раз не понял, — Палваныч сдвинул брови. — Ты меня шуткой достать решил? Тогда вернёмся к инструктажу. Заруби себе на соплю, рядовой. Я человек прямой, словно циркуль. Мне твои смешуёчки, будто слону Каштанка, или как там её, моську эту? Ты, типа, умного из себя строишь, неоконченное высшее, то-сё, но я из тебя эту дурь интеллегени... интеллигиги... интелегине... Короче, не умничай, молокосос! Приказы исполняй, правильно себя веди, и мы вернёмся в полк. Если я буду доволен, то тебя даже не сильно накажут. Понял?

— Так точно, — пробубнил Коля.

Рядом материализовался чёрт, обнимающий барона Косолаппена.

— Товарищ прапорщик, задание выполнено. Полчаса подождал, а потом явился! — громко пропищал Аршкопф, заставляя людей непроизвольно морщиться и закрывать уши.

— А этого зачем припёр? — страдальчески простонал Палваныч.

— Вы же сами велели удерживать заложника, а потом присоединиться к вам... — захлопал глазками чёрт.

— Чучело мохнатое! Его нужно было оставить. На кой он мне?

— Исправляюсь, — пискнул бес, растворяясь в воздухе и снова возникая, но уже без Ференанда.

— Так-то лучше, — смягчился прапорщик. — Вопрос: неужели твоя бабка не отговаривала оказывать мне помощь?

— Ну, она, признаться, кое-что плела, — уклончиво и с оттенком боязни промямлил Аршкопф.

Всё-таки чертёнок безоговорочно верил в то, что Палваныч является Повелителем Тьмы. Аршкопфа впечатлила первая встреча с прапорщиком. В отличие от любого местного человека мужик совершенно не испугался, даже игнорировал нечистого. По мнению беса, такое мог позволить себе лишь сам Мастер. А Дубовых тогда считал, что приболел белой горячкой. Позже он свыкся с чудесами этого мира и стал использовать чёрта в качестве подручного, понукать и покрикивать.

— Плела?! — Палваныч подступил к Аршкопфу вплотную.

— Она уже старенькая, вы должны милостиво её простить, — залепетал чёрт. — Сидит на заслуженном отдыхе, вот и сочиняет разное. Не сомневайтесь в её преданности, товарищ прапорщик! Виной всему старческое слабоумие. Она считает, что вы не Повелитель.

— Хм... А если она права? — Дубовых решил проверить степень уверенности беса.

— Если бы она была права, то вы никогда не покинули бы её каморки! — заулыбался рогатый, весело морща пятачок. — Людей она обычно съедает.

Странники предпочли промолчать об истинных причинах своего непопадания на стол древней чертовки. О священной полковой реликвии лучше лишний раз не болтать, хотя Аршкопф однажды испытал на себе силу знамени. Попробовал схватить Колю и обжёгся.

— А какого хрена со временем творится? — Дубовых решил восполнить пробел в знаниях. — Мы у твоей старой перечницы часа три просидели, а тут два месяца пролетело!

— Ну, товарищ прапорщик, — высокий голосок беса слегка подсел, — иногда вы делаете что-нибудь странное, чтобы проверить мою веру. Бабка живёт в Преисподней, а там время бежит значительно быстрее, чем в Пренаружной.

— Ладно, вопросов больше нет, — подвёл итог Палваныч. — Аршкопф, сгинь пока куда-нибудь. Лавочкин, за мной вперёд марш. Не хватало ещё дождаться этого пижона Косолаппена. Небось, лопается сейчас от злости.

Барон Ференанд действительно был вне себя от гнева. Полчаса в обществе чёрта, приставившего нож к твоей шее, — тот ещё аттракцион. Ужас и унижение отодвигали недавнюю победу над Лобенрогеном на второй план.

Выбравшись из рощи, ковыляя на кривых ногах, Косолаппен принялся гонять подчинённых пинками и орать:

— Нахлебники! Бездари! Неблагодарные твари, предатели!.. Почему не ударили по врагу?! Испугались? Я там должен был терпеть издевательства... Вы хоть знаете, что от чёрта воняет, как от мокрой псины? Позорники! Лентяи! Ваш хозяин в беде, а вы и рады в кусты сигануть, да?

— Но вы же сами приказали уходить, — попробовал оправдаться давешний юный лучник.

— А голова у тебя на кой? Смекалку проявить не пробовал? — неистовствовал барон Ференанд. — Я понимаю, если бы наёмники... Но вы, вы же мои слуги!..

Потешив самолюбие, Косолаппен почувствовал себя лучше. Можно было поразмыслить о мести.

— Ну и самозванцы! Чуть услышали, дескать, я барон, сами тут же назвались титулом. И подыскали-то славное, легендарное имя! Николас Могучий. Ни стыда, ни совести. Лживые колдуны должны понести наказание. И возмездие их настигнет, клянусь своим родом! Но самому с чертями тягаться бесполезно...

К барону подъехал на коне герольд, седоватый дядька с аккуратной бородкой. Он уже снял доспехи хозяина, в которых возглавлял основные силы «медвежатников», а теперь спешился и преклонил колено.

— Мой господин, ваш враг Лобенроген заперся в замке. Прикажете осадить?

— Не пори ерунды, — ответил барон. — У нас нет ни людей, ни средств заниматься осадой презренного рогоносца. Достаточно того, что мы задали ему трёпку, отвоевав эти поле и лесок. Отличное прибавление к моим владениям, не так ли?

— Воистину так, — склонился герольд.

— Меня сейчас больше интересует маленькая месть двум выскочкам-колдунам. Найди мне четырёх всадников. Пустим по следам оскорбителей Мор, Глад, Брань и Смерть.

Не подозревавшие о нависшей над ними угрозе прапорщик и рядовой проплутали весь день и лишь под самый вечер вышли к замку барона фон Лобенрогена.

Возле окружённого рвом обшарпанного колосса догорали крестьянские лачуги. Так уж повелось, что у замка ютились подданные шикующего за каменными стенами феодала, и если приходило войско неприятеля, то от села гарантированно оставалось пепелище, а цитадель сдавалась супостату редко.

При вражеском наступлении у мирного населения было два способа выжить: либо укрыться под защитой замковых стен, либо схватить пожитки и бежать в лес. Лобенроген любезно предоставлял подданным второй вариант спасения.

Когда Коля и Палваныч выбрались к «домику» барона Лобенрогена, по сельскому пепелищу бродили хмурые крестьяне и искали уцелевшие вещи.

Кое-кто кидал на пришельцев оценивающие взгляды. Известно ведь, что в обстановке всеобщего кризиса дорог любой источник доходов.

Прапорщик Дубовых скорчил бандитскую мину модели «Не лезь — убьёт». Коля тоже постарался придать лицу разбойничье выражение, но не преуспел. Не та у него оказалась харизма, совсем не та.

Впрочем, для отпугивания не в меру любознательных туземцев вполне хватило и рыла Палваныча.

Лавочкин, опасливо обозревавший пепелище, заприметил странного гражданина.

— Товарищ прапорщик, — прошептал солдат, — там собака в ботах...

— Ты пил, что ли? — Дубовых автоматически насторожился. — Хотя откуда у тебя выпивка?!

Палваныч скорбно вздохнул. При его любви к алкоголю и многолетних ежедневных возлияниях вынужденный трезвый образ жизни угнетал отца-командира. Собрав волю в кулак, прапорщик отринул мечты о выпивке и взглянул в указанном парнем направлении.

По дымящимся развалинам топтался пегий беспородный пёс, да не абы как, а на задних лапах, обутых в красные лакированные ботинки. Удивительно, но такое хождение совершенно не отнимало у пса сил и выглядело абсолютно естественно.

— Неплохо для дворняжки, — оценил Дубовых. — Мечта Куклачёва, блин!

Коля поморщился. За укротителя кошек стало обидно.

— Эй, Кабыздох! — позвал Палваныч необычного кобелька. — К ноге!

— Сам ты Кабыздох, — откликнулся «двортерьер», пиная пижонским ботом не угасшую еще головню.

Прапорщик онемел от такой вопиющей наглости гражданского лица.

— А как тебя зовут? — спросил солдат.

— Пёс в башмаках к вашим услугам, — лопоухий зверь постарался горделиво подбочениться, и ему это почти удалось.

— Это как Кот в сапогах? — поинтересовался Лавочкин.

— Оскорбить изволили, — проговорил пёс. — Сравнить подлинного гения с жалким эпигоном!..

— С кем?! — вклинился Палваныч.

— С подражателем, — просветил командира Коля и поспешил реабилитироваться в глазах умной животины: — Прости, пожалуйста! О коте приходилось слышать, а о тебе, к сожалению, нет.

— Вот! Вот! — зверь воздел передние лапы к темнеющему небу. — Перехватил мою идею, паразитирует на образе... Горе мне!

— Да не слушайте его! — крикнула проходившая мимо крестьянка, ненароком услышавшая разговор. — Брешет, окаянный!

— Завистники, кругом завистники, увы, — скорбно прокомментировал пёс. — Но, позвольте, с кем имею честь?

— Я — Николас, а это Пауль, — представился Лавочкин. — Мы путешественники.

— Романтично, романтично, — одобрил зверь, кивая совсем по-человечьи. — Я тоже, знаете ли, с щенячьего возраста мечтаю о странствиях и приключениях...

Вдруг Пёс в башмаках замолк и принялся ловить носом носящиеся в пропитанном гарью воздухе запахи.

— Прошу извинить, дела, — почти протявкал он, встал на четвереньки и припустил куда-то в кустарник, растущий неподалёку от замкового рва.

— Какие дела? — произнёс Палваныч вслед необычному знакомцу.

— Известно какие, — хохотнула крестьянка. — Он же кобель самый натуральный. Учуял самочку, вот и сорвался.

Столь резкое падение пса с высот цивилизации в пучину животных инстинктов откровенно удручало.

— Пойдём, рядовой, — сказал прапорщик, направляясь к замку. — Попросимся на ночлег.

Словоохотливая крестьянка и тут не смолчала:

— Кто ж вас пустит? Не видите, мост поднят?

— Покричим, опустят, — не очень уверенно запланировал Палваныч.

— Держи карман шире! Пока по округе болтаемся мы, погорельцы, поганец-барон мост не опустит. Боится, что мы явимся требовать новое жильё. Старое-то он не стал защищать.

— Вы барону налоги платите? — вступил в прения Коля.

— Ещё бы! — круглое лицо селянки исказила гримаса ненависти. — Обирает до нитки.

— Так ведь налоги, насколько я в курсе, являются платой за защиту от врага, — умно задвинул солдат.

— Хорошо звучит, но на деле всё не так, — женщина опустила плечи.

— Объявите забастовку!

— Чего объявить?

Естественно, местные простолюдины не были знакомы с теорией организованного протестного движения рабочего класса и крестьянства.

Лавочкин пояснил суть акции:

— Откажитесь работать. Напишите плакаты. Что-нибудь типа «Долой лобенрогенский произвол», «Лобенрогена в отставку», «Барон, иди считать ворон» и тому подобное. Выйдите толпой к замку, потрясите плакатами, покричите призывы. Требуйте денежной компенсации за ущерб, понесённый вследствие недостаточного принятия мер по обеспечению защищённости налогоплательщиков...

Речь лилась из Колиных уст, будто на предвыборном выступлении матёрого бюрократа. Даже подготовленный к словесным наворотам прапорщик растерялся.

И не важно, что феодалы в отставку не уходят и тем более не выдают компенсаций. Главное, парень был в ударе.

Крестьянка вовсе осоловела.

— Вы такой умный, — сказала она, когда солдат остановился перевести дух. — Не могли бы вы рассказать то же самое, но только всем и нормальным языком?

— Ночевать есть где? — в Палваныче проснулся искатель выгод.

— Найдётся. Мы соорудили шатры на опушке вон того леса.

— Тогда вперёд.

В лагере погорельцев Коля повторил революционное воззвание, но старался подбирать выражения попроще. Простолюдины были в восторге.

Правда, один эпизод охладил их пыл. Лавочкин как раз говорил о наглядной агитации:

— Когда встанете у моста, обязательно разверните плакаты. Напишите разные воззвания: «Лобенроген, отдай наши деньги!», «Барон, выполни свои обязанности за май месяц! Да не супружеские!», «Мы не дойные коровы!»

Крестьяне радостно загомонили, оценивая идею. Не ликовал лишь староста.

— Всё это здорово, — сказал он, — плакаты там, воззвания всякие. Только мы писать не умеем.

Люди сникли.

— Не страшно! — крикнул прапорщик. — Николас напишет!

— Верно! Отличная мысль! Напиши, Николас! — загудела толпа.

— Но это будет стоить определённых денег, — закончил Палваныч.

Настрой крестьян снова резко поменялся.

— Ась?! Эй, толстяк, у тебя совесть есть? Пропустите-ка, ребята, я спалю его дотла!

Дубовых сообразил, что хватил лишку.

— Шутка! — провозгласил он.

Возмущение пейзан отступило, но настороженность осталась.

— Сейчас стемнело, — сказал Коля. — Завтра напишу. Бесплатно.

Староста высмотрел в толпе нужного человека.

— Эй, Шлюпфриг[1]! Поди сюда!

К старосте и Лавочкину с Палванычем подбежал суетливый юнец. На вид ему было от пятнадцати до восемнадцати лет. Моложавое лицо, первые признаки щетины... Парень как парень. Оборванец, рыжеволосый, чуть сутуловатый и невысокий, производящий впечатление лиса, норовящего залезть в курятник. Он не мог спокойно стоять на месте. Постоянно переступая с ноги на ногу, меняя положение рук и ведя беспорядочную стрельбу взглядом, Шлюпфриг молча ждал, когда староста соблаговолит продолжить.

— Устрой гостей на ночлег, — велел тот. — И не обижай их, проныра. Я тебя знаю!..

— Ладно, ладно, — отмахнулся юнец. — Пойдём.

Шлюпфриг увёл россиян к краю лагеря, несколько раз огрызаясь на шутливые возгласы односельчан, мол, он самый радушный из бездомных.

— Спать будете тут, — он указал на одеяла, постеленные под матерчатым пологом.

Рядом горел костёр.

— Сначала поедим, — сказал прапорщик.

— Но у меня ничего нет, — растерялся Шлюпфриг.

— Зато у меня есть, — Палваныч достал из-за пазухи флейту.

— Ух ты, моя флейта! — вырвалось у Коли.

— Хрена с два твоя, — буркнул прапорщик. — Я её в дупле нашёл.

— А я положил.

— Так это ты меня подставил?!

Палваныч имел в виду досадный инцидент с участием злобного тролля, настоящего хозяина флейты. Разгневанный тролль тогда чуть не убил прапорщика, считая его вором.

Перед мысленным взором Дубовых возникла уродская рожа тролля, размахивающегося здоровенной дубиной. А ведь случилось-то это буквально день назад!

— Не подставлял я вас! — оскорбился Лавочкин. — Умные люди посоветовали избавиться от опасной вещи, я ее и спрятал. Откуда мне было знать, что вы по дуплам лазаете? А если и нашли чего, то ведь не ваше же, товарищ прапорщик! Понравился тролль?..

— ...подосланный тобой!

— Ладно, дудите ужин, пожалуйста.

Шлюпфриг жадно слушал перепалку. Глазки его бегали быстро, впрочем, надолго останавливаясь на предмете, спровоцировавшем спор.

Палваныч извлёк из флейты три совершенно немузыкальных звука, и перед ним возникли три свеженькие тушки жареных цыплят с кружечкой пива, куском хлеба и крыночкой сметаны.

Юноша восхищённо ахнул.

— Вот что настоящее искусство могёт! — изрёк прапорщик. — Угощайся.

За ужином Коля расспросил Шлюпфрига о королевстве.

История Дробенланда не отличалась оригинальностью, но, тем не менее, была весьма поучительна. Некогда славное крепкое царство рассыпалось под влиянием разных неприятностей. Огромное целое трудно удержать в одних руках. Три-четыре века назад суровые и даже жестокие короли объединили под своей десницей князьков, отхватив земли у Дриттенкёнихрайха и Зингершухерланда. Последний, кстати, недавно перестал существовать, переродившись в Чёрное королевство. Но в пору своего расцвета именно Дробенланд диктовал условия.

Затем в стране воцарился король-реформатор. Он провозгласил лозунг: «Хапайте себе столько, сколько исхитритесь унести». И началось... Теперь десятки феодалишек тянули одеяло на себя, ослабляя друг друга и обрекая страну на отставание от соседей. Тем не менее у дробенландцев была собственная гордость, и на соседей они смотрели свысока. В силу особенностей рельефа.

Лавочкин подумал: «Что-то это всё напоминает».

Попировав, Коля ещё поговорил с Шлюпфригом под храп успокоившегося уже Палваныча, рассказал, куда они со спутником идут. Рыжий селянин им позавидовал. Несомненно, это общая черта домоседов — вздыхать о путешествиях.

Завтра крестьянам предстояло побастовать, а потом приняться за восстановление деревеньки. Процесс этот давно уже был налажен, поскольку раз в три года к замку Лобенрогена подкатывали очередные противники и выжигали всю округу. Люди привыкли, они ко всему привыкают.

— Спокойной ночи, — сказал Шлюпфриг, выбираясь из-под полога.

— А ты куда? — спросил Лавочкин.

— По девчонкам пробегусь. Хочешь со мной? Наставил бы рога самому Лобенрогену. У него жена молодая.

— Ага, шутник. Мост-то до сих пор не опустили. Нет, спасибо. Сегодня без девочек обойдусь — устал слишком.

«Наверное, здесь работает тот самый феномен, о котором пишут в умных психологических статьях, — подумал Коля, закрывая глаза. — После стресса человек норовит предаться сексу».

С этой оптимистической мыслью парень и заснул.

[1] От schlüpfrig – скользкий, двусмысленный.

Глава 3. Медвежьи услуги, или Кое-что о преступной халатности

Средневековая забастовка выглядела столь же жалко, сколь должен был бы смотреться капиталистический субботник.

Толпа с плакатами работы Николаса Лавочкина толклась напротив ворот замка и выкрикивала всякие крамольные призывы, которые им подсказал тот же автор.

— Барона Лобенрогена к ответу!

— Землю крестьянам, обезьянники обезьянам!

— Лучше выпить самогона, чем работать на барона!

— Деньги на бочку, а не то по почкам!

— Верни награбленные налоги, презренный Лобенроген!

Мост так и не опустили, поэтому делегация имела особенно мистичный вид: толпа на краю замкового рва.

Прапорщик и солдат предпочли созерцать пикет издали, с небольшого естественного возвышения типа холм. Утренний ветерок отлично доносил скандируемые лозунги до вдохновителей народного бунта.

— Молодец, рядовой, — похвалил Палваныч. — Политпросвещение внедрил — любой политрук бы позавидовал.

— Что-то неспокойно мне, — признался Коля. — С бароном-то я работу не провёл. Как он откликнется на чаяния трудящихся?

— Не дрейфь, революционно-освободительное движение ещё никого не оставляло равнодушным. Особенно тех, против кого оно направлено.

«Откуда берутся все эти наши диалоги?» — терзался Лавочкин. Он ещё накануне начал подозревать, что полковое знамя не только потеряло мощь, но и стало слегка глючить, внушая ему и прапорщику советский образ мышления.

К наблюдателям присоединился всклокоченный Пёс в башмаках.

— Хорошо ли почивали, любезные? — поинтересовался он. — Как продвигается забастовка?

— А ты чего не с массами? — спросил подозрительный Палваныч.

— Дабы не превращать серьёзное дело в цирк, — ответил пёс. — К сожалению, моя репутация...

— Кобелиная, что ли? — Коля хитро улыбнулся.

— Я настаиваю на другой формулировке, — зверь слегка обиделся. — Репутация дамского угодника.

Лавочкин показал на стену замка.

— Смотрите-ка, переговорщик вышел!

На стене действительно появился одинокий человек. Он был похож на растолстевшего Дольфа Лундгрена. Лицо-ледокол, широченные плечи, высокий, но, увы, дряблый. Сказывались неправильный образ жизни и пристрастие к горячительным напиткам.

Разумеется, это был сам барон Лобенроген, который в данный момент испытывал крайнюю степень раздражения. Во-первых, бодун. Во-вторых, горечь вчерашнего поражения от проклятого Косолаппена. В-третьих, вопящая толпа разбудила Лобенрогена, а это был прямой вызов его абсолютному авторитету.

«Вчера мне накостылял соперник, а сегодня подданные наглеют. Куда катится мир?» — подумалось барону.

— Чего орёте, смерды? — крикнул Лобенроген и тут же схватился за больную голову.

Крестьяне замолкли, ответил дрожащий от страха староста:

— Мы требуем выполнения своих требований!

Это было серьёзное заявление. Хозяин замка на несколько секунд забыл о головной боли и постарался вникнуть в содержание плакатов.

— Э... «Барон, иди считать ворон». «Выполни обязанности за май. Да не супружеские». Ерунда какая-то, — похмельный феодал шевелил непослушными губами, ища смысл в этих текстах.

Он нервно облизнулся, мечтая выпить чего-нибудь холодного и не очень крепкого.

— То есть вы хотите, чтобы я пошёл считать ворон? — грозно спросил он. — А супружеские обязанности я уже исполнил в полном объёме!

— Мы же написали, что не супружеские, а наоборот, — стушевался староста. — А про ворон, так то фигурально.

— Супружеские наоборот?!.. Э, да тут у меня бунт?! — Лобенроген выпучил глаза. — Вы что, пёсье племя, себе позволяете?

— Вы, ваше величие, налоги собирали? Собирали! А защищать нас вчера стали? Не стали!

Староста отлично усвоил Колину большевистскую пропаганду.

— А я и не обещал никого защищать, — нагло заявил барон. — Идите работать. Если не разойдётесь, то выпущу войско. Уж с крестьянами-то оно справится.

Лобенроген обернулся и посмотрел вниз, во двор.

— Да-да, про вас, дармоедов, говорю!

Палваныч сплюнул и толкнул солдата в плечо.

— За мной, рядовой. Пора в путь.

— А как же?.. — Коля протянул руку в сторону забастовщиков.

— А так же, — осклабился Дубовых. — Хочешь дождаться от них самой искренней благодарности?

— Н-нет.

— Тогда валим отсюда!

— Можно мне с вами? — протявкал Пёс в башмаках.

— Не возражаю, — разрешил прапорщик.

Троица покинула наблюдательный пункт и скрылась в лесах Дробенланда, оставляя за спиной две рассерженные фракции. Селяне были сильно недовольны итогами переговоров с администрацией, которая ужасно желала узнать, кто был зачинщиком столь необычной смуты. Барон Лобенроген сообразил, что такие бунты отнюдь не усилят его власти.

Слуги феодала пристрастно допросили пару крестьян, и они сообщили имена смутьянов-гастролёров. Да уж, Николас и Пауль обретали новую, весьма сомнительную популярность.

Палваныч, Лавочкин и пёс топали по узкой лесной тропинке. Было пасмурно, влажно, дул прохладный ветер. Скука царила неимоверная, хоть засыпай на ходу.

Чтобы развеять дрёму, прапорщик завёл разговор:

— Ну, кобель в сандалиях, или как там тебя, показывай дорогу к Дриттенкёнихрайху.

— Пёс в башмаках, с вашего позволения, — поправил оскорблённый кобель.

— Однохренственно. Что там с дорогой?

— К сожалению, не знаю. Путешествовать не доводилось, именно по этой причине я и напросился к вам в спутники! Посетить иные края — вот соль моих мечтаний!

— Кто тебя говорить учил? — спросил Палваныч. — Треплешься, как Пушкин с Лермонтовым, блин.

— Не имел чести знавать. А манеру изъясняться перенял от многих достойных представителей аристократии.

Пёс проговорил это с нечеловеческим достоинством. С собачьим.

— Эти представители посещали тебя в деревне? — Лавочкин лукаво улыбнулся.

— Ваша ирония простительна, ибо опирается на неосведомлённость, многоуважаемый Николас, — печально прогундосил кобель. — Я начал жизнь в столице.

Коля перебросил мешки с левого плеча на правое и про себя костерил прапорщика за то, что тот сгрузил свою ношу на него. Вроде бы не тяжело, но неудобно и нечестно. И, между прочим, вчера мешок Палваныча казался легче.

— В столице, значит, — продолжил беседу рядовой. — Да вы, получается, светский лев?

— Издеваетесь, — насупился кобелёк. — Каламбурить изволите. А ведь всего три года назад я царил на балах!

— Ещё бы. Гвоздь вечера — пёс в башмаках, — проговорил Палваныч, перепрыгивая маленький ручей. — Так, привал. Приказываю поесть-попить.

Король столичных вечеринок плюхнулся на траву, разул ногу и принялся с остервенением чесаться за ухом. Звук получился, словно вертолёт летит: тыр-тыр-тыр-тыр-тыр.

Дубовых даже в небо посмотрел.

Путники выбрали место посуше, расселись. Коля расстегнулся, размотал знамя, давая торсу отдых. Прапорщик наворожил курятины.

Пока личный состав уплетал завтрак, в Палваныче потихоньку просыпался командир-стратег, его потянуло провести инвентаризацию имеющихся ресурсов.

— Рядовой Лавочкин, доложи про оставшиеся в твоём распоряжении фокусы!

Парень не сразу понял, что Дубовых подразумевает под фокусами.

— Ах, это!.. Если честно, товарищ прапорщик, то не знаю. Знамя сказало...

— Ты точно не пил?

— Тьфу, чувство подсказало, что знамя почти утратило волшебство. Остались мелкие, как вы их называете, фокусы.

— Почему?

— Приведу аналогию, — сумничал Коля. — Допустим, магия — это капающая вода, а знамя — кружка. Мы хотим напиться, то есть загадать желание. Выпиваем кружку, ждём, когда накапает ещё. Чтобы утолить жажду хватит и кружечки-двух, а чтобы затушить костёр, необходимо ведро. Мы не сможем затушить костёр. До происшествия со стрелой знамя было цистерной, в которую хлестал неимоверный поток воды. Сейчас оно — кружечка. Поэтому нельзя мгновенно переместиться в пространстве.

— На редкость красивая метафора, — встрял Пёс в башмаках. — Вы поэт, Николас.

— Кстати, знамя запросто помогало писать песни и играть на лютне, — вспомнил солдат. — Скорее всего, это не самое сложное колдовство.

Палваныч вспылил:

— Форменная карикатура! Неужели от него теперь никакой пользы, кроме культурно-массовой функции?!

— Нет, — Коля покачал головой. — Оно говор... то есть, оно позволяет недолго летать.

— И то хлеб, — прохрюкал в своём стиле прапорщик.

Парень усмехнулся. Его окружали нетривиальные существа — человек, похожий на кабана, и пёс, ведущий себя, как человек.

Кстати, последний с нескрываемым восхищением любовался магическим артефактом.

— Интересно, а я смогу играть на лютне?

Дубовых рассмеялся.

— С твоими-то лапами?

— Точно, барре не возьмёшь, — закивал Лавочкин.

Коля давно выяснил, что знамя было бессильно в руках выходцев из этого мира. Но не рассказывать же об этом собаке!

Воспоминание о придворном колдуне Вальденрайха натолкнуло солдата на идею.

— Товарищ прапорщик, послать бы весточку Тиллю Всезнайгелю. Он бы не помешал.

— Угу, дай ему телеграмму, — пошутил Палваныч.

Лавочкин стушевался. Верно, мысль известить колдуна хороша, но труднореализуема. Хоть гонца нанимай.

Отдохнув, путники отправились в дорогу. Оставалось надеяться, что она вела в Дриттенкёнихрайх, а не в долину драконов.

Во второй половине дня экспедиция добралась до лесного дома. Хозяйство было крепкое. Сзади — обширные пристройки, на поляне разгуливали куры и утки, поодаль паслась ухоженная коровка.

— Кто же тут живёт? — задал риторический вопрос прапорщик, тихо прикидывая, что можно было бы экспроприировать.

Из дома вышла старушка. Коля почему-то ожидал увидеть ведьму наподобие известной ему Гретель, страшной отталкивающей персоны, которую он встретил сразу по прибытию в этот мир. Но здешняя хозяйка была вылитая бабушка из рекламы молока, только очочков не хватало. Аккуратное клетчатое платьишко с кружевным воротничком и манжетами, чистый передник, туфельки. Уложенные в клубок седые волосы, доброе открытое лицо. Одним словом, картинка, а не старушка.

Она улыбнулась путникам.

— Здравствуйте, добрые господа и пёс несомненных талантов! — поприветствовала хозяйка троицу.

— Здравия желаем, гражданочка, — ответил Палваныч. — Не подскажете путь к... Ядрёна бомба, как его?

— Дриттенкёнихрайх, — снова выручил Коля.

— Подскажу, милейшие! Но не хотелось бы вам испить кваску и посидеть за беседой?

— С удовольствием, — расцвёл прапорщик.

Уж он-то был редчайшим ценителем халявы.

— В таком случае, милости прошу, — пригласила старушка. — Только, пожалуйста, тихонечко. Внук спит.

Войдя в дом, гости поразились аккуратности и основательности хозяйства. Светлая горница была заставлена крепкой удобной мебелью. Шкафы, две кровати, в центре — стол со стульями, у окна два сундука с замками. В дальнем углу, за полупрозрачной занавеской, угадывалась детская кроватка.

— Сколько внуку? — шёпотом спросил Палваныч.

— Четвёртый год, — ответила бабушка. — Садитесь за стол, а я схожу за кружками и квасом!

Дождавшись угощения, прапорщик и солдат принялись смаковать напиток. А собаки, как известно, кваса не любят.

Проснулся внук, о чём тут же известил пронзительным криком, переходящим в рёв.

Старушка захлопотала у кроватки.

— Интересно, где его родители? — вполголоса проговорил Коля.

Тем не менее хозяйка услышала его реплику и ответила:

— Дочка с мужем улетели изучать жизнь северного единорога, а внука мне оставили.

Она ловко одела мальчонку, привела его к столу.

Карапуз был симпатичный, в меру упитанный, правда, чуть опухший со сна и зарёванный.

— Он у нас смирный и толковый, — сказала бабушка. — Ади его имя.

Мальчик внимательно оценил гостей. Прапорщик Дубовых ему решительно не понравился, зато приглянулся Пёс в башмаках. Колю ребёнок воспринял ровно.

Старушка усадила крепыша на свободный стул, достала из печки тёплую жидкую кашку в горшочке.

— Не в службу, а в дружбу, добрые господа, — обратилась хозяйка к посетителям, — я быстро до соседки добегу, хлебца возьму, а вы уж покормите Ади, ладно?

— Почему бы и не отплатить, что называется, за гостеприимство? Рядовой Лавочкин, выполнять! — распорядился Палваныч.

Бабка удалилась.

Коля не имел опыта общения с детьми. Он неловко зачерпнул кашу ложкой, поднёс о рту малыша.

— Кушай, Ади.

Карапуз наморщил лобик, но рта не раскрыл.

— Не хочешь?

— Нет.

— А за папу съешь?

— Угу...

— Вот давай за папу.

И пошло кормление:

— Давай за маму. Давай за бабушку. Давай за дедушку, — импровизировал Лавочкин. — Давай за них, давай за нас, и за десант, и за спецназ... За свет далёких городов и за друзей, и за врагов...

Парень обнаружил, что малыш смотрит остекленевшими глазами прямо перед собой и ритмично открывает рот для новой порции, разжёвывает кашку и проглатывает, открывает, разжёвывает проглатывает, открывает...

Горшочек стремительно опустел, песня группы «Любэ» кончилась, а Ади всё открывал рот, пережёвывал пустое пространство и глотал.

Очумевшие Палваныч и пёс следили за процессом.

Колю прошиб холодный пот.

— Что я натворил?! Ну-ка, малый, стой, раз, два.

Ребёнок встал со стула. Челюсти всё работали.

Лавочкин захотел убежать, но надо было что-то сделать. Родители-то колдуны, да и бабка наверняка не проста.

— Слушай, Ади, мою команду, — подражая гипнотизёрам, торжественно сказал солдат. — На счёт «три» ты перестанешь жевать и проснёшься. Итак, раз, два...

— А вот и я! — запыхавшаяся хозяйка внеслась в горницу. — А что это с Ади?

— Три... — неуверенно закончил внушение новоиспечённый психотерапевт.

Малыш перестал жевать и зашнырял испуганными глазёнками по сторонам.

— Мы играли, — не скрывая облегчения, выдохнул Коля.

— Он колдун! — завопил карапуз и оглушительно заревел.

Бабушка сгребла малыша в охапку и отскочила от стола.

— Презренный ведьмак! — грозно воскликнула она, перекрывая старческим дребезжащим голосом плач внука. — Ты насылал на него порчу! Прочь, прочь из моего дома!!! Кто тебя подослал?! Дункельонкель? Мегамауль? А впрочем, неважно. Прочь!

— Пауль, Николас, пойдёмте, — тихо проскулил Пёс в башмаках, прижимая уши и хвост.

— Зря вы так, — с горечью промолвил Лавочкин и вышел вон.

— Квас хороший, — сказал прапорщик. — Можно я захвачу остатки?

Приняв молчание за знак согласия, он сгрёб кувшин со стола и последовал за солдатом.

— Простите нас, — крикнул на бегу кобелёк.

— Вот стерва! — бушевал шагающий по лесу Палваныч. — Никакого соображения и уважения. А ты тоже хорош — наслал чары на мелюзгу.

— Кто?! Я?! — Коля был готов взорваться от переполнявшего его чувства несправедливости. — Я ничего не делал!

— Ага, это всё знамя! — саркастически провозгласил Дубовых.

— Конечно! — парень ухватился за эту гипотезу. — Кто же ещё?

— Вот это вещь! — восхищённо протянул пёс.

— И ты туда же, брехло шелудивое! — не сдавался прапорщик. — Он же пожелал, чтобы этот Ади послушно жрал, сечёшь? Кстати, что за имя-то?

— Краткое от Адольф, если не ошибаюсь, — рядовой пожал плечами.

Палваныч встал как вкопанный.

— Адольф?.. Ты сказал, Адольф?..

— Ну да.

— Ненавижу Адольфов! Уж наши отцы били их, били! Вернуться? Пожалуй...

— Павел Иванович, — Лавочкин подёргал бессвязно шепчущего командира за рукав. — Вы хотите отомстить карапузу из сказочного мира за преступления Гитлера? Я вас верно понял?

Прапорщик почесал затылок пухлой пятернёй.

— Кхм... Э... Двигаемся дальше.

Вечер застал путников в лесу. Они разбили лагерь, соорудили крепкий шалаш. Пёс сразу убежал в ночное — якобы искать себе пищу, и ни Дубовых, ни Лавочкин не были против. Зачем в шалаше собака? Разве что для запаха.

Перед ужином Палваныч уселся у костра и изрёк, доставая заветный музыкальный инструмент:

— Так я скоро научусь на флейте играть.

Когда россияне съели по половине цыплёнка, из тьмы вышел человек.

— Стой, кто идёт? — насторожился прапорщик.

— Это я, Шлюпфриг, — раздался знакомый голос.

— А чего это ты?..

— Ну... За вами увязался, — юнец развёл руками, мол, принимайте в табор.

— Сидел бы дома, — буркнул Палваныч.

— Нету дома-то.

— Ладно, тащись к костру, садись, ешь.

Поужинав, путники выяснили опытным путём, что в построенном шалаше прекрасно помещаются три человека.

Коля размотал знамя, свернул его в подобие подушки и положил под голову. Спать, обмотанным полковой реликвией, было ужасно неудобно: бока болели, и дышалось тяжко.

Утро показало, что иногда неудобства лучше беспечности.

Флейта осталась за пазухой Палваныча.

А из-под головы Лавочкина исчезло знамя.

Не оказалось на месте и Шлюпфрига.

— А! Товарищ прапорщик, знамя пропало! — дал волю эмоциям проснувшийся солдат. — Это всё он, проклятый воришка!

Спавший Палваныч мигом подскочил, поднимая шалаш на плечах.

— Кто? Где? Тревога?

— Хуже, — упавшим голосом сказал Коля.

Он прекрасно осознавал, что сейчас прольётся чья-то кровь, и не было ни малейших сомнений в том, чья именно.

Глава 4. Следствие ведёт Дубовых, или Умники и умницы

— Сгною, — в сотый раз пообещал прапорщик. — Под трибунал отдам. Застрелю незамедлительно. Дай автомат.

Автомат, форму, да и вообще мешки воришка не тронул.

На счастье Лавочкина, патронов не было. Вспомнил об этом и Палваныч.

— Ладно, ладно, ладно, — он растёр плешку, стимулируя мыслительные процессы. — Сейчас вернётся кобель в сапогах, или в чём он там, возьмёт след, и мы поймаем этого гадёныша. Задушу собственноручно. Запинаю собственноножно...

Через полчаса Дубовых растерял запас цензурного красноречия и зашёл на второй круг, пользуясь табуированной лексикой. Пёс в башмаках всё не появлялся.

Ещё спустя час стало ясно, что кобеля ждать бесполезно.

— Ёктыш! Они заодно! — констатировал очевидное Палваныч. — Они с самого начала нас пасли. Стандартная уловка жуликов. Пойдём, Лавочкин.

Сохранявший молчание солдат подхватил мешки и поплёлся за начальником.

«Дурак! — мысленно бранил себя Коля. — Зачем трепал языком о знамени? И Болваныч хорош. Расспросы устраивал... Нет-нет, не стоит перекладывать на него вину. Моя миссия, я ее и провалил. Сначала продырявил знамя, потом вовсе прощёлкал! Что же теперь делать?..»

Состояние Лавочкина было сродни нокдауну. Лес казался нереальным, голос Палваныча звучал откуда-то издалека, будто через репродуктор. До этого похожий удар парень испытывал лишь однажды — когда ему объявили, что он вылетел из института. Но даже тот вылет не шёл ни в какое сравнение с ночной потерей.

Прапорщик призвал на помощь охотничьи навыки. Вероломный Шлюпфриг оставил отличные следы. Дубовых читал их, словно Шерлок Холмс.

— Блин, почему я сразу не организовал оперативно-розыскные мероприятия? — бубнил себе под нос Палваныч. — А он, небось, полночи улепётывал... Оп! Тут он споткнулся.

Отпечатки были чёткими, что внушало оптимизм. В прапорщике проснулся охотничий азарт. Коля отрешённо наблюдал за начальником. Тот то плюхался на колени, то припускал бегом, то вдруг останавливался и возвращался на несколько шагов назад и менял направление. Палваныч несколько раз удовлетворённо крякал, точнее, хрюкал, находя потерявшийся след. Сыщик-охотник порядком взмок, а дышал шумно и тяжело, как работающие кузнечные меха.

Скорее всего, эта погоня должна была бы закончиться победой Дубовых, если бы не широкий, мелкий лесной ручей.

Прапорщик выругался. Хитрец Шлюпфриг вошёл в воду и некоторое время топал против или по течению. Классика жанра. Теперь нужно понять, против или по.

Энтузиазм следопыта упал ниже нуля. Вор мог сколь угодно долго шагать по щиколотку в воде, затем вылезти на любой берег.

— Жди здесь, — приказал Палваныч Лавочкину. — Если позову, бегом ко мне.

Дубовых пощупал воду. Холодноватая. Вряд ли юнец стал бы терпеть её больше четверти часа.

Без особой надежды прапорщик прогулялся вниз по течению. Затем вернулся вдоль противоположного берега и прошёлся вверх. Он встречал всякие следы: кабаньи, оленьи, лисьи, волчьи, птичьи, заячьи, но не шлюпрфигчьи.

— Убёг, крысёныш, — констатировал Палваныч, опускаясь на мох рядом с Колей. — А ты чего расселся, как миномётное виденье и чисто гений красоты?.. Смир-р-рна!

Парень вскочил на ноги.

— Рядовой Лавочкин, — с садистской торжественностью произнёс Дубовых. Он приготовил эту речь, пока блуждал вдоль ручья. — Объявляю тебе выговор за преступную халатность, проявленную во время отбоя.

— Я не виноват!

— А это, дружочек мой, писано вилами на мутной воде, льющейся на мельницу, с которой обязательно сразится очередной Дон Кихот самым печальным образом! — Палваныч был горд тирадой, мол, и я не лыком шит, хоть институтов не посещал.

Солдат изумлённо молчал. Начальник огласил приговор:

— Меру наказания назначаю следующую: трое суток ареста.

— Разрешите вопрос, товарищ прапорщик!

— Ну.

— В соответствии с мерой наказания, я должен сдать оружие, прочее имущество, в том числе ваше, — Коля показал на мешок, — и находиться в камере. Как это будет реализовано?

«Вот тебе и продуманная кара! — мысленно воскликнул Палваныч. — Ай да изворотливый салага мне попался. Ничего, мы ещё поглядим, кто хитрее».

— Значит, камеры тебе не будет, не мечтай, а имущество... Рядовой Лавочкин, сдать оружие и вещи!

Солдат поднял с земли оба мешка и протянул прапорщику. Тот церемонно их принял, затем достал флейту.

— Сейчас будем обедать. За проступок ты лишаешься... лишаешься... Пива и сметаны!

«Лучше бы хлеба и зрелища в твоём лице», — подумал Коля.

После трапезы Палваныч приказал отправляться в путь. Он решил перейти ручей и взять вправо. Ему казалось, что это наиболее вероятное направление бегства жулика. В сгоревшую деревню Шлюпфриг вряд ли бы вернулся, ведь это первое место, которое должны, по идее, проверить преследователи. Не станет же человек, догадавшийся спутать следы в ручье, совершать столь непростительную глупость.

Прапорщик закинул мешки за плечо и зашагал в выбранную сторону. Он, словно танк, перешел вброд ручей.

Коля разбежался и перепрыгнул широкое препятствие. Выручили высокий рост и не утерянная к восемнадцати годам прыткость.

Тут же выяснилось, что разозлённый Палваныч не собирался прощать солдату потерю полковой реликвии. Видимо, каждую свою фразу он норовил превратить в акт мести.

— Рядовой Лавочкин! — взревел Дубовых. — Отставить сигать, как влюблённый павиан! Ты военнослужащий российской армии, а не стрекозёл и муравей. Бери пример со своего непосредственного командира. Приказываю вернуться и пересечь препятствие в пешем порядке строевым шагом.

Парень стиснул зубы, исполняя приказ. Вода была действительно ледяной, а мокрые туфли — не самая удобная походная обувь.

Палваныч удовлетворённо хмыкнул, возобновляя движение.

Дальше Коля шёл под аккомпанемент бесконечных прапорщицких наставлений, перемежаемых издёвками. Иногда Дубовых выдавал истинные перлы:

— Воля так и закаляется — методом проб и ошибок. Где бы ты был, если бы не армия? Как говорят в Шотландии, прятался бы под папашиной юбкой до сих пор!

Однако солдат не внимал изустной мудрости командира. Лавочкин сравнивал своё существование в этом удивительном волшебном мире до встречи с Палванычем и после. Несомненно, без прапорщика жилось значительно веселее и радужнее. В считанные дни парень сделался героем целого королевства, совершил множество славных деяний. Да, они, в основном, описывались фразой «охренительно повезло», но они были!

С появлением Дубовых события стали развиваться под девизом «Чертовски не везёт». Ранение, потеря мощного волшебства, конфликт с бароном Косолаппеном, облом с крестьянской забастовкой, жуткая кормёжка Ади, и вот венец карьеры — пропажа знамени. Ошибся с людьми, детьми, собаками, — кругом!

Или такова плата за необычайное везение? И сколько ещё расплачиваться? Взреветь бы, как морской лев или какая другая белуга, от безысходности!

— Эй! — окрик Палваныча прервал Колины раздумья. — Ты что, заснул, хорёк сервелатный?! Поступила команда. Выполняй.

— Простите, товарищ прапорщик, какая команда?

— Ну, Хейердалов сын! Запевай!

«Боров садистский, — мысленно выругался Лавочкин. — Скучно ему стало...» Но парень и сам не прочь был взбодриться. Да, пора выныривать из пучины депрессии. Коля затянул не очень весёлый, но в целом оптимистический ретро-хит:

Осенью в дождливый серый день

Проползал по городу тюлень.

Шлёпал он по серой мостовой,

Ластоногий сказочный герой...

Явись, морской тюлень,

По моему хотению!

Возьми меня, тюлень,

В свою страну тюленью,

Где льды, тунец-зараза,

Где не был я не разу,

Возьми меня туда, морской тюлень!

Прапорщик вдруг остановился и пригнулся, хватая Колю за руку и увлекая вниз.

— Тихо!

Парень щёлкнул зубами, закрывая рот.

Впереди росла полоска кустарника, а за ней слышались топот копыт и людские голоса.

Палваныч высунул голову.

По широкой дороге навстречу друг другу двигались различные повозки, всадники и пешеходы. Не толпа, конечно, но внушительный поток.

Как потом узнали странники, они вышли к тракту, соединявшему два немаленьких города. Стояли праздничные ярмарочные деньки, поэтому на дороге было особенно оживлённо, люди спешили на ярмарки.

— Всё ясно. Воспользуемся старой, проверенной на тебе стратегией поиска, — сказал прапорщик. — Будем объезжать окрестные населённые пункты, пока не нападём на след ворюги. За мной.

Дубовых и Лавочкин продрались сквозь кусты к обочине. Палванычу надоело топать пешком, он высмотрел наиболее подходящую кандидатуру для «автостопа». Таковой оказался блаженно улыбавшийся крестьянин средних лет в простой, но яркой одежде. Так себе человек, без особых примет. Ни толстый, ни худой. Спокойный, как фараон в саркофаге. Только живой.

Мужичок ехал в телеге, которую толкала серая в яблоках лошадка. Да-да, именно толкала, ведь она была запряжена сзади.

Кобылья морда торчала над повозкой. Крестьянин сидел рядом и правил.

— Гражданин, подкинь нас немного! — попросил прапорщик, когда телега почти подкатила к путникам.

— Подкинуть не смогу, вон ты какой тяжёлый на вид-то. От земли, небось, не оторвать! А подвести не откажусь. Полезайте на здоровьичко, — с готовностью откликнулся мужик.

Палваныч и Коля забрались в телегу.

На дне лежал молоток. И всё.

Дубовых решил вызвать возницу на разговор:

— Откуда едешь?

— Из столицы, известное дело. За мукой ездил. Жена велела: «Гюнтер, привези мне два мешка мучицы». Вот я и поехал.

— А молоток тут причём?

— О, это целая история, — протянул Гюнтер. — Во-первых, денег хватило только на мешок. Я поистратился, туда добираючись.

— На девочек? — осклабился Палваныч.

— Если бы! На женщин! — загадочно ответил крестьянин и развил тему. — Две такие красивые и очень внушающие доверие. У них, бедняжек, корабль отплыл, опоздали они. Вот взаймы и попросили на денёк-другой. Я на постоялом дворе прождал трое суток, а они так и не вернулись.

— Э, рядовой, — прапорщик пихнул локтем Колю. — А всё-таки приятно знать, что ты не самый распоследний лох, правда?

Мужик продолжил:

— Думаю, не случилось ли с ними плохого? Однако я отвлёкся. Приехал на рынок, сторговался. Тащу мешок. Тут добрый человек ко мне подбежал, участливый такой, и говорит: «Мука — это сиюминутный прах, ты, работяга, лучше у меня зерна возьми да засей! С каждого зёрнышка по колоску — вот тебе и в десять раз больше, чем было». Я, конечно, задумался. Парень я с руками, не без головы тоже. Выгоду чую, словно гончая лису. «Купил бы у тебя зерна, — говорю, — только денег нет». Он отвечает: «Не беда, нешто я не выручу предприимчивого человека! Меняю твою муку на своё зерно! Честно и благородно. Ты мне мешок, я тебе десятую часть рожью». Я прикинул, то же на то же вышло. Выращу урожай — будет мне мешок зерна или больше. Ударили по рукам. Погрузил в телегу куль зерна, домой двинулся. Задремал на ходу, жарко было и скучно. Очнулся — нету моей ржи. Видно, птицы склевали, пока я спал. Они, пернатые твари, совсем наглые стали, прожористые. Даже куля не оставили.

— О! — многозначительно окнул Коля, задумавшись о науке психиатрии.

— А молоток-то здесь при чём? — нахмурился прапорщик.

— Молоток? А! Молоток... Так я его из дома взял. Вдруг колесо сломается.

Серая в яблоках заржала. Наверное, ей было ещё смешнее, чем Палванычу с Лавочкиным.

Крестьянин проявил вежливость:

— Куда сами-то едете?

— Ищем сына моего. Младшенького, — Дубовых не стал изобретать свежих легенд. — Заплутал он, бедняга. Шляп... Шлюх...

— Шлюпфриг! — подсказал солдат.

— Точно, он! — подтвердил прапорщик.

— Что же ты, добрый человек, так неудачно сынка назвал? Сам путаешься, — сочувственно покачал головой Гюнтер.

— Слово не «Першинг-2», вылетит, не перехватишь, — изложил своё видение проблемы Палваныч.

— А вон и наша деревенька, Швахвайзехаузен[1].

Тракт заворачивал вправо, огибая лес, а влево ответвлялась колея сельского не обустроенного пути. Она сбегала по пологому склону в низину, где текла маленькая речушка, а на противоположном берегу размещалась скромная группка домов, так, десятка полтора. Кривые хлипкие хибары с неухоженными огородами не впечатляли. Воистину, деревенька — швах.

Солнце клонилось к закату. Прапорщик подумал о ночлеге и ещё кое о чём.

— А у вас в селении все такие… сообразительные? — спросил он крестьянина.

— Я один из мудрейших, помощник старосты, — приосанился Гюнтер.

— Постой есть?

Мужичок слегка хлопнул ладонью кобылку в лоб. Она остановилась.

Сзади недовольно заворчали какие-то люди, катившие за телегой большую тачку.

— Доставай, — потёр руки крестьянин.

— Чего?! — не понял Дубовых.

— Есть!

— Что есть?

— Что обещал.

— Кто?

— Ну, ты! — рассердился мужичок. — Ты же мне сказал, мол, постой, будем есть!

— Тьфу ты! — воскликнул Палваныч, бешено зыркая на Колю, дескать, не сметь смеяться. — «Постой» не в смысле «тпру», а в смысле «поспать», понимаешь?

— Да рано ещё спать, тем более на дороге, — захлопал округлившимися глазами мужичок.

Дубовых схватился за голову: «Что бы вообразил этот идиот, если бы я объяснил про «есть» не в смысле «жрать», а в смысле «иметься»!? Нет, ну полный кретин!»

— Разрешите, товарищ прапорщик? — встрял Лавочкин.

— Д-давай, — выдавил сквозь зубы пунцовый от злости Палваныч.

— Любезный, — начал Коля, — в вашей деревне найдётся место переночевать? Для нас двоих.

— Да, конечно! Хоть у меня оставайтесь!

— Вот и славно, — обрадовался солдат. — Поехали?

— Разумеется! А куда? — спросил Гюнтер.

— Грмрмык!!! — прохрипел Дубовых.

— Чего?

— Товарищ прапорщик имел в виду, что мы должны ехать к вам домой на ночлег, — терпеливо объяснил парень.

— А! — мужичок дёрнул лошадку за подбородок, и она потопала к повороту на Швахвайзехаузен. — Но сколь, однако же, ваш спутник ёмко изъясняется!

— Да, — ухмыльнулся Коля, — товарищ прапорщик был более чем лапидарен.

Почти успокоившийся Палваныч вновь вспыхнул праведным негодованием:

— Как ты сказал?! Я лапидарен?! Да за такие слова морду бить надо!

Всю дорогу до деревеньки Лавочкин отбивался от командирских нападок и растолковывал смысл непристойного термина.

К порогу подкатили затемно.

Дом Гюнтера являл собой неучтённое чудо света. Чудо заключалось в том, как же такая рухлядь до сих пор не развалилась. Солдат, скептически обозревавший лачугу, решил ни в коем случае не чихать внутри этого гниловатого строения.

У Дубовых хибара тоже вызывала подозрение.

Тем не менее, стоило телеге подъехать к аварийной постройке, как тут же распахнулась хлипкая дверь. Вопреки ожиданиям прапорщика и Коли, она не отлетела прочь от дома, а осталась висеть на ременных петлях.

Из внутреннего полумрака лачуги на свет выплыла круглая селянка мегаматрёшечной формы. Лавочкин припомнил, что о таких в родной Рязани говаривали «поперёк себя шире». А ещё всплыла фраза «кошёлка рязанская». Конечно, странно было примерять эти определения на немецкую крестьянку, но уж больно точно она им соответствовала.

Курносая, круглолицая, русая. В безразмерном платье. Босая. Грозная и хмурая, словно штормовое предупреждение.

Гюнтер сразу будто уменьшился, чуть сдулся. Лицо его превратилось в гротескную извиняющуюся мину. Наверняка такая же возникла у собакоубийцы Герасима, когда он делал своё чёрное дело.

Селянка всплеснула пухлыми ручищами.

— Вернулся, охламон! — визгливо прохрипела она. Ужасный был голос, солдат не удержался и поморщился с непривычки. — А я уж думала, совсем не появишься, муженёк.

Слово «муженёк» крестьянка произнесла с особенной издевательской интонацией.

— Здравствуй, умничка моя! — заискивающе поприветствовал супругу Гюнтер. — Ребята, это Петероника. Петероника, это ребята.

— Очень приятно, — поклонился Коля.

— Здравия желаю, — буркнул Палваныч.

— Я выгляжу больной? — придралась к нему хозяйка.

— Нет, когда молчишь, — Дубовых совершил неожиданный юмористический прорыв.

Женщина замолчала, боясь показаться больной.

— А что же мы в дом не заходим? — залебезил Гюнтер. — Милости просим, гостюшки!

Внутреннее убранство было столь же трухлявым, сколь и лачуга. Старая мебель не раз ремонтировалась, причём ужасно неумело. Нет необходимости в подробном описании обстановки, достаточно упомянуть слово «рухлядь».

Рядового и прапорщика уложили на гору перин, сваленных на полу, что после ночи в шалаше было ими воспринято вполне нормально.

Утром их усадили за стол на еле живую скамью. Гости ежесекундно думали, как бы не свалиться с этого слабо упорядоченного набора обломков.

Петероника попыталась собрать угощение. Заботы заключались в беганье от стрёмного стола к серой печи и беспрерывном кудахтанье: «Что делать?» Габаритная крестьянка, к счастью, ухитрялась ничего не задеть, ведь любое касание мебели возымело бы разрушительный эффект.

Хозяин, севший напротив Коли и Палваныча, гордо глядел на супругу.

— Всё хлопочет, рукодельница, — выдохнул он. — Души в ней не чаю.

Гости переглянулись.

— Эй! — Петероника внезапно застыла, тыкая указательным пальцем в мужа. — Я тебя куда посылала?

— На рынок, — Гюнтер опешил.

— А зачем?

— За мукой.

— Привёз?

— Н-нет...

— Тогда чем же я стану вас угощать?! — возопила крестьянка.

Она была готова разреветься: затряслась пухлая нижняя губа, лицо исказилось плаксивой гримасой, Петероника вдохнула воздух полной грудью. Коле померещилось, что плотность атмосферы снизилась до критической отметки.

— Отставить рёв! — гаркнул Палваныч.

Хозяйка осторожно выпустила воздух из лёгких.

Дубовых достал флейту и издал четыре нотки.

— Хавчик наш, крыша ваша, — улыбнулся он.

Гюнтер и Петероника в благоговейном трансе уставились на возникшую из ниоткуда пищу. Через мгновение настроение крестьян резко изменилось. Они пришли в невыразимый ужас.

— Злые духи! Вы злые духи! — завопили они и ринулись к выходу, ломая на своём пути стул, комод и нечто похожее на кровать.

[1] Shwach – слабый, Weise – мудрец, ...hausen – разумеется, от слова «дом», указание на то, что это деревня.

Глава 5. Особенности средневековых киллеров, или Страшный суд Линча

Барон Косолаппен сидел на троне и нетерпеливо теребил свой острый нос. Рядом стояли начальник стражи, советник и несколько бойцов.

С минуты на минуту ожидалось прибытие четырёх всадников. Услуги их грозной команды стоили не один килограмм золота. Но она работала великолепно. Непогрешимые маги-убийцы соглашались на любой, даже самый сложный заказ и обязательно его выполняли. Народ Дробенланда, Дриттенкёнихрайха и Наменлоса судачил о четвёрке почтительным полушёпотом.

Молва величала их Мором, Гладом, Бранью и Смертью. Их никто не видел, точнее, заказчики-то и жертвы лицезрели, но с первых бралась нерушимая клятва о неразглашении, а другие молчали, как убитые. Хотя, почему «как»?..

Великолепная четвёрка имела репутацию всемогущей. Её окружал ореол таинственности и страха. Эти факторы намного увеличивали стоимость найма.

Что ж, предстояло наказать поганцев, посягнувших на жизнь барона. В таких делах прижимистый Косолаппен предпочитал не экономить.

Тёмные глазки феодала гневно засверкали, кулаки сжались до хруста: он снова вспомнил чёрта с ножиком.

В аскетически обставленную и почти не украшенную залу вбежал слуга.

— Ваше величие, четыре всадника!

Слуга посторонился, и в дверях показалась... морда осла.

Люди удивлённо охнули.

Осёл чёрного окраса вошёл в залу. Барон и его подданные увидели фигурку наездника.

Он (или она?) был невелик — не выше пятилетнего ребёнка. Ноги, руки, лицо гостя скрывал просторный серебристый плащ с безразмерным капюшоном. За этим наездником въехал другой, в золотистом. Потом третий, в одеянии цвета бронзы. И последний, облачённый в белое.

Все на чёрных ослах, безликие в своих нарядах одного фасона.

Выстроив своих животных в ряд, всадники подъехали к трону.

Верховая езда по главной зале замка, естественно, была оскорбительна, но барон стерпел и это унижение. Честно говоря, он просто не обратил внимания на вопиющее нарушение этикета, настолько обескураживал облик четырёх всадников. Величайшая легенда обернулась нелепым анекдотом. Те, кого рисовали демонами на дышащих адским огнём лошадях, оказались коротышками на ослах.

— Размер не главное! — без приветствий произнёс кто-то из всадников.

Косолаппен почувствовал себя неуютно.

Во-первых, в голове мелькнуло: «Они умеют читать мысли!» Правда, барон тут же успокоил себя: «Скорее всего, это стандартная заготовка. Ведь любой, хм, удивится их росту».

Во-вторых, жутко, когда не знаешь, кто именно с тобой говорит.

В-третьих, голос всадника был холоден, словно вековая льдина, беспристрастный и безличный. У Косолаппена возникло ощущение, что к нему обратилась сама вечность.

— Я не это имел в виду, — то ли впопад, то ли не к месту сказал барон.

— К делу, — предложили, вернее, велели всадники.

— Двое лютых людей. Скорее всего, виртуозные маги. В услужении у них чёрт.

— Чёрт? — в ледяном голосе промелькнул намёк на заинтересованность.

Ходили слухи, что к нечисти легендарная четвёрка относится особенно беспощадно, и Косолаппена это вполне устраивало.

— Воистину так, рогатый, мохнатый и вонючий, — и барон подробно описал происшествие в берёзовой роще.

Маги выслушали не перебивая. Когда рассказ закончился, они долго молчали, затем спросили:

— Они точно назвались Николасом Могучим и Паулем?

— Да.

— Четыре килограмма золота, — назвал цену тот же голос.

Косолаппен обрадовался: минимальный тариф. Помогли сведения про чёрта и прощелыг, один из которых выдаёт себя за мёртвого героя. Профессиональный интерес четырёх всадников был настолько велик, что материальное вознаграждение отступило на второй план.

— Принеси плату, — отдал распоряжение советнику барон и обратился к гостям: — Я знаю о вашем требовании не разглашать ни существо сделки, ни то, как вы выглядите. Я клянусь всё сохранить в тайне. Но мои слуги...

Коротышка в золотом плаще сделал круговой пасс рукой.

Все кроме Косолаппена и всадников повалились на пол.

— Вы... Их убили?! — профальцетил хозяин замка.

— Нет. Они спят. Проснутся, ничего не помня, — голос развеял страхи барона.

Вернулся советник с золотом. Не успев удивиться, чего это валяются воины и начальник стражи, он тоже попал под действие магии и рухнул без памяти.

Коротышка в серебряном плаще протянул руки к мешку с вознаграждением. Золото медленно взлетело в воздух и плавно спланировало к волшебнику на ладони.

— Мы уже занимаемся твоим делом. До свидания.

Ослы развернулись и поцокали к выходу.

— А как я?..

— Мы обязательно пришлём тебе доказательства выполнения работы. Или вернём плату.

На сей раз в голосе сквозила прохладная ирония.

Позже Косолаппен допросил подданных, и тех, кто был у трона, и тех, кто сторожил или просто находился снаружи. Никто не помнил четырёх коротышек на ослах. На основе этих данных барон заключил: «С ума сойти...»

— Сбрендили они что ли?! — хохотнул прапорщик, наблюдая, как орущие благим матом Гюнтер и Петероника застряли в дверном проёме.

Они настолько синхронно неслись к выходу, что встретились именно на пороге.

Коля боялся разрушений, и он их дождался. Пострадала не только мебель. Дородная хозяйка выдавила косяк, на котором крепилась дверь, и вынесла его вместе с частью стены.

Наконец, супруги убежали.

— Приступить к обеду! — скомандовал Палваныч, когда вопли окончательно стихли.

— А они? — робко спросил Лавочкин.

— Они идиоты, — Дубовых пожал плечами, — а идиоты голодают.

Жестокий афоризм был достоин полковой стенгазеты «В суровый час досуга».

Солдат решил не уподобляться голодающим и накинулся на цыплёнка.

— И, кстати, не забудь, — проворчал прапорщик, — ты лишён сметаны и пива.

Парню оставалось лишь мысленно повторить знакомое всем рядовым заклинание: «Вот гад!» Потом Коля развлёк себя рассуждением: «Если идиоты голодают, а я лишён части порции, то я, получается, полудурок?!..»

Поев, Палваныч размяк, сослался на утренний недосып и назначил себе внеплановый тихий час. Оставив Лавочкина караулить, он стянул с поломанной кровати матрас и одеяло, постелил их на пол у печи и задал неслабого храпака.

Солдат сел на крылечке, прихватив с собой запрещённую кружку пива. Нужно было составить план небольшого мятежа.

«Знаешь, Колян, ты неплохой, вроде бы, парень, — беседовал с собой рядовой. — Весёлый такой, смышлёный. Но ты не гребец получаешься, а щепка. Вот несёт тебя куда-то, бросает на волнах, ты плывёшь, не спеша, по течению... А ведь так нельзя. Бывают моменты, когда надо упереться и поплыть против. Или в сторону. Или чуть задержаться на месте. А ты все мимо да мимо! Так вот, для начала пора менять правила игры, иначе этот боров задушит тебя своими издёвками. Арестовывает на ходу, по воде гоняет, жратвы лишает... В каком уставе такое написано? А может, и написано. Зря ты в «учебке» не уделял должного внимания главным документам, зря».

Лавочкин улыбнулся, вспомнив замполита. Худой, кожа да кости, мужичок с орлиным взором каждое занятие начинал с классической фразы:

— Устав ты должен был выучить так, чтобы если ночью пыльным мешком из-за угла разбудить, он от зубов отскакивал!

— Мешок? — не выдержал однажды Коля.

— Дурак, — ответил замполит и объявил ему три наряда вне очереди.

Солдат вернулся к раздумьям: «К шутам гороховым все уставы! Мы не в полку. И Болванычу об этом следует напомнить. Шмотки таскает, здорово. Автомат-то не поролоновый. Только это низкая цена за унижения. Ситуацию необходимо менять...»

Мысль оборвалась. Парень разомлел от жары, пива и созерцания быстрых лёгких облаков на нестерпимо голубом небе. Как ни обидно признавать, но здесь цвет неба был насыщеннее и чище, чем в нашем мире. Зато там дом.Подстроившись под ритмичный храп прапорщика, Лавочкин тихо замурлыкал самую главную солдатскую песню:

Покидают родные края

Дембеля, дембеля, дембеля,

И куда ни взгляни,

В эти майские дни

Всюду пьяные бродят они...

До приказа было больше года и целая пропасть между мирами.

Коля чуть-чуть пожалел себя и вновь вернулся к мыслям о главном: «Можно просто взбунтоваться и поставить ультиматум. А Болваныч матом!.. Можно найти знамя, тогда ему нечем будет крыть. Но как захватить инициативу в поиске? Дубовых ведь ни хрена её не отдаст. А сбежать? Нетушки, тут он получит полное право по возвращении предать меня трибуналу, и не отмажусь ведь! Можно заручиться поддержкой мага. Обязательно мага. Желательно передать-таки письмо Тиллю Всезнайгелю. Он бы сильно выручил. Значит, первое из осуществимого -- отыскать любого волшебника и упросить его связаться с моим вальденрайхским другом. Деньги у меня есть, заплачу».

Через пять домов, в глубине улицы началось подозрительное движение. Парень встал, вглядываясь в просвет между ветвей яблонь, росших вдоль забора.

«Осень начинается, — отметил Лавочкин. — Листья уже чуть жёлтые. А яблоки-то какие!»

Солдат сфокусировался на движении. Вдалеке собралась кучка людей. Участники сходки прихватили с собой рогатины, косы и дубьё. Вряд ли у них намечалась вечеринка. Более вероятно, что Гюнтер и Петероника поднимали соседей на борьбу с нечистью...

— Ага, пора будить великого полководца, — постановил Коля.

Он зашёл в дом. Палваныч не храпел, а часто сопел и дёргал пальцами рук.

— Оливье, ещё оливье, — пробормотал Дубовых. — И селёдочки. Ну, вздрогнули.

«Что за гигант мысли! — умилился солдат. — Даже во сне бухать умудряется!»

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик, подъём.

Палваныч не реагировал, и Лавочкин крикнул:

— Подъём!

— А? Я! — вояка подскочил на четвереньки, снова плюхнулся на одеяло, поморгал и зло посмотрел на рядового.

— Если ты разбудил меня без веских причин, то...

— Похоже, нас сейчас придут изгонять. Хозяева позвали подмогу.

— Тогда хватит дурака валять, пора бы и ерундой заняться! — выдал сонный прапорщик.

Звучало парадоксально, но окрыляющее.

Парень вернулся к двери.

— Топают!

— Уболтаем, — пообещал Дубовых.

Селяне мялись напротив крыльца.

Палваныч спокойно, по-чапаевски вышел к народу.

— Вот он! — заверещал Гюнтер. — И малый с ним.

Петероника поддакнула. Толпа ощерилась садово-огородным инвентарём.

— Об чём забота, граждане? На субботник собрались? — громко спросил прапорщик, изо всех сил показывая, что его не пугают косы, вилы и дубьё.

— Ты злой дух! — выкрикнул хозяин дома трусливым фальцетом.

— С чего ты взял?

— Ты наколдовал пищу! Она появилась прямо из воздуха. А такое волшебство доступно только нечистым.

— Опаньки, — сник Палваныч. — Аргумент непрошибаемый.

— Разрешите мне, товарищ прапорщик? — шепнул Коля.

— Не возражаю.

Дубовых был рад скинуть на рядового ответственность за ведение неудачно начатых переговоров. Провалится — будет очередной повод для разноса. Преуспеет — ну и хорошо.

Лавочкин выступил вперёд.

— Давайте разберёмся подробнее, господа!

Крестьяне принялись растерянно озираться, ища затесавшихся между них господ.

— Достославный и радушный Гюнтер заявляет, дескать, мгновенное возникновение предметов есть результат злой магии. О да, существует такая зависимость! Но касается она мгновенного переноса предмета с одного места на другое. Только вот кто поручится, что еда перенеслась? А если она была невидимой? Великий маг и чародей Пауль лишь снял полог невидимости.

— О! — Гюнтер растерянно тискал в руках дубину.

Селяне зашушукались.

В этом раунде самым интеллектуальным игроком оказалась Петероника.

— Звучит гладко, — раздался её фирменный хрипящий визг. — Но откуда у меня на столе невидимая пища?

— Так я же ее и принёс! — выкрутился Коля.

— Слушай, Гюнтер, — пробормотал кто-то из крестьян. — Ты бы перед тем, как паниковать, взвесил бы всё спокойно, а?

Люди одобрительно загомонили:

— Да, сосед, хватил ты лишку. Перегнул палку. У страха штаны велики. Пойдём по домам, ребята!..

Успокоившиеся жители Швахвайзехаузена начали расходиться.

Парень облегчённо вздохнул. Похоже, дела налаживались. Ловко он отбрехался от разъярённой толпы!

— Минуточку внимания! — вклинился прапорщик.

Солдат рефлекторно скривил недовольную мину. Обычно человек, произносящий эту формулу, тут же начинает что-либо активно продавать. Но Палваныч решил воспользоваться стихийным митингом не для торговли.

— Граждане! Мы ищем моего сына. Зовут его...

— Шлюпфриг! — Лавочкин уже привычно пришёл на помощь начальнику.

— Вот! — подтвердил «покинутый отец». — Паренёк такой совсем юный. Рыжеволосый, остроносый, должен при себе иметь красное знамя с золотыми буквами. Вы его не встречали?

— Нет, друг, извини, не было такого, — люди качали головами, разводили руками и совершали прочие действия, обозначающие отказ.

— Где ж его черти носят? — Дубовых с досадой стукнул кулаком о ладонь.

Перед Палванычем тотчас материализовался Аршкопф.

— Осмелюсь доложить, товарищ прапорщик, ни я, ни другие черти нигде не носим Шлюпфрига! — пропищал он.

Народ, мягко говоря, напрягся.

— А? Что я говорил? — победно завопил Гюнтер.

Его ликование завязло в тишине. Крестьяне боялись. Они, разумеется, вновь схватились за свой сельскохозяйственный инвентарь, но драться с чёртом не спешили.

— Как не вовремя, — прошипел Лавочкин, мысленно ругая спутника.

— Они вам мешают, товарищ прапорщик? — бес зыркнул через плечо на людей.

Селяне попятились. Блеск маленьких злых глаз и оскал острых зубов не внушали доверия.

— В целом, да, — ответил Палваныч.

Чёрт развернулся к деревенским ополченцам, развёл чёрные мохнатые руки в стороны, топнул копытом, щёлкнул хвостом.

— Пошли во-о-он!

Аршкопф завизжал так, что крестьяне мигом бросились прочь, побросав оружие. Неслись они невероятно быстро, умудряясь при этом зажимать ладонями уши.

Коля и сам с глубоким облегчением припустил бы подальше от чёртового писка, жаль, положение обязывало пережить пытку до конца. Прапорщику тоже было тяжко слушать ультразвуковые вопли беса, но опытному вояке-снабженцу приходилось терпеть и не такое. Когда басил разозлённый комбат, лопались стаканы, вскрывалась изоляция на проводах и перегорали лампочки.

По всей деревне испуганно ржали лошади, кудахтали куры, и орала прочая живность.

— Молодец, — просипел Палваныч, не слыша собственного голоса. — Объявляю благодарность, а также повышаю с рядового до ефрейтора. Лавочкин, бери пример с Аршкопфа, и станешь образцовым солдатом!

Парень ухмыльнулся: «И тут Болваныч ухитрился кинуть камень в мой огород! А чёрта-то от гордости аж распирает. Тупица! Знал бы он, как в армии относятся к ефрейторам».

— Если вы закончили с торжественной частью, то пора рвать когти. Местная команда наверняка захочет сыграть матч-реванш, — сказал Коля.

— Отставить, — буркнул Палваныч. — Ефрейтор Аршкопф, доложи, где находится Шрульфиг, или кто он там.

— Не имею чести знать, товарищ прапорщик, — отчеканил чёрт.

— Расшифруй помалу, — напрягся Дубовых.

Он не любил обломов.

— Простите, но Шлюпфриг вне зоны моей чувствительности, — виновато залепетал рогатый. — Есть несколько десятков мест, куда моё чутьё не распространяется. Я не засекаю разыскиваемого. Значит, либо он мёртв, либо спрятался.

— Ладно, хрен с ним, — смирился Палваныч. — Хотя лучше уж ему быть живым. Рядовой Лавочкин, запрягай Гюнтеровскую повозку. Ефрейтор Аршкопф, вольно.

Чёрт испарился, прапорщик шмыгнул в лачугу, дабы учинить грабёж, солдат побежал на задний двор исполнять приказ.

Городской парнишка не умел обращаться со сбруей, тем более со столь необычной. Оседлать бы смог, научился в Вальденрайхе, но впрячь... Дубовых, не дождавшись результатов, сделал всё сам.

«Поздравляю, Коля, ты стал участником преступления», — хмуро разговаривал с собой Лавочкин, трясясь в телеге рядом с мешками и прихваченным из хижины имуществом. Палваныч неплохо разобрался с управлением лошадью, запряжённой позади повозки. Столь идиотский процесс поддавался лишь истинному дуболому.

Встречные крутили пальцем у виска, хихикали. Сначала было неприятно, потом рядовой и прапорщик перестали обращать внимание на насмешки.

— Куда мы едем? — поинтересовался парень, уставший считать деревья.

— К замку Косолаппена. Нам бы сразу туда двинуть! Они тут все сплошь тупые, и я готов поспорить, что мы найдём ворюгу именно там.

— Вы настолько в этом уверены?

— Я в его годы сделал бы абсолютно так же.

— А в ваши? Ну, сейчас. Как бы вы поступили на его месте?

— Даже не знаю, — протянул Палваныч.

— Многие лета дают многомудрие, — сострил Коля.

— Чего?

— Да нет, товарищ прапорщик, ничего. Сам голову ломаю, куда он делся.

— Смотри, не сломай окончательно, — осклабился Дубовых. — Твоя задача проявлять тактическую смекалку и оперативную находчивость, а стратегический гений планирования падает на плечи командования. Усёк?

— Так точно.

— У замка возьмём языка и допросим о поганце. Если он не возвращался, то разузнаем места предполагаемого отступления. Так-то, рядовой. Ты, конечно, неплохо заболтал деревенских дурачков, но на то они и дурачки. А этот, блин, Гюнтер, вовсе чума. Про женщин, которые якобы с корабля, он вообще меня в тупик поставил. Глупо, конечно, он деньги отдал. Нет бы расписку взять!

Палваныч поймал подозрительно-медицинский взгляд Лавочкина.

— Чего вылупился? Шучу! — заржал прапорщик.

У солдата от удивления брови под чёлку заехали. Невероятно, но факт! Тупой, как угол в сто двадцать градусов, начальник испытывал прилив юмористического вдохновения!

— Лопухи они там все, Николас. Оболванить их было просто, как дважды два четыре. Кстати, сколько это будет? — Дубовых вновь захохотал, только парень не догнал, над чем.

Так они и катили, болтая о разном, вспоминая дом, полк, скучая по родным местам наподобие дивана перед телевизором. Речь зашла и о футболе.

— Знаете, Павел Иванович, — сказал солдат, — я разочарован в отечественных игроках. Если Англия — родоначальник футбола, то Россия — смертокончальник.

— Отставить! — вскипел прапорщик. — А Центральный спортивный клуб армии? Сила! Не шурупишь в футболе, так молчи. Хотя, нет! Доложи-ка лучше байку-другую для поддержания настроя.

— Байку?.. — Коля напряг память. — Что-то не приходит на ум... А можно сказку?

— Почему бы и нет? — дозволил Палваныч. — Я же ведь тоже в детстве был ребёнком. Очень мне в тот период нравилась сказка одна... Как же её?.. А! «Орехокол»!

— «Щелкунчик», — автоматически поправил Лавочкин. — Я вам лучше другую «доложу». Мне её принцесса Катринель рассказывала. Итак, «Золушка».

Парень помолчал, настраиваясь максимально доходчиво поведать волшебную историю.

— Это было время, когда людей надували, а они сами лопались от смеха. В тихом мирном королевстве жила фрау с двумя дочерьми и падчерицей, младшенькой. Золушкой, значит. Гнобили бедняжку в три горла, работой заваливали, общественные нагрузки на неё повесили, — в общем, лютовали, будто «деды» над «духами», только хуже. Считается, что женщины куда более жестоки, чем мужчины. Сами, уродины, по балам шастали, а красавица падчерица горбатилась по хозяйству. Но была у неё фея-крёстная. Золушкин батя, перед тем, как копыта отбросить, водил знакомство с разными магами, вот и выискалась такая родственница. Девушка росла-росла и вымахала в совершеннолетнюю супермодель. Надоело ей работать, захотелось на балы. А тут фея припорхнула и говорит: «Крестница, с днём рождения тебя! Ты вела себя образцово-показательно, хоть суши да на Доску Почёта вешай. В подарок я разрешаю тебе загадать три желания. Всего три, но не торопись, подумай головой, а не тем, чем все барышни в твоём возрасте думают». Золушка долго не притворялась, мол, думаю-думаю. Ответила: «Ах, крёстная! Как долго я ждала этого момента! Как я к нему готовилась! У меня единственное желание. Выполни, пожалуйста, все мои мечты». С этими словами девушка вывалила на стол толстенную пачку мелко исписанной бумаги. Крёстная чуть свои стрекозьи крылышки не склеила. «Ну, доченька! Губёнка у тебя отнюдь не дура», — изумилась фея...

Прапорщик прервал Колино повествование:

— Смотри-ка! Да это же Пёс, мать его за ногу, в башмаках!

Впереди беззаботно топал старый знакомец. Мешок за спиной, неизменные боты, весело болтающийся хвост.

Палваныч потёр руки в предвкушенье расправы.

— Вот пегая бестия! Сейчас догоним. Объявляю операцию «Ко мне, Муму!». Подкрадываемся, ловим, допрашиваем и топим.

Глава 6. Собака даёт показания, или Обострение противоречий

Есть сведения, что человеческий взгляд осязаем, то есть стоит нам на кого-нибудь уставиться, как это существо подсознательно забеспокоится и примется искать источник раздражения.

Вероятно, этот слабо изученный психологический феномен распространяется и на псов в башмаках.

Кобелёк обернулся. Забеспокоился он или нет, Коля с Палванычем не поняли, но маршрут резко поменял, покинул дорогу и резво зашагал в лес.

Дубовых срочно внёс поправку в план операции «Ко мне, Муму!»:

— Вот, ёктыш, и подкрались. К ноге, гадёныш!.. Лавочкин, фас! Э... Фу, то есть отставить. Хватай его!

Результаты растерянности командования не заставили себя долго ждать — пёс затопал бодрее, почти побежал.

Солдат спрыгнул с телеги и стартанул за кобельком. Тот оставил кокетство и припустил на всех четырёх.

— Уйдёт! — с жегловской интонацией прохрипел Палваныч. — Что же делать?.. О! Ефрейтор Аршкопф!

Чёрт возник прямо на телеге и завизжал:

— По вашему приказанию прибыл!

— Схватить пса в обуви, — прапорщик обозначил пальцем направление.

Аршкопф растворился.

В этот момент возле уха Дубовых неожиданно раздалось истошное ржание. Повозка остановилась, потом тряхнулась и слегка продвинулась назад.

Палваныч схватился за сердце, ловя ртом воздух, и оглянулся. Лошадь сидела на дороге, отчаянно вращая глазами и храпя. «Вылитая кошка, хоть и кобыла!» — не к месту ухмыльнулся Дубовых. Животное порывалось встать, но упёршаяся в его грудь телега не позволяла.

Если рассуждать здраво, то серая в яблоках повела себя совершенно предсказуемо. Лошади боялись нечистой силы. Когда Аршкопф очутился перед кобылкой, она испугалась и попятилась. Результат был потрясающим.

Чёрт вновь возник в повозке с захваченным лопоухим беглецом.

Лошадь почуяла рогатого, дёрнулась, однако лишь усугубила своё позорное и беззащитное положение, и смирилась.

— Лавочкин! Отставить погоню! — крикнул Палваныч.

Коля не успел далеко забежать. Он неспешно вернулся к телеге. Зрелище открывалось более чем сюрреалистическое. За повозкой — сидящая кобыла, в повозке — чёрт, конвоирующий пса в ботинках, да малиновый от гнева Дубовых. Нечистый беспрерывно чихал и старался держать пленного на удалении.

— Товарищ прапорщик! Может, отпустите беса? — спросил солдат.

— Верно. Вольно, Аршкопф, молодец. Можешь быть свободным, — тускло проговорил командир.

Нечистый сгинул. Лошадь облегчённо встряхнула головой, словно сбрасывая наваждение.

— Зачем убегал? — спросил Коля пса.

— Боюсь я вашего общества, господа, — ответил кобелёк.

— Почему?

— Ходят упорные слухи, что вы не жильцы на этом свете.

— Мертвяки?!

— Ну, — провыл пёс. — Пока еще, конечно, нет. Но дни ваши сочтены, господа, вот я о чём. Вас ищут четыре всадника.

— Ага, — подал голос успокоившийся прапорщик, — д’Артаньян и три, ядрёна шпора, мушкетёра.

— Не знаю таких. А четыре всадника — это маги-убийцы. И если их кто-то на вас натравил, то будьте спокойны, они свою работу выполнят.

— Спасибо, успокоил, — Палваныч заёрзал.

Известие о неизвестных киллерах отодвинуло на второй план проблему со знаменем.

— Излагай подробнее, — велел Дубовых пленному животному.

— Да и нечего излагать, уж поверьте. Везде болтают, мол, Пауля и Николаса преследуют ангелы мщения. Кто их нанял, за какие проступки они вас преследуют, точно не известно. Вы, господа, не местные, посему возьму на себя смелость рассказать о четвёрке магов. Зовут их Мор, Глад, Брань и Смерть. Никто не знает их внешности. Все дела, за которые они брались, были доведены до логического конца.

Солдат и прапорщик ждали продолжения, но пёс молчал.

— Ну а дальше? — не выдержал Палваныч.

— Увы, это всё, — развёл лапами кобелёк.

— Негусто, — нахмурился Коля.

— Ладно, — постановил Дубовых. — Теперь о знамени. Куда вы с подельником дели полковое знамя? Где Шлюпфриг?

Пёс выглядел удивлённым.

— Подельник?! Окститесь, судари! Не встречал я беднягу Шлюпфрига! Я как с вами начал подвизаться, так порвал с прежними соседями. И уж тем более не веду с ними дел. Странно сие слышать. Ужель он похитил ваш волшебный артефакт?!

Прапорщик проигнорировал сочувственный вопрос.

— А почему ты, блошиная ферма, не явился утром в лагерь?

— Каюсь, господа, грешен, — смутился пленник. — Имею одну, но пламенную страсть. Охоч до противоположного пола, непреодолимо охоч. Очнулся от любовного забвенья лишь за полдень!

Дамский угодник стал застенчиво ворошить носком башмака солому, насыпанную на дно телеги.

— У, кобелина! — с оттенком странной солидарности протянул Палваныч. — Стало быть, ты не видел Шлюпфрига?

— Ни единым оком! — заверил пёс.

— А куда сам-то топал?

— Домой.

— Напутешествовался?

— О да.

— Значит, с нами поедешь. Мы тоже к вам возвращаемся.

— С превеликим удовольствием составлю вам компанию, господа. Надеюсь, убийцы, которые вас ищут, работают аккуратно и только в пределах контракта.

Настроение Дубовых стремительно упало, и Лавочкин, сохранявший угрюмое молчание, приготовился к худшему. Общество злобно ворчащего прапорщика и велеречивого кобелька — среда агрессивная.

Палваныч, похоже, снял все подозрения с Пса в башмаках, но Коле что-то мешало безоговорочно поверить пегой зверюге.

Путники озаботились подъёмом беспомощно сидевшей лошади. Толкнули телегу вперёд, разблокировав передние ноги кобылки, и она смогла встать.

Отъехав в рощицу, путники пообедали, повалялись на траве, приняли солнечную ванну. И задремали бы, но новость о магах-убийцах держала солдата и прапорщика в тонусе.

«За что?! — думал Коля. — Мы здесь всего-то трое суток. Наверняка это старый заказ. Кто-то из недругов не успокоился. Только вот где загвоздка — судя по всему, мы воспринимались жителями Вальденрайха как главари воюющих дружин. Мои доброжелатели хотели победы над Палванычем, а его тёмный орден жаждал моей смерти. Никто не стал бы уничтожать нас обоих — Николаса и Пауля. Хотя... А не Шпикунднюхель ли? Этот с радостью избавился бы от любого волшебника. А мы снискали магическую славу».

Коля услышал шаги и приподнялся на локтях.

К телеге неспешно брёл старичок в белой просторной одежде. Он нёс на плече огромную тяжёлую суму.

— Здравствуйте, уважаемые! — бодро для своих лет заговорил незваный гость, отирая рукавом пот со лба. — Осмелюсь предложить вашему вниманию книги. Авось купите.

— Нигде, блин, от вас отдыха нет! — воскликнул прапорщик. — Иди отсюда, гений книготорговли!

В разговор встрял Пёс в башмаках:

— Зря вы, достопочтимый Пауль, к человеку так по-собачьи относитесь. Он же сугубо от нужды и по велению своего любомудрого сердца осмелился к вам обратиться. Неужто вы далеки от основных философских вопросов?

— Мысль понял, не дебил, — смутился Палваныч. — Дед, у тебя есть «Капитал»?

— Бог с тобой, уважаемый, — ответил старик. — Какой при моём ремесле капитал? Еле-еле на хлеб с пивом хватает. Не берёт нынче книгу покупатель, в тёмные века живём.

— Товарищ прапорщик, — прошептал Лавочкин, — рано ещё у них про Маркса спрашивать.

Дубовых осознал ошибку, а Коля обратился к книгоноше:

— Скажите, пожалуйста, а нет ли у вас литературы о современных героях или колдунах? В частности, нам интересен Николас Могучий и его противостояние с Повелителем Тьмы.

— Как же, как же! — старик закопошился в сумке, извлёк на свет пухлый томик. — Вот, извольте оценить. Новинка сезона, написанная, что называется, по горячим следам. «Николас Могучий. История героя». Автор — Хельмут Шпикунднюхель, глава особого королевского полка Вальденрайха.

«Вот так совпадение, — тайно удивился парень, — ведь только-только про него вспоминал! Страшно представить, что он там насочинял. Непременно куплю».

— Покажите!

Продавец протянул книжку. На обложке были изображены пышущий пламенем дракон и Николас, сжимающий в объятьях неизвестную девушку. «Ничего особенного, — подумал солдат, — у нас в книжных магазинах каждая вторая книга с похожим сюжетом на обложке. Но тут всё-таки про меня, куплю, ёлки-ковырялки!»

— Сколько стоит?

— Двадцать крейцеров, юноша, — ответил продавец.

— Обдираловка! — категорично заявил Палваныч.

— Беру, — согласился Коля.

Он запустил руку в карман камзола и вынул маленький кисет с монетами. Ещё пара мешочков потолще лежали в мешке с военной формой и автоматом. Только прапорщик об этом не знал. Солдат прихватил с собой часть денег, заработанных в Вальденрайхе.

— Отставить, рядовой Лавочкин! — гаркнул Дубовых.

— Это мои личные средства, товарищ прапорщик, — холодно сказал Коля. — И я потрачу их так, как захочу. Командуйте своими капиталами.

Шпилька прошла незамеченной. Не той высоты полёта был интеллект Палваныча.

Отсчитав положенное, Николас Могучий получил труд о себе любимом. Не каждому человеку доводится подержать в руках такое издание.

Старик попробовал сосватать Псу в башмаках иллюстрированные альбомы о собаках, но у кобелька не было денег, и книгоноша откланялся.

Прочитав авторское вступление, Лавочкин рассмеялся.

— Вы будете удивлены, товарищ прапорщик, но, по версии Шпикунднюхеля, вы — ужаснейший преступник.

Насупившийся Палваныч стал мрачнее похоронного агента.

— Дай сюда!

— Пожалуйста, — Коля протянул книгу командиру.

Через пять минут Дубовых вышагивал по поляне и обличительно ревел, пугая проезжающих по дороге людей и пролетающих птиц. Парень и пёс наблюдали за прапорщиком. Тот изредка останавливался, гневно тыкая пальцем в Лавочкина, и снова начинал разгуливать туда-сюда, подобно вепрю в клетке.

— Возмутительная вражеская пропаганда, одной ногой стоящая на крепком фундаменте средневековых предрассудков, а второй отфутболивающая здравый смысл! Лживейшая неправда! Гадостный поклёп! Ты снюхался с этим Шпикунднюхелем, да? Но когда?! Это зловещий нож в ранимую спину, в самое сердце моего к тебе отеческого доверия! Ну, рядовой, ну, Хейердала моток!.. Я тебя не породил, но я тебя убью. Этими вот руками. Правой и, соответственно, левой. Или наоборот?.. Не важно. Как, признайся мне, ты подстрекнул поганого борзописца состряпать этот пасквиль? Отвечай!

Коля потихоньку разогрелся до белого каления: недалёкость Палваныча его попросту достала.

— Я никогда не был в хороших отношениях со Шпикунднюхелем, — процедил сквозь зубы солдат. — Более того, если вы внимательно читали предисловие, то сами убедились в том, что глава королевского полка считал меня заговорщиком, ренегатом и оборотнем-бароном...

— А ты и есть заговорщик, оборотень и деренегад! — прервал Дубовых. — И я...

— И ты, Болваныч, заткнёшься и дашь мне сказать!!! — заорал Лавочкин.

Палваныч опешил, предоставив оппоненту возможность выплеснуть накипевшее. Коля и сам очумел, осознав, что назвал Палваныча обидным прозвищем, поэтому сбавил обороты:

— Как, по-вашему, я снюхался с Хельмутом? По мобилке отзвонился, пока вы с чёртовой бабушкой беседовали? «Эсэмэску» кинул? С момента, который Шпикунднюхель очень даже справедливо описывает словами «барон Николас ценой собственной жизни избавил мир от страшной угрозы», то есть от вас, я постоянно был с вами. Под вашим чутким руководством, ёлки-ковырялки! Единственное, в чём не прав главный вальденрайхский особист, так это в том, что я избавил мир от угрозы. Ни хрена подобного, вот она в вашем лице. И если вы ещё раз начнёте строить из себя строгого командира, гонять меня по ручьям, или учините ещё какую-нибудь пакость, я уйду. У меня значительно больше шансов справиться с миссией без вас. Я отлично справлялся. Вот доказательство.

Парень помахал книгой перед носом начальника.

Прапорщик исподлобья глядел на солдата.

— Что ты этим всем поимел в виду? — промолвил растерянный Дубовых.

Лавочкин отмахнулся и пошёл к телеге.

Дальше ехали молча, дуясь друг на друга. В конфликте людей пёс сохранял нейтралитет, свернулся клубком и спал, не обращая внимания на тряску.

Коля попробовал читать, но не получилось. Слишком сильно плясали строчки. Зато появилось время поразмыслить над угрозой киллеров. «Веры лопоухому нет никакой. Соврёт и не покраснеет. Собаки не краснеют. А вдруг он не солгал? Тогда нам крышка без знамени! Да и со знаменем было бы туго, с дырявым-то. Что противопоставить четвёрке магов-бойцов? Скорее всего, они нас никогда не видели. Значит, организуют погоню, ориентируясь на оставленные нами следы. А уж наследили мы — будь здоров! Наскандалили, стащили самую идиотскую повозку в мире, да ещё и докладываем всем, кто мы такие и кого ищем. Значит, если мы хотим раствориться, то нужно вести себя тише, избавиться от телеги, сменить имена, а также разузнать о воре, меняя легенду от села к селу!»

Пока Лавочкин разрабатывал комплекс конспирационных мероприятий, сзади остались три деревни. В каждой Палваныч терпеливо устраивал соцопросы. Ни в одной из них не знали о Шлюпфриге.

Почти стемнело. Кобелёк выспался и беспокойно водил носом, ловя запахи.

— Что, собаками повеяло? — спросил прапорщик.

— Ими, чаровницами.

— Сиди, не дёргайся.

— Давно хотел узнать твоё имя, — заговорил Коля. Мы всё «Пёс в башмаках» да «Пёс в башмаках». А ведь у тебя наверняка кличка есть.

— Ох, право же... Шванценмайстер[1], — нехотя буркнул кобелёк.

Дубовых и Лавочкин засмеялись.

— Хорошее имя, а главное, точное! — сказал парень.

— Между прочим, старинная аристократическая фамилия, — почти протявкал Шванценмайстер. — И я, к вашему сведению, маркиз.

— Вот брехло! — расхохотался Палваныч. — Уморил, самозванец шелудивый. Маркиз! Ну, комик!

Солдат катался по телеге, держась за живот.

— Ах, вы не верите?! — вспылил пёс. — Что ж, вы неотвратимо пожалеете. Прощайте!

Шванценмайстер в башмаках соскочил наземь и затопал к ближайшему чернеющему в темноте кустарнику, за которым начиналась очередная роща. Стоит отметить, что россиянам эти мелкие, в основном, кленовые леса порядком поднадоели.

— Эй, вернись, Шварценеггер, или где ты как, — позвал Дубовых. — Не обижайся! Просто смешно звучало.

Пёс не оборачивался, упрямо удаляясь от дороги, и вскоре фигурка Шванценмайстера растворилась в глубоких сумерках.

Прапорщик покричал ещё, затем спохватился. Упускать кобелька не входило в его планы. В припадке благоразумия Палваныч не стал вызывать чёрта, сидя в повозке. Он предварительно слез, отошёл в сторону, и только потом позвал:

— Аршкопф!

— Я!

— Задержать пса!

— Не имею возможности, товарищ прапорщик, — жалобно пропищал бес.

— Руки отсохли? — прорычал командир.

— Нет, не чувствую я его, — захныкал нечистый.

— Ну так не стой истуканом, он вон в те кусты побежал!

Чёрт исчез и не появлялся минут пятнадцать, затем вернулся.

— Прошу прощения, объект не обнаружен.

— Вот, ядрёна сыть, кусты! Вон роща. И ты говоришь, что объект не обнаружен?! Ты же мне ещё не такое приносил, рогатый ты козёл!

— Товарищ прапорщик, очень зря вы меня козлом обзываете. Плохая примета, — тихо сказал чёрт. — Вы, наверное, забыли о том, что я ищу магическим зрением. Нет вашего кобеля ни в кустах, ни рядом. Не вижу, понимаете? И, ко всему прочему, не чихаю. А у меня на псину всегда чих начинается.

— Аллергия? — спросил с телеги Коля.

— Что? — не понял бесёныш.

— Не важно, — солдат спрыгнул и приблизился к Палванычу и Аршкопфу. — А знамя ты чувствуешь?

— Нет, — хвостатый ефрейтор совсем увял. — Оно у вас священное. Пока не увижу или не дотронусь, не ощущаю. Зато ожоги от касаний до сих пор болят.

Чёрт показал руки, но люди не разглядели впотьмах волдырей на розовых ладошках и подпалин на шерсти.

— Да, ты здорово тогда за него схватился и орал, как ошпаренный, — припомнил Коля.

— Всё, кончайте болтать. Аршкопф, вольно, исчезни. А мы с тобой, Лавочкин, будем готовиться к ночёвке. Только отъедем подальше. Я так понимаю, кобель исчез. А он вряд ли маг. Стало быть, тут нехорошо, нечисто тут.

Луна, прикрытая лёгкой пеленой облаков, немного освещала тракт. Проболтавшись в повозке ещё с полчаса, путники свернули с дороги и разбили лагерь за огромным валуном.

Место было удачным. Рядом оказался пруд, вокруг нашлось много сушняка. Костёр получился добротный.

Распрягли кобылку, напоили, привязали пастись. Спать решили в телеге. Съели по цыплёнку, выпили пива, а теперь Лавочкин имел право на употребление этого живительного напитка, и улеглись, укрывшись сворованными у Гюнтера с Петероникой одеялами.

— Павел Иванович, — сказал солдат. — У меня есть предложения по защите от убийц.

— Завтра, рядовой. Отбой, — Дубовых зевнул.

Спалось превосходно.

Побудка была внезапной, словно смерть от упавшего метеорита.

— Попались голубчики! — протянул громкий мужской голос. — И не совестно вам, а?

Прапорщик и солдат подскочили.

Телегу окружили четыре человека на вороных лошадях. Люди были облачены в доспехи и вооружены.

Коля вдруг понял, что он слишком молод и хорош, чтобы умереть.

Палваныч пришёл примерно к аналогичной мысли. Но сражаться было совершенно нечем.

[1] Schwanz – хвост, Meister – мастер, хозяин. Значит, пса звали Хвостатым Хозяином или Хозяином Хвоста. Правда, с учётом нрава героя читатели, знакомые с немецкой бранью, могут перевести это имя несколько иначе...

Глава 7. Разрушение стереотипа, или Побег отморозка

Существуют различные точки зрения на то, с какой скоростью распространяется слава. Некоторые наблюдатели полагают, что дурная слава разлетается быстрее доброй. Другие возражают, дескать, качество славы не оказывает влияния на её скорость...

Примечательно, что никто из экспертов не отдаёт предпочтение доброй славе.

— Кто такие? — спросил у Палваныча с Колей человек в дорогих латах.

Отчего-то он предпочитал ездить в глухом шлеме, наподобие турнирного.

— Пауль и Николас, — сказал прапорщик, пока солдат придумывал новые имена.

— Пауль... Николас... А! Это те самые, которые навели шороха у Косолаппена? — расхохотался шлемоносец. — Так это вы испугали барона до полусмерти и чуть не устроили бунт у слабака Лобенрогена?..

Держащаяся чуть позади троица рассмеялась вместе с начальником.

Лавочкин уже разобрался, кто среди них кто.

Говоривший был аристократом. На кирасе красовался герб: перекрещённые лук и колчан, полный стрел, на фоне развёрнутой веером колоды карт.

Трое остальных явно находились в услужении. Они и держались попроще, и одевались значительно беднее. На их головах не было шлемов.

— Мы бывали в тех краях, только хрен ли ржать-то? — уклончиво прокомментировал смех незнакомцев Дубовых.

— Трепещи, смерд, когда открываешь рот в присутствии герцога Унехтэльфа[1]! — напыщенно сказал один из сопровождающих.

— Скорее всего, это не те самые четыре всадника, — шепнул Коля Палванычу.

— Эй, о чём вы там шепчетесь?

— О погоде, блин, — процедил прапорщик.

Герцог чихнул, ударяясь лбом о внутреннюю поверхность стального головного убора.

Лавочкину доводилось кричать в шлеме, он знал, что сейчас Унехтэльф наверняка оглох.

Аристократ завопил: «Платок мне!» и с трудом сорвал шлем с головы.

Да, герцог, в полном соответствии с фамилией, действительно был поддельным эльфом. Фиолетовокожая голова с острыми ушами, ирокезом белых волос и острым подбородком совсем не вязались с привычным по всяческим кинофильмам образом бессмертного существа. Вместо европеоида с чуть заострёнными ушками и талантом пулемётной стрельбы из лука Палванычу и солдату подсунули сопливого уродца, злобно зыркающего чёрными глазами.

Унехтэльф звучно высморкался в шёлковый платок.

— Чего уставились? Благородного эльфа не видели? — резко проговорил герцог.

— Не видели, — честно признался парень.

— А разве ты не поддельный? — супертактично спросил прапорщик Дубовых.

— Тупой смерд! — прошипел Унехтэльф и приосанился. — Я первороднейший эльф. А фамилия моя ведёт начало от достопамятного карточного поединка между моим предком и соперниками, канувшими в пучину безвестности. Мой предок слегка нарушил правила, когда ему не хватило карты для полного выигрышного расклада. Если выражаться точнее, то он вытащил из рукава одиннадцать треф. С тех пор мой род богат.

Похоже, рассказ о сомнительном происхождении фамильного богатства доставил герцогу неизмеримое удовольствие. Он лучился снисходительной гордостью, будто являлся потомком легендарного полководца, а не шулера.

Неудачная реплика Палваныча была забыта.

— Почему вы начали наше знакомство с «попались»? — Лавочкин решил взять инициативу в свои руки.

— Ай да наглая тупизна! — воскликнул Унехтэльф. — Вы на моих землях.

— Мы попали сюда затемно и уберёмся по первому вашему требованию, — заверил феодала парень.

— Не так резво, малец, не так резво, — покачал головой герцог. — Вы потоптали и загубили костром мою магическую травку.

— Коноплю?

— Причём тут конопля? Это разруби-любые-путы.

— Э, а где наша лошадь?! — просипел прапорщик, показывая на повод, одиноко висящий на кусте.

— Судя по следам, она сожрала много моей травы и развязалась, — сказал Унехтэльф. — За попорченное кобылой вам также придётся ответить.

— Вот чёрт! — искренне выругался Палваныч.

Нечистый был тут как тут.

— Ефрейтор Арш... — начал он рапорт, но Дубовых прервал:

— Заткнись, Аршкопф. Итак, что вы имеете против нашего здесь пребывания?

Палваныч встал в полный рост. Теперь он возвышался над герцогом и его свитой. Троица сопровождения заметно занервничала, но сам Унехтэльф вроде не особо смутился.

— Н-да... И насчёт чёрта Косолаппен не соврал. Я-то думал, врёт, чтобы трусость оправдать. Это осложняет дело. Похоже, мне тут ловить нечего, хотя и жалко траву, конечно. А быть рядом, когда вами займутся четыре всадника, небезопасно. Если в течение часа вы не уберётесь с моих земель, по вам начнут стрелять лучники. Всех сразу вы не остановите, не так ли?

Россияне убедились, что Пёс в башмаках говорил им правду. Убийцы существовали. И наверняка их нанял барон Косолаппен.

— Хорошо, мы уходим, — пробурчал прапорщик.

— Вот и правильно. Я бы справился с каждым из вас в отдельности, даже с чёртом, чьё имя вы любезно сообщили, — сказал герцог, наблюдая, как напрягся Аршкопф. — Но вас трое, и у вас препоганейшая репутация. Следите за тылом. Слово дворянина, если вас не достанут всадники, то я исправлю их недоработку, будьте уверены.

Эльф махнул своим людям, и они уехали в грушевый сад, росший сразу за поляной.

— Так, — Палваныч потёр ладони. — Аршкопф, нарви охапку травы посочнее, всё равно лошадь тебя не пошлёшь искать. А трава, чую, пригодится.

— Это даже хорошо, что лошадь потерялась, — подал голос Коля.

— Не понял, — Дубовых вопросительно посмотрел на рядового.

Было приятно снова говорить по-русски в отсутствие местных.

— Я ещё вчера хотел вам сказать. Нас легко поймать. Мы ужасно наследили. Убийцы, имея описание этой анекдотической повозки, в два счёта сели бы нам на хвост. Доберёмся до какого-нибудь городка или села, купим лошадей. Деньги есть. Сменим имена, а то каждая фиолетовая рожа знает, кто такие Николас и Пауль. Возможно, стоит разделиться или хотя бы притворяться, что мы идём порознь и не знакомы друг с другом.

Прапорщик, собиравший вещи, замер, осмысливая предложение солдата.

— Да, ты прав, рядовой Лавочкин, — заключил он. — Ядрёна кочерыга, ты молоток! Добавлю, что необходимо сменить форму одежды. Переодевайся в военную.

— Нет, лучше вы, Павел Иванович, — возразил Коля. — Моя парадка нежнее вашего камуфляжа. Мне же на пост вернуться надо. Согласны?

— Хм... Не поспоришь.

Дубовых переоделся и сразу почувствовал себя увереннее и проще. Такова магия военной формы, она значительно корректирует содержание.

Аршкопф притащил маленький стог травы разруби-любые-путы.

Подпалив телегу, отпустив чёрта и кинув по пучку волшебной травы в мешки, люди зашагали по дороге.

Условились, что солдат возьмёт имя Ганс, а прапорщика нарекли Йоханом.

Парня удивляла покладистость спутника. Но, подумав, он разгадал причину смены настроения Палваныча. Угроза быть убитым перевесила привычный гонор.

Лавочкин шёл шагах в пятидесяти впереди Дубовых. По уговору, в следующем населенном пункте расспросами занимался Коля.

Это был посёлок, сотня домов на берегу широкой реки. В основном здесь жили ремесленники — ткачи да портные. Потому-то и назывался посёлок Хандверкдорф[2]. Местные ткани и платья славились на всё королевство. Владел прибыльным местечком сам король.

Впрочем, король Дробенланда был настолько незначительной фигурой, что даже не заслуживает упоминания. Такой же феодал, как и другие, просто по традиции носящий номинальный фамильный титул. Людям всё равно, а ему приятно.

Солдат и прапорщик изменили планы. Хандверкдорф — это целый городок, поговорить можно со многими. Решили зайти с разных сторон и встретиться в центре, в трактире.

Парень обрадовался свободе. Общество Палваныча его совсем не радовало. «Казалось бы, самый близкий человек в этом мире, земляк, но такой доставала! — думал Коля. — Хоть часок самостоятельно покручусь... Найти бы мага».

Справляясь у прохожих о братике Шлюпфриге, Лавочкин добрался до центра посёлка. Дубовых ещё не появился. Солдат остановил женщину, нёсшую кувшин.

— Простите, а нет ли в вашем посёлке колдуна?

Женщина шарахнулась от парня, будто от чумного, и скрылась между домами.

Он рискнул задать тот же вопрос ещё двум прохожим. Первый, бородатый угрюмец, буркнул что-то злое и обидное. Второй, сухопарый старичок с мутноватым взглядом, проявил большую любезность:

— Зачем тебе колдун, паря?

— Мне нужна помощь, — Коля обрадовался, что с ним заговорили.

— Помощь? — старик подозрительно сверкнул глазами, но Коля отнёс эту странность к общей атмосфере агрессивной скрытности, окружавшей тему магии. — Я как раз к нему иду. Хочешь, провожу?

Солдат обрадовался:

— Буду благодарен! Здорово, что вы мне повстречались! А то все так сразу замыкаются, когда я про колдуна спрашиваю. Обидно даже.

Старик неспешно зашаркал по пыли, свернув в неприметный переулок между трактиром и выкрашенным в красный цвет жилым домом. Лавочкин двинулся за провожатым.

— Не бери в голову, хе-хе... Это, паря, от дремучести и необразованности народной, — заверил дед. — Сам-то ты не местный, вижу?..

— Да уж.

— Один скитаешься?

Коля решил до конца держаться своего плана:

— Один. Заплутал совсем.

— Бедняжка, — старик покачал головой. — А вот мы и пришли.

За трактиром приютился домик с узкими окнами и ржавой железной дверью. Эдакий каменный скворечник-переросток.

— Заходи, тут никогда не бывает заперто, — сказал седой проводник.

— Спасибо вам, — поблагодарил парень, толкая дверь.

Она со скрипом открылась.

— Винтерфляйшь![3] — напыщенно произнёс старик, когда Коля шагнул за порог.

Рядовой хотел обернуться, чтобы узнать, что имел в виду провожатый, но не смог даже шелохнуться. Лавочкин запаниковал. Мозг приказывал телу двигаться, но оно словно застыло. Даже глаза не дёргались.

«Заморозил меня колдун!» — догадался солдат.

Он стоял в дверях, подобно манекену из универмага. Хоть в здравом уме остался, и то хлеб.

Старик обхватил Колину грудь, сцепив руки в замок. Наклонил, потащил, кряхтя, в полумрак прихожей.

Прислонив добычу к стене, колдун закрыл дверь, отдышался и снова поволок солдата. Только не в комнаты, а к длинной крутой лестнице, сбегающей в подвал.

Лавочкину казалось, что от рук старика исходил нестерпимый жар. Очевидно, заклинание в буквальном смысле охладило жертву.

Маг быстро уставал и тащил живого истукана, делая продолжительные перерывы.

«Попался, как последний идиот! — мысленно ругался Коля. — Надо было сразу напрячься. Все избегали разговора о колдуне, а этот развёл благотворительность. Эх, Лавочкин, дурак ты, точнее, отморозок».

Когда до конца лестницы оставалось ступенек восемь, между прочим, скользких, старик не удержал солдата, и тот бревном слетел вниз. В первый миг он подумал, дескать, кранты, разобьюсь подобно замороженному Терминатору-два, но тело не рассыпалось, а гулко застучало по ступенькам, пока не остановилось. Главное, не было больно.

Колдун выругался, медленно спустился в подпол, наклонился над «отморозком», перевернул его на спину.

— Что, паря, не расшибся? Не дрейфь, хе-хе, зато расколешься.

Старик вцепился в Колины ноги, заволок его в грязную комнату. Обстановку солдат не рассмотрел. Его взгляд не двигался и выхватывал лишь то, что позволяло периферическое зрение. Потолок был ужасен — серый и весь в паутине. Под ним горели тусклые магические светильники. Чем их заляпали, узнавать совсем не хотелось.

Дотащив пленника до дальней стены, колдун замкнул на его запястьях и щиколотках тесные браслеты. От браслетов к стене тянулись ржавые толстые цепи. Маг подёргал оковы, удовлетворённо угукнул, отошёл от Лавочкина и прошептал размораживающее заклинание.

Коля мгновенно превратился из твёрдой статуи в расслабленного юношу. Звякнули цепи.

Было приятно почувствовать спиной холодный пол. «Винтерфляйшь» оставил ощущение жара с зудом. Коля порозовел, зачесал щёки и шею. Во рту стало необычайно сухо.

Колдун, грозно тряся седыми патлами, спросил:

— Итак, мерзкий лазутчик, зачем ты искал встречи с Юберцауберером[4]?

— Да не с Юберцауберером, а просто с цауберером, — хрипло ответил парень и осёкся.

Неприятный получился каламбур. Солдат как бы разжаловал Суперколдуна до заурядного мага, а это далеко не лучший способ завоевать расположение коварного старикашки.

Лавочкин сделал вид, что закашлялся, и медленно сел, выкраивая время на размышление.

— Послушайте, — начал он, — мне действительно нужна помощь. У меня есть хороший товарищ в королевстве Вальденрайх. Я ищу способ связаться с ним.

— А при чём тут я? — настороженно проговорил Юберцауберер.

— Мой товарищ — придворный волшебник. У вас, магов, есть свои способы связи. Если бы вы...

— Стой, лазутчик! — прервал колдун. — Тебе не больше двадцати лет, и ты смеешь утверждать, что Всезнайгель твой товарищ?! Не слишком ли ты заврался?

— Да, Тиллю Везнайгелю сто пятьдесят два года, и он сам выбирает, с кем дружить, а с кем нет. Но в наших отношениях нет ничего странного, мы оказали друг другу пару услуг...

— Значит, ты его прихвостень, или выдаёшь себя за такового. Ладно, вернёмся к главному. Ты — чужестранное существо из замирья. Чужак, просочившийся в моё королевство. Вижу, ты не силён в магии. Хорошо... Так зачем ты искал меня? И будь любезен, паря, придумай историю поправдивее родственных связей с ненавистным мне вальденрайхским волшебником.

— Я не называл нас родственниками! — прохрипел Коля. — Он мой товарищ, человек, который помог сориентироваться в вашем мире!..

— Не убедительно.

— Как я вам это докажу?.. И чёрт меня дёрнул просить помощи у мага! — удручённо закончил солдат.

— Чёрт? — вскинулся Юберцауберер.

От властного колдуна не осталось и следа. Перед Лавочкиным мялся неуверенный в себе суетливый старичок. Он переступил несколько раз с ноги на ногу, отбивая вялую чечётку на деревянной крышке, под которой, скорее всего, было следующее подземелье. Юберцауберер стрелял взглядом то в пленника, то куда-то в стороны, нервно потирая ладонь о бедро. Впрочем, он справился с этой минутной слабостью, посуровел.

— Нет, этого не может быть. Ты из Пекла, да?

Сначала солдат хотел рассказать про чёртову бабушку, но решил не играть на страхах своего похитителя.

— Конечно, не из пекла. Из другого мира. Там так же светит свет, растут растения и живут животные, — Коля подбирал максимально глупые и простые слова.

— Не верю ни на миг! — старик сорвался на истерику. — Ты явный посланник смерти, ангел Преисподней, даденный мне в возмездие. Ты дёготь, коим вымазаны ворота моего спокойствия, причём с внутренней стороны, камень, брошенный в тихую гладь моего духовного озера, звенящую синим расколотым зеркалом из-за твоего меткого попадания. Я предан и растоптан! Вы все хотите лишь одного, но дудки! Окаянные, не на того напали, ибо упрятался я со всем должным тщанием. Слышишь ли ты меня, дух зла?

— Отчётливо, — буркнул Лавочкин с чёрной иронией.

— Зришь ли?

— А то! И обоняю. Что-то ты от страха...

— Оставь издёвки, демон! Я знаю, тебя не убить. Но ты расскажешь мне всё о ваших кознях против меня, поборника чистоты. Нащупали, бестии. Сожрать меня хотите? Ужо я вас! Окружили ли?.. Ответствуй, один ли ты, либо вас много?

Коля окончательно убедился в том, что перед ним полный псих, больной манией преследования. Такой способен на любое изуверство, решил парень. Пришлось импровизировать. Солдат припомнил песню «Аквариума» и пропел начало припева:

— Если бы я был один, я б всю жизнь искал, где ты...

На немецком это звучало не особо стройно, но Юберцаубереру хватило. Он побледнел и вцепился зубами в ногти, а ноги снова притопывали по крышке.

— Молчи! — закричал старик. — Спрятать тебя? Изгнать ли? Ведь они почуют тебя, да? Твои соратники уже скребутся в мои окна, да?

— Ещё как, — авторитетно заявил парень.

— Пропал, — забормотал колдун. — Отбиться, сейчас же отбиться. Подлые демоны! Укрепить оборону. А этот никуда не денется. Позже, позже...

Он зашаркал вверх по лестнице, бессвязно бубня и выкрикивая угрозы неведомым врагам.

— Классический шизик, — сказал солдат, осмотрел оковы и удручённо покачал головой.

— Будь со мной знамя, хватило бы маленького желания... Стоп! В мешке — волшебная травка!

Здесь Лавочкина ждала маленькая трудность. Он по привычке носил мешок на манер рюкзака, просунув руки в лямки. Безумный Юберцауберер не догадался отнять Колины пожитки, но, заковав пленника, лишил его возможности снять «рюкзак».

Или не лишил?

Парень встал на ноги. Цепи были не так уж и коротки. Извернувшись ужом, солдат скинул лямки с плеч, крутнулся вокруг своей оси.

И упал, запутав ноги.

Зато мешок повис на цепях прямо перед кистями. Вытащить разруби-любые-путы было делом техники. Жуя вялую горькую зелень, Лавочкин морщился, жмурился и думал: «Только бы эта полынь подействовала. Несвежая уже, вдруг на железки не повлияет?

Коля услышал четыре металлических щелчка и лязг падающих оков.

— Фурычит!!!

Пленник вызволил из цепей мешок. «Идти наверх? Там этот мнительный придурок. А что здесь, под крышкой?» Парень оттащил в сторону деревянный щит, на котором несколько минут назад отбивал нервную чечётку старик.

В полу обнаружилось круглое отверстие. Солдат наклонился, вглядываясь в темноту, и улыбнулся. Внизу синело пятнышко света, а у самого края лаза торчала металлическая скоба-ступенька.

— Ага, подземелье маленького народца, — удовлетворённо сказал Коля.

Сунув пучок травы в карман — на будущее не помешает, он снова закинул мешок за плечи, спустился по пояс в отверстие, подтянул к себе крышку.«Оставлю всё, как было, — решил он. — Вдруг не удастся сразу открыть переход? И пусть Юберцауберер перепугается».

Спуск был по обыкновению долгим. Лавочкин очутился в небольшой подземной комнате с шестью светящимися стенами и скривился. Старик использовал древнее магическое сооружение под склад. А ещё колдун! Хотя, если бы не Всезнайгель, парень и сам никогда бы не узнал секрет шестистенных комнат.

Открыв несколько сундучков, солдат присвистнул. Юберцауберер хранил здесь сокровища. Золото, серебро и драгоценные камни лежали тут в неприлично огромных количествах.

— Ещё бы не свихнуться с таким-то богатством! — хмыкнул Коля, закрывая сундучки.

Деньги у Лавочкина водились, воровать без нужды не хотелось.

Солдат смотрел на стены. Каждая была магической дверью в другую такую же комнату, находящуюся в нескольких десятках, а то и сотнях километров.

— Произнести заклятие, успокоив и сосредоточив мысли. Но какую из стен открыть? Вот бы угадать и вылезти в Вальденрайхе, поближе к Тиллю Всезнайгелю!

Парень призвал на помощь скудные остатки удачи и решительно направился к ближайшей стене. Остановился, смежил веки, постарался не думать о критическом положении, в которое вляпался, но уже через минуту понял, что попался на старый трюк. Стараясь не думать о чём-либо, невольно думаешь именно о нём. Значит, следует думать о переходе, о тёплом синем свете, излучаемом стеной, о легендарном маленьком народце.

В Колино лицо повеяло прохладой. Солдат обрадовался, ведь это был хороший признак.

«Пора!» — решил Лавочкин.

— Цуг-цурюк! — торжественно произнёс он, невольно подражая Юберцаубереру.

Открыв глаза, Коля убедился в том, что стена стала фиолетовой, как рожа Унехтэльфа. Значит, получилось. Парень глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть, и сделал широкий шаг вперёд. Ощущение было такое, будто тело врезалось в студень.

На сокровища безумного старика упал фиолетовый отблеск, затем стена вновь стала синей. Рядового Лавочкина в комнате не было.

[1] Unechtelf – поддельный эльф или фальшивое число одиннадцать. Вот и понимайте этих аристократов...

[2] Handwerk – ремесло, Dorf – деревня.

[3] Winter – зима, Fleisch – плоть, мясо.

[4] Überzauberer – Коля понял это имя как Сверхколдун.

Глава 8. Нелёгкая доля великолепной четвёрки, или Павел Иванович Штирлиц

Прапорщик Дубовых прогулялся по селению, интервьюируя жителей насчёт Шлюпфрига Результаты были сугубо отрицательными. Воришка в Хандверкдорфе не появлялся.

Потолкавшись часа три на улицах и рынке, Палваныч пришел на постоялый двор, снял на ночь комнату и заказал кружку эля.

В трапезной толклись работяги, пара купцов, в дальнем углу пировал заносчивый вельможа с четвёркой слуг. Обстановочка сложилась немного суетная, зато уютная. Даже специальный подиум для артистов нашёлся. Стройная, но абсолютно некрасивая на мордашку девица исполняла пошловатые песенки. Палваныч принялся тихонько мурлыкать, постукивая по столу, за которым сидел, и вскоре сам сочинил композицию в стиле шансон. На более изощрённые формы не было ни слуха, ни таланта. Да и, если честно, музыку он попросту своровал. Что греха таить, в жанре шансона это практически норма. Слова возникали легко, ведь на рифму автор не отвлекался. По сути, у него родилась этакая сопелка-пыхтелка а-ля Винни Пух и тут же забылась:

Полковое знамя стырили шпионы,

Часовых убрали, сгинули на танке.

Полк расформирован, многих расстреляли,

А шпионы в танке врезались в цистерну.

А в цистерне этой был бензин горючий,

Взрыв унес сто жизней, так как был в деревне.

Брат доярки Маши был столичным мэром

И, узнав о смерти Маши, застрелился.

Мэрская жена-то мужа так любила,

Что с большого горя проглотила яда.

Был у ней любовник в неком министерстве,

Он не снес потери — вышел из окошка.

От того министра, скажем по секрету,

Очень, блин, зависел оборонный комплекс.

Нет того министра — комплекс развалился.

Империалисты радуются, черти!

Умные шпионы, западные гады:

Знают, как ударить по моей России!

Досужий психолог враз бы определил, что на Палваныча радикально повлияла кража полковой реликвии — а все рядовой Лавочкин, растяпа! — но это было ясно и без психологической консультации.

Уже иссякала третья кружка, за окнами сгущались сумерки, а Коля всё не появлялся. Прапорщик заволновался. Парень мог напасть на след и погнаться за Шлюпфригом, пока он тут сидит и пьёт прохладную бурду. Потом Дубовых подумал, что солдат способен запросто попасть в беду. Палваныча аж передёрнуло. Вновь потерять единственного в этом мире соплеменника, да ещё и навсегда, он не хотел категорически.

«Да нет, рядовой задержался, блуждая по посёлку, — успокаивал себя командир. — Улочки кривые, путаные, похожи одна на другую. Блин, а что делать, если он не придёт?!»

Дубовых почти довёл себя до панического состояния, но скоро успокоился.Ведь у него есть подручный — Аршкопф! Уж он-то поможет.

Прапорщик с трудом удержался от того, чтобы немедленно вызвать рогатого ефрейтора прямо здесь, в трапезной. «Позже, в комнате...» — одёрнул себя Палваныч.

В залу вошли невысокий зрелый мужчина с немолодой женщиной. Оба краснокожие, будто индейцы, одеты по-походному, в распахнутые коричневые плащи, рубахи и штаны, старые мягкие сапоги. Весь гардероб — в тон. Прямо-таки любовь к землистому цвету. Мужчина сильно хромал, женщине приходилось его поддерживать.

Заняв столик недалеко от места, где сидел прапорщик, путники заказали обед — суп, яичницу и пиво. Ели быстро, молчали. Когда на столе осталось лишь пиво, они откинулись на спинки стульев и начали негромкую беседу, которая, вероятно, не так давно была прервана.

— Ты прав, Морген, — сказала женщина. — Мы должны вернуться и перехватить подростка как можно раньше.

Мужчина сжал её руку, лежавшую на столе.

— Утром двинемся, Брунхильда. Надеюсь, нам удастся противостоять бандитам. Даже если все кругом привирают, это крепкие соперники.

«Мне бы ваши проблемы, — хмыкнул Палваныч, не вникая особо в суть этих самых проблем. — Сижу тут, жду салагу. Кстати, где же он?.. Жмёмся с ним, словно испуганная дичь, ищем поганца. Дел до Хейердаловой кучи!»

Проблемы — удел не только жертв, но и охотников.

У четырёх всадников были свои немаленькие заботы. Команда убийц уверенно шла по стопам Николаса и Пауля, но руководитель, его звали Мор, старался не торопиться, всячески оттягивая встречу с приговорёнными.

Колдунья по прозвищу Смерть перенапряглась на предыдущем задании и потеряла способности. Такое бывало. Маги не бездонные колодцы. Иногда, выкачав волшебство, они иссыхают, тогда им требуется время на отдых и подзарядку. Всего лишь время и ничего больше. Но время часто становится главным ресурсом.

Глад, второй по силе волшебник после Мора, был ранен. Фактически Глад всю дорогу ехал погружённым в лечебный транс. Рваная рана в половину груди и отрубленная и пришитая обратно рука — вот цена последнего задания.

Брань была в порядке. Но она не обладала навыками и убеждениями убийцы. Эта ведьма исполняла обязанности доктора и тихого диверсанта команды. Она подлатала растерзанного Глада, а как её использовать против двоих чародеев, у которых на подхвате чёрт?

Теперь сам Мор. Сломанная нога, дыра в плече, ожог во всю спину. Специалист по маскировке, наведению чар и стрельбе из засады был изрядно потрёпан, однако чувствовал себя лучше коллег. Силы оставались. Их хватило на режиссуру и воплощение встречи с заказчиком — бароном Косолаппеном. Шоу с карликами на ослах прошло великолепно.

Ох, не каждый день перепадают задания убить дракона за двадцать килограммов золота. Большие цены — большой риск. Четыре всадника справились ценой серьёзных потерь.

Маги-убийцы трудились третий год и притом совсем не для себя. За полученными гонорарами прилетал шкафоподобный человек в чёрном. И они безропотно отдавали золото ему.

Они могли его умертвить, могли связать и оставить в пустыне, но молча грузили заработанное на его ковёр-самолёт и брались за новое задание. Почему? Четыре всадника не любили об этом вспоминать. Просто делали то, что должны были делать.

И ждали.

Три года назад они не были убийцами, теперь превратились в символы смерти. Правда, всадники выбирали задания и никогда не мстили тем, кого считали правыми. Стараниями четвёрки земли Дробенланда, Намелоса и Дриттенкёнихрайха очистились от самых лютых убийц, грабителей и насильников. Феодалы, отличавшиеся особой жестокостью, также не минули их возмездия. Так группа снискала славу народных мстителей. Они вершили справедливый суд, но их, разумеется, побаивались.

Когда чёрный человек прибыл за двадцатью килограммами драгметалла, он обрадовался, но, видя состояние четвёрки, помрачнел.

— Если вы перестанете приносить золото, то знаете, что будет.

— Знаем, — эхом ответил Мор. — Найдём мы тебе золото. Нужна неделя на отдых.

Чёрный человек неохотно согласился.

Волею судеб передача последней платы произошла в Дробенланде, близ замка барона Косолаппена. На следующий день весть о том, что хозяин поместья ищет знаменитую четвёрку убийц, достигла их ушей.

— Как несвоевременно! — воскликнул Мор, но после непродолжительного спора повёл свой отряд на встречу с заказчиком.

Четыре килограмма — маленькая плата. Но командир всадников рассудил, что её будет легче вернуть в случае, если группа потерпит фиаско.

А вероятность проигрыша была велика, отряд действительно ослаб.

Поэтому Мор оставил Смерть и Глада у сердобольной бабульки с Ади. Та согласилась, узнав, что посетители жаждут наказать ужасных чародеев, наславших порчу на мальчонку.

Мор и Брань двинулись дальше. Колдунья несколько раз в день устраивала лечебные сеансы, сращивая кость на ноге Мора и заживляя его ожоги.

Пробродив по округе почти трое суток, убийцы вновь напали на след. Гюнтер и Петероника нажаловались им на вероломных злых духов. Но в этот раз супруги где-то запаслись умом и промолчали о нарочно оставленном Колей мешочке с деньгами. Совестливый парень втайне от прапорщика постарался компенсировать ущерб, нанесённый грабежом.

Новоприобретённая подозрительность Гюнтера и Петероники сослужила добрую службу Лавочкину и Палванычу. Если бы крестьяне признались, что разбойники оставили им мешочек, то поиски превратились бы в увеселительную прогулку. Брань умела брать магический след человека по его вещи.

Всадникам всё равно казалось, что стало легче, но потешно запряжённая телега затерялась где-то между столицей и деревней Швахвайзехаузен. Пришлось возвращаться, опрашивая чуть ли не каждого встречного.

Убив ещё сутки, всадники выехали к поместью герцога Унехтэльфа, где хозяин обрадовал их положительными новостями -- да, были Николас и Пауль. А затем герцог огорчил Мора и Брань — разыскиваемые мошенники сожгли дурацкую телегу, и никаких их вещей не осталось.

Теперь предстояло искать пару пеших странников, коренастого свиноподобного мужика и длинного жилистого парнишку. Оба в камзолах, с мешками.

— Скудновато, — прошептал Мор.

Брань подала толковую идею:

— Мы знаем, что они гоняются за неким юнцом Шлюпфригом. Предлагаю вернуться к замку Лобенрогена, взять какую-нибудь вещь юнца, найти его раньше Пауля и Николаса и использовать в роли приманки!

— В этом что-то есть.

Приехав в поселок ткачей, Мор и Брань отправились на постоялый двор, подкрепились и стали обсуждать планы, медленно потягивая пиво.

— Если Николас и Пауль не дураки, а они явно не дураки, то должны были разделиться, — сказал Мор.

Палваныча, сидевшего за соседним столиком, прошиб холодный пот. Прапорщик еле-еле удержался от того, чтобы обернуться к охотникам.

— Я бы на их месте сменила имена, — добавила Брань. — Они очень опытные игроки, Морген. Телегу сожгли, зная, что мы идём по следу. Похоже, тут редкий случай, когда слух о начале нашей охоты не помогает, а наоборот мешает делу. Мы рискуем встретиться не с мечущимися в панике ягнятами, а с хладнокровными колдунами.

«Ёктыш! — мысленно воскликнул Дубовых. — Они нас переоценивают! Это,наверное, можно использовать! Только как?»

— Весьма вероятно, — нехотя согласился Мор. — Ты чувствуешь, что задания становятся всё труднее и труднее? Я ведь это предсказывал. Мы перешли в разряд дорогих наёмников, а люди готовы платить помногу лишь за чрезвычайно сложную и важную работу. Да и мелочь мы быстренько повыбили. Остаются всякие Николасы и Паули.

Прапорщику стало ясно, что пора действовать. Если рисковать, то по-крупному. Чувство было такое, будто он стоит на сцене Большого театра, вот-вот откроется занавес, и ему придётся играть Евгения Онегина. Не трясло, но на психику давило. Палваныч подхватил онемевшей рукой кружку, встал и приблизился к столику противников.

— Извините, — Дубовых изобразил вежливую улыбку. — Я случайно услышал ваш разговор. Вы ищете двух бандитов. Николаса и Пауля. Да? Похоже, я их видел.

— Вы уверены?

— Есть все основания полагать, что есть все основания полагать, — авторитетно произнёс прапорщик.

— Присаживайтесь, сделайте одолжение, — поспешно пригласил Мор.

— И сделаю, — Палваныч опустился на лавку. — Только вот... Сами вы, я вижу, не разбойники. Зачем вам эти дебоширы?

— Как вы правильно заметили, сударь, они преступники. А мы их ловим, — объяснила Брань.

— А кишка у вас не тонка против этих висельников? — с надеждой спросил Дубовых.

Собеседники приняли его реплику за насмешку, а на насмешки они давно перестали обращать внимание.

— Толста, — бесцветно сказал Мор, чтобы не терять нить разговора. — Главное найти, остальное — дело техники.

Брань скептически покачала головой. Прапорщик заметил это и приободрился. Был бы он актёром, одёрнул бы себя, мол, не переиграй. Он всего лишь поймал кураж и подсознательно заставил себя верить во враньё, которое собирался продать опасной парочке.

— Вы, разумеется, хотите знать, куда они отправились? — осклабился Палваныч.

— Да.

— Я готов помочь за десять крейцеров.

— Вот те на! — не сдержался Мор. — Нагло, но не без шарма. Пять золотых.

— Восемь.

— Шесть.

— Сойдёмся на семи, — прапорщик ударил по столу кружкой, как аукционный распорядитель стучит молоточком, когда заканчиваются торги.

— Ладно, душегуб.

Мужчина полез за кошелём, отсчитал плату.

— Но смотри, не солги. Разыщу и воздам по заслугам.

Дубовых разыграл оскорблённую честность, не забыв ловко спрятать заработанное.

— Не имею привычки врать, граждане!

— Хорошо-хорошо, не обижайся, — успокаивающе проговорила Брань. — Лучше расскажи о людях, которых мы ищем.

Палваныч приступил к брехливой импровизации:

— Я топал с ними сюда из столицы. Не весь путь, часа два. И не то чтобы с ними, просто рядом. До конца не понял, куда они и зачем, но всякую ерунду слышал. Они передвигаются пешим порядком в Драконью долину. Идут за каким-то Шляпфигом или Хлюпфиком...

— Шлюпфригом? — Мор подался вперёд.

— Так точно! — закивал Дубовых. — Долго и на все лады ругали беднягу. По всем данным, он побывал дома, возле замка Косолаппена, прихватил свой скарб, а потом двинулся в самое логово драконов. Наверное, бедный малец окончательно сбрендил.

Прапорщик трепался, одновременно удивляясь, откуда берётся это связное враньё. Конечно, его мышление значительно иррациональнее числа Пи, но не до такой же степени!

— Согласия в них нету. Кого-то боятся, о каких-то всадниках твердили, оглядываясь, торопились, ругались постоянно. Не останавливаясь, проследовали дальше, а я вот он, перед вами.

Палваныч отлично понимал, что он рисковал, но не представлял, насколько. На его счастье, ни Мор, ни Брань не имели магического дара распознавать выходцев из иных миров. А ведь прапорщик был самым натуральным гостем из иного, пусть и не лучшего, мира.

Зёрна его дезинформации упали на благодатную почву. Устрой волшебники нормальный допрос, он засыпался бы подобно двоечнику на экзамене.

Слишком уж устали противники Дубовых. Раны Мора болели, а Брань не владела искусством выуживать правду. Воистину, четыре всадника представляли собой внушительную силу, но сейчас демонстрировали серьёзные бреши в обороне.

Прапорщик ответил на пару несложных вопросов и, сославшись на то, что ему рано вставать, засобирался восвояси.

Мор махнул перед глазами Палваныча рукой.

— Ты забыл наш разговор.

— Я забыл...

— Не было разговора. И нас ты не знаешь.

— Не было... И вас не знаю...

— Ужасно неприятно, — сказал Мор, когда маги-убийцы покинули трактир. — Все планы долой! Заметила? Шлюпфриг собрал вещи. Этот малый, ну, осведомитель, производит впечатление полного кретина, вероятно, из бывших военных. Он бы не запомнил про «скарб», если Пауль и Николас не повторили бы эту информацию несколько раз. Вывод ясен: они умеют находить человека по личной вещи так же, как и мы, да и Шлюпфриг оказался тоже не промах. Кстати, я отдал бы килограмм золота, чтобы узнать, зачем им нужен этот паренёк.

— Мы не должны лезть в Драконью долину вдвоём, — обронила Брань.

Женщина всегда мыслит практичнее мужчины. Пока лидер абстрактно рассуждал, Брань прикинула реальные шансы. Получалось, что надо догнать жертв до границы с долиной.

— Тогда выступаем немедленно, — вздохнув, подвёл итог Мор.

Прапорщик очнулся через десять минут.

— Что-то я закемарил, — протянул он. — Где салага-то мой?

«Ждать до утра? — подумал Дубовых. — Высплюсь, конечно, но вдруг пацан в плену мучается? Или не мучается? Может, по девкам пробежаться решил. Молодо, как говорится, зелено. Всё равно, ядрёны макароны, неспокойно на душе... Кста-а-ати!..»

Придя в снятую комнату, Палваныч проговорил:

— Ефрейтор Аршкопф, ко мне.

— Товарищ прапорщик, ефрейтор Аршкопф по вашему приказанию прибыл! — провизжал чёрт.

— Так, рыло пятачкастое, — грозно сказал Дубовых. — Ты меня сильно разочаровал, не найдя ни пса в галошах, ни прыщавого ворюги со знаменем. Но уж рядового Лавочкина, будь добр, доставь.

Рогатый ефрейтор подобрался в чёрный мохнатый комок, пряча мордочку и уши. Даже рога, казалось, виновато прижались к черепу. Бес плюхнулся на колени.

— Простите, товарищ прапорщик! — заголосил он. — Николас исчез! Нет его в этом мире, либо он спрятался в особое место!

— Я тебя сейчас самого пошлю в особое место! — взревел Палваныч.

Заставив себя замолчать, он принялся анализировать ситуацию: «Что за личный состав у меня?! И что вокруг происходит? Либо чёрт совсем немощным стал, либо все, кто мне нужен, испаряются в самый ответственный момент. Это заговор. Натурально. Всё же не обошлось без хунты талибо-американского межконтинентального террористического шпионажа». Здесь прапорщицкая мысль оборвалась по причине непомерной сложности.

«Это... О чём я? — Дубовых волевым усилием возобновил работу мозга. — Ах, да. Заговор. Вокруг наверняка оперируют враждебные элементы. Они натравили киллеров, похитили Лавочкина. А чёрт тоже хорош — ни проявленной бдительности, ни выявленной агентуры».

— Смирно, Аршкопф! — гаркнул Палваныч. — Хоть какой-нибудь от тебя прок будет? Или ты бесплатное приложение к тележурналу «Армейский магазин»?

Бесёнок вытянулся по струнке, и командир тут же почувствовал себя легче. Он всегда возрождался к жизни, переходя на суровый военный слог и кого-нибудь строя.

— Значит, вот, — прапорщик принялся шагать, заложив руки за спину. — Зарекомендовал ты себя неплохо, но затем скурвился, покатился по наклонной и теперь вовсе уподобился женщине лёгкой профессии... то есть, древнейшего поведения. Или как её там?.. Хрен с ней. За проявленную бесхребетность ты разжалован обратно в рядовые. Теперь тебе грозит только трибунал — неотвратимый суд старших товарищей, стоящих на страже Родины. Впредь не смей оступаться и проявляй себя с лучшей стороны. В частности, я тебя спрашиваю, ты хоть что-нибудь способен сделать, мать твою за ногу?

— П... п... подержать, — тихо выдавил чёрт.

— Что подержать? — Палваныч заморгал, глядя в глаза Аршкопфу.

— Мать мою за ногу способен подержать, — пояснил бес. — Вы спросили, что я способен сделать, вот я и...

— Ты совсем кретинский дурак или идиота кусок?! — проорал прапорщик и, спохватившись, замахал руками. — Не отвечай! Один, совсем один. Лишь рогатая карикатура рядом. Мне бы кого-нибудь толкового...

Чертёнок слушал драматический монолог и благоговел. Повелитель Тьмы раскрывал перед ним святая святых — тайну своего вечного одиночества. А прапорщик вдруг понял, что ему четвёртый день существенно, нечеловечески не хватает боевой подруги — роковой колдуньи из Вальденрайха. Она бы выручила.

— Хельгуша, ты бы меня утешила! — в отчаянье всхлипнул Палваныч.

В отчаянье Дубовых задул свечу, плюхнулся на кровать долго ворочался, пока не провалился в тревожный и бестолковый сон. Мужик стонал, выкрикивал нечто бессвязное, а преданный Аршкопф стоял в углу и почтительно внимал бреду Повелителя Тьмы.

Глава 9. Старый враг лучше новых двух, или Победила молодость!

Шагнув сквозь фиолетовую стену, Коля очутился в огромном зале. Это была увеличенная копия стандартной комнатки маленького народца — циклопические размеры, высоченный потолок, ровное синее сияние и вязкий зной.

Оглядевшись, парень заметил в дальнем углу колонну, упирающуюся в свод, и побрёл к ней. Вблизи колонна оказалась каменной полой трубой с крутой винтовой лестницей внутри. Других выходов из зала не было.

Солдат запомнил стену, из которой сюда попал.

— Жаль, нет факела, — прошептал он и начал медленный подъём.

Ступени были высокими и скользкими, темень царила абсолютная. «Остаётся уповать на слепой случай», — мрачно сыронизировал Коля.

Прошло чуть меньше вечности, прежде чем лестница закончилась. Парень прислонился к влажной холодной стене, перевёл дух.

Затем он потратил ещё одну вечность, блуждая по тёмному каменному коридору, кишащему крысами и пауками. То пискнет под ногами хвостатая тварь, то рука угодит в вязкую паутину. Несколько раз Лавочкин брезгливо смахивал с плеч и головы незваных гостей, щекотавших мохнатыми лапками макушку и шею. Хотелось кричать, но солдат отчаянно боролся с омерзением.

Мало ли кто ещё может приползти, если развопишься?

Колино терпение было вознаграждено. Он выбрел на свет, в коридор, где по стенам горели факелы.

— Дворец или замок, — решил парень, увидев картину, висящую напротив входа в тёмный лабиринт.

На полотне была изображена магическая битва. Светлые силы пытались взять приступом холм, занятый чёрными. Высокая смоляная фигура, демонически-угловатая и гротескно увеличенная, стояла на вершине и протягивала неестественно длинные руки вниз, к армии противника. На склоне мелкие чёрные людишки заняли оборону вокруг длиннорукого, пуляя в нападавших магические снаряды — огненные шары, стрелы и наковальни.

Рядом с длинноруким стоял барабанщик с огромным барабаном. На него падал единственный луч солнца, казалось бы, чудом пробивший сплошную пелену грозовых туч. «Тёмному» барабанщику было плохо. Этот персонаж находился на переднем плане, и Коля рассмотрел перекошенное от ужаса лицо, кисти, безвольно роняющие палочки, подогнувшиеся в коленях ноги.

Солдата передёрнуло. «Надо двигать отсюда, — подумал он. — Но куда? Хоть бы поясняющие надписи повесили вместо дурацких картин».

Длинный коридор с обеих сторон оканчивался дверями. Никаких подсказок.

— Наше дело правое, мы налево! — с фальшивой бодростью изрёк парень и зашагал в выбранном направлении, стараясь держаться в тени. Факелы висели на левой стене метров через пять, а Лавочкин шёл вдоль противоположной, то и дело задевая странные композиции. Это были нагромождения холодного оружия, доспехов и чучел диких животных. Свирепые кабаньи глаза напомнили солдату Палваныча. Рогатый лось в кирасе — нескладного лейтенантика-связиста. Абстракция из панциря, шлема и конских ног, ощерившаяся алебардами, мечами и пиками, походила на полузабытого школьного учителя труда.

Остановившись перед дверью, Коля взялся за ручку и собрался медленно потянуть, как вдруг оттуда, с другой стороны, кто-то решительно рванул створку на себя, и перед солдатом возникла бледная брюнетистая женщина в тёмно-синем наряде.

Она застыла так же, как и парень. Он глуповато приоткрыл рот и замер. «Я её знаю!»

Оторопь брюнетки сменилась удивлением, а потом и гневом.

— Т-ты?! Николас?! Ты убил его! Ты убил моего Пауля! — и графиня Хельга Страхолюдлих, разрыдавшись, накинулась с кулаками на рядового Лавочкина.

Коля понял: «Это замок возлюбленной товарища прапорщика!» Хельгу не назовёшь слабой женщиной, но она впала в истерику, столкнувшись с тем, против кого сражалась. Разве не он погиб три месяца назад, сцепившись с дорогим ей Паулем?! Всем, не только ей, казалось, что тогдашняя схватка была не на жизнь, а на смерть. Исчезновение поединщиков с поля боя сочли обоюдным магическим убийством.

И вот он — враг номер один. В её замке! Страхолюдлих потеряла голову, плакала, исступлённо молотила руками в грудь солдата. А он лопотал что-то тихое и успокаивающее. Ворожил?! Наверняка!

Женщина отскочила от парня, плетя защитное заклинание. «Дура! — ругала она себя. — Раскисла. Он же за тобой явился! Только бы успеть отомстить за Пауля!» Надежды преуспеть были ничтожными. Хельга полагала прапорщика Мастером Тьмы, а раз долговязый Николас дрался с ним на равных, да ещё и, будь он проклят, победил, то... То почему она ещё жива?! Почему не атакована жёстко и неотвратимо?!

Страхолюдлих оборвала заклятье.

— Он жив, — тихо повторил Коля в десятый раз, надеясь, что уж теперь-то его выслушают. — Просто в другом королевстве. И мы с ним не враги.

Аристократическая порода взяла своё. Хельга прекратила истерику, отёрла белые щёки.

— Пойдёмте, барон, — сказала она. — Молю вас поведать мне всё без утайки. Согласны ли вы отужинать в этом доме?

— Почту за честь, — церемонно поклонился барон Николас Могучий, он же Коля Лавочкин.

За окнами гостиной залы царила темень. Мягкий желтоватый свет магических несгораемых свеч создавал какой-то волшебный уют. Графиня позвала слуг, приказала подать ужин. Стол был роскошен, яства вкуснейшие, и главное, не курятина, а рыба с пирогом, вино отличнейшее.

— Мы никогда не враждовали с товарищем прапорщиком, — снова сказал парень. — Более того, он мой командир, старший по званию.

— Да-да, он говорил. Но ты сбежал, и он искал тебя, — пролепетала Хельга, пронзая Колю страдающим взором.

— Я не сбежал, а потерялся, — исправил солдат. — Провалился в ваш мир. И он последовал за мной. А после того, как он с вашей помощью догнал меня...

Лавочкин рассказал о приключении с чёртовой бабушкой, об украденном знамени, об их путешествии по Дробенланду, о четвёрке убийц и старике-колдуне по имени Юберцауберер, из-за которого Коля и очутился в замке графини Страхолюдлих. Пришлось обмолвиться о тайном свойстве комнат-пещерок маленького народца. Впрочем, механику заклятья солдат благоразумно не разгласил.

— Короче, нам с Паулем нужна ваша помощь, — резюмировал парень.

— Да-да, я буду тотчас готова! — Хельга вскочила из-за стола. — А сумасшедшего Юберцауберера я знаю. Он у Дункельонкеля в казначеях ходил. И поговаривали, что хапнул все сокровища перед нашим поражением.

Вспомнив о давних событиях, она прищурилась и сжала зубы, отчего на бледных скулах выступили красные пятнышки.

— Типа деньги партии свистнул? — невинно поинтересовался Лавочкин.

— Простите? А, неважно. В общем, над ним легко одержать верх. Выступаем немедленно! Сейчас, только переоденусь и захвачу необходимое.

Графиня стремительно покинула гостя. Она всё делала стремительно, чем, кстати, и нравилась Палванычу.

А Коля развалился в кресле, собираясь прождать хозяйку не меньше часа. Он прекрасно знал особенности женских сборов, сколь бы стремительными они ни казались.

Когда работает желудок, мозг предпочитает отдых, поэтому вскоре солдат задремал.

Ему приснился престранный сон, будто на дворе девятнадцатый век, двор в Рязани, а сам Лавочкин — купец первой гильдии, сокращённо «разгильдяй». Годков ему не меньше тридцати, женат он на Матрасье Бесстыдновой, которая во младости была известной столичной куртизанкой.

К моменту сна, если будет позволительно так обозначить точку входа в Колины грёзы, у него и его супруги завелись дети. Семья гремела на всю сказочно богатую Рязань — как и ныне, в то время Рязань была богатой именно в сказках. Тогдашний губернатор Салтыков-Щедрин брал на карандаш каждое слово купчины-разгильдяя Лавочкина, а уж встречая Матрасью, вовсе валился наземь от сатирического смеха, угрожая уйти в отставку, дабы не кончить свои дни сердечным приступом на почве неиссякающего веселья.

Жена, скучая дома, вспомнила молодость. Коля погрустил-погрустил, пряча в русой шевелюре метафорические рога, да и ответил супруге взаимностью. Гуляя, барствуя и куражась, то есть ведя жизнь сладкую, он стал попивать горькую.

Пьянка никогда никому не прибавляла ума. Принципы амурной конспирации постоянно нарушались, кутила Лавочкин дрался с оскорблёнными мужьями и неизменно бывал бит. А уж поистратился под самую последнюю сотню тысяч рубликов. Матрасья сильно переживала за капиталы и, не снеся серьёзных финансовых потерь, зачахла в одночасье, бедняжка. Померла.

Безутешный вдовец отдал детям все деньги и ушёл с рыбным обозом на центральный рынок города, где и постиг науку воровать. Два калача да бутыль самогона — вот и всё, что успел украсть начинающий вор, а потом его начали бить.

После того как в Рязани не осталось никого, кто бы не побил бывшего купчину, он решил заделаться великим борцом. Полигоном для тренировок служил сеновал, куда для спарринг-боев сбегались окрестные девки.

Борцовская карьера Коли закончилась, когда на сеновал пришел кузнец, брат одной из поединщиц. Когда переломы Лавочкина срослись, он был вынужден жениться повторно. Жена его, Оглобля Кузьминична Кошелкина-Рязанская оказалась слабее прославленного губернатора — умерла-таки от смеха, первый раз увидев суженного голым.

К личной Колиной трагедии добавилась общегосударственная. Грянула очередная русско-нерусская война.

Бывший купец добровольно записался в армию. Солдатом. Правда, его ещё разыскивали за воровство и порчу девичьего населения губернии, поэтому он назвался другим именем. А хотя бы Эрастом.

Пошёл Коля-Эраст на войну, в пехотинский полк. И длился бы этот эпический, достойный пера Толстого и компьютера Акунина сон бесконечно, если бы по дороге не приблизился наш герой к полковому знамени. Заговорило с ним знамя человеческим голосом, но приглушённо, словно издали:

— Что ж ты, рядовой Лавочкин, меня не сберёг? Совсем запустил службу свою, расслабился в самом логове врага... Теперь меня носит в торбе придурок какой-то, ждёт чуда. Но шишку ему сосновую вместо чудес! Ты только поторопись, отыщи меня. Хватит дрыхнуть в Вальденрайхе, возвращайся в Дробенланд. Плохо мне без тебя, а тебе без меня. Мы ж с тобой как Алла Борисовна Пугачёва и Филипп Киркоров... Хотя, каюсь, аналогию подобрало неудачную. Но ты понял. Просыпайся, Николас!

— Просыпайся, Николас, — настойчиво сказала графиня Страхолюдлих.

Парень встрепенулся

— Ёлки-ковырялки! Приснится же такое, — просипел Коля. — Целый «Тихий дон», а не сон. Нет бы сразу коротенько по сути пригрезиться, так ведь фиг тебе. Сначала эпос, потом политинформация. Спешить нам надо, сударыня. А я так хотел Тиллю Всезнайгелю весточку передать!

Хельга поморщилась, придворный колдун был её врагом. Ведьма рассудила, что настало время поступиться кое-какими личными обидами, коль скоро юноша ведёт её к «воскресшему» Паулю.

— Мой ворон к вашим услугам, барон Николас, — сказала Страхолюдлих. — Сейчас он улетел с поручением, но он обязательно найдёт меня, где бы я ни была. Тогда и запустим его с сообщением для вашего друга.

— Спасибо, — промолвил Лавочкин. — Идёмте!

У входа в туннель хозяйка сняла со стены факел.

— Следуйте за мной.

Новые союзники углубились в паучье-крысиный коридор. Парня перекосило от отвращения, теперь он видел ту мерзость, которая докучала ему на пути в замок. «С удовольствием пошёл бы вслепую», — подумал он.

Стоило ему помыслить о такой глупости, и наступила полнейшая тьма.

— Графиня, — шёпотом позвал Коля. — Графиня, это не смешно. Бросьте фокусничать.

Человек, даже если он умный, как рядовой Лавочкин, всё же животное. Именно первобытные, звериные инстинкты подсказали солдату страшное: Хельги в туннеле не было. Пропала. Испарилась. Дала ходу. Драпанула. Сделала ноги. Смоталась. Сдёрнула. Спрыгнула. Соскочила. Слилась. Сдри... Парень прервал бесполезную игру в синонимы.

— Вот же ведьма гадская! — процедил он сквозь зубы.

Ситуация вырисовывалась пренеприятнейшая. В тишине шуршали паучьи лапки, попискивали и топали крысы, что-то гулко и настойчиво стучало, заставляя тело содрогаться. «Так это же сердце», — догадался Коля. Успокоившись, он попробовал уложить в голове новые условия игры.

Итак, дамочка его подставила. Вопрос: вернётся ли она, чтобы нанести удар, или просто бросила на произвол судьбы? Глупость... На кой ей понадобилась эта комбинация из ужина и побега? Ха, да выведать максимум сведений о Болваныче!

Почему сбежала? Да узнала, что хотела, и получила фору. Теперь, небось, окучивает прапорщика. И тут возникает самая главная закавыка.

Можно вернуться в замок, отправиться к Тиллю. Союзник в борьбе с коварной Страхолюдлих не помешал бы.

— Тогда зачем ты идёшь в сторону синего зала? — спросил себя Коля.

Значит, интуиция уже всё решила. Воистину, дурная интуиция ногам покоя не даёт.

Логика предостерегала, что впереди — встреча с шизоидным Юберцауберером, но парень предпочёл не услышать этот «аларм». Знамя прежде всего.

Остервенело смахивая пауков с плеч, солдат быстро шагал во тьму, да так увлёкся, что чуть не скатился по винтовой лестнице. Нога не нашла привычной опоры, соскользнула с края первой ступеньки. Лавочкин засеменил, гася неожиданный импульс, потом замер, распластавшись по стене.

Спина мгновенно взмокла, особенно под походным мешком.

Руки дрожали, как у нерадивого электрика.

— Так, Николас Могучий, не спеши, — принялся успокаивать себя парень. — Не рвись, тут у нас не слалом-гигант, а крутая каменная лестница. Слепой спуск — это тебе не подъём. Посложнее... А теперь осторожненько и внимательно вперёд марш!

Постепенно приноравливаясь, Коля медленно затопал вниз по скользким от влаги ступеням. Он так и не отпустил стену — надеялся если не удержаться, то хотя бы замедлить возможное падение.

Лавочкин был ловким малым, но высоковатым. А у рослых ребят иногда случаются приступы неуверенности в способности сохранить равновесие. Тем более на опасной винтовой лестнице. Причём в полной темноте. А у кого бы не возникло такого приступа?

— Фу-у-ух! — выдохнул через полчаса солдат, садясь на пол зала со светящимися стенами.

— Фух! — отфыркнулся старик Юберцауберер в далёком Дробенланде.

Он убедился в том, что снаружи ничто ему не угрожает. Ночной переулок был пуст, магические печати на дверях и окнах не сломаны.

— Сейчас я вытяну жилы из мерзкого демона, — пообещал себе колдун, направляясь в подвал, где оставил пленённого Лавочкина.

Увидавший пустые оковы старик чуть не дал дуба. Получалось, что пойманный шпион способен на неслыханное коварство. И куда он делся?

— Ай, ай... — запричитал Юберцауберер. — Он исчез! Неужели и появиться может в любой момент?! Горе мне, горе. Кругом враги!

Он заглянул в дальние углы, под стол и в шкаф. Вроде бы пусто. Зажмурился, исступленно потрясая кулаками.

— Слышу их дыхание, шёпот... Сокровища? Вот вам сокровища!

Ловким движением кулаки превратились в кукиши. Одержимый колдун водил ими туда-сюда, словно грабитель банка пистолетами.

— Получили? — старик мелко рассмеялся. — Казну ордена им подавай. Что с воза упало, то вылетит, не поймаешь, хе-хе.

Юберцауберер скосился на крышку, прикрывавшую заветный лаз. Сдвинута!

— Мои сокровища! — проверещал волшебник.

Он взмахнул руками, как бы отталкивая от себя невидимый предмет. Тяжёлая дубовая крышка отлетела в дальний угол подвала, будто невесомая картонка, и с грохотом впечаталась в стену. Старик рухнул на колени перед открывшимся отверстием. Понимая, что не преуспеет, всё же попробовал мысленно проникнуть в синюю комнату, в чем и вправду не преуспел. Маленький народец надёжно защитил свою постройку от магического проникновения.

Бормоча проклятья, Юберцауберер полез вниз. Годы взяли своё, колдун быстро устал. Тишина, темнота и теснота заставляли паниковать.

— Предан, предан, предан, — пробормотал старик, прервав движение. — Но я ещё им покажу! Они ещё у меня посмотрят! И этот демон, небось, запустил свои грязные ручищи в мою казну. Сейчас, сейчас я его накажу.

Юберцауберер долго спускался в заветную комнатку, а когда очутился внизу, потерял дар речи. Беглого лазутчика нигде не было.

Колдун заглянул за ящички, даже пооткрывал некоторые, словно хитрый Лавочкин мог спрятаться по частям.

— Ну и дела! Сокровища на месте. Пленника нет. Вверх он тоже не поднимался. Хе-хе. Он просто исчез. Прав был я, прав! Это демон. Только наверняка слабый, раз не противостоял мне открыто и предпочёл сбежать за подмогой. О! Срочно наверх, оборона, оборона!..

Зашагав к лестнице, старик порывисто вернулся к ящичкам, погладил любовно пару, шепча неразборчиво то ли «моя прелесть», то ли «моя прибыль».

Чудом пережив восхождение, Юберцауберер упал рядом с лазом на каменный пол подвала и принялся судорожно дышать. Сердце стучало, как счётчик Гейгера.

Маг впал в отстранённое состояние, когда кажется, что ты неимоверно далеко от собственного тела. Режь, а больно не будет. Звуки затихли, кожа перестала чувствовать прохладу пола, свет заляпанных магических светильников помутнел ещё сильнее. Седой колдун с холодным страхом подумал, дескать, всё, отвоевался. Правда, жизнь не пронеслась перед ним пестрой мгновенной лентой, наоборот, мысли текли вяло и непоследовательно.

Старик вспомнил давнюю-давнюю сцену из прошлого. Наставник рассказывал ему, послушнику магической школы о волшебных сооружениях:

— Эти шестистенные комнатки — замечательные произведения древности. Знаешь ли ты, что они продлевают жизнь? В магическом трактате «Хочешь жить — умей вращаться» приводится случай с одним колдуном, который прожил в такой комнате около трёхсот лет, ежедневно поднимаясь на свежий воздух прогуляться за водой. Правда, автор утверждает, будто чудесный долгожитель под конец своих дней стал синекожим и светился в темноте. Более того, когда старец умер, а его сердце остановилось от испуга, когда он был на поверхности, на берегу озера, и его окликнул автор, и упал с мостка в воду, рыба в том озере повсплывала кверху брюхом. Так что по синим комнатам без нужды лучше не шляться.

«Вот бы поглядеть на себя в темноте, — подумал Юберцауберер. — Я часто спускался в свою кладовку. Может быть, тоже свечусь?..»

Внезапно вернулись звук, свет и осязание.

Перед глазами колдуна появилась физиономия давешнего пленника и зашевелила губами. Через секунду гулкие фразы достигли сознания старика:

— Чего это он?.. Не перенёс разлуки со мной, что ли?!..

Маг хотел ответить на издевательства демона, но сил хватило лишь на всхлип.

— Наверное, в магический транс впал или приступ шизы словил. Застудится ещё, на камне-то, — рассудил Коля. — Немолодой уже перец.

Солдат подхватил Юберцауберера под микитки, перетащил на стол.

— Кушать подано! — прикололся парень. — Ну, вылитый поросё...

На бледном лице колдуна отразился столь сильный ужас, что Лавочкин не доформулировал гастрономическую остроту.

— Ладно, дедок. Вроде, очухиваться начинаешь. Значит, пора. Да не дёргайся ты так, ухожу я.

Коля побрёл наверх. Навалилась усталость, хотелось упасть и как следует выспаться.

По ошибке он завернул в комнату, а не к выходу. Здешняя обстановочка была сугубо плюшкинской. Невзрачный скарб, тряпьё и поломанная мебель громоздились несколькими кучами. В глухо занавешенное окно пробивался луч утреннего солнца, высвечивавший яркую полоску на грязном драном половике. В луче сновала пыль.

Посреди всего этого убожества, в самом центре комнаты стоял покрытый паутиной мольберт. Лавочкин невольно скользнул взглядом по стенам и наткнулся на единственную картину.

На ней была изображена странная трапеза. Вокруг стола на резных стульях сидели морковь, томат, груша, кабачок и яблоко. Каждому овощу-фрукту художник придал псевдочеловеческие признаки: глазки, ротик, носик, ручонки, подобие ножек и то, чем, собственно, принято сидеть. Герои полотна вели оживлённую беседу и кушали.

Кушали они человека, который лежал на огромном подносе, обложенный зеленью. Поза поедаемого, а также румяный почти до коричневого цвет кожи, пародировали классического молочного поросёнка. «Деликатес» имел самое доброжелательное выражение лица. И ужасно знакомое.

Коля охнул. Он узнал в «блюде» молодого Юберцауберера. Точнее, мысленно представил старика юным, и — сошлось. Лавочкин посмотрел в правый нижний угол картины и прочитал каллиграфическую надпись: «Автопортрет, навеянный ночным кошмаром».

— Похоже, у Сальвадора Дали есть сказочные прототипы. И теперь ясно, чего этот хрыч так испугался, оказавшись на столе. Ну, полный кретин, — прошептал парень, топая к выходу.

Покинув дом старика, солдат вернулся на центральную улицу Хандверкдорфа. Огляделся, заметил большой постоялый двор. «Надеюсь, Болваныч тут, — подумал Коля. — Лишь бы Страхолюдлих не успела его опять охмурить».

Всё же Лавочкин был уверен в том, что ведьма замышляла чёрное дельце. А то, что она оказывала на прапорщика Дубовых особенное влияние, он заметил ещё при первой встрече.

Или ему так казалось.

— Рядовой! Ты? — донёсся до Колиных ушей хриплый возглас Палваныча.

Командир стоял в дверях трактира, а сзади...

Глава 10. Чудесное воссоединение, или Троевластие

Прапорщику снилось что-то мутное и неприятное о разлуке и казённом доме.

— Хельгулёночек! — стонал Палваныч. — Хельгулечка, милая. Чёрт, чёрт, чёрт!.. Верните мне её. Хельга!..

Аршкопф, ловивший каждую реплику начальника, взял под несуществующий козырёк и растворился в темноте. Через мгновение в комнате возникла графиня в походном тёмно-синем одеянии, с факелом в руке. Бесёнок отступил в тень.

Страхолюдлих наклонилась над спящим. Дубовых чмокал пухлыми губами и хмурился.

— Пауль. Пауль, — тихо позвала улыбающаяся колдунья.

— Что? Кто?

Палваныч распахнул глаза и увидел склонившуюся над ним фигуру с факелом. Свет ослепил прапорщика. Поморгав, он очумело и радостно уставился на Страхолюдлих.

— Хельга!

— Пауль!

Обниматься, держа факел в руке, дело не самое простое, но графиня справилась. Поцелуй тоже удался.

Первый приступ беззаветной нежности прошёл, Страхолюдлих чуть отстранилась, рассматривая лицо любимого и смеясь от счастья.

Прапорщик радовался не меньше Хельги, похихикивал с фирменным всхрюкиванием. Глуповато, конечно, зато от души. Наконец, Палваныч заговорил неуклюже:

— Чаровница моя, какой смех у тебя заразительный!.. Болеешь что ли?

Они вновь рассмеялись, потом заговорили отрывисто и бессвязно, как это бывает после долгой разлуки. Правда прапорщик нёс околесицу скорее по привычке. Он-то прожил без подруги всего несколько дней.

Наконец, эмоции потускнели.

— А чего это ты с факелом? — спросил Дубовых.

— Так мы с твоим слугой Николасом в подземелье моего замка были. А тут — Аршкопф.

— Вы с Николасом?! В замке?.. Мы же с ним несколько часов назад разделились.

— Где это случилось, Пауль? И вообще, где мы?

Прапорщик напрягся, вспоминая название королевства.

— А! В Дробенланде!

Графиня удивлённо раскрыла рот. Не очень аристократично, зато искренне.

— Хельгуша, ты ничего не путаешь? Это точно был Лавочкин?

— Да. Спроси у чёрта, он наверняка заметил Николаса.

— Рядовой Аршкопф!

— Я! — бесёнок выступил из тени.

— Ты видел Лавочкина, когда доставлял Хельгу?

— Так точно, товарищ прапорщик!

— Что же он там делал?.. — задумался Дубовых.

— Не могу знать!

— Ясное дело. И какого же ты хрена не доставил его сюда?

— Ну... Ведь приказа не было, — Аршкопф заискивающе заглянул в глаза командира.

— Ладно, Хейердалов сын. А почему не доложил о его обнаружении? Молчи-молчи, приказа не было, сам понимаю... — простонал Палваныч и тут же взревел нечеловеческим голосом: — Ну так бегом за ним!

Бес испарился. Вернулся через пять секунд. Один.

— Исчез, окаянный! — пропищал чёрт. — Нигде его не унюхаю!

— Это что, саботаж? — прапорщик зло прищурился. — Собаку поймать не способен, босяка деревенского тоже, теперь два раза Лавочкина якобы упустил. Дерзишь, рогоносец. Но я тебя исправлю.

Дубовых распекал Аршкопфа, который никак не мог понять, куда делся Николас. Да и откуда бы узнал бес, что Николас уже спустился в синий зал маленького народца, а стены этого зала были непроницаемы для магического поиска?

Прапорщик замолчал, лишь вдоволь наоравшись и поддавшись ласковым уговорам Хельги. Чёрт был с позором отпущен отдыхать. Палваныч скомандовал отбой. Страхолюдлих с радостью выполнила приказание.

Неистово светило осеннее солнце. Пасмурный, как английская погода, прапорщик и счастливая графиня позавтракали и вышли на улицу.

Палваныч остолбенел, увидав Колю.

— Рядовой! Ты?!

— Я, товарищ прапорщик, — Лавочкин показал за спину командира. — Это всё она! Не верьте ей. Завела меня в туннель и бросила. Она засланная!

«Я так и предполагал! — подумал Коля. — Меня бросила, перенеслась к Болванычу. Но как ей удалось?» Объяснения насчёт Аршкопфа не сразу его успокоили. У солдата возникли подозрения, что графиня и бесёнок сговорились и теперь морочат Палванычу голову. Поэтому Лавочкин придержал информацию о сокровищнице Юберцауберера.

Дубовых переполняла энергия.

— Теперь мы сила, ядрён паслён, — заявил он, потирая руки. — Хельгулёнок, ты утащишь на метле меня и Лавочкина?

— Боюсь, не справлюсь. Лучше заворожим ковёр!

— Ковёр-самолёт? — спросил Коля.

— Да.

— Лучше бы просто самолёт, — пробурчал солдат.

Прапорщик махнул, мол, за мной, и зашагал в глухую подворотню. В затхлом полутёмном тупичке он вызвал чёрта, приказал немедленно доставить ковёр. Аршкопф не подвёл, украл дорогой красочный экземпляр. Правда плюхнул его прямо в грязь.

— Сойдёт? — Палваныч испытующе поглядел на ведьму Страхолюдлих.

— Тяжеловат, конечно... Сойдёт. Расступитесь, начинаю читать заклинание.

На ковре из жёлтых листьев

Полетим, куда хотим.

Заструимся хитрой рысью,

Коршуном лихим.

Говорят, ковёр покажет.

А ведь верно говорят!

Мы обгоним ветер даже,

Птиц обгоним всех подряд!

Дух полёта, вот дорога!

Ты стремителен, хитёр.

Я тебя сегодня строго

Вызываю на ковёр!

Края ковра затрепетали, отрываясь от грязи. Жижа захлюпала, не желая отпускать добычу. Наконец новое транспортное средство воспарило и зависло в полуметре от скорбной земли. Путешественники расселись в центре волшебного самолёта, и Хельга взялась за «штурвал» — передние углы ковра. Натянув их, будто вожжи, она лихо стартовала вверх.

Люди останавливались и показывали на растворяющийся в небе прямоугольник, а хозяин лавки, торгующей коврами, скорбно хлопал себя по щекам и причитал:

— Что за ворьё нынче?! Увели самый дорогой экземпляр! И как? Посреди бела дня!..

Рядовому Лавочкину понравилось летать. Он вспомнил старую компьютерную игру «Magic Carpet». Эмуляция не выдерживала никакого сравнения с реальностью. Внизу неслись дома, деревья, ручьи, дороги, поля. В лицо бил прохладный ветер. Свобода!

Волосы Хельги растрепались, развеваясь, словно флаг. Глаза ведьмы сверкали от невольных слёз и упоения скоростью. Изредка с губ Страхолюдлих срывалось восторженное заклинание непечатного свойства.

Палванычу пришлось тяжело. Он буквально вжался в упругий ворс ковра, зажмурился и старался не думать высоте, которой с детства боялся.

— Куда летим мы с Пятачком? — прокричал Коля.

— Что? — прохрипел Дубовых.

— Куда летим, товарищ прапорщик?

— К замку Лобенрогена. Искать поганца Шлюпфрига.

Солдат одобрительно кивнул.

Рядом с ним сидел Аршкопф, которого почему-то не отпустил Палваныч.

— Слышь, нечистый! — позвал его Лавочкин, рассчитывая разведать о бесе побольше. — Вроде бы мы с тобой общаемся, а плохо друг друга знаем. Давно хотел попросить, расскажи о себе, а то как-то неудобно.

— Это можно, — пропищал Аршкопф. — Семья у меня геройская, правда принято считать, что и в ней не без урода, то есть не без меня. Бабулька, с ней вы уже знакомы, несколько столетий назад была лучшим дёргалом.

— А кто это? — спросил Коля.

— Так вы же, люди, что-нибудь натворите и говорите потом «чёрт меня дёрнул». Это как раз результат работы дёргал. Бабушка мастерски расставляла ловушки, в которые попадались и простофили, и умники. Потом она постарела и открыла приёмную чёртовой бабушки, где вы имели счастье побывать. Папа у меня занимается проблемами ножных переломов.

— Ага, понимаю, это «чёрт ногу сломит», — сказал Лавочкин.

— Точно так! — кивнул рогатый. — Касательно мамулечки... Мама у меня — лучший в мире чёрттечтист.

— Чёрттектост?!

— Чёрттечтист. Специалист по организации бедлама. «Чёрт те что» — это про неё.

Аршкопфа распирало от гордости.

— ...и сбоку бантик, — выдохнул Палваныч.

— Товарищ прапорщик очень великодушно напомнил! — пискнул бес. — Особый шик в мамулиной работе — прилепить к бедламу фирменный знак в виде бантика.

— Это всё о родне. А о себе-то ты расскажешь? — напомнил солдат.

— Ах, о себе, — нечистый стал сосредоточенно ковырять копытцем ковёр. — Я довольно молодой чёрт, и, возможно, у меня опыта нет... Но зато я учусь! Например, у товарища прапорщика!

Коля отметил в уме, что в преисподней так же в ходу подхалимаж, как и на земле. Дальше летели молча.

Через час ковёр снизился возле замка, где столь позорно закончилась первая в этом мире забастовка.Селяне помаленьку восстанавливали погоревшие домики и встретили Лавочкина и Дубовых хмурыми взглядами.

— Чего припёрлись? — недобро спросил староста.

— Скажите, пожалуйста, где Шлюпфриг? — Коля вежливо улыбался, но чувствовал, что номер не проходит.

— Мне почём знать? — угрюмо проговорил мужик.

— Мы никуда не улетим, пока не расскажешь, — пообещал Палваныч.

— Порчу могу наслать, кстати, — ненавязчиво, но величественно произнесла Хельга.

Староста посмотрел на неё, особенно долго задержав взгляд на всклокоченных смоляных волосах.

— Я баронских стражников позову, — неуверенно пробормотал он. — Заступников наших.

— Заколдую, — пообещала Страхолюдлих.

Прапорщик был просто счастлив, ведь его боевая подруга проявляла чудеса находчивости.

— Всё хуже и хуже, — вздохнул староста. — Ладно. Был он тут позавчера. Забрал шмотки и ушёл... к всеобщему счастью.

Коля задал главный вопрос:

— Куда?

— Не ведаю. Кажется, в Дриттенкёнихрайх. В самый Пикельбург[1], в столицу, стало быть, собирался. А теперь улетайте подобру-поздорову. Из-за вас нам налоги повысили. Мои земляки люди терпеливые, но вас, искусителей, сжечь намеревались.

В сторону ковра полетел первый камень. Староста поспешно отбежал подальше.

— Ходу, Хельга! — крикнул Дубовых.

Дальше летели молча.

Палваныч думал, не соврал ли мужик, не направил ли по ложному следу?

Страхолюдлих досадовала, она горела желанием дать презренным пейзанам бой! Ведь она хоть и бывшая, а графиня. Но приказы товарища прапорщика — священная воля. Что там сочинял Николас? Пауль не Повелитель Тьмы? Вздор! Лишь по-настоящему великий злодей оставил бы крестьян без возмездия.

Лавочкин ругал себя за приступ революционного задора, который только навредил людям. Постепенно Коля отвлёкся от мыслей о неудаче с забастовкой. Дриттенкёнихрайх — это всё-таки ближе к Вальденрайху. А там Тилль Всезнайгель, последняя надежда на возвращение домой, в свой мир.

Солнце перевалило зенит. Ковролётчики мужественно терпели холодный ветер. Внизу раскинулось редколесье. Граница неумолимо приближалась.

Прапорщик потребовал сделать привал. Стоило ковру коснуться земли, Палваныч скатился на траву, встал на четвереньки, ловя ртом наконец-то спокойный, не несущийся упругим потоком воздух. Ужасно хотелось попить, чтобы успокоить желудок.

— Укачало, товарищ прапорщик? — ласково спросил Коля.

Дубовых выразительно стрельнул в него окосевшими глазами.

— Об этой позорной странице моей биографии — ни слова, понял?

— Так точно.

Хельга принялась деловито обустраивать место стоянки, расстелила покрывало, достала снедь, прихваченную из замка.

Через несколько минут прапорщик вернулся в норму. Путники перекусили, развалились на ковре и скоро задремали.

Странное случается с людьми, попавшими в необычную ситуацию. Вроде бы, учись на ошибках и держи ухо востро, но почему-то бедолаги не хотят вести себя правильно. Лавочкин и Палваныч проспали знамя, их захватил врасплох Унехтэльф, ан нет, не сделали выводов.

По закону подлости здесь бы они и попали в плен к людоедам или были бы раздавлены великаном, каких водилось в этих местах превеликое множество. Но на сей раз всё обошлось.

Прапорщик заворочался и с вздохом сел.

— Эй, рядовой! — прохрипел он. — А ты чего это дрыхнешь?! Вдруг враг не дремлет? Вот, ёктыш, дисциплинка.

— Так приказа караулить не было, — принялся оправдываться Коля.

Он не знал, что невольно повторил недавнюю отговорку Аршкопфа. Палваныч вспыхнул:

— Вы, паразиты, сговорились, да? Я тебя быстро научу устав любить. Ишь, «приказа не было». А разрешение поспать ты получал?!

— Нет, но...

— Рамка от панно! Запомни, рядовой, ты на службе. До дембеля далеко. И я, единственный имеющийся в распоряжении командир, за тобой прослежу.

— Как тюремщик? — Лавочкин усмехнулся.

— Значит, есть такая наука психология. Согласно её, — прапорщик действительно не связал падежи, — на меня, ну, на твоего непосредственного начальника, возложена трудная задача: воспитание в тебе настоящего мужчины. А настоящий мужик — это не тощий охламон, одинокий бродяга любви Казаноста или как там его. Это спокойный и уверенный в себе крепкий парень, матёрый человечище, отец своих детей. Я к чему? К тому, что штаны застегни, а то ходишь, будто девка красная, с ширинкой растопыренной!

Пристыжённый Лавочкин отошёл подальше от торжествующего командира.

Тот крикнул вдогонку:

— Запомни, я слежу за тобой и твоими морально-волевыми поступками! Не хами, чти командира и не воруй. А то знаю я вас. Чуть отвернёшься, а вы уже слямзили ракетонасильник.

— Ракетоноситель, товарищ прапорщик.

— Эх, рядовой, ты вот всё умного из себя корчишь, а сам простой армейской шутки понять не можешь. Это же игра слов!

«Игра ослов», — мысленно передразнил Палваныча Коля.

В Дубовых проснулся великий стратег, жаждущий разработать диспозицию.

— Ну, Хельгуша, теперь рассказывай о государстве, куда мы направляемся.

Страхолюдлих многое поведала о Дриттенкёнихрайхе.

Как следует из названия, страна управлялась сразу тремя королями. Первый, Герхард фон Аустринкен-Андер-Брудершафт[2], являлся официальным монархом. Он проводил время в роскошном дворце, где ни на день не утихал бесконечный пир. Древняя традиция повелевала мужчинам рода Аустринкен-Андер-Брудершафт никогда не появляться на людях трезвыми. Историки всегда удивлялись, как же эти монархи умудрялись продолжить династию, если круглые сутки не вязали лыка?

Тем не менее род успешно продолжался, ибо Герхард был ни много ни мало семнадцатым. Супруга умудрилась подарить ему здорового наследника, значит, конституционная монархия была вне опасности, хотя во время гуляний Герхард норовил попасть в разные истории. То с балкона упадёт, то порежется верным кинжалом, которым беспощадно кромсал окорок, то, ненароком оступившись, чуть не утонет в фонтане. Куда уж тут до управления страной!

Естественно, что при таком развесёлом официальном руководителе нашёлся тайный управитель. Увы, это был не какой-нибудь серый кардинал или теневой премьер-министр. Настоящая власть в Дриттенкёнихрайхе принадлежала королю преступного мира. Нынешний реальный глава государства носил гордое прозвище Рамштайнт[3]. Эта кликуха закрепилась за верховным криминальным авторитетом вовсе не оттого, что лицо его имело неровный землистый оттенок.

Трон преступного короля никогда не наследовался, его следовало захватить. Рамштайнт начал восхождение на вершину власти зелёным пареньком. О его жестокости ходили страшилки. Если он объявлял войну какому-либо человеку, то всё заканчивалось полным уничтожением соперника, его родственников, друзей и соседей. Банда Рамштайнта не жалела даже домашних животных от канарейки до крысы. Поэтому бурная деятельность набиравшего силу лидера имела два положительных последствия. Во-первых, неуклонно сокращалось количество бандитов, а во-вторых, уменьшался риск эпидемий, возникающих из-за пасюков. Визитной карточкой Рамштайнта был убиенный, коего совали лицом в помойку или хотя бы в мусорный мешок. Люди узнавали автора кровавой драмы по почерку. Будущему монарху казалось, что в этом штрихе есть некий шарм. Тёмные века рождали странную эстетику.

Распихав конкурентов по чёрным ящикам, Рамштайнт к тридцати шести годам стал бандитским королём. Теперь любые серьёзные вопросы решались только с его ведома. Лидеры соседних государств попросту боялись связываться с мафиозным королевством, бюрократия и армия принадлежали Рамшатайнту. А пьянчугу Герхарда главный преступник рассматривал как потешную ширму и даже подкидывал ему денег на гулянки. В любом случае, криминальный бюджет государства в десятки раз превышал официальный.

Третьим «монархом» Дриттенкёнихрайха был певец — избираемый на пять лет талант, которому присуждалось нетленное звание «Король поп-музыки». Эта древняя традиция уходила своими корнями в те времена, когда пением отгоняли птиц от свежих посевов. «Поп» было сокращением от «попанц», то есть «пугало»[4]. Существовали иные трактовки, в том числе и пошловатые, но они категорически отметались самими певцами. Чтобы доказать своё происхождение от пугала, они одевались в яркие блестящие одежды, неистово бренчали на лютнях и голосили особенно немузыкально. Самый шокирующий бард и становился королём. Ему доставались народная любовь и премия — золотая фигурка огородного пугала.

Нынешним «королём попа» был Филипп Кирхофф[5], довольно сносно перепевавший чужие песни.

Кроме заимствований нынешний властитель муз прибегал к исполнению бессмысленных песен, составленных из двусмысленных междометий. Например, композицию «Дива», раздобытую за рубежом и переработанную Филиппом в вопиющую бессмыслицу, по-русски можно передать примерно так:

Скачет сито

По полям-лям-лям...

А корыто

По лесам-ам-ам...

За лопатою метла-ла-ла...

Вдоль по улице пошла-ла-ла...

Дивное диво! Дивное диво —

Речь корыта:

«Ах ты, увы мне! Ах ты, увы мне!

Я разбито!.. О!..»[6]

Пелось это с исключительным пафосом, словно отступать корыту было некуда, позади бабушка Федора.

Простота Кирххоффа была хуже воровства, поэтому люди его любили. Рамштайнт оказывал материальную поддержку и этому властителю дум.

Хельга не знала очень важной детали.

Шлюпфриг, незадачливый похититель полкового знамени не случайно устремился в Дриттенкёнихрайх. Зверь бежал на ловца. Дело в том, что Рамштайнт имел маленькую слабость — страсть к коллекционированию магических артефактов. В его кладовой уже лежали Астральный Мегасвисток, Сакральная Скалка, Волшебная Фиговина и даже Колдовской Горшочек Со Смехом. Хозяин не знал, как пользоваться этими предметами. Исключение составлял лишь Горшочек. В минуты грусти верховный преступник заглядывал внутрь артефакта и невольно предавался безудержному лечебному хохоту.

Рамштайнт полагал, что собирание великих вещиц делает его кем-то большим, нежели главарём преступного мира. Он мечтал обо всех известных священных реликвиях, но особенно о штандарте легендарного Николаса Могучего.

— Воистину это великолепный предмет, коль скоро Николас стал героем буквально за пару дней! — говаривал криминальный король, взяв патетический тон. — Не верю, что столь незаурядный артефакт исчез вместе с хозяином. Такие вещи не пропадают, они обретают новую жизнь.

Знал бы Рамштайнт, что знамя шло к нему само...

[1] Название столицы Дриттенкёнихрайха происходит от слова Pickel (прыщ). Жители Пикельбурга категорично утверждают, что это намёк на расположение города: дескать, на холме стоит. Возможно, не врут.

[2] Austrinken-an der-Brüderschaft – приблизительно «выпивающий на брудершафт».

[3] Ramsch – хлам, Teint – цвет лица.

[4] Popanz действительно означает пугало.

[5] Kirchhof – кладбище.

[6] Разумеется, Филипп Кирххофф не исполнял песен на стихи Корнея Чуковского, тем более на немецком. Но содержание было весьма похожим.

Глава 11. Ответственность за козла, или Узник замка Рамштайнта

Во время следующего коврового перелёта Коля Лавочкин решил во что бы то ни стало сбежать от ненавистного прапорщика. Парень обнаружил в себе богатые залежи злорадства. Глядя на зеленеющего от воздушной болезни Палваныча, солдат не мог сдержать удовлетворённой улыбки.

Хельга щадила Дубовых — вела ковёр помедленнее и без виражей.

К вечеру погода изменилась. Небо затягивалось тучами. Земля потемнела, недавно был дождь. Прохлада и влажность не добавляли комфорта.

Лес закончился, начались бескрайние поля. Наконец появились полосатые пограничные столбы.

Прапорщик не выдержал:

— Давай вниз!

Стоило ковру лечь на землю, Палваныч рухнул коленями в грязь. Он тяжело дышал, держась за тугое пузо. Затем, решив попить, чтобы унять желудочные спазмы, потянулся к лужице. Чуть мутноватая вода собралась в отпечатке коровьего копыта.

— Пауль, не пей, козлёночком станешь! — предостерегла Хельга.

— И ты издеваешься, — с упрёком прохрипел прапорщик и втянул губами живительную влагу.

В тот же миг его тело стало истончаться, из кожи полезла густая серая шерсть, кочанообразный череп сузился и усох, а из макушки прорезались маленькие рожки. Ноги и руки также исхудали, пальцы скрючились и превратились в копытца. Палваныч потерял не менее двух третей веса. Несчастный стоял на всех четырёх, одежда мешком висела на тщедушном тельце.

— Вот тебе, бабушка, и серенький козлик, — протянул ошарашенный Лавочкин.

Прапорщик мекнул, очевидно, желая сказать: «За козла ответишь».

Невозможность сказать хоть слово удивила козлика-Палваныча. Он принялся вертеть рогатой головкой и беспокойно переступать с ножки на ножку.

— Любовь моя! Отчего же ты меня не послушался? — Страхолюдлих пала на колени, впрочем, на ковёр, а не в грязь. — Знаешь, как трудно расколдовать эти чары?

— Ме-е? — спросил Дубовых.

Хельга погладила Мастера Тьмы.

— А вы не врали? — подал голос солдат.

— Насчёт чего? — ведьма обернулась, стирая слёзы со щёк.

— Ну, насчёт того, что его трудно расколдовать.

— Да-да, расколдовать. Очень трудно, почти невозможно. Я знаю лишь один рецепт излечения от страшного козлиного заклятья. Дабы сварить заветное зелье, нужно собрать кучу ингредиентов. Запоминайте. Каждого элемента необходимо не менее горсти. Итак, толчёный рог единорога, щепки со спины лешего, чешуя русалочья, зубы людоеда, ногти тролля, сало морской свинки. Кажется, всё. Ну, ведро коровьего навоза мы легко найдём после сбора остальных компонентов.

— А попроще нельзя что-нибудь сварганить? — прошептал ошалевший Лавочкин.

— Кабы знать. Магия коровьего копытца весьма сильна.

— Хм... Копытце коровье, а превратился в козла.

Ноздри Страхолюдлих гневно затрепетали.

— Послушайте, Николас! Что вы вообще знаете о волшбе? Вы учились с пяти лет, как я? Вы отличите канабис от конопли? Вы умеете превращать свинец в золото?

Коле подумалось: женщины обладают сногсшибательным талантом уходить от ответа при помощи эмоциональных атак. Не хочет объяснять, так и не надо. Но капитулировать Лавочкин не собирался.

— Хочу напомнить, — тихо произнёс он, — что уровень моих магических талантов вы могли оценить у Циклопоуборной. Там, если вы забыли, я в одиночку обставил весь ваш хвалёный орден.

— В одиночку?! — Хельга театрально расхохоталась. — Да кто вы без своего знамени, юноша? Пауль сегодня ночью рассказал мне о ваших проблемах. Теперь замолчите и думайте, как нам быть.

Графиня с достоинством отвернулась к козлёнку.

«И тут я проиграл! Непруха капитальная. Вот и ври после этого», — констатировал солдат.

Начал накрапывать дождь. Он всегда подгадывает к самому ужасному моменту.

Страхолюдлих велела Коле сойти с ковра и прошептала заклинание. Ковёр тут же поднялся выше человеческого роста, позволяя укрыться от назойливых капель.

Лавочкин подумал: «Типичный рязанский дождь. Серое небо, обложная морось, промозглая осень. Как же хочется домой! — слегка пожалев себя, парень взбодрился. — Встряхнись, Колян! Хочешь вернуться — ищи путь!»

Сеанс самовнушения удался. Мысли заработали в конструктивном направлении.

Закончив краткий мозговой штурм, солдат посмотрел на спутников.

Козлёнок щипал полусухую травку. Хельга сидела на небольшом камне, печально склонив голову и роняя слёзы в лужу.

— Вылитая сестрица Алёнушка, — хмыкнул Коля. — Я знаю, как мы поступим.

Графиня очнулась от грустного забытья, Палваныч перестал жевать.

Рядовой продолжил:

— Я уверен, что Шлюпфриг захочет продать знамя. Оно же ему пользы не принесёт, верно? Я понял, он хотел использовать силу знамени для охмурения девчонок. У него так блестели глаза, когда я рассказывал о сочинении серенад! Шлюпфриг, конечно, хитрец, но хитрец неумный. Он не добился никакого волшебства, ведь знамя на вас не работает.

— На кого? — прервала Колины рассуждения Хельга.

— Ну, с вами, с Шлюпфригом, со Всезнайгелем. В ваших руках оно бесполезно. Надо быть выходцем из нашего мира, — Лавочкин дождался кивка. — Так вот, если вещь не работает, её можно лишь продать. Сбежав из Дробенланда, воришка наверняка поверил в свою безопасность. Теперь сбывает краденое с рук. Шлюпфриг знает, кто мы такие. А тут, — солдат достал из мешка книгу о себе, — есть не очень точный, но довольно детальный рисунок знамени Николаса Могучего. Стоит полковой святыне попасть на рынок, и все тут же заговорят о самом популярном флаге года! И тогда... Только бы к нему пробраться. За эти дни мощи в знамени должно было накопиться о-го-го!

— И что вы предлагаете?

— Идём в Пикельбург, я ищу воришку и слушаю новости о штандарте Николаса. Разведав обстановку, принимаем решение, как вызволить знамя. Потом занимаемся проблемой товарища прапорщика. Кстати, одежду с него лучше снять.

Графиня аккуратно раздела и разула беднягу.

Смеркалось. Коля, Хельга и козлик-Палваныч под защитой ковра дошагали до небольшой бедной деревеньки, где и заночевали в первой же избе. Хозяева попались радушные, предложили просушить обувь, покормили, уложили спать.

Ковёр остался в сенях и, разумеется, не просох.

Холодное утро встретило путешественников вязким туманом. Они сели на сырой ковёр — упиравшегося козлика затаскивали силой -- и полетели к столице Дриттенкёнихрайха.

Часа через три стучащие зубами лётчики прибыли к южной окраине славного Пикельбурга. Спешившись, спрятали ковёр в канаве. Хельга сказала, что местные жители настороженно относятся к магам и очень любят делать их мёртвыми.

Солдат, графиня и козлик побрели по улочкам в поисках гостиницы.

Столица трёх королей была самым развитым городом, какой довелось посетить Лавочкину в этом мирке. Он сразу заметил большие мануфактуры с дымящими трубами, скопления жилых двухэтажек, надежно огороженные рынки, охраняемые дюжими молодцами.

Торчавший на вершине холма дворец официального короля выглядел роскошно и воздушно, словно торт «Полёт». Его величество Герхард фон Аустринкен-Андер-Брудершафт недавно сделал ремонт. Стоит ли упоминать, что деньги и рабочих нашёл Рамштайнт, король истинный?

Сам Рамштайнт ютился в скромном мраморном особняке, окружённом древним парком. Ставить ограду не было нужды — лидера преступного мира охраняла репутация.

Удивляло насыщенное уличное движение. Грузовые повозки, дорогие кареты, пассажирские коляски, всадники-одиночки и целые группы двигались сплошными потоками. Кучера орали на пешеходов, пешеходы костерили кучеров. На больших перекрёстках стояли угрюмые детины и руководили движением. Непонятливых останавливали, били и отбирали деньги.

— Народная дружина, — пояснила Хельга. — Подчиняется непосредственно Рамштайнту.

Грохот колёс, стук копыт и крики пугали козлёнка, он жался к ноге Страхолюдлих. Она сделала из широкой ленты поводок, привязала Палваныча, и он почувствовал себя увереннее. Иногда графиня склонялась к уху Дубовых и шептала что-то успокаивающее, поглаживая по голове.

«Любовь зла, полюбишь и козла», — подумал Коля. Он сунулся в несколько гостиниц, но с животным, то есть с прапорщиком, не пускали. Стойло для скотины было лишь на самом невзрачном постоялом дворе. Здесь принимали крестьян, торговавших своими питомцами на рынках.

Лавочкин щедро заплатил хозяину и мальчику-служке, присматривающему за животными. Оставив Хельгу с вещами в снятой комнате, солдат отправился на разведку.

Он справедливо рассудил, что максимум информации можно получить в трактире. Подходящее заведеньице Коля заприметил ещё на пути к постоялому двору. Забегаловка «Окорок любимой женщины» располагалась в широком полуподвальном помещении. Полумрак прятал грязные стены и создавал приватную обстановку. Дело шло к полудню, но за столами уже вовсю пьянствовали мужики. Там квасили и зловещие типы, и щуплые доходяги-забулдыги. В трактире царил шум, отдельные разговоры сливались в единый обволакивающий уши гул. Накурено было, как на конгрессе любителей дешёвого табака.

Решительно раздвигая дым сморщенным лицом, солдат подплыл к стойке, купил кружку эля, солёные крендельки и подсел к щуплому бородачу, заняв место напротив.

— Хорошее заведеньице, — начал разговор Лавочкин.

— Отвали, — ответил незнакомец.

Беседа рисковала умереть, не родившись.

Коля заметил, что язык мужичка слегка заплетался. Кружка неприветливого забулдыги была пуста. Пришлось пойти на подкуп:

— Хотите, я вас угощу элем?

— Не откажусь.

Парень сгонял за дополнительной порцией. Доходяга сделал исполинский глоток и просветлел небритым ликом. Лёд был взломан.

В течение следующих пятнадцати минут Лавочкин узнал, что перед ним Гюнтер, бывший башмачник, но не в смысле обувщик, а в смысле «обуватель» — член народной дружины, ответственный за получение разовых денежных взносов от населения. Почему бывший? Потому что этим утром выгнали. Почему выгнали? Потому что узнали, мол, нечист на руку, оставлял часть выручки в собственном кармане. Почему не убили? Потому что не были уверены, точно он крысячит, или всё же это навет. Вот и выперли. Рамштайнт — несомненно, голова, а начальники дружины — сплошь сволочи и ворьё. Человеку талантов Гюнтера самая дорога в лес, на вольные хлеба. Только как быть с семьёй? Видимо, нужно принять позор на свои седины и пойти честно работать. Произнеся словосочетание «честно работать» Гюнтер скривился, будто у него одновременно заболели все тридцать два зуба.

Но твари из руководства народной дружины ещё поймут, кого обидели. Они приползут к старине Гюнтеру и, скуля, попросят вернуться на ответственный участок. Ведь нет более ловкого башмачника, чем Гюнтер.

Попивавший пивко и сочувственно крякавший Коля вдоволь наслушался рэкетирских страданий. Настало время разведки. Солдат вклинился в монолог разжалованного башмачника:

— Гюнтер, а давай дружить.

— Давай!

— Тогда будь другом, заткнись, а?

Рот башмачника громко захлопнулся, как толстая бухгалтерская книга.

— Я, дружище, ищу вещицу, — Лавочкин заговорщицки подмигнул. — У меня пропало знамя. Красное, с загадочными золотыми письменами. Слышал что-нибудь о таком?

Мутный взор Гюнтера просветлел, губы расплылись в трогательной улыбке, руки сложились в молитвенном жесте.

— Здорово, что ты обратился именно ко мне, — тихо выдохнул башмачник, трогательно шевеля усами. — Это просто праздник какой-то!

— Правда? — Коля наклонился к Гюнтеру.

— Истинная, — кивнул мужик.

Потом он молниеносно схватил Лавочкина за шею и завопил на весь трактир:

— Братцы, поймал!.. Я!.. Гюнтер!.. Этот молокосос хотел выставить самого Рамштайнта!!!

Позже солдат выяснил, что «выставить» не означало «прогнать» или «поместить на витрине». «Выставить» означало «совершить кражу».

Теперь же Коле было некомфортно, дышалось плохо, так как цепкие пальцы Гюнтера капканом сомкнулись на его глотке. Рука обидчика толкала Лавочкина назад. Взявшись за неё, солдат стал падать навзничь, увлекая башмачника за собой.

Помогли давнишние тренировки по дзю-до. Тренер постоянно твердил школярам: «Тянут — толкай, толкают — тяни».

Гюнтер и не думал расцеплять захват. Скользнув по столу, народный дружинник рухнул на Колю, вышибив из него последний дух и приложив затылком об пол. Теряя сознание, парень успел припомнить ещё одно тренерское откровение: «Жилистые щуплецы только кажутся доходягами, а на самом деле это самые неудобные противники».

По понятным причинам Лавочкин пропустил многое из того, что произошло после этого момента.

Очнулся Коля оттого, что его лицо усиленно облизывал чей-то шершавый язык, а дыхание обладателя языка было громким и, главное, смрадным.

Солдат заворочался, отмахнулся ватной рукой от навязчивого лизуна.

— Вау! Вы очнулись! — воскликнул знакомый голос. — Николас, я чрезвычайно польщён быть удостоенным чести встретиться с вами повторно!

Лавочкин приоткрыл глаза. Над ним стоял Пёс в башмаках. Довольная морда лучилась добродушием, хвост неистово болтался из стороны в сторону, сигнализируя о высшей степени собачьей приязни.

— Шванценмайстер? Ты? — выдавил солдат. — Где я?

— Увы, увы, в хладном узилище, — пёс с изяществом агента по продаже недвижимости развёл лапами, представляя камеру. — Толстая кладка, маленькое зарешёченное окошко и сено вместо кровати. Воистину нищенские условия, мой уважаемый Николас.

Парень, кряхтя, приподнял голову над соломенным ложем.

Шванценмайстер предупредительно отошёл в сторону, его башмаки громко цокали о каменный пол. Где-то вдалеке играла залихватская музыка.

Коля поглядел на запертую ржавую дверь, на тусклый клетчатый просвет окна. Вспомнил странного Гюнтера. «Ага, понимаю, — подумал солдат. — Он схватил меня как вора и сдал своим. Ну, чтобы вернуть работу. Не везёт, так не везёт».

Разобравшись с собой, Лавочкин переключился на пса:

— А ты-то как тут очутился?

Шванценмайстер смутился, зачесал лапой нос, затем принял тон поэта-страдальца:

— Право же, Николас, это не имеет особого значения. Моё невезение в делах любви порой играет роковую роль. Но её зов, зов моего большого, моего огромного сердца выше меня!

— И куда же зов большого, хм, сердца увлёк тебя в этот раз? — усмехнулся солдат.

— Как вы сами изволите видеть, в тюрьму! — блеснул собачьими очами Шванценмайстер. — Однако близится вечер, страшное для моего существа время. В сей час стыда я обязан поведать вам историю своего проклятия, дабы не ставить вас в неловкое положение. Пусть будет стыдно мне, и только мне!

Тут пёс оставил геройскую позу и вгрызся зубами в левый бок. Разогнав блох, он вернулся к разговору.

— Извините, достопочтенный Николас! Соседство с вами — большая честь для бедного Шванценмайстера. Позвольте скрасить время нашего заточения печальным повествованием о прискорбных событиях моей загубленной жизни. Это весьма важно, умоляю вас поверить.

— Хватит предисловий, Шванц. Я внимательно слушаю, — Лавочкин устроился поудобнее.

— Начну издалека. В славном королевстве Дриттенкёнихрайх жил маркиз, красавец, кристальной доброты юноша, — начал издалека пёс. — Росший у счастливых родителей, он не знал лишений и несчастий, воспитывался лучшими учителями и блистал на балах. Ловкостью и статью молодой маркиз пошёл в отца, красотой и милостью нрава — в мать. Оказалось, что родители передали отпрыску необычайное любострастие, коего у каждого из супругов было ровно столько, чтобы удовлетворить потребность друг друга в ласке и... Ну, в общем, вы поняли. Сын же унаследовал удвоенную тягу к альковным наслаждениям. Это был табун мартовских котов, а не юноша. Немудрено, что сия особенность доставляла ему не только радость, но и известные неудобства. Однажды бедный маркиз увидел прекраснейшую из смертных — девушку, о которой потребно всю жизнь слагать песни. То была дочь чёрного колдуна. И юноша влюбился, перестал кушать, спать, смотреть на прочих девушек! Он стал слагать баллады.

Я всех любил, как дикий лось.

Мне так хотелось! Так моглось!

Но солнце больше не встаёт,

Любовь здесь больше не живёт...

Ещё бы, любовь теперь жила в страшном замке чёрного колдуна! Зловредный волшебник строго-настрого запретил дочери встречаться с пылким красавцем. Тот же не оставлял надежды встретиться с прелестницей, дабы выразить восторги божественностью её красоты и вложить в её восхитительные ручки горячее сердце и чистую руку. Вечерами, когда колдун улетал по своим чёрным делам, влюблённый маркиз ехал к девичьему балкону и пел, пел. Судьба благоволила молодым людям — дочь мага раздобыла моток верёвки. Но юноша не смог подняться по ней. «Любимая! — в отчаянье крикнул он. — Жди меня, и я вернусь! Нынче же приступлю к тренировкам!» Спустя долгий месяц маркиз вернулся к вожделенному балкону и без помощи ног мгновенно забрался в спальню девушки. Их встреча была подобна чуду. Тела сплелись в объятьях, губы слились в поцелуе. Об остальном, уважаемый Николас, позвольте умолчать.

— Жаль, конечно, но так уж и быть, умалчивай, — вздохнул Лавочкин.

Он, в принципе, давно догадался, чем всё закончится, и деликатно зевал в кулак.

Пёс, одержимый пылом рассказчика, продолжил:

— В тот сладкий час соединения тел и душ в маленьком уютом мирке спальни молодые люди не слышали бушевавшей снаружи грозы. Молнии не пугали их, а зря. Не их ли предупреждала стихия? Не к ним ли в окно стучал тревожный дождь?.. Увы, грохот двери застал влюблённых врасплох. На пороге возник тёмный силуэт разгневанного колдуна. «Презренный похититель девичьей чести, скользкий развратный тип, хвостовёрт порочный! — взревел волшебник. — Своим недостойным поступком ты сравнял себя с похотливым кобелём! Кста-а-ати! Да будет так! Я наложу на тебя страшнейшее заклятие, которое превратит твою жизнь в ад!» И колдун произнёс магическую формулу, превращающую человека в оборотня.

Коля только сейчас заметил, что уже стемнело. Во мраке тяжело дышал Шванценмайстер. Потом он издал долгий сдавленный стон и сказал изменившимся голосом:

— С тех пор я днём — Пёс в сапогах, а ночью — юноша Шлюпфриг.

— Короче, то лапы ломит, то хвост отваливается, ваш сын дядя Шарик, — Лавочкин процитировал письмо из любимого мультфильма.

— Что?

— Неважно, — буркнул солдат, вставая с соломы. — Важно другое. Где знамя, кобелина несчастный?

Шлюпфриг понял, что сейчас его начнут бить, может быть, даже ногами.

— Эй, ты чего? — он испуганно вжался в угол. — Всё расскажу, нету у меня его, нету!

— А если поискать? — протянул Коля для острастки, хотя и сам уже осознал, что полковая реликвия находится не у оборотня.

— Истинно говорю, нету, — частил вор. — Отобрали, грабители узаконенные, переростки бандитские. Дали в глаз да в тюрягу бросили. Ни талера не выручил, беду только накликал.

— Это ты, паразит, верно про беду ляпнул, — хмуро сказал солдат. — Из-за тебя мы с товарищем прапорщиком по всему Дробенланду мотались, от убийц бегали, а ведь давно могли домой вернуться! Ты как хочешь, Шлюпфриг, но я тебе сейчас врежу по хитрому рылу.

И ударил бы пацифист Лавочкин Шлюпфрига-Шванценмайстера, но тут загремел засов, противно заскрипела несмазанная дверь, и пахнуло подвальной коридорной затхлостью. Лохматый грязный тюремщик, вошедший в камеру, закрепил на стене пылающий факел и, неловко оглядываясь, прорычал:

— К Шлюпфригу посетитель... ница. Если хотя бы дунешь в её сторону, убью. Я головой отвечаю. Но ты ведь не сделаешь глупости, — тюремщик улыбнулся, демонстрируя редкие зубы, и обратился к Коле. — А ты сиди тихо. Иначе...

Солдат так и не узнал, что же будет иначе. В коридоре раздалась мелкая дробь торопливых женских шажков.

Мимо тюремщика прошелестела невысокая фигура, скрытая чёрным плащом с капюшоном.

— Спасибо, милейший, — прошептала визитёрша стражу. — Теперь оставь нас, пожалуйста.

Тюремщик с поклоном удалился, прикрыв за собой дверь.

Воцарилась тишина, нарушаемая сопением Шлюпфрига.

А потом посетительница сбросила капюшон.

Глава 12. Сижу за решёткой в темнице сырой, или Падут ли тяжкие оковы?

Бывают моменты, когда видишь, например, красивую девичью фигурку и тайно ожидаешь, вот обернётся её обладательница, и лицо не подкачает, будет столь же привлекательным, как и всё остальное. Или смотришь по телевизору в миленькое личико, взятое крупным планом, и предвкушаешь, мол, сейчас камера отъедет, и остальное окажется почти по Чехову. В девушке всё должно быть прекрасным: и лицо, и фигура, а там уж дойдёт черёд и до мыслей.

Рядовой Николай Лавочкин был не столь охоч до слабого пола, сколь его сокамерник Шлюпфриг, да и кто бы сравнился с последним по размеру потребностей? Но именно в суровый миг заточения, поняв, что перед ним живая девушка, причём по десятибалльной шкале красоты вышибающая все двадцать баллов, Коля ощутил себя мужчиной. Мягко говоря, заинтересованным.

Конечно, в свете факела многое могло пригрезиться, ведь услужливое воображение всегда норовит дорисовать картинку посимпатичнее. По чуть слышному скулящему вздоху Шлюпфрига Лавочкин удостоверился в реальности чуда, посетившего сырые казематы. В этих убогих декорациях прелесть открывшегося Коле лица была ещё пронзительнее.

Вот мужики иной раз говорят о ком-то: «У неё идеальное лицо» и бессовестно врут. Потому что идеальным лицо было только у ночной визитерши и ни у кого более. Не существует достойного описания такого лица, поэтому и хватит о нём.

На белых волосах девушки плясали тени и малиновые всполохи, пламя факела волновалось, непрерывно играя странный спектакль.

Тихо сидящий в углу солдат через силу отвернулся от посетительницы к Шлюпфригу. Того оставила привычная суетливость, острая физиономия потеряла хитрое лисье выражение, вечно бегающие глаза сейчас безотрывно следили за девушкой. Юнец словно стал старше. Голова, вжатая в плечи, сообщала фигуре ещё большую сутулость.

— Лю... любовь моя, — промямлил Шлюпфриг.

В ту же секунду девушка шагнула к нему и отвесила звонкую пощёчину.

— Не смей называть меня так, — холодно приказала она. — Ты будешь спасён, но это последний раз, когда я тебе помогаю. Ты завтра же уберёшься из страны. Не мучай меня.

Посетительница закончила прерывистый монолог и стала надевать капюшон.

Шлюпфриг протянул к ней руки.

— Марлен...

— Для тебя виконтесса Всезнайгель.

Коля не сдержался:

— Всезнайгель?!

Виконтесса вздрогнула, она не подозревала о присутствии посторонних. Руки, натягивавшие капюшон, остановились на полпути. Пристально всмотревшись в тёмный угол, где приютился рядовой, девушка удивлённо сказала:

— Да ты демон!

— Нет-нет, — Лавочкин выполз под свет факела. — Я просто из иного мира. Скажите, пожалуйста, вы не родственница Тилля Всезнайгеля?

— А откуда ты его знаешь?

— Он мне сильно помог, — сказал солдат. — Меня зовут Николас.

— Последний дядькин проект, значит, — улыбнулась Марлен Всезнайгель. — И где же ты пропадал несколько месяцев?

— В преисподней, — Коля улыбнулся в ответ.

Шлюпфриг настороженно переводил взгляд с девушки на Лавочкина и обратно.

— За что ты... вы здесь? — неловко спросила виконтесса, решив перейти на «вы», коль скоро узник знал Тилля.

— Мне нужно вернуть знамя. Он, — солдат махнул в сторону оборотня, — притащил его сюда и где-то посеял.

— Посеял? Да стоило этому несчастному достать ваш штандарт, и тут же нашлись светлые головы, знающие цену этому артефакту. Вы не представляете, как сильно Рамштайнт желал добавить эту вещицу к своей коллекции! Слышите музыку?

Коля кивнул.

— Это праздник во дворце Рамштайнта, посвящённый пополнению коллекции. Даже не представляю, как вы вернёте знамя. Так почему вы сюда попали?

— Спросил одного выпивоху, не знает ли он что-нибудь о моём знамени, — горько усмехнулся солдат.

— Ясно. Ладно, ждите. Попробую что-нибудь придумать.

Марлен накинула капюшон и двинулась к выходу. Дверь отворилась.

— Спасибо! — крикнул вслед виконтессе Лавочкин.

Дверь со скрежетом захлопнулась, лязгнул засов.

Коля наставил на Шлюпфрига палец.

— Только не говори, что это была та самая девушка, из-за которой ты теперь человеко-кобель.

Шлюпфриг промолчал.

Солдат принялся шагать по камере, рассуждая вслух:

— Знаковая встреча! Похоже, полоса неудач заканчивается... Только бы выбраться из этой тюряги. А там мы ещё посмотрим, кто хозяин знамени! А виконтесса обворожительна, и — надо же! — родственница Тилля! Как всё ловко складывается... Марлен, ёлки-ковырялки!

Сокамерник вскочил и преградил путь Лавочкину. Глазки Шлюпфрига гневно полыхали, а когда он заговорил, слова выскакивали из него подобно выстрелам:

— Ты это... Про Марлен забудь. Она моя любовь, моя единственная любовь. Я, может, живу только благодаря надежде, что она простит. Ну, или кто-нибудь меня расколдует. Забудь о ней, Николас!

Солдат отступил на шаг.

— Да ты, друг, ревнуешь?! Не кипятись! Ты же маркиз, а я всего лишь рядовой российской армии, да и то числящийся в самоволке.

— Издеваешься! — прошипел Шлюпфриг. — Ты барон. Ты герой королевства Вальденрайх, о тебе книжки написали. А я кто — Пес в башмаках.

Рыжая голова поникла, оборотень плюхнулся на солому, шмыгая носом.

— Ладно, Шванценмайстер, не дрейфь, солдат ребёнка не обидит, — успокаивающе заговорил Лавочкин. — Только никак не возьму в толк такую штуку: если ты так любишь Марлен, то какого же хрена ежедневно и еженощно бегал по бабам?

— Зов природы, — всхлипнул Шлюпфриг.

— И Марлен тебя простит, когда узнает?

Оборотень мигом обозлился.

— Решил заложить, да?

— Дурак. Я подло не играю, в отличие от некоторых ворюг. Хватит болтать, неровён час, наговоришь ещё чего-нибудь, так и поколочу. Взбодрись, Шванц, надежды юношей питают.

Шлюпфриг испустил тяжкий вздох.

— Питают, вот именно! — он подскочил к двери, забарабанил в неё кулаками. — Эй, тут жрать дают?..

Как ни странно, дали. Похлёбка была дрянная, зато хлеб из отрубей почти съедобный. Отужинав, Коля взбил сено в кучу, разлёгся.

— Слышь, Шванц, — позвал он кобелька. — Дед меня учил, что нужно делать добро даже тем, кому не стоило бы. Когда я встречусь с Тиллем Всезнайгелем, будь рядом. Думаю, он распутает заклятье, наложенное братом. Попрошу, мне он вряд ли откажет.

— Ты это серьёзно?! — пролепетал юнец. — Спасибо, Николас! Я обязательно буду... И прости за штандарт.

— Спокойной ночи, — буркнул солдат, смутно жалея о данном обещании.

Лавочкин заснул быстро.

Заснуть-то заснул, только вот снилась ему полная галиматья. Сначала детский хор затянул старую песню «Пропала собака, пропала собака...», потом его прервал какой-то азиат, наверняка кореец, кричащий: «Пропала собака?! Надо было в холодильник класть!» Потом Шлюпфриг убегал от странного корейца. Затем мимо Коли прошла Марлен в плаще с капюшоном, он воскликнул: «Девушка, можно с вами познакомиться?», но она не отреагировала, зато откуда-то сверху раздался строгий женский голос: «Девушка не отвечает или временно неприступна». И тут-то Марлен остановилась, обернулась, но это была не виконтесса, а Колина сельская любовь — спасённая им от дракона Эльза. «Вылитая Алиса Селезнёва», — подумал Лавочкин. Эльза-Алиса покачала головой и исчезла. Перед солдатом предстал прапорщик Дубовых, боевито размахивающий кулаками и вопящий: «Держите меня семеро! Пьяный я...» Палваныч не врал, позорно пошатнувшись, он ударился оземь и обернулся сереньким козликом. После этого Лавочкин вдруг осознал себя Генри Баскервилем. За окном царила зловещая ночь, откуда-то с болот донёсся жуткий вой. «Кто это?» — в страхе спросил Баскервиль. Верный Бэрримор был в курсе: «Это собака Шлюпфриг, сэр». Тогда Коля решил сменить тему: «А что у нас сегодня на ужин?» — «Овсянка, сэр!» — доложил Бэрримор и снял крышку с огромного блюда. В центре располагалась жареная тушка овсянки. «Птичку жалко!» — капризно заявил солдат и проснулся.

На решётке окна, на фоне предрассветного сумеречного неба сидела чёрная птица.

— Овсянка? — прошептал Лавочкин.

— Кар! — обиженно ответила птица и улетела.

Птицу звали Враном. Вран был личным магическим поверенным Хельги Страхолюдлих. Он нашёл хозяйку накануне вечером, изрядно удивлённый тем, как она попала в Дриттенкёнихрайх. Но Вран — слуга, а слуги не задают вопросов.

Графиню беспокоило отсутствие Николаса, и она сразу же послала ворона его искать. Опытный Вран подслушал несколько разговоров, обнаружил солдата в камере и теперь прилетел на постоялый двор с докладом.

Хельги не было в комнате. Ей не спалось, она спустилась в стойло, к бедному козлику Палванычу.

Спланировав в чердачное окно, ворон уселся на кормушку, стоявшую перед прапорщиком.

— Хозяйка, кар-р-ртина непр-р-риглядна. Николас сидит в тюр-р-рьме.

Страхолюдлих вскрикнула, закрывая рот ладошкой:

— Как?! В тюрь...

— Ме-е? — закончил Палваныч, тряся розовыми ушами.

— Пр-р-равильно. И я даже знаю, за что.

— И за что меня посадили именно с этим чучелом собаки? — проныл Лавочкин, слушая храп Шлюпфрига.

До рассвета оставались считанные минуты, и проклятый колдуном маркиз пока сохранял человеческий облик. Где-то далеко-далеко весело пропел петух. Шлюпфриг заворочался и внезапно скорчился в сильнейшей судороге.

— У... — только и смог вымолвить он.

Тело его забилось, обрастая шерстью. Коля вновь стал свидетелем оборотнической метаморфозы.

— Да, сначала козёл, теперь собака. Что день грядущий мне готовит? — прошептал солдат.

Тем временем превращение Шлюпфрига закончилось.

— Добрейшего вам утра, милостивый государь! — рассыпался бисером Пёс в башмаках.

— Привет, привет, — пробубнил Лавочкин, предвкушая многочасовую пытку кобельком-говоруном.

— О, на вас, вероятно, оказало пренепреятнейшее впечатление моё превращение? Не извольте испытывать беспокойствие, дорогой Николас, сие явление регулярное, но не частое. Просто в следующий раз будете знать, когда отвернуться.

— Слушай, Шванценмайстер, ты не помолчал бы пару часиков? Дорогой Николас хотел бы поспать ещё.

— Помолчать? Со всенепременнейшей обязательностью! Я буду нем, словно гробница.

— Спасибо, — солдат отвернулся к стене.

— Не стоит благодарности.

Парень промолчал.

— Эх, — через минуту протянул пёс.

Не дождавшись Колиной реакции, Шлюпфриг запел:

Да, я пёс, я кобель, так что же?..

Это вас напрягло, похоже.

Как же вы от меня далеки, далеки,

Не дадите своей руки.

— Заткнись, пожалуйста! — рявкнул Лавочкин.

— Ой, извините, Николас, забылся.

Через пару минут благословенной тишины пёс взвизгнул и зачесал задней лапой за ухом, а этот звук, как известно, получался вертолётным.

Коля резко сел, намереваясь обругать докучного сокамерника.

— Ты... Ты... А толку-то, — солдат махнул рукой и повалился на спину.

В окно влетали далёкие звуки вальса. Наверное, Рамштайнт всё ещё праздновал пополнение коллекции.

— Эх, — снова подал голос Шлюпфриг. — Как я танцевал, как я танцевал!..

Лавочкин досчитал до десяти.

— И давно ты ведёшь образ жизни кобеля?

— С начала периода полового созревания.

— Да не в этом смысле, Казанова. Когда тебя заколдовали?

— Почти три года назад.

— Ого! Тяжело.

— Поначалу тяжело было. Даже топиться бегал. Но какой-то дед на лодке вытащил.

— Герасим или Мазай? — схохмил Коля.

Пёс не понял, и солдату пришлось объяснять.

— Шутить изволите, Николас, — проговорил Шлюпфриг, выслушав истории о немом батраке и зайцелюбивом деде. — А мне было отнюдь не до смеха. Я бежал из дома, ибо сердца моих родителей разбились, позор пал на древний род, закрылись все перспективы, кроме сторожевой службы.

— Тоже вариант.

— Увы! Я же дневной пёс, а нарушители норовят орудовать под покровом ночи.

— Упс!

— О, вы извлекли крайне подходящий случаю звук. В общем, я пал. Низвергнувшись в самое подлое сословие, странствовал по Дробенланду. Родину я оставил, чтобы обо мне там поскорее забыли. Однако стыд и несчастную любовь не обманешь, они преследуют меня три долгих года, и нет конца моим мытарствам.

Пёс расплакался. Лавочкин, как мог, утешил соседа. «Ёлки-ковырялки! — думал солдат. — Это вороватое чучело чертовски осложнило мне жизнь, а я его жалею!»

Принесли завтрак. Есть не хотелось, но для разнообразия узники пожевали.

Время тащилось, будто улитка скандинавского происхождения. Кобелёк болтал без умолка. Сначала Коля слушал, потом осоловел, мысли прихотливо понеслись от темы к теме, затем он задремал, но проспал недолго. Шлюпфриг и не заметил, что слушатель отключался.

— Николас, одарите меня откровенностью, поведайте о себе, будьте любезны, а? — неожиданно предложил пёс.

Солдат пожал плечами. Почему бы и нет?

— Ну, обо мне много не расскажешь. Родился я в Рязани. Это город такой в моём мире. Очень большой город, между прочим. Там живёт столько народу, сколько я тут, у вас не встречал. Эх, скучаю я! Вот, бывает, закрою глаза, надеясь представить, что гуляю по Парижу, а всё равно вижу Рязань. Дворян у нас нет, их наши прадеды вывели за ненадобностью.

— Как это?!

— Как класс. Поэтому власть у нас не королевская.

— Кто же управляет?

Лавочкин почувствовал, что объяснить наше государственное устройство будет трудновато, но по мере сил растолковал.

— А! — обрадовался Шлюпфриг. — Прямо как при нашем Рамштайнте!

Коля подумал и спорить не стал. Для краткости.

— Так вот, рос я, рос, в шесть лет пошёл в школу, а потом в радиотехническую академию. Это такое высшее учебное заведение. Парень-то я неглупый, только слегка несобранный. В общем, выгнали меня сначала с военной кафедры, потом вовсе.

Коля помрачнел, вспоминая неприятный эпизод.

— А что такое военная кафедра? — поинтересовался пёс.

— Хм... Место, где студентов учат военному делу. Но я-то человек совсем не военный, слабо дисциплинированный, сильно раздолбайский. Вся эта нехитрая премудрость в меня не лезет. Когда в армию попал, мучался. Зато здесь, у вас — воля вольная!

Солдат с энтузиазмом развёл руки в стороны, задел грязную каменную стену тюремной камеры и понял, что сморозил глупость.

— Нда... Правда, не везде.

— А как вы в наш мир угодить подвиглись?

— Стоял на посту да провалился. Дырка между мирами образовалась. Вот представь, что твой мир — яблоко, и мой мир — яблоко. Лежат они рядом, бочок к бочку, на полке. В моём яблоке живёт червяк. Ползёт он, ползёт, грызёт мякоть, упирается в кожицу, прокусывает её, а вместе с ней кожуру соседнего яблока, и грызёт дальше, полностью в него переползая.

— Вот же сугубо мерзостный паразит! — воскликнул Шлюпфриг.

— Кто?

— Червяк! Два яблока испортил. Ну и как вы попали в наш мир, простите, что перебил?

— Э... — Коля растерялся. — При помощи магии.

— Я так и знал! — пёс победно задрал нос. — А дальше?

— Да, в проницательности тебе не откажешь. Дальше я выбрался из Зачарованного леса, спас деревеньку от великана. Познакомился с прекрасной, то есть с красивой... С симпатичной девушкой по имени Эльза. Победил дракона, который за ней прилетел.

— О! Как сера ваша история на Родине, и сколь романтична и красочна она здесь, в нашем мире! Невинная девушка, спасённая от дракона!

— Ну, не совсем невинная, — Лавочкин потупился.

— Ха-ха, да вы, батенька, ходок! — очарованно воскликнул Шлюпфриг. — А намедни мне пенять изволили!

О чём ещё могут посплетничать в заточении мужчины, особенно если один из них молод, а второй — натуральный кобель? Конечно, о женщинах.

Невкусный обед, непитательный ужин и разговоры, разговоры. Несколько раз докучный пёс выводил из себя Лавочкина, и тот принимался напевать знаменитую песню о попе, у которого была любимая собака, недальновидно съевшая кусок мяса. Шлюпфрига эта песня отчего-то расстраивала. На непродолжительное время он становился шёлковым.

Бесконечный день истёк, ночь захватила власть над Пикельбургом. Праздновавшему Рамштайнту было не до узников. Обретение знамени требовало самого вдумчивого и роскошного отмечания. Подданные криминального короля забеспокоились, не сравнялся бы он в привычках с официальным монархом.

Служба тюремщика уныла и монотонна. Но если на посту оказывается более одного стражника, дежурство превращается в куда более интересное времяпрепровождение. Тюремщики режутся в азартные игры, травят байки, играют в прятки. А ещё они пьянствуют. Вместе, как известно, веселее.

Тюрьму Рамштайнта, где томились рядовой Лавочкин и кобель Шлюпфриг, охраняла пара громил, не осенённых крылом интеллекта. Сегодня на повестке дня, точнее, ночи, стоял бочонок креплёного эля, будто бы случайно подсунутый стражникам разумницей Марлен.

К полуночи тюремщики изрядно напировались. Тот, что помладше, вышел во двор «проверить обстановку», вернулся на вахту, где его ждала очередная полная кружка.

— Засов! — буркнул старший.

— Ну, за сов, так за сов! — поднял кружку младший.

— Это не тост, придурок, дверь закрой на засов!

Младший скосился на выход, икнул и заявил:

— Вот допью и закрою.

Старший попробовал сострожиться:

— Ну, смотри у меня!

— Да смотрел я у тебя, — отмахнулся младший. — Всё как у людей.

Проблема засова забылась, эль тёк рекой, и вскоре сон сморил хмельных стражей. Дверь неслышно отворилась, и в тюрьму проникла Марлен Всезнайгель.

«Рискую, как последняя девчонка, — мысленно распекала она себя. — Сначала этот дурацкий подкуп, теперь пособничество в побеге. Трудно будет остаться вне подозрений, а люди Рамштайнта умеют дознаваться. Ладно, сначала дело, потом нюни!»

Идеальная фигурка, обтянутая чёрным костюмом, скользнула в коридор темницы. Войдя в камеру, Марлен остолбенела — узников не было.

«Опоздала!» — эта мысль прогремела громовым раскатом.

Глава 13. Долой из Пикельбурга, или Гости преступного короля

Марлен Всезнайгель действительно опоздала. Но не в самом страшном смысле.

За час до её проникновения в тюрьму решётка на окне темницы, в которой сидели Коля и Шлюпфриг, оплавилась и стекла по стене. На колени Лавочкину упал конец верёвки.

— Это явно неспроста, — заключил солдат и вскарабкался вверх.

Окно было вровень с землёй. На земле, в полной темноте, сидела Хельга Страхолюдлих.

— Скорее, Николас, у нас мало времени, — заговорщицки произнесла графиня.

— Минуточку, — ответил Лавочкин. — Только захвачу с собой соседа по камере.

— На что он вам?

— Мы почти породнились, — Коля улыбнулся. — Если честно, этот гад и украл полковое знамя.

Шлюпфриг уже принял человеческий облик, а по верёвкам лазить научился ещё три года назад. Оба узника ловко выкарабкались из окна. Хельга повела их на постоялый двор. Закрывшись в комнате, они принялись советоваться, что делать дальше, и решили покинуть город. Лавочкин намеревался вернуться за знаменем позже, когда пристроит где-нибудь Страхолюдлих и Палваныча.

— Найдём деревеньку, там и поселитесь, — постановил Коля.

Беглецы вышли этой же ночью, держались южного направления, и к рассвету столица осталась за их спинами. Лавочкин заглянул в заветную канаву. Спрятанного накануне ковра там не оказалось.

— Кругом ворьё, — в сердцах бросила Хельга.

— Вы выдержите пешую прогулку? — спросил солдат.

— Разумеется.

С первыми лучами солнца Шлюпфриг вновь стал собакой. Держа нос по ветру, засуетился, заметался по сторонам.

— Эй, Шванценмайстер! — крикнул ему Коля. — Смотри не убеги! Чтобы к вечеру был рядом с графиней и козликом!

— Хорошо, Николас, даю самое наичестнейшее слово, — и пёс скрылся в желтеющей роще.

Дорога вела к горам. Они были невысоки, за ними простиралась отвесная стена — пропасть, на дне которой располагалась Драконья долина.

Вокруг раскинулись поля, перемежаемые зарослями кустов и оврагами. Деревья встречались крайне редко. Пару раз дорогу пересекали маленькие, но быстрые речушки. Лавочкин, Страхолюдлих и Дубовых переходили их по крепким мостам.

На беду, деревенек не было. Путь был почти пустынным. Встретившиеся троице дама и господин на лошадях ничем не помогли, отрекомендовавшись неместными. Коля ощутил цепкие подозрительные взгляды этих людей и на всякий случай запомнил странную пару.

Мужик, ехавший в телеге, сказал, что за следующим небольшим перевалом будет большое село.

К исходу дня странники добралась до перевала. Разбив лагерь прямо там, надудели обед и поели. Потом Коля и Хельга отдыхали, устроившись в тени валуна, а Палваныч пасся у дороги, за кустарником.

И тут Лавочкин услышал топот множества ног. Выскочив из-за камня, солдат увидел козье стадо, подгоняемое угрюмым пастухом. А где же Дубовых?..

— Товарищ прапорщик! — крикнул Коля.

Страхолюдлих присоединилась к Лавочкину. Она поняла, что стадо подхватило Пауля. Графиню объял ужас.

— Стой, крестьянин! — велела Хельга пастуху.

Аристократично-надменный голос возымел действие — мужик остановился.

— В твоё стадо попал наш козлик серой масти. Ты должен был его заметить.

— Не видел я тут никого, вашество, — сварливо ответил пастух, почесывая кнутовищем макушку. — Ни одного козла.

— Презренный вор! Ты предстанешь перед законом.

— А и предстану. Мне не трудно.

Графиня решила, что крестьянин либо действительно не заметил товарища прапорщика, либо является первостатейным наглецом. Лавочкин не отвлекался на раздумья, а искал серого с чёрной ленточкой козлика, но без особого успеха.

— Идём к судье! — постановила Хельга.

До деревни было около часа хода. За это время Коля, к огромному облегчению, нашёл Палваныча, показал его Страхолюдлих.

— Можно, конечно, усыпить дерзкого пастуха, — процедила сквозь зубы графиня-ведьма, — но нас уже заприметили селяне, да и наказать растяпу хочется.

Солдат хмыкнул:

— Вы злопамятны, как я погляжу.

— Злопамятность — свидетельство наличия памяти, молодой человек.

Пастух загнал стадо на центральную площадь, призвал судью. Стали собираться зеваки. Через несколько минут на лобное место вышел старейший житель деревни, этакий бюргер-аксакал.

Он и вершил суд.

Выслушав суть спора, старик углубился в столь долгие раздумья, что Хельга успела десять раз пожалеть о своём желании отомстить нерадивому пастуху.

— Хорошо, — проскрипел, наконец, судья. — Приведите сюда козлёнка.

Коля указал на повязанного ленточкой Палваныча. Доброхоты из толпы подтащили возмущённо мекающего прапорщика к месту разбирательства.

— Сейчас мы отпустим животное, — продолжил старик. — Коли подойдёт к стаду, стало быть, нашенский. А коли потянется к пришлым, то, значит, ихний. Главное условие: не подманивать! Кто будет уличён, тот проиграл. Отпускай!

Освобождённый козлик потряс ушками, постоял, тараща глазёнки то на Хельгу с Лавочкиным, то на пастуха со стадом. И потопал к... пастуху.

Солдата прошиб холодный пот, Страхолюдлих стала бледнее обычного. Неужели подменили?

Палваныч подошёл к самодовольно улыбающемуся крестьянину и со всей силы боднул его ниже пояса. Пастух согнулся пополам. Козлик гордо прошествовал к рядовому и графине.

— Таким образом, установлена правота незнакомцев, — провозгласил судья, когда смолк смех народа. — Пастух получает десять ударов палкой. Пришлые, идите с миром.

— Да, лучше убраться отсюда, — тихо сказал Коля. — Вряд ли мы стали победителями конкурса популярности.

Воссоединившиеся странники покинули деревню.

Взойдя на холм, они оглядели местность. Возвращаться назад, на перевал, не хотелось. Там не было места для ночёвки. Впереди — обрыв. Над Драконьей долиной клубились облака. Справа торчала длинная гора, слева другая. Перед левой рос довольно широкий лесной массив. Откуда-то из центра поднималась одинокая струйка дыма.

— Нам туда, — решил Лавочкин.

От деревни к лесу вилась узенькая тропинка. В лесу она почти потерялась, но солдат всё же вывел спутников к источнику дыма. Перед самым закатом они набрели на полянку, в центре которой стоял древний покосившийся домишко. Дверь была полуоткрыта.

— Оставайтесь здесь, не мельтешите на открытом пространстве, — велел Коля графине и прапорщику.

Палваныч тут же уткнулся в сочную лесную траву и увлечённо зачавкал.

— А если там ведьма? — спросила Хельга.

— Выкручусь.

Солдат бодро зашагал к домику. Осторожно заглянув в дверной проём, Лавочкин увидел освещённую несколькими лучинами половину горницы с печью, столом и скамьёй. Другую половину скрывала цветная штора, старая, но аккуратная.

Порядок, царящий в доме, равно как и ветхость фасада, свидетельствовали о том, что здесь живёт женщина.

Хозяйка крутилась у печи. Это было завораживающее зрелище. Настолько вертлявой толстой тётки Коля не встречал ни дома, ни в этом мире.

Женщина потрясающих габаритов, в том смысле, что при движении они ещё как потрясались, была одета в простое оранжевое платье и розовый передник. На голове торчал бархатный алый чепец, сдвинутый на бок.

Круглое лицо хозяйки покрывали капельки пота, пухлые руки были по локоть в муке. На столе лежал кусок теста и ряды сырых пирожков. По избе растекался запах готовой стряпни.

Хозяйка проявляла чудеса ловкости. Казалось бы, она только что переворачивала пекущиеся пирожки, но вот уже мялось тесто в её сильных руках, и быстрые пальцы отрывали несколько кусочков, макали их в муку и расталкивали в небольшой блин первый кусочек, второй, третий... Женщина металась к лавке, хватала горшок и аккуратно плюхала — именно так: аккуратно плюхала! — на каждый блинок порцию картофельного пюре. Горшок водружался на место, блинки лепились в пирожки, готовые, румяные вылавливались из чрева печи, уступая место сырым.

Солдат несколько минут заворожено наблюдал за виртуозной работой хозяйки дома. Сочтя крестьянку безопасной, Коля постучал в потрескавшийся косяк.

В руках женщины мгновенно возник ухват.

— Кто там? — настороженно спросила она. — Не волки?

— Нет, нет, не волки! — громко ответил Лавочкин. — Я усталый странник, со мной спутница и товарищ... козлик.

— Ну, кому и козёл товарищ.

Хозяйка вышла на крылечко. Солдат был вынужден сойти на землю.

— И где твои дама с козлёнком?

— Хельга! — крикнул Коля.

Из леса показались графиня и Палваныч.

— А тебя как звать? — поинтересовалась хозяйка.

— Николас.

— Ну, здрав будь, Николас! — улыбнулась женщина. — Зови меня Красной Шапочкой.

— Той самой?! — выпалил рядовой.

— Угу. А это домик моей бабушки, мир её праху.

Приблизились Страхолюдлих с козлёнком. Женщины познакомились. Прапорщик тактично промолчал.

— Что ж, гостюшки дорогие, прошу к столу, на пирожки, — пригласила Красная Шапочка. — И рогатенького заводите, от греха подальше. Кругом, знаете ли, волки.

Пирожки были бесподобны.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала хозяйка. — У меня много.

— А зачем вы напекли столько пирожков? — спросил Коля. — Не нас ведь ждали?

— Нет, не ждала. Я главный поставщик двора его величества короля Герхарда фон Аустринкена-Андер-Брудершафта, — казалось, Красная Шапочка стала ещё шире от гордости. — Завтра на рассвете приедет специальный экипаж. Он бывает у меня дважды в неделю.

— У короля прекрасный вкус, — сдержанно польстила хозяйке Хельга.

— Но мало талеров. Видите, в каком состоянии дом? Он не ремонтировался с тех пор, как волк съел бабушку!

— Так он всё же её съел, — вырвалось у Лавочкина.

— Николас, пупсик, неужели ты веришь в сказки? Разве можно проглотить целиком женщину моей комплекции? А бабуля, между прочим, была потолще меня, худышечки. Хорошо хоть, охотники на мой крик прибежали, а то бы и меня погрыз бы, окаянный. Вот, кстати, его шкура.

Красная шапочка показала на стену, завешанную огромной шкурой.

Солдат оценил размеры волка-людоеда и вернулся к разговору:

— А почему вы живёте именно здесь? Ведь страшно же одной в лесу. В доме, где случилась ужасная трагедия!

— Так деревенский-то сгорел. Матушка пожар учинила, когда пирожки пекла. У нас это семейное — пирожки-то. Бабушка пекла, мать, теперь и я пеку. Денежки накоплю, снова в деревню перееду, замуж выйду, наследницу рожу. Надо же секрет семейный передавать кому-то.

Хозяйка мечтательно закатила глаза, но тут же спохватилась:

— Чего это я? У меня же есть пирожки и для вашего козлика! С капустой!

Палваныч бодро зачавкал.

— А теперь, перед сном, потешьте моё любопытство. Кто будете и куда путь держите? — Красная Шапочка приготовилась слушать.

Лавочкин проявил талант рассказчика. Через час хозяйка знала об истории со знаменем всё.

— Да, не завидую я тебе, юноша, — проговорила Красная Шапочка. — Рамштайнт — страшный человек.

Страшный человек Рамштайнт сидел в роскошном кресле за резным столом и ужинал. Это был толстый сорокалетний мужчина в дорогом костюме. Некогда худое лицо землистого цвета оплыло, щёки свисали почти до лацканов расшитого золотом камзола. Худой щуплый юноша превратился в жирного дядьку. Бытует мнение, что столь злую шутку с людьми играет власть. Нет её — есть фигура, есть она — нет фигуры.

Пухлые пальцы ломали хлеб, макали кусок в до неприличия дорогой экзотический соус, большой рот отверзался, и кусок погибал смертью храбрых. Молочный поросёночек стремительно исчезал там же, где и хлеб. Сверху текло старое элитное вино. Рамштайнт любил покушать.

Перед королём преступного мира стояли двое висельников, одни только рожи которых уже тянули на пять лет строгого режима. Сейчас отпетые бандиты вели себя, аки агнцы, идущие на заклание. Первый, начальник тюремной стражи, допустил пьянство среди тюремщиков. Второй, старший ночного караула, прошляпил пару заключённых.

Рамштайнт был разгневан. Те, кто его хорошо знали, сразу бы обратили внимание на скрытое остервенение, с каким он ломал хлеб, и скорость, с какой «таял» поросёнок. Тюремщики не входили в ближний круг общения своего хозяина, но копчиком чуяли грозу.

Настоящий владелец Пикельбурга имел садистские наклонности. Гнев его был страшен, месть — мучительна.

— Так-так-так, — тихо сказал он, отрезая от поросячьего бока шмат мяса. — Моя личная тюрьма становится проходным двором. Будто официальная! Вы безгранично меня разочаровали.

Он помахал куском, насаженным на вилку.

— Но я дам вам шанс!

Обнадёженные бугаи с благоговением смотрели, как мясо скрывается во рту короля.

— Фыход у нас ш вами один, — жуя, продолжил Рамштайнт. — Фы имёфе ф нишмефте жмфы аошкыф и обязательно, я говорю, обяфафельфо мыдошемшыф чавк-чавк-чавк равхефыш, но шошкалф фи напрошмых!..

Тюремщики мысленно распрощались с жизнью. Речь босса была абсолютно непонятной.

— Вам всё ясно? — гаркнул Рамштайнт.

— Н-н... Д... Да! — в отчаянье ляпнули стражи.

— Ну так идите и выполняйте!

Улыбка короля преступного мира была сродни оскалу сытой кошки, которая поймала мышь и предвкушает долгую циничную игру.

Растерянные амбалы попятились к выходу и столкнулись с личным слугой, телохранителем и советчиком Рамштайнта. Высокий сухой мужчина молча раздвинул тюремщиков, шагнул к столу.

— Хозяин, там к тебе приехали странные люди. Говорят, мол, четыре всадника. Но их двое.

— Хм... Любопытно, — Рамштайнт перестал жевать. — Веди.

Через пару минут в комнату вошли Мор и Брань. Сутки назад они окончательно удостоверились в том, что ни Шлюпфриг, ни люди, называющие себя Николасом и Паулем, не спускались в Драконью долину. Значит, либо они скрылись в Чёрном королевстве, либо проникли в Дриттенкёнихрайх. Посовещавшись, наёмные убийцы решили заехать в Пикельбург и поклониться Рамштайнту — давнему клиенту. Вполне возможно, что преследуемые негодяи попались в его сети.

Король преступников расплылся в улыбке, теперь приветливой.

— Мор, Брань, какая встреча! Присаживайтесь, поешьте со мной!

Рамштайнт ценил умелых людей, особенно если они имели криминальные таланты. Убийцы, о которых слышали все, но видели единицы, заслуживали самого горячего расположения.

Уставшие гости воспользовались предложением. Мора терзала необходимость просить помощи у Рамштайнта. «Не надо было торопиться с заказом, — думал лидер четвёрки, — теперь вал ошибок нарастает».

После трапезы начался серьёзный разговор. Мор без утайки обрисовал положение, а когда назвал имя Николаса, дескать, одна из мишеней выдаёт себя за вальденрайхского героя, Рамштайнт аж крякнул.

— Верите ли, дорогие гости, а я только-только завладел священным предметом, принадлежавшим Николасу Могучему, — король преступников не мог не похвастаться. — Вот его волшебный штандарт!

В углу на верёвках висело красное знамя с золотыми письменами. Мор и Брань протянули к нему магические щупальца и не обнаружили никакой волшбы.

— Он не волшебный, — сказал Мор.

Рамштайнт рассмеялся, подошёл к знамени:

— Он не проявляет своей силы. Похоже, барон Николас Могучий знал заклинание, позволяющее штандарту раскрыться. Мои люди сейчас изучают этот вопрос. Я связался по своим каналам со знакомыми в Вальденрайхе. Они собирают сведения о свойствах моего артефакта.

— Как же он к вам попал?

— Его принёс потешный чудачок, кстати, из Дриттенкёнихрайха. Хотел продать. Мои ребята скрутили его, а вещь передали мне, — король погладил мягкий бархат. — На штандарте было несколько дырочек, я велел их заштопать самыми дорогими нитками. Ну, разве не прелесть?

Рамштайнт причмокнул пухлыми губами.

— Великолепная вещь, бесспорно, — включилась в беседу Брань. — Вы знаете имя продавца?

— О, это местная знаменитость! Похотливая жертва мести колдуна. Некий Шлюпфриг.

— Шлюпфриг?! — одновременно воскликнули маги-убийцы.

— Ну да. Я так и сказал.

— За ним и гнались Николас с Паулем! Где он? С ним можно поговорить?

— Для друзей ничего не жаль, — царственно произнёс Рамштайнт. — Правда, прошлой ночью поганец сбежал. Но мои люди уже работают над его поимкой. Будьте гостями этого дворца, день-два — и он ваш.

Король преступников отлично понимал, что услуга, оказанная столь нужным людям, в будущем окупится с лихвой.

Мор и Брань были измотаны старыми ранами и беспрерывной скачкой. Они с радостью вверили себя расчётливому гостеприимству хозяина Пикельбурга.

— Спасибо, Рамштайнт! — сказал Мор. — Маленькое пожелание. Мы лишь Морген и Брунхильда.

— Знаю и высоко ценю ваши методы, — церемонно ответил король.

Вскоре в мраморном особняке истинного владыки государства погасли огни. В древнем парке воцарилась тишина.

Легли спать и гости Красной Шапочки.

Она уложила пирожки в три высокие корзины, задула лучину и устроилась на полу.

Утром прикатила столичная карета. Чопорный усатый дядька отсчитал Красной Шапочке десять талеров, кучер и мальчонка-слуга загрузили корзины.

— Любезный, — обратился к дядьке Лавочкин. — Не возьмёте ли попутчика?

— К чему утомлять королевских лошадей? — высокомерно спросил усатый.

— Я думаю, пять талеров компенсируют их усталость.

— А я считаю, никак не меньше восьми.

— Вон та каурая лошадка шепчет, мол, довольно и шести, — продолжил торг Коля.

— С учётом того, что это конь, можно сойтись на семи.

— По рукам!

Эх, не доверял солдат Хельге Страхолюдлих! Не пошёл бы с ней в разведку, но куда деваться? Коля оставил ей вещи и почти все деньги, взяв лишь свой мешок с автоматом и формой. Проворонил знамя, так уберечь бы хоть личное оружие.

Он попрощался с меланхолично жующим сено Палванычем, поблагодарил Красную Шапочку за приют. Она согласилась пустить Хельгу и козлика на постой.

Вран кружился над каретой, что, по идее, было плохим предзнаменованием.

— Эй, паря! Поехали! — крикнул возница.

Лавочкин заскочил на козлы, крикнул:

— Счастливо оставаться, графиня. Берегите нашего Пауля! А мне пора в бандитский Пикельбург.

Глава 14. Сделка века, или Ты мне — я тебе

Если вам когда-нибудь предложат альтернативу: ехать на королевской карете или идти пешком, выбирайте карету. Их современные модели не только комфортны, но и быстры, а также оборудованы синим проблесковым маячком. Коля Лавочкин и без маячка вернулся в столицу Дриттенкёнихрайха чуть позже полудня. Правда, отбил место, которым сидел. Тут уж ничего не попишешь — средневековый мирок не знал об амортизаторах.

Расплатившись с усачом и спрыгнув на ближайшем к апартаментам Рамштайнта перекрёстке, солдат прижался к стене дома. Повозки двигались сплошным потоком, люди сновали, как в мегаполисе.

Пройдя по Бульвару Искусств, Лавочкин чуть не оглох от криков зазывал.

— Знаменитый вертеп Вольдемара Сорокера! Только одно представление! Все на спектакль ужасов «Жаба-душительница»!..

— Последняя книжка писателя Блицфогеля[1]! «Ревизор, или туда и обратно»!..

— Картины маслом! Скульптуры кремом! Украшу праздничный стол состоятельным господам!..

— Братья по творчеству! Коль обидит вас критик, не бездействуйте! Тщательно нанесите оскорбление...

Коля не стал дослушивать последний рецепт, свернул в тихую подворотню, присел на пыльную завалинку и призадумался.

Сперва он открыл Америку, поняв, что организованная преступность, а Рамштайнт, несомненно, возглавлял глобальную организованную группировку, набирает особенную силу там, где есть богатая промышленность и торговля. Ведь никто не стремился «крышевать», например, Красную Шапочку.

Впрочем, это открытие мало радовало. Пользы-то в нём ни на талер! Реализовав исследовательские наклонности, Лавочкин приступил к осмыслению своей тактики. В карете мозгового штурма не получилось, поскольку тряска и орущий на ухабах усач не создавали должного комфорта. Но теперь отлынивать некуда.

Коля никогда не встречался с главарями мафии, тем более по столь нетривиальному поводу. Рамштайнту не скажешь: «Дядя, отдай знамя, оно моё». Остается сделка. И предложить нужно что-то особенное, сопоставимое по ценности.

Но что?

Деньги? Во-первых, у Лавочкина их не было, а у Рамштайнта были. Во-вторых, Красная Шапочка твёрдо стояла на своем, постоянно повторяя, что король преступников ценит магические артефакты выше любых денег.

Волшебные предметы? Солдат не имел никаких артефактов. Знамя у Рамштайнта.

Получается, что у него всё есть, а у Коли — шиш с маслом. Слабая позиция в переговорах.

Можно ли надуть противника? Лавочкин трезво оценивал свои таланты. Он не лгун. Помнится, даже в академии не сумел толком соврать, почему отсутствовал на занятиях полтора месяца.

— Чем я силён? — спросил себя солдат. — Что я предъявлю этому монстру?..

По всем прикидкам получалось, что предъявить нечего.

Откуда-то сверху спикировал Вран, сел рядом с Колей.

— Пр-р-ривет! Гр-р-рустишь?

— Ещё бы. Рамштайнт меня и слушать не захочет.

— Почему? Я тут кр-р-рутился, слышал много интер-р-ресного, — ворон важно расхаживал по завалинке. — Он без ума от волшебных штучек. На твой штандар-р-рт чуть ли не молится. А тут ты — тот самый Николас Могучий, бар-р-рон, гер-р-рой, легендар-р-рный знаменосец!

Лавочкин словно проснулся.

— Точно! Навешаю ему лапши на уши, хапну знамя, а там по обстоятельствам. Главное, не переоценить силы.

Солдат обдумал кое-какие нюансы и зашагал к дворцу Рамштайнта. Вран указывал путь. Вскоре Коля ступил на территорию парка. Люди на тротуаре предпочли разбежаться или хотя бы отвернуться. Лавочкин воспринял это как предостережение. Шёл осторожно, держа руки на виду. Вдруг здесь засели какие-нибудь лучники-снайперы?

— Я пока скр-р-роюсь! — сказал ворон и улетел куда-то в жёлтые кроны вековых клёнов.

Когда до крыльца мраморного особняка оставалось не более сотни шагов, из-за деревьев выскользнули два арбалетчика в масках.

— Стой.

Коля остановился.

Дверь открылась, и к Лавочкину направился высокий худой мужчина с непроницаемым лицом. Коля сначала подумал, что это тоже маска.

— Кто вы? — спросил мужчина бесцветным голосом.

— Барон Николас Могучий.

— Цель визита?

— У хозяина этого замка вещь. Моя. Её у меня выкрали.

Мужчина еле заметно кивнул.

— Пойдёмте.

Первый акт сыгран. С крыльца не спустили, но и арбалетчики не расслабились.

На пороге у Коли отобрали мешок, самого довольно бесцеремонно обыскали и отвели в пустую комнату с лавкой, где и заперли.

Через час появился всё тот же долговязый тип с беспристрастным лицом.

— Хозяин ждёт вас.

Слуга провёл Лавочкина по длинному коридору, увешанному гобеленами, потом они поднялись по лестнице чёрного мрамора и проследовали в кабинет Рамштайнта. Короля преступности здесь не было.

Коле понравилась обстановка. Аскетическая, но стильная. Стол, кресло, стулья, зеркало, в углу бюст какого-то мордатого плешивого полководца. В другом углу — то самое полковое знамя!

Напротив двери, в которую вошёл Коля, была другая. Она распахнулась, и в кабинет буквально ворвался толстый темнолицый человек и захлопнул за собой дверь.

— Барон Николас? — то ли спросил, то ли сказал он. — Рамштайнт.

Лавочкин снова глянул на бюст. Мордатый полководец оказался Рамштайнтом.

Хозяин указал на стул, сам бухнулся в кресло. Солдат сел.

— Я был вынужден осмотреть ваши вещи. Не сердитесь, — проговорил король тоном, отметающим всякие возражения. — Естественно, ознакомился с бумагами, подтверждающими ваш титул. Признаться, я не верю документам, ведь они часто попадают в случайные руки. Но я верю своему другу, — Рамштайнт кивнул на долговязого, — а он редко ошибается в людях. Как вы подтвердите свою личность?

На этот счёт Коля имел заготовочку.

— Я могу показать вам силу знамени, — сказал он.

Рамштайнт спрятал удовлетворённую улыбку, наклонив голову.

— Логично. Но, насколько я понимаю, вы способны запросто исчезнуть, а штандарт сейчас принадлежит мне. Кстати, не пытайтесь дёргаться. Мой помощник отлично колдует и без всяких штандартов.

«А никто и не обещал, что будет легко, — подумал Лавочкин. — Как бы извернуться?»

— Давайте рассуждать здраво, — начал он. — Скорее всего, ваши специалисты попробовали использовать моё знамя и потерпели фиаско. Большинство из них попросту заявили, что оно не является магическим.

— Вы правы.

— А по свидетельствам очевидцев Николас исчезал, перемещал предметы и творил прочие фокусы, так?

— Так.

— Прочим людям знамя не подчинялось.

— Ну.

— Если оно заработает в чьих-либо руках, следовательно, это руки Николаса.

— Можно принять и это утверждение, хотя... Пусть будет так.

— Итак, если я попробую продемонстрировать вам волшебство знамени и не преуспею, то я самозванец. Если у меня получится, то я — барон Николас Могучий.

— Не повторяйтесь.

— Это важно. Я дворянин. Дав вам слово не исчезать, я его сдержу.

Рамштайнт рассмеялся, тряся обвисшими щеками.

— Ну, молодой человек, спасибо — потешили! Я начал резать глотки, когда мне было двенадцать лет. На своём веку я повидал много грязи и чёртову уйму чудес. Только вот беда, среди них не встречались дворяне, верные данному обещанию.

— На столе лежит книга, написанная начальником специального королевского полка Вальденрайха господином Шпикунднюхелем, — невозмутимо сказал Лавочкин, копируя по памяти холодный аристократизм графини Страхолюдлих. — Это лучшая рекомендация моих качеств. Меня, честно говоря, развлекает ситуация, когда человеку моих достоинств приходится убеждать господина, начавшего убивать в двенадцать лет.

— Ха-ха, уели! — Рамштайнт хлопнул ладонью по книге. — Я её прочитал несколько раз. Такой прожжённый преступник, как я, должен верить столь рьяному стражу закона. Жаль только, ваш Шпикунднюхель ни хрена не написал о секрете штандарта. Дорогой мой Николас! Во мне живёт ужасно любопытный зверь, благодаря которому я и стал тем, кем стал. Вы дадите мне обещание и покажете возможности артефакта. А потом мы обсудим условия сделки.

Коля поклялся в том, что не сбежит. Подойдя к знамени, присмотрелся.

— Тут было шесть дырочек! — воскликнул он.

— Отлично, вот ещё одно косвенное подтверждение того, что вы говорите правду! Дырочки зашили лучшие портные королевства.

— Да, совсем не заметно.

— Не тяните, пожалуйста.

Солдат пожелал, чтобы стол отодвинулся к окну, а книга, лежавшая на нём, осталась висеть в воздухе, двери открылись, слугу вытолкнуло в коридор, и двери снова закрылись. Знамя исполнило всё быстро и уверенно. «Значит, энергия накопилась», — удовлетворённо отметил Коля.

Рамштайнт зааплодировал.

— Браво, браво, Николас. Верните всё на место, если не трудно.

Лавочкин выполнил это пожелание, успев удивиться тому, что каменное лицо помощника короля так и не изменило выражения.

— Отлично! Садитесь, — Рамштайнт потёр руки, обращаясь к слуге. — Что скажешь?

— Штандарт проявляет активность только при контакте с молодым человеком и действует по иным принципам, нежели известные мне магические предметы. Оно исполняет волю Николаса, не тратя собственную энергию непосредственно на достижение результата, а воздействуя на мировые силы, изменяя их течение для...

— Всё-всё-всё, — показал пухлые ладони король преступного мира. — Тебе только дай волю, дьявола уболтаешь. Главное мы выяснили: перед нами Николас Могучий. Итак, барон, есть ли у вас предложения?

— Я долго думал, как бы вас заинтересовать, — сказал солдат. — И пришёл к единственно верному заключению, что вы сами назовёте цену.

— Мне нравится этот парень! Смышлёный, смелый, даже борзый. Да-да, Николас, вы мне нравитесь. Естественно, я знаю, чего хочу. Я готов вернуть вам утерянный штандарт в обмен на другой, ещё более сильный артефакт. Вы уже догадались, о чём я?

Выходец из другого мира Лавочкин не знал всех местных легенд. Очевидное Рамштайнту было совершенно неизвестно Коле.

— Нет, ума не приложу.

— Вот оно, нынешнее поколение, — король вновь апеллировал к слуге. — Истории не знают, корней не держатся, им подавай турниры да драконов с великанами. Барон, я толкую о самом сильном чудодейственном предмете всех времён — о Барабане Власти!

Глаза Рамштайнта горели, а лицо стало ещё темнее. Он встал из кресла и прошёлся по кабинету.

— Мы люди дела, Николас. Барабан Власти — штука посильнее вашего штандарта. Я с удовольствием верну вашу вещь, если вы принесёте Барабан. Согласны?

Солдат помолчал.

— В целом да, — промолвил он после размышлений. — Вариантов у меня маловато. Придётся искать Барабан. Но есть условие.

— Какое? — вскинул бровь Рамштайнт.

— Поклянитесь на моём знамени, что не откажетесь от сделки.

— Ай, хитрец! Ладно, пойдёмте.

Криминальный король взялся за полотнище. Коля встал рядом.

— Если я не отдам знамя Николасу, буде он принесёт мне подлинный Барабан Власти, то пусть... Чем себе пригрозить?

Лавочкин скосил взгляд и заметил в зеркале отражение свободной руки Рамштайнта. Указательный и средний пальцы были скрещены. Солдат невольно улыбнулся и произнёс:

— ...то пусть я стану Курочкой Рябой.

— ...то пусть я стану Курочкой Рябой, — повторил король, нервно сглатывая.

«Значит, он действительно читал книжку Шпикунднюхеля», — отметил парень.

— И ещё очень важная информация, уважаемый господин Рамштайнт. Скрещённые пальцы против моего знамени всё равно, что пропойца Герхард против вас.

Хозяин снова рассмеялся, хлопнул Колю по плечу.

— Да, забодай вас мантикора, вы мне нравитесь. Именно поэтому сегодня я трижды удержался от того, чтобы вас убить. В первый раз, когда вы принялись повторяться. Не люблю болтунов. Затем, когда у вас появилось условие. Здесь условия ставлю я. И в третий — только что. Так как мне было бы спокойнее. Вдруг вы принесёте Барабан Власти? Придётся отдать штандарт!

Коля присоединился к хохоту Рамштайнта. И подумал, стараясь не обращать внимания на ощущение пустоты под желудком: «Если вернусь в наш мир, то после армии поступлю в театральный. С таким-то опытом лицедейства!»

— Теперь мне пора, — хозяин резко оборвал смех, будто кто-то невидимый выключил у него эту функцию. — Мой помощник расскажет вам о Барабане и даст репродукцию карты. И следите за спиной. До свидания.

— Всего хорошего.

Рамштайнт и Лавочкин замерли друг перед другом и стояли несколько мгновений, пока до Коли не дошло, что освободить помещение должен он, а не хозяин.

Смутившись, солдат покинул кабинет. Долговязый слуга проследовал за ним.

Король преступности открыл другую дверь. За ней стояли Мор и Брань.

— Итак, вы всё слышали, дорогие гости, — энергично проговорил Рамштайнт. — Я не буду делать за вас вашу работу и не дам выполнять её у меня в доме, да и в Пикельбурге тоже. Я бы предпочёл заиметь Барабан. С другой стороны, к вам я испытываю самое глубокое уважение. Поэтому сохраню нейтралитет. Как только малый уйдёт, вы продолжите охоту.

— Да будет так, — промолвили убийцы.

А Лавочкин в этот миг уже получал инструкции. Безымянный помощник Рамштайнта говорил быстро, чётко и по существу. Чем больше открывалось солдату, тем сильнее он осознавал, какую неподъёмную задачу приготовил ему хитрый король воров. История Барабана Власти будет изложена чуть позже.

После полуторачасовой беседы с бесстрастным слугой Коля получил свои вещи, вышел в вечернюю прохладу парка и побрёл прочь от особняка. Парень намеревался устроиться на ночлег в гостинице.

На улице было почти безлюдно. Повозки и кареты уже не громыхали по булыжным мостовым, редкие бродяги слонялись вдоль домов, было пустынно и жутко.

Солдат пошёл вверх, в сторону помпезного дворца короля Герхарда.

Из первой же тёмной подворотни Лавочкина окрикнули.

— Ты Николас? С тобой хочет поговорить одна особа, — прохрипел незнакомый голос.

— Кто?

— Не велено говорить.

— Где?

— Заходи сюда, тут близко.

Легко сделать глупость, пережив стрессовую ситуацию, в которой ты показал себя молодцом. Стоило Коле шагнуть во мрак подворотни, как на его голову обрушился тяжёлый тупой предмет. Голова отреагировала классически.

Рядовой Лавочкин очнулся в сыром прохладном помещении и решил, что снова попал в тюрьму. Он полулежал на чём-то твёрдом. Нестерпимо болела голова. Где-то близко мерно плескалась вода. Разлепив непослушные веки, солдат увидел перед собой Марлен. Свет свечи позволял разглядеть прекрасное лицо.

— Где он? — требовательно спросила виконтесса.

— Кто? — просипел Лавочкин.

Красавица поморщилась.

— Шлюпи.

— А, Шлюпфриг! Мы расстались за городом, — Коле почему-то не хотелось сдавать кобелька-ловеласа. — Он побежал на поиски... еды.

— Ясно, на какие поиски он побежал, — вздохнула Марлен. — Как вы сбежали?

— Мне помогли, — уклончиво ответил Лавочкин. — А по башке обязательно было бить?

— Извините. Человек, исполнявший мой приказ, проявил излишнюю инициативу. И потом, я думала, вы вернули его Рамштайнту... Надеюсь, Шлюпфриг уберётся из страны. Рамштайнт предпочитает убивать тех, кого ограбил. На его языке это называется предотвращением мести.

— Ага, знакомая тактика. Нет человека — нет проблемы. Марлен, давайте обменяемся услугами? Похоже, у меня удачный в коммерческом плане день. Вот подвизался найти вашему Рамштайнту Барабан Власти.

— Да?!

— Иначе не отдаст знамя. Так вот, о моём предложении. Мы договорились с Шлюпфригом встретиться. Он обязательно захочет прийти. Я беру вас с собой, а вы посылаете весточку Тиллю Всезнайгелю. Мне во что бы то ни стало надо с ним связаться, дать о себе знать, попросить его помощи. Я чертовски в ней нуждаюсь.

— Хорошо. Ждите меня здесь. Я отправлю дядюшке голубя и раздобуду лодку.

— Лодку?

— Ну да. Мы с вами сидим под мостом, в потайной каморке. Пожалуйста, не высовывайтесь, люди Рамштайнта наверняка вас ищут. Он всегда следит за своими посетителями. А уж за вами сам бог велел. Отдыхайте.

— А вы? Это не опасно?

— Меня не тронут, — девушка улыбнулась. — Я тут на особом положении.

Марлен ушла. Коля устроился удобнее, найдя подобие одеяла, и заснул. Разбудила его вернувшаяся виконтесса.

— Пора, Николас.

Они сели в лодку и поплыли вниз по течению. Ночное небо затянули тучи, очертания берега еле угадывались. Лишь редкие смутные огни служили ориентиром для молчаливого гребца, который уверенно направлял посудину между тёмными островками мусора и пришвартованными у берега лодками. Холм Пикельбурга чернел исполинским горбом.

— Куда мы плывём? — поинтересовался Лавочкин.

— На восток, — пояснила Марлен. — Если плыть, не останавливаясь, то попадём в Наменлос. Но нам ведь не туда?

— На юг, к спуску в Драконью долину.

— Тогда сойдём перед рассветом. Чем дальше от столицы, тем лучше. При дворе Рамштайнта циркулируют слухи, дескать, за вами идут убийцы.

— Четыре всадника.

— О! Большим людям крупные неприятности, — с оттенком восхищения сказала девушка.

— Рядом со мной опасно, Марлен. Зачем вам этот Шлюпфриг? Я не понимаю! Он то пёс, то прыщавый дёрганый юнец... Неужели вы любите этого типа?

Виконтесса Всезнайгель печально усмехнулась:

— Каждому гному — своя Белоснежка, Николас. Мой папаша, наложивший проклятие на Шлюпи, омолодил его человеческую ипостась для создания псиной. А ещё в псе заложено светское воспитание, а в юнце — простоватость. У моего родителя извращённое чувство юмора. Так вот, если сложить годы собаки и человека, то получится нормальный возраст. И, признаюсь честно, я его не люблю. Более того, ненавижу. Но папаша поступил с ним гнусно. Он и со мной гнусно поступил... Но не будем об этом, — голос девушки дрогнул.

— Извините.

Солдату захотелось обнять Марлен, шепнуть ей нечто доброе и нежное, но на ум приходило только «Да ладно, забей, не грусти!»

Дальше плыли молча. Покинув лодку, оба зашагали прямо по лугу к темнеющему лесу. Постепенно светлело. В туманном предрассветном мареве мир казался сказочным, впрочем, для Лавочкина он таковым и являлся.

Колины башмаки и штаны вымокли, собрав ледяную росу. Высокие сапоги Марлен надёжно защищали её ноги. В лесу солдат сложил костерок, посушился, беглецы перекусили припасами виконтессы. Девушка отлично подготовилась к путешествию.

Облака потихоньку развеивались. В жёлто-красных кронах появились голубые просветы. Высоко-высоко пролетел огнедышащий дракон.

Лавочкина невольно передёрнуло. Виконтесса заметила эту судорогу.

— Вам холодно?

Она подсела поближе к солдату. Её длинные волосы упали на его плечо. Коля вдохнул запах ванильных духов Марлен, повернулся к ней, и их взгляды встретились.

Как известно, в таких случаях двум молодым людям в лесу полагается поцеловаться и далее действовать по обстановке.

— Нет, не холодно, — тихо сказал Лавочкин, аккуратно убирая белую копну с плеча. — У тебя прекрасные волосы.

— Мне говорили.

— И ледяные глаза.

— Так не май месяц.

— Я тебя люблю.

— Неправда. Тебя обокрали, ударили по голове, пустили за тобой убийц. Ты подспудно нуждаешься в близости, чтобы сбросить напряжение.

— Наверное... А ты?

— А я живу, изредка работая на Рамштайнта, скучая на балах Герхарда и дремля на концертах короля поп-музыки. Я порвала с отцом. Я ненавижу того, кого любила, из-за вас поставила под угрозу своё существование.

— Ты напряжена.

— Да.

— Тогда давай избавим друг друга от стресса прямо здесь и сейчас.

[1] Blitzvogel – «птица-молния», немецкое название гоголя.

Глава 15. Занимательная барабанология, или Николас-сказочник

Интересная особенность: когда заходит речь о магических артефактах, сиречь волшебных предметах, непременно всплывают всякие военные названия. Меч Зигфрида, копьё Лонгина, молот Тора, автомат Калашникова... Конечно, случаются и шары-кристаллы, но это всё не то. Сильнейшими Вещами С Большой Буквы были и остаются различные виды оружия.

Барабан, конечно, не оружие. Так ведь и трубы Иерихона номинально числятся музыкальными инструментами! Зато какая убойная сила!

Барабан Власти... Сакральная реликвия древних варваров, давших начало народам, живущим в Вальденрайхе, Наменлосе, Дробенланде, Дриттенкёнихрайхе и прочих королевствах. Артефакт, обеспечивший перевес в борьбе людей с великанами и драконами, гномами и эльфами, уклонистами и пацифистами.

Шкура волшебного гигантского кита, натянутая на каркас, выточенный из бивня исполинского праморжа — вот каков был Барабан Власти. Его создал великий колдун, чьё имя забылось сто поколений назад, но воплощение его гения уцелело и безупречно функционировало.

Великий полководец Зингершухер Дырявые Штаны под дробь Барабана Власти победил всех и вся. Затем реликвия хранилась во дворце Зингершухера, в стольном граде Зингершухерштадте, и простояла на священном постаменте многие века, пока ею не завладел корыстолюбивый и жестокий колдун Дункельонкель, поднявший бунт в тихом Вальденрайхе.

Для захвата власти в отдельном королевстве вовсе не обязательно прибегать к помощи Барабана Власти. Планы Дункельонкеля простирались намного шире Вальденрайха. Колдун был отцом собственной теории — теории перманентной магической революции. Его не устраивала власть дворян. Он полагал глупым и неэффективным уклад жизни крестьян и ремесленников, грезил о будущем миропорядке под мудрым управлением волшебников. Во граве строгой иерархической модели Дункельонкель видел, естественно, себя.

Предупреждал ли кто-либо людей об угрозе страшной войны? Да. Придворный вальденрайхский колдун Тилль Всезнайгель ездил к королям-соседям и беседовал с коллегами, находя понимание лишь у последних. Монархи попросту не распознали угрозы. Слишком сильна была вера в Кодекс волшебников, закрывавший магам путь во власть.

Когда сплотившийся вокруг Дункельонкеля чёрный колдовской орден заявил о себе во весь голос, люди поняли, как просчитались. Маги, впоследствии получившие звание Светлых, объединились, чтобы дать отпор Тёмному ордену.

Кстати, некоторые ренегаты-историки полагали, дескать, победи Тёмный орден, — и Дункельонкеля стали бы величать Светлым. Вопиющая ложь, ибо сам смутьян говорил о себе только в тёмных тонах.

Народ, обделённый магическим даром, раскололся на три лагеря. Людям, не принявшим ничью сторону, всё было по фигу.

Последователи Дункельонкеля были более подготовлены к войне, потому что занимались разбоями, грабежами и убийствами. Противники колдовской диктатуры — простые крестьяне — могли компенсировать отсутствие военных навыков лишь усердием и количеством.

— Не умением, так числом! — провозгласил девиз сопротивленцев Тилль Всезнайгель.

В памятной битве при столице Вальденрайха чёрный орден применил Барабан Власти. Город превратился в руины, многие крестьяне и светлые колдуны погибли, а ведьм никто и не считал, — тут Коля вспомнил картину из замка Хельги Страхолюдлих. Ударным силам Всезнайгеля удалось поразить барабанщика и завладеть артефактом. При его захвате погибла половина магического войска светлых. Старший брат Всезнайгеля Иоганн лично командовал операцией по захвату Барабана Власти, за что был признан героем всех королевств и проклят многими осиротевшими семьями.

Следует подчеркнуть, что Иоганн Всезнайгель имел репутацию желчного вспыльчивого человека. Будь он чуточку помягче, остался бы героем без проклятий.

Потеряв ключевой артефакт, войска тёмного ордена дрогнули. Всё же численный перевес был на стороне светлых, ведь добрых людей по любому больше, чем злых.

Многие трусливо сдались в плен, подобно Хельге Страхолюдлих. Другие подло смылись, как Юберцауберер, который ещё и кассу ордена прихватил. Сам Дункельонкель также ретировался. Подробности его побега обросли мифами. Кто-то утверждал, что главный тёмный колдун переоделся в женское платье, другие якобы слышали, будто он сказал: «Я ещё вернусь» и поднял большой палец вверх. Тут важен не сценарий исчезновения, а его факт — осадочек-то остался.

Перед победившими возникла проблема: куда девать Барабан Власти?

После долгих споров, во время которых выявилось немало новых кандидатов в тёмный орден, светлые маги решили не только охранять опасный артефакт, но и спрятать его. Логика ясна, ведь из городского музея украсть что бы то ни было куда легче, чем из секретного бункера.

Для сокрытия Барабана Власти разработали хитрейший план. Его исполнители совершили множество нужных, а чаще бессмысленных поступков, даже не подозревая порой, в каком действе участвуют.

Результат комбинации поражал. Обнаружение Барабана превратилось в запутаннейшую головоломку с кучей мнимых подсказок, фальшивых карт и лживых очевидцев. Искатели приключений принялись раскалывать крепкий орешек. Некоторые сломали зубы, кто-то свернул шею, но тайна хранилища мощнейшего артефакта не поддавалась разгадке.

Тем не менее встречались и истинные карты и свидетели. Рамштайнт, большой охотник до магических вещиц, прижал некоего мужичка, и тот отдал ему схему перехода к «правильной» подсказке. Разумеется, это мужичка не спасло.

Правда, Рамштайнт не торопился дать карте ход. Сам король дриттенкёнихрайского криминала был слишком тяжёл на подъём, не в его возрасте лазить по Драконьей долине, а доверять соратникам он разучился ещё в пятнадцать лет, когда чудом выжил после ранения. При дележе награбленного будущий глава преступности получил нож в спину. От родного брата. Обернувшись, удивлённо промолвил: «И ты, брат?!», слабеющими пальцами сломал предателю гортань и упал в обморок. Выздоровев, сделал необходимые выводы.

А в Николаса Могучего поверил. Вручил ему копию схемы, хотя и попенял себе в душе за старческую мягкотелость.

Теперь барон Лавочкин направлялся в Драконью долину в обществе очаровательной Марлен. Коле очень понравился утренний привал. Костёр и тёплый широкий плащ виконтессы были как нельзя кстати. Сеанс взаимного избавления от стресса прошёл успешно, стороны остались довольны.

Правда, солдат испытывал смутные угрызения совести. Отчего-то в последнее время он часто вспоминал девушку Эльзу, с которой познакомился в самом начале своих странствий по этому миру и к которой обещал вернуться. Ещё было неловко перед Шлюпфригом. Но по здравому рассуждению Коля решил, что солидарность бывает мужской, а не кобелиной. Нечего знамёна воровать!

Марлен энергично топала вперёд, чуть ли не обгоняя Лавочкина. Берёзовые листочки сыпались жёлтым дождём, ветер гонял по небу редкие облачка, солнце светило ярче. Солдат предавался целительному оптимизму. Захотелось петь. Вспомнилась хорошая песня, но в немецкоязычном варианте она зазвучала загадочно:

Гретхен носит воду и под грузом гнётся,

а за нею Йохан, словно угорь, вьётся.

«Ой ты, Гретхен-Гретхен, дай воды напиться!

Ты такая фрау — впору удавиться...

— Это ты сам сочинил? — спросила виконтесса.

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил Лавочкин.

— Я люблю музыку... А как тебе наш король поп-музыки?

— Король поп-музыки? Элвис, что ли?

— Да нет, Филипп. Филипп Кирхофф.

— Не имел счастья слышать.

— Я попробую изобразить, кстати, тоже с водой связано. Только это как бы от лица мужчины, Филиппа, в смысле.

Марлен запела чистым высоким голосом:

В нашем зеркале разбитом ты увидишь, наклонясь,

Как к тебе я подкрадуся, заговорщицки смеясь.

Разыграть тебя хотелось, испугать, да только — фиг!

В этом розовом наряде ты меня пленила вмиг.

Единственная моя, вот те хвост и чешуя,

Ты русалочка, а я морячок влюбившийся.

Зачем мне теперь заря? А зачем ещё моря,

Мачты, ванты, якоря и полтонны карася?

— Замечательно, — соврал Коля.

Ему понравился тембр девушки, но совсем не впечатлила сама песня.

Так, развлекая друг друга, странники прошагали почти весь день. Марлен оказалась выносливей Хельги, темп ходьбы был высоким. Выйдя к перевалу, на котором совсем недавно чуть не потерялся Палваныч, они встретили Шлюпфрига.

Пёс валялся на тёплом камне, грея пегие бока. Башмаки стояли рядом.

— Эй, Шлюпфриг! — крикнул солдат. — Ты что же, паразит такой, не с Хельгой?

— Ах, Николас... О, виконтесса!.. Ай, конфуз! Позор мне, позор!.. — кобелёк принялся стыдливо и как-то сумбурно обуваться.

— Ну, ты стушевался, будто мы тебя застали без штанов, — рассмеялся Лавочкин.

— Башмаки для него — знак отличия от простой собаки. Потому и заметался, — шёпотом объяснила Марлен.

— Штаны! — воскликнул Шлюпфриг. — Гениально! Барон, позвольте пожать вашу лапу. Всенепременнейше пошью себе штаны.

— Так почему ты не с графиней? Не нашёл, что ли? — солдат вернулся к важному.

— Нашёл, это было отнюдь не сложно. Но тамошняя хозяйка, Красная Шапочка, приняла меня за волка и чуть не лишила жизни. Я скажу грубо, простите. У тётки совсем кровля прохудилась.

— Да, ремонт её дому не повредил бы, — согласился Коля.

— Какой ремонт? Сбрендила она совсем! — протявкал Шлюпфриг.

— Цыц!.. Держи себя в руках.

— Да, простите, простите.

— Знаешь, Николас, — проговорила Марлен, — мне хочется многое обсудить с нашим общим четвероногим другом. Давай расстанемся здесь, но я не прощаюсь. Мы обязательно к тебе присоединимся. Позже. Шлюпи тебя найдёт.

Момент был скользкий. Лавочкин знал, что ему придётся оставить виконтессу со сластолюбцем Шлюпфригом. Скоро закат...

«Будь джентльменом, Колян!» — призвал себя к порядку солдат.

— Я тоже не прощаюсь, Марлен, — произнёс он. — А тебя, Шванц, жду завтра утром. Уговор дороже золота.

— Помню, буду.

Девушка подступила к Лавочкину и подарила ему недурственный поцелуй.

Коля попрощался с приунывшим псом и пошёл, не оборачиваясь.

Он запомнил прямую дорогу к дому Красной Шапочки и успел добраться до него засветло.

— А, Николас! Здоров будь, заходи, ежели волков за собой не привёл! — поприветствовала его хозяйка.

Вран, прилетевший ещё днём, дремал, сидя на подоконнике.

Хельга Страхолюдлих, от нечего делать учившаяся лепить пироги, испытующе посмотрела на Лавочкина.

— Знамя получим только в обмен на Барабан Власти.

Парень устало опустился на скамью. Проворная Красная Шапочка поднесла свежих пирожков.

— Спасибо, — Коля взял один, улыбаясь. — У вас такая замечательная стряпня, что я начал подумывать о сватовстве.

— Не искушай, речистый, — хозяйка подмигнула.

— Где ж мы возьмём Барабан? — спросила Хельга. — Он же чёрт знает где!

— Кстати, о чёрте. Как наш козлик?

— Пауль спит, — графиня показала на занавеску. — А без него Аршкопфа не вызвать.

— Да, он бы сильно помог. Зато у меня есть схема. Завтра выдвигаемся в Драконью долину.

«А ещё я сильно надеюсь на скорое прибытие Тилля Всезнайгеля», — мысленно добавил солдат.

Он помылся, поужинал и улёгся спать.

Всю ночь дождило. К утру погода чуть улучшилась, но в воздухе летало предчувствие нового затяжного ливня. Земля превратилась в грязь, ветви деревьев обвисли, роняя влагу. Настроение было не праздничное.

— Может, переждёте? — предложила Красная Шапочка.

Коля отказался. Четыре всадника вряд ли берут тайм-ауты.

Пройдя мимо деревни, Лавочкин, Страхолюдлих и мекающий Дубовых выбрались к бездне.

Вид на Драконью долину завораживал. Обрыв был неимоверно высок. Вдалеке, западнее того места, где стояли путники, бесконечной лавиной падала вода, над водопадом кружились птицы. Мест, удобных для спуска, не нашлось.

В самом низу, на дне, рос густой зелёный лес. Будто там было лето!

Драконов не наблюдалось. Тихая мирная долина.

— Как мы туда попадём? — спросила Хельга. — Ковра-самолёта нет, а бревном я управлять не рискну.

Коля развернул карту-схему.

— Здесь нарисованы шахты. Человек Рамштайнта рассказал мне, что раньше в этих местах добывали руду и прокопались до самой долины. Вход вон там, — солдат махнул рукой вправо, туда, где в зарослях чернела пасть пещеры.

Изготовив факелы, путники ступили под своды шахты. Товарищ прапорщик сначала упирался, потом Страхолюдлих стеганула его прутиком, он и смирился.

«Бьёт, значит, любит», — припомнил Лавочкин.

Хождения по штольне оказались столь же монотонны и скучны, сколь осенняя погода. В шахте было сыро, скользко, мерзко. При каждом громком звуке начинали летать полчища летучих мышей, а Коля, словно нарочно, расчихался. Спуск был пологим, но встретилось несколько крутых участков. Пару раз новоявленные спелеологи чуть не свернули шеи, но — повезло. Солдат сообразил, что трусоватый Шлюпфриг вряд ли сюда полезет. Зато убийцам придётся помучаться.

Факелы, поддерживаемые заклинаниями Хельги, горели до самого окончания спуска.

Солдат, графиня и четвероногий прапорщик очутились в Долине лишь глубокой ночью. Ретировались в пещеру, разбили лагерь. С устатку потеряли бдительность — уснули, разморённые теплом костра, стоило только опуститься на расстеленные плащи.

Бывает, спишь себе дома, вдруг выныриваешь из забытья и видишь: смотрит на тебя пристально, например, мама, будить собирается. Своеобразная магия взгляда, не иначе.

На Колю Лавочкина смотрела совсем не мама. Над ним зависло рыло с чёрными любопытными глазами-блюдцами, широкими ноздрями, осторожно втягивающими запахи, и зубастой пастью. Зелёная чешуйчатая голова размером с тумбочку венчалась несколькими жёлтыми рожками. Изогнутая шея скрывалась за поворотом пещеры.

Солдат уже встречался с драконом, поэтому сразу понял, что визитёр, скорее всего, детёныш, и ничуть не удивился, когда из-за поворота показались ещё две головы — близняшки первой.

— А... а... апчхи!!! — чихнул Лавочкин.

Дракон испуганно отдёрнул головы, коротко зашипел и выпустил в Колю три огненных факела. К счастью солдата, мощности ребеночку не хватило — случился недолёт.

Взрослая особь, с которой раньше имел дело Лавочкин, легко плевалась пламенем на добрые сто шагов. Коля мысленно поблагодарил всех богов огня за слабость дракончика.

От шипения проснулись Хельга и козлик Палваныч. Он засучил ножками, испуганно мекая. Страхолюдлих вцепилась в его шею, прижала к полу пещеры. Ноздри дракона расширились, глазищи уставились на козлика. Одна из голов облизнулась.

Солдат решил перехватить инициативу. Осторожно поднял руки, замахал ими, позвал:

— Цып, цып, цып...

Головы синхронно повернулись к нему.

— Силавека? — старательно протянула средняя дребезжащим фальцетом.

— А?! А, ну да, человек.

— Силавека глюпая!

— Сам ты глупый.

— Обизусь! — дракончик всхлипнул.

Хельга с ужасом зашептала Коле:

— Только не это! Он не должен разреветься. За обиженного детёныша эти твари готовы горы свернуть, но отомстить.

— Понял, — кивнул Лавочкин. — Эй, приятель! Чем тебя развеселить?

— Ку-у-усать хосю! Козлика!

— Козлика нельзя.

— Обизусь, — маленький вымогатель умел отлично пользоваться своим положением.

— Козлик больной.

— Длаконы не болеют.

— Козлик невкусный.

— Нициво.

— Козлик — заколдованный дракон.

— Влёшь!

Солдат лихорадочно искал способ облапошить докучного малявку.

— Поклянусь — поверишь?

— Да.

— Николас, клятва, данная дракону, священна! Не навреди себе!.. — прошелестела Хельга.

— Опять не слава богу, — Коля прочистил горло, собираясь с мыслями. — Клянусь, что этот козлик — вовсе не козлик. Теперь веришь?

— Ладно, — вздохнул сизым дымком ящер. — Хочу сказку.

— Я не сказочник.

— Обизусь.

— Вот шантажист!.. Ну, слушай, — Лавочкин решил быстро отстреляться, изложив «Колобка».

— Только длинную, а то...

— ...обизусь, — закончил за него солдат.

— И стобы пло длаконов!

Зелёный вымогатель уложил головы на землю и приготовился слушать.

Коля порылся в памяти. Вспомнилось несколько сказок о драконах, и все они заканчивались хорошо для людей, а не для ящеров. Пришлось импровизировать.

— Давным-давно, в далёкой-далёкой галла... то есть в стране Лягушарии жил юный герой по имени Дарт Аньян — обедневший наследник великих и ужасных Дарта Сидиуса, Дарта Мола и Дарта Вэйдера. Но он был добрым джи... тьфу ты! Рыцарем. Поехал он в столицу, хотел устроиться в королевскую гвардию. А в Лягушарии порядки совсем не то, что тут. Был в тамошней гвардии иностранный легион, куда брали всех подряд — и великанов, и циклопов, и драконов.

Заскучавший ящер оживился, захлопал веками.

— И вот, дело было под вечер, Дарт Аньян приехал в столицу. А там объявление: «Всем чудакам, которые решили сделать военную карьеру, служа в королевской гвардии, следует пройти призывную комиссию до сегодняшнего вечера». Бросился Дарт Аньян во дворец. Вбежал на высокую лестницу и нечаянно споткнулся о какое-то бревно. А бревно оказалось не бревном, а шеей дракона. «Эй, деревня! — крикнула обиженная голова растянувшемуся на площадке Дарту Аньяну. — Ты оскорбил меня. Назначаю тебе смертный бой завтра, у старого замка, в полдень». «Я буду!» — ответил рыцарь и побежал дальше. На следующей лестничной площадке Дарта Аньяна остановил огонь. Некий дракон жёг листья. «Сударь! — обратился к нему торопящийся юноша. — Заткните на секундочку фонтан! Я спешу!» Дракон обиделся и назначил Дарту Аньяну дуэль на том же месте, в тот же час, что и предыдущий ящер. Наконец, лестница кончилась, рыцарь свернул налево и забежал по красной дорожке в тёмный дверной проём. Но это был не дверной проём, а пасть ещё одного дракона. «Кхе! — сказал дракон, и Дарт Аньян вылетел из его рта. — Сударь, вы оттоптали мой язык. В наших кругах это тянет на адскую непочтительность к гигиене. Дуэль!» Стоит ли повторяться, на каких условиях разошлись стороны? Главное, рыцарь успел на призывной пункт. На следующий день Дарт Аньян прибыл к старому замку. На башне уже маячила некая барышня из принцесс. Обычно весть о поединке рыцаря и дракона облетала весь город, и незамужние принцессы норовили занять место в замке, чтобы победивший рыцарь взял их в жёны. Драка за место на башне всегда была посуровее дуэли. У стены замка стоял гигантский дракон. Его три головы ожесточённо спорили: «Я первая!.. Нет, я!.. Вы обе после меня!..» Дарт Аньян понял, что умудрился оскорбить три головы одного ящера. «Ха-ха! — сказал рыцарь. — Я готов рубиться с вами в любом порядке. А ещё можем устроить чемпионат. В полуфинале левая дерётся с правой, а я со средней, в финале встречаются победители». «Да, так будет справедливо», — согласились головы. Но не успели начаться полуфиналы, как к замку прискакали грюнвельтцы[1] кардинала. «Именем закона, стойте!» — приказали грюнвельтцы...

И тут Колю перебил храп заказчика сказки.

— Мой гениальный план сработал, — Лавочкин расцвёл в улыбке. — Ребёнок усыплён. Графиня, хватайте Палваныча, и пойдёмте скорее. Нас ждёт Барабан Власти.

Солдат размашисто зашагал за поворот.

[1] От немецкого Grüne Welt – Greenpeace. Greenpeace (англ.) – «Гринпис» – организация, выступающая против вырубки драконов.

Глава 16. Не будите в драконе зверя, или Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк...

Легко сказать — драконий детёныш. Легко сказать, да тяжело сдвинуть.

Если размеры взрослого ящера сопоставимы с габаритами двухэтажного дома, то туша маленького никак не меньше гаража.

Лавочкин, Страхолюдлих и дрожащий козлик стояли у выхода из пещеры. Выход был наглухо закупорен.

— Что делать? — Хельга неосознанно задала главный вопрос русской интеллигенции.

— Убить поганца и прорубить в нём туннель, — зло пошутил Коля.

Графиня ответила серьёзно:

— Что вы, Николас! Детёныша дракона ни в коем случае нельзя обижать. Если же его умертвить, считайте, смертный приговор у вас в кармане. Драконы — звери не только магические, но еще и глубоко верящие в семейные ценности. Над убийцей дракона повисает жестокое неотвратимое проклятие.

— Да я прикалывался. Подержите факел, я сверюсь со схемой.

Карта не утешила, выход на ней был указан один.

— Будить, — заключил солдат.

— Это неимоверно сложно. Сон у них крепкий. А если и разбудите - обидится, — предостерегла Хельга.

— А почему вы всю дорогу молчите? У вас язык хорошо подвешен, вот и успокойте малыша, заболтайте, — проговорил Лавочкин и задумался.

Графиня вздохнула:

— К сожалению, драконы очень похожи на мужчин. И те, и другие совершенно не слушают женщин.

— Что вы сказали?

— Вот, пожалуйста!

— Ладно, не суть важно. Пока я плёл нашему спящему другу ту дурацкую историю, вспомнил красивую мысль, которую изрёк маленький, но сильный колдун... Вы же ведьма, так?

— Да.

— Сдвиньте его.

— Он слишком большой!

— Ага! Ошибаетесь! Тот колдун говорил: «Размер не имеет значения».

— Хм... Не знаю, что там подразумевал этот ваш маленький колдун, но в нашем мире размер очень даже играет роль. Чтобы сдвинуть тушу, лучащуюся собственной магической энергией, необходимо инициировать движение таких сил, что шахта попросту обвалится.

— Ёлки-ковырялки! Йохан дома — Марты нихт, Марта дома — Йохан нихт!.. А сколько он продрыхнет?

— Обычно они спят суток по двое-четверо, насколько я знаю. Тем более детёныши.

Палваныч, предоставленный самому себе, внезапно засеменил к драконьему телу и аккуратно боднул его мелкими рожками. Ящер вздохнул, заворочался, чуть отползая назад. Потом козлик надавил ещё и ещё, пока между тушей и стенами штольни не образовалась внушительная щель. В неё хлынул дневной свет.

— Ай да товарищ прапорщик! Ай да голова! — Лавочкин искренне удивился.

Действительно, Дубовых проявил такую смекалку, какую редко выказывал в бытность человеком.

Выйдя из шахты, путники очутились... в драконьем роддоме. Под ногами шуршал песок. В нём торчали белые в коричневую крапину яйца. Кладки простирались на сотни шагов в разные стороны. Сразу за песчаным «пляжем» начинался лес. Вдоль стены была полоса, не заставленная яйцами. Очевидно, по ней и пришёл любопытный дракон.

Яйца были большими, с человеческий рост. Некоторые изредка покачивались.

Спящий красавец опять заворочался, подгребая во сне лапами, и вновь закрыл лаз.

— Направо, вдоль скалы аккуратненько марш, — отчего-то шёпотом скомандовал Коля.

Когда до леса оставалось метров сорок, яйца, стоявшие совсем близко от дорожки, затряслись, треснули и раскололись.

— Ишь ты, вылупились, — заворожено проговорил солдат.

Семеро новорожденных, не отрываясь, следили за людьми и козликом.

— Только бы не сказали «мама», — загадала Хельга. — Иначе увяжутся, не отделаемся.

Крайний склизкий детёныш открыл рот. Неуверенно мяукнул, фыркнул и завопил:

— Еда!

— Ходу, графиня! — крикнул Лавочкин. — Долбаный парк юрского периода.

Картина завораживала. По узкой песчаной полоске между отвесной каменной стеной и плотными рядами огромных яиц бежали парень и женщина с козлом, а за ними топали маленькие дракончики, галдя, падая на слабеньких ножках и снова вскакивая. Трепетали крошечные крылышки, клацали чуть проросшие зубки, щёлкали неокрепшие хвостики.

У драконих сильно развит материнский инстинкт. На истошные охотничьи крики малышей среагировали сразу три мамки. Они поднялись в воздух и своеобразным звеном в бреющем полёте пошли над кладкой.

— Стрелять надо! — проорала правая. — Уйдут же! Они в лес тянутся, там спрятаться есть где.

— Как же мы?.. А дети? — дымно пропыхтела крайняя слева.

— Без команды не палить! — распорядилась центральная.

Расстояние между беглецами и детёнышами увеличивалось, зато драконихи неумолимо настигали людей и козлика. Страхолюдлих рискнула ворожить. Она подняла над землёй Палваныча и полетела сама.

Коля мигом отстал. Оглянувшись, оценил, что мелюзга бросила погоню, а вот до прибытия тяжёлой авиации он в лесок не успеет.

Солдат остановился и шагнул вплотную к яйцам.

«Теперь либо человечина с яичницей, либо переговоры», — подумал он.

Всё оказалось куда проще. Места для посадки взрослого дракона не было, «звено» развернулось, заходя на круг. Лавочкин сделал спасительную короткую перебежку.

Драконихи пролетели над лесом и вернулись на пост.

— Что же вы, графиня, меня не прихватили? — поинтересовался солдат.

— Я бы не справилась с тремя объектами.

— Предсказуемый ответ.

«Ну, ведьма хитрая, ты ещё пожалеешь», — мысленно пообещал Хельге Коля.

Шли строго на юг, аккуратно огибая поляны, где нежились в лучах солнца драконы. Вечером добрались до реки.

— Ночевать будем здесь, — решил Лавочкин. — А завтра двинемся вверх по течению до водопада, который мы видели перед спуском.

Солдат достал флейту, приготовил ужин.

Где-то совсем в другой части материка, там, где горы протыкают небесный купол, по одному из пологих склонов спускался грузный тролль — человекоподобный двухметровый монстр. Мощные руки, свисавшие до колен, проворно помогали ему удержать равновесие, то и дело упираясь в камни. Толстые короткие ноги осторожно переступали, неся хозяина вниз. Массивное тело, покрытое негустой шерстью землистого цвета, выделялось на фоне пепельного склона.

Тролль то и дело останавливался, задирал маленькую лысую головку к небу и рычал, грозно отвесив массивную нижнюю челюсть и обнажая внушительные жёлтые клыки. При этом мясистые уши расправлялись, торча над макушкой, точно игрушечные паруса; чёрные глазёнки, расположенные на разной высоте, округлялись, норовя выпрыгнуть из глазниц, а свёрнутый набок нос трепетал.

Изредка тролль поправлял набедренную повязку и оглядывался в поисках дубины. Без оружия монстру было некомфортно.

Рычал он по двум причинам. Во-первых, страшно хотелось кушать. Тролли вообще народ прожорливый. А во-вторых, сегодня узколобый гигант в очередной раз отчётливо почуял, где его волшебная флейта. Да, она снова проявилась в этом мире! Теперь он точно знал, в какую сторону идти. Бессмысленные блуждания на краю земли закончились. С решимостью ледокола монстр двигался туда, где беспечно дудел Коля Лавочкин. В прошлый раз ворам удалось перехитрить тролля, и даже надолго спрятаться, но теперь ошибки не будет.

— Спать будем по очереди, — сказал солдат, доев цыплёнка. — Кто знает, что здесь творится по ночам?

Страхолюдлих согласилась.

Караулить было интересно. Драконы всю ночь придавались национальной забаве, они взлетали высоко над долиной и выпускали струи огня. Коля обнаружил, что выбросы пламени подчинены строгому порядку. Чешуйчатые пиротехники чертили на фоне чёрного неба алые руны. Сначала они не читались, вероятно, будучи «написанными» на неведомом Лавочкину языке, а потом он разобрал готическую немецкую вязь:

Доброй ночи. В небе — драконьи новости.

За истёкший день Семья пополнилась семью новыми членами. Радость омрачилась инцидентом на родильной поляне. Трое неизвестных, двое из которых люди, а третий и вовсе козёл, безнаказанно бегали между яйцами, пока их не припугнули попечительницы.

На лугу Мудрейших в результате острого научного диспута на пятьсот сорок восьмом году жизни скончался видный учёный Гроссешланге[1]. Мы потеряли отца теории происхождения драконов от низших рептилий.

Вести из-за рубежа. Люди продолжают борзеть. Чёрное королевство скопило у своих границ существенные человеческие ресурсы, вооружённые средствами отъёма жизни. Наблюдатели прогнозируют межлюдские столкновения. Мы предостерегаем сознательных драконов от посещения указанного королевства и сопредельных с ним государств.

Новости культуры. Сегодня все драконы вели себя культурно.

Срочно в выпуск! Горячая новость! Видный учёный Гроссешланге не умер, как сообщалось ранее, а просто глубоко задумался. Воистину, всё хорошо, что хорошо кончается.

Солдат зачарованно читал странные новости, потом его глаза устали.

Он растолкал Страхолюдлих.

— Хельга, ваша очередь дежурить. Кстати, по сведениям драконьего метеоцентра, завтра облачно, слабый ветер, тепло, и мухи не кусают.

Коля лёг на спину, кутаясь в плащ. Перед тем, как уснуть, прочитал кусочек рекламного объявления:

Вы ещё летаете за девственницами к отдалённым деревням и замкам, рискуя нарваться на какого-нибудь идиота-рыцаря? Тогда это сообщение для вас! Прямые поставки девственниц от лучших производителей...

Лавочкину приснилась Эльза, девушка с лицом повзрослевшей Алисы Селезнёвой. Та самая, которую он спас от дракона. Эльза качала головой и приговаривала: «Что же ты, мой идиот-рыцарь, не сохранил мне верность?»

Утро выдалось тёплым. Облака были редки, солнце атаковало Драконью долину по-летнему жаркими лучами.

Лавочкин, Страхолюдлих и Палваныч шли вдоль реки, стараясь не выходить на открытый берег. Лучше держаться под сенью дубов, не привлекая внимания драконов.

Деревья здесь росли фантастически крупные. Солдат подумал: «Чего ты хотел, Колян? В долине гигантов всё должно быть размера XXL. И всё равно неуютно как-то».

Козлёнок проявлял беспокойство, уже ставшее привычным. Хельга вышагивала, словно на балу. Она тревоги не испытывала.

Монотонный путь продолжался долгие часы, пока искатели Барабана не услышали тихие вопли. Где-то кричала женщина. Лавочкин велел графине сидеть с прапорщиком и не высовываться, а сам отправился на разведку. Ориентируясь на голос, он углубился в лес и наткнулся на чудо, какого ещё не видывал.

Сначала, в свете солнца, Коле показалось, что между дубами, на высоте метра в четыре, висит бабочка-переросток. Потом светило скрылось за облачком, позволяя всё подробно разглядеть. На огромной толстенной паутине, сплетённой неведомым паучищем, трепыхалась дамочка, притом непростая. Она была совершенно голая, это солдат, естественно, ухватил в первую очередь, и с большими цветастыми крыльями, как у махаона. Именно из-за них Лавочкин принял дамочку за бабочку.

— Да, — протянул парень. — А я думал, Борис Вальеджо свои картины по сугубой укурке рисовал.

— Помогите! — крикнула баба-бабочка.

Хотя почему баба? Ей и было-то лет тридцать, не больше.

— Как же я вам помогу? — спросил Коля.

— Руби паутину, рыцарь!

— Чем? — буркнул Лавочкин, скидывая мешок с плеча.

Там вместе с формой лежал штык-нож. Тупой, как собирательный образ военного. Но на безрыбье...

Солдату повезло. Прозрачные канаты-паутинки лопались, стоило только начать их подпиливать. Вскоре пленница провисла на верхних канатах. Они стали вытягиваться и рваться. Дамочка с визгом рухнула вниз.

Коля поймал её, точнее, смягчил падение.

Неудавшаяся жертва паука придавила солдата к земле и накрыла роскошными крыльями.

— Что ж ты... кхе!.. не полетела? — прокряхтел парень, ловя воздух ртом.

— Паутина крылья склеила, — продышала спасённая в Колино ухо. — Спасибо, рыцарь.

Губы касались кожи, вызывая особые ощущения эротической щекотки. Но не везде солдату было так же комфортно, как в районе уха.

— Пожалуйста, колено убери, — просипел он.

— Ах, прости!

Дамочка поднялась на ноги и, только-только осознав, что стоит нагишом перед мужчиной, покраснела, стыдливо прикрылась руками. Попытка обернуться крыльями закончилась фиаско — держала оборванная паутина.

Лавочкин встал, отдышался, бережно оторвал липкие канаты от нежных крыл.

Хозяйка взмахнула ими пару раз, проверяя, всё ли в порядке, удовлетворённо кивнула и закуталась в них, словно одевшись в длинное платье.

— Как ты попалась-то? — поинтересовался Коля.

— А, нектара насосалась и по пьянке вляпалась. У нас, у фей, такое случается.

— Так ты фея?!

— Фея. Кем же мне ещё быть?

— А голая почему?

Фея откинула голову, встряхнув длинными рыжими волосами, и засмеялась. Её переливчатый смех понравился Лавочкину. Да и сама ничего. Бронзовая загорелая кожа, веснушки на носу и щеках.

— Ну ты и отколол! — дамочка улыбалась восхитительной улыбкой. — Нам, феям, одежда не нужна.

— А как же?.. Вот в «Золушке»...

— Ты где-нибудь слышал, что фея-крёстная являлась Золушке одетая? Женщинам друг от друга прятать нечего.

— Понятно. Пойдём отсюда. Вдруг паук приползёт.

— Не приползёт. Он ещё вчера приполз, но его очень кстати сожрал дракон.

— А отчего он тебя не освободил?

— Нет, ты тот ещё шут! — фея снова рассмеялась. — Дракон останавливался перекусить, а не погеройствовать. Мне ужасно повезло, заметил бы меня — слопал бы вместо десерта. Фейчатина с паучатиной. Отличный ужин.

— Мне всё равно пора, — сказал Коля. — Меня ждут.

— Эй, а расплатиться?

— За что?!

— Ты меня спас? Спас. С меня услуга.

— Фух! — выдохнул солдат. — А я думал, ещё и должен остался.

— Хватит меня смешить! Загадывай желание.

— Любое?

— Любое.

— А сумеешь человека, из копытца напившегося, из козла в нормальное состояние вернуть?

— Легче лёгкого!

— Вот здорово! — проблема прапорщика была практически разрешена.

— Только учти, у меня волшебство вечернее.

— Как это?

— Ровно в полночь твой человек снова окозлится. Ну, ты должен помнить: тыква, мыши, лохмотья...

— Вот досада! — Коля задумался. — А если отсрочить моё желание? Например, сделать так, чтобы я когда-нибудь что-нибудь загадал бы, а оно исполнилось?

— Молодец! — фея выпростала из-под крыльев руку и легонько щёлкнула солдата в нос. — Редкие люди так распоряжаются возможностью, которую я им даю. Ступай с миром. Захочешь загадать желание, скажи: «Офелия, о, нимфа!.. Исполни...» и дальше по существу. Оно и сбудется.

— Идти и всё? — Лавочкин подозрительно сощурился. — А как же волшебная палочка? Пассы?

Фея грязно выругалась.

— То ты на тело моё прекрасное пялишься, то про странные волшебные палочки толкуешь. Ты это, без излишеств давай. Я тебя в нос щёлкнула. Это посильнее размахиваний палочками будет. А если не веришь даме, то какой ты, к буйволу, рыцарь?

Она демонстративно развернула крылья, оттолкнулась от земли и, хохоча, полетела прочь.

— Поосторожнее! — крикнул ей вслед Коля. — А то опять вляпаешься!

— Помни!.. Полночь!.. Тыква!..

Он вернулся к Хельге и Палванычу. Дубовых пасся под чутким призором графини.

— Что случилось? — спросила Страхолюдлих.

— Да ерунда, — соврал солдат. — Опоздал я.

Блуждания по сказочному миру отучили Лавочкина доверять людям. А уж бывшей соратнице Дункельонкеля тем более.

— Тогда в путь, — с патетическим смирением произнесла далеко не глупая графиня. — Мы потеряли уйму времени. Кое за кем идут наёмные убийцы, если я не ошибаюсь?..

— Интересно, близко ли они? — задал риторический вопрос Коля.

Мор и Брань не сразу сели на хвост Николасу Могучему. Убийцы потеряли целый день только на то, чтобы выведать направление, в котором исчезла их мишень. Попутно они выявили связь Николаса с Марлен Всезнайгель и вернулись к Рамштайнту за советом.

— Малышка Марлен спрятала барона?! — не поверил король преступности. — Я её знаю с малых лет. Она, конечно, большая оригиналка, вся в отца, но зачем ей Николас? Они сроду не встречались. Хотя с Иоганном Всезнайгелем Могучий знаком. Есть вероятность, что они отбыли по реке, в Наменлос. Колдун живёт там. Странно, я полагал, барон отправится на юг. Но это сильный ход — заручиться поддержкой Иоганна.

Убийцы сопоставили факты, посетили пару столичных портовых забегаловок, и им улыбнулась удача. Нашлись люди, умудрившиеся в полной темноте заприметить уплывавшую из Пикельбурга подозрительную пару.

Двигаясь вдоль берега, Мор и Брань были вознаграждены за упорство. Чёткие следы Николаса и его спутницы вели на юг. Добравшись до деревни, а затем и до домика Красной Шапочки, убийцы аккуратно вызнали, что мишень в сопровождении женщины с козлом отправилась к обрыву.

Там стало ясно — Николас исчез в заброшенной шахте. Хорошо заметные отпечатки ног вели именно туда.

Многочасовой спуск окончился тупиком.

Мор и Брань скептически осмотрели спящего дракончика, закупорившего выход.

— Будить нельзя, — хмуро сказала Брань.

— И убить нельзя, — не менее хмуро добавил Мор.

— Оно и к лучшему. Мы третьи сутки на ногах. Хоть выспимся наконец.

— Пожалуй, ты права.

— Морген, давай бросим это задание? — промолвила Брань. — Противник слишком удачлив или расчётлив. Опять приходится лезть в Драконью долину, а мы только что еле унесли оттуда ноги! Мы умертвили дракона, Морген, и теперь на нас дурацкое проклятье, которое я не смогла снять. Выйдя в долину, мы уподобимся площадным дурачкам, бегающим и орущим: «Я убийца!»

— Выкрутимся, Брунхильда. Я сам не рад, что взял этот заказ. Но надо работать! Мы должны добывать золото. Иначе... — Мор помолчал. — Далеко не пойдём. Если мишень улизнула и на этот раз, то вернёмся.

— И вернём золото?

— Да.

— Всё, отдыхать.

Убийцы спрятались поглубже в штольню и заснули.

[1] Groβe Schlange – большая змея.

Глава 17. В пещере горного маньяка, или Крест, поставленный на карте

Вечерело. Величественно шумел водопад. Маленькие радуги высвечивались в облаке брызг, чтобы снова пропасть, когда солнце пряталось за тучку.

Коля, Хельга и Палваныч стояли на берегу прозрачного озера, наполненного падающей дробенландской водой.

Солдат созерцал природное чудо, раскрыв рот. Подъём к Дробенланду был столь высок, что не просматривался из-за туманной завесы.

Графиня стояла, обхватив плечи руками, и внимала мощному мерному рокоту.

Товарищ прапорщик пил воду из озера, тряся серыми боками.

— Судя по карте, нам нужно за водопад, там наверняка пещера! — прокричал Лавочкин.

Страхолюдлих кивнула, поняв скорее жесты, а не слова.

Коля и Хельга смастерили по факелу.

Через полчаса троица подошла к стене. Между скалой и водным потоком обнаружилась покатая, зато сухая полоска, своеобразный карниз.

Пройдя по нему, путники остановились. Теперь рот открыла даже графиня.

Перед странниками предстало поистине чудесное сооружение. Высокие своды поддерживались колоннадой, исполинская пещера уходила вглубь. Стены были идеально ровными, будто вылитыми по форме.

— Ёлки-ковырялки! — восхищённо протянул Коля. — Да сюда можно «Титаник» загнать, и ещё для одного место останется.

В лица путников дул непрекращающийся ветер. Огни факелов трепетали, грозя опалить волосы людей. Через три сотни шагов туннель закончился, и странники попали в широкий зал. Света факелов не хватало, поэтому стены терялись в темноте. Создавалось ощущение бесконечности подземного пространства.

Лавочкин не сдержался:

— Ни фига себе!.. бе!.. бе!.. бе!..

Когда умерло эхо, Хельга и Коля различили еле слышный шорох. На стенах начали зажигаться огоньки. Десятки, сотни... Казалось, они рождались из ниоткуда.

Проступили детали. Огромный зал поражал. На потолке мерцала мозаика, изображающая сцены боя великанов и людей. Стены также были декорированы мозаикой и барельефами. Героев этих гигантских произведений неведомые авторы увековечили в циничные моменты пыток и казней. По спине солдата табунами забегали мурашки.

Безвестные мастера не пожалели и пол. На нём были запечатлены столь отвратительные оргии, что и останавливаться на их описании противно.

Страшное произведение подавляло, внушало оторопь и желание бежать прочь. Коля потел, козлёнок жался к ноге Хельги. Сама Страхолюдлих не разделяла чувств спутников.

— Дом, родной дом! — с бесконечной теплотой выдохнула она.

— Это твой дом?! — спросил Лавочкин.

— Почти. По преданию, здесь зажигается волшебный свет, только когда сюда заходят настоящие Страхолюдлихи. Николас, это обиталище моего легендарного предка, — гордо пояснила графиня. — Ты как раз стоишь на его лице.

Солдат глянул под ноги, отпрыгнул в сторону, присмотрелся внимательнее.

Предок Хельги Страхолюдлих был маленьким горбуном, притом, судя по картинке, весьма порочным.

— И как он попал в легенды? — поинтересовался Коля. — Надеюсь, не за то, что изображено на этой эпической картине?

Хельга воодушевлённо заявила:

— Садитесь, Николас, пол тёплый. Я подарю вам балладу, передаваемую женщинами нашего рода из поколения в поколение, — она закрыла глаза и запела:

Моя история грустна, как ведьма на костре,

Моя история стара, как муть на серебре.

И ты, вкушающий её, задумайся чуть-чуть,

Слезинкой капни, ё-моё, и дальше счастлив будь...

Песнь была долгой, словно полярная ночь. Лавочкин узнал, что славный предок графини злодействовал почище Кощея Бессмертного. Карлик — колдун и обладатель волшебного жезла — похитил прекрасную принцессу, превратил в волчицу-оборотня, усыпил, а потом отбивался от её возлюбленного. Погиб сам, но и богатырь пал от клыков проснувшейся принцессы. Та, осознав тяжесть содеянного, наложила на себя руки. Короче, все умерли.

Солдат понял главное. Хельга привела его и прапорщика в цитадель легендарного предка.

Палваныч, которому посчастливилось услышать бессмысленно-жестокую историю о горбуне во второй раз, уснул. Коля тоже сомкнул потяжелевшие вежды и почти задремал.

Когда голос Страхолюдлих смолк, все открыли глаза.

К неудовольствию путников, обстановка в зале претерпела существенные изменения. Троицу окружила целая орда гномов. Хмурые бородачи, вооружённые ломами и кирками, ждали окончания баллады.

Коля вскочил на ноги.

— Вы чужаки, — сказал старший гном. — Вы должны умереть.

— Это почему? — Лавочкин упёр руки в бока.

Он имел опыт общения с маленькими рудокопами, а вот Хельга растерялась. Палваныч тем более.

Гномий старшина топнул ногой.

— Приказы Белоснежки не обсуждаются!

— И тут Белоснежка! — воскликнул Коля. — А вы, надо полагать, семь гномов.

— Ты верно назвал наш орден, — с оттенком удивления проговорил гном. — Может, ты и пароль назовёшь?

Солдату кроме дурацкого «Здесь продаётся славянский шкаф?» ничего на ум не шло.

— Да хрен его знает! — сказал он.

— Это устаревший пароль, — невозмутимо отчеканил старший. — Я вынужден вас задержать до выяснения личностей. Козла мы, несомненно, съедим.

— «Несомненно»?! — Колины мысли неслись галопом. — Права не имеете!

Страхолюдлих выручила Лавочкина и, разумеется, Палваныча.

— Важность этого козлёнка не подлежит описанию, — ледяным тоном произнесла она. — И не вам решать его дальнейшую судьбу.

— А кому? — оторопел гном.

Толпа бородачей зашевелилась, зашептала.

— Презренные слуги! — воскликнула графиня. — Судьба сего животного в руках более могущественных, чем даже... даже...

— ...Чем руки самой Белоснежки! — закончил Коля.

Гномы попятились.

Лавочкин решил развить преимущество. Он достал из своего мешка автомат.

— Зовите своего чудика в мантии и колпаке. Пусть пощупает эту вещицу, и все вопросы отпадут сами собой.

Коротышки зароптали:

— Это Николас Могучий. Неужели?!.. Да-да, смертельный металл...

— Вы меня знаете?

— Что знает одна семья — знают все гномы, — сказал главный. — Весть о сильнейшем герое современности, разошедшимся миром с нашим скромным народом, облетела все подземелья. Добро пожаловать, Николас!

Гномы церемонно поклонились, Коля ответил.

Бородачи опустили кирки и ломики, Хельга и козлёнок немного расслабились.

Главный гном обратился к графине:

— А вы наверняка потомок автора этого дворца. Волшебные светильники... Я сразу заметил фамильное сходство.

Солдат снова посмотрел на изображение злобного карлы, потом на спутницу. Ничего общего кроме неестественной бледности лица.

— Да, я из рода Страхолюдлих, — отрекомендовалась графиня.

— Значит, мы дальние родственники. Ваш славный предок, сын гнома и человеческой женщины, был начинателем здешней династии Страхенцвергов .

«Свой среди чужих, чужой среди своих, — подумал Коля, продолжая пялиться под ноги. — Да, высоковат для гнома, но низковат для человека. Полукровка».

— Пророчество сбывается, — загадочно сказал старший гном. — Пойдёмте в пиршественный зал. Вы устали и голодны. Мы хотим проявить гостеприимство.

Солдат не возражал. Дела можно отложить и на утро.

Все проследовали в менее помпезное помещение, в котором стояли сдвинутые буквой «П» каменные столы и скамьи. Проворные гномихи в считанные минуты натаскали небогатой снеди. Гостям отвели места во главе стола, рядом со старостой. Подальше расселись рядовые гномы и их подруги. Галдёж царил несусветный. Лавочкин сравнил это застолье с обедом в пионерском лагере, только детишки были бородатыми.

Староста, а Лавочкин узнал, что его величали эрцгерцогом , залез на скамью, пронзительно свистнул, и шум тут же стих.

— Братья и сёстры! — крикнул главный гном. — Вы знаете, что у нас на каждое событие есть своё пророчество. Влюблённым родителям Страхенцверга предрекали плохую судьбу. И верно, они стали изгоями, а их сын — чародеем и оборотнем. Самому нашему предку сулили лютую смерть, и он её принял. Предсказана нам и её величие Белоснежка. И вот мы ей служим, — маленькие рудокопы зароптали, недовольные хозяйкой. — Но из тёмного прошлого посланы нам и светлые лучики надежды. Одной из этих надежд проникнуто пророчество о том, что придёт герой и приведёт высокородного потомка легендарного Страхенцверга. Потомка из людей! Воцарится сей потомок в нашем роду, приведя его к свободе, достатку и миру! Так поприветствуйте же Николаса Могучего и нашу родственницу Страхолюдлих!

Трапезная взорвалась радостным гвалтом. Гномы хлопали, орали, улюлюкали и топали ножками по полу.

Коля почувствовал пристальный взгляд. На него откровенно пялилась гномиха. Знаки приязни одинаковы у людей и гномов, кончик языка пробежался по пухлым губкам, обнажённое плечико подалось вперёд, копна каштановых волос взыграла волной, когда обольстительница отвернулась, чтобы вновь скоситься на героя из героев.

— Похоже, на тебя положили глаз! — крикнула в ухо Лавочкину Хельга.

Начался пир.

Следующий же тост выпал Николасу Могучему.

— Уважаемые хозяева! — громко проговорил Лавочкин, когда стих шум. — Ваше гостеприимство безгранично. Но я заметил, что у вас трудные времена.

Гномы закивали, хмуро взирая на пареную репу, корешки хрена, запеченную кротятину и разбавленное пиво. По залу пробежал шёпот:

— Эх, сейчас бы козлятинки.

— Подождите! Козла не трогать! — Коля поднял руку, в которой сжимал флейту. — Пировать, так с музыкой!

Он заиграл корявую мелодию, напоминающую «Цыплёнок жареный...», заполняя столы горячей курятиной, хлебом, сметаной и добрым элем.

Раздались аплодисменты, плавно переходящие в чавканье и стук кружек.

— За будущий достаток! — провозгласил Лавочкин.

Позже эрцгерцог наклонился к Колиному уху и прошептал:

— Эх, Николас, вашу музыку я готов слушать хоть каждый вечер.

— Поверьте, мой репертуар быстро надоедает.

Слегка набив животики, бородачи потянулись к искусству.

В основном звучали длинные эпические песни вроде Хельгиной.

Из этих жемчужин народного творчества солдат узнал многое о жизни славного Страхенцверга. К примеру, сын гнома и человеческой женщины сам был женат и оставил после себя не только гору трупов, но и двух детей. Дочь Страхенцверга родилась гномихой, а сын — человеком. Гномиха осталась в пещере и стала предводительницей местного племени маленьких рудокопов. А сын ушёл наверх, в королевство Вальденрайх, дав начало роду Страхолюдлих.

Любопытным оказалось и объяснение того, почему укус горбуна превратил похищенную принцессу в оборотня. Дело в том, что будущая мать злейшего в мире карлика сильно болела. Недуг был страшным, практически неизлечимым. А будущий отец Страхенцверга, могущественный колдун и многознатец, всё-таки спас женщину, пересадив ей волчий гипофиз. Она выздоровела, но по полнолуниям стала превращаться в волчицу. Горбун унаследовал эту неприятную особенность. Позже он заметил за собой желание кого-нибудь укусить. Укушенные заражались оборотничеством.

Предок местных бородачей и их подруг отличался и редкостной любовью к садизму. На его совести была гибель целого вида драконов — двенадцатиголовых. Страхенцверг охотился только на таких.

Он мог вырезать деревню, спалить город или наслать мор на целую страну, для того чтобы пробудить воображение, испытать вдохновение художника. До конца своих чёрных дней горбун считал себя именно живописцем, а не сумасбродным палачом.

Когда бесконечные песни закончились, настало время танцев. Гномы плясали под быструю ритмичную музыку, зачастую лишённую какой-либо мелодии. Каштанововолосая искусительница вытянула Колю из-за стола и закружила по мраморному полу, не прекращая обольстительных мероприятий и показывая товар лицом.

Гномьи пляски предполагали высокие затейливые прыжки. Лавочкин самоотверженно танцевал, продержался довольно долго и наконец сдался.

— Всё, красавица. Я устал.

— Если герой устал, то красавица отведёт его в опочивальню, — вкрадчиво сказала каштанововолосая.

Солдат, расслабленный элем и бесконечными скачками, не почуял скрытого смысла предложения гномихи, хотя она не очень-то и скрывала его.

— Веди, — кивнул Коля.

Он успел заметить ехидную улыбку Хельги Страхолюдлих, прежде чем вышел из зала.

Впереди семенила, отчаянно виляя бёдрами, маленькая искусительница. Мощные своды, разукрашенные картинами, закончились, незаметно сменившись грубо вырубленными в скале пещерами. Эхо, размножавшее шаги, исчезло. Стало глухо, как в погребе. Потолки были едва выше человеческого роста. Коридоры постоянно разветвлялись. Всё чаще в основных, широких ходах встречались боковые двери.

— Квартиры, — пояснила провожатая.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Лавочкин.

— О! А я думала, герой не спросит. Пфердхен.

— Кобылка?!

— Да, я именно так и представилась.

— Очень... приятно. Я Николас.

— Экая новость! — рассмеялась гномиха. — Ну, вот мы и пришли. Здесь наше с сестрой гнёздышко.

— А сестра?..

— На пиру. Она любит веселиться.

Пфердхен толкнула одну из дверей, ступила во тьму. Через полминуты зажёгся мутный свет, хозяйка запалила свечу.

Зайдя внутрь, солдат очутился в норе. Кругом низко, узко, мрачно... Согнувшись в три погибели, Лавочкин проследовал за Пфердхен в крайнюю справа дыру. Там стояла неестественно большая кровать — человеческая, не гномья.

— Вот и ложе, рыцарь.

Хозяйка водрузила свечу на сундук, стащила с кровати покрывало.

— Милости прошу.

— Спасибо, — Коля выжидающе посмотрел на Пфердхен.

— Раздевайся, — сказала она.

— А ты?.. — солдат принялся подбирать слова, обозначающие «Ты уже иди, да?»

— А я тоже разденусь, не волнуйся, — ответила гномиха.

Лавочкин начал понимать, в какую сторону развиваются события. Пфердхен, конечно, женщина симпатичная, но очень уж маленькая, чуть ниже его пояса.

«Дурной вариант, — подумал парень. — Я будто этот, ну, в «Лолите», с мелкой... А тут ещё Марлен. Ерунда какая-то!»

— Если я правильно догадываюсь... — промямлил он.

— Правильно, правильно, — проворковала Пфердхен, расстёгивая платьице.

— Тогда, прости, ничего не получится.

— Ты повредился в бою?

— Н-нет.

— Болеешь?

— Нет.

— А что? — нетерпеливо спросила гномиха.

— Я дал обет.

— Ха! Я тоже дала обет. Я дала — я взяла.

— Нет, я так не могу. Понимаешь, ты...

— Я что? — гневно взвизгнула Пфердхен. — Я маленькая, да? Говори!

И тут из соседней комнатки донёсся детский плач.

— Это кто? — Коля вытаращился на стену.

— Племянничек. Разбудили мы его, — досадливо сказала гномиха. — Побегу за сестрой.

Она зашагала к двери.

— А мне что делать?

— Ничего. Жди!

Пфердхен выскочила в коридор.

Солдат почесал затылок, слушая «А-а-а-а! Уа-а-а-а!!!» Ребёнок не умолкал, вопли были душераздирающими.

— Ну и нравы, — пробормотал Лавочкин. — Детей в люльки, а сами на пир!

Он зашёл в комнатку, где стояла крохотная колыбель. В ней ревел грудной гномик — маленький розовенький пупсик.

Коля осторожно взял ребёнка на руки. Точнее, на одну. Второй стал размахивать, привлекая внимание плаксы. Тот заинтересовался, притих, следя за болтающимися пальцами.

— Вот умница. Баю-баюшки-баю, — заговорил Лавочкин. — Спят усталые игрушки, книжки спят. Одеяла и подушки ждут... Уй-я!!!

Гномик неожиданно дернулся и цапнул солдата за большой палец.

Жертва детского вероломства уложила преступника обратно в люльку.

— Блин, больно-то как! До кровищи. Неужели у тебя уже есть зубы?!

Грудничок рассмеялся, показывая два передних зубика.

— Ржёшь ещё, — обиженно сказал Коля, вытирая и зажимая ранку. — Ну ни хрена у меня не получается с вами, детьми!.. То загипнотизирую, то усыплю не там, где нужно. Ты вот кусаешься.

Притопали Пфердхен с сестрой. Мать мельком взглянула в люльку.

— Хм, порядок, — сказала она и пропела:

Спи, усни, закрывши глазки, баюшки-баю,

И не мучай понапрасну нынче мать твою.

Она провела ладонью по лицу малыша. Тот сомкнул веки и мерно засопел.

— Так, Пфердхен, — мамаша ткнула пальцем в грудь сестры. — Опять кричала во время?.. Хотя вы оба одеты... Но в любом случае, я тебе сколько раз говорила, чтобы ты вела себя тихо. Николас, прошу вас, вы человек сознательный. Не позволяйте этой бесовке, как бы сказать... В общем, не надо близости в нашем доме, хорошо? А то она так при этом верещит, что уши закладывает. И вам неприятность, и мальчонку моего разбудите.

— Слово рыцаря, — Лавочкин отсалютовал.

— Вот и отлично. А я обещала танец одному красавцу, — мамаша подобрала юбки и стремительно покинула чадо и Колю с Пфердхен.

— Идите спать, Могучий, — зло произнесла гномиха. — Я лягу здесь. От греха подальше.

Солдат проснулся в отличном состоянии духа. Постель была мягка, сон глубоким, тишина обволакивающей. Чего ещё можно пожелать после ночёвок в шахте и под открытым небом?

Улизнув из квартирки разбитных сестриц и поблуждав в гномьих пещерках, Коля выбрел в зал, где вчера гремел пир. Сейчас здесь властвовали тишина и чистота.

Сев за крайний столик, Лавочкин достал карту-схему. Цель, указанная крестиком, находилась где-то близко. Солдат дождался первого проходящего мимо гнома, попросил проводить. Отмеченное помещение не производило впечатления.

Стены были неровными, одна расписана волшебными рисунками Страхенцверга, да и то не полностью. Никаких предметов, гробниц, дверей — только вход в каменный мешок. Полный тупик.

Гном поведал, что накануне своей геройской гибели горбун работал именно в этом зале.

Коля устроил дознание:

— А тут ничего раньше не стояло?

— Всегда пусто было.

На дилетантский взгляд солдата изображение не несло информации о Барабане Власти.

— Присмотрись, уважаемый, — в отчаянье призвал бородача Лавочкин. — Не изменился ли рисунок?

Коротышка долго пялился на непотребство, запечатлённое злым гением, особенно долго останавливаясь на прекрасных женщинах, принимающих лютую смерть при самых необычных обстоятельствах.

— Да нет. Вроде всё так, как писал праотец.

«Всё, точно тупик, — сокрушённо подумал Коля. — А я, дурень, надеялся, что Барабан просто так меня дожидается. Приходи и бери. Неужели карта Рамштайнта ложная? Где мне теперь искать чёртов артефакт?..»

— Вообще-то, это хрусталь, — гном пощёлкал пальцем по стене. — Способ нанесения рисунка — волшебный. Если картину меняли, должны остаться следы. Вам лучше с колдуном поговорить.

— Будь другом, отведи к нему!

Колдун жил затворником в самой далёкой и тесной пещерке. Белая борода начиналась от самого входа и была уложена в несколько колец по периметру норки-комнатушки. Седая мега-мочалка росла из тощего остренького лица, покрытого глубокими морщинами. Колпак и мантия дополняли портрет мага.

— Пришёл ко мне спрашивать про незаконченную залу, — проскрипел колдун, когда солдат занёс ногу над порогом.

— Да, здравствуйте, я Ни...

— Знаю, кто, зачем и куда, — старик махнул костлявой рукой. — Не трать времени. Ответ: да, рисунок изменялся несколько лет назад. Читаю будущее. Склоняюсь к необходимости помочь. Соединив все причинные места на картине, получишь подсказку. Всё, иди. Буду держать за тебя пальцы.

Колдун показал нитку, на которой висела гроздь серых сухих пальцев.

Лавочкин поспешил ретироваться.

— А что это за пальцы? — поинтересовался он у гнома-проводника.

— Это священный амулет нашего рода — настоящие пальцы Страхенцверга. Они светятся в темноте и приносят удачу тому, за кого их держат.

— Отличная новость, — хмыкнул Коля. — Хоть на конкурс везунчиков записывайся.

Глава 18. Места знать надо, или Пророчества о Белоснежках

Гномы с готовностью исполнили прихоти Николаса Могучего, принесли в незаконченную залу стол и стул, отыскали проворного художника.

— Сможешь перенести картину со стены на бумагу? — спросил его Коля.

— Завсегда легко, — рисовальщик поклонился. — У господина героя отменный вкус. Поздние работы Страхенцверга отличаются особой экспрессией и смысловой наполненностью.

— По-моему, они столь же отвратительны, как и ранние, — прервал Лавочкин льстивые речи художника. — У меня есть особая просьба. Сделай изображение светлым, почти бледным.

Солдат постеснялся сформулировать более конкретную задачу.

— Сколько тебе понадобится времени? — поинтересовался он.

— С учётом того, что нужно изготовить краски, неделю.

— Долго. Можешь нарисовать чёрно-белый эскиз?

— Да, за сутки.

— Остановимся на этом варианте. Пиши грубо, главное — пропорции.

Следующие сутки Коля провёл в ожидании. Он не стал мешать художнику, слонялся по пещерам, подсобил нескольким гномам, таская тяжести, поискал Хельгу. Она занималась изучением древних скрижалей и разговаривала со старейшинами.

Зато Палваныч был весь к услугам солдата. Козлёнку отвели отдельную комнатку, принесли свежей травы, налили воды.

— Отлично устроились, товарищ прапорщик, — сказал Лавочкин.

Дубовых непонимающе поморгал, уплетая одуванчики.

Солдат прогулялся с козлёнком на поверхность, к водопаду. Палваныч побегал по лугу, Коля выкупался в озере, ныряя до каменистого дна и доставая красивые разноцветные голыши. Наплававшись вдоволь, сел на берегу обсыхать.

Лавочкину было не особо весело. Он наблюдал за резвящимся прапорщиком и вдруг подумал, что скучает по разговорам с ним, по тупизмам Дубовых, по своим попыткам подколоть начальника.

Козлёнок словно почувствовал настроение солдата, подошёл к нему, ткнулся в плечо. Коля погладил земляка по рогатой голове и как-то непроизвольно заговорил с ним, тренируя умение приврать:

— Давайте-ка, товарищ прапорщик, я доложу вам текущую оперативную обстановку. Нас с вами послали за Барабаном Власти, довольно мощным магическим артефактом. Много веков назад великие волшебники сделали несколько таких волшебных инструментов. Три штуки отдали эльфам, семь барабанов достались гномам, а девять получили люди. Волшебные артефакты гарантировали хозяевам победу в сражении, поднимая боевой дух войск на небывалую высоту. Но в пещерах Темномырдора нашёлся умник, который смастерил супербарабан, подчиняющий себе остальные. Вот представьте. Спят люди, гномы, эльфы, никого не трогают. А этот умелец у себя в замке начинает бить в свой Барабан Власти. И мгновенно все девятнадцать барабанов повторяют удары главного! Спящие вскакивают, как солдаты во время ночной побудки, хватаются за оружие, и всё такое. В общем, устали три народа, стали подозревать друг друга в нечестном использовании барабанов. Вспыхнул ряд войн. Были разрушены города, вытоптаны посевы, завалены пещеры, а уши эльфов стали самым модным украшением воина-гнома. Что обиженные эльфы вешали на свои доспехи, я, пожалуй, не скажу. Потом стало ясно, что бедокурит тот умник, сварганивший Барабан Власти. Разведчики разузнали, мол, в Темномырдоре готовится Апокалипсический Удар — удар в Барабан Власти, нанесённый с использованием особой техники после многодневного выбивания сверхзамороченного ритма. Апокалипсический Удар должен многократно усилиться «младшими» барабанами. Люди, гномы и эльфы съехались на совет и постановили уничтожить свои барабаны, а потом пойти и поставить темномырдорского умника на место. Что и сделали. Отобрали барабан, закрыли его за семью печатями, а умельца посадили в тюрьму, запретив до конца своих дней изготавливать музыкальные инструменты. Слишком необузданный талант выказал.

— Ме, — удовлетворённо произнёс прапорщик.

Лавочкину стало неуютно, слишком уж Палваныч верил его брехливым экспромтам.

Потом прилетел Вран, так что в подземелье Лавочкин вернулся с пополнением.

За ужином Страхолюдлих поблагодарила Колю.

— Вран чувствует себя неловко в пещере. Если бы не вы, он бы не решился сюда пробраться. Он не заметил ни одного человека в Драконьей долине. Значит, ваши неизвестные преследователи либо безнадёжно отстали, либо не люди.

Ни солдат, ни графиня не знали, что Мор и Брань всё ещё сидели возле спящего дракона.

— Интересно, где Марлен с Шлюпфригом? — пробормотал Лавочкин.

— Пса в башмаках ворон тоже не видел, — сказала Хельга.

Коля поделился с ней удачами минувшего дня. Она сдержанно порадовалась.

После застолья гномы устроили потешные игрища.

Мужчины разделились на две команды и начали действо, которое солдат мысленно окрестил невесёлыми стартами. Состязания носили характер жестоких испытаний. В программу входили бег с препятствиями, драка на затупленных кирках и игра, напоминающая регби, только вместо мяча бородачи орудовали гранитным булыжником.

На всём протяжении невесёлых стартов Лавочкина не покидало ощущение, будто он смотрит большой американский мультфильм. Герои получали сокрушительные удары, падали, влетали в стены, попадали в «коробочку» между соперниками, ловили гранитный «мячик», но никто не остался лежать бездыханным. Все проворно поднимались на ноги, встряхивались и снова кидались под раздачу.

— Мы очень сильные, — пояснил довольный эрцгерцог.

Женщины не отставали от мужчин. Некоторые из них участвовали в «регби» наравне с бородатыми игроками, причём демонстрировали куда более крутой нрав.

Болельщицы разделились на пары и во время небольших перерывов между таймами провели чемпионат по бою на скалках. Маленькие барышни показали филигранное владение этими кухонными инструментами, нанося друг другу серии жесточайших ударов. Проигрывала отступившая либо потерявшая равновесие.

Победила Пфердхен. В финале противница сломала об неё обе скалки, а потом получила лёгкий нокдаун. Коля понял, что ему сказочно повезло, когда он отмазался от романа с каштанововолосой девочкой. Вполне вероятно, что прошлая ночь оказалась бы для него последней.

Вопреки ожиданиям солдата, олимпиада закончилась без скандалов. Проигравшие поздравляли победителей, те не кичились достижениями. Лавочкина забавляла и слегка пугала эта идиллия. Он сам неоднократно дрался и играл в силовые игры, но здесь бы его покалечили в самом начале соревнований. «Как же хорошо, что они такие суеверные и уважительные», — подумал он.

Хельга Страхолюдлих была счастлива. Ей в обретённых родичах нравилось решительно всё.

Пфердхен подскочила к солдату.

— Своё первое место я посвящаю тебе, Николас! — воскликнула она. — А остальные свои места я могу посвятить тебе в уединённом гнёздышке. Его мне уступила подруга. Так как?

Объятый ужасом Лавочкин соврал, что должен всю ночь бдеть в незавершённой зале, и, успешно сымитировав огорчение, отказался от щедрого предложения гномихи-терминаторши.

Раздобыв матрас и одеяло, Коля в самом деле улёгся возле трудящегося над эскизом художника. Скучающий маэстро разговорил солдата, хотя сфера интересов рисовальщика и отличалась изрядной оригинальностью.

— Господин Николас, — обратился он к Лавочкину. — Моя работа значительно ускорилась бы, если бы вы сочли возможным рассказать о каких-нибудь досадных случаях. Меня сильно вдохновляют истории реальных людей об обстоятельствах, в которых им было ужасно стыдно. Порадуйте меня чем-нибудь гадким.

По-настоящему стыдно Лавочкину бывало нечасто.

Навскидку он вспомнил, как на втором курсе сильно обидел преподавателя культурологии. Его имя и отчество солдат уже не помнил. Такое часто случается, когда у человека смешная фамилия. Культуролога звали Скоморохов.

Скоморохов был натурой одухотворённой и имел внешность херувима пенсионного возраста. В тот памятный день препод пришёл на лекцию в прекрасном расположении духа, объявил тему: «Введение на Руси азбуки Кирилла и Мефодия».

Поток записал тему и с чувством выполненного долга предался разговорам. В аудитории воцарился привычный гул. Скоморохов заговорил громко, не обращая внимания на шум. На лекциях преподаватели вели себя подобно гоголевскому Хоме Бруту, разве только не чертили мелом защитного круга. Читали материал, как тропарь, зато уж на экзаменах отыгрывались.

Коля развлекал соседок едкими комментариями в адрес «Скомороха» и его лекции. Препод веско чеканил слова:

— Важнейшим событием в становлении русской культуры стало изобретение азбуки...

И тут шум сам собой стих, такие замирания случаются довольно часто, и на всю аудиторию раздался голос Лавочкина:

— Морзе!

— Морзе?.. — растерялся Скоморохов. — При чём тут Морзе?

Он медленно пал с культурологических высот на бренную землю.

— Вон! — закричал рассерженный препод, топая ногой. — Если вы не окончательный хам, то принесёте мне свои извинения. А сейчас — вон!

Через пару дней Коля вечерком явился на кафедру культурологии. Скоморохов сидел в кабинете один.

— Здравствуйте, я принёс...

— Что?

— Ну, вы сказали принести извинения, — напомнил Лавочкин, выставляя на стол водку и скромную студенческую закуску.

— А... Ну, садитесь, — стареющий херувим полез в шкаф за стаканами...

Вот за эту всю историю Коле почему-то было нестерпимо стыдно. Даже нос чесался, когда он её вспоминал.

Художника откровения Николаса не вдохновили. Солдат погряз в объяснениях, что такое академия, кафедра, азбука, Кирилл, Мефодий, Морзе и культурология. В конце концов рисовальщик забраковал сам сюжет:

— Вы уж меня простите, господин герой, но я не вижу ничего постыдного в вашем поступке. От всех этих сложностей голова кругом идёт. Я бы этого вашего Шутмана поколотил бы. Воистину говорят, герои идеальны. Мне бы про убийства, про насилие всякое.

— Тут я тебе, извини, не помощник.

«Чувствуются гены маньяка-предка, — подумал он. — Черпать вдохновение в мерзостях...»

Лавочкин отвернулся и заснул.

Через несколько часов бородач разбудил Колю — репродукция пыточной вакханалии была готова.

— Безупречная копия, — оценил солдат, сличив изображения. — Даже жалко будет по такой черкать.

— Черкать?! — красные глаза гнома чуть не выскочили из орбит.

— Я должен соединить линиями все причинные места.

— И какой извращенец вас надоумил?

— Ваш мудрец. Длиннобородый.

— Ой, тогда конечно... — маэстро сник, но тут же воскликнул. — Подождите! Я принесу несколько листов тонкой бумаги. Мы наложим их на картинку и начертим всё, что вас интересует.

Сказано — сделано.

Коля склонился над иллюстрацией, покрытой белым прозрачным пергаментом, и кумекал, как бы исполнить предписанное. Художник вовсю сопел на матрасе. Помучавшись, Лавочкин повёл карандаш по периметру. В результате получилась замкнутая кривая.

— Вылитая карта, — хмыкнул солдат. — Только есть ли такая страна, и куда идти-то? Соединить все точки... Нет, ну, это глупость. Тут их двадцать четыре, я всё заштрихую, их соединяя. Хотя... Стоп! Вот же ещё одно, двадцать пятое причинное местечко!

Примерно в центре свеженарисованной страны обнаружилась последняя точка.

— А вот и цель! — торжествующе завопил Николас Могучий. — Картографа мне!

Художник ответил громким храпом.

Утром, а времена суток в пещере объявлял специальный служитель, Лавочкин походкой Петра Первого внёсся в трапезную залу.

— Ахтунг! — он бухнул на стол широкую прозрачную бумажку с жирно обведёнными контурами и главной точкой. — Полцарства тому, кто скажет, что это за место.

Гномы сгрудились вокруг карты, заспорили, но без всякого толку.

— Пропустите, черти! — прикрикнул эрцгерцог.

Толпа расступилась. Он прищурился, покрутил рисунок вокруг оси, покачал головой. Перевернул пергамент и снова покрутил его.

— Ерунда какая-то, — пробурчал он. — Верхняя часть весьма похожа на Дробенланд, а вот нижняя сильно смахивает на Чёрное королевство.

Коля осторожно поинтересовался:

— Тогда, может быть, это Дробенланд и Чёрное королевство вместе?

— Верно!

— Тогда держи полцарства! — Лавочкин разорвал лист и протянул кусок гному. — Чего ты так смотришь? У меня ещё есть!

Он достал из кармана новый пергамент.

— Итак, страну мы определили. Теперь точка. У вас настоящие карты есть?

Карты нашлись.

Двадцать пятым причинным местом оказался Мраморшвиммер[1]. То обстоятельство, что он располагался на территории Дробенланда, обрадовало солдата, ведь соваться в Чёрное королевство ему совсем не улыбалось. Пункт назначения стоял почти на границе. «Зато гляну на вотчину Дункельонкеля с безопасного расстояния», — подумал Коля.

После завтрака, на котором отсутствовала Хельга, парень спросил у эрцгерцога, где она.

— Читает, сердешная. Без отрыва, — вздохнул тот. — Восполняет пробелы.

— Ну-ка, пойдём к ней.

Гном привёл Лавочкина к дверям одной из квартирок, сам почтительно остался в коридоре.

Страхолюдлих дремала, сидя с фолиантом на коленях и верным Враном на спинке кресла.

— Графиня, — позвал солдат, дотрагиваясь до её плеча. — Графиня, завтра утром выдвигаемся. Отдохните, как следует, а то на вас лица нет.

Страхолюдлих взяла Колю за руку.

— Подождите, барон, — она потёрла лоб тонкими пальцами. — Есть проблема.

— Какая?

— Я не могу идти дальше. Моё место здесь. Во всяком случае, сейчас.

— Почему?

— Пророчество. Я читала свитки. В них всё предсказано! Даже цвет моей одежды — «странник в тёмно-синем»! Страхенцверги ждали именно меня. Они попросту не отпустят.

— А товарищ прапорщик?

— Лучше ему остаться со мной.

— Э, нет, — возразил солдат. — Я вам Палваныча не оставлю. Он хоть и козёл, но самый близкий мне человек.

— Подумайте, Николас, — в отчаянье заговорила Хельга, — как вы с ним управитесь, когда вас настигнут убийцы? А если бой? А если придётся бежать или прятаться? Лучше раздобудьте ингредиенты для противоядия и возвращайтесь.

Лавочкин взвесил все «за» и «против». Он давно хотел избавиться от лишних спутников, в особенности от товарища прапорщика. А тут и Тилль Всезнайгель появится. С ним-то дела пойдут веселее.

— Да, вы правы, графиня. Берегите нашего Пауля.

Коля вышел из её покоев.

— Если барону ничего не надо, то я предпочёл бы отлучиться поработать, — сказал эрцгерцог.

— Да-да, спасибо. Завтра я ухожу и не стану вас больше стеснять, — задумчиво проговорил Лавочкин. — А чем вы занимаетесь?

— Тем же, чем занимались в века пращура Страхенцверга. Добываем железо из руды. Белоснежка шутить не любит.

— Да кто она такая?

— О, она — соль наших слёз, сахар наших сладостей, перец наших острот, — распевно произнёс гном. — В пророчествах, найденных совсем недавно, встретилась история о девушке, которая... Можно, я всё-таки пойду в забой? Вечером вы обязательно услышите это драматическое предсказание!

Эрцгерцог побежал на кривых ножках в глубины пещеры.

День снова протёк бездарно. Гномы вызвались постирать Колину одежду. Он облачился в военную форму, отдал местные шмотки прачкам. От безделья перебрал автомат, повздыхал, мол, вот бы вернуться в полк — пусть служить и не хочется, главное, домой.

Цапнутый младенцем палец распух и болел. Лавочкин пожалел, что не перевязал его, перед тем как выпачкаться в смазке. Возясь с оружием, солдат много размышлял над текущим положением: «Марлен послала весточку Всезнайгелю. Колдун скоро должен появиться, если только не отлучился по каким-нибудь делам. Это вероятно, но нежелательно.

Нужно докопаться до Барабана Власти... Спрятанного Всезнайгелем! Как отнесётся Тилль к тому, что я пообещал магический артефакт преступнику Рамштайнту? А пусть и плохо отнесётся! Тогда с него — новый план. Знамя N-ского полка должно вернуться на Родину!

Теперь Шлюпфриг и Марлен. Подозрительно долго их нет. Ха! Они же пошли за нами! То есть нарвались на спящего дракона. Ну, у Марлен были припасы, пару суток протянут, а там и ящер проснётся. Ёлки-ковырялки!

А убийцы? Если они взяли след, значит, сидят сейчас вместе с Марлен и Псом в сапогах перед дрыхнущим дракончиком!..»

Коля ошибся. Мор и Брань куковали у забаррикадированного выхода вдвоём. Ни красавица Всезнайгель, ни двуликий Шлюпфриг в штольню не спускались.

Вечером Коля узнал историю Белоснежки. Разумеется, из длинной эпической песни в исполнении певца с высоким голоском.

Бородатый певец начал издалека. Вкратце сюжет был таков.

Пятьдесят веков назад жил король, у которого была дочь — белокожая красавица со смоляными волосами. За цвет кожи её прозвали Белоснежкой. За цвет волос — Черноголовкой. Все любили Белоснежку-Черноголовку, отец души в ней не чаял, ну и прочая такая лирика. Вскоре король решил жениться повторно.

Странное дело, кстати. Да, не стар. Да, женщинами интересуешься. Но жениться-то на кой?!

Монарх нашёл себе красивую, но бессердечную жену. То ли в людях слабо разбирался, то ли выбирал не умом, а чем пониже. Новая королева сразу невзлюбила Белоснежку. У злой мачехи был пунктик, она не терпела женщин красивее неё. Для выяснения того, кто на свете всех милее, у королевы было волшебное зеркальце.

Как оно работало? Спросит его хозяйка:

Ну-ка, зеркальце, скажи,

Всех, в натуре, заложи:

Я ль на свете всех красивше?

Я ль всех в рейтинге повыше?

А зеркало подумает-подумает да ответит:

Ох, боюсь, меня расколешь,

Но ты пятая всего лишь.

Для улучшения положения в рейтинге топ-моделей у злодейки была так называемая чернавка — служанка, уроженка востока, которая носила чёрные одежды и скрывала своё лицо, оставляя лишь полоску для глаз, везде ходила с мечом и умела исчезать в облаке дыма.

Зеркало называло имена и показывало лики, а чернавка растворялась в ночи, дабы подкрасться к ничего не подозревавшей жертве и скорректировать топ-лист.

Таким незамысловатым способом мачеха Белоснежки вышла на второе место. Воцарению на пьедестале мешала лишь падчерица. И вот поздним весенним вечером чернавка по наводке волшебного зеркальца проникла в спальню девушки. Белоснежка сочиняла стихотворение о цветке вишни, символе недолговечности красоты, который нынче радует взор, а завтра заплачет слезами лепестков. Убийца растрогалась и не стала умерщвлять принцессу. «Беги, дось белого варвара, — сказала она на ломаном немецком. — Инасе масеха предаст тебя умерсьвлению».

Белоснежка взяла самое дорогое — отцовы векселя и фамильные драгоценности, и покинула дворец. Брела долго, пока не упала на пороге пещеры, где жили семеро гномов. Маленький горный народ тогда много экспериментировал в сфере построения коллективов, стремясь установить, какое количество гномов в общине является самым оптимальным.

У семерых гномов дела не ладились. И выработка низкая, и постоянные конфликты... Но стоило прийти Белоснежке, показатели общины резко повысились: темпы добычи руды взвинтились, межличностные отношения наладились. На радостях поселенье назвали Большой Восьмёркой.

Позже гномы пытались воспроизвести схему «семь мужичков — одна дамочка», но общины неизменно разваливались. Мудрые теоретики не скоро поняли свою ошибку. В схеме «7+1» та самая «1» должна быть человеком, а не гномихой, иначе начинается банальное соревнование за место в постели.

Человеческая красавица Белоснежка стала для семерых гномов идеей, а не самочкой. А идейный гном роет в два раза быстрее и совестится в два раза сильнее.

Такова была эра модерна в гномьей цивилизации. Через десять веков, правда, гном и женщина родили Страхенцверга, показав подземному миру, что с идеей можно и переспать. Это уже получался натуральный постмодерн.

Слушая эпопею о Белоснежке и схеме «7+1», Коля пригорюнился, на него вдруг сошло озарение. Стало жаль, что человеческая женщина Россия попала к семерым богатеньким гномам именно в эпоху постмодернизма.

Вторым слоем легла всё крепнущая и крепнущая тоска по дому.

Но настало время следующей песни — песни об обретённом пророчестве.

Была пещера, где жил большой гномий род. Он славился целыми плеядами учёных, мастеров и книжников. В катакомбах этого рода находилась самая богатая библиотека подземного народа. Там были собраны не только увековеченные на бумаге летописи и эпосы, но и все известные гномам предсказания. Не нашлось только предсказания того, что случится землетрясение, и своды пещеры обрушатся.

После катастрофы другие семьи, скорбящие о погибшем роде и понимающие важность накопленных им знаний, выделили по несколько гномов, которые занялись раскопками. Работы продолжались почти целый век. И всего пять лет назад маленькие трудяги добрались до библиотеки.

Там, в числе прочих пророчеств, отыскался «Прогноз о Белоснежке».

«Раз в пять тысяч лет, — гласил этот документ, — к гномам приходит Она. Её миссия — развитие. Вспомним последнюю, давшую нам Идею. Никто не помнит, но до Неё приходила Другая, чёрная кожей, но белая власами. То была дочь южного короля-альбиноса, управлявшего племенами пигмеев. Она дала нам Танец. Зрите новое откровение! Скоро, скоро придёт Следующая! Третья — бела и кожей, и волосами. Она даст нам Цель. Это ключевой момент нашей истории. Следуйте за Белоснежкой и обрящете счастье. Не признав её, ввергните себя в пучину Тьмы, а именно...»

Далее следовал список страшных мук куплетов этак на семнадцать.

Бородачи с тревогой восприняли содержание предсказания. Неизвестный пророк предрекал многие беды, которых можно избежать, лишь приняв Цель.

Два года спустя в один гномьих городов спустилась милая девушка во всём белом. На молочном фоне краснели пятна крови. В плече торчала стрела.

— Я пришла дать вам Цель, — пролепетала девушка синеющими губами и упала без чувств.

Гномы выходили новую Белоснежку. К ней съехались старейшины всех родов.

— Дорогие мои, — обратилась к ним Белоснежка. — Наша с вами цель — рай под землёй. Посмотрите вокруг себя. Вы ютитесь в тёмных, хмурых пещерах, едите невкусную пищу, пьёте бодягу. А ведь вы — гномы. Народ с древнейшей историей и особым путём. Вы достойны лучшего.

Подземным жителям понравились её слова. А она продолжила:

— Довольно узких мрачных пещерок! Гномы будут жить в светлых весёленьких пещерищах! — тут Белоснежку надолго перебили аплодисменты и крики. — Но дорога к счастью лежит через тернии усилий, горы трудностей, овраги потерь. Испокон веку вы добываете руду, льёте и куёте железо. Только в каких объёмах? Лишь бы прокормиться. Наша задача — не только прокормиться, то есть выжить. Наша задача — добиться достатка каждого члена гномьего общества! А для этого необходимо больше добыть, вылить и выковать. Выручив больше денег, мы улучшим жизнь.

Так и решили. Белоснежка ездила по разным пещерам, устанавливала нормы выработки и план. Вносила революционные предложения по изменению производственных процессов. Гномы выдавали рекордные показатели, девушка занималась реализацией железа. Деньги, впрочем, тратить не торопилась. «Улучшения мгновенно не случаются, — объясняла она. — Сначала накопим задел, а потом приступим к финальной части нашего плана. Столица гномьего рая уже строится!»

Коля Лавочкин слушал песенный рассказ, думая сразу о трёх вещах.

Во-первых, спеть такую галиматью, да ещё и в рифму — это надо быть гением. В устах бородатого Орфея даже текст пророчества звучал художественно.

Во-вторых, в мозгах назойливо крутилась фраза из учебника истории: «переход от общинно-родового строя к капиталистическому».

В-третьих, ужасно хотелось спать. Слишком уж длинной и монотонной была песня.

Зато сон солдата накануне нового похода выдался на редкость крепким.

[1] Mramor – как ни странно, мрамор, а Sсhwimmer – поплавок.

Глава 19. Синдром жертвы, или Что наша жизнь?..

Колю провожали Хельга, Палваныч и Вран. Все вместе вышли из-за водопада к озеру. Козлёнок принялся бегать по лугу. Ворон расправил крылья, полетел на разведку. После пещеры горного народца утреннее солнце воспринималось особенно радостно.

— Вы уж поосторожнее, Николас, — сказала Страхолюдлих. — Без моей магии вам будет труднее.

— Живы будем, не помрём, — ответил Лавочкин. — Главное, товарища прапорщика берегите.

Вернулся Вран.

— Всё спокойно.

Солдат кивнул графине и зашагал вдоль гладкой скальной стены. Жаль, не забраться, ведь наверху Дробенланд.

В обход так в обход. Двигаясь рядом со стеной, парень гарантированно выйдет к родильной драконьей поляне. Он не зря выбрал такой маршрут. Если четыре всадника крадутся по его стопам, то он на них не наткнётся.

На Колином плече висел мешок с военной формой, флейтой и верным автоматом. В кармане лежала карта.

Протопав полдня, Лавочкин вдруг остановился как вкопанный и стукнул себя по лбу.

— Балда! Хельга могла бы сделать рейс наверх! Метнулись бы с ней на метле.

Нет, поворачивать оглобли не хотелось. Рядовой сел на травку, приготовил курятинки с элем. Поел и откинулся, млея после сытного обеда и смотря вверх, на прикрытый дымкой зелёный краешек Дробенланда.

Через пару минут Коля заметил чёрную точку. Она быстро увеличивалась. Что-то падало. Когда парень различил крутящуюся в воздухе фигурку оленя, откуда-то из леса, совсем рядом с тем местом, где валялся Лавочкин, стремительно поднялся огромный дракон. Он мгновенно подлетел к обрыву и поймал тушу несчастного. Солдат услышал, как с жутким звуком сомкнулись зубы на теле оленя.

— Да, пожалуй, моя недогадливость спасла мне жизнь, — пробормотал Коля, провожая взглядом дракона. — Тут бы нас с графиней и схрямкали. Пешком безопаснее.

Дальше рядовой шёл настороже, без приключений. Лавочкин копчиком чуял, что драконы за ним наблюдают. Наверное, считают слишком мелкой добычей. Солдат никогда бы не поверил, скажи ему кто-нибудь, что спрятавшийся в лесу ящер может быть незаметным, как мышь. А вот может!

Под вечер Коля совсем утомился и стал подыскивать убежище на ночь.

За этим занятием и застали его вырвавшиеся на свободу Мор и Брань.

Когда дракон-младенец проснулся, они, дождавшись темноты, двинулись вдоль стены навстречу Лавочкину. По понятным причинам они не хотели углубляться в долину. Зато выбранное наугад обходное направление оказалось удачным.

Убийцы весь день отсиживались в старой медвежьей берлоге. В сумерках возобновили путь. Не минуло и пяти минут, и впереди замаячил Николас Могучий!

Мор не стал мудрить и метнул в барона чарами оцепенения.

Рядовой Лавочкин застыл, будто статуя.

— Необычайное везение, Брунхильда! — прошептал Мор. — Хватаем его и тащим в берлогу.

Солдат оставался в сознании, всё видел и слышал. Правда, кроме листьев на траве и пыхтения похитителей ничего интересного не было.

Раскоряченная Колина фигура цеплялась за ветки и не влезала в убежище.

— Ладно, кладём тут, — прошипел Мор.

Брань приставила к глазу пленника нож. Её партнёр накинул на шею жертвы удавку и снял чары.

Тело Лавочкина обмякло, и тут же затянулась удавка, оставляя минимальную возможность дышать. Нож также принуждал сохранять лояльность.

— Лежи спокойно, — сказал Мор.

Он быстро связал солдата. Коля молчал, сберегая дыхание.

— Теперь поговорим.

Удавка ослабла, нож исчез. Солдат сел, разглядывая Мора. В густых сумерках очертания убийцы словно размывались, сжимаясь. Лавочкин поморгал. Эффект растворения пропал.

— Э! Да мы встречались! — пролопотал парень. — Я спрашивал у вас дорогу, когда ехал к перевалу! Кто вы?

— Не важно, — отрезал Мор. — Где твой подельник?

— Какой подельник?

— Пауль.

Коля постарался сосредоточиться: «Соображай, соображай! Это те самые убийцы, хоть и не четверо. Раз. Ты им нужен, пока они не найдут Палваныча. Два. Назовёшь им место, убьют. Три».

— Ах, Пауль! Мы с ним расстались.

— Где он?

— Он не сказал, но я иду к нашему общему знакомому, который знает...

— Не ври нам.

— Я не вру!

— Где живёт знакомый?

— В Дробенланде.

— Проклятье! — Мор обратился к Брани. — Тащить его с собой? Или выполнить половину задания прямо здесь?

— Э-э-э, — Коля отполз в сторону. — Без меня вы ни в жисть не найдёте Пауля. Он сменил внешность. Мы слышали, что вы идёте за нами... Кто же вас нанял?

— Не важно.

— А за что?

— Не важно.

— Как это не важно? Я не делал ничего страшного! Я никого не убил, не ограбил, не обманул! За что?!

Вмешалась Брань:

— Скажи ему, Морген.

— Есть правила, Брунхильда, — нахмурился Мор.

— Мы почти все нарушили, — пожала плечами женщина.

— Говори ему сама.

Брань так и поступила.

— Барон Ференанд фон Косолаппен мстит тебе за покушение на его убийство и обвиняет в связи с нечистой силой. Что ты на это возразишь?

— Эй, — одёрнул спутницу Мор. — Мы не судьи, а палачи.

— Но мы, дьявол тебя побери, не истребляем невиновных!

— Мы никогда не собирались убивать этого Ференанда, — произнёс Коля. — Он сам собирался нас убить, подозревая в нелепом шпионаже. Что касается чёрта, то за товарищем прапорщиком действительно увязался молодой бесёнок по имени Аршкопф. Существо незлобивое, послушное...

— По твоим словам, вы ангелы, а не люди, — ухмыльнулся Мор. — А как быть со смутой у Лобенрогена? А заклятье, наложенное на Ади?

— Вот с крестьянами получилось некрасиво, согласен, — Лавочкин потупился. — А с Ади — чистое недоразумение. Пацан вошёл в транс, хотя его туда никто не звал. Заметьте, с ним ничего не случилось. И вообще... Мы с Паулем попали в ваш мир случайно. Я так понял, вы не простые висельники, готовые за деньги умерщвлять направо и налево. Тогда поверьте, я не преступник.

Солдат замолчал, удивляясь своему порыву. Где это видано, чтобы наёмные убийцы прислушивались к таким слабым доводам жертвы?

Как там бывает в кино? Перекупить!

— Сколько вам заплатили? — спросил он.

— Четыре килограмма золота.

— Ого! — Коля оторопел. — Ну... Я могу дать вам куда больше.

К его удивлению, Мор и Брань не поспешили отвергнуть грязное предложение.

— Хм... — Мор явно заколебался. — И сколько?

— Полный подвал драгоценностей! — выпалил солдат.

Он весьма кстати вспомнил о сумасшедшем Юберцауберере и его злате-серебре.

— Слишком хорошо звучит для правды, юноша. А сейчас — спи, — Мор совершил мягкий пасс рукой.

Лавочкин почувствовал, как на него наваливается приятная истома, и забылся.

Очнулся он глубокой ночью. В берлоге. Убийцы сидели снаружи, у костра, и азартно спорили. Мор то и дело вскакивал, начинал вышагивать, потом снова плюхался на место.

Коля пощупал связанными руками нагрудный карман, в нем что-то захрустело. Это означало, что прачки, стиравшие камзол, его не проверили. Наверное, у гномов просто не бывает карманов. А в кармане Лавочкина лежала волшебная травка разруби-любые-путы.

«Надеюсь, при стирке она не теряет свойств», — подумал солдат, выуживая щепоть. Он разжевал травку, и она подействовала!

Верёвки развязались и упали. Теперь открывалось две дороги: убежать или... остаться.

«Да, да, Колян, — размышлял парень, — взять и остаться. Эта парочка не так проста... Не пришили сразу, задумались о сделке, значит, есть возможность переубедить. Рискованно? С одной стороны, да. А с другой, с ними спокойнее путешествовать. Обеспечат магическую защиту, которой мне так недостает. Попробуем нагло поблефовать. В духе Палваныча! У товарища прапорщика есть чему поучиться».

Солдат достал из мешка флейту, тихо выбрался из берлоги и сыграл три ноты.

Эффект был красивейший, наёмные убийцы раскатились друг от друга, разворачиваясь в кувырке на звук флейты, и замерли в боевых стойках.

— Давайте-ка, перекусим, люди добрые, — Коля радушно показал на свежие аппетитные порции. — Не бойтесь, я не сбегу.

Мор и Брань молча вернулись к костру.

— Как вы понимаете, — Коля придвинул к ним тарелки с цыплятами, — самым логичным моим поступком после досрочного пробуждения и избавления от пут было бы нанесение предательского удара вам в спину. Но это, знаете ли, не в моём стиле. Я предложил вам сделку. Вы когда-нибудь не выполняли задания?

Мор кивнул.

— И что тогда?..

— Мы возвращали плату и извинялись.

— Ну, подвал, напичканный золотом, в обмен на вшивые четыре килограмма, по-моему, неплохая альтернатива. А если бы вы ещё завязали со своим бизнесом, то цены бы вам не было.

— С чем бы мы завязали? — спросила Брань.

— А! — спохватился Лавочкин. — Слово не из вашего мира. Я имел в виду, бросайте своё ремесло.

— Это невозможно, — сказала Брань. — Мы должны добывать золото... не для себя.

— Несущественно, — вмешался Мор, бросая многозначительный взгляд на спутницу. — Мы с Брунхильдой долго спорили. В общем, мы согласны. Но учти, если ты нас попытаешься надуть...

— Ясно-ясно, — перебил солдат. — А теперь пора кушать, а то цыплята совсем остынут.

«Вот так, — говорил он себе, поедая бёдрышко, — понаглее, Колян, понаглее. Не ты ли победил дракона, великана, рыцаря и ещё кучу народа?» Лавочкин украдкой улыбнулся своей хвастливой мыслишке.

Поснедав, Коля и убийцы отправились к штольне. Драконы уже начали своё еженощное пиротехническое шоу, но рядовой не стал отвлекаться на чтение новостей. Зато алые всполохи отлично освещали дорогу.

Незадолго до рассвета путники вышли на родильную поляну. Ряды яиц белели в темноте, отражая слабое холодное сияние молодого месяца — тонкую издевательскую улыбочку луны.

— Судя по тому, что вы бродили по долине, дракончик проснулся, — сказал солдат.

— Ага, но как мы замучились ждать этого соню! — ответила Брань.

— Значит, вход свободен. Идёмте.

Мор и Брань топали значительно медленнее Лавочкина. Он регулярно останавливался, поджидая их и обозревая окрестности. Вопреки Колиным опасениям драконы не подняли тревоги.

Потом было восхождение, ночёвка у Красной Шапочки, покупка лошадей в деревеньке, перевал и путь по Дриттенкёнихрайху к Дробенланду.

Погода разительно отличалась от той, к которой Лавочкин успел привыкнуть в Долине драконов. Там было сухо и солнечно, а здесь то и дело моросил дождь, дул неприятный ветер и дорога норовила превратиться в грязное месиво.

Вечером Коля и его несостоявшиеся убийцы въехали в скромное, ничем не примечательное селение, разместились на постоялом дворе.

Они сидели в трапезной, греясь и утоляя голод. Парень занимался грустным самоанализом. Устал он. Налазился по шахтам, наскакался на коне. По всем параметрам получалось, что беготня по сказочному миру — не курортный тур. Задолбался, в общем. Дойдя до самой печальной кондиции, рядовой Лавочкин приготовился, по обыкновению, вытянуть себя из болота депрессии, скомандовав любимое «Взбодрись!», но этого не потребовалось.

В трапезную вошла Марлен Всезнайгель. По-походному чумазая, но неизменно прекрасная.

Коля расцвёл в радостной улыбке, выскочил из-за стола.

— Марлен!

Она заметила солдата, зашагала к нему.

— Как ты? Где? Почему не догнала? — Лавочкин осыпал девушку бессвязными вопросами.

— Вот и догнала, — рассмеялась она. — Это твои друзья?

— Ну... спутники.

— Морген, — представился убийца. — А это моя сестра Брунхильда.

— Марлен Всезнайгель.

— Садись скорее, — Коля пододвинул стул. — Где Шлюпфриг?

Девушка опустила плечи, сцепила пальцы.

— Мы с ним... Я... Ушёл он. Навсегда.

— А снятие заклятия? — пробормотал парень.

— Он решил оставить всё по-прежнему. Я его обидела, Николас. Он убежал, я догнала. Он снова... Вот отчего я так задержалась. Нет, он не хотел слушать.

Марлен закрыла лицо руками.

— Не плачь, — ласково сказал Лавочкин и крикнул трактирщику. — Эй, воды! Будьте любезны...

— Пожалуй, мы пойдём в комнату, — проговорил Мор.

Убийцы откланялись. Мальчишка-служка принёс бокал воды.

Девушка постепенно успокоилась.

— Извини, Николас, — она виновато улыбнулась. — А ты-то как? Разыскал Барабан?

— Пока нет, — развёл руками солдат. — Зато в Драконьей долине отыскал подсказку. В пещере Страхенцверга. Новый ориентир - Мраморшвиммер.

— Ну, надеюсь, тебе повезёт.

— Нам повезёт. Ты же поедешь со мной?

Марлен задумчиво покрутила локон. Без кокетства, неосознанно так покрутила.

Потом потрогала кошелёк, висящий на поясе.

— Хм... Нет смысла возвращаться в Пикельбург — Рамштайнт наверняка на меня зол. В его городе нельзя ничего сделать тайно. Остаётся либо катиться к папаше, которого я ненавижу, либо скрасить твою дорогу.

— Ура! — не удержался Коля.

— А сейчас, будь добр, сними мне комнату. Я как разбитое корыто.

— А ты не испытываешь душевного напряжения, требующего немедленной разрядки? — с надеждой спросил солдат.

Марлен потянулась к парню и запечатлела на его губах нежный поцелуй.

— Разумеется, испытываю. И лишь усталость не позволяет мне избавиться от этого груза. Поэтому помучаемся ещё.

На следующее утро рядовой Лавочкин ехал в сопровождении трёх спутников. Со стороны могло показаться, что путешествуют две пары дворян — постарше и помоложе.

Солдат был почти счастлив в обществе очаровательной Марлен. «Эх, если бы эта прогулка протекала по Рязанской области!» — тайно посетовал он.

Мор и Брань тоже развеселились. Брунхильда разговорилась с девушкой, Коля обменивался репликами с Моргеном, подмечая, что он не расслабился и держит ухо востро.

Странники пересекли границу Дробенланда.

В редколесье гуляли ветра. Небо хмурилось, но не плакало. Дорога всё время вела вверх, путники не торопили коней — берегли их силы.

Изредка Лавочкин замечал каких-нибудь зверей, то вепря, то оленя, несколько раз мелькали зайцы. А уж столько разных птиц солдат сроду не видывал. Он удивлялся: «Сплошная передача «В мире животных», а не лес! На ковре-самолёте, конечно, быстрее, но сколько было пропущено!»

— А запахи! — прошептал Коля. — Здесь и осень, дыханием старящая листья, и сырая от дождей земля, запасающая тепло в надежде побороть зиму, и редкие вкрапления запахов животных, сытых, бодрых, готовых к холодам.

— Да вы поэт, Николас, — сказал Мор.

— Знаете, Морген, там, откуда я прибыл... — парень зажмурился. — Там очень большие города. Больше Пикельбурга. И нет в тех городах ароматов живого леса. Редкие деревья, клочки поросшей травой земли, и — дома, дома. Замощённые улицы летом раскаляются и чадят, как старая сковорода.

— Вы положительно поэт. А описание вашего мира похоже на картинку из ада.

— Конечно, у нас не ад. Леса, похожие на ваши. Моря... Представляете, я жил в часе ходьбы до реки и в получасе быстрой езды от замечательного леса и почти никогда там не бывал! А звуки? Вон там, — Коля указал на ближайший куст, — роется заяц.

— Шутите? — Мор присмотрелся. — Ух, ты! И верно.

Серый грызун был почти неразличим на фоне веток.

— И я только сегодня осознал, — продолжил Лавочкин, — что именно здесь, в вашем мире почувствовал себя лучше. Здесь чистый воздух, нет постоянного городского шума. Отличный мир!

— Если б ещё не люди, — печально добавил наёмный убийца.

— Берегись! Сверху! — крикнула Брань.

Коля и Мор задрали головы, инстинктивно прижимаясь к лошадям.

С неба падал каменный шар диаметром с человеческий рост.

— Игры великанов! — Морген придержал коня.

Шар бухнулся перед путниками, вырвав огромный клок земли, и покатился по дуге под уклон, то есть прямо на них.

Лошади испуганно заржали, бросились врассыпную.

Чуть поодаль упал второй шар, чуть больше первого.

— К роще! Все скачите к роще! — заорал Мор.

Лавочкин оценил обстановку. Роща была в зоне недолёта «мячиков». Морген и Брунхильда выправили к ней. А вот жеребец Марлен Всезнайгель ополоумел и нёсся чуть ли не навстречу катящемуся шару. Землю сотрясли удары ещё двух шаров.

Солдат кинулся за девушкой. Её жеребец метнулся в сторону от нового снаряда. Коля сократил расстояние, направив коня наперерез. Следующий шар бабахнул перед носом Лавочкина.

Конь встал на дыбы и завалился набок. Парень успел выскользнуть из седла. На его счастье, ноги не застряли в стременах. Коля со всего маху ударил копчиком по дробенландскому бездорожью и разгильдяйству, невзирая на боль тут же вскочил на ноги.

Тем временем жеребец Марлен вновь шарахнулся в сторону. Лавочкин, не раздумывая, в каком-то отчаянном прыжке оказался рядом, вцепился в уздцы, повис на них всем весом.

Ему повезло, жеребец остановился. Бледная девушка спокойно подала Коле руку. Он взялся и замер, поражённый невозмутимостью Марлен.

— Ну же, прыгайте назад! — велела она.

Посадка Марлен была мужской, парень легко заскочил на жеребца.

— Выноси, родной!

Вокруг сыпались и сыпались шары.

До рощи оставались считанные шаги, когда сзади бабахнул последний «мяч». Лавочкин оглянулся и оцепенел, ведь каменный снаряд стремительно догонял жеребца.

И тут коня подняло в воздух, выше и выше... Шар прокатился под ним. Животное забеспокоилось, затрепыхалось, рискуя стрясти Марлен и Колю, и медленно приземлилось.

На краю рощи стоял шатающийся Мор, пот тёк по его лицу. Маг упал на колени, брань подбежала к товарищу, обняла, укладывая на траву.

Подъехали спасённые, спешились. Конь солдата беспокойно танцевал чуть поодаль.

— Морген, спасибо огромное, но что с вами? — спросил Лавочкин.

— Я в порядке, просто слаб ещё для серьёзной ворожбы, — вымолвил Мор.

— Так вы, оказывается, волшебники! — вымолвила Марлен с оттенком восхищения.

— Да, — ответила Брунхильда.

— Марлен, а разве ты?.. Ведь отец?.. — начал Коля и вдруг понял, что поступает нетактично.

— Разумеется, Николас, я не отмечена даром магии, — невозмутимо сказала девушка. — Папаша у меня, конечно, колдун тот ещё. Но мама — простая наменлосская аристократка. Я в маму. Бесталанная.

Последнее слово виконтесса будто выплюнула.

— Эх, Морген, — произнесла Брань, — Твои раны открылись.

— Ладно, ерунда, — отмахнулся маг-убийца. — Хватайте коней! Убираемся отсюда!

— Зачем? — не понял Лавочкин и тут же услышал, нет, почувствовал, как трясётся земля.

Издалека донеслись восторженные вопли. Вскоре из-за холма появились бегущие великаны — семеро косматых здоровяков пятиэтажной высоты.

— Мой дальше!.. Нет, мой!.. Я кидаю сильнее!.. Я!.. Нет, я!.. Слабаки!.. — орали гиганты.

— Так это они?.. Шары-то... — опешил солдат.

— Да-да, Николас, игра такая. Кто дальше забросит, — раздражённо ответил Мор. — Хватит пялиться! Помогите мне встать, и проваливаем!

Глава 20. Пришла беда — отворяй ворота, или Посланный за Смертью

Ночью, когда Коля попал в плен к Мору и Брани, в пещере Страхенцверга случилось страшное.

Гномы спали, Хельга Страхолюдлих тоже, Палваныч тем более. Это-то как раз было не страшно.

В пещеру проникла группа хмурых людей, возглавляемая белокурой девицей. Бесцеремонно войдя в комнату эрцгерцога, девица холодно сказала:

— Встать! Принимайте проверку.

Сонный гном вытаращился на неё, подскочил, засуетился.

— Здравствуйте, госпожа Белоснежка! Вы же только на следующей неделе... Хорошо ли добрались?

— Добрались, добрались, — процедила сквозь зубы визитёрша. — И до тебя добрались, старый болван. Где ежедневные отчёты по выработке?

— Сейчас, одну минуточку, — гном подбежал к столу, трясущимися ручками сгрёб толстый гроссбух, подал Белоснежке.

Она углубилась в цифры. «Рудный герцог», не отрываясь, смотрел на неё преданным взором.

— Так и есть, вы срываете план. За последние три дня — просто вопиюще низкие показатели. Я жду объяснений.

— Госпожа, мы стараемся, — пролепетал гном, чуть не плача. — Но порода, порода беднеет. А тут ещё родовой праздник...

— Это из-за него везде горит яркий свет, хотя все спят? На что вы тратитесь?!

— Свет волшебный, госпожа Белоснежка! Пророческий! Он зажигается сам, когда в пещеру приходит человеческий потомок Страхенцверга.

— Что, здесь посторонние?!

— Она не посторонняя. Она наша родственница.

— Седьмая вода на киселе. Которая, к тому же, стала причиной срыва работы. Кто она?

— Колдунья Хельга Страхолюдлих, — выдавил из себя гном.

— Показывай. Да не дрожи ты так. Не убью я твою страхолюдину.

Эрцгерцог отвёл повелительницу к покоям Хельги.

Графиня не успела дать отпор людям, схватившим её за руки и зажавшим рот. Врана усыпили заклинанием.

— Так-так, — Белоснежка села на край кровати. — Вот она какая, легендарная предательница Дункельонкеля. Ребятки, оставьте нас.

Слуги Белоснежки отпустили Хельгу и вышли из спальни.

— Неплохо устроилась, — сказала повелительница гномов. — Потолки высокие, просторно. Уютная норка. Только, дамочка, ты мне мешаешь. Ты дико не вовремя сюда припёрлась. Эти бедолаги должны давать железо, а не прыгать вокруг тебя, потрясая очередным идиотским пророчеством. Дурачьё! Но я не убью тебя, нет. Они расстроятся, взбунтуются, выработка упадёт. Лучше я тебя у них временно отниму. Мол, делайте норму, и она вернётся.

— Зачем тебе железо? — спросила Хельга.

— Деньги, оружие, власть. Обычный набор. А что ты ожи...

Страхолюдлих сплела короткое заклинание и наотмашь ударила Белоснежку сгустком энергии. Визитёршу отбросило на пол. Она перекатилась на ноги.

Графиня подлетела над постелью и приземлилась лицом к сопернице. Та уже метнула ответное заклятие. Хельга уклонилась, помогая себе магическим щитом.

Начался грубый размен ударами. Обе поединщицы стремительно уставали.

Наконец Белоснежка запустила очередной сгусток, только не в графиню, а в стену, и он рикошетом влетел в плечо Хельги. Защита разрушилась. Страхолюдлих пропустила каскад ударов. Её откинуло навзничь, длинные чёрные волосы скрутило, они обмотались вокруг ножки кровати.

Графиня мысленно обратилась к любимому человеку: «Я сражалась, Пауль, прости...»

Белоснежка склонилась над поверженной противницей. Из обеих ноздрей победительницы текли узенькие ручейки крови. Несколько капель упали на лоб Хельги.

— Больше не пытайся меня побить, — хрипло произнесла Белоснежка. — Уничтожу.

Она приподняла голову графини и с усилием опустила её на каменный пол пещеры.

В сознании Страхолюдлих взорвалась яркая световая бомба, а потом наступила тьма.

Белокурая повелительница вышла в коридор, показала пальцем за спину.

— Эту берём с собой. А ты, — она обратилась к гному, — собирай всех в главном зале.

Четверть часа спустя Белоснежка стояла перед взволнованной толпой, возвышаясь над ней, как Годзилла над лесом.

— Увы, я расстроена, — ледяным тоном отчеканила она. — Наше общее дело страдает из-за вашей беспечности. Вы будете наказаны. Кроме того, ваша Хельга поживёт у меня. Она плохо на вас влияет. Когда наступит эра рая под землёй, Страхолюдлих вернётся. А я проверю самым тщательным образом, та ли она, за кого себя выдаёт. Работайте. Выделите десятерых на новую стройку. Выполняйте повышенный план, и будете вознаграждены.

В руке повелительницы появился чёрный кожаный хлыст.

Пока Белоснежка порола старшину, в толпе тихо роптали.

— Неужели госпожа считает Хельгу самозванкой?..

— Получается, так...

— Но ведь волшебные светильники...

— Эх... Да что вы сравните какие-то там светильники с Белоснежкой.

Лавочкину, Марлен, Брани и Мору повезло. Игруны-великаны побежали не за ними, а за катящимися к границе Дриттенкёнихрайха шарами.

— Хорошо, что не заметили, — облегчённо вздохнула Брунхильда. — А то бы затоптали. У них национальная потеха такая — топтать «людишек».

— Точно, — подтвердила Марлен Всезнайгель. — Между прочим, популярнее метания шаров. Всемером они бы нас точно ухайдакали.

Брань перевязала раны Мора.

Ночь провели в лесу. Утром наёмный убийца смог продолжить путь. К обеду странники подъехали к дому Ади. Коля испытывал смутное беспокойство, предвкушая крики рассерженной бабки, посчитавшей его злым колдуном. Но гнев угас, старушка лишь молча хмурилась, слушая адвокатскую речь Мора. Колю амнистировали.

Воссоединение четырёх всадников носило куда более позитивный характер.

Глад держался бодро — рваная рана на груди затянулась, с рукой было хуже: всё-таки отрубленные конечности быстро не приживляются даже магическими методами. Ведьма Смерть почти восполнила свои волшебные силы. Конечно, Мор, спасая Колю и Марлен, сильно подрастерял здоровье, но радость встречи с друзьями его буквально воскресила. Брань радовалась больше всех.

Лавочкин и виконтесса Всезнайгель покинули поляну, чтобы не мешать четырём всадникам.

— Да, когда встречаются Мор, Глад, Брань и Смерть, всё остальное меркнет, — улыбнулась Марлен.

— Так точно, — поддержал подругу солдат. — Скажите, сударыня, как вам пережитая нами критическая ситуация?

Девушка поддержала игру:

— Вы имеете в виду накал страстей, сжиравший наши душевные силы при камнепаде, барон?

— Именно! Согласитесь, мы на пределе. И нам обязательно следует сбросить напряжение последних дней.

— Согласна, Николас. Но только после купания.

Вечером Марлен и Коля исполнили запланированное, отправившись на сеновал. Потом Коля лежал, закутавшись в одеяла и обнимая спящую виконтессу, и глядел в ясное звёздное небо. Месяц постепенно полнел. Облака растаяли. Было тепло и безветренно.

«Какое здесь небо, — со странной грустью подумал солдат. — А луна-то... Здоровенная, жаль, тёмная почти вся. Кажется, потянись и достанешь... И лес вокруг. В подробностях. И где раньше были все эти детали — шорохи, голоса птиц, запахи?..»

Мысли Лавочкина вернулись к насущному: «Сдам аккуратненько кладовку Юберцауберера четырём всадникам и ломанусь к Мраморшвиммеру. И чертовски хочется, чтобы повезло, чтобы Барабан Власти нашёлся именно там! Выручить знамя — и лечить Палваныча. Где бы раздобыть идиотские компоненты, названные Хельгой?..»

Коля вспомнил, в каком виде обретается товарищ прапорщик. Разулыбался. Запел про себя «Жил-был у бабушки серенький козлик...» на мотив «Сердце красавицы склонно к измене...» Получилось весёленько.

Солдат поцеловал Марлен в лоб, погладил её по светлым волосам И постепенно задремал с думой о доме и о том, как осточертела немецкая речь. Так можно родной язык забыть!

Из-за этих мыслей Лавочкину приснилось престранное.

Попал он, будто какие-нибудь янки к королю Артуру. Разверзлась волшебно-энергетическая воронка и засосала Колю на двор к Владимиру Красно Солнышко.

Киевляне держали совет. Обсуждалось поведение Илюшки по кличке Муромец и его шайки.

— Дорогие братия, великий княже! Стану говорить по правде, не по лжи, вы меня, купца Купи-Продайского, знаете! — обратился к горожанам толстый, разодетый в парчу мужик. — Муромские совсем поприжали нас, народ купеческий. Зело подати просят, но и ущерб чинят посереди рынку. Давеча обещали мне кровлю возвести, но, получив товаром пушным и зеленым вином, так и не покрыли палату купеческую. Речи обидные вели и еще оброк алкали! Порывались установить какой-то счетчик!

— Добро говоришь, Продайский! — поддержал говорящего купчина чуть победнее. — Намедни княжью власть Илюха поносил, бранясь пуще юродивого…

В этот момент и появился на лобном месте Лавочкин. Киевляне притихли, ведь не каждый день на вече прилетает бес.

— Привет, братки! — весело поприветствовал люд Коля. — Зря вы на Муромца батон крошите. Порожняк это все! Я былины в детстве читал, там все по понятиям разложено. Это шпионы чучмекские лапшу развесили, а вы на эту левую ботву и повелись!

Народ онемел, но Владимир Красно Солнышко на то и был князем, чтобы справляться с проблемами.

— И тебе здравствовать, добрый молодец! Воистину возник ты негаданно. Речи твои неясны, али не из наших ты? Смятением полон разум мой, ведь отдельные слова твои ведомы, да в единую мысль не собраны. Не лишён я любопытствия, посему жить тебе еще некоторое время, в кое объяснить потребно появление свое и смысл речей своих.

Люди облегченно вздохнули: Солнышко в очередной раз взял ситуацию под контроль и не допустил смятения. Лучники прицелились в Колю, и тот облился холодным потом. Надо было выкручиваться.

— Ой, ты гей еси, типа князюшко!.. — стартанул солдат. — А и молодец я тоже буду русскиый, но из времени для вас, наверно, буднего. Коли молвил я чего-то не по-вашенски, то прости меня, уродушку безмозглого, тормозного крэйзанутого рязанца-то!

— А чего ты говорил нам про Илюшеньку, аль ослышались мои большие ушеньки? — испросил князь, как раз за большие вечно малиновые уши прозванный Солнышком.

— Эх, напраслину на витязя наводят тут. Злые вороги к тебе на двор подосланы, дабы слить весь компромат-то на Илюшеньку, то бишь очернить напрасно честного. Коль поверишь ты подложным россказням, то и сядет-то Илья на зону княжеску, да и ворог подойдет ко стенам Киева, но лишен ты будешь главного защитника.

— Да почто вы ему внимаете? Он же демон засланный!!! — вскрикнул один из «злых ворогов» и толкнул лучника в спину.

Лучник выпустил каленую стрелу в Лавочкина. А полетела она прямёхонько в Колин бок, и солдат испугался. Но не столько того, что падёт смертью храбрых! Мнилось ему, будто знамя всё ещё обёрнуто вокруг торса и продырявится, — снова не сбережёт он полковой святыни.

Рядовой проснулся от обиды и близости летального исхода. Отдышался, ощупывая бока, стёр со лба испарину.

Уже рассвело. Марлен рядом не было. Лавочкин оделся, слез со стога, пошёл в избу, где ночевали Ади, его бабка и четыре всадника.

Зловещий квартет сидел за столом. Глад и Смерть уже знали о заманчивом предложении солдата. Они были бы очень рады, если бы дело выгорело.

— Ну, Николас, и где ваши сокровища? — спросил Глад.

— В подвале у Юберцауберера, — ответил Коля. — Знаете такого?

— Как же не знать, — встряла возникшая на пороге Марлен. — Это казначей Дункельонкеля.

При упоминании имени чёрного колдуна всадники помрачнели. Виконтесса Всезнайгель продолжила:

— Когда армия тёмного ордена была разгромлена, многие убежали. Юберцауберер умудрился смыться с внушительной частью сокровищ, накопленных Дункельонкелем. Самое потешное заключается в том, что глава ордена так и не нашёл ни старика казначея, ни умыкнутых им богатств.

— Откуда тебе это известно?! — удивился Лавочкин.

— При «дворе» Рамштайнта это любимая байка. Вроде примера идеального преступления. Окружение теневого дриттенкёнихрайхского короля ревниво относится к чужим успехам, особенно если успех измеряется десятками килограммов золота, серебра и самоцветов.

— Стало быть, вы, Николас, отыскали Юберцауберера? — недоверчиво проговорила Смерть.

— Да... О! Я только сейчас понял! Он живёт инкогнито, скрывая свои магические способности! Мне никто не мог подсказать, где найти колдуна, и только сам Юберцауберер вызвался в провожатые. Ну и взял меня в плен, пульнув заклинанием в спину.

— И вы всё равно сбежали? — продолжил допрос Мор.

— А то! Я от бабушки ушёл, и от дедушки, и от вас. Хотя вы этой сказки не знаете, басурмане нерусские, — гордо произнёс Коля, всё ещё находясь под обаянием сна. — Старикан совсем сдвинутый. Классическая мания преследования. Ещё бы, хапнул сокровища и столько лет скрывался от самого злого парня в мире. Поэтому вы как следует пораскиньте мозгами, куда его определить, когда захватите.

В Хандверкдорф выдвинулись в слегка изменённом составе. Брань осталась лечить Глада, а Смерть составила компанию к Мору, Коле и Марлен. Путешественники снова разбились на пары.

— Николас, теперь мы непобедимы. С нами Смерть! — схохмила виконтесса.

Лавочкин поразился семейному сходству Всезнайгелей. Девушка имела привычку дядюшки Тилля лепить каламбуры сомнительного качества. У Иоганна, отца виконтессы, солдат такого пристрастия не подмечал, но и общались они мало.

— Послушай, Марлен! — воскликнул вдруг Коля. — А Иоганн всех твоих любовников в кобелей превращает?

— Ха-ха, страшно? Долго же у тебя этот вопрос назревал. Не волнуйся, Шлюпфриг — единственный и неповторимый. Сволочь...

— За что ты его так ненавидишь?

— Он тебе рассказал, как всё получилось?

— В общих чертах.

— Наверняка наплёл про башню с верёвкой, про злого отца и запертую влюблённую деву, мол, папаша нас застал и проклял несчастного юношу на месте, — Марлен дождалась Колиного кивка. — Ну, так оно примерно и случилось. Только он не колдовал, а выгнал Шлюпфрига взашей. А мне разрешил покинуть башню. «Чтобы ты, дурёха, поняла, с кем связалась». Так и сказал. И я очень быстро поняла.

Виконтесса помолчала, гладя шею жеребца.

— Я была влюблена, Николас. А он оказался бабником. Представляешь, я примчалась к нему на следующий же день и застала с другой девушкой. Вернулась в башню, заперлась и проревела неделю. Папашка-то почувствовал вину. И злость на Шлюпфрига. Вот и обратил бедолагу в пса, хотя так ему и надо.

— А потом?

— Потом я сбежала. Надоело то в башне сидеть, то нравоучения отцовы выслушивать. И зря он трогал Шлюпа.

— А я его Шванцем называю, — Коля улыбнулся.

— Шванценмайстер — это прозвище. Очень точное, он действительно умелец. Так вот, его непогрешимейшество Иоганн Всезнайгель не открыл вовремя мне глаза на сущность обольстителя, а потом ему оставалось лишь сорвать досаду на Шлюпфриге.

— Почему отец запирал тебя в башне?

— Вздорная я была, перечила ему. А ты его знаешь — суров, как северный мороз, и вспыльчив, будто южный пожар.

— Да, весьма самоуверенный и жёсткий тип, — добавил Лавочкин.

— Ладно, хватит об этом.

Дорога скрашивалась разговорами. Правда, погода заметно ухудшилась. Утреннее солнце затянули облака, потом собрались тёмно-синие тучи, подул ветер. Собирался основательный дождец.

Солдат заклинал его потерпеть, пока не покажется Хендверкдорф. Но стихия не покорилась рядовому российской армии — сначала на землю обрушился первостатейный ливень, а затем зарядил долгий серый дождь. Путников спасли плащи с капюшонами, только всё равно стало холодно и отнюдь не сухо.

Наконец, прибыли в посёлок ремесленников-ткачей. Часа в четыре дня Коля, Марлен и Мор со Смертью ввалились в трактир постоялого двора, мокрые, замёрзшие и злые на стихию.

Обсохнув и утолив голод, стали прикидывать, как захватить Юберцауберера. Женщин сразу решили оставить в трактире, хотя они сильно хотели поучаствовать, особенно виконтесса. Но уж ей-то, от рождения лишённой магических способностей, лезть в схватку с колдуном никак не стоило.

— А Николас? — обиженно протянула Марлен. — Он тоже не волшебник.

— Зато старичок меня знает, — сказал солдат. — То-то он удивится, увидев меня на пороге!

Лавочкин и Мор вышли под вечерний дождь. Спустя пару минут они стояли на крыльце жилища беглого казначея.

— Каким заклинанием он вас сковал? — шёпотом спросил убийца.

— Замораживающим.

— Тогда стучите.

Мор прижался к стене, Коля забарабанил кулаком в дверь.

Никого.

Постучав ещё, решили вломиться.

Толкнув плечом дверь, парень выворотил хлипкий засов, загремевший по полу.

— Ёлки-ковырялки, какое тут всё гнилое, — солдат поморщился.

— Нам же лучше. Однако с такими деньгами можно было бы и новую дверь купить. Вы правы.

Коля и Мор осторожно скользнули в дом.

Дверь за ними резко захлопнулась, слетевший засов вспорхнул на своё место, металлические скобы накрепко притянули его к доскам.

В затхлом полумраке установилась тишина.

— Нас ждали, — прошелестел Мор.

— Блицкрига не получилось, — шёпотом согласился Лавочкин.

Они осторожно двинулись вглубь. Коридор был тёмен. Слева — вход в зашторенную комнату, справа — лестница, ведущая в подземелье.

Парень отмаячил, мол, нам туда.

Мор показал, дескать, давай проверим комнату.

Первым в помещение заглянул Коля.

Горы мусора, паутину, мольберт и картину с овощами, кушающими Юберцауберера, солдат узнал с прошлого визита. А вот кровать, стоящую в дальнем углу, он не помнил. Скорее всего, в тот раз она просто была завалена хламом.

В постели лежал хозяин дома. Он надвинул одеяло на лицо, и Лавочкин разглядел лишь сверкающие безумием глаза да трясущуюся пепельную чёлку.

Желание Юберцауберера спрятаться было настолько детским, что Коля не сдержал улыбки.

— Вылезай, я тебя отыскал, — сказал солдат, шагая к кровати.

Мор всё ещё прятался в коридоре.

Юберцауберер оторопел:

— Демон?.. Ты?.. Зачем?.. Ах, да. Мой недуг... Сердце... Ты явился за мной, дабы уволочь меня в ад?

— Больно ты мне нужен, — хмыкнул парень.

— Ради чего же ты явился? А, за моими богатствами! — старик приподнялся на локте, наставляя на Лавочкина обвиняющий перст.

— Это ты верно вычислил.

— Тогда умри, презренный! — пророкотал Юберцауберер, собираясь сплести какое-нибудь страшное заклинание, но не успел.

Мор выстрелил в него «винтерфляйшем».

Старик так и застыл в постели, грозный, облокотившийся и указующий пальцем в пространство.

— Красота! Скульптура, достойная лучших королевских садов, — умилился Коля.

— Позже я закреплю заклинание, остановив все процессы в статуе, — пообещал убийца.

— То есть, он погибнет? — солдата передёрнуло.

— Нет. Он впадёт в глубокий сон, превратившись в камень. Любой подготовленный колдун разбудит его в считанные минуты. Ведите к сокровищнице.

Лавочкин и Мор спустились сначала в подвал, потом в узкий круглый лаз и очутились в шетистенной синей комнате. Богатства были на месте.

— Считаю нашу сделку заключённой, — убийца церемонно пожал Колину руку.

Мор загрузил в мешок шесть килограммовых слитков и насыпал в карманы несколько горстей монет.

— Теперь наверх.

Победители выбрались из подвала, условились, что солдат сходит в гостиницу за Смертью, и на этом они расстанутся друзьями.

Парень вышел в темноту из дома Юберцауберера, кутаясь в плащ. Дождь не только не закончился, он усилился. Лавочкин почти бежал, торопясь попасть в тепло.

Когда до постоялого двора оставались считанные шаги, из подворотни выскочили две проворные фигуры. Одна из них преградила Коле путь, а вторая тюкнула его по темени чем-то тяжёлым и отключающим.

«Опять по башке!» — успел подумать солдат и упал в грязь лицом.

Глава 21. Предложение, от которого нельзя отказаться, или Опыты, сыновья ошибок трудных

Когда Лавочкин и Палваныч нечаянно вытоптали побеги травы разруби-любые-путы, Герцог Унехтэльф понёс большие убытки. Но хуже другое — он сорвал поставку очень серьёзному клиенту. Некое лицо, так желавшее остаться неизвестным, что даже не показалось перед герцогом, предпочитая переписку, желало получить пять мешков травки. Плату, весьма щедрую, оно прислало вперёд.

Разруби-любые-путы растёт далеко не везде, а только на волшебных лугах. Личный луг Унехтэльфа давал как раз пять мешков в сезон. Сезонов было два: весенний и осенний.

После ночёвки военнослужащих российской армии слугам герцога удалось собрать лишь полтора мешка.

За заказом клиент явился лично. Чернявый зрелый мужчина с незапоминающимся лицом и мышечной массой двух Арнольдов Шварценеггеров прилетел на ковре-самолёте.

Эльф встретил клиента во дворе замка.

— Мы договорились о пяти мешках, — бесцветно сказал визитёр, поглядев на скудный урожай.

— Враги вытоптали поле, — стал оправдываться Унехтэльф, утирая сопли. — Ими занимаются не кто-то там, а сами четыре всадника. Преступники понесут заслуженную кару. В будущем году я поставлю вам остаток товара.

— Нам нужно сейчас — сказал клиент.

Ровно так сказал, бесстрастно.

— Сейчас нет, — эльф опустил плечи. — Я верну деньги.

— Вернёшь. Весь задаток. И мешки я тоже заберу.

— А как же плата за траву?

— Ты подвёл нас. И заплатишь за это.

Герцог бросил на ковёр заранее приготовленный увесистый кошель. В нём был задаток заказчика, уменьшенный на стоимость полутора мешков.

Чёрный человек посмотрел под ноги, толкнул носком сапога кошель.

— Если тут не весь задаток, то ты сильно пожалеешь.

Слуги Унехтэльфа загрузили траву на ковёр, и визитёр улетел.

Он вернулся через двое суток.

Герцог проснулся на рассвете от истошного крика служанок. Откинув одеяло, эльф чуть не заорал сам. В постели лежали отрубленные головы его любимых животных: коня, собаки, хомячка и даже золотой рыбки, которую герцог держал в стеклянной банке.

Фиолетовое лицо Унехтэльфа потемнело, острые уши завяли от ужаса, полоска белёсых волос стала ещё белее. Герцог, находясь в состоянии глубокого стресса, попробовал обуться в тапочки, но ногам что-то мешало. Этим чем-то оказались головки любимых кролика и кошечки.

Унехтэльф вывалился из спальни босиком, припустил по коридору, бездумно тычась в двери и размахивая руками. Выбежав во двор, он натолкнулся на громилу-заказчика, отлетел и плюхнулся на заднее место.

Клиент проговорил фирменным голосом без интонаций:

— Через месяц я вернусь. Ты отдашь мне сумму, в три раза большую моего задатка. В противном случае твоё сиреневое рыло вместе с головой отделится от тела. Ясно?

Герцогу было ясно.

Чёрный громила предложил совершенно новые отношения незнатных персон с дворянством. Раньше так дела не делались. Вполне вероятно, что мир стоял перед сменой жизненного уклада. Правда, Унехтэльфа слабо интересовали общечеловеческие проблемы. Он насмерть перепугался.

Мозг эльфа буквально прострелила страшная мысль: «Возвращаются прежние смутные времена! Спастись, как бы спастись?..» Герцог имел нюх на приближение опасности. Он был свидетелем, а точнее, участником последней волны развала Дробенланда. Тогда, на гребне странной революции Оранжевых Подвязок, которая позволила отобрать и поделить богатства, которые не сумели удержать предыдущие феодалы, Унехтэльф умножил свои земли и капиталы. Он живо воспринял то новое, что несла с собой революция, вдоволь наворовал, жестоко награбил и хорошо спрятал. В этом ему помогало чувство товарищеского локтя, отталкивающего от кормушки. Бушевали пожары, гремели бои, лилась кровь. Но герцог-эльф не прятался за спины соратников! Он предпочитал отсидеться в ложбинке за кустиком, оттуда лучше видно.

В общем, Унехтэльф был трусом и подлецом, скрывающимся под маской дворянина.

Он запил, как последний сапожник. Среди эльфов редко встречаются сапожники, зато пьют они вполне на уровне.

Придя в себя после пятидневного марафона, Унехтэльф с ужасом понял, что до конца отпущенного ему срока осталось двадцать пять суток. Голова трещала, подобно сырому полену в костре. Но требовался план, и эльф вынудил себя подумать.

Итак, рассерженный клиент вернётся. Можно попробовать дать ему отпор. Да вот беда — во время «предупреждающей акции» охрану замка перерезали без единого звука. Значит, он, громила орудовал не один. К тому же, герцог не знал, откуда взялся этот страшный человек. Не понимая противника, трудно дать ему отпор. Соседи вряд ли поддержали бы эльфа. Тут и расовое предубеждение, и, надо признаться, он умудрился испортить отношения со всеми знакомыми.

Значит, либо платить, либо бежать. Бежать не позволяла дворянская гордость. Платить всё же не так унизительно. Лучше быть высокородной дойной коровой, чем трусливым зайчишкой.

Денег не хватало. На урожай травки разруби-любые-путы Унехтэльф полгода содержал замок, маленькую армию и даже позволял себе определённые излишества. Задаток человека в чёрном был весьма щедрым — почти в два раза больше того, что выручил герцог за сезон, если бы распродавал травку сам. Разумеется, он накопил заначку. Она покрывала треть вымогаемой суммы.

Следовательно, остальное нужно брать взаймы, наворовать или награбить. Позаимствовать было не у кого по той же причине, по какой Унехтэльф не отыскал бы союзников в военной кампании. Воровать тоже не герцогское дело.

От умственных усилий Унехтэльф расчихался. С каждым чихом сотрясавшаяся голова болела всё сильнее. Пришлось выпить.

А потом ещё и ещё.

Через три дня герцог вновь попытался выйти из штопора. На сей раз это получилось. Унехтэльф растолкал двух верных помощников, с которыми квасил.

— Пора на большую дорогу, — прохрипел он.

Так два синюшных человека и один лиловый с бодуна эльф сделали первый шаг в захватывающий мир криминала.

На латах герцога красовался герб. Эмблема с перекрещёнными луком и колчаном на фоне развёрнутой веером колоды карт была широко известна в Дробенланде, и Унехтэльф понял, что настолько открыто грабить нельзя.

Расторопные помощники замазали родовые символы хозяина грязью. Он проглотил и это унижение. Водрузив на голову глухой шлем, герцог повёл слуг на дело.

Сели в засаду. Сразу выяснилось, что по-настоящему богатые путники обзаводятся охраной — тут Унехтэльф проклял себя за несообразительность, ведь он тоже без эскорта никуда не ездил. Остальные потенциальные жертвы имели слишком мало наличных, чтобы за неполный месяц успеть «скинуться» на долг герцога.

Эльф взвыл от чувства безысходности. Затем его осенило.

— Едем в город! Там больше шансов потрясти толстосумов!

Прибыв в Хандверкдорф, Унехтэльф и его команда принялись грабить подвыпивших посетителей трактира. Операция проводилась по вечерам. Укрывшись в подворотне, грабители дожидались весельчаков и отнимали деньги.

Когда герцог, тайком высматривавший будущих спонсоров, узнал Николаса, он чуть не кинулся с мечом на вероломного уничтожителя посадок. Предчувствие мести опьянило Унехтэльфа. Он перестал трогать случайных прохожих, охотясь исключительно на парня.

Николас вышел из постоялого двора, но не один. Двое против троих... Герцог решил ждать, и был вознаграждён. Через час с небольшим Лавочкин вернулся.

Помощники сработали чётко. Оглушённого Колю затащили в заброшенный дом.

Первым, что увидел очнувшийся рядовой, было фиолетовое лицо Унехтэльфа.

— Ты мне за всё заплатишь! — прошипел герцог и пнул Лавочкина в бок.

Эльфы вообще злобные твари, а уж испуганные и униженные — вовсе отморозки.

— Где твой спутник с чёртом?

Коля сообразил, что речь идёт о Палваныче. Врать не имело смыла.

— В Драконьей долине, — пробормотал солдат.

«Эх, слабоват я, — подумал он, украдкой осматриваясь. — Зато не связан. Рядом эльф, чуть в стороне бугай-охранник, третий встал у входа».

— Отлично. Ты думаешь, зачем я тебя поймал? Месть тебе воздать, щегол! Вы же, гады, меня разорили, — и Унехтэльф, заново переживающий историю неудачной сделки, сбивчиво рассказал о наболевшем.

Отчего-то мстители любят изложить сущность вопроса перед умерщвлением жертвы. Скорее всего, это подсознательное превращение банального убийства в судебный процесс. Так легче успокоить совесть.

Коля догадывался о том, что приговор будет жестоким. Высшая мера, не меньше. Эльфийский герцог брызгал слюной, размахивал кинжалом и сжимал кулак. Речь увлекла его, этим и воспользовался Лавочкин.

Он схватил руку с кинжалом, подсёк ноги Унехтэльфа. Тот с грохотом рухнул на пол, выпустив оружие. Солдат подхватил кинжал, приставил его к шее герцога.

Слуги эльфа, двинувшиеся к Коле, замерли, боясь причинить вред хозяину.

— Пошли вон! — приказал им Лавочкин. — Хотя... Нет, отставить. Встаньте в дальний от двери угол.

Для острастки прижал лезвие кинжала к сиреневой коже Унехтэльфа.

— Делайте... Делайте, что велят, — пролепетал герцог.

Громилы протопали в угол.

— Отвернитесь к стене, — продолжал командовать рядовой. — Бросьте оружие.

Дождавшись выполнения приказов, Лавочкин сорвался с места, выбежал в открытую дверь, попал в коридор. Не раздумывая, свернул направо и выскочил в выбитое окно.

— Убейте его! Убейте! — гундосил где-то сзади сопливый Унехтэльф, громко стучали башмаки двух его слуг. Оборачиваться не было времени.

Коля вывалился на строительный мусор — сырые камни, доски, какую-то грязь, сгруппировался, перекатился на ноги. «Спасибо секции дзюдо!» Он увидел забор, калитку и бросился туда.

Один громила выскочил в окно, другой появился на полуразрушенном крыльце.

Не тратя времени на калитку, Лавочкин подскочил, навалился грудью на забор, толкнулся ногами и перемахнул через него.

Очутившись в незнакомом переулке, наугад припустил по скользкой мостовой прочь от преследователей. Те чуть замешкались, отпирая запор калитки, но уже бежали за Колей.

Лил занудный холодный дождь, плащ остался в заброшенном доме, но парню было жарко, словно в пустыне. Голова трещала, мутило, сил не оставалось. Он и так сделал максимум, практически все, что может стукнутый по голове пленник.

Расстояние между беглецом и догоняющими неумолимо сокращалось, Слышалось пыхтение, топот, шорох дождя.

Ноги вынесли Колю на большую улицу. Он заметил на углу фигуру в плаще и капюшоне. Не до него!

Солдат увидел постоялый двор и кинулся бросился к нему.

Если бы Лавочкин оглянулся, то стал бы свидетелем того, как незнакомец преградил дорогу громилам, остановил их и отбросил мощным магическим ударом. Но дверь за Колиной спиной закрылась, он привалился к ней, привыкая к духоте трактира. В полутёмном зале никого не было, кроме убийцы по имени Смерть. Парень, шатаясь, подошёл к её столику, плюхнулся на скамью.

— Наконец-то, Николас! — произнесла она. — Почему так долго? Что с тобой?

— Старые знакомые. Вряд ли они сюда сунутся, но будь начеку, — пропыхтел солдат. — Мор ждёт. Старик оказался слаб. А где Марлен?

— В купальне, должна с минуты на минуту вернуться. Хозяин ворчит, мол, сидим здесь полночи.

Смерть говорила расслабленно, но её руки подобрались, глаза сощурились, ведьма села прямее.

Колины преследователи так и не показались.

Вскоре возвратилась виконтесса.

Они оставили лошадей в конюшне постоялого двора, взяли вещи и отправились к дому Юберцауберера.

Ни преследователей солдата, ни незнакомца не было. Дождь, слякоть, темнота.

Мор открыл дверь.

— Ещё немного, и я бросил бы этот проклятый подвал, — сказал он. — Вы меня заставили поволноваться, Николас.

Лавочкин вкратце объяснил причины заминки.

— Значит, за нами наверняка следят, — промолвил Мор. — Пусть женщины отдыхают, а мы с вами, барон, будем спать по очереди.

Так и сделали.

Ночь прошла спокойно. Утро, печально умывающее окна дождём, тоже не принесло сюрпризов. Громилы Унехтэльфа зализывали раны. Сам герцог предался пьянству.

Мор остался в доме, в обществе статуи Юберцауберера, а Смерть отправилась на северо-восток, за Гладом и Бранью. Коля с Марлен поехали на юго-запад, к Мраморшвиммеру.

Когда они покинули Хандверкдорф, дождь прекратился. Облака чуть разошлись, уступив место синеве. Мокрые деревья заблестели не облетевшей листвой, создавая иллюзию золотого леса.

Путники ободрились.

Виконтесса развлекала Лавочкина пикантными народными песенками, большинство из которых сам солдат не рискнул бы исполнять даже в казарме. Другие были спокойнее и сильно смахивали на русские частушки:

За столом сидит Рамштайнт, вечно улыбается.

Может, он там под столом чем-то занимается?

Не ходите, фрау, замуж за лютниста Питера:

У лютниста Питера всё как у пюпитера.

Тромбонист у нас хорош, как цветочек аленький:

Сам большой, талант огромный, а тромбончик маленький.

— Всё-то у тебя про музыкантов да застолье с Рамштайнтом, — прокомментировал Коля.

— Так это и есть застольные потешные куплеты, — сказала Марлен. — Их поют в свете. Остальное — только тайком, а то неприлично. Сам-то чем-нибудь ответишь?

У Лавочкина в загашнике был весь дворовый фольклор, который он худо-бедно экспромтом переводил на немецкий. А в конце выдал нечто наподобие такого:

Широка страна моя родная,

Много в ней красивых юных дев.

Я другой такой страны не знаю,

Где столь многих можно, захотев!..

Марлен осталась довольна.

Холодало. В одной из деревень, встретившихся на пути, солдат и виконтесса купили по тёплому плащу. Колин кошелёк необратимо худел.

«Жаль, что я ушёл из шоу-бизнеса», — подумал Лавочкин, имея в виду рыцарские поединки.

Дорога упиралась в горизонт. Тучи лениво плыли туда же, куда ехали молодые люди. Казалось, лошади топтались на месте, а деревья медленно брели навстречу.

Разговоры увяли, клонило в сон. Остаток дня путешественники продремали, качаясь в сёдлах.

К вечеру по лесу разлился туман. В его молоке темнели столбы стволов, смутными пятнами нависали полупрозрачные кроны деревьев. Тишина установилась самая зловещая.

Конь солдата начал волноваться: сбивался с шага, тряс ушами и всхрапывал, нервно тряся боками.

— Что ты, мальчик? — Коля натянул поводья, погладил пегую шею. — Тихо, тихо...

— Впереди засада, да? — предположила Марлен.

— Почему же твоя лошадь так спокойна?

— Женщины вообще мудрее мужчин.

— Угу, и скромнее.

Двинулись потихоньку вперёд. Всё было тихо. Жеребец не угомонился.

Спустя четверть часа лес неожиданно закончился, и путники оказались на берегу большого озера. Подъехали к убогому селеньицу, стоящему на самом берегу.

Семь дворов, лай своры очень похожих одна на другую мелких собачек, выбежавших на околицу. Собачки посмотрели на пришельцев, понюхали воздух, потом поджали хвосты и скрылись за ближайшим домом.

— Вроде бы здесь тихо и умиротворённо, — оценил деревеньку Лавочкин. Бедновато, зато дымят все трубы.

Спешились у большого дома, выглядевшего более-менее крепко, постучали в дверь.

На крыльцо вышли двое совершенно одинаковых кудрявых мужичков. Бледноватые, почти синюшные, с вялыми лицами и скупыми жестами.

«Двигаются они по-особенному плавно, — подумал солдат. — Неспешно так, словно бессмертные... или мёртвые!»

Лавочкину вспомнилась институтская кавээновская переделка популярной песни:

Старый клон, старый клон, старый клон стучит в окно,

Приглашая нас с тобою на прогулку.

Отчего, отчего, отчего мне так стремно?

Оттого что зомби ходят в переулке.

— Здравствуйте, — с каким-то особенным подсвистом сказали хозяева. — Добро пожаловать в Доппельадлер[1].

«Ишь, ты, дуэтом говорят, — внутренне усмехнулся солдат. — Два молодца — однояйцевых близнеца».

— Добрый вечер, — ответила Марлен.

— Привет, — Коля приветственно поднял руку. — Пустите добрых странников на постой?

Двойняшки переглянулись.

— Пустить-то мы вас пустим... — начал первый.

— ...а вот выпустить... — продолжил второй.

— Шутка! — громко сказали они и, запрокинув головы, произнесли троекратное «ха».

Смехом этот акт Лавочкин не назвал бы. Возникло неприятное предчувствие опасности, от которого хотелось ощериться, выпустить когти, а ещё лучше рвать эти самые когти подальше отсюда.

— Пожалуй, мы не станем вас стеснять и обратимся к вашим соседям, — проговорил Коля, пихая локтем виконтессу, мол, пойдём.

— Как хотите! — механически улыбнулись синюшные братья. — У нас все гостеприимные.

Они синхронно помахали правыми руками.

Солдат и виконтесса ретировались со двора.

— Валим отсюда, — прошептал Лавочкин, намереваясь вскочить на коня.

— Молодые люди! — раздался мягкий мужской голос.

Между домами стоял лысый розовощёкий мужчина. Коля решил, что он «предпенсионного возраста». Просторные серые одежды прикрывали коренастое тело. На круглом лице замерла вкрадчивая улыбка.

— Вы не бойтесь братьев Пуппеншпилеров[2]. Они добрые, хоть и странные. Я местный староста. Если вам нужен ночлег, то милости прошу.

Усталость взяла своё, согласились. Вроде бы, нормальный мужик, культурный.

Лошадей оставили в загоне.

Жилище старосты было небогатым. Бедно, но чисто — как в анекдоте. Хозяин не держал ничего лишнего. Стол, скамьи, две кровати, сундук. Печь, посуда, минимум утвари. Четыре лампады по углам.

— Садитесь, гостюшки, отведайте молочка коровьего, — пригласил староста, выставляя пузатую крынку. — Я-то сам бобылём живу. Хозяйствую, за деревней смотрю.

— Оригинальные у вас жители.

— Оригинальные?! — мужик хихикнул. — Ничуть. У нас тут все, кроме меня, двойняшки да тройняшки.

— Странно это как-то, — проговорила Марлен.

— Ничуть, — староста достал кружки. — Здесь, возле нашего Доппельадлера, некогда жил гениальный колдун по имени Улькхемикер[3]. У него была спрятанная ото всех подземная зельеварня. Он ставил сложнейшие опыты, получая то идеальный газ, то абсолютно твёрдое тело. Особый интерес колдуна вызывало чудодействие с человеческим организмом. Мгновенное умерщвление, порабощение воли, создание сверхвыносливого человека — вот далеко не полный список его дел. После опытов у него оставались различные магические жидкости, которые Улькхемикер сливал в подземное озеро. Оказалось, озеро сообщалось с верхними водами. И в одно прекрасное утро над нашим посёлком пролетел двухголовый орёл. Он и дал название селению. С тех пор у наших женщин дети стали родиться то по двое, то по трое сразу.

Мужик разлил молоко по кружкам. Коля сделал добрый глоток. Холодная влага побежала в желудок.

— Так он вам потравил тут всё, — сказал солдат.

— В чём-то оно и так, — кивнул хозяин, — а в чём-то и нет. Здесь никто не болеет, живём подолгу, чувствуем себя превосходно. Да вы пейте молочко-то. Или боитесь, что от двухголовой коровы?

Марлен пригубила. Лавочкин приложился, как следует.

— Ну, наш колдун не только зельями славен, — продолжил староста. — Он и операции на животных и людях делал. Очень любопытные результаты...

Солдат слушал болтовню хозяина вполуха. Он почувствовал лёгкое головокружение, приятную тяжесть в руках и ногах, мышцы расслабились, наливались теплом, а голова, напротив, обрела необычайную лёгкость. Состояние было отличнейшее, но что-то настораживало. Марлен пристально смотрела на парня, а розовощёкий мужик лопотал, лопотал...

«Надо прекратить этот аттракцион, — думал Лавочкин. — В такой расслабухе любой враг возьмёт нас голыми руками. Хотя бы и эти, Пуппеншпилеры».

Братья — легки на помине! — зашли в дом старосты и встали за его спиной.

Коля адским усилием воли заставил себя прислушаться к словам хозяина:

— ...А вы являетесь замечательным материалом для моих опытов, ведь прославленный колдун-зельедел — это я. Вы дадите мне замечательных двойников. Сильных, выносливых и толковых. У тебя, юноша, красивый череп. Пожалуй, я его оставлю в своей коллекции, — староста обратился к близнецам. — Ребятки, хватайте их, и на столы.

Солдат скорее осознал, чем почувствовал, как его хватают и тащат сначала по полу, потом вниз по лестнице, потом тёмными коридорами, заставленными непонятными то ли баллонами, то ли амфорами. Вслед волокли Марлен.

«Снова плен, снова в подвалы», — посетовал Коля и потерял сознание.

[1] Doppeladler – двуглавый орёл.

[2] Puppenspieler – актёр кукольного театра.

[3] Ulk – шутка, Chemiker – химик.

Глава 22. Огонь, вода и медные трупы, или С миру по нитке — мёртвому припарка

Пока опоенный рядовой Лавочкин пребывал в отключке, в мире происходили разные события, как важные, так и пустячные.

Барон Косолаппен обнаружил на столике спальни четыре килограммовых слитка золота и записочку: «Заказ нельзя исполнить. Одна из мишеней скрылась, вторая — неуязвима». Стоило Косолаппену прочитать послание, и бумажка исчезла в зелёном пламени. Четыре всадника любили магические спецэффекты.

Вальденрайх всколыхнула волна массовых побегов узников. Бежали изо всех тюрем одновременно. Особый королевский полк, возглавляемый гением сыска Шпикунднюхелем, сбился с ног, ловя убийц, воров и грабителей, вырвавшихся на свободу. Расследование показало, что кандалы и замки были вскрыты при помощи волшебства. Кто-то снабдил уголовников травой разруби-любые-путы.

Герцог Унехтэльф понял, что он не соберёт отступные, которые назначил чёрный человек. Эльф вернулся в родовое поместье, собрал самое необходимое и дорогое, и пустился в бега, взяв курс на северо-восток, к королевству трёх королей.

Теневой владыка Дриттенкёнихрайха Рамштайнт отравился котлетками и пребывал в расстроенных чувствах. Поэтому многих казнили, ещё большее число людей разорили, а торговцы внесли внеочередную плату за возможность спокойно торговать.

В Дробенланде, между графствами Вестланд и Западлокер[1], испокон веков стояла высокая многокилометровая металлическая ограда, называемая Железным Занавесом. Так вот, ночью Железный Занавес был растащен гномами и сдан в металлолом. План Белоснежки — свят.

Драконы задались вопросом, как отразится вероятная война среди людей на жизни Драконьей долины. Была создана целая научная комиссия. Тщательно взвесив все «за» и «да вы что там все, охренели что ли?!», комиссия пришла к выводу, что драконам всё по фигу.

Великий учёный и чародей Вайскопф[2], отшельник-многознатец, открыл и доказал второй закон магодинамики: «Сила чудодействия равна силе противочудодействия». Над первым законом Вайскопф ещё работал.

Тролль, идущий на зов волшебной флейты, забрёл в посудную лавку и наделал там много шума. Перепуганным селянам удалось выманить монстра из лавки, а потом и из деревни большим куском мяса. Тролль съел мясо и вернулся в деревню. Людям пришлось повторить хитрость с мясом. Громила послушно покинул селение, сожрал кусок и... снова затопал в деревню. Крестьяне поняли, что сегодня хитрят не они. Тролль продолжил путь, только когда ему скормили трёх баранов.

Шпион, посланный государством Труппенплац в Чёрное королевство, смог оттуда вернуться. Это был нонсенс. Доселе никому не удавалось покинуть загадочное королевство. Итак, разведчик выполз к пограничному кордону, израненный и окровавленный. Прохрипев «Там такое творится!», шпион умер. При нём ничего не оказалось.

Колдун Тилль Всезнайгель, никем не замеченный, вошёл в тайное убежище ведьмы, называвшей себя Белоснежкой. Невысокий худой маг неспешно бродил, осматривая её грандиозное жилище, сопоставимое по размерам с пещерой Страхенцверга. Он опасливо исследовал большое зеркало, покоящееся у стены, потом огромные часы, мерно размахивающие увесистым медным маятником. Колдун часто останавливался, листая разложенные на столах чертежи и записи, разглядывая застывшие объекты. Дольше всего он простоял напротив висевшей на цепях ведьмы Хельги Страхолюдлих. Она спала магическим сном, её тело будто одеревенело. Тилль потеребил себя за широкую седую прядь, вплетённую в чёрные густые волосы. «Эх, сейчас бы с Хельгой поработать, — подумал Всезнайгель, — поспрашивать, наворожить несколько сюрпризов. Жаль, нельзя оставлять здесь следы волшебства. Хотя...». Узкие зелёные глаза мудреца сощурились, буравя бледное лицо ведьмы. Колдун долго шептал, осеняя ведьму магическими знаками. Наконец он замолк, удовлетворённо кивнул и покинул убежище Белоснежки.

Коля очнулся привязанным к наклонённому столу-стенду, который сразу про себя назвал кульманом. Солдат был распластан в положении морской звезды. Скованные ноги уже занемели, руки только начинали деревенеть. Скосившись, Лавочкин увидел Марлен Всезнайгель в такой же неудобной позе. Поглядев вниз, парень обнаружил, что штанины его брюк закатаны до колен.

К Коле приблизился староста, точнее, колдун.

Рядом с колдуном-старостой по-прежнему ошивались братцы Пупеншпиллеры.

— Итак, это мои верные инкубусы. Гомункулусы, созданные из несовершенной человечьей плоти силой моего гения. Раньше я мог из одного человека вырастить двух или трёх тупых. Как вот эти. Но теперь, соединяя мужской и женский материал, я взращу десятки разумных инкубусов!

— Так тут что, инкубатор, что ли? — сострил Коля.

— Да! — пылко подтвердил Улькхемикер. — Ты, конечно, заметил в коридорах мои матки-реторты. В них будут помещены кусочки твоей и её, — колдун указал на Марлен, — плоти. Всего неделю в реторте с пищевым магическим раствором — и вот они, воины будущего! Вы дадите новую армию, новых солдат! Лучше прежних. Белокурая красавица и выносливый русоволосый паренёк... Мне не терпится начать.

Коренастый садист размял пальцы.

— Для введения вас в необходимое состояние я расскажу вам анекдот. Представьте себе морг. Прозектор играет в карты с трупами. Знаете ли, в покер. Прямо на прозекторском столе. И вот смотрит он свой расклад и говорит: «Ну, что, ребята, вскрываемся?»

Вероятно, колдун-зельедел ожидал возгласов и гримас страха, но Коля с Марлен даже слегка улыбнулись. Маньяк расстроился.

— Да... Будем по живому. Вы несносные, несносные! И должны видеть, как я буду отсекать от вас всё лишнее. Страх исходного материала — залог успеха в созидающей ворожбе. Пупеншпиллер номер один, неси сюда зеркало!

— Зеркало? А что это?

— Ну, разве я не говорил? Форменные кретины!.. — Улькхемикер закатил глаза. — Иди в соседнюю комнату. Там увидишь страшную тупую харю в окне. Хватай это окно и бегом сюда.

Синюшный зомби потопал в указанном направлении.

Через минуту донёсся приглушённый подземельем радостный вопль:

— Нашёл!

— Тащи его ко мне! — раздражённо крикнул зельедел.

— Сейчас, папа.

Топот приближался, потом ритм сбился, и в комнату влетел вперёд зеркалом Пупеншпиллер номер один. Вещь разбилась.

— Идиот! — завизжал колдун. — Вредитель, тупая скотина!

Он подскочил к перебирающему осколки гомункулусу и занёс ногу для смачного пинка, но остановился.

— Ты не виноват в том, что такой безмозглый. Я должен был сказать, чтобы ты действовал осторожно, не торопясь. Всё, уйдите отсюда оба.

Пупеншпиллеры удалились. Улькхемикер вернулся к растянутым на «кульманах» молодым людям.

— Ладно, не важно, вы и так в идеальном состоянии, — проговорил он, хватая в руки нож и миску. — Возьмём кровищи, кожи и мясца на пробу.

Лавочкин смотрел, как нож приближается к его ноге, а потом икру пронзила боль. Парень стиснул зубы и смолчал, не крикнул. Колдун деловито отхватил небольшой клочок кожи, кусочек мышц, налил в миску Колиной крови. Потом взял с бокового столика нечто жёваное и зелёное, залепил свежую рану. Боль унялась, как под действием анестетика. Затем произвёл те же процедуры с ножкой Марлен. Девушка взвизгнула, из её глаз потекли слёзы. Она замолотила руками в стенд.

Улькхемикер поставил миску на столик, заткнул рану виконтессы зелёной массой. И тут одна из её рук неожиданно высвободилась. Марлен схватила маньяка за лысую макушку и ударила его лбом о стол.

Колдун удивлённо всхлипнул и осел на грязный пол своей «прозекторской».

— Ну, Марлен! Ай да молодца! — восхищённо протянул солдат.

Девушка отомкнула вторую руку, затем ноги. Благо, замочки на металлических браслетах открывались легко, нажми — и готово.

Освободив Колю, она шагнула к Улькхемикеру и врезала ему так, как он несколько минут назад намеревался пнуть гомункулуса. После этого Марлен повернулась к Лавочкину. На её лицо легла тень тревоги и неуверенности, нижняя губка задрожала.

— Что дальше, Николас?..

— Взбодрись! — солдат потряс её за плечи. — Ты всё сделала правильно, не время раскисать. Пойдём.

Он сгрёб свой мешок, стоявший здесь же, у «кульмана», схватил виконтессу за руку и повёл туда, куда ушли Пупеншпиллеры.

Коридор ветвился. Коля выбрал самый левый. Шагов через тридцать беглецы оказались в небольшом круглом помещении, в центре которого ревело синее пламя:

— А-а-а! — ревело пламя брюзгливым баритоном. — Бедное я, бедное, никому не нужное!.. Тесно мне тут!.. Скучно!.. Ы-ы-ы!..

Лавочкин глянул вверх. Над факелом-переростком зияла чёрная дыра вытяжки.

Странно, но жарко не было.

Солдат потащил Марлен вдоль стеночки, надеясь, что за пламенем обнаружится проход. Парень угадал.

Когда до туннеля оставалось совсем ничего, пламя оборвало нытьё.

— Ой, люди! — сказало оно. — А куда вы идёте?

Голос избавился от брюзгливых модуляций, теперь это был красивый баритон.

Коля застыл, гадая, как следует общаться с болтающим огнём.

— Да вот, выход ищем, — осторожно сказал солдат, наблюдая за игрой синих языков пламени.

— Вам туда, — оно «махнуло» длинным языком в сторону отверстия, к которому и шли Коля и Марлен. — Только там темно. Я вас сильно выручу, если расскажете какую-нибудь историю. А то, знаете ли, ужасно скучно.

— Мы бы с радостью, но за нами гонятся, — возразил Лавочкин.

Пламя рассмеялось.

— Никто за вами не погонится. Вы выбрали проклятый путь. Назад дороги нет, а вот пройдёте ли вы тёмные катакомбы, а главное, — голос стал тише и тревожнее, — воду, это вопрос особый. Так что давайте историю.

— Ну, хорошо, — согласился солдат. — В некотором царстве, в некотором государстве жил весёлый пожарный...

— Э, нет, парнишка, — вклинилось пламя. — Про пожарных ты кому-нибудь другому рассказывай.

Коля украдкой ухмыльнулся.

— Тогда слушай другую сказку. Жил отважный капитан, он объездил много стран, и не раз он бороздил океан...

— Океан?! — взревело пламя. — Юноша, ты хочешь моей смерти.

— Да нет же! — Лавочкин стукнул себя в грудь. — Просто все истории такие. Ещё знаю про Садко в подводном царстве, про капитана Немо в подводной лодке, про Солярис — планету-океан.

— Опять океан, — пламя потемнело и съёжилось. — Знаешь, давай я тебе помогу, а взамен ты ничего не рассказывай, будь другом. Да, так будет справедливо. Подставляй руку.

— На фиг? — солдат насторожился.

— Ликуй, юнец, — произнесло пламя. — Я дам тебе огоньку.

— Спасибо, я не курю, — Коля инстинктивно спрятал руки за спину.

— Хи-хи, испугался? Соображай бойчее. Здесь не жарко. А почему? Так я же холодное! Свечу, но не грею, понял?

— Угу. Надо же, холодное пламя. Это как пиво безалкогольное.

Солдат протянул руку. Огонь лизнул её, оставив на ладони синий цветок — уменьшенную копию самого себя.

«Спонсор нашей зажигалки — Газпром», — пошутил про себя рядовой.

— Вот, должно хватить. Удачи вам. Берегитесь воды.

Лавочкин и Марлен ступили в тёмный коридор. Парень держал руку повыше. Света вполне хватало. Дорога шла под уклон, изредка дул несильный ветерок. Эхо игралось щелчками шагов.

Девушка крепко вцепилась в солдата и вздрагивала от каждого шороха.

«Вернусь домой — никогда больше не полезу в подвалы», — поклялся Коля.

Наконец, путники упёрлись в длинный металлический рычаг, торчащий прямо из каменного пола. Рычаг был наклонен вправо. На стене красовалась поросшая паутиной надпись: «Поверни меня».

— О, этот вечный кэрролловский выбор, — вздохнул солдат. — Будь что будет!

И толкнул рычаг. Внизу скрипнуло, хрустнуло, зашипело, сзади донёсся странный шум, и подул настойчивый ветер. Волшебное синее пламя чуть не потухло.

— Может, ты это зря?.. — спросила Марлен.

Сзади стремительно нарастал гул.

— Вода! — воскликнул Лавочкин. — Хватайся за рычаг и не отпускай!

Они вцепились в ржавую железку. Прохладный поток врезался в них, смёл вместе с рычагом и понёс. Дышать было нечем. Пару раз Коля хватал ртом смесь воздуха и брызг и лишь усугубил положение. Солдат и виконтесса потеряли ориентиры, их крутило, меняло местами, на поворотах тащило по стенам, причём в полной темноте.

Но заплыв продолжался недолго и окончился мощным впечатыванием жертв в каменную стену. В тупике вода быстро стекла куда-то под пол, и бренные тела опустились на железную решётку.

Коля застонал, пошевелил руками-ногами, убедился в том, что они целы. Ощутил, что до сих пор сжимает в правом кулаке злополучный рычаг, усмехнулся. И открыл глаза.

Рядом заворочалась девушка.

— Ты как, жива? — прохрипел Лавочкин, садясь.

— Вроде бы...

— И что дальше?

— Будем искать дверь.

— Оптимистка ты, Марлен. Кстати, давно хотел сказать, что у нас, ну, в той стране, откуда я родом, Марленами когда-то называли мальчиков. В честь Карла Маркса и Владимира Ленина.

— А почему Марленами, а не Карлимирами? — поинтересовалась виконтесса, и солдат понял, что она в порядке.

— А всё-таки круто нас смыло, — пробубнил он.

Оба стали обшаривать мокрые стены. Ничего путного не нащупали, но, похоже, что-то задели. Одна из стен с треском провалилась, открыв путь в просторный, метров сорок на тридцать, зал, освещённый волшебными негаснущими свечами на высоких люстрах.

В центре висели на цепях семь открытых хрустальных гробов. В каждом лежал мертвец, но не простой, а меднокожий.

— Знак ГТО на груди у него, больше не видно на нём ничего, — прокомментировал Коля особенности одежды семи усопших.

— Да, хоть бы саваны накинули, — согласилась Марлен.

Молодые люди ступили на каменный пол зала. Свечи вспыхнули ярче, и мертвяки ожили, медленно сели в гробах, открыли красные блестящие глаза, уставились на пришельцев.

Лавочкин прошептал:

— Мне кажется, или они действительно похожи на братцев Пупеншпиллеров?

— Не кажется, — ответила девушка.

— Ну, колдун, ёлки-ковырялки... Гений, блин. Надеюсь, они не металлические.

Семеро умрунов вылезли из домовин. Двигались они не спеша, в унисон, механистично. Становилось жутко.

Коля сжал в руках отломанный рычаг. «Жалкая картина, — подумалось солдату. — Двое мокрых обтекающих чучела с ржавой палкой против семерых странных мужиков. А драка будет».

— Приказано не пускать, — хором сказали медные Пупеншпиллеры, шагая навстречу пришельцам.

Каждый паренёк умеет махать «мечом» — любой палкой, шваброй, сломанной клюшкой. Лавочкина в школьной юности вдохновляли гонконгские боевики, как и любого другого юного россиянина эпохи бесконтрольного видео. Были у него и нунчаки, справленные из ножек старого столика, и подобие бокэна — бамбукового меча, правда, из клёна, и махалось Коле легко. Ловкий рос пацанчик.

Сейчас он выступил вперёд и «начал пляску смерти», надеясь запугать противников. Они остановились, наблюдая, как рычаг превращается в гудящий круг, гуляющий вокруг тела солдата. Эффектное выступление кончилось неожиданно: рычаг выскользнул из руки и прилетел в лоб одному из близнецов. Тот кулём рухнул на пол.

Оставшиеся в строю переглянулись и решительно направились к Коле. Он виновато развёл руки, мол, я случайно.

«Ну, хоть не из меди ребятки, и то хлеб», — отметил он.

— Сопротивление задержанию, — выдвинули обвинение стражи.

На протяжении следующих трёх минут Лавочкин вдохновенно месился с угрюмыми соперниками. Марлен не вмешивалась, стоя на пороге зала. Меднокожие гомункулусы дрались ужасно. Точнее, вообще не дрались. Они тупо шли под раздачу, норовя повиснуть на руках, вцепиться в ноги и туловище, повалить наземь и придавить. Получая в нос, они падали, но тут же вновь медленно вставали и упрямо следовали за противником. Коля призвал на помощь дзюдошную память и проводил серии остроумных подсечек, впрочем, не входя с гомункулусами в захват — это было бы равноценно проигрышу. Наконец солдат изловчился и вернул себе «боевой» рычаг. Оглушив пару Пупеншпиллеров, он крикнул виконтессе:

— Беги к выходу! Там, за гробами!

Девушка рванула по дуге. Гомункулусы растерялись, позволив ретироваться и Лавочкину.

Медные стражи бегать не умели.

Коля и Марлен одновременно врезались плечами в закрытую дверь. Заперто.

Парень дёрнул за кольцо-ручку. Без толку. Он принялся колотить в доски рычагом, словно ломом. Дерево поддавалось. Сзади маячили четверо гомункулусов.

— Давай я, а ты отбивайся! — крикнула Марлен.

— Руками не отмашусь, — пропыхтел солдат.

Он отскочил от двери и набросился на врагов с яростью берсерка. Колины противники не чувствовали боли. Их мог остановить лишь расчётливый удар в голову.

Виконтесса окликнула солдата:

— Поучилось, ходу!

Дверь была открыта, Марлен вышла вон. Хромая на подрезанную колдуном ногу, Коля вывалился из страшного зала И захлопнул дверь.

Путники очутились на склоне огромного холма. В предрассветных сумерках носился влажный ветер. Вокруг в разные стороны разбегались поля, окутанные туманом.

— Вниз! — скомандовала девушка.

Они чуть ли не скатились к подножью. Погони не было. Наверное, гомункулусам не разрешалось покидать пещеру.

— Где мы есть-то? — выдохнул Лавочкин.

— Если я не ошибаюсь, то за этим полем будет неширокая полоска леса, а за ней — Мраморшвиммер.

Когда люди говорят, что жизнь прожить не поле перейти, они имеют в виду явно не то поле, на которое попали Коля и Марлен. Полдня путники ковыляли до леса. Порезы болели, под ногами расплывалась грязь. Зарядил мерзостный дождь. Впрочем, они и так были мокрые после заплыва.

Стремясь отвлечься от своего гадкого положения, Лавочкин размышлял о событиях последней ночи, поужасался, вспоминая маньяка-зельевара. Содрогнулся, прикинув, каково должно быть тупому клону, пусть и краснокожему. Удивился тому, что им с виконтессой всё-таки посчастливилось вырваться. Потом мысли солдата перескочили к Родине. «Лучше бы я нашу, подмосковную грязь месил, — думал он. — Домой хочется неимоверно. Когда же появится долбаный Всезнайгель? А то обложили, как волка!»

— Марлен, а ты Тиллю послала надёжную птицу?

— Отличную, — пропыхтела девушка.

Потом солдат лопотал всякие нескладушки, сочиняя их в такт шагам и не особенно морочась над смыслом:

Нивы сжаты, чёрт возьми, рощи голы,

дождик весело саднит по приколу,

у меня нога болит,

дома хлещет замполит,

и уж точно не боржом с кока-колой.

Шум работ давно умолк на тех нивах,

вышел на дорогу волк, смотрит криво.

Жрать охота, но нема,

на носу сидит зима,

полезай-ка в закрома, Бульба милый.

Не выходит с волком слон, зверь печален.

Отопительный сезон, эх, провален.

Рядом топает Марлен,

лыблюсь я, как Гуинплен,

сочиняю этот стих гениален.

Страдальцы добрели до леса, отыскали охотничий сарай, удобный для привала. Внутри были сухие дрова и печь, которую они тут же растопили, сидели, стуча зубами, и грелись. Коля надудел курятины.

— Надеюсь, так называемая полоска леса не окажется полосищей, — язвительно сказал парень.

— Не сердись, я же только карту видела, а на ней всё мелкое, — Марлен закусила губу. — Лес не поле, обсушимся, пойдём легче.

Одежда сохла несколько часов. Путники поняли, что под вечер выдвигаться не следует, тем более усталость буквально валила с ног. Ночевали здесь же, на соломе, завернувшись в какую-то подозрительную мешковину.

Дождь, холод, непрерывная гонка от угрюмых маньяков... Иногда немецкая речь поражала Колю точностью. Например, слово «счастье» звучало коротко и метко — «глюк». Воистину, счастье есть морок.

— Чёрт возьми, — пробормотал солдат, засыпая. — Увеселительные прогулки закончились. Не сказка, а проза жизни, блин!.. Никакого комфорта.

Вопреки закону подлости ночью в сторожку не пришёл ни разбойник, ни людоед, ни медведь. Судьба пожалела задёрганных парня с девушкой.

А полоска леса была действительно узкой!

[1] Locker – рыхлый, беспутный, бессмысленный.

[2] Мудрая голова. Здесь есть лёгкая игра слов: Weis – мудрый, weiß – белый, а Kopf – голова.

Глава 23. Мраморный поплавок, или По сю сторону Добра и Зла

В пору простуженной осени, когда тучи ложатся на небо сопливыми слоями, а в лицо беспардонно кашляет северный порывистый ветер, случаются деньки мнимого выздоровления.

Солнышко блестит, как начищенная пряжка. Стылая слякоть согревается и салютует оттепели призрачной дымкой. Унылый пейзаж светлеет, меняя цвет с бессмысленно-грязного на гордый хаки.

Именно в такой день мятущееся человеческое сознание ждёт чуда.

Рядовой Лавочкин дождался.

Сразу за лесом его взору предстал величественный каменный замок, висящий над полем подобно рекламному монгольфьеру. Парило это произведение сказочного зодчества на высоте около пятидесяти метров.

— Это и есть Мраморшвиммер, — отрекомендовала Марлен.

К бренной земле замок крепился посредством толстенной железной цепи.

Архитектурный стиль Мраморшвиммера, увы, не носил следов ренессанса. Да и откуда ему, ренессансу-то, взяться в мире готического беспредела? Коля понял, что величественность сооружения проявлялась отнюдь не в форме исполнения, а именно в наличии волшебного элемента — левитации.

— Когда-то Мраморшвиммер украшали золотые и серебряные пластины, — сказала девушка. — Его охраняли ящер, лев, великан и тролль. Но потом дракон съел льва, великан убил дракона, а тролль ухайдакал великана и убежал. Говорят, он стал хранителем какого-то волшебного музыкального инструмента. Может, флейты. Неважно. Стоило замку остаться без серьёзной охраны, отыскались ловкачи, которые сняли все драгоценные украшения.

— А почему он на цепи?

— Чтобы не улетел, разумеется.

— Нет, я хотел спросить, зачем он вообще летает?

— Ах, это... Хозяин замка, древний граф, был большим оригиналом. Он услышал пророчество, дескать, скоро море выйдет из берегов и наступит всемирный потоп. Вот мнительный граф и заказал уникальное убежище. Замок строил сумасброд-архитектор, достойный заказчика. Мраморшвиммер напичкан секретными комнатами и ходами. Колдун, наложивший на крепость чары полёта, поработал на славу. Сложнейшее заклинание черпает силу прямо из земли и, в принципе, будет работать вечно.

— А кто им сейчас владеет?

— Формально — наследники странного графа, какие-то там дальние потомки. А так замок пустует. Кому придёт в голову лазить вверх-вниз по цепи?

— Нам, — мрачно сказал Лавочкин.

Они начали восхождение. Цепь была удобной, угловатые звенья позволяли уверенно ставить ноги.

Со стороны могло показаться, будто по тонкой верёвочке ползут два муравья. Истинные размеры замка подавляли, высота пугала. Солдат заставил себя не смотреть вниз, но, когда до конца оставалось метра три, всё же взглянул.

Мгновенно перехватило дыхание, закружилась голова.

Рядовой стиснул цепь в объятиях, зажмурился, глубоко дыша.

— Да, Колян, — пробормотал он. — Ты только что чуть не взял эту крепость сердечным приступом.

Взобравшись наверх, Лавочкин и виконтесса оказались в полутёмной комнатушке, освещаемой через люк, куда опускалась цепь. Солдат порылся на полках, висевших на стенах, и нашёл лампу. Она зажглась, стоило только к ней прикоснуться. Коля отнял руку, и огонёк потух.

— Экономно, — оценил парень, хватая лампу за ручку. — Куда дальше?

— Думаю, сюда, — Марлен указала на приоткрытую дверь.

За дверью была винтовая лестница. Она привела путников на смотровую площадку одной из башен.

На западе, вдалеке, синело море. На востоке торчал высокий холм, под которым прятался Улькхемикер со своими гомункулусами. С севера, где начинались горы, обзор закрывался центральной башней, а южное направление ничем не удивляло — жёлтый лиственный лес, пара озёр да совсем близкая река.

— Вдоль реки проходит граница с Чёрным королевством, — сказала виконтесса.

— Надо же, — Лавочкин скептически пожал плечами. — Репутация зловещая, а спокойно, словно на кладбище.

— Да, этот мирный вид многих обманул. Неверная оценка противника никого до добра не доводила, Николас.

— Ну, ты излагаешь, как на занятиях по военной теории! — солдат хмыкнул, вспоминая занудную учёбу. — Ладно, пойдём добудем чёртов барабан. Я замучался без своего знамени.

Вниз, к цепи, вела лестница, к крепостной стене — дорожка, упиравшаяся в соседнюю башню.

Коля и Марлен осторожно прошли по стене, не глядя вниз. В башне был винтовой спуск, им и воспользовались молодые люди.

Попали во двор, к основному сооружению замка — дворцу. Он, как и всё остальное, был мраморным. Солдат тайно окрестил его мегамавзолеем. Над входом висело предупреждение: «Здесь ходят только внимательные и аккуратные. Ступай не спеша. Говори тихо. Мысли трезво. Мой руки с мылом. Иначе — смерть».

— Ах, эта знаменитая суровая немецкая мудрость! — хохотнула виконтесса. — Перст в носу — шаг в преисподнюю. Секс без причины...

— Постой! — прервал её Лавочкин. — По-моему, это не моралите, а чёткие правила поведения в замке. Ты же сама говорила, что тут ловушки напиханы.

Марлен промолчала.

Они ступили в прохладную тьму. Лампа в Колиной руке разгорелась сильнее. Начались хождения по лабиринту. Коридоры были не узкие, под два метра шириной и такой же высоты.

— И стоило лезть почти на небо, чтобы снова топтаться по казематам? Достали уже эти подвалы, — досадливо повторял солдат.

В первом же тупике искатели Барабана наткнулись на неприятную находку. На стене висел скелет с переломанными рёбрами. К нему крепилась табличка: «Я пренебрёг указаниями, выбитыми на входе».

— Вот оно, наглядное пособие по технике безопасности, — сказал Коля. — Теперь ты поняла, почему я так серьёзно отнёсся к инструкции?

Путники почувствовали себя увереннее. Движение ускорилось, через пару завалов и россыпь потайных кирпичиков «наступи и получи» они проскочили почти шутя. Пока...

Пока не наткнулись на второй скелет. С проломленным черепом. Табличка гласила: «Я досконально следовал указаниям».

— Ну, что скажешь, умник?.. — рассмеялась Марлен.

Лавочкин перевернул табличку. На обратной стороне было написано единственное слово: «Шутка!»

Самонадеянная девушка замолкла.

В тишине раздался далёкий утробный вой. Ему ответил глухой рык, короткий и злобный.

— Ёлки-ковырялки, кто это? — прошептал солдат.

Виконтесса отозвалась не сразу.

— Я думала, это миф, — проговорила она. — По преданию, здесь, в лабиринтах Мраморшвиммера, обретаются два сверхсущества. Это чистые воплощения сил Зла и Добра. Первое носит имя Юбеляй[1]. Оно округлое, поэтому катается по коридорам, пожирая всё живое. Второе называют Роббен Гутом[2]. Оно бесформенное, ведь никто не знает, как выглядит добро. Роббен Гут ползает и всех поглощает, даря им радость полного слияния с собой и друг с другом...

— Подожди, — Коля коснулся руки Марлен. — Кого поглощает? Какое «всё живое»? Тут же нет никого!

— Именно! Потому и загнали эту парочку в местные лабиринты. Чтобы равновесие не нарушалось. Понимаешь? Они крутятся тут, а мир спокойно решает свои проблемы. Правда, иногда Юбеляй и Роббен Гут сталкиваются. Тогда они сражаются, и пока, к нашему общему счастью, никто не победил. Если одержит верх Юбеляй, то мир погрузится в пучину хаоса и зла. Если же победит Роббен Гут, то все люди мира поймут, что творить всяческое зло, грабить, истреблять, воровать, угнетать себе подобных нехорошо, и будут это делать только во имя Добра!

— Что опять-таки неприемлемо.

— Точно. Эти мощные воплощения — сфокусированная суть древнейшего вселенского конфликта. Яйцо и ползущая масса... Не самый красивый облик, но важна не форма, а содержание, не так ли?

— Не так. Важно сейчас совсем третье, — волнуясь, пробормотал Лавочкин. — Важно не попасться ни Добру, ни Злу. Не стоило молчать про Юбеляя и Роббен Гута, наверное.

— Я же думала, это миф! — надулась Всезнайгель. — Замок строили много веков назад!

«Идеальное место для тайника с Барабаном Власти, — подумал он. — У меня поджилки затряслись от новостей Марлен».

— Скажи мне честно, — громко сказал Коля. — Это вся информация про Мраморшвиммер? Или через пару шагов ты вспомнишь ещё какую-нибудь легенду о динозавре?

— Не ори на меня, — тихо, но жёстко ответила виконтесса. — Забыл правила, которые так рьяно исполнял? Хочешь, чтобы прикатилось яйцо Зла? Или тебе лучше слиться с Добром?

— Нет, слиться я не хочу, — пробормотал солдат. — Вперёд марш.

Дальше они шли осторожно, ловили каждый шорох, замирали при всяком дуновении сквозняка. Свет лампы выхватывал надписи, оставленные безвестными скитальцами: «Было бы заблуждением полагать, что я заблудился», «Добро должно быть с кулаками», «Истина где-то рядом» и прочие «Чудище обло, озорно, стозевно».

Марлен сказала:

— Я когда такое читаю, мне сразу в голову дурные мысли лезут.

— Ну, какая голова, такие и мысли, — шепнул Лавочкин.

Зайдя за поворот, солдат почуял, что-то изменилось. Впереди разливался мутный свет. И он приближался.

Когда Коля разглядел Роббен Гута, в памяти всплыла фраза «ведьмин студень». Сияющий белёсым светом Роббен Гут полз навстречу солдату и девушке. Гут имел кисельную консистенцию и произвольно тёк, выдвигая и поглощая собственные ложноножки. Воплощение Добра занимало весь коридор в ширину, а в длину было не менее четырёх метров.

Колеблющийся молочный Роббен Гут передвигался не быстро, но беспрерывный процесс подтягивания за собственными отростками создавал иллюзию неотвратимо энергичного движения.

— Валим отсюда, Марлен, — процедил сквозь зубы парень, шагая восвояси.

Виконтесса не отстала.

«Хорошо, что Роббен Гут студень, а не мужик с луком и бандой подельников», — подумал солдат.

— Николас-с-с... Николас... — позвал рядового спокойный, какой-то воздушный голос.

— Ты слышишь? — спросил Лавочкин спутницу.

— Что? — не поняла она.

— Николас-с-с... Подожди!.. Я чувствую в тебе Добро. Мы должны...

— Слиться? Дудки! — Коля развернулся к Роббен Гуту.

— Николас, ты чего?! — девушка потянула его за рукав. — Пойдём скорее!

— Поговорить... Слиться мы всегда ус-с-спеем... Смотри, я остановился.

Воплощение Добра втянуло последние ложноножки, перестало расползаться, стабилизировав форму. Этакий сияющий матрас, да и только.

Солдат решил побеседовать:

— Что ты хочешь мне сказать?

— Ты с ним говоришь?! — не унималась виконтесса.

— Марлен, помолчи, пожалуйста.

Вновь зазвучал голос Робен Гута:

— Чувствую, как линии этого мира сходятся вокруг тебя. Ты фигура чужая, мистическая...

Коля поморщился. Ему не нравилось слово «мистический». Дело было в созвучии. Mist по-немецки обозначает навоз. Поэтому от слова «мистический» дурно пахло.

— Есть и другой. Сеятель зёрен Зла, пожинатель скорби... Тёмный владыка.

«Ага, это товарищ прапорщик собственной персоной, — улыбнулся Лавочкин. — Или, на худой конец, Дункельонкель».

— И ты, ты не имеешь права на ошибку, Николас!.. Силы Чёрного королевства со дня на день перейдут границу Дробенланда. Никто не в силах оказать ему достойное сопротивление. Следующим будет Дриттенкёнихрайх. Верни себе штандарт, верни как можно скорее.

— Но Бара...

— Ищешь Барабан Власти, знаю. Здесь его нет. Я расступлюсь, пойдёшь по коридору, там будет звёздная калитка. Открой её и смело шагай. Там подскажут!

— Спасибо!

— Тише... Тише... Юбеляй услышит... Я чувствую, он катится сюда. Поспешим.

Студень отмер, разделился надвое, размазываясь по стенам коридора.

За спинами путников раздался рык. Яйцо Зла было близко.

Коля схватил Марлен за руку и потащил в брешь между частями Роббен Гута.

Он оглянулся. Воплощение Добра уже сомкнулось и готовилось к встрече с Юбеляем. Парень и девушка побежали. Метров через пятьдесят обнаружилась развилка.

— Так, наше дело правое, мы победим, — выдохнул Лавочкин и свернул вправо.

Сзади рык смешался с воем. Воплощения схлестнулись. До ушей людей долетали звуки ударов и всхлипы. Очевидно, Роббен Гут облеплял Юбиляя, не давая катиться, а Юбеляй вырывался с громким чмоканьем.

Виконтесса и солдат неслись сломя голову, и когда впереди показался черный зев широкой ямы, им ничего не оставалось, кроме как разбежаться и прыгнуть. Коля перелетел, а Марлен соскользнула, стала падать, но успела распластать руки на полу, стараясь удержаться. Солдат остановился и бросился на помощь подруге. Отшвырнул лампу в сторону. Стало темно. Он схватил девушку за руки, стал осторожно тянуть.

— Упирайся ногами, помогай, — просипел парень, обливаясь потом.

Марлен барахталась, цеплялась ногами за мелкие выступы, срывалась, однако преуспела, сначала выползла по грудь, потом навалилась на край животом, а там и ногу закинула.

Молодые люди лежали рядом, пыхтя, как собаки в жару. Лавочкин нашарил лампу, она тут же зажглась. Значит, не разбил.

Рык, вой и шмяканье стихли, уступив место утробному урчанию.

— Интересно, чья взяла? — пропыхтел Лавочкин.

— Моя! — взревел Юбеляй, выкатываясь к яме.

Воплощение Зла походило на большого, с Колю ростом, небритого колобка. Колобок светился бордовым светом, имел злые глаза с чечевичными зрачками и огромную пасть с длинными клыками.

— По каким же сусекам тебя, урода такого, наскребли? — тихо спросил солдат, смутно догадываясь, что тяжёлый сфероид яму не преодолеет.

— Полезай ко мне, молокосос! — прорычал Юбеляй. — Я тебя съем.

— Не ешь меня, я тебе песенку спою. Я от прапора ушёл, и от эльфа ушёл, и от всадников ушёл, от Улькхемикера ушёл, а от тебя, Юбеляй, и подавно уйду. Вставай, Марлен.

Уходили медленно, под аккомпанемент бессильного рёва Юбеляя.

Триумф сменился полным разочарованием сразу же за поворотом. Там был глухой тупик и никакой калитки.

— Ёлки-ковырялки! И чего это мы не побежали налево? — Лавочкин ударил кулаком в шершавую мраморную стену.

И тут замок дёрнуло, словно при мощнейшем землетрясении. Ребята не удержались на ногах, скатились в угол. Коля изумлённо посмотрел на свой кулак.

Возникло ощущение, будто Мраморный Поплавок поплыл.

— Кажись, клюнуло, — схохмил солдат. — Чем быстрей найдём звёздную калитку, тем лучше.

— Николас, ты сбрендил? — насторожилась виконтесса. — Какую калитку?!

— Ты не слышала Роббен Гута. Мы должны через неё уйти к тому, кто подскажет, где этот долбаный Барабан. Дай подумать, что дальше...

Остался единственный путь, ведущий навстречу славному Юбеляю.

— Марлен, жди тут, — велел солдат.

Девушка не спорила. Она сидела, обняв колени руками, и явно никуда не собиралась.

Коля осторожно выглянул из-за поворота. Теперь красное свечение исходило из ямы. Парень тихо подобрался к краю. Яма, пять минут назад показавшаяся чёрной бездной, была не больше трёх метров глубиной. По дну катался разъярённый колобок-переросток. Он пробовал подскочить, но, на свою беду, был рыхловат и не отличался упругостью.

— Марлен! — позвал Лавочкин. — Марлен, беги сюда.

Виконтесса прибрела.

— Ты как хочешь, — продолжил солдат, — но придётся прыгать.

— Прости, я не смогу, — вяло сказала девушка. — Я устала, я разбила руки-ноги в кровь. Мне страшно. Вдруг сорвусь?

— Хорошо, давай отдохнём. Наш друг никуда не денется. Правда, Юбиляй?.. — Коля дождался возмущённого рыка. — Вот! Злобное рычание — знак согласия.

Сели, отойдя от края ямы. Парень снял заплечный мешок и достал флейту.

Жадно напились эля, без задора пожевали курятины, остатки пиршества Марлен спихнула ногой в яму. Оттуда донеслось громкое чавканье, это вечно голодный Юбеляй поглощал объедки.

— А что? Идея! — Коля хлопнул в ладоши. — Эй, Зло округлое! Ты, когда жрёшь, толстеешь?

— Разумеется! — прошамкал Юбеляй. — Дай ещё еды!

— О, как тебе башню сорвало, — сочувственно сказал Лавочкин. — Обжорик ты наш. Этим надо воспользоваться.

Солдат встал над ямой и заиграл на флейте бодрую песню «Цыплёнок жареный». Герои песни посыпались на красного колобка. Многие не успевали долететь до пола.

Через двадцать минут вдохновенной Колиной игры Юбеляй тревожно хрюкнул.

— Эй, пустите!

Лавочкин скосился вниз и рассмеялся. Воплощение зла раздулось до такой степени, что застряло между стенами.

Парень и девушка перебежали яму по макушке Юбеляя, как по мосту, вернулись к развилке И пошли по левому коридору.

Там и обнаружилась звёздная калитка, обещанная Роббен Гутом. Она торчала прямо из пола, вызывающе чуждая интерьеру. Старая деревянная дверца висела между двумя трухлявыми на вид столбами. На столбах были начертаны сакральные знаки непечатного смысла.

— Марлен, ты смотрела кино «Звёздные врата»? — спросил Коля и тут же исправился. — Ах, да, откуда бы ты...

— Это выход? — недоверчиво проговорила виконтесса.

И тут пропало ощущение плавного движения, к которому уже привыкли путники.

Лавочкин и девушка почувствовали, как теряют вес и чуть ли не отрываются от пола.

— Мы падаем! — догадался солдат. — Эта махина валится!

— Сделай же что-нибудь!

— Спокуха. Самое правильное, что мы можем сделать, так это ноги. Ходу, Марлен!

Коля распахнул калитку и шагнул в разверзшуюся в проёме тьму, увлекая за собой спутницу.

Мраморшвиммер действительно падал. Отчего? Да просто живущие в окрестностях шустрые гномы, стремившиеся любой ценой выполнить план Белоснежки, дорвались до толстой никому не нужной цепи и упёрли её на металлолом.

Технология кражи была экстремальной, размах — грандиозен. Сразу семеро бородачей забрались наверх, привязали к замку верёвки для спуска, подпилили в нескольких местах одно из звеньев. Цепь лопнула, замок дёрнулся и стал медленно подниматься в небо.

Гномы спустились на верёвках к сотням своих коллег. Бородачи развернули упавшую цепь в длину и принялись нарезать её на «ломтики» да возить на тачках в своё убежище. Пилилось медленно, таскалось тоже. Работы растянулись на целые сутки.

А Мраморшвиммер, питаемый заклятьем, чинно взлетал, отклоняясь к северо-востоку, как распорядился ветер. Наконец поток энергии, вливаемый в заклятье из недр земли, истончился, затем оборвался, и замок устремился вниз.

Он упал за холмом Улькхемикера. Земля содрогнулась, родилась огромная пылевая волна. Люди, живущие в Дробенланде, решили, что настаёт Конец Света. Даже ворюги-гномы испугались и принялись пилить цепь ещё быстрее, чтобы успеть выполнить норму до Страшного Суда.

Мраморный поплавок, разумеется, обрушился. Сложился, как карточный домик, сминая всё, что таилось в его лабиринтах. Мраморные глыбы раздавили в прах и звёздную калитку, но она уже не была нужна. Коля и Марлен исчезли за считанные мгновения до встречи замка с землёй.

Роббен Гут и Юбеляй были погребены под руинами. Воплощения впали в спячку, ожидая какого-нибудь сумасшедшего археолога из тех, кто постоянно лезет не туда, шарится впотьмах по древним пещерам, мародёрствуя и пробуждая таинственных монстров. И наверняка рано или поздно они дождутся, ведь на каждый Грааль найдётся свой Индиана Джонс.

[1] Übel – зло, Ei – яйцо.

[2] Robben – ползти, Gut – добро.

Глава 24. Старая знакомая, или Новый побратим

Глава 24. Старая знакомая, или Новый побратим

Четыре всадника, получившие от Лавочкина целый подвал сокровищ, решили, что пора внести плату чёрному человеку. Они купили почтового голубя, нашептали адрес и отправили с весточкой, дескать, приезжайте за золотом. Птица вернулась через сутки с посланием: «Встреча сегодня вечером у южного выезда из Хандверкдорфа». Всадники взяли из хранилища Юберцауберера шесть килограммов жёлтого металла, запечатали дом заклятиями и отправились на встречу с чёрным человеком.

Как всегда, здоровяк прилетел на ковре-самолёте. Взяв один из слитков, он долго его осматривал, а потом сказал:

— На этом золоте стоит магическая метка Дункельонкеля. Такие метки он ставил, когда жил в Вальденрайхе. Значит, вы расплачиваетесь частью его украденной казны. Я не спрошу, откуда у вас слитки моего хозяина. И не накажу вас, хотя стоило бы. Похоже, вы запамятовали, что я слежу за вами. Делайте то, что вам велят. Не пытайтесь нас обмануть. Это последнее предупреждение.

Чёрный человек улетел, оставив всадников-убийц в смутном недоумении и растерянности.

— Я проверял, — бормотал Глад. — Не было там никаких меток! Кажется...

Мор, Глад, Брань и Смерть вернулись в дом Юберцауберера. Волшебные печати были взломаны, сокровища пропали, сам колдун, превращённый в статую, исчез. На столе лежала записка: «Играйте честно».

— Чья бы корова мычала! — воскликнул Мор.

— Опять убийства, — скорбно произнесла Смерть.

Коля и Марлен падали и падали в чёрную воронку, открывшуюся за звёздной калиткой. Мимо пролетали светила, планеты, сгустки газа и прочие метеориты с кометами.

Прыжок не был затяжным, но Лавочкин успел устать от коловращения звёзд, казавшегося бесконечным. В то же время мысли текли вяло, будто мёд: «Ну-у-у, когда-а-а же э-э-это ко-о-ончится-а-а...»

Падение завершилось с внезапностью зимы, застающей врасплох коммунальные службы города.

Парень и девушка вывалились на зелёную поляну.

«Отличная трава, — подумал солдат, отлепляя щёку от влажной земли. — Палванычу бы понравилась».

Он поднял голову, огляделся.

Сумерки сгущали краски. Поляну окружали тёмно-зелёные сосны и облетевший кустарник. Сбоку стоял аккуратный коричневый домик. В красном окошке горел свет, из трубы тонкой струйкой тёк сизый дым.

Коля принюхался. Пахло сдобой и ванилью.

— Так-так-так, — забормотал парень. — Уж не пряничный ли это домик?

Он встал, помог виконтессе и зашагал к домику.

Так и есть, крыша, покрытая розовой глазурью, коврижная черепица, пряничные стены и окошки, «застеклённые» леденцовыми пластинами.

— Сюда я выбрел сразу после того, как попал в ваш мир. Это Зачарованный лес, — тихо сказал Лавочкин спутнице. — Здесь живёт отвратительнейшая ведьма.

Распахнулась дверь, и скрипучий голос воскликнул:

— Здравствуй, старый новый гость!.. Это кто тут отвратительнейшая?

На пороге нарисовалась несимпатичная старушка в невообразимо рябом платье, чёрном платке поверх седых волос и грязном фартуке. На остреньком морщинистом лице коричневого оттенка было написано какое-то вселенское раздражение. Злые колючие глазёнки похлеще лазера дырявили Колю и Марлен. Крючковатый кривой нос трепетал, брезгливо втягивая воздух. Большие уши с огромными серьгами топорщились из-под платка, добавляя хозяйке карикатурности.

— Всякий охламон норовит Гретель обидеть. Я их тут корми, пои, спать укладывай, а они чёрной неблагодарностью платят! Ещё и девку привёл! А где соколик-то мой ясный, ворюга отменный, Пауль, сын Йоханна?

— Далеко. А вы откуда его знаете?

— Останавливался. Хватит лясы точить, заходите в избу. Устали, небось.

Странники вошли. Внутри было чисто, тепло и уютно. В единственной комнатке располагались стол и стулья, скамья, кровать и шкаф, в углу — серая от времени печь. Возле двери из кадки торчали метла, кочерга и прочая утварь.

Ведьма посмотрела на тяжёлые вечерние тучи, вздохнула и закрыла дверь.

— Рассказывайте, гостюшки, за каким бесом трудили костюшки, — проскрипела Гретель. — А я пока еду разогрею. У меня сегодня шут гороховый.

Она поглядела в бешеные глаза Коли.

— Ай, суп, суп гороховый!.. Старая стала, заговариваюсь. Ну так с чем пожаловали?

— Вы знаете, где Барабан Власти? — спросила Марлен.

— А, так вы за этим! То-то я в окошко видела калитку знакомую за вашими спинами. Только вы её это... Зря так сильно за собой захлопнули. Она, кажись, разлетелась в щепки. Как там Юбеляй?

— Нас, вообще-то, Роббен Гут выручил, — Лавочкин подозрительно прищурился.

— Ха, да этому что сделается? — отмахнулась ведьма. — Что сделается Добру? Оно же вечное!

— А Зло? — вклинилась виконтесса.

— И зло. Но тамошнее такое чудненькое, кругленькое, румяненькое. Глазки, ротик...

Коля принял тон Палваныча:

— Я категорически не пойму, гражданочка, вы за наших или за ихних?

— За ваших, за ваших. С самим Тиллем Всезнайгелем на дружеской ноге. Вот и супец. Кушайте на здоровьице.

Солдат и девушка переглянулись, понимая друг друга без слов. После того как они отведали отравленного молочка у маньяка-зельедела, доверия не было ни к кому.

— Эй, да нешто вы брезгуете? — вскинулась Гретель. — Или боитесь, что опою-окормлю? Точно! Стыдно, стыдно, молодые люди. Стал бы меня Всезнайгель посвящать в тайну Барабана, кабы я была тёмной колдуньей? Вот ты, племянница его родная, как думаешь?

— Вы и про меня знаете, — растерянно проговорила Марлен, глотая ложку супа.

— А то нет! Папашка твой с ног сбился, ищет тебя, стерлядку своенравную. Хорошо, не зыркай, не будем об этом. Кушай супчик, раз начала.

Лавочкин тоже попробовал ведьмино варево. Отрава или нет, но — вкусно!

Рядовой и виконтесса съели по миске.

— Спасибо, бабушка, — сказал Коля. — Так где же Барабан Власти?

— Вона шустрый какой! «Спасибо да здрасти, подавай Барабан Власти»! Скорый ты, будто мысль дурная. Чему нас учат отцы-многознатцы? Утро вечера мудрее, ум материи первее. Завтра всё узнаешь, а сейчас спать пора.

Ведьма постелила гостям на кровати, сама залезла на печь.

Рядовой Лавочкин проснулся с чётким ощущением, что его надули. Но не так, как это делает государство или какие-нибудь другие мошенники, а в самом буквальном смысле.

— Мой гороховый суп — штука ядрёная, — скрипучий голос Гретель доносился откуда-то от стола. — Ничего. Один мудрый великан, целиком проглотивший быка, говорил: «Всё проходит, пройдёт и это».

— А где Марлен?

— Встала ни свет, ни заря зазнобушка твоя да отправилась прогуляться, собрать полезной травы-приправы в бульон. Мне ночью волки гуся принесли. Давненько я птичкой не лакомилась.

— Надеюсь, вы его не жарите? — Коле ужасно надоело меню, которое предлагала флейта, хотелось разнообразия.

— Хе-хе. У меня с дичью разговор короткий, как на суде: «Гусь приговаривается к смертной казни через варку. Приговор окончательный и обжариванию не подлежит!»

— Вы сказали, волки?..

— Да. Такие же борзые, как и ты, только от них пользы больше. Они мне еду носят. Как же их твой Пауль-то назвал?.. А! Тимуровцы, во! Что за тимуровцы?..

Солдат рассмеялся. Он встал, оделся и вышел на поляну. Гретель велела принести из-за домика дров.

Было свежо. На листочках травы лежала тонкая плёнка инея. Лавочкин шумно выдохнул.

Тишина стояла кладбищенская.

Коля набрал дров, вернулся в дом.

— Теперича садись и слушай, — сказала Гретель, располагаясь за столом. — Тебе, и только тебе передаю, где Барабан спрятан. Вход в хранилище этого важного предмета расположен в пещере Страхенцверга.

— Эй, старая! Не рехнулась ли?! — солдат позабыл о приличиях. — Я же оттуда начал поиски!

— Не вопи, вьюнош! — прикрикнула ведьма. — Я правнуков нянчила, когда твоего имени ещё в Книге Судеб не было!

— Простите, — стушевался Лавочкин. — Но я действительно начал...

— Значит, неправильно начал! — почти прокаркала бабка, тыкая костлявым пальцем в грудь парня. — Меня этот весь маскарад с Барабаном бесит не меньше тебя. А всё затеяно ради того, чтобы вещь не досталась Дункельонкелю. Кстати, зачем тебе Барабан Власти?

Коля замялся.

— Ну... Короче, знамя выручить надо.

— Смотри, малый, не доиграйся, — Гретель покачала головой. — Нельзя допустить, чтобы Барабан попал в преступные руки.

У солдата всё похолодело внутри. Уж кто-кто, а Рамштайнт — отпетый негодяй. «Ничего, — подумал Лавочкин. — Верну знамя — выручу как-нибудь и барабан».

— Вы точно знаете? Нужно идти в пещеру Страхенцверга?

— Да.

— Уму непостижимо.

— Что, умишком небогат? Тогда выплывай за счёт силы, мосластенький. Торопись, времени у тебя нетути.

В домик зашла виконтесса Всезнайгель с пучком травы.

— Красиво тут у вас, — сказала она.

— Ага, пока медведь или ещё какая бяка не задерёт, — пробормотал Коля.

Гретель доварила суп, приправив его травкой Марлен. Поели.

Парень и девушка собрали вещи, поблагодарили хозяйку и отправились на запад.

Зачарованный лес качался под напором прохладного ветра, дождя не было, сизые тучи висели низко. Воздух переполняли шелест, хруст, щелчки, поскрипывание стволов, птичьи переговоры.

Солдат шагал, возмущённо раздувая щёки.

— Ты представляешь? Она послала меня к Страхенцвергам! — сокрушался он.

— Кто это? — очаровательно хлопала глазами Марлен.

— Гномы. С их пещеры и начались наши поиски. А старуха говорит, что барабан там!

— Наверняка лжёт!

— То-то и оно. Раз уж мы очутились в Вальденрайхе, нам один путь — в столицу, к Тиллю Всезнайгелю.

Виконтесса потупилась, пошла медленнее.

— Правильно, Николас. Только не нам, а тебе к нему идти.

— Отчего же?

— Семейные трения. Не хочу с ним встречаться. И вообще, ты ему зря так беззаветно веришь. Мы ему когда послали весточку?.. Давно, ещё в Пикельбурге! И где он? Почему не явился тебе на помощь?

Лавочкин остановился.

— Думаю, он просто не может.

— Тогда он послал бы сообщение с тем же голубем.

— Значит, он где-то далеко, занят чем-то неотложным.

— Может быть. Хотя, зная дядюшку, полагаю, ему попросту невыгодно сейчас с тобой нянчиться. Не в денежном смысле, а в каком-нибудь другом.

Солдат задумался. Тилль — политик, придворный маг. Сорваться из королевства на помощь пусть и знакомому, но, в сущности, чужому человеку... Да уж, это не серьёзно.

И ещё. Всезнайгель обещал рассчитать вероятность Колиного возвращения домой, в Россию. Вдруг не получилось? Или стало ясно, что путешественники между мирами останутся здесь навсегда? Вот Тилль и не стал носиться в поисках барона Николаса Могучего. Пусть, мол, сам выкручивается.

Было ясно, что сомнения подтвердятся или развеются только при встрече с придворным магом Вальденрайха.

— Хорошо, Марлен, — сказал, наконец, Коля. — Дойдём до Стольноштадта, поселим тебя в гостинице. Я схожу к Тиллю, ты подождёшь.

— Давай, — улыбнулась девушка.

Парень вёл её по Зачарованному лесу и узнавал места. Кустарник, где он обнаружил Пёструю Шкурку — золотоволосую принцессу Катринель; говорливый дуб, который, к счастью, спал, оглушительно храпя; поляну — поле битвы с летающим ящером, чья шкура принесла Лавочкину целое состояние. Казалось бы, как давно он тут был!

А на самом деле Коля с Палванычем попали к чёртовой бабушке через двадцать три дня после появления в этом мире. Всего же они проболтались тут сорок пять дней.

«Полтора месяца! — поразился парень. — Ты, Колян, крутишься, словно вошь на гребешке, а уж пещер, тумаков и прочей фигни на семерых хватит! В армии и то спокойнее было».

От армии мысли повернули к дому, к родным. Стало грустно. Вспомнилась песня: «Нету дома, нету флага, мама!»

«Ну, прямо-таки про меня!» — улыбнулся солдат, и настроение его улучшилось.

Путники пришли в столицу Вальденрайха поздно, почти ночью. Поблуждали в темноте, пару раз наткнувшись на патрули, особый полк ловил беглых преступников. Коля вытаскивал из мешка и предъявлял бумаги, подтверждающие его личность и титул.

Первый дозор без лишних вопросов отпустил Николаса Могучего со спутницей, а начальник второго, крепкий скуластый мужик в коричневой форме особого королевского полка, насторожился.

— Так, подождите-ка! Барон Николас погиб ещё летом. Во славу Вальденрайха. Схватившись с Повелителем Тьмы.

Боец говорил отрывисто, с напором, так, что Лавочкин чуть не поверил в свою гибель. Кроме того, мужик кого-то сильно напоминал... Но кого?

— Нет, дружище, — сказал Коля. — Я и сейчас живее всех живых. Ты был у Циклопоуборной?

— Так точно. Я своими глазами видел, как Николас исчез, схватившись с Повелителем. Правда, издали.

— То есть трупа не было?

— Исчез же!

— Так считай, что снова появился.

— Простите, но слишком уж это всё подозрительно. Придётся пройти в штаб полка.

Коля скривился. Они с Марлен изрядно вымотались, а тут этот идиотский арест.

— Как тебя зовут, боец?

— Венцель.

— Надеюсь, Венцель, я увижу там Шпикунднюхеля?

— Это вряд ли.

Настала пора проявить немного снобизма.

— Хм, пока вы не доказали обратного, я дворянин. И я требую встречи с твоим полковым командиром. Хельмут Шпикунднюхель будет рад меня лицезреть. И очень расстроится, если узнает, что некто Венцель затягивал миг нашей долгожданной встречи.

Боец напрягся.

Парень похвалил себя за удачный актёрский этюд.

— Понимаете, барон, — начальник дозора замялся. — Господина полковника сейчас нет в городе.

За следующие полминуты Лавочкин выяснил, что в Стольноштадте нет ни Тилля Всезнайгеля, ни Михаэля Шроттмахера... Не к королю же идти?

— Да, положеньице, — протянул Коля, вспоминая, кто бы посвидетельствовал в его пользу. — Хоть Йорингеля в понятые зови. Только где он живёт?..

— Подождите, какого Йорингеля?

— Кожемяку, у которого лавка на Зелёном базаре. Я ему ещё шкуру птицеящера продал.

— Ха, так это же мой брат!

Боец отвёл Николаса и Марлен к Йорингелю. Тот жил недалеко от базара. Скромно, но не бедно. Увидев Лавочкина, просиял:

— Господин барон! Счастлив встрече! Ваша доля вас дожидается, всё, как договорились! Проходите, будьте гостем дорогим! И барышне мы рады, жаль, ваше красивейшество, не знаю имени. А Венцель что с вами делает?

— Он нас проводил, — весело сказал Коля.

Смущённый боец особого полка извинился и отправился патрулировать ночные улицы. А барон Николас и виконтесса Марлен вверили себя радушию и заботам Йорингеля.

Мастер выставил на стол харчи и выпивку, смотрел на Лавочкина и всё приговаривал:

— Ну кто бы мог подумать? Я сразу себе положил: «Йорингель, уговор есть уговор. Николас Могучий дал год, значит, жди». А то все твердили — погиб, погиб. Вместе с Товарищем Прапорщиком.

Товарищ прапорщик жевал травку, пил ключевую водицу и выходил на прогулки.

Гномы были крепким долготерпеливым народцем. У них отняли Хельгу, им повысили план, но они не отчаялись, а стиснули зубы и добывали руду с утроенным рвением. Разумеется, тоска по напророченной сестре брала своё. Всё чаще гномы наведывались в стойло козлёнка, ведь он был единственным напоминанием о Страхолюдлих.

Наконец эрцгерцог предложил посвятить козлёнка-Палваныча в Страхенцверги.

— Это не просто рогатое копытное, друзья! — сказал главный гном. — Хельга берегла его, любила. Для неё это больше чем козёл! Пусть он станет почётным членом нашего рода!

Печаль шутит с добрыми душами по-разному. Бородатые работяги собрались в трапезной, привели козлика и совершили древний ритуал брудершафта. В кульминации действа эрцгерцог поднял над головой фамильный сакральный жезл —скипетр великого горбуна-предка, ставший главной родовой реликвией.

В момент, когда главный гном возложил жезл на рогатое чело почётного родича, козлёнок вдруг превратился в голого толстого мужика, похожего на кабана.

Палваныч стоял на четвереньках, вращая шальными очами. Гномы попятились, прижались друг к другу.

— Ме... тьфу! Бе... Э... Ёктыш! — изрёк прапорщик, выплёвывая травяную жвачку.

Конечно, не изрёк, скорее прохрюкал. Малявки-гномы с благоговением внимали волшебному свинокозлёнку.

— А где Хельга?

Гномы разрыдались.

Дубовых заприметил свой мешок, висящий на столбце загона, достал оттуда мятую форму, оделся. «Ничего, на пузе разгладится!»

— Теперь слушай команду! — гаркнул Палваныч. — Отставить слёзы. Я тут не знаю, что вы и где, но, судя по бородам, не дети. Поэтому срочно подать выпить и доложить краткую сводку событий. Прошу начать с того, как я тут очутился и почему голый. В бане, что ли, нажрался и вырубился?!

— Нет, — промямлил эрцгерцог. — Вы превратились из козла в человека...

— Это что, шуточки в строю?

Прапорщик Дубовых оценил лица: «Нет, эти не шутят. Рожи такие, словно розовый танк в голубую полоску увидали. И эта трава во рту, и Хельгулёночек перед глазами... Что же со мной стряслось?..»

— Так, уточняю предыдущий приказ. Сначала — выпить!

Гномы привели чудесного человека в трапезную, усадили, налили эля.

Первую кружку Палваныч жахнул за пять секунд.

— Ещё!

Теперь можно было посмаковать. Секунд десять.

— Ещё!

Гномы стали подозревать, что их запасам угрожает разорение.

— Лей, лей, не жмоться, — велел прапорщик.

Третья кружка — для размышлений и разговоров. Несколько минут Палваныч копался в голове, там обнаружилась только тоска зелёная и ни одного стоящего воспоминания. И не стоящего тоже. Дубовых слегка испугался, но по мере усвоения организмом алкоголя амнезия отступила.

Полёт на ковре, Хельга, рядовой Лавочкин, воздушная болезнь, вода в копытце, «не пей, козлёночком станешь...»

Прапорщик пощупал макушку. Рогов не было.

— Значит, даю вводную, — хрипло произнёс Палваныч. — Меня зовут Пауль. Для вас я — товарищ прапорщик. Вопросы есть?.. Нет? Хорошо, тогда рассказывайте, где я, и где Хельга и Николас, ядро ему в печень, Могучий?..

Глава 25. Стольноштадские новости, или Палваныч выходит на тропу войны

Утром Йорингель выставил перед Лавочкиным три пузатеньких мешочка с талерами — Колину долю прибыли от совместного предприятия. Три месяца назад Николас Могучий разрешил Йорингелю использовать своё имя в названии лавки-мастерской. Популярность барона-россиянина была невообразимой. А после того как он увековечил свой героический образ исчезновением в объятьях Повелителя Тьмы, мастерская стала самой престижной в Стольноштадте.

Йорингель, скорняк и кожемяка, разбогател, неплохие деньги достались и рядовому. Фактически Лавочкин ввёл в торговую науку сказочного мира брэндинг, обналичив славу.

Другие рыцари последовали примеру легендарного Николаса и торговали именами направо и налево. Однако первый всегда первый.

Денежки, выплаченные мастером, пришлись весьма кстати. Колины заначки почти иссякли, кошелёк Марлен обвис, как уши старого бассета.

— Вот тебе мешочек, — солдат протянул девушке самый пузатенький.

— За кого ты меня принимаешь?! — вспыхнула виконтесса.

— За племянницу моего старшего товарища, — ответил Лавочкин и вышел из жилища Йорингеля.

Прогулявшись к Зелёному базару, Коля свернул на знакомую улочку, где стоял дом Тилля Всезнайгеля. Трёхэтажный, из серого кирпича, с острым шпилем, оканчивающимся жестяной эмблемой — змеёй, лежащей на книге. Всё тот же шнурок звонка над дверью и табличка-предупреждение: «Придворный колдун господин Всезнайгель. Посмевший стучать будет по зубам получать».

Солдат позвонил. Была надежда, что Тилль вернулся.

Дверь открыл Хайнц, лысый долговязый слуга Всезнайгеля. На его скорбно вытянутом лице отобразилось вялое подобие удивления, густые демонические брови чуть дёрнулись вверх, и на миг оживились полуприкрытые грустные глаза.

— Николас?! — мягким тенором произнёс Хайнц. — Здравствуйте, проходите, будьте любезны.

— Здравствуйте, Хайнц, — ответил Коля, переступая порог. — Хозяин дома?

— Вынужден разочаровать. В последнее время он постоянно в разъездах. Хорошо, если заскакивает раз в неделю. Вот, был три дня назад, забежал в кабинет, просидел там два часа и снова уехал. Сказал, будет дней через десять. Даже не поел. Ах! Вы не голодны? Пойдёмте, я налью вам чаю.

Рядовой Лавочкин просидел с Хайнцем полтора часа. За это время он рассказал о своих злоключениях от утери знамени до превращения Палваныча в козла. Поведал о тщетных поисках Барабана Власти. Слуга колдуна тоже не молчал. Коля узнал о том, что Вальденрайх и Наменлос крепко сдружились и готовятся к обороне. Все маги-прогнозисты пророчили начало войны — Чёрное королевство попытается захватить соседей уже в этом году. Вот почему и колдун, и начальник особого полка, и наследник престола Шроттмахер редко бывали в столице. Каждый из них исполнял свою миссию. А тут ещё дурацкие массовые побеги из тюрем, постоянные случаи саботажа, воры крадут металлические сооружения и пушки...

Где Барабан Власти, Хайнц, разумеется, не ведал. Зато, потешив своё тайное любопытство и желание выговориться, торжественно принёс конверт. На нём было начертано: «Тилль — Николасу».

Скупой на эмоции слуга позволил себе лёгкую улыбку, глядя на отвесившего челюсть Лавочкина.

— Он знал, что я приду?! — пролопотал Коля.

Хайнц кивнул.

Солдат вскрыл конверт.

«Дорогой друг, — писал Всезнайгель. — Есть основания полагать, что вы появитесь в моём скромном доме. И я даже догадываюсь, какую вещь вы ищете. Жаль, не могу принять вас лично. Надвигающаяся угроза требует моего самого активного присутствия далеко от Стольноштадта. Призываю вас также не терять времени. В охоте за предметом необходимо оказаться первым. Верьте словам Гретель. Подробнее об этом и о вашем возвращении в свой мир надеюсь побеседовать с вами лично. Удачи вам. Тилль».

— Ого, — солдат вздохнул. — Получается, он знает, чем я занят, и хочет, чтобы я поторопился. Узнаю господина придворного колдуна! Написал пару ласковых, и уже умудрился покомандовать!

— Да, мой хозяин не любит тратить время, когда оно дорого, — сказал Хайнц.

Лавочкин попрощался со слугой Всезнайгеля и побрёл к Йорингелю.

Итак, Тилль вторил Гретель, посылал солдата в пещеру Страхенцверга. Коля верил колдуну.

— Либо Всезнайгель ошибается, — бормотал на ходу парень, — либо Барабан перехватили. Ошибаться Тилль не должен, ведь он же и прятал артефакт. Значит, я опоздал ещё в самом начале... Как там написано? «В охоте... первым». Или я неправильно искал? В любом случае, нужно вернуться и перепроверить карту!

Новости расстроили Марлен. Она даже выронила записку Всезнайгеля.

— Нам придётся расстаться, — сказала она. — Мне нельзя соваться в Долину драконов. Жаль. С тобой было здорово, Николас.

— Почему нельзя?!

Лавочкина будто током ударили. Он стоял, оглушённый заявлением виконтессы, надеясь, что это плоская шутка. Солдат сильно привязался к Марлен, он был, несомненно, увлечён, и тут такое...

— Драконы — весьма мстительные существа, а я испортила с ними отношения.

Коля вспомнил разговоры четырёх всадников насчёт злопамятности ящеров. Похоже, у девушки не оставалось выбора.

— Но мы встретимся? — как-то жалко вымолвил Лавочкин.

— Обязательно. Это я тебе обещаю! — сказала Марлен и поцеловала парня.

После долгого поцелуя она спросила:

— Но ведь есть вероятность, что Барабан там, в пещере?

— Разумеется. Раз Тилль так говорит, значит, я плохо искал. Вполне вероятно, что он валялся в кладовой, или чёткое указание, где он, было под носом, а я проворонил.

— Тогда действительно удачи!

Следующий поцелуй был куда более долгим.

Йорингель хозяйничал в лавке.

Это устраивало и Колю, и Марлен. Рядовой вооружённых сил России Николай Лавочкин предался любви с прекрасной виконтессой, дочерью мага, в доме лучшего кожемяки Стольноштадта, столицы Вальденрайха.

Если об этом задуматься, то можно запросто сбрендить. Но разве об этом думает парень в обществе любимой девушки?..

К обеду вернулся Йорингель. Молодые люди попрощались с ним, затем купили лошадей на городской конюшне, тёплые плащи, а Лавочкин присмотрел себе длинный кинжал.

Марлен сказала, что отправится в Дриттенкёнихрайх, где будет ждать своего рыцаря. Зашла на почтовую голубятню, отправила весточку верным людям.

— По Вальденрайху и Наменлосу проедусь сама, а на границе встретят, — объяснила она.

Коля хотел её проводить, но Тилль в записке подчеркнул, что время — деньги.

Парень никогда не любил расставаний.

— Без них не бывает встреч, — обворожительно улыбнулась Марлен. — А нашу встречу я тебе уже гарантировала. Береги себя.

Она пришпорила каурую лошадку и скрылась в узких улочках Стольноштадта.

Виконтесса двигалась на север. Коле надо было на запад.

Столица Вальденрайха осталась за спиной. Где-то южнее располагался замок Хельги Страхолюдлих. Впереди желтел лес, за которым начиналась Драконья долина. В воздухе висела противная морось — водяная пыль, холодившая лицо и руки. Лавочкин похвалил себя за догадливость, купленный плащ пришёлся очень кстати.

— Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало, ёлки-ковырялки... — припомнил подходящие строки солдат. — Везёт товарищу прапорщику! Тёплая пещера, свежая трава, гномий уход...

А Палванычу предстояло свыкнуться с навалившимися на него фактами и решить, что делать. Дотошные гномы рассказали ему всё, начиная с печальной легенды о первом Страхенцверге и заканчивая чудесным ритуалом превращения животного в человека. Прапорщик усвоил главное, что графиня Страхолюдлих в плену. Изъясняясь языком боевых сводок, взята в заложницы. Теперь он должен был принять неотложные меры, жесткие и бескомпромиссные.

«Пусть Лавочкин крутится в поисках барабана, — рассуждал экс-козлёнок. — Он знамя проспал, ему и возвращать. А я обязан, я должен освободить Хельгулёночка. Она в конкретной опасности. Из-за меня. Не послушался, хлебнул из копытца, Хейердалов сын».

Глубокой ночью Дубовых вышагивал по комнатке главного гнома, а хозяин сидел на кроватке и следил за перемещениями гостя. Наконец, прапорщик остановился.

— Как найти эту Снегобелку, или кто она там?..

— Вообще-то, госпожа... — начал было эрцгерцог.

— Господа в Париже, — оборвал его Палваныч, цитируя классику. — Она вам план загибает, стахановцам глупым, а вы её ещё и любите.

— Цели Белоснежки благородны! И несправедливость её — вынужденная! — обиженно возразил главный Страхенцверг. — Вот построим рай под землёй... Не сегодня-завтра гномы заживут красивой жизнью!

— А я, опытный полковой снабженец, авторитетно заявляю, что ни сегодня и ни завтра вы красиво не заживёте. Вас просто доят, как сидорову козу, — прапорщик поморщился, упомянув рогатую скотину.

Эрцгерцог густо покраснел.

— Знаешь, братан, — продолжил Палваныч. — Вы доверчивые, ну, форменные дети. Было бы у меня побольше времени, я бы вам так мозги промыл. Вы бы всё мне отдали, да ещё и долго потом извинялись, что мало получилось.

Гном хотел возразить, но веских слов отчего-то не находилось. Доверчивость штука необъяснимая.

— Так где ваша «госпожа»?

— Вообще-то, она постоянно ездит от семьи к семье, а гномы живут во всех королевствах. У Белоснежки есть своя пещера. Правда, никто не знает, где она. Наверняка Хельга гостит там.

— Гостит?! — прапорщик чуть не схватил эрцгерцога за бороду. — Ах вы, маленькие вшивые трусливые лилипуты! Хельгу захватили, понимаешь? Не гостит, а томится, блин!..

Гном вжал голову в плечи. Горькая правда хуже пощёчины.

— Ладно, — Дубовых слегка сбавил обороты. — Если ты ничего не знаешь, спросим у чёрта. Рядовой Аршкопф!

Перед Палванычем возник чёрный бесёнок.

— Товарищ прапорщик! — пронзительно запищал он, захлёбываясь от радости. — Наконец-то вы вернули себе человеческий облик!

— Смирна! — гаркнул Дубовых.

Чёрт вытянулся, пожирая командира восхищённо-преданным взглядом.

Эрцгерцог раскрыл рот. Мало того, что возлюбленный Хельги водил знакомство с могущественной нечистой силой, так бес ещё и подчинялся его приказам! Кем же он был, этот Пауль?

— Слушай, рядовой, новое задание. Найди мне Хельгулёночка и доставь сюда. Выполняй.

Аршкопф растворился, оставляя после себя серный запах.

— Вы, вероятно, большой маг и чародей, — уважительно протянул эрцгерцог.

— А то! Знал бы ты, как я на складе чудодействую, — Палваныч зажмурился, переживая накатившие воспоминания о лучших своих махинациях.

Раздалось тихое «бух!». Вернувшийся чёрт выглядел смущённым.

— Товарищ прапорщик, задание выполнено наполовину, — жалобно проверещал он. — Графиня обнаружена, но не доставлена.

— Почему?

— Она находится в одном из старых гномьих убежищ. На неё наложено изощрённое тюремное заклятье. Я не способен его преодолеть.

— А кто, если не ты?! — Палваныч прищурился. — Послушай сюда, пятачкастая морда. Я не злопамятный, но ты ловко исправляешь этот мой недостаток. Сначала ты проваливаешь мероприятия по поиску всяких людей и кобеля в башмаках, теперь ты не способен снять заклятие. Ты по жизни чёрт или кто?

— Вы, — пискнул Аршкопф.

— Ты это я?!

— Никак нет. Вы спросили, кто, если не я. Я ответил, что вы.

— Поясни, рядовой.

— Моих сил не хватает на преодоление наложенных на графиню чар. Я слишком молод и неопытен. А вот поцелуй человека, который её любит, разрушит заклинание лучше любого магического воздействия!

— О, блин, сказки Пушкина, — прапорщик почесал затылок. — Не брешешь?

— Честное чертинятское!

Палваныч обернулся к эрцгерцогу.

— Карта есть?

Через минуту Дубовых изучал диспозицию. Его заинтересовал своеобразный «цветок», образованный государствами, окружавшими Драконью долину. Она служила центром, а из него росли «лепестки»-королевства. Дробенланд был на западе, севернее находился Дриттенкёнихрайх, на северо-востоке располагался Наменлос, ещё восточнее — Вальденрайх, на юго-востоке — милитаристский Труппенплац[1]. Между Труппенплатцем и Дробенландом раскинулось тёмное пятно — Чёрное королевство.

— Ну что ж. Так я себе это всё примерно и представлял, — изрёк прапорщик тоном старого штабного волка. — Рядовой Аршкопф, где подземелье Белоснежки?

Чёрт ткнул острым коготком почти в центр Труппенплаца.

— Значит, нам туда дорога, — резюмировал Палваныч.

Ранним утром, после трёхчасового сна, Дубовых покинул пещеру Страхенцвергов.

Над Драконьей долиной светило неизменное солнце. Редкие перистые облака, вытянувшиеся по ветру, напоминали прапорщику следы реактивных самолётов, отчего пробивало на лёгкую ностальгию. Обойдя озеро и удалившись от шумящего перед пещерой водопада, Палваныч попал в вековой лес.

Дубовых шёл на юго-восток, сверяясь с картой эрцгерцога. Шагалось бодро, и к полудню путник дотопал до местечка, которое было отмечено как Драконий Университет. Россыпь гигантских камней образовывала подобие арены, окружённой трибунами. Прапорщик пробрался между гладкими валунами и подсмотрел за научным диспутом.

На трибунах возлежали двенадцать драконов — почтенных старейшин. Чешуя на их коричневых телах выцвела, крылья обветшали, а здоровенные, размером с киоски «Роспечати», головы покоились на плитах — дряхлые шеи уже не могли подолгу удерживать на весу лучшие мозги драконьей расы.

— Слово предоставляется профессору Гроссешланге, — изрёк самый древний ящер, председатель учёного совета.

Профессор с кряхтением поднял одну из голов и переложил её в центр арены, на каменный куб, служивший своеобразной трибуной.

— Кхе-кхе, — дымно прочистил горло Гроссешланге. — Уважаемые коллеги! Я всё ещё считаю первоочередной задачей выработать чёткую позицию по поводу грядущей людской войны...

— Мы уже обсуждали этот вопрос, коллега, — прохрипел ближний к затаившемуся Палванычу дракон. — Нас не интересуют мелкие страстишки двуногих.

Ученый совет одобрительно зашумел.

Председатель вскинул хвост и обрушил его на гранитную плиту. Удар получился громким.

— К порядку! — призвал учёных председатель. — Продолжайте, профессор.

— Спасибо. К сведению почётного собрания, нам грозят не страстишки, а опустошительная война, ставящая под угрозу целостность ткани нашего мира! Это будет крупнейшая катастрофа, какой не бывало в последние... в последние... — Гроссешланге задумался, копаясь в памяти.

Он закатил глаза, потом сомкнул веки и замер.

— Он что, опять заснул? — раздались голоса мудрейших драконов. — Безобразие!

Другие высказывались по существу:

— Но у уважаемого Гроссешланге должны быть серьёзные причины для разговоров о нарушении целостности ткани мироздания!.. Нельзя допустить панику и смятение в нашем обществе! Предлагаем разбудить коллегу для объяснений!

— Если этот старый хрыч заснул, то это на...

— Тридцать тысяч лет! — изрёк Гроссешланге, открыв глаза. — Последние тридцать тысяч лет не случалось катастрофы, сопоставимой с грядущей! Люди и так натворили бед, открывая проход между мирами! Здесь уже бродят пришельцы из иных миров, понимаете! И это не самое страшное.

«Ёксель-моксель, — подумал прапорщик, — это же про нас с Лавочкиным!»

— Назревающая война наверняка спровоцирует создание новых проходов. Вы понимаете, что каждый портал — огромный риск. Прорехи в ткани мироздания — не царапины на брюхе драконихи. Учтите, лидер Чёрного королевства готов воспользоваться самыми неожиданными методами для достижения своих целей. Маги, ему противостоящие, тоже ничуть не стесняются в выборе средств. Если двуногие начинают драться, они совсем теряют головы. Подумайте над этим. Почитайте отчёты наших наблюдателей, взгляните на звёзды, погадайте на мослах слонопотама, болотной гуще и дегенераторе случайных чисел. Убедитесь в реальности угрозы, а не вопите о том, что старый Гроссешланге паникует. У меня всё.

Палваныч не стал слушать прения. Он осторожно вылез из каменного амфитеатра и покинул Драконий Университет.

Углубившись в лес, прапорщик решил передохнуть, обмозговывая подслушанное. Сел на сухой пень, сорвал травинку, закусил стебелек, высасывая сладкий сок. Как в детстве... Принялся мочалить травинку зубами, сорвал ещё, потом ещё...

— Тьфу, ядрёна лодка! — Палваныч выплюнул пучок жёваной травы. — Козлиное прошлое, будь оно неладно!

Он осмотрелся по сторонам, боясь, что кто-то мог стать свидетелем его позорного травоедства.

Но Палванычу повезло, зрителей не было.

Дубовых съел овсяную лепёшку, которую дали ему гномы, и попил воды из ручья. Остаток дня и вечера прошли без приключений. Если прапорщик замечал впереди лежбище драконов, он крадучись их обходил. Вокруг высились могучие дубы, изредка встречались нагромождения камней. Ещё Палваныч видел гигантский муравейник. Рыжие муравьи размером с московскую сторожевую деловито бежали к жилищу, готовясь ко сну. На человека они не обратили никакого внимания. Струхнувший человек был счастлив.

Прапорщик выбрал для ночлега очередной памятник драконьей архитектуры. В нише, образованной сваленными в беспорядке гранитными блоками обнаружилось отличное место для сна. Этакий мемориальный шалаш.

— Рядовой Аршкопф! — вызвал чёрта Дубовых. — Приказ номер один. Доставить мне два одеяла и подушку!

Бесёнок мгновенно исполнил поручение. Командир остался доволен.

— Приказ номер два. На время моего сна заступаешь в караул. Всех, кто несанкционированно пересечёт эту линию, — прапорщик очертил палочкой большой полукруг перед входом в «шалаш», — остановить без выяснения целей прибытия. Вопросы есть? Нет? Тогда успешного несения службы!

— Служу товарищу прапорщику! — взвизгнул Аршкопф.

Россиянин завалился на одеяла и до рассвета продрых безмятежно, будто снотворного объелся. Он пропустил еженощное драконье пиротехническое шоу, зато превосходно отдохнул.

С первыми лучами солнца он вылез из укрытия и обалдел.

— Ёктыш! Словно в музей попал!..

В защитном полукруге стояли чучела разных зверей.

— Товарищ прапорщик, задание выполнено! — отрапортовал чёрт. — Нарушители границы в составе двадцати семи единиц живой силы остановлены!

Палваныч осматривал нарушителей. Кабан, дикие собаки, странный саблезубый енот, улитка-переросток, несколько хищных птиц, висящих в воздухе, раскинув крылья, пара змей, паучок, чуть меньше круглого банкетного стола, комары с хоботками толщиной с соломинку для коктейля...

— Да, такой усосёт насмерть, — оценил прапорщик. — Молоток, Аршкопф! Они все дохлые?

— Никак нет! Стоит вам приказать, и они отомрут.

— Ни фига себе стоп-кадр, — прошептал Дубовых. — Хорошо, через полдня пусть отмирают на здоровье.

Звучало двусмысленно, но Палваныч насчёт таких глупостей не парился.

Он двинулся дальше. Вскоре захотелось по нужде. Привычка соблюдать хоть какие-то нормы приличий загнала прапорщика в кустарник. Хотя, казалось бы, от кого прятаться?..

Выйдя из зарослей, Дубовых неожиданно столкнулся с драконом и сильно порадовался, что успел удачно сходить в кусты.

Три одинаковых рыла, каждое величиной с тумбочку. Все Зелёные, с чёрными любопытными глазами-блюдцами и зубастой пастью, с широченными ноздрями. На макушках — ряды жёлтых рожек. Шеи длинные, гибкие, находящиеся в постоянном движении. Изумрудное чешуйчатое тело размером с гараж. Толстые лапы. Широкие, но явно слабые крылья.

Малявка, дракончик, ящерёныш...

— Ну, мелюзга, ты меня и испугал! — проговорил Палваныч, надеясь, что его «отеческий» тон отпугнёт или подчинит детёныша.

— Толстенькая силавека! — сказал дракончик. — Вкусная!

— Э-э-э! — прапорщик попятился. — Силавека несъедобная.

— Обоснуй-ка? — головы синхронно облизались.

[1] Truppenplatz – «войсковое место», немецкий язык бывает удивительно точным: как ещё могли назвать военачальники группу солдат, если не Truppen?

Глава 26. Три сестры, или Драконий шоубизнес

С точки зрения географии Драконья долина была интересным объектом. Она располагалась ниже, чем её окрестности. Драконы, носители древнейшей магии, обустроили её климат таким образом, чтобы не зависеть от общих погодных условий. Вокруг занудствовала осень, а в дубовых рощах долины царило лето.

Какими методами ящеры поддерживали идеальную погоду, оставалось загадкой. Некоторые короли пытались выведать и даже купить секрет управления климатом — в основном, для разгона туч при проведении парадов или, о чём мечтали самые хитрые, для создания на вражеской территории погодных катаклизмов. Именно из-за того, что человеку свойственно использовать всё лучшее в самых наихудших целях, драконы хранили молчание.

Вальденрайх остался позади, и началась Драконья долина. Рядовой Лавочкин догадался об этом по двум признакам: по погоде и ландшафту. Морось прекратилась, тучи сменились мутными облачками, а впереди ярко синело абсолютно чистое небо. Довольно крутой склон, по которому Коля ехал часа полтора, наконец, закончился. Мелкое редколесье сменилось дубовыми рощами. Здесь, где тепло едва-едва не дотягивало до отметки «зной», вальденрайхский холод казался нереальным.

Солдат сбросил тёплые вещи и с удовольствием искупался в речке.

Он ехал полдня и всю ночь, не желая ночевать под дождём. Теперь, приятным жарким утром, страшно хотелось спать. Коля развалился на бережке и задремал. Привязанный к ветвям кустов конь пасся рядом.

В какой-то момент Лавочкину пригрезилось, будто над ним склонились три прелестные девы, чья краса была бесспорной, а голоса музыкальны.

— Мужчинка, сёстры!.. — воскликнула первая.

— Да, — выдохнула вторая.

— Ну, кто не спрятался, мы не виноваты! — рассмеялась третья.

Солдат подумал, что формула «кто не спрятался, мы не виноваты» вполне гармонично смотрелась бы на дверях военкомата, особенно во время призыва. Воспоминание об армии пробудило Колю от дрёмы. Он распахнул глаза и понял, что три девичьих голоска ему не приснились.

Жаль, дамочки были отнюдь не прекрасными. Судя по одежде, крестьянки. На троих у них набиралось шесть глаз, что само по себе статистически неплохо. Только вот первая, постарше, лет девятнадцати, была одноглазой, средняя, семнадцатилетняя, двуглазой, а младшая, не больше пятнадцати годков от роду, трёхглазой.

Лицо старшенькой походило на циклопье, единственное око располагалось над переносицей, в центре лба. Двуглазая была симпатичной нормальной девушкой. У младшенькой вместе с привычной парой глаз моргал третий — во лбу.

«Прямо как на картинках в аномальной прессе», — хмыкнул парень.

— Кто вы такие?

Дамочки по очереди представились:

— Одноглазка.

— Двуглазка.

— Трёхглазка.

— Очень приятно, — промямлил Лавочкин, удручённый столь прямой связью внешности и имён незнакомок.

Похоже, с воображением у их родителей было негусто. Зато не спутаешь!

— Врёт! — заявила Трёхглазка. — Ему не приятно.

— Почему ты так решила? — спросил солдат, пряча взгляд.

— Третий глаз — это тебе не хухры-мухры, — сказала Одноглазка. — Он в самую суть зрит.

— Мне двух хватает, — буркнул Коля.

— Да, мы с сестричками заметили, что ты такой же урод, как и наша средненькая, — презрительно процедила Одноглазка.

— Хм, а я полагал, что у меня всё в порядке.

— Правильно говорит дед Семиух, — встряла Трёхглазка, — уроды занимаются самообманом.

Младшая совсем не игриво толкнула среднюю локтём. Двуглазка не ответила, лишь чуть отодвинулась от сестры.

— Тут я с твоим дедом Восьминогом полностью согласен, — съязвил парень.

— При чём тут Восьминог? — прищурилась Одноглазка. — Восьминог нам дядька, да и тот двоюродный.

— Ладно, сёстры. Пора отвести его в деревню, — подытожила Трёхглазка.

— Вас целая деревня?! — Лавочкин представил селение, полное Семиухов, Восьминогов и Многоглазок.

Он сыронизировал про себя: «Прямо как в Петербурге, в музее... Ну, где в пробирках заспиртовано всякое... Как же его?..»

— А зачем я вам? — спросил солдат.

— Будешь шутом.

— Я не умею шутить.

— А тебе не нужно, ты и так смешной, — заржали Одноглазка с Трёхглазкой. — Ага, а то наша дурёха всем надоела.

Коля посмотрел на Двуглазку. Та уставилась куда-то мимо взглядом сломленного затюканного человека.

«А девчонка-то единственная нормальная в целой деревне. Можно сказать, за всех нас отдувается», — подумал Коля. В его памяти всплыли детские воспоминания, как он с друзьями частенько дразнил старого хромого соседа. Стало стыдно, захотелось помочь Двуглазке.

Парень встал с травы.

— Никуда я не пойду. Более того, если ты, Двугазка, готова, то я возьму тебя с собой и уведу к нормальным людям.

— К уродам?! — снова рассмеялись младшая со старшей.

Средняя недоверчиво заглянула в Колины глаза.

— Не бойся, — сказал он. — Захочешь — поселишься у гномов, а не захочешь — отведу к доброй женщине Красной Шапочке.

Солдат протянул руку, мол, пойдём.

Двуглазка поверила, кивнула и шагнула к незнакомому парню.

— Эге, не так скоро! Чего захотели! — взвизгнула Одноглазка. — На этот случай с нами гуляет братец. Кстати, где он?

— Вон, в роще, — подсказала Трёхглазка. — Грибы ищет.

Лавочкин обернулся в указанном направлении. Из кустов торчала большая голова. Братца наверняка звали Трёхрот Двуносыч. Особого ума на его лице не читалось.

— Эй, брат! — проорала Одноглазка. — Тут нас обижают! Защищай!

Родственничек выскочил из-за густых ветвей, и у Коли возникло подозрение, что имя защитника всё же Четырёхрук.

К поясу красавца были пристёгнуты четыре сабли.

— Для крестьянина он слишком благородно вооружён, — проговорил солдат скорее себе, чем сёстрам Четырёхрука.

— Мы — из обедневшего дворянского рода, — высокомерно произнесла Трёхглазка. — У нас такое мощное и роскошное генеалогическое дерево, что...

— Я бы на твоём месте этим чахлым кустиком не хвастался, — закончил за неё Коля.

— Бра-а-ат! — капризно завопила Трёхглазка. — Оскорбляют!..

Рядовой Лавочкин заметил, что Четырёхрук не может быстро бегать — кривоватые ножки ковыляли, а не шагали. Солдат мысленно сравнил его с комодом, братец «разноглазок» был настолько коренаст и ширококостен, что казался квадратным.

Наконец отпрыск обедневшего рода вывалился на берег речки. Выхватив из ножен все четыре сабли, боец отчаянно закрутил ими, рискуя отхватить себе какую-нибудь часть тела, и торжественно выкрикнул тремя ртами:

— Презренный оскорбитель! Я желаю скрестить с тобой клинки!

— Скрестить?! Ишь ты, мичуринец, — нервно хохотнул Коля, сжимая рукоять единственного кинжала. — И потом, у тебя преимущество.

— Нет, это у тебя недостаток.

«Болтает ловко, да вряд ли догонит», — постановил солдат.

— Двуглазка, — сказал он. — Если ты не передумала, то самое время смываться.

Прихватив её за руку, парень побежал к коню. Девушка не растерялась, не замешкалась.

Сёстры не двинулись, полагаясь на удаль братца. Тот закосолапил вслед беглецам, крича нечто разочарованно-оскорбительное. Но Коля и Двуглазка уже садились на коня.

— Вернись и сразись со мной, уродец! — сипел Четырёхрук.

— Мы не гордые, — шепнул Двуглазке Лавочкин и стукнул жеребца каблуками по бокам.

Проскакав около часа, солдат и его новая спутница сделали привал, перекусили.

— Как зовут твоего брата? — спросил Коля.

— Не знаю почему, но Трёхчленом, — ответила девушка.

— Теперь понятно, отчего он так бесшабашно у пояса сабельками машет. А что за у вас деревня-то такая? — поинтересовался он.

— Давным-давно наши предки ушли от людей, которых мы называем уродами. По легенде, уроды смеялись над нами... над ними. Вот они и удалились на границу Драконьей долины. Там нет уродов, а драконы забредают к нам не часто. Так и живём... живут.

Она не могла свыкнуться с тем, что убежала из дома. Нет, она не жалела о своём поступке, скорее просто ещё не поверила в то, что действительно ушла.

До вечера оставалось часа три. Двухглазка ёжилась, но не от прохлады. Парень догадался, что её что-то пугает.

— Ты боишься?

— Ещё бы! — чуть ли не шёпотом сказала она. — Тут же кругом драконы! Неужели тебе не страшно?

— Нет, — Лавочкин развёл руками. — Я их просто не вижу.

— А, ну ясно... Ты рыцарь, — вздохнула Двуглазка. — А я — девственница.

— Ты девственница?! Вот так удача! — раздался голос откуда-то со стороны реки.

Коля и беглая «уродка» разом обернулись на голос.

Над водой висела драконья голова. Коричневая, сараеподобная, с большими глазами и дымящимися ноздрями. Рот ящера растянулся в улыбке. Из ивняка, росшего на противоположном берегу, высунулись ещё две головы, не менее довольные.

— Петь умеешь?

— Д-да... — выдавила девушка. — Любимое занятие. С малых ногтей уходила в поле и целыми днями пела.

— Покажи!

— Я никогда не пела для кого-нибудь. Только в одиночестве.

— Не стесняйся, дитя. У тебя получится, — успокаивающе проговорил ящер.

Ситуация была просто нереальная — петь по заявке дракона. После непродолжительного растерянного раздумья Двуглазка откашлялась и запела чистым чуть дрожащим голоском:

Ой вы, тирли мои, тирли! Фиу-фить да чик-чирик!

Птичка в клетке, клеть в беседке, на хозяине парик.

Он за мной строчит в тетрадке, позже к лютне припадёт,

и на струнах, звонких струнах моя песня запоёт.

Станут с нею плакать дамы, шмыгать носом господа:

«Это гений, без сомнений! Как играет! Гений, да!»

Я пою. Пою, не в силах плагиат остановить...

Ой вы, тирли мои, тирли! Чик-чирик да фиу-фить!

Тут прозвучали три громких «бултых!»

Лавочкин и девушка утёрли брызги с лиц. Оказалось, что дракон, замлев от пения Двуглазки, окончательно расслабил шеи и уронил головы в чистые воды. В те самые, куда секунду назад лились большие ящериные слёзы.

Головы вынырнули, умильно улыбаясь.

— Подлинное искусство! — душевно прошипел дракон. — Будь моею!

— В каком это смысле? — ошалела Двуглазка.

— Будь моею певуньей. Я поселю тебя в маленькой золотой башне. Каждый вечер ты будешь исполнять песни, а я стану тебя кормить и лелеять.

— Эй, товарищ спонсор! — вклинился Коля, ощущая лёгкое дежавю. Девушка, дракон и он... Знакомый сюжет. — Да-да, ты, меценат склизкий! Я, по ходу дела, рыцарь. Барон Николас Могучий, если ты в курсе, кто это.

— Наслышан.

Ящер явно струхнул. Головы отодвинулись подальше, улыбки поблекли. Парень продолжил:

— Ты, надо думать, в курсе, что обычно бывает между драконом и рыцарем из-за прекрасных девственниц?

— Вполне. Но в нашем случае, смею заверить, нет никаких поводов для конфликта. Вы, юноша, носите в сердце совершенно чёткий след иной дамы. Мне это абсолютно ясно. Следовательно, прекрасная певунья не занята. Я не буду её обижать и уж тем более пожирать. Если её пение мне прискучит, мы вместе подберём ей нового пылкого поклонника.

В доказательство своей пылкости дракон выпустил из пастей по чёрному дымному облаку.

— Звучит идеально, только не слишком верится, — возразил Лавочкин.

— Ваши опасения вполне оправданы. Не спорю, совсем недавно драконы предпочитали кушать надоевших певуний, но исследования нашего лучшего учёного — неподражаемого Гроссешланге показали, что поедание людей повышает уровень вредных веществ в драконьей крови, ведёт к закупорке сосудов и, как следствие, к сокращению продолжительности жизни. К тому же, волосы, зубы и некоторые кости не перевариваются, ранят кишечник и ведут к язве.

Двуглазка упала в обморок.

— Вот видишь, чешуйчатый садюга, что ты наделал? — напустился на ящера солдат. — Девушку уже от твоих слов с ног валит, а ты хочешь, чтобы она у тебя жила!

— Но я как раз переходил к самому важному! — запротестовал трёхголовый меломан. — Мы теперь не обижаем певиц, а обмениваемся ими! Их жизнь идеальна. К их услугам — лучшие наряды, пища и книги. Они даже завели утренний клуб, где собираются и общаются.

— Ладушки, — Коля хлопнул в ладоши. — Тогда, пока милая дама в отключке, скажи мне как самец самцу, ты понимаешь, что ей необходим муж, дети и всё такое прочее?

— Конечно! Девушка, изъявившая желание вернуться к людям, вправе уйти, когда захочет.

— Я согласна! — Двухглазка подскочила, будто на пружинах.

«Вот, блин, актриса малых и больших театров! В обморок она упала», — мысленно восхитился Лавочкин.

— Я счастлив! — восхищённо взревел дракон. — Пойдём, я покажу тебе башню!

— Не так прытко! — солдат заставил ящера поморщиться.

— Ну что ещё?

— Хочу убедиться, что девушку не надули. А то, знаете ли, всякое бывает. Пообещают, мол, топ-моделью сделаем, а сами на панель выталкивают.

— Боюсь, не понял смысла, — дракон нахмурился от умственных усилий. — Но суть ухватил. Вы хотите удостовериться в моей честности и переночевать?

— Да по обоим пунктам.

— Тогда милости прошу, — пригласил ящер. — Буду рад принять у себя богатыря и мастера плевка.

Коля удовлетворённо отметил, что его подвиг с выбиванием драконьего глаза не забыт.

Башня действительно оказалась золотой. Высотой примерно с восьмиэтажку, она не достигала и половины роста местных дубов. Башня стояла на укромной поляне, на самом верху располагалась смотровая площадка, с которой и должна была выступать Двуглазка.

Девушку дракон поселил в верхних покоях, Лавочкина разместил в нижнем флигельке. Разрешил завести коня в коридор и пояснил:

— А то ночью мои собратья съедят. Кони очень вкусно пахнут, хотя ещё вреднее человечины. Но вы, люди, тоже много гадости едите и пьёте, посему, Николас, не ухмыляйтесь.

Пока солдат и Двуглазка расселялись, дракон слетал к друзьям и пригласил их на вечерний концерт. В сумерках певунья исполнила несколько песенок. Ящеры остались в восторге, бисировали и вызывали девушку на поклоны.

Она спустилась в покои, лучась от эйфории. Коля поздравил Двуглазку с успехом.

— Знаешь, я за тебя спокоен, — добавил он. — Поживи тут, позанимайся любимым делом. Благодетель твой вроде бы не плохой, хоть и склизкий. В общем, счастья тебе!

— Спасибо, Николас!

Девушка повисла на шее солдата, целуя его в щёки. Он покружил её по комнате, поставил на ноги.

— Спокойной ночи.

И ушёл, подмигнув огромному драконьему оку, подглядывавшему за этой сценой в окно.

Потом Лавочкин лежал в мягкой постели, млея от удовольствия. В ночи полыхало драконье пиротехническое шоу, но читать новости парню не хотелось. Он посмотрел на стену, где не было окон. Взор задержался на волшебной картине с движущимся изображением: вороная лошадь бежала на фоне длинного серого дома с большими окнами. Изумительный галоп приковывал взгляд. Фактически кобыла оставалась на месте, то опускаясь, то поднимаясь, и перебирая ногами, а окна двигались ей на встречу. Правда, иногда лошадь вдруг замирала на самом излёте, окна останавливали бег навстречу изящному животному. Но через несколько секунд всё снова оживало.

Коля даже вылез из-под одеяла и приблизился к полотну, держа в руке свой волшебный фонарь.

— Нравится? — вкрадчиво спросил бархатистый голос.

— В целом да, — ответил Лавочкин. — А вы кто?

— Я дух картины. Демиург, заставляющий нарисованное двигаться. Меня зовут Бильдгейст[1].

— Билл Гейтс?!

— Не имею чести знать такого. Не отвлекайся. Тебе нравится картина?

— Да, я уже ответил.

— А хочешь, я её изменю?

— Ну, вообще-то... — Коля собирался вернуться в постель.

— Не стесняйся! — великодушно протянул голос. — Але оп!

Теперь вместо лошади бежал бегемот. Изящества явно поубавилось.

— Хм, с кобылой было лучше, — сказал солдат.

— А чего бы ты хотел? Слона, журавля, бурундука?..

— Не знаю. Какого-нибудь неведомого зверя.

— Ха! А что значит «неведомый зверь»? Я так понимаю, есть этот зверь, или его нет, никому не ведомо. Ну и кого мне рисовать?

— Я не просил никого рисовать.

— А кто просил?

— Да вы сами начали...

— Нет-нет-нет. Ты заинтересовался, засмотрелся, сказал, тебе нравится, и захотел посмотреть, на что я ещё способен. А потом совершенно неожиданно принялся издеваться, отпуская шуточки про неведомого зверя.

— Вы не так поняли.

— Ах, это я дурак?

— Ну не я же!

Картина мгновенно почернела. Будто телевизор выключили.

— Вот тебе и чёрный квадрат, — вздохнул Лавочкин и подошёл к окну.

В небе царили всполохи драконьих факелов и почти полная луна.

— О, завтра полнолуние, — отметил парень.

Ему вдруг прострелило поясницу.

— Ёлки-ковырялки, так и простыть недолго!

Он вернулся в постель, шлёпая по полу босыми ногами.

В теле растеклась ломота наподобие той, что бывала у Коли перед простудой. Точнее, так простуда давала о себе знать. «Неужели завтра будет жар, сопли и кашель? — в отчаянье подумал солдат. — Совершенно не вовремя!»

Ломота потихоньку утихла. Лавочкин провалился в колодец сна, откуда вынырнул живым и здоровым.

Распрощавшись с драконом-меломаном, парень пошёл дальше. К сожалению, ночью, под шумок, коня всё-таки кто-то сожрал, высосав из коридора башни, как моллюска из раковины.

— А что, Колян? — рассуждал рядовой, шагая травяному берегу. — Река приведёт тебя к водопаду, а там Палваныч, Страхолюдлих с гномами и, чёрт бы его побрал, Барабан. А поболтало тебя на славу. Может быть, не слишком резвое начало, зато к концу и без знамени кое-что начало получаться. Вот девчонку пристроил опять же. Всё у тебя получится!

[1] Bild – картина, Geist – дух.

Глава 27. Самый гуманный суд в мире, или Белоснежка собственной персоной

Палваныч отступал к кустам, стараясь не смотреть в глаза дракончика.

— Аршкопф, — позвал прапорщик.

Чёрт возник чуть в стороне.

— Сделай что-нибудь с этой наглой тушей, — попросил Дубовых.

— Не могу, товарищ прапорщик, — бесёнок вздохнул. — Это же дракон, священное магическое животное. Мои приёмы на него не действуют. Более того, он меня не видит и не слышит.

— С кем это ты говолишь? — дракончик озадаченно захлопал веками.

— Я бешеный, — нашёлся Палваныч. — Кто меня ест, сам с ума сходит.

— Длаконы от писси не залажаются.

— Гы, «от писси не залажаются», — пошло передразнил прапорщик.

— Обизусь, — нахмурился трёхголовый детёныш, поднося рыло к самому носу Дубовых.

— На обиженных воду возят.

— Не дразните его, — посоветовал чёрт. — Их обижать нельзя.

— Вот ещё!

Прапорщик положил ладонь на лоб дракончика и оттолкнул его голову.

— Ах, ты толкаисся?! — завопил детёныш, плюхнувшись на задницу.

Землю тряхнуло.

Палваныч попятился ещё на три шага.

— А-а-а! — коротко крикнул зелёный малыш.

И тут же где-то в лесу раздался рык, который означал, что плач детёныша был услышан.

Над деревьями пронёсся массивный дракон.

— Что я говорил? — шёпотом сказал Аршкопф. — Обиженный ящерёнок — это гарантированное несчастье! Сейчас тут будет фестиваль разъярённых монстров.

— Раньше надо было предупреждать! — просипел прапорщик.

— А-а-а! — дракончик крикнул тише, прислушиваясь к бормотанию странного «силавека».

Над кронами дубов прошуршали ещё две исполинские туши.

— Эй, малец! — проговорил Палваныч. — Не хнычь! Хочешь, я тебе песенку спою?

— Только не это! — заорал дракончик. — А-а-а! А-а-а! Сюда-а-а!

— Только не это! — сказал чёрт.

— А что? — Дубовых развёл руками.

— Бегите, товарищ прапорщик! — Аршкопф схватил командира за рукав и потянул в кусты.

Палваныч засеменил в чащу.

— Зачем? — коротко спросил он бесёнка.

— Страшный секрет! Драконы не переносят человеческого пения, — объяснил чёрт на бегу. — Особенность у них такая. Зато пение девственниц их просто зачаровывает, потому драконы их и похищают. Правда за год репертуар и тембр даже самой голосистой девушки им изрядно надоедают. Её съедают и летят за новой. Теперь, правда, не едят. Цивилизация, блин.

— А я тут причём?

— Вы же сами пригрозили пением! Теперь — кранты!

— Да, никогда не думал, что пожалею, мол, зря я не девственница, — пропыхтел Дубовых.

Он продирался сквозь колючие заросли, запинался о корни, оступался, когда ноги попадали в ямки, но не сбавлял темпа. Иметь дело с кучей разозлённых летающих огнедышащих шестиэтажек не хотелось.

Драконы заметили беглеца. Они кружились, но не снижались — деревья росли слишком близко друг к другу, чтобы между ними протиснулся взрослый ящер.

Мелкий провокатор уже не орал.

По следам прапорщика ломились драконы-подростки

Впереди маячил просвет — роща и кусты заканчивались, начиналась широкая поляна. На неё приземлились два ящера. Палваныч свернул направо. Сверху посыпались булыжники, барражирующие над лесом драконы принесли их в лапах и теперь бомбили весьма прицельно.

Прижавшись к толстому стволу, прапорщик затравленно огляделся. В соседнем стволе, прямо у земли, зияло дупло. Беглец метнулся внутрь, врезался во что-то мягкое, затем его кто-то оттолкнул, и Палваныч вывалился наружу.

Из темноты вышла белка. Рыжий зверёк был на голову выше прапорщика, в его мощных лапках покоился жёлудь величиной с регбийный мяч. На коричневом боку «орешка» прапорщик заметил следы зубов — глубокие широкие борозды.

— Пшёл!.. — зашипела она, распушив роскошный хвост.

Обалдевший Палваныч перевернулся и на четвереньках понёсся прочь.

В другое время он захотел бы добыть ценного пушного зверя, но сейчас было не до шкурки.

— Белка там живёт... ёктыш... ручная, — безотчётно шептал мужик. — Да затейница какая. Жуть...

Сзади топали молодые драконы.

Похоже, у ящеров существовал аналог плана «Перехват». Курсировавшие в небе наблюдатели сообщали бегущим, куда сворачивает преследуемый. Впереди выставлялись заслоны. Несколько раз животный инстинкт помог Палванычу миновать засады, и он спрятался в обломках древнего то ли дворца, то ли замка, забился в тёмные коридоры, уселся в тупике, пыхтя и утирая пот.

— Аршкопф, факел!..

Чёрт принёс огня.

К счастью, здесь не оказалось какого-нибудь таракана-переростка. Только пыль, паутина, живительная прохлада. Прапорщик достал из мешка баклажку с водой, от души благодаря добрых гномов, попил.

— Тихо. Не к добру это.

И словно услышав настороженные мысли Палваныча, драконы дали о себе знать.

— Презренный человечишка! — раздался густой бас. — Сдавайся! Ты окружён.

Низкий голос пробирал до костей, звучал в груди. Это было ужасное ощущение.

— Хрен вам в обёртке. Русские не сдаются, — проговорил сопящий прапорщик. — Пулемёт бы. Блин, всё как в фильмах про партизан. Ещё «Калинку-малинку» передайте с целью разжалобить.

Нехитрая ирония взбодрила беглеца.

— Пойми, убогий! — продолжалась вражеская пропаганда. — Чем дольше ты там сидишь, тем злее мы становимся. Сейчас у тебя есть возможность защищаться в суде. Когда я закончу считать до тридцати, мы просто прожарим твоё убежище. Думай быстрее. Раз. Два.

— Умереть смертью храбрых из-за капризного дракончика? Ерунда, — рассуждал Палваныч. — Значит, придётся сдаться или приказать чёрту перенести меня отсюда к егерям каким-нибудь.

— Семь. Восемь.

Прапорщик был суеверным, доверять себя чёрту боялся до дрожи в коленях, испытывая глупый, иррациональный, но непобедимый страх. В глубине души мужик верил, что решаться на крайние меры рано.

— Я ж всё-таки крещёный, — твёрдо произнёс Палваныч. — Суд так суд.

— Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

— Эй! — закричал прапорщик. — Я сдаюсь!

— Двадцать два. О! Даже так?! — удивился считавший. — Тогда выходи.

Дубовых вышел к драконам, подняв руки и щурясь на яркий свет.

Они принялись переговариваться:

— А чего это он руки задрал?

— По-моему, это признак агрессии.

— Да, так медведи атакуют.

— И кони.

— И хомячки.

— Давайте жахнем?

— Не надо жахать! — пробасил самый крупный ящер. — Человечишка показывает пустые руки, мол, я не вооружён.

— Ну и где ваш суд? — спросил Палваныч.

— Пади ниц, человечишка! — велел один из молодых драконов. — Пред тобой вседраконно избранный король Шуппентайль[1].

— Ты, что ли?

— Нет, я, — ответил басовитый. — Можешь не падать. Я вижу, ты из тех, кто пришёл в наш мир извне.

— Есть такое дело.

— Почему обиделся сын нашего племени?

— Сожрать меня хотел.

— И?..

— А я, соответственно, не хотел.

Король драконов рассмеялся.

— Нагло для провинившегося! Что ты конкретно сделал?

— Ну, оттолкнул его, — нехотя сказал прапорщик.

— А он?

— На зад бухнулся и заревел.

— Так и было? — спросил Шуппентайль у подданных.

Крайний дракон кивнул.

— Мне это нравится, — заявил король. — У вас все такие сильные?

«Ага, вот он как думает! Это нужно использовать!» — пронеслось в мозгу Палваныча.

— Я, честно говоря, слабеньким вырос, — сказал он. — Да и толкнул мальца случайно, вскользь.

— Не врёшь?

— Чуток есть.

— Ладно, — Шуппентайль задумался. — Ох, неспроста мне Гроссешланге все уши прокоптил насчёт угрозы войны. И куда ты шёл?

— Ищу логово Белоснежки. Надо исправить барышню, охамела совсем.

— Опять-таки трудно поспорить. Нынче гномам плоховато приходится. Ладно. Вижу, лжёшь в мелочах, но цели имеешь благородные. Иди с миром.

— А суд?

— Он только что состоялся.

— Ну, тогда мне пора. Приятно было познакомиться. И извините за малого. Он молодец. Зелёный ещё, а уже туда же — охотник.

— Не наговори лишнего, — усмехнулся король, подождал, пока прапорщик уйдёт, и обратился к подданным: — Вот видите, братья? Не правы те, кто полагают, что людские дела нас не касаются. Сегодня пришелец из иного мира случайно обижает глуповатого детёныша, завтра нас станут истреблять намеренно. Приказываю следить за ним. Будущее покрыто тёмной вуалью. Как бы не пришлось нам вмешаться, приняв одну из сторон.

Палваныч не слышал этих тревожных речей. Он спешил убраться из Драконьей долины.

Вечером он переступил границу Труппенплаца.

О Труппенплаце прапорщику рассказали гномы.

Королевство создал простолюдин Альбрехт. Он родился в семье бродячих циркачей. С самого детства Альбрехту не нравился дух тотального цветастого бардака, царившего в труппе, разум ребёнка был слишком рационален для сиюминутных радостей балаганной жизни. В юности он неоднократно просил отца отпустить его в армию. Альбрехт наивно противопоставлял её цирку, думая, что в ней больше порядка. Внешне так и было. Но ополчения местных феодалов состояли из сброда куда более безнадёжного, чем артисты. Парень этого не знал, он тяготился цирковым бытом и даже запил.

Он работал вместе с родителями. Все считали его талантливым клоуном, а зря. Альбрехт был замечательным жонглером, акробатом и эквилибристом, просто напивался сильно.

Наконец по официальной версии он сбежал. На самом деле будущий король проспал в канаве отправление труппы в другой город. Цирк уехал, Альбрехт остался.

В поисках средств на опохмел он нанялся в армию герцога Пфюцеманна[2]. Там он проявил усердие и таланты, за год службы выбившись в начальники стражи. Потом Альбрехт сверг герцога, объявил новые времена и занялся захватом вотчин соседей. Это у него так хорошо получалось, что многие, не дожидаясь войны, сами стали присягать ему вассальской клятвой, а дурной пример заразителен. Так за три года циркач Альбрехт стал королём.

Его государство подчинялось строгому армейскому порядку. Страна просыпалась по команде «Подъём!» и ложилась спать после приказа «Отбой!». Каждый гражданин носил форму, даже крестьяне и нищие. За отсутствие формы и знаков отличия полагались десять ударов палкой.

Все ходили строем, включая коров, злостный нарушитель наказывался палками. «Он шёл против нашего строя!» — объявлялось на площади перед экзекуцией.

Любой житель Труппенплаца умел держать в руках оружие, правда, не все знали, что с ним делать дальше.

Королевство разделили на военные округа, соответствовавшие числу феодалов, вассалов короля. Феодал стоял во главе округа и держал при себе штаб. Сам Альбрехт руководил генеральной ставкой. Страна была пропитана милитаристским духом и языком: бухгалтерский взвод, женская рота побирушек-цыганок, оберштурмбанфюрер городской бани, механический дневальный по полю, то есть пугало, самовольное оставление мира, проще говоря смерть, и так далее.

Сейчас Альбрехту было около пятидесяти. У него постепенно развилась своеобразная мания, мерещилось, что вместе с его самовольным оставлением мира погибнет и королевство. Наследников у экс-циркача не оказалось, ведь заниматься продолжением рода было совершенно некогда — государство требовало постоянного командирского призора.

Головной болью Альбрехта оставалась западная граница. Не спокойно жилось рядом с Чёрным королевством, ох как не спокойно. Труппенплац был готов к войне, только с кем? Альбрехт засылал шпионов, но они не возвращались. Иногда их тела без всяких следов насилия обнаруживали пограничники.

А тут ещё воровство и поджоги начались, потом вдруг залихорадило тюрьмы, узники бежали скопом, будто с охраной договорились. Конечно, строевая система управления позволяла быстро выловить беглецов. С кражами было сложнее, особенно когда стало пропадать железо. В народе зрела растерянность. Над Труппенплацем витало предчувствие беды.

Вот в такое государство и вошёл Палваныч Дубовых.

А рядовой Лавочкин вошёл в пещеру Страхенцверга. За спиной бушевал водопад. В сводах и колоннаде гулял ветер, кругом царила прохладная темнота. Коля зашагал в глубь подземелья.

— Словно таракан в метро, — солдат нервно хмыкнул.

Идти в одиночестве по циклопическому туннелю было трудно, его размеры и темнота подавляли. Волшебная лампа, которую Коля сберёг, убегая из Мраморшвиммера, почти не помогала.

Он брёл и брёл, хотя ему казалось, что уже должны были начаться залы Страхенцверга, освещённые магическими светильниками. Коля посмотрел под ноги, во тьме проступило смутное изображение обнажённой ведьмочки.

— Я в зале, — прошептал Лавочкин. — Но почему погас свет?

«Хельга! С графиней беда! А Палваныч?!.. — мысли бешено заскакали. — Сбежали? Погибли? Что стряслось?»

Солдат набрёл на стену, стал красться вдоль неё, ища ходы в другие залы и, главное, в жилые гномьи норы. Он попал в тёмную трапезную, затем по памяти отыскал коридор, ведущий к квартиркам.

Здесь, как и прежде, горели лампады. Не волшебные, простые. Значит, гномы не ушли.

— Эй! — крикнул Коля, разбудив многоголосое эхо. — Есть кто?

Из глубины коридора раздался дробный топот, и вскоре из-за поворота выбежала Пфердхен, сжимающая в руке короткий меч.

— Пфердхен, что случилось?

Гномиха всхлипнула, выронила меч и заключила в железные объятья ноги солдата.

— Госпожа Белоснежка забрала нашу Хельгу!.. Даже птицу не оставила!.. — залопотала она. — Госпожа сильно рассердилась. Мы переработали слишком мало руды и были наказаны.

— Давно?

— Неделю назад.

— А Пауль, то есть, козлик, которого мы привели?

— Ах, Пауль, да-да!.. Он остался. Это козлик нашей Хельги. Она дорожила им, мы его кормили, ухаживали. Он скучал очень.

Пфердхен так грустно лепетала, что солдат с ужасом подумал: «Неужели Палваныч копыта тут откинул?! Только не это!»

— Мы приняли его в род, — продолжила гномиха. — Возложили на него скипетр и расколдовали! Оказывается, он — человек, хоть и потешный!

— Это ты верно заметила, — у Коли от сердца отлегло. — Как же здорово, что головоломные рецепты Страхолюдлих оказались ненужными!.. И где он?

— Отправился искать нашу Хельгу.

— Будто могло быть иначе. А почему ты с мечом?

— Госпожа Белоснежка страшно рассердилась. Она забрала десяток мужчин на дополнительные работы, а оставшимся повысила план. Все в забое. Поэтому охранять пещеру приходится нам, женщинам.

«Много же ты наохраняешь, если я дошёл до вашего жилья, и не поори я, ещё не известно, обнаружили бы вы моё вторжение. Хотя от кого здесь обороняться?» — подумал Лавочкин.

— Отведи меня в незавершённую залу, пожалуйста, — попросил он.

Коля зажёг четыре факела, развернул мятую карту, сверил причинные места. Всё нарисовано верно. Ничего нового.

Гномиха терпеливо ждала. Солдат разочарованно крякнул и огласил новое желание:

— Как бы поговорить с вашим бородатым мудрецом?

— Ох, Николас, он в спячке, — огорошила парня Пфердхен. — Старые гномы по осени впадают в спячку. Теперь только в марте...

Лавочкин понуро вышел из залы.

В коридоре затопали гномы. Они уже закончили работу и спешили отмыться от пыли. Стоило чумазым, хмурым бородачам завидеть высокого рядового, и они расцветали в улыбке. Вернулся герой! Тот, кто поможет им обрести Хельгу!

За богатым ужином, приготовленным флейтистом-Лавочкиным, гномы ещё больше ободрились, начали смеяться, шутить. Даже осунувшийся эрцгерцог оживился, а вот Коле было грустно. Барабан не найден, Страхолюдлих похищена этой проклятой Белоснежкой, прапорщик бродит неизвестно где.

— Похоже, я проиграл по всем позициям, — пробормотал солдат.

— Что? — эрцгерцог не расслышал.

Лавочкин отмахнулся, мол, не важно. Он долго сидел, поглощая эль и пытаясь придумать, что же делать дальше. Из омута бесплодных раздумий его вытянула странная тишина, солдат оторвался от разглядывания столешницы.

Гномы притихли и вжали головы в плечи, как школьники, распекаемые учительницей. Стол окружили арбалетчики в тёмном, а эрцгерцог встал и смотрел куда-то за спину солдата.

— Госпожа Белоснежка. Ваше величие... — пролопотал эрцгерцог.

Коля обернулся и наконец-то увидел Белоснежку во всей красе.

Белые волосы.

Идеальная красота.

Марлен Всезнайгель.

— Чего уставился, неудачник? — резко спросила она. — Не нашёл ты ни черта, как я вижу. А я, дура, потратила на тебя столько времени. Защищала тебя, слабака. Помнишь слуг Унехтэльфа? Спала с тобой... Впору разорвать тебя в клочья. Но я сентиментальна.

Солдат начал приподниматься со скамьи.

— Сиди! — велела Марлен-Белоснежка, делая властный жест.

Лавочкин помимо воли плюхнулся на место. Неведомая сила заломила его руки за спину, лицо прижалось к холодной каменной столешнице.

— Я в тебя верила, Николас, — продолжила повелительница гномов. — Думала, что Барабан Власти уже в моих руках. Наверное, не на того поставила.

— А я не беговой рысак, чтобы на меня ставить, — проговорил парень.

— Заприте его в любом зале с единственным выходом, — распорядилась девушка.

Чьи-то сильные руки подхватили скрюченного остекленевшего Колю, потащили вон. Он слышал звонкий голос Белоснежки:

— Теперь вы, бородатые ничтожества. Где руда? Почему срываете план?..

[1] Schuppenteil – чешуя.

[2] Pfütze – лужа.

Глава 28. Как стать Белоснежкой, или Ударник барабанного труда

Почти три года назад, как и сейчас, виконтесса Марлен Всезнайгель, дочь дворянки и мага, ненавидела не только изменившего ей Шлюпфрига, но и отца, а в особенности — мать.

Шлюпфриг должен был поплатиться за неверность. «Ты посмел обмануть меня! Меня! Я такого не прощаю».

Отец пытался её воспитывать. «Поздно, папаша, поздно. Ты, самовлюблённый старый эгоист, думал вырастить из меня комнатную собачку? Думал, что мои невинные шалости можно прекратить, запирая меня в башне? Ну, запустила овцой в пастуха. А нечего было так долго перегонять это дурацкое стадо через мост! А этот твой фортель с Шлюпфригом? Да, ты наказал нас обоих. Его за то, что он, ударив по моей гордости, растоптал и твою. А меня ты попросту лишил священного права — права на месть. Заклинание оборотничества ты дополнил весьма непростыми побочными воздействиями. Нельзя ни расколдовать, ни добавить своих заклятий. Я наняла разбойников, готовых прибить собаку. Не самой же пачкаться об эту псину. Так ты, оказывается, приложил упреждающее заклинание. Чувствует опасность, подлец!.. Но не грусти, папаша, когда-нибудь достанется и тебе. Не лез бы ты не в своё дело».

Мать была просто неспособной к колдовству вздорной бабой, пусть и породистой. «Я вижу зависть в каждом твоём взоре, мамочка. Я слышу злобу в каждом слове. Папаша нас бросил на девять долгих лет. У него, понимаешь ли, странствия и борьба с несправедливостью. Ну и жену-неумеху не надо терпеть. А дочери рядом с боящейся её и завидующей ей матерью хорошо? Разве это справедливо? Да, мамочка, ты меня любишь. Душевно, сладко, медово... Но в каждой бочке мёда... Зачем ты меня колотила по пустякам? Слабая клуша».

Марлен имела претензии ко всем. «Вы ещё ответите. Каждый из вас. Мне. Мне!»

Она стояла на границе Дробенланда и Драконьей долины и глядела в пропасть. Мысли девушки были чернее гробовой тьмы. Марлен могла бы шагнуть вниз, но вряд ли позволила бы себе погибнуть, полетела бы. Слишком уж любила она себя.

Зло клокотало в ней так, что там, в лесу, казавшемся Марлен игрушечным, чувствительные драконы вдруг разворачивали морды, смотрели в её сторону и роняли слёзы скорби.

В этот тяжёлый для юной ведьмы день рядом с ней на обрыв встал человек, облачённый в белые одежды. Полы его плаща трепетали на ветру, широкие рукава бились, издавая тихие хлопки.

Острый взгляд человека изучал погружённую в мысли Марлен, большие глаза его светились печальным интересом. Лицо, словно вырезанное из древесной коры, морщинистое и смуглое, хранило спокойствие. Длинные чёрные волосы были собраны в хвост и развевались, так же, как и одежды.

— Дитя, я давно наблюдаю за тобой, — сказал, наконец, старец.

Марлен очнулась от раздумий.

— Кто вы?

Человек шагнул в пропасть, но не упал, будто ступил на стекло, а не в пустоту.

Виконтесса видела, что это не дешёвый эффект, а практически неосознанное проявление мастерства. Старец прошёлся и развернулся к Марлен, встав напротив неё, заложил руки за спину.

— Я — Дункельонкель. Мне нужны умные, сильные, знающие себе цену люди.

— Тогда вам чрезвычайно повезло, — девушка рассмеялась, быстро справившись с приступом ужаса.

— Хм, молодец! А кому из нас повезло, это вопрос открытый, — Дункельонкель улыбнулся, запуская руку в складки одежды. — Держи. Это не позволит никому из людей отыскать тебя магическими способами.

Виконтесса взяла пузырёк на тесёмочке и надела на шею, аккуратно высвободив белые волосы.

— Вот и славно, Марлен. Для начала я подарю тебе целый народ. Правда, пока маленький, но послушный. Ты будешь моей Белоснежкой.

Коля Лавочкин, разумеется, не знал о той исторической встрече. Ему хватило того, что хрупкая виконтесса в одночасье превратилась в жестокую Белоснежку.

Оцепеневший солдат сидел в незавершённой зале, той самой, где висел рисунок-подсказка. Пустая ложная подсказка...

Здесь чадили четыре больших факела, стоял стол, за которым бородатый художник рисовал копию «причинной подсказки». Единственная дверь была заперта, за ней стояла вооружённая охрана. Мешочки с деньгами, травкой разруби-любые-путы, флейтой, формой и автоматом остался в трапезной. Страж вряд ли поддался бы подкупу. В травке не было необходимости — Колю не связали, чары сковывающего заклинания, наложенного Марлен, развеялись, как только Лавочкина бросили в залу. Флейта пригодилась бы, если заточение будет долгим, но это всё частности. Больше всего парень переживал за форму и автомат.

Но это позже, позже.

Мир перевернулся вверх тормашками. Колину башню сносило, словно ураганом. «Ложь! Кругом ложь и предательство!.. Она колдует, хотя говорила, что не способна на это! Она лупит и гнобит гномов, хотя со мной была чертовски любезной и милой! Она... Она пасла меня от самого Пикельбурга, и стоило бы мне отыскать Барабан Власти, она отняла бы его у меня легче, чем у ребёнка! Кретин ты, Колян, самый перворазряднейший. И главное, она и не подумала отправлять письмо Всезнайгелю! А я, дурак, ждал его, как китайской Пасхи. Провела, теперь хоть волком вой!»

Он встал, прошелся по залу, размял мышцы. Долго вглядывался в противную картину и думал.

«Как сбежать? У меня есть неиспользованное желание. Обещанию голой бабы с крылышками, конечно, верить нельзя, но что имеем, то и используем. Во всяком случае, попытаемся. Банально заказать своё освобождение? Так ведь в полночь всё вернётся на круги своя. Тыква, крысы... Следовательно, подарок феи можно использовать в качестве обходного, отвлекающего манёвра, помня о правиле полуночи. А почему, собственно, только отвлекающего?..»

Ещё Колю преследовало неприятное чувство, будто на него давят стены. Странно, такого ощущения он никогда не испытывал. Пещерная клаустрофобия нарастала, но солдат отвлекался от неё, строя планы побега.

Через несколько бесконечных часов дверь отворилась, и в залу вошёл охранник. За ним вбежали три гнома. Первый принёс одеяла, второй кадку с крышкой, третий еду.

Рядовой Лавочкин понял, что ему предстоит долгое заключение.

Съев харчи, использовав кадку по назначению, Коля развернул одеяла и завалился спать. Лёг к тёплой стене. Он ещё до визита охранника и бородатых благодетелей обошёл залу и сделал неожиданное открытие. Левая от сумасшедшей картины-подсказки стена была теплее остальных, почти горячей. Солдат решил, что где-то близко залегает лава или ещё какая-нибудь греющая субстанция. Он не был силён в геологии.

Спалось ему замечательно. А перед самым пробуждением пригрезилось Коле Лавочкину, будто он вовсе не Коля Лавочкин, а Пётр Великий. Глаза у него выпученные, норов крутой, а думы государственные. Сидит он в походном шатре, в русском военном лагере. До Полтавы рукой подать. Совсем близко грохочет знаменитое сражение. Царь-Лавочкин раздаёт приказы генералам, да сплошь толковые, верные. И откуда в неважнецком солдате столько ратной смекалки?! В перерывах он делится своими грандиозными планами с Меньшиковым, неопределенно тыча в карту Российской Империи:

— Назло надменному соседу здесь будет город заложён. Любопытно, за сколько можно заложить Санкт-Петербург? Я думаю, гульденов за сто, купчишкам каким-нибудь.

— Маловато будет, Пётр Алексеич, продешевить изволишь, — убеждённо отвечает Меньшиков. — Да уж сотен за пять, никак не менее.

Пётр, который Коля, выходит из шатра, хлопает по плечу часового, мол, орёл.

Невдалеке марширует рота солдат, одетых в яркие кафтаны, расшитые бисером, и куртуазные кожаные штаны.

Меньшиков поясняет:

— А вот и наш потешный полк пожаловал!

Командир полка вкрадчивым голосом докладывает:

— Ура! Мы ломим! Гнутся шведы!..

В сторонке топчутся и громко переговариваются богатые иноземцы. Царь обращает внимание и на них:

— Что за ажитация? Кто таковые будете?

Самый важный отвечает, коверкая речь:

— Ми есть голландские кюпцы. Здрав будь, херр Питер.

— Ты кого Питером назвал, нечисть немецкая? — бросается на него с кулаками Меньшиков.

— А я бы на другое слово обиделся, — ухмыляется солдат-часовой.

Лавочкин уже думает о своём.

— Постой, Меньшиков, вельми чудный сон видел я сегодня. Привычно открываю окно в Европу, а там надпись «Windows-XP»! Не пойму, к чему бы это. Помогите, люди торговые. Растолкуете — награжу, а нет, так отправлю в кунсткамеру, на экспонаты.

Только сказал он это, а перед глазами — зал кунсткамеры. Шестистенный синий зал. В центре, на столе — банки с экспонатами. В каждой банке — по серому сморщенному человеческому пальцу, и надпись: «Пальцы Страхенцверга. Светятся в темноте».

Оборачивается Пётр-Коля, а в углу — витрина с длинной-предлинной бородой гномьего колдуна.

Закатывает царь-рядовой глаза к потолку, а там — ужасные сцены, будто срисованные с картины в незавершённой зале.

— Тьфу, срамота! — государь топает в сердцах...

...и понимает, что его пнули в подошву.

— Вставай, — сказал охранник. — Жратву принесли.

Уплетая овсяную кашу, Лавочкин боролся с вернувшейся клаустрофобией и усиленно размышлял над увиденным во сне. Ералаш с Петром Первым был совсем не интересен, да и почти не запомнился. А вот отрывочек про комнату Кунсткамеры явно на что-то намекал. Дескать, думай, Колян. Пальцы, стены, борода, похабная картинка...

Парень уставился на гадкую фреску, постаравшись смотреть, как говорится, новым взглядом. Так увлёкся — даже кашу на штаны пролил.

— Значит, старик-гном говорил о причинных местах. Тихо, Колян, без фанатизма. Причинные места.

На картине было сколько угодно таких мест. Двадцать пять. Обладателей и обладательниц этих мест колесовали, сажали на кол, вешали и делали прочие вещи, в приличном обществе не принятые. Коля тщательно рассматривал каждый эпизод, каждую фигурку и вдруг прозрел!

Пять сюжетцев из двадцати пяти не были сценками казни или пытки. Это были эпизоды преступлений. Не палачи осуществляли здесь экзекуции! Насилие над личностью и причинение тяжких увечий в этих пяти случаях чинил один и тот же персонаж. Лавочкин видел его на полу главной залы. Преступный гений Страхенцверг.

Преступный...

— Преступление есть причина наказания! — радостно воскликнул солдат и смутился. — Кхе-кхе. Здорово, что меня никто не слышит. Вот тебе и причинные места.

Парень мысленно соединял в разные комбинации пять точек. Три из них располагались точнёхонько по прямой линии, образуя длинный горизонтальный отрезок. Две оставшиеся притаились рядом с крайней левой точкой, одна чуть правее вверху, другая на том же расстоянии внизу. Получилась недвусмысленная стрелка, указывающая на тёплую стену.

Вот это уже результат.

Коля подошёл к стене, пощупал её горячую шероховатую поверхность. Оглянулся на факелы, взял ближайший, поднёс его к стене. Камень как камень.

Поковырял пальцем. Крошится, но с трудом.

Солдат вернул факел на место, расстегнул камзол, накинул его на голову, прижал полы одёжки к тёплой породе. Из-под неё пробивались еле заметные синие светящиеся точечки.

— Эврика! — просипел Лавочкин. — Слава легендарному маленькому народцу!

Он взял ложку, выданную гномами, и принялся отскабливать небольшой участок стены в самом углу. После долгих усилий удалось расчистить квадрат примерно метр на метр.

Коля задвинул стол в заветный угол, прикрыв свои «художества», отошёл к двери. Нормально, синего свечения не заметно.

Он приблизился к стене, постарался успокоить дыхание.

— Цуг-цурюк!

Квадрат засветился фиолетовым.

— Прекрасно, — сказал солдат, ложась на одеяла. — А дальше?

«А дальше дождусь кормёжки, поем и полезу в дыру. Потом по обстоятельствам. Разведка, затем возвращение или побег».

Наконец явились охранник с гномом-поваром.

— Сколько времени? — спросил бородача Коля.

— Четыре по полудню.

— Не разговаривать! — гаркнул страж.

Лавочкин благодарно кивнул гному.

Оставшись в одиночестве, он быстро расправился с кашей.

Итак, обед. До полуночи — восемь часов. Маловато. До ужина и того меньше.

— На старт, внимание, марш, Колян, — скомандовал себе рядовой.

Он подскочил к столу, выдвинул его так, чтобы протиснуться между ним и синей стеной, произнёс заклинание и вполз в фиолетовый квадрат.

Солдата обдало знакомым холодом. Выходя из стены, Коля будто прорывал плёнку крутого киселя. Наконец она лопнула, и он замер, стоя на четвереньках в небольшой каморке, освещённой шарообразным магическим светильником.

— Так, без суеты, — прошептал Лавочкин.

Он оглянулся на синюю стену, приметил точку выхода на случай возвращения, -- не хватало ещё наткнуться на маскировочный каменный слой в пещере Страхенцверга, и поднялся на ноги.

Каморка глухая, подвальная. Пара запылённых щитов на стенах. Большой сундук напротив синей стены. Сбоку — кованая дверь. Коля прокрался к ней, сперва толкнул, потом потянул, убедившись, что дверь заперта.

— И хорошо, и плохо, — процедил сквозь стиснутые от нервного напряжения зубы солдат. — Ладно, теперь сундук. Отлично, не заперто.

В сундуке лежал старый, видавший виды барабан.

Лавочкин аккуратно достал его из сундука, поставил на пол, поднёс руку к рабочей поверхности. И услышал, нет, почувствовал бесконечный звук «м-м-м-м-м-м...», словно длящийся после удара.

— Вот, значит, ты какой, Барабан Власти, — проговорил Коля. — Что же мне с тобой делать?

Тащить в тюрьму нельзя. Это все равно, что просто отдать его Белоснежке. Да и не влезет он в отверстие метр на метр.

Всякий раз, когда Коля оказывался в критической ситуации, он вспоминал про фею. Сдерживался, не загадывал единственного желания, понимая, что в будущем оно может стать последним козырем. Сейчас, похоже, наступил тот самый момент, когда услуга феи позволила бы Лавочкину отыграться. Но что загадать?

Открыть дверь. А вдруг за ней?.. Лавочкин представил, как он с барабаном в охапке вываливается в разбойничье логово или, ещё хуже, в Чёрное королевство.

Куда-нибудь перенестись. Куда же? К Тиллю? А если его нет дома?

Заказать появление самого Всезнайгеля прямо здесь? Он может быть слишком занят. Ну, допустим, вызвал. Тилль, конечно, колдун, только что за дверью? Вдруг там пять колдунов? А тащить Всезнайгеля с собой в незавершённый зал, дабы он навёл шороха в пещере Страхенцверга, не представлялось разумным. И уж если размышлять не по-детски, то, скорее всего, колдун сейчас обязан быть именно там, где находится. Тилль намекал на это в записке.

— А почему бы не рискнуть и не отправиться к Рамштайнту? — спросил себя парень.

В этом что-то было.

— Офелия, о нимфа!.. — продекламировал заклинание солдат, обнимая Барабан. — Хочу оказаться в кабинете Рамштайнта!

В Колином носу засвербело. Лавочкин вспомнил шутливый щелчок феи и смачно чихнул, ударяя лбом в Барабан Власти.

Бухнуло, как из гаубицы. Пол под ногами заходил ходуном. Сверху посыпался песок, затрещали стены.

Солдат очутился в кабинете дриттенкёнихрайхского короля преступности. Магия феи сработала!

Хозяин кабинета сидел и изощрённо чревоугодничал. Количество блюд, нагромождённых на столик, не поддавалось подсчёту. Рамштайнт, ни на секунду не задумываясь, запускал золотую вилочку в разные лакомства и метал кусочки в свою безразмерную пасть. Он жмурился от удовольствия, запивал яства вином, налитым в фужер-переросток.

Коля проглотил слюну.

— Вот ваш артефакт.

Рамштайнт вздрогнул, повернул удивлённое лицо, цветом напоминавшее мусор, к Лавочкину.

Тот аккуратно поставил Барабан Власти на мягкий ковёр.

— Вы только не стучите в него без нужды. Я нечаянно долбанул и боюсь, хранилище, где он был спрятан, обрушилось.

— Салют, Николас, рад вас видеть, — Рамштайнт расплылся в широченной улыбке, тряхнув обвислыми щеками. — И где моя охрана?! Спит, что ли? А вы всё-таки отхватили вещицу. Разделим трапезу?

— Нет, спасибо, я недавно поел.

— Ну и чего тут страшного? Я тоже. Нет, юноша, мне вашего поколения не понять. Знаете, у меня была тяжёлая юность, я постоянно недоедал и недосыпал. Поэтому сейчас в моей жизни две радости — переесть и переспать.

Король преступности, подмигнул, тщательно вытер руки полотенцем, потом прошёл к окну и повторил гигиеническую процедуру с помощью батистовой шторы. Потом он приблизился к Барабану.

— Замечательно. Вот он, мегафетиш славного Зингершухера! Великолепно.

Рамштайнт положил ладонь на кожу Барабана, проникся не проходящим отзвуком-м-м-м-м и слегка тюкнул указательным пальцем.

«Бум!» — выстрелил артефакт.

Посуда, находящаяся в кабинете, лопнула, а оконные стёкла вылетели с жалобным звоном.

— Мощь! — ликующе воскликнул Рамштайнт.

Глаза его блестели, как две золотые монеты.

Лавочкин сморщился от боли, пронзившей уши.

— Чувствуете, барон, величие этой вещи? Всё вдребезги, вы оглохли, а мне — хоть бы что! Стучащий получает всё!

— Я забираю знамя, — солдат показал в угол, где висела полковая реликвия.

— Конечно-конечно, договор есть договор. К чему мне недействующая тряпка, когда тут такое...

В кабинет вбежали громилы-охранники.

— А, опомнились, — хохотнул Рамштайнт, тряся щеками, и ещё раз легонько стукнул по Барабану.

Бугаи схватились за головы. Коля аж присел, в перепонки словно иголки воткнулись.

— Проворонили посетителя, будете наказаны, — по-отечески сказал король криминала, занося палец для третьего щелчка.

Лавочкин, не в силах терпеть мучительную боль, метнулся к знамени, ухватился за полотно и пожелал оказаться там, откуда сюда попал.

— Бум! — бабахнул Барабан.

Парень успел вспомнить, что повреждённое знамя не способно перенести его в пространстве, и отключился.

Он был без сознания всего мгновение, за которое услышал знакомый чистый голос знамени:

— Рядовой, взбодрись! Я почти вернуло силу!

Потом все поглотил громкий, давящий шум.

Коля открыл глаза. Каморка с дверью, сундуком и синей стеной. Не рухнула, значит, устояла. Но главное...

Знамя работало!

— У-у-ух, — солдат застонал, трогая уши пальцами.

Что-то липкое, сырое... кровь.

Надо было срочно лечиться.

Лавочкин нащупал знамя, пожелал исцеления.

Шум исчез, голова просветлела. Коля вытер уши и щёки, встал на ноги. Энергия переполняла его, хоть взлетай.

— Вот теперь вы у меня попляшете, — пообещал солдат всем подряд, аккуратно обернул торс знаменем и пролез через синюю стену обратно в пещеру Страхенцверга.

Глава 29. Дерутся все, или Труппенплацский гамбит

Вход в незавершённую залу охраняли два стражника из свиты Белоснежки — бесстрастные люди в чёрных одеждах. В отсутствие хозяйки это были нормальные мужики, общительные, живые и вполне похожие на простых людей. Только сволочи.

— Жена у меня прямо как пчёлка, — сказал первый.

— Что, работает с утра до вечера? — спросил второй.

— Нет, жужжит постоянно.

— Тогда тебе повезло, что мы вечно в разъездах. А то бы совсем довела.

Дверь за спинами охранников вдруг разорвало в щепки. Контуженные и исцарапанные стражи упали на пол.

Коля не скрывался. Звук взрыва в считанные секунды облетел пещеру Страхенцверга.

— Да, Марлен, я иду, — прошептал Лавочкин.

Мощь опьяняла. Солдат был подобен закодированному алкоголику, который вдруг сорвался в запой.

Забытое ощущение: «Я всё могу».

Парень пожелал, и дверь восстановилась.

Но он шагал дальше, заставляя волшебные светильники зажигаться, будто при Хельге.

Выскакивающие к Лавочкину арбалетчики в чёрном засыпали на бегу, валились в кучу, а стрелы, выпущенные рефлекторным нажатием курков, Коля дотла сжигал в полёте.

Солдат сошёлся с Белоснежкой в трапезной.

От сонного заклинания она защитилась и пульнула в парня гранитной скамьёй.

Он пожелал, чтобы скамья остановилась и устремилась к Марлен.

Девушка не стала упираться, просто отклонилась. Предмет с грохотом ударился о стену и раскололся на несколько кусков. Белоснежка запустила эти обломки в Лавочкина.

Коле это надоело. Он захотел, и обломки рассыпались в пыль.

Марлен произнесла одно из своих коронных заклятий.

Перед ней вспыхнули три лиловых огненных копья. Они разлетелись в стороны и принялись кружиться, облетая Лавочкина. Девушка щёлкнула пальцами. В следующую секунду копья понеслись прямиком в голову солдата. Он повел бровью, и огненные орудия исчезли, стекли в пол у его ног.

Затем парень, картинно воспарив, шибанул по противнице сгустком силы. Белоснежку прижало к стене чуть ли не до треска костей.

— Ты проиграла, — Лавочкин не придумал ничего оригинального.

И тут его слегка дёрнуло, и он снизился на несколько сантиметров.

Марлен отлипла от стены и упала на четвереньки.

«Что за хрень? — подумал солдат. — Как сказало знамя? «Я почти вернуло силу». Почти! Почти, идиот!.. Значит, вот он — предел возможностей. А ты дешёвыми спецэффектами развлекался. Ну, всё, кранты тебе, Колян».

Он пожелал спуститься. Знамя сработало, но неуверенно, с покачиваниями и паузами. Когда до пола оставался метр, сила пропала. Лавочкин был готов и приземлился достойно.

Белоснежка, к счастью солдата, была занята собой. Она восстанавливала дыхание, сбивчивым шёпотом заговаривала ломоту в суставах. Всё-таки последний Колин удар получился неслабым.

Чуть подлечившись, Марлен подняла голову, отбросила волосы с покрасневшего лица и встала.

— Хорошо, ты победил, хотя я ума не приложу, как тебе удалось вернуть штандарт.

Лавочкин не был заражён болезнью «расскажи всё врагу в приступе победного самолюбования». Он просто промолчал.

— Но не будешь же ты бить в спину девушке, с которой спал? — сказала Белоснежка, бросила в Колю слабое оглушающее заклинание, на мощное у неё не осталось сил, и, не дожидаясь результата, опрометью кинулась к выходу.

Потерявший защиту солдат рухнул, словно подкошенный.

Сознание медленно возвращалось.

— Николас... Барон Николас! — звал Лавочкина знакомый голос. — Не время валяться, надо спешить на помощь твоему Паулю.

Парень открыл глаза.

В мутном пятне, маячившем над рядовым, он узнал лицо Тилля Всезнайгеля.

— Лежите, не дёргайтесь, восстанавливайтесь, — велел вальденрайхский колдун, достал из зелёной куртки прозрачный камешек и положил его на Колин лоб.

— Как вам мой тайник? Согласитесь, с моей стороны было весьма остроумно использовать секрет маленького народца.

— Угу...

— Я давно слежу за вами. Весьма потешное занятие, следует признаться. Я даже подсказал Шлюпфригу, где можно продать украденный у вас штандарт. Но это всё комедия. Теперь о серьёзном. Благодаря вам мы выяснили, кто такая Белоснежка и куда девается железо. Поздновато, конечно. Надо же, племянница... Сев ей на хвост, я нашёл её резиденцию, где обнаружил много любопытного, что будет полезным в борьбе с её хозяином — Дункельонкелем. Да, примите поздравления, вы их переиграли! Марлен надеялась с вашей помощью завладеть Барабаном Власти и просчиталась. Знали бы вы, как за этой вещью охотится Дункельонкель. Но теперь Барабан в надёжных руках.

Всезнайгель поглядел на удивлённое лицо солдата.

— Ах, вы полагаете, что Рамштайнт, самый жестокий преступник в Дриттенкёнихрайхе — это враг? Бывают такие войны, в которых складываются неожиданные союзы, на счету каждое королевство, каждый сильный игрок... И попробуйте-ка украсть у вора. Тем более, с Рамштайнтом сейчас братец Иоганн.

Колдун говорил и говорил, а Коля не слушал. «Он с самого начала был рядом, но не дал знать, — думал Лавочкин. — Ловил на меня, будто на живца. Эх, Тилль, предатель».

Солдату отчего-то вдруг вспомнился старый армейский розыгрыш, на который он попался во время первого дежурства на «тумбочке». Он только-только прибыл в ракетный полк и не знал фамилий всех офицеров. Этим и воспользовались сослуживцы-юмористы, дорвавшиеся до телефона соседней роты.

Зазвенел телефон. Дневальный по своей роте рядовой Лавочкин снял трубку и услышал: «Подполковник Затычкин. С кем говорю?» Коля представился. «Так, рядовой, — распорядился суровый подполковник, — капитана Залипукина к телефону. Срочно!»

Солдат зычно вызвал капитана, уж командира-то своей роты он знал! Но не подозревал, что подполковник Затычкин — лицо вымышленное.

— Капитан Залипукин, срочно к телефону! — крикнул Лавочкин. — Вызывает подполковник Затычкин!

Разъярённый Залипукин едва не съел рядового с потрохами к вящей радости роты. Ржали дня три, хотя Коле такой юмор казался излишне примитивным и обидным. Было здесь нечто нечестное, до грубости примитивное и вероломное.

Похожее чувство испытал солдат только что, когда Всезнайгель игриво признался в том, что следит за ним чуть ли не от комнаты чёртовой бабушки, откуда начался второй круг странствий рядового и прапорщика.

Камешек холодил Колин лоб, парень чувствовал, как слабость и боль отступают. Лицо Тилля обрело резкость.

— Ну, вот, — колдун потёр руки. — Вы порозовели, стало быть, пора двигаться дальше.

Он взял камешек.

— Ух ты! Вы выпили почти весь запас энергии моего кристалла!

Лавочкин рассмеялся:

— Не я, а знамя.

— Точно! — Всезнайгель стукнул себя по колену. — Полтора века прожил, а мелочи упускаю, как ребёнок. Пойдёмте, Николас.

Тилль помог солдату подняться. Голова чуть кружилась, но не от слабости, а, скорей, наоборот.

«Интересно, а знамя полностью зарядилось?» — подумал парень.

Он пожелал очутиться в соседнем зале. Не сбылось.

— Жаль, — буркнул Лавочкин.

Из полумрака выступили чумазые гномы во главе с эрцгерцогом.

— Что случилось? — спросил главный бородач.

— Барон Николас изгнал самозваную Белоснежку, — громко сказал Тилль. — Слушайте, подземные жители, и не говорите потом, что вы не слышали! Та, кого вы полагали своей госпожой, служит Дункельонкелю. Сейчас мы с Николасом Могучим отправляемся в погоню. Лже-Белоснежка убежала в своё логово, где томится ваша Хельга и ещё несколько гномов и людей. Мы постараемся их отбить. Свяжите её спутников, поместите их под стражу.

Гномы остолбенели.

— Пойдёмте, — шепнул Тилль Коле. — А то у них сейчас появится куча вопросов, а нам некогда.

Колдун и солдат вышли в исполинский туннель, ведущий к водопаду. Всезнайгель приблизился к стене, отыскал метлу, оседлал её.

— Барон Николас, добро пожаловать на моё летательное средство.

Коля воспользовался приглашением волшебника. Они взлетели и помчались по тёмному коридору, ориентируясь на светлое пятно, маячившее впереди. Рядом пищали летучие мыши, задевая крыльями лицо и одежду солдата. Чем ближе был выход, тем чётче проглядывались детали пещеры. Колонны с бешеной скоростью неслись одна за другой. Наконец, Тилль, не сбавляя хода, направил метлу в стену воды.

Они пробили поток и выскочили в вечернюю прохладу. Солнце ещё не закатилось, но в Драконьей долине уже установились сумерки.

Ни Лавочкин, ни Всезнайгель не промокли — маг позаботился о силовом поле. Теперь он гнал на юго-восток, в славный Труппенплац, иногда уклоняясь от голодных драконов, парящих в поисках пищи, либо снижаясь к кронам, где их не достал бы даже самый отчаянный ящер.

В сером небе всходила бледная полная луна. Солдат посмотрел на неё, и ему вдруг стало так грустно, хоть руки разжимай да с метлы падай. Каждая победа приносит новые поражения. «Я всё делал правильно, выжал из минимума максимум, — мучался парень. — Тогда отчего я так недоволен?

— Вы уверены, что Марлен улетела именно в убежище? — прокричал Коля.

— Она захочет взять кое-какие вещи, — ответил Тилль. — И, вероятно, расправиться с некоторыми пленными. А там ещё и Пауль... Подстрахуем.

Палваныч поднялся из летней Драконьей долины в осенний Труппенплац по лестнице, высеченной в скале неизвестными трудолюбивыми людьми.

Это был подвиг. Не создание лестницы, а восхождение. Грузный прапорщик вспотел, запыхался, перебрал в уме все бранные выражения на русском и немецком языках. Наконец он рухнул на суверенной территории Труппенплаца, борясь с одышкой. Сначала в соревновании лидировала одышка, но потом Палваныч переломил ход поединка. Отпыхтевшись и отхрюкавшись, он сверился с картой, ткнул пальцем в нужном направлении и побрёл.

В самом королевстве приключений не было. Местное население, сплошь люди в форме, не обращало на чужака никакого внимания. Дубовых сам носил российскую армейскую форму, а значит, легко сходил за своего.

В Труппенплаце ему понравилось. Ещё бы ему не понравилось на огромном военном объекте! Всё здесь напоминало родной полк, и посаженные строгими рядами леса, и марширующие толпы крестьян, и командный покрик любого, даже самого вшивенького начальства. Отличники бренчали роскошными медалями, охламонам не давали вздохнуть. Разговоры были краткими, формализованными, от слов веяло приятной уху канцелярией, от манер — плацем. Склады — слабость и страсть прапорщика Дубовых — здесь были идеальными. Большие, крепкие, хорошо охраняемые. Потоки между ними шли почти промышленные. Повозка за повозкой, погрузка-разгрузка. Красота.

— Да... Если есть прапорщицкий рай на земле, то вот он, — мечтательно проговорил мужик.

Вечером Палваныч явился на заветное поле, возле которого высился холм со входом пещеру. Дубовых проник в убежище Белоснежки через длинный узкий коридор. Очутившись в зале, прапорщик постоял несколько минут, созерцая экспонаты местного своеобразного музея. Тут и там торчали какие-то статуи в человеческий рост, явно околдованные люди. Встречались и обездвиженные гномы. На столах в страшном беспорядке валялись неведомые Палванычу приборы, свитки и драгоценности, у грязных стен стояли чьи-то портреты и огромное зеркало. Над зеркалом висели большие часы с маятником. По залу разносилось зловещее тиканье, напоминая об истекающем времени. В куске хрусталя застыл Пёс в башмаках. На жалобной морде Шлюпфрига были написаны мольба и разочарование.

— И ты тут, — озабоченно ухмыльнулся Дубовых.

Здесь же лежал Вран. Окоченевшего ворона словно покрыли полупрозрачной глазурью.

Наконец, прапорщик позволил себе взглянуть на Хельгу.

Колдунья была растянута на цепях. Очевидно, она спала волшебным летаргическим сном. Бледное лицо несло печать спокойствия и векового умиротворения.

Колени распятой графини были на уровне лица Палваныча. Он дотронулся до её ноги. Твёрдая, будто замороженная.

— Аршкопф, стремянку давай!

Услужливый чёрт возник с деревянной лестницей.

— Вольно, можно сгинуть, — пробормотал Дубовых.

Он приставил к Хельге лестницу и взобрался наверх.

Висящая на цепях женщина и целующий её мужчина. На стремянке...

Стоило губам Палваныча коснуться глянцевых уст Страхолюдлих, и цепи рассыпались в пыль, графиня упала на пол, а сверху сковырнулся прапорщик вместе с лестницей.

— Ох! — выдохнула Хельга. — Пауль?..

— Сейчас, сейчас, — проговорил спаситель, скатился с возлюбленной и отбросил лестницу. — Как ты?

— Нечем похвастаться. Слабая я, Пауль.

Палваныч поднял ослабшую графиню, закинул её руку себе на плечо, повёл к выходу.

— Браво, браво!

Путь наверх перегородила Белоснежка. Она улыбалась и хлопала в ладоши.

— Какая трогательная сцена.

— Рядовой Аршкопф, — позвал прапорщик, — обезвредить противника!

Чертёнок ринулся в бой. Он возник за спиной Марлен, чтобы обхватить её за талию и унести в преисподнюю, но наткнулся на невидимый заслон. Белоснежка пробежала в центр зала, ей был нужен простор.

По спокойствию виконтессы Аршкопф понял, что соперница ему попалась достойная, готовая потягаться с нечистой силой.

Он запулил в неё сгустком огня. Белоснежка мгновенным заклятием вылила на себя поток холодной воды, в него и попал пламенный снаряд.

Чёрт тут же метнул замораживающее заклятие. Марлен выставила огненную стену.

Аршкопф наворожил мощную струю воды, она пробила защиту и свалила виконтессу с ног.

Белоснежка проскользила по полу в глубь зала, в движении пуляя в противника хрустальными стрелами. Они появлялись из ниоткуда и срывались с места, норовя впиться в чёрное мохнатое тельце.

Чёрт бежал за Марлен и исчезал за миг до того, как стрелы вонзились бы в его грудь, появлялся рядом, не сбавляя скорости.

Виконтесса подпрыгнула, хитро извернувшись в воздухе, закляла разлитую по залу воду, превращая её в лёд. Аршкопф поскользнулся, его копытца разъехались, и он плюхнулся на спину, катясь к сопернице, но сумел при этом швырнуть в неё сетью.

Белоснежка ответила силовым ударом, который подхватил сеть и отбросил чёрта в толпу окаменевших людей и гномов. Статуи повалились, громко стуча об пол.

Палваныч тащил Хельгу к выходу.

Аршкопф, переместившись в пространстве, очутился перед кромкой льда, заклинанием растопил его, вскипятил и погнал волной на Марлен. Девушка совершила изящный прыжок, перелетела через шипящую воду. «Бум!» — волна врезалась в стену, рассыпалась в брызги.

Чёрт ощутил себя запертым в хрустальном кубе, исчез, возник рядом. Белоснежка повторила фокус. Аршкопф снова выскочил на волю. Потом ещё и ещё.

За этой забавой и застали поединщиков Коля и Тилль, ворвавшиеся в убежище Белоснежки.

— Марлен! — окрикнул племянницу Тилль.

— Дядюшка припёрся, — процедила сквозь зубы она, не отвлекаясь от атак. — С дурачком Николасом. Со всеми не справиться.

Белоснежка вдруг оставила Аршкопфа в покое и направила указательный палец на Палваныча, сжимающего в объятиях Хельгу Страхолюдлих. Из кончика пальца Марлен вырвался алый разряд — яркая дуга, ударившая прапорщика в грудь.

Выронив графиню из ослабевших рук, Дубовых затрясся, дуга плясала между ним и Марлен.

Лавочкин пожелал во что бы то ни стало остановить девушку. Знамя сработало — разряд пропал! Дубовых вскрикнул и сполз по стене.

Тилль смахивающим движением руки сбил племянницу с ног. Вместе с ней магия колдуна отшвырнула несколько окаменевших фигур и разметала предметы на столе.

Марлен перекувыркнулась, встав на колени, но теперь её атаковал злобно вопящий Аршкопф. Чёрт метнул в неё огненный вихрь. Девушка сделала кувырок назад, и пламя опалило ей лишь бок. Чёрный облегающий костюм загорелся.

Белоснежка попробовала ответить ударом на удар, но не преуспела.

— Ты отнял мою магию! — взвыла она, буравя Колю ненавидящим взором.

Она схватилась за талисман, болтающийся на шее, и прокричала:

— Дункельонкель, взываю к тебе!

По зеркалу, стоящему у стены, пробежала алая рябь и из него, как через дверь, шагнул белый старец.

Он напомнил Лавочкину одновременно негодяя Билла из фильма «Убить Билла» и Гендальфа из «Властелина Колец».

— Дружище Всезнайгель! — мягким голосом произнёс Дункельонкель, небрежным пассом вызывая водный поток на горящую Белоснежку. — Сколько лет...

Солдат тут же пожелал, чтобы Дядюшка Тьмы застыл на месте. Увы, знамя растратило свой потенциал на атаку Марлен и снова не действовало. «Замри! Замри! Замри!» — мысленно заклинал врага Коля. Он был похож на ковбоя, нажимающего курок незаряженного пистолета.

Чёрт вызвал огненный смерч на голову старца. Пламя погасло, едва успев зародиться.

— Аршкопф, Аршкопф, я тебя знаю! — Дункельонкель погрозил пальцем бесёнку.

Тот заверещал в бессильной злобе. чёрт не может причинить никакого ущерба тому, кто знает его имя.

— Откуда? Откуда ты его выведал? — пропищал бес.

— Мои слуги схватили одного изворотливого эльфа, который под страхом смерти рассказал много любопытного. И о тебе, Аршкопф, и о том, как ты, Николас, испортил поле разруби-любые-путы, и ещё о массе вкусных фактов... Кстати, сгинь, нечистый.

Чёрт виновато оглянулся на лежащего Дубовых и растворился в воздухе.

Марлен встала за спиной Дункельонкеля.

Лавочкин прошёл к Палванычу, присел. В груди прапорщика, чуть ниже левой ключицы зияло обугленное отверстие величиной с рублёвую монету. Пульс нормальный. Дубовых потерял сознание от болевого шока. Хельга ворочалась рядом. Наконец, ей удалось сесть.

— Жалкое зрелище, — глава Чёрного королевства покачал головой. — С кем тебе приходится работать, старина Тилль? Моя милая изменница Страхолюдлих и пара незадачливых иномирцев. Стыдоба.

— Грех жаловаться, — улыбнулся Всезнайгель. — Тебе приходится значительно труднее, раз ты вербуешь членов моей семьи.

— Впрочем, касательно Хельги у меня тоже остались планы... Графиня! Помнишь ли клятву, данную мне в юности? Кровью скреплённое обещание служить мне, приходя на мой зов? Это сильное заклятье, золотко моё. Попрощайся с друзьями, ибо ныне призываю тебя: «Во имя Тьмы, служи мне, как обещала»!

Дункельонкель сделал витиеватый пасс рукой.

Побледневшая до синевы Хельга вздрогнула, но осталась на месте, чему сама удивилась не меньше Дядюшки Тьмы.

— Не раздувай щёки, Дункель, — сказал Тилль. — Ты потерял власть над ней.

Повелитель Чёрного королевства разочарованно цокнул языком.

— Хитёр, хитёр ты, давний враг мой. Кстати, Николас! — окликнул Дункельонкель. — Мне нужно поблагодарить тебя дважды. Прежде всего, спасибо, что нашёл мою казну. Письмо Белоснежки с этой новостью весьма меня порадовало. Сокровища были весьма кстати. На них я купил новые отряды послушных солдат. И тут я говорю тебе спасибо второй раз. Сумасшедший Улькхемикер создал новое поколение бойцов из твоей плоти и плоти моей дорогой Марлен.

Зеркало за спиной Дункельонкеля снова подёрнулось алым муаром, и в нём возникло изображение заснеженного поля с речкой и руинами замка. Рядовой узнал в этих развалинах Мраморшвиммер. От речки к замку маршировали ряды солдат, каждый из них был копией Лавочкина.

Колина нога мгновенно зачесалась. «Почему молчит Тилль? — недоумевал парень. — Почему не наносит удара? Неужели он слабее?»

Присмотревшись к своим клонам, солдат заметил в их облике еле заметные черты Белоснежки. Наверное, при бегстве от Улькхемикера стоило прихватить кусок своей плоти.

Повелитель Чёрного королевства развеял чары, зеркало погасло.

— Как видите, мои войска перешли границу Дробенланда. Я завоюю все королевства по порядку. И вы ничего не сможете этому противопоставить. Сюрпризы только начинаются. И знаешь, Николас... Я предлагаю тебе сделку. Ты мне нужен. А я нужен тебе. Ты же хочешь домой? Конечно... Предлагаю путь в твой мир в обмен на кое-какую информацию.

Тем временем Лавочкин пробовал разбудить знамя. Оно не откликалось даже на самые пустячные желания.

Часы, висевшие над зеркалом, стали отбивать двенадцать ударов. Наступала полночь.

Неожиданно Колю скрутила судорога. Он перевалился через Палваныча и начал кататься по полу. Все тело солдата терзала острая боль.

Всезнайгель, Дункельонкель и Марлен уставились на извивающегося парня.

Лавочкин начал меняться: грудная клетка расширилась, ноги укоротились, коленные сгибы словно вывернуло, пальцы рук сжались, кисти превратились в лапы, ногти — в когти. Непереносимая боль пронзила голову. Стремительно трансформировался череп: удлинялись челюсти и росли мощные зубы. Тело покрылось шерстью.

Парень закричал, не в силах терпеть спазмы. Он ползал, катался, спина выгибалась коромыслом. Коля изодрал одежду в клочья, но знамя не повредилось, соскользнув с торса рядового.

Перед его глазами носились красные всполохи. В моменты странного просветления Лавочкин успевал ухватить особым зрением остальных людей. Уверенное зелёное свечение исходило от Всезнайгеля, мутное грязное сияние испускала Марлен, а Дункельонкель был чернее чёрной дыры — он поглощал энергию, скручивая её в тугой тёмный вихрь. Краешком сознания солдат отметил, что и Тилль создал в себе запас энергии. А ещё ему стало ясно, что колдуны готовы в любую секунду начать бой. Колю захлестнула новая волна боли, и он забыл о видении.

С двенадцатым ударом часов судороги прекратились, пытка закончилась. Солдат вскочил на четвереньки.

— Вот так сюрприз! Да-да, полнолуние же, — улыбнулся Дункельонкель, глядя на серого волка. — Наш пришелец оборотень! Эй, Хельга!

Страхолюдлих подняла голову.

— Признайся, ведьма, это работа твоих гномьих родственничков, или ты сама способна обращать укусом? Сила Страхенцверга — штука мощная. Кто тебя укусил, Николас?

«Маленький ревущий гномик... Палец...» — пронесся обрывок мысли в мозгах волка-Лавочкина.

Оборотень чувствовал вселенскую злость. С каждым новым вздохом Коля всё больше и больше становился волком. Парень, обычный человек ушёл. Сейчас в сером мощном теле жил зверь. Зверь, которого только что мучила адская боль, перед которым стоял Враг.

Хотелось ворчать — зверь глухо ворчал. Враг излучал опасность — шерсть на загривке волка встала ершом, шкура как бы стянулась на темени, он ощерился и присел, готовясь к прыжку.

Дункельонкель понимал язык звериного тела. Распознав угрозу, он запустил в оборотня смертоносным заклинанием. Тилль был начеку, он отвёл заклятье от друга, но раскрылся сам. Это устраивало противника. Дядюшка Тьмы нанёс удар по Всезнайгелю. В миг, когда колдуны сосредоточенно боролись, и чёрный смерч взламывал последний зелёный оборонительный заслон, выстроенный вальденрайхским магом, оборотень прыгнул.

Прыжок был изящен и смертоносен, но игру подпортила Марлен. Она потянула своего повелителя назад, выводя его из равновесия. Волк врезался в грудь падающего навзничь Дункельонкеля. Глухо захрустели кости. Дядюшку Тьмы отбросило на Марлен, и они покатились по отполированному полу прямиком к матовому зеркалу.

В противоположном конце зала чёрный смерч добрался до Всезнайгеля и швырнул его об пол.

Дункельонкель и Белоснежка влетели в зеркало, но оно не разбилось, а приняло их внутрь — портал, через который пришёл Дядюшка Тьмы, всё это время оставался открытым.

Разъярённый оборотень коротко рыкнул и устремился за беглецами. Колины глаза горели красным. Он подскочил, намереваясь впрыгнуть в зеркало, но за считанные мгновения до касания лапами поверхность разгладилась, прояснилась, и волк узрел своё отражение. Потом два хищника столкнулись, и один из них рассыпался на мелкие осколки.

Лавочкин ударился о стену. Несколько осколков впились в шкуру, посекли морду, бок.

Кто-то другой плюхнулся бы кверху лапками и сдох. Но не оборотень. Зверь взвизгнул, вскочил на ноги, встряхнулся, избавляясь от осколков, и медленно пошёл к Тиллю, Хельге и Палванычу. Волк хотел крови.

Страхолюдлих сжимала прапорщика в объятьях. Всезнайгель сидел, держась за кровоточащую рану на виске. Колдуна покачивало.

Оборотень угрожающе зарычал. Инстинкт охотника подсказывал ему, что сидящий самец представляет большую опасность, нежели слабая самка, обнимающая раненного. Следует разорвать самого сильного.

Пригнувшись к полу, волк рассчитал новый прыжок.

— Э-э-э, спокойно, — тихо проговорил Тилль. — Ничто человеческое тебе не чуждо.

Всезнайгель принялся читать заклинание, успокаивающее кровожадный норов оборотня:

Вервольф, вервольф... Дай лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой повоем при луне

И будем долго тем любезными народу.

Ты по-вервольфьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться...

Агрессия покинула звериный разум Лавочкина. Красная пелена спала с глаз, волк уже не хотел разорвать всех и вся в клочья, скорее, наоборот. В сердце зверя просыпалась, теплела, разгоралась нечеловеческая любовь к миру, обжигающая бескрайняя любовь.

— Пожалуйста, голубчик, не лижись, — смеялся Тилль, шутливо отталкивая огромного серого хищника, который мёл хвостом землю и в приступе неестественной нежности стремился зализать лицо колдуна до мозолей.

Ударная доза заклинания была усвоена, умиротворяющая энергия растеклась по Колиному телу. Волк отступил, виновато косясь в пол.

— Пр-р-р-х-х-хасти! — прорычал он.

Глава 30. Коротко о главном, или Что день грядущий нам готовит?

В убежище Белоснежки царил самый натуральный раздрай.

— Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк... — напевал рядовой Лавочкин и как-то хмуро улыбался.

Он обмотался знаменем и оделся в парадную военную форму. Местный костюм был изодран при трансформации.

— Можно вылечиться от оборотничества, Тилль?

Всезнайгель, который уже не первый раз за ночь осматривал рану Палваныча, обернулся.

— Можно, но позже, Николас, позже. Чувствую, вы выспались. Никогда раньше не слышал волчьего храпа. Сейчас есть более важные вещи. И потом, ваша способность сигать через весь зал спасла нам жизнь.

— Я так и не понял, почему он не защищался.

— Видите ли, в схватке колдунов нашего с ним уровня всё решают мелочи. Кто лучше к ним подготовился, тот и победит. Дункельонкель явился с богатым запасом энергии. Я за время его пустого трёпа поднабрал чуть поменьше. Уже невыгодное для меня положение, и оно не было для него секретом. Рядом с каждым из нас находился помощник. Марлен, как вы убедились, не лыком шита, но ваши колдовские подвиги всё равно более впечатляющи. А Дядюшка Тьмы наверняка в курсе ваших магических успехов. Расклад сил получился непредсказуемым. Потом вы спутали всю игру, став вервольфом. Дункельонкель незамедлительно решил ударить по вам. Чтобы я открылся, защищая вас. Он знал, что я не стану бить его, жертвуя вами. Не те у меня принципы. Ему оставалось лишь, ни на что не отвлекаясь, продавить мою защиту. Единственная, в ком просчитался наш враг, так это моя племянница. Она не стала останавливать ваш прыжок.

— Она не могла.

— Почему?

— Знамя отняло её способности.

— Вот как? Жаль, — Тилль поймал удивлённый взгляд Лавочкина. — Жаль не то, что пропали её умения. Жаль, что она не усомнилась в правильности своих поступков, смотрела, как Дункельонкель сокрушает мою защиту. В любом случае, ваш талант превращаться в волка пришёлся весьма кстати. А вы правда не знали, что укус потомков Страхенцверга заражает жертву вервольфизмом? Я думал, Хельга спела вам балладу о славном предке. Может, оставим талантец-то?

— Подумаем, — кивнул солдат. — Но в любом случае без вас моя метаморфоза была бы бессмысленной, господин колдун. Разрешите пожрать вашу руку.

— Пожрать?!

— Пожать, разумеется, — рассмеялся парень. — Не бойтесь. Правда, очень уж больно превращаться.

— Это первый раз такой, потом легче.

— Но тоже мало приятного, — подала голос поснувшаяся Хельга.

— А вам подавай сплошные удовольствия, да? — Тилль положил ладонь на лицо прапорщика.

Палваныч застонал.

— Живой! — обрадовался Коля.

— А ты сомневался? — хмыкнула Хельга. — Он же Повелитель Тьмы!

Её изнурённое лицо озаряла гордость.

— Боюсь, что подлинный Повелитель Тьмы отступил под натиском Николаса, — пробормотал колдун. — Дункельонкель стал сильнее.

— Ну, мне не с чем было сравнивать, — сказал солдат. — Но дяденька впечатляющий.

Дубовых очнулся, кашлянул, прочищая пересохшее горло, и сипло прохрюкал:

— Это кто тут тебе впечатляющий дядечка?

— Конечно, вы, товарищ прапорщик, — не моргнув глазом, соврал Коля.

— Смотри у меня. Чёрт, грудь как болит...

— Рядовой Аршкопф по вашему приказанию прибыл! — провизжал бесёнок.

— Ёктыш, — поморщился Палваныч. — Как же ты достал! Вольно.

Чёрт исчез.

— Рядовой Лавочкин, доложи обстановку.

— Противник отброшен и посрамлён, товарищ прапорщик. Знамя возвращено.

— Да, наш Николас, обернувшись волком, победил самого Дункельонкеля, — вставил реплику Тилль.

— Волком? Вы сказали волком? — грустно спросил Палваныч. — Нет, ну что за карикатура! Как я превращаюсь — так в козла, а как Лавочкин — так в волка!..

— Хорошо, что не одновременно, а то сожрал бы я тебя, зануду, на фиг, — прошептал парень и добавил громче: — Ваше ранение обработал Всезнайгель. Ну... и графиня почему-то плачет. Конец доклада.

Дубовых заворочался, ища свою спутницу.

— Хельгулёночек!

— Я здесь, Пауль, — всхлипнула Страхолюдлих. — Дункельонкель призвал меня страшной клятвой, а я всё равно осталась с тобой!

Тилль скосил лукавые глаза, вспоминая свой тайный визит в логово Белоснежки, а прапорщик промолвил:

— За что тебя люблю, так за эти вот твои красивые необязательности. Какие прогнозы?

— Всё будет хорошо.

— Ну, рядовой, слыхал? — просипел Палваныч. — Пока есть на свете русская воля и верное понимание местным населением, особенно женским, необходимости содействия нашим вооружённым силам, мы непобедимы! Вот такое тебе моё командирское лирическое отступление.

— Товарищ прапорщик, — нарушил молчание Коля. — Я вот подумал, если есть понятие «лирическое отступление», то должно быть и «лирическое наступление»?

— Ишь ты, лирик, блин. Лучше скажи, как мы домой попадём, — парировал Дубовых.

— А, правда, Тилль! — ловко перевёл стрелки солдат. — Кто-то три месяца назад обещал устроить нам возвращение... если оно возможно.

— И не отказываюсь, — с достоинством произнёс колдун. — Я давно закончил расчёты, и, разумеется, у меня две новости. Хорошая: ваше возвращение возможно. Плохая: соответствующий портал откроется только в Зингершухерштадте.

— Вы смеётесь?! — воскликнул Лавочкин. — В столице Чёрного королевства?!

— Именно там.

— Эй, рядовой, — прапорщик подёргал Колю за рукав. — Похоже, твой зеленоглазый друг хочет, чтобы мы выиграли для него войну.

Всезнайгель усмехнулся:

— Пожалуй, мы имеем редкий случай, когда интересы разных хороших людей совпадают. Пойдёмте отсюда.

— А как же Шлюпфриг и эти все бедняги? — Коля обвёл рукой зал, заваленный окаменевшими людьми и гномами.

— Они есть не просят, займусь ими позже. Нам требуется помощь и отдых. Если бы вы, барон, видели своё исцарапанное лицо...

Лавочкин и Хельга вели Палваныча, Тилль шагал впереди. Они вышли из прохлады убежища Белоснежки в холод морозного утра.

Рассвело. Падал мокрый снег, крупными ватными хлопьями. Вокруг тихо-тихо.

— Красиво, — выдохнул солдат.

Снег сыпался во всей земле, во всех королевствах... Даже в Чёрном.

Дункельонкель лечил сломанные рёбра, а Марлен стояла у окна, сжимая кулачки и глядя в окно, за которым валились белая небесная ветошь.

— Ничего, — просипел её наставник. — Не казни себя. Не удалось завладеть Барабаном Власти, повезёт с другими вещами. Ты и так прекрасно потрудилась над нашими глупыми друзьями-гномами, а ваши с Николасом дети-воины просто великолепны.

Виконтесса молчала. Кулачки сжимались всё сильнее.

Четыре всадника понуро ехали в поисках очередной жертвы. Им был заказан отъявленный мошенник, грабитель и вор, сбежавший из тюрьмы Дробенланда. Они не хотели убивать, эти бывшие светлые маги, но им приказали, иначе умрут четверо красивых невинных детей, их детей, запертых в замке Дункельонкеля.

В Вальденрайхе полковник Хельмут Шпикунднюхель дрессировал новую роту рекрутов — глуповатых молодых крестьян. Их предстояло превратить в защитников королевства, обучить делать из арахиса бомбу, из носового платка парашют, а из врага котлету. Короче, сконструировать из деревенщины настоящие машины убийства.

— Подъём! — ревел глава особого полка. — Пробежка и построение! Никаких кафтанов! Голыми до пояса! Вперёд марш!

Будущие солдаты выбегали на первый снег, дрожа на морозце, и нестройными рядами скрывались в сумерках.

Суверенный Наменлос также готовился к войне. Это королевство было дальше всех от Чёрного, но Иоганн Всезнайгель убедил тамошнего монарха в серьёзности угрозы. Сам Иоганн и подлинный властитель Дриттенкёнихрайха Рамштайнт всю ночь проквасили, составляя план криминального сопротивления будущей оккупации.

— Прорвёмся, друг Рамшатйнт, — проговорил Иоганн, борясь с заплетающимся языком, — нам с братишкой случалось армии циклопов побеждать, сломаем и Чёрное королевство.Барабан Власти стоял поодаль, защищённый сетью хитроумных многослойных заклинаний. Всезнайгель-старший был большим мастером по этой части.

На далёких болотах ковылял с посохом маленький зелёный чебуран, которому предстояло прожить здесь долгих двадцать лет. Впрочем, это совсем из другой сказки.

Тилль Всезнайгель, Хельга Страхолюдлих, Павел Иванович Дубовых и Коля Лавочкин стояли в полной тишине под сплошной снежной завесой. Им чудились звуки грядущих битв.

— Красиво, — выдохнул солдат ещё раз.

Колдун смотрел на топающую к ним темную фигурку. Она расплывалась в молочном мареве — просто пятно, оставляющее за собой чёрные следы на белом поле. Наконец люди узнали тролля. Угрюмый монстр надвигался с неотвратимостью стальной черепахи на гусеничном ходу. В его длинной ручище виднелась огромная дубина. Неуязвимый для человеческой магии громила остановился, отвратительно взревел и затопал бодрее. Он почуял, что флейта совсем близко.

Коля машинально схватился за походный мешок, нащупывая волшебный инструмент.

Всезнайгель покачал головой.

— Николас, кажется, я вам говорил, чтобы вы избавились от флейты. А вы, похоже, пожадничали. Теперь будьте добры, уберите этого урода. Когда он начнёт махать дубиной, никому мало не покажется.

— Знамя всё ещё не действует! — солдат нервно сглотнул.

— Эх, молодёжь, учись! — проворчал Палваныч. — Рядовой Аршкопф, слушай приказ. Рядовой Аршкопф?.. Чёрт, ты где!.. Эй! Не время шутить! Аршкоф!.. Аршкопф, чертяка миленький, помощь нужна!.. Рыло бесовское, выходи!..

апрель-июнь, 2005 г.