Вольный охотник (ТР-2)

Глава 1. Бабка Ядга

На первый взгляд старуха Яну не понравилась.

Выглядела она как настоящая, хрестоматийная даже, ведьма. Не ведунья-травница, с которыми у рода Эссенов никогда не было столкновений, а именно как закладная — та, что душу свою отдает потусторонним силам в обмен на прижизненное могущество.

При этом впечатления опасной она не производила. Невысокого роста, да еще и сгорбленная, с тонкими седыми волосами, убранными под платок, сморщенным в печеное яблоко лицом и крючковатым, похожим на орлиный клюв, носом. Глаза разве что из облика древней старицы выбивались — прятались под мохнатыми бровями, но смотрели на мир ясно и трезво.

Внутри старушки чувствовалась сила. Не злая, от Падших, а человеческая, от характера, выкованная непростым жизненным путем. Но и не добрая. В общем, противоречивое впечатление производила бабушка.

— Ядвига Войцеховна? — уточнил Ян, хотя уже был уверен, что явился по адресу.

— Бабкой Ядгой меня зови, красавчик, — голос старухи звучал как вороний грай. — Все так кличут.

— Как скажете, Ядвига Войцеховна. Вы говорили старосте, что в лесах за вашей деревней что-то злое появилось. Я одаренный…

— Маги тут уже были, — проскрипела бабка. — Только не увидели ничего.

— Из марочных баронов, — закончил молодой человек.

— Ну, это совсем меняет дело! — тут же оживилась его собеседница. — Из марочных, это то что нужно, ваша милость! Марочные Скверну завсегда увидят, не то что эти все городские! А статут у тебя, красавчик, высок ли? Справишься? Не прими за обиду, но молод ты больно.

Ян и не думал обижаться. Он не считал свой возраст — восемнадцать лет — чем-то, что делает его умнее или глупее. Понимал, что в одних вопросах ему не хватает опыта, в других — знаний, а в-третьих — сдержанности. Но это были вещи, которые с течением лет либо исправляются, либо нет.

— Проводите или расскажете? — уточнил он.

— Расскажу, — старуха тут же схватилась рукой за поясницу. — Далековато для меня уже. Не дойду. Но обскажу все в подробностях, не заплутаешь, ваша милость.

На окраине забытого в литовских болотах села Ян оказался по просьбе его старосты, который, прознав, что на постоялом дворе остановился одаренный, сам явился на поклон и ныл до тех пор, пока не получил согласия. Так-то Эссен от цели пути не собирался отклоняться, спешил в Кенигсберг, но история войта его заинтересовала настолько, что он решил задержаться.

Староста поведал, что местная знающая — эта самая бабка Ядга — уже весьма давно настаивает на визите сильного одаренного. Иначе, как она утверждает, в село придет большая беда. При этом ничего конкретного о характере «большой беды» она не сообщала.

Надо полагать, в сельце, название которого Ян даже запоминать не собирался, знающую крепко уважали, раз староста вот так, без конкретики, заявился к проезжему дворянину с просьбой о помощи.

При этом заинтересовало Эссена не само сообщение, а его отправитель. Знающая могла оказаться настоящей закладной ведьмой, рядящейся в одежды знахарки, а значит, марочный барон просто не имел права проехать мимо.

И теперь он стоял, пристально разглядывая старуху и не особенно вслушиваясь в то, что она говорила. Внешне она и правда походила на ведьму, однако приезду охотника на демонов искренне обрадовалась.

— Обскажите, Ядвига Войцеховна, — произнес он, закончив эту игру в гляделки.

От того, что бабка ему сейчас расскажет, зависела ее жизнь. Если Ян поймет, что старуха хочет завести его в глухой лес, чтобы там кто-то, возможно, ждущие в засаде Низшие с ним расправились, он станет говорить с ней совсем по-другому.

— Сразу за моим домом, милок, лес начинается. Тропка в него ведет ясная, но недалече — кроме меня, туда никто и не ходит. А я сама, как видишь, уже не особо ходок. На полверсты, может, тянется, вот ровно настолько я за травами еще ходить способна. Дальше уже все поросло за годы, но ты не заплутаешь. Иди по знакам на дубах, я их ножом оставила, еще когда помоложе была. Дурочку одну в обучение взяла, думала ей науку свою передать, ну и наставила знаков, чтобы она в лесу не сгинула, пока ходить по нему не научится. А она взяла, да и под офицерика легла, с ним потом и уехала брюхатая.

— Повезло, — без выражения прокомментировал Ян данную историю.

— А то Боже пусть решает, у меня к ней претензий нет. Тут ведь что-то одно нужно в основу брать — либо матку, либо разум. Выбор она сделала. Но ты дальше слушай, ваша милость. Как знаки на деревьях закончатся, сворачивай на север. И прямо, не сворачивая, топай до мядгринды[1]. На границе леса и болота увидишь дерево приметное, его много лет назад молния надвое развалила, но не убила. Вот под тем деревом кровь свою пролей, хотя бы каплю, и сойдет к тебе вестница.

— А как же «большая беда«? — вскинул бровь молодой человек. — Вы же старосту уверяли, что всех опасность великая ждет, а теперь про вестницу сказываете. Что-то не сходится, бабка Ядга.

И немного сместил правую руку ближе к поясу, чтобы сподручнее было выхватить шпагу. На левой и безо всяких приготовлений уже висел конструкт «сети Хагена».

— А вот она, ваша милость, тебе об ней и обскажет все. И, может перестанет ко мне во снах являться. А то ведь я и так старая, сплю плохо, так еще и вестница. Ее это просьба. И ее слова про беду великую. Я лишь должна была найти того, кто придет. Ты не тянись к железке-то своей, милок. Не закладная я, ученая. С такими, как я, у марочных и даже у Церкви вражды нет.

— Я вижу, кто вы, Ядвига Войцеховна.

— И хорошо. Стало быть, видишь и то, что вреда я тебе не замышляю. Сказано мне было во снах, чтобы нашла одаренного. Пяток уже за несколько лет проходило, а ты первый, кто подходит.

Несколько лет? Ян удивился — войт говорил, что старуха требовала мага давно, но чтобы это годами тянулось? Как-то плохо это укладывалось в голове. И что это за вестница, которая является ведунье в глуши, а прислать просит мага, которые тут раз в два года проезжают?

— Как вы это поняли?

— А толкнулось внутри, вот как. Как ребеночек, которого у меня никогда не было. Стало быть, вестница довольна. Видит тебя, ваша милость. Ждет.

— А те пятеро… Они не поросли ли тут мхом под ближайшей корягою?

— Что ты! Что ты! — засмеялась-закашляла старуха. — Я душегубством отродясь не занималась! Послушали бабку Ядгу, посмеялись, да и ушли. Один только по тропке моей прошел, но до дерева не добрался — заплутал. Потом его с местными искали да на свет выводили.

Ян серьезно кивнул. Он уже почти не сомневался, что в лесах его не ждет никакой засады. Испытания — это возможно. Очень может быть, что старушка имела контакты с малыми духами, которых селяне называли лешими, домовыми да овинными. Те и «помогали» заплутать соискателям. Или, что даже более вероятно, сама вестница не желала, чтобы они ее нашли, и путала реальность.

О ее природе юноша догадывался. Скорее всего, ему предстоит столкнуться со святой. Праведницей-отшельницей или мученицей за веру, которая закончила свой жизненный путь где-то в этих местах. Порой — очень редко на самом деле — подобные ей являлись людям, чтобы попытаться отвести беду, спасти и защитить.

«А бабка Ядга непроста! — подумал он про себя. — Иначе с чего бы вестнице выходить на доживающую свой век ведунью, чтобы передать какое-то послание. Похоже на то, что бабка-то была закладной или готовилась ею стать, а потом отвернулась от зла и выбрала путь простого служения людям. К таким святые всегда относятся с особенной приязнью. Палец на то не поставлю, но свой ужин — вполне».

— Хорошо, Ядвига Войцеховна. Пойду я по вашей тропке, поговорю с вашей вестницей, — сказал Ян.

— Спасибо тебе за это, ваша милость, — обозначила негнущейся спиной поклон бабка Ядга. — Только это я — ее, а не она — моя.

Последняя фраза лишь подтвердила догадки барона о связи ведуньи и вестницы. Не иначе как последняя, может быть, даже при жизни еще, спасла Ядвигу Войцеховну от участи стать закладной. И та теперь возвращала долг.

Ян ехал в Кенигсберг, чтобы вступить в наследство. Положить еще один кирпичик в стену своей будущей независимости и возможности охотиться на адских тварей за пределами Марки. История с Адамом Олельковичем показала, что делать это кто-то должен, так почему бы за это не взяться наследнику рода, триста лет стоящего на границе мира людей и демонов?

Возможность эту ему предоставил дядя Богдан. Являясь торговцем, а по совместительству инквизитором Восьмого отделения Имперской Канцелярии, ведомства, занимающегося анализом геополитической активности Преисподней и ее Владык, он тоже был заинтересован в том, чтобы не допустить появления крамолы среди имперского дворянства и аристократии. А возможность такая уже появилась.

По результатам расследования, в которое Богдан Коваль вовлек своего племянника, стало ясно, что правители Ада сменили стратегию. Теперь они меньше полагались на полчища Низших и стали делать ставку на людей. Вовлекать их в сотрудничество, обещая силы и возможности — как это делалось от начала времен. Но теперь Проклятые Герцоги пошли дальше и начали создавать новый вид. Людей, в которых каким-то противоестественным образом подселяли части сущностей Падших.

Первым таким обнаруженным и был Адам Олелькович. И с него, собственно, и началось сотрудничество юного охотника из Седьмой Марки с дядей-инквизитором. Которое не заладилось с первых же дней.

Как всякий государственный служащий, Коваль желал все и всех контролировать. Родного племянника с племянницей тоже. Он любил их, желал им всяческого добра и заботился, но форма, которую приобретали эти его побуждения, порой выглядела странной в глазах Эссенов.

Для начала брату и сестре не понравилось, что их используют как живые детекторы. Для них организовывали встречи с различными представителями имперской знати, на которых нужно было определить, не «пахнет» ли от кого из приглашенных серой — тысяча извинений! — Дыханием Скверны. Если это происходило, Эссенов отодвигали в сторону, и в дело вступали инквизиторы. Ян бы не жаловался, если бы те просто истребляли обнаруженных химер [2](так их окрестила его сестра София, и все причастные принялись их так именовать), но «восьмерки» поступали совершенно иначе.

Служащие несуществующего официально отделения Имперской Канцелярии не просто оставляли адских выкормышей в живых, но даже не задерживали их. Вместо этого они устанавливали за подозреваемыми наблюдение, оправдывая это тем, что желали выявить их связи и вскрыть таким образом всю сеть.

Ян продержался три месяца. За это время он обнаружил четверых химер. Все они были детьми либо богатых, либо древних аристократических родов в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет. Никакая сеть, разумеется, себя не проявила, что ставило вопрос — а была ли она вообще? Может, слуги Падших действовали автономно и не контактировали друг с другом.

Когда же юноша поднял вопрос перед дядей относительно дальнейшей судьбы проклятых, тот ответил, что пока еще рано о чем-то говорить и «вообще, нельзя же просто всех убивать!» Со слов родича, требовалось изучить явление, чтобы полностью понимать, с чем предстоит столкнуться Третьему Риму.

Аргументы на Эссена не подействовали. Нет, он их понимал и даже принимал, но для анализа требовалось нечто большее, чем наблюдение за химерами. Да и вообще, с точки зрения как Яна, так и Софии, все обнаруженные ими слуги Падших были опасны и изучения заслуживали, только находясь в заточении.

Восьмое же отделение действовало совсем иначе. Как предполагал молодой охотник — опасаясь возбудить влиятельные семейства империи, пока последняя переживала не лучшие времена. Бунтов, хвала Господу, еще не было, но во многих провинциях Третьего Рима тлели очаги недовольства.

На четвертый месяц сотрудничества с «восьмеркой» Ян решил действовать самостоятельно. Для него фактов, свидетельствующих о сотрудничестве с Адом обнаруженных четверых молодых людей, было достаточно, чтобы сделать то, что должно. Вместе с сестрой они запланировали и в течение одной ночи провели казни всех химер. Предъявили Экзархату доказательства того, что убиты были вовсе не невинные люди, прикрылись Правом Охоты, но все равно угодили под расследование и последующий месячный домашний арест.

Коваль рвал и метал. Он желал получить доказательство глобального заговора, чтобы затем провести чистку от Скверны по всей империи, но племянники в очередной раз разрушили его планы. Причем сделали это с максимально невинными лицами и словами: «Ну ты же понимаешь, Богдан, что это требовалось сделать. На счету каждого из казненных были жертвы, как и на Адаме Олельковиче. Их нельзя было оставлять в живых!»

На том сотрудничество Эссенов и Восьмого отделения и закончилось. Коваль вернулся к поиску доказательств уже без помощи племянников, а те — к учебе. Закончили первый курс каждый своего потока, перешли на второй. София на своем потоке возглавила группу девчонок по углубленному курсу фехтования, Ян, в свою очередь, закончил базовое обучение своего единственного пока загонщика — Никиты Кристя.

Началась практика. Уже решивший после Гимнасия посвятить свою жизнь охоте вне Марки, Ян гонял сына кузнеца по уже углубленному курсу, превращая неуклюжего, но чудовищно сильного юношу в серьезного боевика. Последний, к слову, практически не ерепенился. Осознал все плюсы сотрудничества с марочным бароном. Даже если по учебе судить, а ведь были и другие преимущества.

Неожиданно для Яна к тренировкам присоединилась и Лиза Казанцева. Некогда девушка делала ставку на удачное замужество в будущем или, на худой конец, на роль содержанки богатого дворянина. Однако и ее история с Олельковичем, который фактически отдал девчонку на растерзания своим присным, многому научила. Она поняла, что в этом мире только сильный может на что-то претендовать. И с упорством вгрызалась как в учебу, так и в отдельные занятия, которые для них с Никитой проводил Эссен.

Так продолжалось, до тех пор пока Ковалю вновь не потребовалась помощь ищеек. Получив отказ от брата с сестрой, он возвел руки к небесам и спросил, чего же они хотят взамен.

«Возможности убивать слуг Падших!» — ответили те.

А Ян в деталях — он много об этом думал — расписал, как это все можно, с его точки зрения, устроить. Коваль замысловато выругался, сообщил, что это невозможно, и что ни одно имперское ведомство на такие условия не пойдет. Но признал, что рациональное зерно в предложении племянника присутствует, и обещал подумать.

Еще через два месяца он сообщил, что в Кенигсберге умер дальний родич Эссенов, маркиз Штумберг, который оставил все свое наследство Яну. И теперь тому нужно ехать к Балтике, чтобы официально принять волю покойного вместе с поместьем, мануфактурами и весьма существенными сбережениями.

Нужно ли говорить, что Штумберги в родстве с Эссенами если и состояли, то не в более близком, чем все люди в мире, ведущие свою родословную от первых созданных Богом людей? Просто таким образом Имперская Канцелярия решила ответить на запрос Йоханна фон Эссена и обеспечить тому возможность охоты вместе с финансовой независимостью.

План Яна в этом и заключался. Он считал, что, работая вместе с Восьмым отделением, никогда не сможет делать то, что должен. Однако, добавив к своей фамилии дополнительную — фон Штумберг, — станет куда более свободен. Не нужно будет таскаться по с трудом организованным встречам с незнакомыми ему дворянами, сканировать их на предмет Дыхания Скверны, после чего передавать информацию кураторам. Достаточно лишь вращаться в свете, перемещаясь из одной имперской провинции в другую и обнаруживать одержимых, не привлекая внимания к своей деятельности.

Громкое имя, богатство, репутация нувориша, спускающего деньги на увеселения, салоны и приемы, — все это должно было привлечь к Эссену юных дворян, подобно тому, как мотыльки в ночной темноте летят на огонь свечи. К тому же деньги нужны были Яну, чтобы выправить развитие дара сестры, у которой в нем был существенный изъян — перекос, не позволяющей подняться выше Серого Рыцаря.

София была потенциальным святым воином, то есть одаренным, у которой ширина энергетических каналов доминировала над всеми остальными составляющими дара. С одной стороны, это позволяло ей создавать невероятно сильные и разрушительные конструкты, с другой же — не давало возможности преодолеть очередной ранг и стать настоящим охотником.

Исправить это можно было весьма дорогими эликсирами и постоянными занятиями. Первые пока оплачивал дядя — при всей своей родовой гордости Эссены не были глупцами, чтобы отказаться от руки дающей. Но куда проще для Яна было бы, если бы лечение сестры зависело от него, а не от Коваля. Для этого и пригодились бы деньги покойного фон Штумберга.

В обмен Коваль поставил только одно условие — Ян не должен был уничтожать обнаруженных слуг Ада без согласования процедуры с ним. И тщательно протоколировать все возможности казненных им жертв. Юный барон с этим был согласен. Хотя после той ночи, когда они с Софией уничтожили четверых обнаруженных одержимых, в Восьмом отделении его и считали свихнувшимся убийцей, он никогда не отказывался от возможности лучше изучить своего врага.

Поэтому он один отправился в Кенигсберг. И на пути к нему, проезжая безымянную литовскую деревушку, и получил сообщение от старосты, приведшее его к бабке Ядге.

Взлетев в седло флегматичной пегой кобылки, Ян тронул поводья и направил лошадь в глубь мрачного леса. Между покрытыми зеленоватым мхом деревьями, туда, где едва виднелась давным-давно пробитая тропка ведуньи.

[1] Мядгринда (лит) - гать. Настил из земли и дерева поверх топи.

[2] Химера - в древнегреческой мифологии огнедышащее чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи. Смешение чего-то с чем-то, другими словами. София посчитала, что данное определение очень подходит гибриду человека и демона.

Глава 2. Вестница

Ведунья не обманула. Уже через половину версты Яну пришлось спешиться и дальше идти, ведя коня на поводу. Если бы не давно оставленные бабкой Ядгой знаки на деревьях, заплутал бы, как есть заплутал. Но с помощью подсказок молодой человек двигался вперед пусть и не быстро, но уверенно.

Вскоре он вышел к болотам, о которых говорила старуха. Сперва лес изрядно поредел, буреломы уступили место чахлым одиноким деревьям, после чего юноша почувствовал, как земля под ногами стала понемногу проминаться, а затем увидел и саму топь со следами почти полностью утонувшей и сгнившей до состояния трухи гати. Видимо, местные жители сюда не забирались около полувека, найдя другой путь.

Болото было обширно и кишело жизнью. Орали лягушки — у них как раз шел период свадеб. Проскользнула по воде полоса — незнакомой породы змея, скорее всего, кто-то из ужиных. Стая птиц, сформировав правильный клин, патрулировала воздушное пространство, а может, летела на некое место кормежки.

Обнаружилось и «приметное» дерево — черная ольха. Непонятно, как в такой местности мог вымахать такой великан, однако он не только вырос, но еще и выжил, после того как его ствол надвое разбила молния. Все, как и говорила бабка Ядга.

— Кровь, значит, пролить… — пробормотал себе под нос юноша, привязывая коня к стволу чахлой березки, растущей шагах в двадцати от ольхи. — И явится, стало быть, вестница. Ну, давай попробуем, чего ж.

Он аккуратно, пробуя прочность почвы ногой, перед тем как перенести на нее вес тела, приблизился к покалеченному дереву. Вынул кинжал, уколол палец и выдавил каплю крови на комель. Старуха же сказала — хотя бы каплю. Вот вам капля! Большего количества крови, чем необходимо, Ян лишаться не собирался.

Менее знакомому с предметом человеку могло бы показаться, что призыв вестницы кровью очень уж похож на темный ритуал из обширной коллекции таковых у закладных ведьм. Однако Ян совсем не переживал — демоническими обрядами здесь и не пахло. В основе призыва лежал еще ветхозаветный принцип — добровольная жертва. Не кровь имела значение, а готовность человека без понуканий с ней расстаться.

Пару минут ничего не происходило. Капелька крови успела почти исчезнуть, когда ветер, не имеющий ничего общего с естественными потоками воздуха, поднял прошлогодние прелые листья, закружил в причудливом танце и уронил обратно на землю. Оставив после себя фигуру худой до болезненности пожилой женщины в простом сельском наряде. Полупрозрачную — сквозь ее спину и лицо проглядывал ствол разваленного молнией дерева.

Она подняла голову и поймала взгляд юноши. В прямом смысле — поймала. Даже если бы он захотел, оторваться от двух глаз, синих, словно летнее безоблачное небо, уже не смог бы. Синь увеличилась — сперва до размеров ладони, затем большого блюда, а потом и вовсе заняла весь мир Яна.

Схожее ощущение он пережил, когда проходил тестирование в Экзархате. Тогда юноша тоже попал в некое место, не имеющее никакого отношения к пространству и времени, и которому больше всего подходило определение — Великое Ничто. Только в этот раз не было никаких созвездий, возникающих из ниоткуда божественных конструктов, вообще ничего похожего на акт первичного творения. Вместо этого Ничто поглощалось Тьмой. И он, Йоханн фон Эссен, находился на самой границе между полотном, на котором Творец создавал мир, и Хаосом.

Не было никаких слов. Не было посланий, откровений или даже запутанных, но хоть что-то объясняющих предсказаний. Только Упорядоченное, которому лишь предстояло стать материей по плану Всевышнего, абсолютная Тьма, желающая это поглотить и сделать частью себя, и он. Крохотная песчинка, которую и разглядеть-то было сложно, висящая на границе между ними.

И в то же время было абсолютно ясно, что желает сказать ему вестница. Угроза. Серьезная, смертельная, надвигающаяся отовсюду и грозящая уничтожить все. Весь сотворенный тварный мир.

Как — непонятно. Зачем это показывать рядовому, в общем-то, демоноборцу — неясно. Что он должен делать с этим знанием, общим, без какой-либо конкретики — вообще самый большой вопрос.

С ним Ян и вывалился из бесконечного океана первозданных энергий в мир реальный и привычный. Где обнаружил, что смотрит уже не на призрак праведницы, а на Адама Олельковича. Мертвеца, которого в Ад он отправил лично. Который выглядел на удивление живым и здоровым.

— Барон! — с приторно сладкой улыбкой протянул мертвый княжич. — Какая встреча! Болота, изуродованное дерево и мы с вами, словно последние люди на земле. Да вы романтик, Эссен! Столько символизма!

Учили Яна крепко. Такую практику, пожалуй, мало кто из обычных одаренных проходит. Вбивали в основном науку убивать и выживать. И добились того, что в критических ситуациях юноша не размышлял и не медлил. Призрак или оживший мертвец — какая разница? На первого есть молитва изгнания, второй, пусть и не без труда, упокаивается простым оружием.

Олелькович еще только заканчивал свою глумливую фразу, а Ян уже активировал «сеть» и бросил ее в противника. Родовой конструкт, сплетенный, как и все эссеновские, сразу из трех стихий, пал на княжича и начал стягиваться. Внешне выглядя, как крупноячеистая светящаяся сеть, он предназначался в основном для обездвиживания противника. Правда, предки барона сражались в основном с Низшими демонами, поэтому в их версии начертания «сеть Хагена» еще резала и обугливала плоть.

Одежда на Адаме вспыхнула моментально. Аристократ заорал, одна его рука была прижата к телу, а вторая оказалась между ячейками. Ею он и принялся лупить себя по всему телу, пытаясь сбить огонь. Выглядело все так, словно о контратаке он даже не думал. Полностью сосредоточившись на спасении.

Яна это устраивало, но праздновать победу он посчитал преждевременным. Пока враг жив, даже если и выглядит неопасным, он все равно остается тем, кто способен отправить тебя на досрочную встречу с предками.

Поэтому охотник не стал ждать, пока пламя и сжимающиеся ячейки «сети» убьют противника. Выхвалит шпагу и рубанул кончиком клинка по горлу княжича.

Брызнула кровь. Утратив интерес к огню, Олелькович ухватился рукой за разрубленную шею, пытаясь закрыть рану. Захрипел.

Ян отступил на полшага и вновь поднял шпагу. Удерживая ее горизонтально над землей, нацелил острие точно в сердце смертельно раненого врага, но удар нанести не успел.

Пламя, плясавшее на одежде и коже княжича, вдруг взвыло, заревело и разгорелось с еще большей силой. Сам Адам словно превратился в факел, жар, идущий от него, сделался настолько сильным, что барону пришлось отступить назад шага на три. Продолжая держать шпагу нацеленной на противника и активировав второй из своих любимых конструктов — плеть Хель, — Ян наблюдал за метаморфозами, происходящими с Олельковичем.

А тот менялся. Огонь плавил его фигуру, превращая человеческое тело в нечто чуждое, враждебное всему живому. Он стал выше и шире в плечах. Плоть сползла, обнажая сожженное мясо, которое тем не менее бугрилось мышцами. Одна рука разделилась на две, другая превратилась в конечность гигантского жука, ноги сделались монументальными колоннами, заканчивающимися роговыми пластинами с бритвенно-острой кромкой. Из раны, нанесенной Яном, полезли щупальца, создавая вокруг головы княжича шевелящийся воротник.

Только лицо Адама осталось человеческим.

— Барон! — пропело чудовище женским голосом. — Вы просто грубиян! Мы ведь только начали разговаривать!

Возможно, перед Яном находилось не создание из плоти и крови (земной ли, потусторонней — неважно), а мара, посланная с какой-то целью той же вестницей. Может, его и нельзя было убить или изгнать. Но Ян откуда-то знал, на каком-то глубинной уровне, что если он проиграет в этой схватке, то погибнет. По-настоящему. А значит, и сражаться нужно было в полную силу.

То, что было недавно молодым аристократом, резким лягушачьим скачком приблизилось к Эссену. Взмахнуло сдвоенной своей рукой, целясь барону в голову. Одновременно с этим его хитиновая конечность попыталась пронзить юноше сердце.

От обоих ударов Ян увернулся. Умудрился даже полоснуть по одной из рук клинком, оправив на землю сразу несколько пальцев и исторгнув рев из глотки врага. Сразу же сам перешел в контратаку. Взмахнул «плетью», у самого плеча срубая хитиновую конечность, выпадом пробил то, что выглядело похожим на коленный сустав. Снова крутанул кистью, посылая конструкт в лицо Адама, но промахнулся: тварь дернула головой — и горящий болотной зеленью хлыст прошел в пяди слева.

— Вы что же, барон! Убить меня хотите?

На этот раз говорило чудовище голосом Адама. Донельзя возмущенным.

Ян, понимая, что прямо сейчас атаковать тварь не может, тоже решил вступить в диалог.

— По крайней мере, прилагаю для этого усилия.

— Полноте, барон! Вы же видите, что ваши усилия тщетны! Вам не справиться с нами. Мы больше, чем просто тварное тело, неизмеримо больше!

Прошло уже около года, с тех пор как Ян последний раз беседовал с Олельковичем. С еще живым тогда, но уже безумным. С тех пор его душевное состояние ухудшилось. Если это вообще был он — так-то наследник древней аристократической фамилии не говорил о себе во множественном числе.

— Мы? — уточнил Ян. — Имя нам легион[1]?

Он подозревал, каким будет ответ, но одно дело строить догадки, и совсем другое — услышать его от самого одержимого.

— Вы решили, барон, что имеете дело с обычным одержимым? Напрасно! Мы не они. Таких, как мы, мир еще не видел!

Говоря, демон неторопливо двигался вперед, заставляя Яна понемногу отступать к краю болота. Когда под сапогами земля уже стала не проминаться, а характерным образом хлюпать, охотник чуть изменил направление.

— Подобное бахвальство выдает в вас отсутствие вкуса и ума, — сказал он.

И опять попытался ударить «сетью». Ячея упала на объятую пламенем тварь, но продержалась лишь несколько секунд, после чего сама вспыхнула и истлела. Да, бороться огнем против огня явно не имело смысла.

— О том же говорят и ваши поступки, барон! — ответно съязвил Олелькович. — Пламя первозданного Хаоса защитит от любых попыток навредить мне вашей охотничьей магией! Но вы все равно продолжаете пытаться, прошу!

— Правда?

Плеть, целившая монстру в голову, в последний момент изменила направление и обвилась вокруг его правой ноги. Рывок — и та стала короче на добрых полметра. А тварь, потеряв равновесие, стала заваливаться набок. Одновременно с этим глотка Адама исторгла многоголосый вой, который сообщил Яну, что уверения в непреодолимости первозданного пламени Хаоса магией чрезмерно преувеличены.

Что бы там ни говорил демон, «плеть» ранее без труда отчекрыжила ему хитиновую конечность, так почему бы и с ногой такому не произойти. Насколько Ян понял, защита пламени спасала только от обездвиживающих заклинаний. Или тех, чье время действия длительное. А вот против усовершенствованной Эссенами «водяной плети» не помогала совсем. Что Эссен и продемонстрировал только что.

Получив вторую уже серьезную рану (разрубленная глотка Адама в обличье человека явно в счет не шла), тварь тут же прекратила вести светскую болтовню и бросилась в атаку. Двигалась она, несмотря на полученные повреждения, очень быстро. И умудрялось с такой скоростью орудовать сдвоенной своей рукой, что казалось, будто их у нее с десяток.

Яну пока удавалось уходить от атак Олельковича, лишь один раз пропустив скользящий удар. Куда хуже приходилось от жара, который монстр буквально излучал. Вблизи казалось, от высокой температуры плавятся волосы. Брови сгорели точно. Юноша буквально чувствовал, что лицо его горит огнем, но разорвать дистанцию никак не мог.

— Возомнивший о себе червяк! — ревело чудовище голосом, ничего общего с человеческим не имевшим. Одновременно с этим оно не прекращало наносить удары. — Смертный прах! Ты не выстоишь против меня!

«Плеть» погасла — истекло время активности конструкта. «Сеть» была бесполезна. Шпагой можно было орудовать только на очень близкой дистанции, что приводило к ожогам. В свете этого уверения демона казались довольно обоснованными. Часть разума Яна начала нашептывать ему о необходимости прекратить сражение и попробовать сбежать. Тварь ведь одной ноги по колено лишилось, не сможет угнаться.

Юный охотник отбросил пораженческую мысль и лишь крепче сжал зубы. После чего пошел в контратаку. Закрутил шпагу, непредсказуемо меняя направление ударов, пряча их за финтами и обманными техниками. Пару раз ему даже улыбнулась удача. Один раз, когда клинок отрубил уже изуродованную кисть на одной руке, второй — когда удалось провести колющий в бок монстра.

А потом сильнейший удар сбил его с ног и отправил в недолгий полет. Упал на землю Ян метрах в трех от противника, ощущая себя так, словно во всем теле не осталось ни одной целой косточки. Попытался подняться — ноги отказались слушаться.

— Вот и все! — миловидная головка княжича на торсе монстра вновь заговорила своим голосом. — Вы так храбро сражались, барон! Но все зря, все зря. Каждый, кто бросал мне вызов, умирал.

— Кому это «мне»? — выкашлял вопрос Ян. — Адаму Олельковичу или той твари из Бездны, что нацепила его голову как украшение?

Как ни странно, но этот вопрос поставил врага в тупик. Голова княжича склонилась, обозревая искаженное Скверной тело, губы скривились в узнаваемой брезгливой гримасе, а из глаз выкатились две крупные слезы.

— Как же это? — прошептал уродец. — Джон, Пак, как же это так?

— Да все просто, Адам, — вспотевшей рукой сжимая шпагу и снова пытаясь подняться, произнес охотник. — Ты умер, Адам. Тебя убили. Я тебя убил. Уже давно, больше года назад. Ты даже не загубленная душа, запертая в теле чудовища. Всего лишь воспоминание о ней…

— Ты лжешь! Лжешь! — тут же заорал княжич. — Ты бы со мной не справился! Никто бы со мной не справился! Ты лжешь! Джон, скажи ему, что он лжет! Пак! Лидия!

Не очень понимая, к кому взывает его противник, Ян тем не менее был рад, что это предоставило ему пусть небольшую, но все же передышку. Подняться не получилось, как и восстановить в памяти хотя бы один из израсходованных конструктов. Сражаться, сидя на заднице, было равнозначно небольшому продлению агонии. Оставалась лишь одна надежда — на третье заклинание из фамильной книги.

Совсем недавно, еще три месяца назад, Ян не мог держать в памяти сразу же три конструкта, хотя номинально и числился Младшим Командором. Но длительные изматывающие тренировки помогли, и он наконец смог справиться и с тремя сложнейшими узорами. Контроль еще оставлял желать лучшего, и в подобных, боевых, условиях охотнику не доводилось выдавать сразу три плетения, но… Все ведь рано или поздно случается впервые, верно?

Если перед ним демон, который когда-то был княжичем Олельковичем, а теперь лишь набор черт и воспоминаний, некогда ему принадлежащих, значит, он должен быть уверен, что его противник может управляться только с двумя конструкторами. Соответственно, для Адама, или кто он там сейчас, применение третьего станет пусть и небольшим, но сюрпризом.

Третье заклинание, содержащееся в памяти Яна, называлось «Копье Густава». Да-да, того самого Густава Драконоборца, знаменитого предка молодого охотника, настоящим дивинитовым копьем которого, хранимым в музее Гимнасия, так восхищалась София. Внешний вид конструкта после активации в точности повторял древнее оружие, только был болотно-зеленого цвета и слегка прозрачный.

Его он и метнул в замершего монстра, пытавшегося дозваться своих «джонов» и «паков». Попал удачно, в самую середину широкой груди. От раны в стороны тут же поползли бугрящиеся нарывы, словно что-то живое, например, корни стремительно растущего дерева, искали путь к земле. Адам завопил так, что Ян на пару секунд оглох. Стал раздирать руками грудь, пытаясь вытащить из нее источник страшной боли. Схватиться за тускло светящееся древко он не мог. Один раз попытался и тут же одернул деформированную кисть.

Юноше же как раз хватило этого времени, чтобы наконец подняться на ноги. Медленно, ступая еще очень неуверенно, он приблизился к демону и без затей вогнал ему клинок прямо в лоб.

— Как-то я уже устал тебя убивать, Адам, — произнес он, глядя на раскинувшееся у его ног тело чудовища с белокурой человеческой головой. — Давай обойдемся без третьего раза, ладно?

Несколько секунд, и тело твари стало распадаться на прах и дым. Еще десяток ударов сердца, и на то место, где она только что лежала, указывала лишь примятая болотная трава. Стремительно, к слову сказать, восстававшая.

— Я понял, — сказал Ян, подходя к расколотому молнией дереву. — Понял, про какую беду ты говорила, вестница. Адские выкормыши, одним из которых был Адам Олелькович. Демоны и люди одновременно. Химеры. Они настоящая угроза. Я и раньше это понимал, но после твоего… послания… В общем, я понял, что должен делать, и постараюсь не подвести.

Фигура призрачной посланницы не появилась, чтобы подтвердить или опровергнуть слова юноши. Только под сердцем у него что-то толкнулось, каким-то иррациональным знанием давая понять, что он совершенно верно понял весть. Про это же чувство говорила и бабка Ядга.

«Как ребенок толкнулся», — сказала она.

Может, и так. Не мужчине об этом судить.

[1] Здесь Эссен цитирует Евангелие, сцену, где Иисус обращается к одержимому с вопросом "Кто ты?" Безумец отвечает, что "имя нам легион".

Друзья! Вы набрали сотню лайков и вот вам внеочередная глава. Продолжайте в том же духе)))

Глава 3. Кенигсберг

К исходу третьего дня второго летнего месяца, называемого по всей империи июлем, но при этом в разных ее провинциях на свой лад, Йоханн фон Эссен въехал в Кенигсберг. Погода в бывшей столицы Пруссии была премерзкой — с неба падал даже не дождь, а какая-то водяная взвесь. Спину ломило от целого дня, проведенного в седле, промокший дорожный плащ из добротной, пропитанной жиром кожи давно перестал сдерживать влагу и теперь натирал плечи. Уставшая лошадка, и прежде-то не выглядящая благородным рысаком, едва-едва переставляла ноги.

Стража на южных воротах изучила подорожную юноши и пропустила, не взяв даже положенной платы за въезд — обратила внимание на печать Седьмого отделения. Один из охранников, видя плачевное состояние приезжего, посоветовал ему постоялый двор неподалеку, называемый Shutz, что значило «приют». Ян с благодарностью принял совет, вложил в ладонь мужчины монету достоинством в четверть солида и направил своего «скакуна» по указанному маршруту.

Проехав всего лишь пару кварталов по узким, мощеным камнем улицам, молодой человек добрался до цели своего путешествия, где был принят хозяином заведения, накормлен и уложен спать. Лошадка тоже получила уход после долгой дороги — почти двенадцать дней пути на нее ушло. Засыпая, Ян порадовался, что сумел настоять на том, чтобы ехать одному. Он бы точно вымотался больше, будь с ним сестра, очень желавшая вместе с братом ехать в Кенигсберг.

С утра, вымытый, в свежей одежде, он явился в магистрат, чтобы заявить свои права на наследство покойного родственника. Как сразу выяснилось, никто столь скорого прибытия наследника — всего-то месяц со смерти маркиза! — не ждал. Служащие попытались спихнуть посетителя, отговариваясь неготовностью бумаг, отсутствием сейчас в городе необходимых чинов (только они, ваша милость, документы могут подписать!) и прочими глупостями. Не будь Ян так утомлен дорогой, не повстречай он по пути бабку Ядгу, не сразись он с мороком из прошлого, тогда, может быть, он бы и внял увещеваниям «чернильниц».

Но нынче юноша был серьезно настроен на быстрое разрешение бумажного дела, с тем чтобы поскорее приступить к главной миссии своей жизни. Поэтому, выслушав все отговорки, молча достал из прихваченной с собой папки лист гербовой бумаги и положил его перед столь несерьезно настроенным на работу чиновником.

— Вот, — только и добавил он.

Магистратский клерк бросил на бумагу быстрый взгляд и намеревался уже отвернуться, когда зацепился за характерный оттиск печати с латинской цифрой «семь» в обрамлении лаврового венка. Икнул, побледнел, вскочил на ноги, ушибив в процессе колено о конторку, но, даже не вскрикнув, вылетел из кабинета.

Ян проводил его взглядом, бумагу же убирать не стал, понимая, что той еще следует быть увиденной начальством чиновника, за которым он так резво ускакал.

Так и произошло. Спустя несколько минут в кабинет служащего быстро вкатился дородный мужчина, мгновенно оценил диспозицию и тут же расплылся в угодливой улыбке. Заверил господина барона в том, что дело о наследстве находится на его личном контроле, документы почти полностью готовы, но требуется еще незначительное количество времени на последнюю проверку. Чтобы уже точно комар носа не подточил — выдал он под конец.

А пока же представившийся обер-бургомистром города Гельмутом Бадером чиновник приглашал господина барона в свой кабинет, чтобы провести время не в тягостном ожидании, а в приятной компании оного обер-бургомистра, вина и закусок.

Ян едва заметным наклоном головы сообщил, что принимает данное предложение, и прошествовал за господином Бадером.

Сперва он не намеревался прибегать к помощи бумаги, выданной ему дядей «на всякий случай»". Собирался до последнего пребывать в статусе дальнего родственника, на которого обрушилось счастье в виде большого наследства. Однако, столкнувшись с подходом магистратских к делу, решил, что особого урона собственной легенде не нанесет. Может, даже упрочит ее.

В бумаге от «семерок» ничего такого написано не было. Официальный, можно даже сказать, шаблонный текст, сообщавший о том, что подателю сего, а именно барону Йоханну фон Эссену, должно оказать всемерную помощь в его начинаниях. Такие документы не обязательно предъявляли служащие Седьмого отделения Имперской канцелярии, называемой также имперской охранкой. Им могли расплатиться за услугу с обычным (ну ладно, не совсем обычным) штатским или даже продать ему же за неплохие деньги. То есть достать такую «бумажку» было хоть и сложно, но можно. И вполне объяснимо, что человек, собравшийся за наследством в соседнее Великое Княжество, готовый к столкновению с чиновничьей тягомотиной, ею обзавелся.

Документы на наследство доставили в кабинет к обер-бургомистру уже через каких-то два часа. Все это время Ян прекрасно проводил время, выслушивая от чиновника рассказы о царящих в столице Пруссии нравах и с удовольствием отдариваясь ответной информацией о них же, но в Великом княжестве Польском.

А уже к обеду, став беднее на сотню солидов, ушедших на пошлины, оплату труда стряпчих и обязательный взнос в казну города, Ян въехал на территорию особняка, принадлежащего фон Штумбергам, а теперь ставшего его собственностью.

Усопший «родич», как следовало из полученных бумаг, был неприлично богат. Его предки сделали хорошее состояние на торговле специями и другими заморскими товарами, а последний в роду не только не пустил имущество по ветру, но и изрядно его преумножил. Прожив всю жизнь в одиночестве, как поведал Яну сам Гельмут Бедер, даже бастарда на стороне не прижив, фон Штумберг имел только одну страсть — игру на бирже. Причем он еще и умел это делать, обладая каким-то невероятным чутьем на то, что будет дорожать, а что, напротив, дешеветь.

Зачем приумножать деньги, когда их после смерти некому оставить, Ян не понимал. Зато с воодушевлением разглядывал особняк, выстроенный в форме блок-каре, высотой в три этажа. Одна лишь только эта городская недвижимость оценивалась в триста тысяч солидов, а ведь в активах покойного «дедушки» имелись еще и доходные дома, приносящие прибыль в пределах пятнадцати тысяч по году.

Кроме недвижимости, Эссен стал также владельцем акций, суммарный пассивный доход по которым составлял около пятидесяти тысяч, доли в нескольких торговых и производственных компаний — еще порядка семидесяти тысяч. Была так же земля, отданная в аренду фермерам — десять тысяч солидов в год. Драгоценности на общую сумму двести сорок семь тысяч, скупленные долги, выплаты по которым, если этим заняться, превышали сотню тысяч. И по мелочи около сорока тысяч можно было наскрести из разных источников.

Было сложно поверить, что все это империя отдала Яну. Точнее, ему было бы сложно поверить, не знай он, что фактическим собственником всех этих активов является Восьмое отделение Имперской канцелярии, а «наследник» лишь выступает распорядителем оных. При этом последний обязан ежегодно отчитываться об эффективности расходования средств, должным образом принимать проверяющих чиновников из министерства финансов и так далее, и так далее.

Для управления имуществом из Киева сейчас неспешно ехал профессиональный эконом, разумеется, тайно состоящий на службе в Восьмом отделении. Он же вез с собой необходимое количество слуг — всему здешнему персоналу предстояло дать расчет и выпроводить из дома. Пока же послужат они — без них Ян попросту заблудился бы в этом угрюмом, похожем на крепость, здании.

Встречать нового хозяина из особняка вышло всего пять человек — очень немного на такую-то хоромину. Высокий и худой пруссак средних лет в черном с серебром камзоле прошлого века — вероятно, эконом и камергер фон Штумберга, а также глава здешней прислуги. Слева от него, по негласному табелю о рангах, возвышался мастер двора — крупный мужчина весьма почтенного возраста, но все еще крепкий. Он, вероятно, отвечал за все здешнее хозяйство, от починки сломанной дверной ручки до ухода за садом — таковой имелся с левой стороны дома.

За ним стояла женщина с такими габаритами, что никем, кроме как поварихой, она попросту быть не могла. Чуть меньшая размерами фрау являлась, по всей видимости, прачкой, а последняя — сухопарая молодка с угрюмым лошадиным лицом — горничной.

Ян представился и продемонстрировал эконому документы, дающие ему право на владение особняком. Тот назвался Северином Новаковским, взял бумаги и погрузился в их изучение. Спустя минуту кивнул, заверил нового господина в том, что тот видит весь штат слуг, и начал их по очереди представлять.

Эссен не ошибся ни в чьей должности. Мастера двора звали Эрихом Боэром, кухарку — Инге Зигель, прачка оказалась сестрой ее мужа и старой девой — Мари Зигель. А горничная с унылым лицом назвалась Кристой Хаапасало.

После этого короткого знакомства Новаковский предложил свои услуги гида и повел нового владельца по его дому. Позади них, чуть поодаль, шагали и все остальные слуги, чтобы в случае необходимости дать пояснения по вопросам в сфере их ответственности.

Форма особняка представляла собой незамкнутое каре, этакую подкову, если бы она была квадратной с прямыми углами. Разделяли ее домочадцы по крыльям. В господском, самом дальнем от въезда, находилось личное пространство маркиза, который был изрядным домоседом. На первом этаже там имелись столовая, каминный и гимнастический залы. На втором располагалась спальня с туалетными и бытовыми комнатами, галерея, оружейный зал — фон Штумберг был коллекционером холодного оружия, и оценивалось его собрание экспонатов в весьма серьезную сумму.

Третий этаж господского крыла был полностью отдан под работу (или хобби) маркиза. Здесь находились кабинеты его самого и немногочисленных ассистентов (в настоящий момент ждущих решения нового владельца об их статусе), библиотека, архив, защищенная магическими печатями комната для переговоров, а также зал связи. Последний представлял из себя обитую пробкой комнату, внутри которой имелось несколько столов со встроенными модумами связи. Бесполезных для Яна и любого другого человека — настроенных на прежнего хозяина.

Левое крыло имело на этаж меньше и предназначалось для проживания слуг. Здесь были их спальни — на втором этаже. А на первом — топочная и прачечная комната, кухня, столовая для слуг, а также многочисленные кладовые и бытовые комнаты.

Правое же, тоже двухэтажное крыло, по плану являлось «гостевым». Но так как прежний хозяин не устраивал приемов, не приглашал гостей — кроме разве что по финансовым вопросам, — оно стояло закрытым и неотапливаемым.

Два передних полукрыла, разомкнутые въездом, были одноэтажными. В каждом из них находилось лишь по одной, но очень большой комнате: Утренняя (слева) и Вечерняя (справа) гостиные. Их Яну показали в первую очередь, сообщив, что предназначены они, по замыслу прежнего хозяина и нанятого им архитектора, для любования восходом и закатом.

Юноша в ответ на этот рассказ с серьезным видом кивнул, как если бы не представлял себе другого назначения данных помещений, про себя же хмыкнул и подумал, что у богатых людей довольно странные причуды.

— Персонала в пять человек вполне достаточно, если вести тихую уединенную жизнь, как покойный маркиз, — выдал в заключение осмотра Северин Новаковский. — Однако же, господин барон, если вы желаете вести светскую жизнь, проводить приемы и принимать гостей, данного числа будет недостаточно. К тому же потребуется серьезный ремонт гостевого крыла, ведь за годы неиспользования он сильно обветшал.

Советы эконом выдавал с готовностью, хотя Ян, как порядочный человек, сразу же сообщил ему, что им предстоит расстаться. Новаковский даже предложил помочь в организации найма рабочих для ремонта, до тех пор пока новый управляющий не приедет. Вот что значит профессионал!

В завершение экскурсии нового хозяина накормили ужином, который расторопная фрау Зигель приготовила в промежутках между даваемыми пояснениями по собственной вотчине. Еда была простой, но сытной — тушеные овощи, луковый суп и пласт окорока, обжаренный на сковороде.

Когда посуду унесли, и Ян остался в столовой один, он наконец смог перевести дух. Для первого по приезде дня сделано было немало, однако предстояло еще больше. Для начала нужно было получить доступ к наличности, которая хранилась в местном банке, и перевести на себя счета покойного маркиза и все его платежные обязательства. Следом — заплатить слугам за прошедший месяц, текущий и будущий — вряд ли он сможет заменить их быстро. Юноша и вовсе не менял их, но тут против был, причем категорически, его дядя, считавший, что вопросы личной безопасности начинаются с домашнего персонала.

Стоило бы так же обзавестись каким-то помощником, желательно из местного дворянского общества, который сможет выступить консультантом по вопросам взаимоотношений здешних родов и очередности нанесения обязательных визитов. После чего пошить гардероб, причем это дело, пожалуй, стоит поставить вторым после получения денег и оплаты обязательных расходов. С собой у путника была только одна смена одежды, в которой он ходил сейчас, а дорожную следует отдать прачке. Да и то — в наследство в таком простом платье вступать еще можно, а вот посещать дома аристократов — едва ли.

В общем, остаток дня, до самого отхода ко сну, Ян потратил на составление списка дел. Помог с консультациями эконом, давший советы, как все задуманное устроить побыстрее. Он же предложил использовать заведующего хозяйством, по совместительству кучера, в качестве посыльного и сопровождающего. Завтра, например, он был готов свозить господина в город, чтобы тот мог заказать себе необходимую перемену одежды.

Усталый от непривычной деятельности, молодой человек заснул, едва только улегся в бывшей спальне маркиза. И практически сразу был разбужен вызовом с персонального модума связи, выданного ему дядей.

— Добрался-устроился? — вопросило призрачное лицо Богдана Коваля, висящее над прикроватным столиком. — А докладывать кто будет, голубь ты мой?

Ян действительно обещал по приезде сообщить об этом родичу, числящемуся его куратором от Восьмого отделения Имперской канцелярии. Но закрутился, запамятовал, да и вообще не привык еще к тому, что у него под рукой есть дорогущее устройство магической связи, позволяющее связываться с собеседником.

— Докладываю. Добрался и устроился. Документы оформил, в особняк заселился. Завтра приступлю к оформлению финансовых и прочих вопросов, — сообщил он, стараясь не зевнуть.

— По дороге никаких происшествий не было?

Относительно встречи с вестницей и боя с призраком Олельковича Эссен еще ничего не рассказывал. И сейчас задумался — стоит ли? С одной стороны, дядя действительно много для него делает (хотя и об интересах своего ведомства не забывает), с другой же — формально Ян ему не подчиненный, чтобы бежать с докладом о каждом случае. С третьей — произошедшее на болотах вряд ли малозначительная деталь, на которую можно махнуть рукой и «забыть» рассказать. Ну и наконец с четвертой — а относятся ли подобные мистические дела к сфере интересов старшего инквизитора-аналитика.

За секунду решив, что молчать не стоит и да — дело важное, юноша сухим канцелярским языком поведал о случае в болотах. От услышанного лицо собеседника, насколько это возможно при магической связи, оживилось.

— Святая? — уточнил он в конце.

— Может, мученица. Не знаю, Богдан. Лика не видел, сиянием освящен не был, а потом и Адам появился, не до гляделок стало. После боя раны, все, что демон нанес, исцелились, как не было. Так что вывод можно делать и такой, и такой — то ли морок, то ли исцеление.

— А старуха та? Ядвига, правильно? У нее не уточнял?

— Отошла бабка Ядга. Как с болот вернулся, так и нашел ее в доме.

— Исполнила, стало быть…

— Похоже на то. Сколько лет жила, чтобы весточку передать.

— Тогда больше мученица. Я подниму архивы, посмотрю, кто у нас так жил и преставился, что сразу к Господу.

Яну все эти тонкости о статусе явившейся к нему были неинтересны, но в поддержание разговора он кивнул. Затем вспомнил, что по колеблющемуся изображению лица дядя может этого и не увидеть, и добавил:

— Хорошо.

— А по самому посланию что думаешь?

Опытный аналитик уже сам сделал все выводы, но хотел, чтобы воспитанник их озвучил.

— А что там думать, Богдан? Вестница сказала об угрозе. О большой беде, если словами бабки Ядги. А потом появляется Олелькович, который, мало того что мертв, так еще и демон не из Низших. Тут одно с другим состроить несложно. О химерах была весть. Так что, в правильном мы направлении думаем. И делаем.

Закончил Ян дополнительным указанием на то, что его план по превращению охотника в приманку гораздо лучше действий Восьмого отделения. Дядька хохотнул, уловив намек.

— Ну, это мы еще посмотрим! Затея интересная, но может и пшиком обернуться. Почем знаешь, что в Кенигсберге есть такие выродки?

— Если нет, поеду по крупным городам. Столицы княжеств, губернские центры — туда, где свет крутится.

— Отчитываться не забывай.

— Как только разберусь со всем и налажу быт — сразу начну. София как?

— К тебе просится. Сдала экстерном экзамены за триместр, говорит, во Львове ее ничего не держит. Примешь сестру-то?

— Недельку мне дай. Надо обустроиться.

— Да, девиц в неустроенность пускать нельзя, — согласился инквизитор. Построжел голосом и добавил: — С письменным отчетом не тяни. День, много — два. И отправляй по ведомству. Связь связью, а документация должна быть в порядке. На случай, если пойдут вопросы по растратам.

— Сделаю.

Интерлюдия

Комнату заволокло ослепительной тьмой в один миг. Только что это было помещение, которое вдруг превратилось в бесконечное пространство. Исчезли стены, окна, дверь — все. В бескрайней изначальной тьме не было таких понятий. Но миг спустя они появились. Да еще как! То, что, казалось, не имело конца и края, сжалось до самой крохотной каморки под лестницей, из тех, что только возможно вообразить.

Дыхание хозяина комнаты замерло, ему показалось, что тьма пожрала даже воздух.

— Ты уверен? — со всех сторон на него обрушился голос.

Он мог принадлежать и мужчине, и женщине. В нем неуловимым образом сплетались сила и нега. Несгибаемая воля и бархатная мягкость. Чистота настолько потрясающая, что казалась неестественной. Такие, говорят, были у кастрированных мальчиков, которым католики уродовали естество, чтобы сохранить ангельские голоса.

Тот, кто задал вопрос, знал, что у ангелов голоса совсем другие. Способные содрать кожу и мясо с костей одним только шепотом. Да и хозяин комнаты об этом знал. От гостя.

— Да. Это он. Ошибки быть не может. Как ты и говорил, господин.

В отличие от первого, второй говорящий явно принадлежал к мужскому полу. К немолодым его представителям. Лет, может быть, пятьдесят-шестьдесят. Так и рисовался грузный шатен с упрямым подбородком, чуть скошенным лбом и поджатыми губами. И животиком, обтянутым какой-нибудь недешевой тканью. У владельца такого голоса просто обязан быть животик.

Разглядеть, правда, нельзя было ни одного, ни другого. Тьма не давала ничего, за что можно было зацепится глазу. При этом Первого отсутствие видимости ничуть не смущало — он прекрасно ориентировался и, кажется, постоянно перемещался. Второй же с появлением тьмы старался не двигаться, опасаясь налететь на что-то невидимое или вовсе провалиться в дыру в полу. Единственное, он не был уверен, что теперь здесь имелся пол.

— Ах-х. Не ко времени, — с сожалением выдохнул Первый. — Я рассчитывал, что у нас больше времени. Как странно, верно? С одной стороны, нам известно, что времени не существует, с другой — его постоянно не хватает. Парадокс!

— Господин?

— Ах-х, не напрягай свой крошечный мозг, мой милый! Я говорил сам с собой.

— Кхм… Что нам делать? Я имею в виду, в свете появления этого…

— А что мы делаем, когда встречаем препятствие на пути, мой сладкий?

Второй некоторое время молчал, подбирая правильный ответ. Он знал, что, несмотря на мягкость и даже ласковость голоса гостя, тот скор на расправу.

— Уничтожаем ее? — предположил он наконец.

— Ах-х, ну какой же ты умненький мальчик! Славный, сладкий, умненький мальчик! — голос Первого кружил над Вторым, словно обнимая его тысячей рук. — Ты так долго, так верно служил мне. Послужи еще, хорошо? Сделай так, чтобы мы больше не слышали этого имени. Сделаешь это для меня, мой милый?

В какой-то миг тьма сменилась еще более непроглядным светом. И в нем, прямо напротив своего лица, Второй увидел лицо неземной красоты. Не мужское, не женское — совершенное. Невесомая и столько же прекрасная ладонь огладила выступающий животик немолодого мужчины.

— Сделаешь? — шепнули влажные губы, приблизившись к лицу собеседника так, что могли бы обжечь дыханием. Но не обожгли. По причине отсутствия дыхания.

— Конечно! Я сделаю все, что ты пожелаешь, господин! Ты знаешь, что у тебя нет более верного слуги!

— Ах-х, это верно! Это очень верно, мой славный мальчик! Расскажи, что еще заставило тебя воззвать ко мне? Только ли появление этого охотника? Сюда, знаешь ли, не так легко приходить. Даже несмотря на все твои старания!

— Только это! — твердо отвечал Второй. — Ты велел оповестить, если этот человек появится в поле моего зрения. И я тут же сделал это!

— Не считаясь с затратами? Так мило! — можно было представить, как Первый складывает руки под подбородком и умиленно улыбается. — Ну, полно, ты совсем меня растрогал! Как там наше дитя?

— Входит в силу, господин! Желаешь увидеть?..

— Нет. Еще рано. Береги! Если нужно — пусть сгорит все, но дитя спасется!

— Конечно!

Но последние слова Второго уже никто не услышал. Тьма мигнула и пропала. Оставив после себя небольшую комнату, посреди которой возле алтаря стоял и тяжело дышал пожилой мужчина.

— Прибери здесь! — властно приказал он, распахивая тяжелую дверь и отходя в сторону.

Внутрь тут же вошел грузный мужчина в некогда черном, а теперь сером балахоне. На глазах его была плотная повязка, а выбритый череп демонстрировал множество уродливых шрамов. Не говоря ни слова, он приблизился к алтарю, немного повозился с веревками, после чего подхватил изуродованное тело молодой женщины и направился к выходу.

А Второй, дождавшись, когда слуга выйдет, бессильно опустился на пол. Ритуал воззвания не требовал много сил. Зато методы, позволяющие обойти сторожевые модумы Экзархата, отнимали их в огромном количестве. Не говоря уже о расходных материалах.

— И как мне это сделать? — произнес он в задумчивости. — Чай не мещанина прихлопнуть! Марочный барон, положим, тоже не огромная величина, но ведь за ним стоит Четвертое отделение. Разбойники? Ограбление? Надо хорошенько все обдумать…

Глава 4. Визит

Обустройство на новом месте у наследника маркиза Штумберга заняло куда больше времени, чем предполагаемая неделя. На самом деле прошло пятнадцать дней до того момента, когда Ян смог с уверенностью сказать — ну все, теперь можно браться за дело. Наследство было полностью переведено на нового владельца, управляющий от «восьмерок» прибыл в Кенигсберг и полностью обновил состав слуг, взяв на себя также управление финансами, а гардероб Эссена вырос до семи комплектов на все случаи жизни.

К исходу второй недели приехала и София. Как выяснилось, не одна. С собой юная баронесса взяла еще двух человек: Никиту Кристя, ставшего уже почти официальным загонщиком ее старшего брата, и Лизу Казанцеву, которая только претендовала на данное звание.

После истории с Олельковичем, когда Ян взял девушку под свое покровительство, сестра уверилась, что у них роман. Позже, убедившись в том, что никаких чувств он к Лизе не испытывал, а лишь использовал ее, чтобы подобраться к противнику, София вдруг решила, что должна позаботиться о счастье своего «самого лучшего», но «глуповатого, как все мужчины» старшего брата. И принялась девушку всячески привечать.

Та, впрочем, была совсем не против. Более того, осознав свою уязвимость, принялась с удивительным упорством заниматься учебой, а потом и вовсе попросилась в ученики к Эссенам. София взялась учить мещанку фехтованию, Ян — работе с конструктами. Даже Никита поучаствовал в обучении, показав парочку хитрых приемов рукопашного боя, которым научился на улицах.

За сравнительно небольшой срок бывшая содержанка, разумеется, не стала опытным бойцом, но все же обрела кое-какие навыки, позволяющие ей находиться в команде марочного барона. И, насколько Ян знал из рассказов сестры, не оставляла надежды однажды растопить ледяное сердце своего наставника. Либо малолетняя сводня выдавала желаемое за действительное.

Другими словами, в Кенигсберг прибыл настоящий десант. Не вполне, кроме, пожалуй, Софии, понимающий, зачем ехать в этот сумрачный прусский город, но полный предвкушений новых свершений. Жизнь рядом с Эссенами показала, что может быть любой, но никоим образом не скучной.

Сестра привезла с собой письмо от Богдана, что сразу же Яна напрягло. С дядей он почти каждый вечер связывался через служебный модум и поэтому не понимал, зачем было использовать для передачи информации такой устаревший способ. Разве что — документация…

Запечатанный сургучом конверт действительно содержал в себе документы. Точнее, положение о ежегодном турнире, который проводился между учебными заведениями Великих княжеств. В этом году, точнее, уже в начале осени, четвертьфинальный отборочный тур должен был состояться на площадке Кенигсбергского Гимнасия. Яну, Софии и Лизе предлагалось стать представителями Львовского.

Здесь же находилась приписка от дяди, сообщавшая, что претор Гимнасия таким нехитрым образом решил убить двух зайцев. Дескать, зачем нести расходы на командирование слушателей в далекий прусский город, если они там уже находятся, причем за свой счет? Тем более, если они намерены тамошним преподавателям сдавать экзамены по текущим дисциплинам. Вот и совместят полезное для себя с полезным для альма-матер!

В своей записке Богдан Коваль также сообщал, что победы от них никто не ждет, и что отказаться от сомнительной привилегии защищать честь родного Гимнасия не получится — претор заявлял, что в противном случае он будет рассматривать Эссенов и их команду как злостных нарушителей дисциплины, без уважительной причины прогуливающих занятия.

А еще он выражал надежду — так и писал: «выражаю надежду» — что племянник его сцен по данному поводу устраивать не будет и примет случившееся с надлежащим смирением. Иначе злостным нарушителем дисциплины его будет считать уже он — старший инквизитор Восьмого отделения Имперской канцелярии.

Наскоро пробежав глазами Положение о турнире, Ян пришел к заключению, что задача представлять Львовский Гимнасий не является чем-то совсем уж сложным. Тем более, если задачи победить и пройти в четвертьфинал не стоит. Да, придется, конечно, подготовиться, потратить какое-то количество времени на специфические тренировки, но не сейчас и даже не завтра.

Поэтому порученное дело можно было отложить и сосредоточиться на текущих. Кивнув своим мыслям, Ян первым делом устроил для команды инструктаж, на котором рассказал, что, собственно, собирается делать. Никита, выслушав, лишь кивнул и уточнил по экзаменам в Гимнасии, мол, в середине августа завершался второй курс, а им еще проходные предметы сдавать. Лиза осторожно поинтересовалась будущим, а именно, значит ли то, что они работают с Эссенами, вхождение в дом на положении служащих. А София, всплеснув руками, заявила, что она не может принять в этом участия, поскольку ей совершенно нечего надеть для выхода в свет.

— Экзамены будем сдавать в местном Гимнасии, договоренность об этому уже есть, — ответил Ян кузнецу. Повернулся к Лизе. — Да, если вы этого хотите. Можем подписать договоры и поставить вас на жалование, как загонщиков.

— Большое жалование-то?

— Сотня солидов в месяц и полный пансион. Призовые выплаты по боевым операциям обсудим позже, когда станет понятно, с чем мы имеем дело здесь. И есть ли тут дело.

Никита с Лизой переглянулись и одновременно кивнули. Жалование и правда было приличным, а с учетом призовых так и вовсе прекрасным. Конечно, в случае схватки с демонами или их приспешниками существовал риск не дожить до их получения, но кто в восемнадцать лет думает о смерти?

— Мы согласны! — одновременно сообщили загонщики.

— А что по моему вопросу? — уточнила София.

— А это был вопрос? — рассмеялся Ян.

Он положил на столик между ними небольшой кошель и пару листов бумаги.

— Здесь адреса портных в городе. На имя маркиза Штумберга там открыт кредит. Берите кучера и езжайте, обновляйте гардероб. Наличные на расходы и аксессуары. Драгоценности не покупай, у нашего покойного «дедушки» оказалась неплохая коллекция женских украшений. Не ношенных, кстати, он их рассматривал как вложение.

Младшая сестра царственно кивнула, принимая деньги и записки, но долго удержать эту маску не смогла. Уже через секунду она висела на шее у брата, сообщая ему, какой он молодец. Открытый кредит у нескольких портных, наличные на расходы, кучер и предстоящий осмотр драгоценностей — что может больше порадовать почти шестнадцатилетнюю девчонку?

— Лиза, Никита, мы едем тратить деньги! — сообщила она чуть позже. И, заметив кислое лицо сына кузнеца, добавила: — Даже не спорь! Теперь ты представляешь Эссенов, а значит, должен выглядеть не просто прилично, а великолепно.

Кристя с тоской вздохнул, бросил полный надежды взгляд на своего сюзерена, но, не найдя в нем поддержки, поднялся и поплелся вслед за приплясывающей на ходу баронессой.

Ян же, сохраняя серьезное выражение лица, но внутренне над ситуацией посмеиваясь, принялся разбирать корреспонденцию. В последние дни ее стало особенно много. Высшее общество Кенигсберга знало о прибытии наследника маркиза-затворника чуть ли не с первого дня, но выжидало приличествующий срок. Который, вероятно, наступил, так как к секретарю барона — а новый управляющий ввел и эту должность — стали стекаться приглашения от местных аристократов и дворян побогаче.

Одни звали на обед, другие на ужин, третьи сообщали, что «такого-то числа состоится салон в таком-то доме, где будут рады видеть господина маркиза». Именно маркиза, поскольку несколько дней назад Ян таки вступил в полное наследование титула, принеся в новом статусе присягу императору.

Кроме того, тот же секретарь, молодой человек насквозь писарского вида по имени Петер Хейнц, собирал данные о происходящих в городе светских событиях и представлял списком своему нанимателю с пометками. Мол, вот этот прием обязательно стоит посетить, так же важно побывать на гуляниях по парку в Альтштадте, и уж конечно, никак нельзя пропустить ярмарку лошадей, проходящую в Ангере[1]. Все эти мероприятия посещались важными людьми, с которыми стоило бы свести знакомство.

Закончив с этим делом, Ян собрался было пойти в гимнастический зал и немного поработать над контролем, но перед самым входом его перехватил управляющий Штепан Марек. Негласный сотрудник «восьмерки», как уже говорилось, ведал всеми финансовыми вопросами, и сейчас явился для обсуждения сметы ремонта гостевого крыла.

— Не уверен, что ведомство, — так он всегда называл свое место службы. — примет подобные траты как обоснованные. Они ведь будут пущены на обустройство поместья, в чем можно увидеть коррупцию. К тому же суммы, потребные для приведения крыла в должный вид, требуются совсем уж огромные.

— У нас нет столько денег? — уточнил юноша, возвращаясь за стол и знаком указывая на кресло управляющему.

— У ВАС есть деньги, — поправил хозяина господин Марек. — И бюджет ВАШ выдержит такие траты без труда. Я лишь говорю о том, как это может быть воспринято. Вы же понимаете, господин барон, как неоднозначно в ряде кабинетов приняли ваш план? Там только и ждут такой вот статьи расходов, чтобы тут же обвинить кураторов в растрате, а проект прикрыть.

Ян кивнул. Если раньше не понимал, то до него это донесли весьма доходчиво.

— К тому же, — продолжил управляющий, — ваша милость не может гарантировать того, что в Кенигсберге окажутся удовлетворяющие критериям поиска объекты. И вам придется переезжать в другой город империи. Тогда расходы на ремонт гостевого крыла станут выглядеть неоправданными и для тех, кто ваш план поддерживает.

Переводя сказанное с казенно-увертливого языка госслужащего на простой — сперва докажи, что тебе не напрасно такой бюджет выделили, а уж потом поговорим о том, как ты его будешь тратить. Ян снова кивнул, на этот раз признавая справедливость требования.

— Но начать-то мы можем? — спросил он. — Обозначить для интересующихся, что в поместье полным ходом идет ремонт, новый маркиз собирается распушить хвост и тряхнуть мошной. Это важно для плана, так меня будут правильно воспринимать.

— Начать, да. — Господин Марек принялся что-то быстро писать на листе бумаги, уложенном поверх толстой кожаной папки. — Скажем, я могу пригласить рабочих, обсудить с ними перечень работ, запустить их, после чего начать переносить сроки и задерживать финансирование. Крыло застынет в лесах, внутри получится полный раздрай, но для общества все будет выглядеть так, будто новый владелец всерьез занялся приведением в достойный вид своего поместья.

— И на это потребуется?..

— Ох, сущие мелочи, ваша милость! Три-четыре тысячи солидов, даже говорить не о чем! Затянуть можем месяца на три-четыре, дольше — сложнее. Рабочие тоже люди, и они будут болтать.

Ян постарался незаметно сглотнуть. Только сейчас он начал осознавать масштаб того, что сам же и заварил. Подумать только — три-четыре тысячи солидов — это, оказывается, мелочь, не стоящая упоминания! На эту сумму Эссены в Марке могли бы прожить год! Во Львове они с сестрой полгода ни в чем бы себе не отказывали. А он еще переживал, что загонщикам такое большое жалование предложил! Да в ту сторону никто и не взглянет из-за незначительности!

— Хорошо. Давайте так и поступим, господин Марек. Начинаем ремонт и тянем его, сколько это возможно. Сам же я тем временем начну посещать дома аристократов, которые прислали приглашения.

— Замечательно! — управляющий поднялся и направился к выходу. — Единственное, ваша милость, замечание. Прошу вас отнестись к рекомендациям вашего секретаря со всей серьезностью. Как в отношении посещения открытых мероприятий, так и в очередности нанесения визитов вежливости. Петер Хейнц — очень толковый молодой человек, обладающий недюжинными познаниями в геральдике. Он очень много может вам рассказать о том, чем примечательны те семьи, к которым вы собираетесь в гости. А также о их связях с другими аристократическими родами.

Ян и не думал игнорировать наработки секретаря — в конце концов зачем нанимать человека, платить ему деньги, а потом не использовать его самого или даваемые им советы? Попрощался с управляющим и направился-таки в гимнастический зал. Где провел пару часов, занимаясь в основном оттачиванием контроля с третьим конструктом в памяти.

По завершении в одиночестве поужинал — бравая команда, возглавляемая Софией, еще не вернулась из города с покупками. Переоделся, попутно велев кучеру подготовить к выезду одно из трех шикарных ландо[2], и отправился в гости.

На вечер он планировал посетить два, максимум три дома из списка секретаря. Те, естественно, прислали приглашения. Вообще, сообразно этикету, начинать такого рода визиты требовалось от высшего к низшему. То есть со двора его высочества курфюрста[3] Прусского Фридриха Вильгельма VI, куда новоявленного маркиза, понятное дело, никто не звал. И уже потом «спускаться» ко всяким герцогам, графам и баронам.

На деле же правящий дом делал вид, что не знает о новом маркизе — это тоже относилось к правилам хорошего тона. Вновь пребывшему предстояло сперва разогреть интерес высшего общества, так сказать, показать товар лицом. Повстречаться с кем-то не слишком значительным, а уж потом, если это покажется приличным, с кем повыше. И только после рекомендаций нижестоящих дворян в адрес Эссена могло поступить приглашение от великокняжеского рода.

Поэтому первым домом, который Ян решил посетить без сестры, стало городское поместье графа Хельмута фон Мольтке. Выбор принадлежал, естественно, секретарю, который снабдил каждую фамилию в списке сопроводительными комментариями с пояснениями. Из них следовало, что древний дворянский род из Макленбурга ныне переживает не лучшие времена, для поправления которых оставил свои земли и перебрался в столицу Великого княжества в надежде пристроить юную поросль и обзавестись какой-никакой придворной должностью.

У графа Хельмута фон Мольтке было трое детей: мальчики двенадцати и восемнадцати лет, а также пятнадцатилетняя девица, уже этой осенью выводимая в свет. Обязательное наличие отпрысков подходящего возраста Ян озвучил секретарю еще на стадии формирования списка.

Поместье Мольтке — скорее даже городской дом — являло собой компромисс между нуждой и приличиями. Всего два этажа господского жилья и три надворных постройки, одна из которых явно была конюшней. Две других находились за домом, и их Ян не смог идентифицировать. Располагались они на крохотном земельном участке, меньше половины осьминника[4], отчего выглядели так, словно наползали друг на друга.

Но при этом наличествовал небольшой сад, узенький выезд для коляски и даже непременный атрибут всякого прусского дворянского дома — будка привратника, окрашенная в черный и белый цвета.

Ян оставил коляску у входа, велел привратнику доложить о визите и был препровожден в дом. Там его оставили в гостиной, куда через минуту спустился и сам граф с супругой.

— Йоханн фон Эссен, маркиз Штумберг., — представился молодой человек, коротко поклонившись хозяевам. — Прибыл засвидетельствовать свое почтение по приглашению.

И протянул конверт с оным, который тут же забрал незаметно появившийся слуга.

— Очень рады с вами познакомиться! — произнес Хельмут фон Мольтке, после того как назвался сам и представил свою супругу, Августу. — И польщен, что вы выбрались к нам первым. Последние две недели в городе только о вас и говорят.

На то Ян (точнее, его секретарь) и рассчитывал. Граф Хельмут не обладал большим весом в столице княжества, однако интерес, который общество испытывало к новоявленному маркизу, был нешуточным. Он же пришел к Мольтке первому. Теперь тем, кто желал удовлетворить свое любопытство, придется проситься в гости к графу, чтобы за чаем или вином обсудить новое лицо. Что сделает хозяина дома более востребованным и откроет прежде закрытые двери. Этакое предложение союзнических намерений, если перевести все эти реверансы высшего света на простой язык.

— Я тут человек новый, особенно в традициях не разбираюсь, поэтому поступил просто — кто первый прислал приглашение, к тому и пошел, — с легкой улыбкой сообщил Ян.

Слуги подали напитки, граф с графиней уселись, гость тоже опустился в массивное кресло. Потек традиционный, мало что значащий разговор. Погода, урожай, цены на разные товары, вопросы о впечатлениях маркиза о Кенигсберге. Ян отвечал коротко, так как вести подобные беседы был не слишком обучен, ждал приглашения на ужин и рассматривал хозяев.

Граф был чуточку полноватым мужчиной лет сорока пяти, с выправкой военного и лицом выпивохи и сибарита. Держался просто, постоянно порывался велеть подать аперитивы, но каждый раз сталкивался со взглядом супруги и резко замолкал.

Графиня тоже выглядела как классическая пруссачка, то есть худая, немного костлявая женщина с длинным лицом адептки истинной веры и тонкими губами, всегда готовыми сложиться в осуждающую гримаску. Вела разговор в большей степени она, графу же дозволялось лишь изредка вставлять реплики.

Разумеется, были затронуты и вопросы происхождения Эссена. Хозяева, точнее, хозяйка, явно подготовилась и навела справки о госте. Понимая, что перед ними сидит настоящий марочный барон — диковина для этих мест, — она с самым серьезным видом засыпала его вопросами. Был ли он за Пеленой? Сражался ли со слугами Нечистого? Что, по его мнению, ждет империю дальше?

На этот случай у Яна была заготовлена легенда. Мол, да, за Пеленой был, но в юном возрасте, мало что помню. Родители погибли именно в Геенне, а их забрал к себе родич по материнской линии во Львов, где они с сестрой все это время и жили. Нет, демонов не видел, а если и видел, то был мал и не запомнил. Чего ждать от Высших, не представляет, так как сфера его интересов находится в области финансов, а не борьбы с Адом.

Ответы хозяйку не удовлетворили, зато она перестала сыпать вопросами и ожидаемо поджала губы. Зато оживился граф.

— Вы же из рейнских Эссенов? — уточнил он.

— Да, одна из ветвей, — ответил молодой человек.

— Надо полагать, ваши почтенные предки участвовали в Очистительном Походе?

— Собственно, это и привело их в марку на границе Великого княжества Польского, — чуть улыбнулся Ян.

Граф с понимающим видом покивал.

— Да уж, в те времена многие древние роды покинули земли предков…

— По воле Господа нашего Иисуса Христа, — тут же вставила графиня.

— Конечно, — с видом человека, вкусившего лимона, согласился с ней супруг.

— Каждому было уготовано служение во имя Спасителя. Но многие отвергли его, посчитав, что другие сделают то, к чему были предопределены они! — продолжила хозяйка, явно усаживаясь на любимого конька.

— Не пора ли нам ужинать? — не растерялся фон Мольтке. — А то ведь невежливо как-то столь долго держать гостя голодным.

Ян заверил, что разговор его совсем не тяготит, сам же сделал пометку, что графиня Августа, определенно, относится к категории воинствующих христиан. С одной стороны, это было даже неплохо, поскольку практически исключало появление химер и одержимых в ее семье, с другой же — подобных людей юноша с трудом мог терпеть. Больше ханжеского благочестия, нежели истинной веры, так он считал.

Тем не менее на ужин он согласился. Собственно, ради этого и планировался визит, ведь к столу должны были спуститься и дети фон Мольтке.

[1] Альтштадт и Ангер — старые районы Кенигсберга. Старый город и выгон, соответственно.

[2] Четырехместная коляска на конной тяге.

[3] Курфюрст — дословно "княз-выборщик".

[4] Осьминник — мера площади до введения метрической системы, в переводе на которую получается около 27 соток. "Меньше половины осьминника" — что-то около 10-12 соток. То есть очень мало для графа.

Глава 5. Политика

Ян был не самым опытным охотником, но знал об основной добродетели — терпении. Поэтому он ни на секунду не расстроился, когда выяснил, что младшее поколение Мольтке не имеет к Аду никакого отношения. В конце концов, не могла же первая вылазка сразу же быть удачной? Так-то могла, конечно…

Графские дети оказались… совершенно обычными. Двенадцатилетний Тиль с любопытством смотрел на гостя, но явно робел в его присутствии и все больше молчал. Его старший брат Клаус, слушатель Кенигсбергского юридического училища, напротив, постоянно высказывался, пытаясь произвести впечатление взрослого и самостоятельного человека. Пятнадцатилетняя Эрна, практически ровесница Софии, к месту и не к месту краснела, не забывая бросать на Эссена кокетливые взгляды.

Ко всему прочему, все трое были ординарами, то есть полностью лишенными даже крох магического контроля. Когда Ян это понял, он уже без всякого смущения, зная, что никто этого нарушения правил не заметит, оглядел семейство Мольтке «взором» и заметил лишь слабую циркуляцию виты. После чего ему стало окончательно ясно, почему столь древний род в высшем обществе столицы княжества так слабо котируется.

Такое случалось чаще, чем благородное сословие желало бы признавать. Причины того, что в старых семьях, чьи основатели владели магией, вдруг рождались ординары, подробнейшим образом изучались, но однозначных выводов сделать никто не мог. Бывало, что в семьях могло два поколения смениться, не прикасаясь к магии, а потом вдруг раз — и Супрем! Но больше, конечно, случаев было, когда угасшая искра более не разгоралась.

В некотором роде Яну было жаль Мольтке. Не сказать, что он проникся к ним симпатией, но представлял, как тяжело приходится семейству. В дворянском-то обществе, где друзей нет и быть не может — одни лишь временные союзы. Да еще и с таким грузом, как древний и славный магами род. Таких поколение за поколением отодвигают в сторонку, не давая возможности выгодно служить. Плюс породниться с такими мало кто желал, разве что нувориши с деньгами.

Скорее всего, Хельмут фон Мольтке это прекрасно понимал. Вот и сделал ставку «на все», набрав кредитов и поселившись в столице Великого княжества. Хоть таким вот способом, но остаться на плаву. А там, глядишь, и возможность какая подвернется.

Проведя еще около часа за столом, новоявленный маркиз стал собираться. Правда, сразу уйти не удалось — глава семейства пригласил гостя в кабинет на бокал «настоящего шотландского скотча». Пришлось сидеть, смаковать этот не лучшего качества самогон и слушать рассуждения графа о политике.

— Думайте что хотите, маркиз, но я уверен — Пруссия сегодня является островком стабильности и спокойствия во всей империи! — заявил фон Мольтке буквально после второго глотка. — Всюду рушатся устои, продажные политики пытаются разорвать страну на части, и только мы, пруссаки, продолжаем верно служить венцу. И, кстати сказать, выпалываем инакомыслие нещадно! На наших землях никогда не случится ни Пражского Манифеста, ни Венской Весны!

Граф Хельмут говорил о двух событиях, буквально потрясших страну. Первое — Пражский Манифест — произошло уже около двух лет назад, но оставило после себя уродливый шрам на обществе, говорящий, что как прежде уже никогда не будет. Полторы сотни студентов Пражского университета, одного из старейших в Европе, вышли на центральную городскую площадь, облились керосином, активировали обезболивающие целительские конструкты, подожгли себя и принялись хором зачитывать Манифест — сборник того, что должна сделать империя, чтобы спастись от упадка.

Молодые идеалисты погибли все до единого, и некоторое время общество было убеждено, что сделали они это по велению сердца. Однако расследование, проведенное Седьмым отделением Имперской канцелярии, недвусмысленно указывало на отличную организацию. И вскоре были обнаружены доказательства того, что студентов готовили к роли жертв — собирали в тайные общества, финансировали, обучали пользованию модумами — среди погибших лишь небольшая часть имела магический дар.

Первые выводы, как это обычно бывает у псов государевых, недвусмысленно указали на след Османской империи, с коей у Третьего Рима всегда имелись внешнеполитические противоречия. Последующие же заставили в том усомниться и подумать в сторону Островного королевства Британия — также давнего противника. И наконец завершенное расследование со всей очевидностью продемонстрировало, что вину следует возложить на внутренних врагов. Тех, кто желал расшатать трон, разрушить империю и вернуться к укладу, когда Европа представляла из себя лоскутное одеяло из множества крохотных государств.

Одновременно с этим в Сенате произошло усиление позиций реформаторов — той как раз партии, которая выступала за федерализацию Третьего Рима и выбор самостоятельного пути для каждого Великого княжества. Их фракция весьма близко подошла к принятию нужного им законопроекта, и почти никто уже не сомневался в том, что в очередном чтении он будет принят большинством голосов.

Так бы и случилось, но тут отличились «семерки» и обнародовали факт заговора на самом высоком уровне. Его главой, как выяснилось, был Сигизмунд Олелькович — богатый и влиятельный аристократ из древнего рода правителей Литовского княжества. На допросах он подтвердил, что стоял за организацией Пражского Манифеста, а цель имел самую что ни на есть прямую — свержение императора и развал страны на княжества. За что и был казнен как изменник, а род его канул в Лету.

На том ищейки успокоились, считая, что справились с очередным кризисом. Но, как выяснилось, напрасно. На смену Пражскому Манифесту пришла Венская Весна.

Случилась она совсем недавно, в апреле этого года. Происшествие явно было спланировано теми же людьми, что стояли за Пражским Манифестом, поскольку отличалось размахом, отличной подготовкой и полным отсутствием ниточек, которые бы могли привести к организаторам. И Олельковичами уже нельзя было отговориться.

В ярмарочный день, когда в Вену съехались жители окрестных селений, по всему городу случилось массовое применение магии. Модифицированной сельскохозяйственной, которую применяли для ускоренного роста культурных растений. Насквозь мирной, направленной на получение больших урожаев даже там, где это не было предусмотрено Творцом. Превращенной в оружие, отвратительнее которого обыватели прежде не видели.

Законы мироздания обойти нельзя — если где-то что-то прибыло, то где-то и убыло. Чтобы получить быстрый рост плодовых деревьев или злаковых, приносилась жертва. Животное, чья жизненная сила перенаправлялась в растения. Мятежники, спланировавшие Венскую Весну, пошли еще дальше — они взяли виту человека. Пяти сотен горожан, если быть точным.

Их убили в одно и то же время. На мертвые тела бросили семя, а потом неустановленная группа магов — одному, какого бы ранга он ни был, такое провернуть явно было бы не под силу — активировала конструкт роста. Захваченная магией жизненная сила жертв устремилась в семена, и по Вене в один момент выросли пятьсот белых цветущих акаций. На каждой из которых висели свитки с Пражским Манифестом.

Имперская Канцелярия сбилась с ног, пытаясь по остаточным следам заклинания выйти на устроителей этой варварской акции. Развернулась настоящая охота на ведьм — семерки буквально под лупой изучали жизнь всех сколько-нибудь влиятельных семей из старых родов. В дополнение к этому высочайшим указом было велено срубить и сжечь все столь отвратительным способом выращенные деревья.

И вот тут-то вскрылось двойное дно замысла отступников — жители Вены единым фронтом выступили против приказа. Акации, которые в городе прежде не росли, стали для жителей памятниками в честь их жестоко убитых родственников и друзей.

Инертные в вопросах принятия решений чиновники из местных решили надавить и получили городской бунт, который пришлось гасить уже введением в Вену войск. Таким образом маги-отщепенцы, которых после Весны стали именовать не иначе как гатнерами[1], добились своих целей даже не чудовищной «посадкой» деревьев, а бездумной деятельностью властей.

Эти происшествия были самыми громкими за последние годы, но имелись и менее значимые, не получившие такого широкого резонанса. В Венеции, например, произошло уже несколько убийств дожей из городского совета, известных своими проимперскими настроениями. В Брюсселе регулярно совершались нападения вандалов на памятники времен Очистительного похода, а Париж чуть ли не раз в месяц сообщал о возникновении массовых беспорядков, на которые активно шла городская беднота, изрядно там политизированная.

Другими словами, Третий Рим лихорадило. Внутренние противоречия между Великими княжествами усугублялись не всегда адекватным поведением властных структур. Претензии к трону росли подобно снежному кому, хорошо хоть, на границах имперская армия держала врагов в тонусе.

Поэтому-то граф фон Мольтке так гордился спокойствием в родной, немного сонной, но верной престолу Пруссии. И делал свое заявление таким тоном, словно лично руку приложил к настолько положительному состоянию дел.

Ян же политикой интересовался постольку-поскольку, отдавая ее на откуп более зрелым и опытным мужам. То есть следил, но от суждений и пристрастий воздерживался, не желая превращаться в подобие своего дяди Богдана, которого было хлебом не корми, дай порассуждать о непрямых связях между замыслами сил Преисподней с интригами власть имущих.

Поэтому на заявление графа юноша ответил неопределенным хмыканьем, которое, в зависимости от ситуации и настроя собеседника, можно было истолковать и как согласие, и как отрицание. Хельмут сделал выбор в пользу первого варианта. Но уловил при этом отстраненность собеседника, отчего пожелал наставить его на путь истинный.

— Вы еще молоды, маркиз. Вам еще кажется, что гатнеры или сановные вельможи никак не повлияют на вашу жизнь! В стороне тут не отсидеться, вот что я вам скажу. И даже больше. Признаюсь, до женитьбы и вступления в наследство я мыслил куда более реакционно. Даже, грешно вспомнить, состоял в тайном обществе Freies Preußen[2]! Тоже, знаете ли, грезил прошлым, как эти наши сенаторы из реформаторских фракций, ха-ха! Считал, что земля отцов должна быть свободной, а ее народ самостоятельно определять свое будущее. Естественно, желал и выхода родной страны из империи. Тогдашнего меня мало интересовало, что свободу Пруссия как раз получила из рук московского царя, а до него прислуживала, подумать только, Польше!

Ян снова со значением хмыкнул и, чтобы его собеседник точно не ошибся с реакцией, еще и кивнул. Мол, да-да, я того же мнения.

— Однако со временем я пересмотрел свои незрелые идеалы. И понял, что лучшее — враг хорошего. Чем была Пруссия до Очистительного Похода? Или даже до Валашской Геены? Грязным, мелким европейским государством, на землях которых дворянство имело меньше власти, чем католическое духовенство! Постоянная вражда друг с другом за клочок неплодородной земли, тяжбы в мирских и церковных судах, законы, что менялись чаще, чем понтифики в Ватикане! А теперь? Посмотрите, что мы имеем теперь!

И подвыпивший граф раскинул руки, приглашая собеседника оценить дорогие панели из полированного дерева, которыми были украшены стены кабинета, драпировку диванов и кресел, закаленное модумное стекло в окне. И, конечно же, парочку нескромного размера драгоценных камней в перстнях на его пальцах.

— Империя дала нам все это! А еще — стабильность, уважение соседей, развитую магию и сильнейшую в мире армию. Некогда по Ойкумене маршировали латиняне в гребенчатых шлемах, ныне же пришел наш черед! Я уверен, схожим образом мыслит всё прусское дворянство! Всё! Будь иначе, и в Кенигсберге имели бы место сатанинские события, подобные Пражским и Венским. Но нет! Здесь люди без страха выходят на прогулку и, смешно сказать, далеко не всегда запирают дома, покидая их! Мы здесь, знаете ли, дорожим империей!

— Совершенно с вами согласен, граф, — молодому человеку наконец оставили небольшую паузу для реплики, и он тут же ею воспользовался. — Империя превыше всего.

И не то чтобы он солгал. Ян считал себя патриотом, а в его крови было намешано столько народов, что никем, кроме имперца, он считать себя не мог. Но все же столь истовым подданным он себя не считал. Был верен присяге, почитал Господа и Его наместника на земле, коим является всякое начальство, но не более того. Эссены имели собственное предназначение.

— Как приятно видеть в молодом поколении столь правильный взгляд на мир! — возвестил фон Мольтке. После чего вновь наполнил бокалы виски и поднял свой в тосте. — За империю!

— За империю! — с надлежащим пылом отозвался юноша и без видимого отвращения влил в себя заморское пойло.

Продолжались их посиделки еще около часа, после чего Ян был наконец отпущен. В дверях он получил рекомендацию от главы дома, звучавшую как «весьма перспективный молодой человек с правильными патриотическими устремлениями». Супруга графа лишь кивнула, чуточку брезгливо поджимая тонкие губы, видимо, с ее точки зрения, патриотизм юного маркиза не стоил того, чтобы отказаться от служения интересам церкви.

Планировавший посетить за сегодняшний вечер Ян взглянул на хронометр — весьма дорогое приспособление, изготовленное в Берне, и взятое, как и большая часть украшений, из коллекции покойного фон Штумберга — и осознал, что сделать этого ему не удастся. Слишком много времени он потратил на визит к Мольтке, слишком долго слушал его разглагольствования о политике. Пришлось садиться в экипаж и отправляться домой.

Там он обнаружил вернувшихся Софию, Лизу и Никиту, увлеченно перебирающих обновки. А также незнакомую девушку, державшуюся чуть особняком и очень скованно.

Юноше хватило одного взгляда, чтобы просчитать ситуацию. Незнакомая девица одета довольно бедно, хотя видно, что за одежду она старалась держать опрятной. Держится ближе к Софии и в стороне ото всех. По сторонам смотрит с плохо скрываемым восхищением и толикой недоверчивости — мол, я правда нахожусь в таком роскошном месте? На Яна взгляд бросила испуганный — со всем остальными уже познакомилась и даже успела довериться, а этого смурного молодого человека видит в первый раз.

Вывод — София подобрала в лесу очередную зверушку. В смысле, не в лесу, а в городе, и не оставшегося без матери волчонка, а девушку своего возраста, попавшую в непростую ситуацию.

Поэтому, понимая все это, Ян постарался приветливо улыбнуться. Видимо, вышло не очень хорошо — незнакомка вздрогнула и сделала шаг назад. Не то чтобы он делал это редко или у него плохо выходило с проявлением эмоций. Скорее всего, думал о другом, вот и растянул губы в неживой улыбке, которая его лицо не красила совершенно.

— Ян! — тут его уже заметила и сестра. — Ты пугаешь нашу гостью!

Тут же, не давая никому сказать ни слова, София вывалила на него историю знакомства с Кристель Штайн[3] — так звали незнакомку. И пока она говорила, Ян смог более подробно рассмотреть девушку.

Была она довольна миловидна — большие глаза на худеньком личике, тонкие черты лица, удивительно густые черные брови и того же цвета с легкой рыжиной волосы. Ростом чуть выше Софии, такая же угловатая, но если у сестры это было связано с переходным возрастом, то у гостьи — с явным недоеданием. Тонкие кисти она сжимала в кулачки, скорее всего, пряча натруженные, знакомые с грубой работой руки и не очень опрятные ногти.

— Она ищет родню, — говорила тем временем сестра. — Они точно отсюда, из Кенигсберга. Ее кормилица, женщина, которая ее воспитывала, умерла. Перед смертью сказала, что деньги на ее содержания выделяли родственники, но кто — говорить отказалась, мол, поклялась. Только парочку вещиц отдала. Когда отошла, у Кристель никого больше не осталось, а у девочки ее возраста и внешности выжить в деревне шансов немного. Поехала сюда в надежде найти близких, но пока не удалось. Я ее увидела, когда она брошь продавала меняле. Хорошая брошь — старое серебро с опалом, а жук этот ей всего пять солидов давал! И она бы взяла — деньги у нее уже кончились, только вещица эта и осталась.

София порой была потрясающе бесцеремонна. Рассказывала о Кристель так, словно та не стояла рядом и не слышала ни слова. Бедняжка от этого то краснела, то бледнела, то принималась теребить полог жакета.

— Ясно, — без выражения сказал Ян. — Она поживет у нас?

— Да!

— Хорошо. Ты уже распорядилась приготовить ей комнату?

— Я… — младшая сестра была настроена на долгий спор, в процессе которого она должна будет убедить своего брата принять несчастную девочку, а тот вдруг взял и сразу согласился. Все заготовленные аргументы пропали неиспользованными. — Еще нет…

— Так чего ждешь? Наша гостья, вероятно, голодна, а ты даже не поставила кухню в известность о том, что им нужно накрывать на одно место больше.

— Сейчас!

София зачем-то схватила Кристель за руку и помчалась в сторону служебного крыла. Ян хотел было напомнить ей о шнуре над каминной полкой, который был связан с колокольчиком в помещении для слуг, но потом решил этого не делать. Не хочет головой работать, пусть ногами шевелит.

Против еще одного человека, фактически приживалы, если уж прямо говорить, Ян и правда нисколько не возражал. В их положении это будет даже выгодно, появится история о том, как младшая сестра новоявленного маркиза занимается благотворительностью и ищет родственников несчастной сироты. Свет подобное любит — в смысле обсуждать в салонах. Да и образу наследников затворника это пойдет на пользу.

К тому же юноша знал, что спорить с сестрой, если уж она решила обрушить на кого-то добро, бессмысленно. Девчонка была жуткой максималисткой с ярко выраженным чертами наседки-опекунши. Раньше ее больше занимало зверье, теперь вот на людей переключилось.

«Да и помочь можно человеку, — под конец выступила та часть Яна, которая обычно голос не подавала, потому что была сострадательной и доброй. — В конце концов, зачем нужно столько денег, если их не пускать на добрые дела?»

«И выгодно!» — все-таки оставил за собой последнее слово рациональный пруссак.

***

[1] Гатнер — от Gärtner (нем.) — садовник.

[2] Freies Preußen — Свободная Пруссия.

[3] Штайн — от немецкого Stein (камень). Фамилия может быть производной от деятельности родителя, например, каменщика, но чаще ее давали найденышам, бастардам в прибрежных районах Пруссии.

Глава 6. Виконтесса

По дядюшкиному мнению, поиски в Кенигсберге нужно было сворачивать. За прошедший неполный месяц — двадцать три дня от приезда Софии с командой — Эссены успели посетить всех сколько-нибудь значимых дворян города и даже кое-кого из живущих за его пределами. И никого похожего на химер, вроде Адама Олельковича, не нашли. Самое время было говорить о неудаче.

За это время свежеиспеченный маркиз сотоварищи даже начал готовиться к турниру, более того — ощутил нечто вроде желания победить в нем. С присущей ему германской практичностью подумал — если все равно тратить время на подготовку, то зачем проигрывать? Тем более что дисциплины, по которым происходили соревнования, были ему близки и знакомы.

В турнире проверялись практические навыки будущих офицеров армии Третьего Рима. Причем не в личном зачете, а лишь в командном. Мало ли, вдруг ты один знаешь и умеешь все на свете? Армия — это не про умения одиночки. Поэтому важно было не то, как один человек пройдет испытание, но и вся группа. Ну и сами дисциплины были соответствующие. Например, ориентирование в лабиринте с сопутствующими помехами, конечно же, для определения развитой памяти (и, соответственно, умения строить сложные конструкты). Учебные стрельбы — прохождение стрелковых коридоров, в которых поражать мишени можно было только магией. Такие же, но уже с огнестрельным оружием — мало ли что ты одаренный? И командные схватки, позволяющие понять не только тактические, но и стратегические умения слушателей.

София с загонщиками тоже увлеклись предстоящими состязаниями, поэтому теперь каждое утро в поместье начиналось с изнурительных, но очень результативных тренировок.

И тут Коваль начинает намекать на отъезд.

— Еще есть кого проверить, — сказал Ян во время очередного сеанса связи с куратором. — Мы не бывали у фон Земена, у фон Штагена, фон Роа. Я уж не говорю о затворниках, вроде графа Мантайфеля, который…

— Ян, послушай… — попытался вклиниться Богдан.

— Да, я только и делаю, что тебя слушаю, дядя! Мне понятна твоя обеспокоенность, я знаю, как на тебя давят противники проекта, но времени прошло слишком мало! Самонадеянно рассчитывать, что удача улыбнется нам в первые же дни.

— Кое-кто считает, что я таким образом запустил руку в бюджет, который должен был отойти в казну империи. Ты же знаешь, что у маркиза не было родственников, и на его имущество претендовала казна? А тут я — смотрите, у меня есть план, всего-то и надо, что ввести в наследство моего племянника!

— Мы это уже обсуждали…

— А теперь не обсуждаем! Теперь, мой дорогой охотник, я хочу получить результаты! Хоть какие-то, которые позволят мне заткнуть самые говорливые рты в бюджетной комиссии. И времени на это у меня почти не осталось.

— Ты же не предлагаешь мне назначить кого-то виновным в сотрудничестве с Адом на том лишь основании, что твоему начальству нужна жертва?

— Другой бы на твоем месте так и поступил.

— Сделаем вид, что ты этого не говорил, а я — не слышал. По существу еще есть что сказать?

Прозрачный лик Коваля сложился в гримасу раздражения.

— Как с вам сложно, с Эссенами! — притворно засокрушался он. — Никакого тебе чинопочитания!

— Просто дел еще очень много. — пожал плечами Ян. — Хотел лечь спать до полуночи. Послезавтра экзамены, да и к турниру нужно подготовиться.

— Если вы вообще будете в нем участвовать.

— Готовиться все равно надо.

— Ну да. Нет, больше ничего. Просто…

— Форсируй события, я понял. Не знаю, как это сделать, но сделаю.

После разговора юноша взялся за голову и задумался. Форсировать события! Как, позвольте спросить, это сделать? Начать ломиться в дома затворников, провоцировать на проявления негативных эмоций уже знакомых дворян и надеяться на то, что от кого-то из них вдруг шибанет Дыханием Скверны? Можно, конечно, и так поступить, но в случае неудачи он быстро превратится в парию, общения с которым будут всячески избегать.

А может быть, дядя и прав? Может, именно он, Ян, ошибался? Придумал план, казавшийся беспроигрышным, начал рыть землю и — ничего. Почти месяц безостановочных встреч с представителями благородных домов, дней, заполненных делами так плотно, что не всегда хватало времени поесть. К положительным результатам можно отнести лишь укрепление отношений с высшим светом Кенигсберга. Вот только они, в свете стоящей перед ним задачи, не являлись целью.

Так-то да, в городе молодого маркиза, богатого человека и завидного жениха привечали. Перед ним и его сестрой распахивались все двери, им расточались улыбки, посылали приглашения на дни рождения, крестины, выезды на природу и прочие мероприятия, из которых, казалось, состояла жизнь этой праздно живущей прослойки общества империи. С ними делились сплетнями, вот только ни одна поверенная — в основном Софией — тайна не вела к слугам Ада. Интрижки, казнокрадство и ссоры в благородных семействах не интересовали Восьмое отделение.

Таких же скромных результатов — то есть ровно никаких — София достигла в поисках родственников для своей опекаемой девицы. Ян с самого начала не особо верил в успех — отправной точкой поисков служили лишь простенькие украшения из серебра, оставленные бедняжке ее кормилицей. К сожалению, никаких гербов на них не имелось и оценщики не брались сказать, кому могли принадлежать вещи.

София, однако, не сдавалась. Она даже начала брать Кристель с собой в свет, представляя ее как компаньонку и воспитанницу. Звучало и выглядело это забавно, но с новообретенным состоянием Эссены могли не бояться показаться кому-то смешными.

Не унывала и сама Кристель, что, в общем-то, было очень даже понятно. Раньше она намеревалась вести свои поиски самостоятельно, опираясь лишь на скудные накопления, которые в городе закончились очень быстро. Теперь же она пребывала в безопасности, сытости и тепле, а всеми работами по поиску занималась одна крайне деятельная баронесса.

В качестве благодарности девушка старалась быть полезной хоть в чем-то. Она бы и работу прислуги на себя взяла, если бы ей на это указали. Однако София отчего-то вбила себе в голову, что ее компаньонка из дворян, и такого не позволяла. В итоге бедняжка старалась буквально предугадывать желания своей покровительницы, что в последние дни сестру Яна стало, кажется, немного раздражать.

Единственными, у кого дело сдвинулось с мертвой точки, были загонщики. Оба они, с разрывом всего лишь в несколько дней, взяли свой первый, после Оруженосца, ранг — Белого Рыцаря. Что было зафиксировано служителями местного Экзархата в соответствующих табелях. И здорово повысило шансы на победу в турнире четверки из Львовского Гимнасия.

Тем более что Ян не учил их родовым конструктам, считая это чрезмерным и не очень нужным знанием. Общевойсковых загонщикам вполне хватало, так что молодые люди сейчас сосредоточились на контроле и повышении скорости создания заклинаний.

От размышлений Яна отвлек стук в дверь. Он разрешил войти, и на пороге тут же возник управляющий имением.

— Не спите еще, ваша милость? — тут же уточнил Штепан Марек. Как всегда, он вел себя так, словно они с молодым дворянином были не коллегами, а господином и слугой. Что тоже было правдой, но…

— Нет. Что у тебя, Штепан?

А вот Яну пришлось научится обращаться к человеку чуть не втрое старше себя по имени и на «ты». На этом настоял сам господин Марек, считавший, что так вести себя маркизу и богачу более естественно.

— Письмо, ваша милость, — на протянутом в сторону Яна серебренном подносе лежал запечатанный конверт.

— От кого?

Юноша даже не обозначил намерения брать его. Он прекрасно знал, что управляющий вскрывает всю корреспонденцию, кроме той, что шла по линии Имперской канцелярии и предназначалась лично барону Эссену. Делал он это, однако, настолько профессионально, что, не скажи в свое время об этом сам: «Вопросы безопасности, ваша милость, вы должны это понимать», — Ян бы никогда и не заподозрил слугу.

— Герб дома Брандербург[1], ваша милость. — Поднос был поставлен к самому лицу Яна. — Я не вскрывал.

Молодой человек хмыкнул, потянулся за ножом для бумаг и вскрыл письмо. Пробежал глазами пару абзацев изящно выписанного текста, еще раз хмыкнул и протянул листок управляющему.

— О, ваша милость! Вас приглашают ко двору! Такая честь!

— Причем приглашают не одного, а с сестрой и ее компаньонкой. Это отдельно написано. Странно как-то.

Ранее поступавшие приглашения от других дворянских домов никоим образом не упоминали Кристель Штайн. Звали Яна, звали Софию, компаньонку же дворяне имели право брать или не брать. Много чести упоминать безродную девицу!

— Думаю, ваша милость, вы ошибаетесь. Исходи приглашение от любого другого рода, упоминать госпожу Штайн было бы неправильно. Вас же зовут во дворец курфюрста, а там меры безопасности куда серьезнее. Сколько указано в пригласительном письме человек, столько и пропустят.

— И ты считаешь, что раз весь свет прознал, что София всюду таскается с Кристель, то и на прием к курфюрсту ее возьмет?

— Если позволите, баронесса Эссен могла бы так поступить.

Тут Ян был вынужден признать правоту управляющего. Непосредственности Софии хватило бы на такой поступок. А потом еще и наглости на ругань с дворцовой охраной, когда ее подружку не пропустили бы вместе с ней.

— Ладно. Вечер двенадцатого августа… Это же послезавтра уже?

— Совершенно верно.

— Проклятые Герцоги, как специально! Экзамены ведь в тот же день!

— Думаю, вы справитесь, ваша милость, — без тени сомнения, но с отчетливым оттенком злорадства произнес Штепан Марек, после чего, поклонившись, вышел.

И он оказался прав. Потратив весь следующий день на подготовку, Ян сдал последние экзамены и окончательно покончил со вторым курсом Гимнасия. А вечером в сопровождении двух девиц подъехал ко дворцу Великого князя Прусского.

Прием был протокольный, то есть не посвященный какому-то конкретному событию, вроде вывода в свет девицы из рода Брандербург или тезоименитства самого курфюрста, а ежемесячный. Традиция или обычай, которым Великий князь пользовался, чтобы продемонстрировать прусскому дворянству расстановку сил при дворе. Приглашен, стало быть, его светлость благоволит роду. Усажен в числе двух десятков гостей за монарший стол — в фаворе. Не получил приглашения, ну что ж, вспоминай, где и что сделал не так, а заодно и к отставке готовься.

Эссены, точнее, маркиз Штумберг и баронесса Эссен с компаньонкой, получили «обычные» приглашения. Что говорило о том, что нового подданного заметили, измерили и взвесили, решили приблизить, но не слишком, а лишь чтобы посмотреть, чем этот новый в княжестве человек является. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы в первый же прием попасть в список тех, кто на ужине сядет за один стол с курфюрстом и его семьей. Да и Ян, признаться, этого не особенно желал.

Его вполне устроило само участие в мероприятии, на котором соберется большинство дворянских родов. Многие, конечно же, будут без детей — а именно те интересовали охотника в первую очередь, — но зато можно будет познакомиться в непринужденной обстановке с их родителями и при необходимости напроситься в гости.

На входе во дворец гостей встречали слуги и представители местного отделения «семерки». Первые сообщали пришедшим их места за общими столами, которые накроют после легких закусок и напитков, вторые же проверяли на предмет скрытого оружия и модумов. Ян, пользуясь статусом марочного барона, мог бы пройти внутрь со шпагой, была у его рода и такая привилегия. Однако делать этого он не стал. Понятно, что многим было известно, что юноша не просто наследник затворника-скупердяя, но еще и кровь от крови охотников на демонов. Однако большинство из них вполне себе приняли на веру рассказ маркиза о том, что на самом деле это больше титул, нежели стиль жизни. А если так — зачем всем демонстрировать имеющиеся возможности? Начнут еще опасаться. Особенно те, у кого на то имелись причины.

Внутреннее убранство дворца, как и его фасад, Яна не впечатлил. Сестра что-то щебетала про неоготический стиль, про мраморный пол, люстры эпохи семнадцатого века и китайские вазы, которым по самым скромным подсчетам перевалило за тысячу лет. Юноша же смотрел на людей. Улыбаясь, приветливо кивая и холодно раскладывая их по полочкам.

Вот мимо прошли сухопарый мужчина с супругой — пивным бочонком в розовом атласе. Им кивок и тщательно отмеренный поклон — род Боэр не слишком древний, да и сами они не очень богаты. Но люди приятные, особенно супруга, болтушка и сплетница, благодаря которой Ян узнал очень много малозначительных, но все же важных деталей о жизни здешнего общества.

А вот в адрес Кранцев улыбок расточать не стоило. С главой этого семейства Эссен не сошелся по причине его крайней желчности и завистливости, прячущейся за маской угодливости. Кивок, но без поклона.

Графа же Мантайфеля, которому Ян еще не был представлен, он заметил издали — тот только вошел в зал. Полноватый мужчина с упрямым подбородком держался особняком от большинства гостей, стоя в компании девушки лет шестнадцати.

«Ну, не все тебе от меня бегать!» — с торжеством подумал маркиз, выстраивая маршрут движения так, чтобы через несколько минут оказаться рядом.

Граф был одним из немногих, с кем Ян так и не встретился за все это время. А очень хотелось — вдовец и затворник имел дочь подходящего возраста. Видимо, именно она держалась сейчас за его локоть.

Юноша вскользь мазнул по лицу девицы взглядом, больше полагаясь на тайный дар Эссенов. Понятно, что от химер далеко не всегда разило Скверной, да и на таком расстоянии сложно было что-то почувствовать, но вдруг? Неожиданности не произошло, но уже пару секунд спустя Ян снова повернулся в сторону девушки. Не сразу, но он понял, что смотрит на почти точную копию Кристель Штайн. Одетую в богатое платье, с драгоценностями на шее, с более нежной кожей лица, но Кристель. Осознав это, он тут же отвел взгляд.

София, чуть позже брата заметившая это явное сходство, вскинулась, но не успела ничего сказать. Ян сжал ей локоть и взглядом приказал молчать. А позже, снова сменив маршрут так, чтобы точно не встретиться с фон Мантайфелем, еще и добавил, склонившись к уху.

— Уводи Кристель куда угодно, но чтобы она и графская дочь за вечер друг друга не могли увидеть!

— Ты с ума сошел, братик? — прошипела в ответ девочка. — Это же!..

— Именно поэтому! Соф, не будь дурой. Прием у курфюрста. Мы приглашены. В приглашение вписана твоя компаньонка, девица Кристель Штайн. И тут мы случайно встречаемся с дочерью графа, которая с твоей воспитанницей на одно лицо. Представляешь, какой будет скандал?

— Но она же!..

— Закончили обсуждение. Это не случайность. Кто-то проделал определенную работу, чтобы в один вечер здесь оказались и мы, и граф фон Мантайфель с дочерью. И я далек от мысли, что этот кто-то задумал счастливое воссоединение семьи!

— А что, если как раз это он и задумал? Нельзя быть таким параноиком!

На шепчущихся брата и сестру уже начали обращать внимание. Пока не слишком пристальное, просто добродушно и снисходительно посмеиваясь — молодежь, дескать, совершенно не умеет себя вести, но ведь мы и сами были такими, верно?

— Серьезно? Нельзя?

Ян без отрыва смотрел сестре в глаза. До тех пор пока она наконец не фыркнула и не произнесла:

— Ну хорошо! Убедил!

После чего, подхватив ничего не понимающую Кристель под руку, потащила ее в противоположный от Мантайфелей конец зала. Ян же выдохнул и в одиночестве направился к графу. Но не дошел до него, заметив по пути Хельмута фон Мольтке с женой, возле которых и остановился.

— Добрый вечер, граф. Графиня, — поклонился он, приветствуя обоих с улыбкой.

— Маркиз! Какая приятная неожиданность! Хотя о чем это я! Курфюрст был просто обязан пригласить на прием такого верного патриота, как вы!

Супруга графа лишь поджала губы и кивнула юноше. Ему, впрочем, было наплевать — нуждался он в графе, а не в ней.

— Я, кажется, вижу здесь графа фон Мантайфеля? — произнес он через пару минут болтовни ни о чем. — Говорят, он жуткий затворник и редко покидает свое загородное имение?

— Ха, так старина Вернер так и не приглашал вас для знакомства? — фон Мольтке понял вопрос совершенно правильно. — Как это на него похоже! Что ж, предлагаю исправить эту оплошность! Я немедленно представлю вас ему. Дорогая. Поскучай минутку, я вскоре вернусь.

Не тратя больше времени, Хельмут фон Мольтке устремился к графу Мантайфелю с дочерью, не забыв, удалившись на безопасное расстояние от супруги, цапнуть бокал с подноса проходящего мимо слуги.

— Приемы у курфюрста славятся замечательными винами! — подмигнув Яну, сказал он.

Вскоре фон Мольтке уже раскланивался с фон Мантайфелем, представляя последнему «замечательного и весьма правильно воспитанного молодого человека».

— Граф Вернер фон Мантайфель, — под конец своей речи произнес он. — Его очаровательная дочь виконтесса Кристин фон Кёниг.

Ян тут же поклонился, начал было говорить что-то из обязательного при представлении, однако сбился, почувствовав спиной Дыхание Скверны.

[1] Бранденбурги— правящий дом Великого княжества Прусского.

Глава 7. Cui bono

Не чувствуя прямой угрозы, Ян не стал спешить оборачиваться и искать того, кто смердел Геенной. Обменялся кивками с графом Мантайфелем, приложился к узкому, затянутому в шелк запястью его дочери, отступил на шаг и лишь после этого с деланой рассеянностью огляделся. Почти сразу столкнувшись взглядом с молодым человеком в мундире кавалерийского оптиона. Тот смотрел на барона с нескрываемой ненавистью.

Ян поднял бровь, мол, а мы вообще знакомы, чтобы я вызывал у вас такие сильные эмоции? Получил в ответ выдаваемый за улыбку оскал и стал наблюдать, как незнакомец чуть ли не строевым шагом движется к нему, даже не пытаясь огибать фланирующих по залу гостей. Последние сами убирались с его пути — большинство молча и с отчетливым испугом, некоторые же ворча и бросая гневные взгляды.

— Совсем запамятовал, — за спиной охотника прозвучал голос Хельмута фон Мольтке. — Этот молодой офицер считает юную Кристин своей невестой. Зовут его Ульрих Вильгельм Бернхард, барон фон Гербер. Что забавно — на подобное мнение этот юноша не имеет никакого права. Они с виконтессой даже не помолвлены!

Дом Герберов Ян помнил. Мелкий провинциальный род, который секретарь, получивший четкие инструкции по подбору интересующих его господина семей, даже не рассматривал. Ни денег, ни влияния, ни связей — служаки в пятом, кажется, поколении, получившие баронский титул с крохотным клочком земли на очередной войне.

С учетом этого, молодой офицер действительно не мог рассчитывать на брак с дочерью старого аристократа. Ему бы лучше смотреть в сторону купеческих дочек — мезальянсом это ему не грозило, зато позволяло получить хорошее приданое. Он же нацелился на виконтессу. Да еще так решительно, готовясь, судя по его виду, устроить на приеме Великого князя скандал.

— С слову, он довольно известный бретер, — сообщил фон Мольтке, считавший, видимо, себя виноватым в создании условий для конфликта. — Неплохой фехтовальщик.

Ян, не отводя взгляда от приближающегося барона Гербера, краем глаза наблюдал за виконтессой и ее отцом. Последний, похоже, еще не заметил надвигающегося скандала, а вот его дочь, не отрываясь, смотрела на офицера. Со страхом.

«Что ж, это все облегчает!» — подумал Эссен и ускорил встречу, сделав пару шагов навстречу кавалеристу.

— Вы, кажется, что-то хотели сказать, оптион? — произнес он, останавливаясь и глядя на офицера.

Тот тоже замер. Его неподвижность была обманчивой, как у змеи перед броском. На всякий случай Ян сместил вес на левую ногу — кто знает, что на уме у этого вояки? Еще устроит драку во дворце курфюрста. Меньше, чем участвовать в ней, Яну хотелось быть при этом битым.

Правда, чтобы начать ее, нужен был хоть какой-нибудь завалящий повод, все-таки не простолюдины тут собрались, чтобы за косой взгляд морды бить. Однако фон Гербер не думал утруждать себя поиском такового. Почти не разжимая зубов, он отчеканил:

— Вы мерзавец, маркиз фон Штумберг! Проныра, обманом присвоивший себе чужое наследство! Я вызываю вас!

И формальный повод убить наглеца и, скорее всего, химеру у Эссена появился — его оскорбили. Другое дело, что по всем правилам он еще мог отказаться от драки, чего, понятно, делать этого не собирался. Но чем думал этот оптион? И на что он вообще рассчитывал? Что хлыщ, за которого себя не без успеха выдавал Ян, сразу же согласится на дуэль?

Зачем схватка ему, Эссену, понятно — от офицера ощутимо несло Скверной. А вот самому бретеру это на кой? Их пути ни разу не пересекались, Ян не оскорбил его ни словом, ни действием — не считать же за подобное поцелуй руки его предполагаемой дамы сердца?

— Вы получите свое удовлетворение, оптион. Не очень, правда, понимаю, чем вызвано ваше недовольство, но пусть так, — негромко ответил он. Протянул бледному от сдерживаемого гнева офицеру карточку. — Отправьте своих секундантов по этому адресу, пусть обсудят детали. Всего доброго.

Кивнув забияке, Ян развернулся, намереваясь встретиться с сестрой, но был остановлен виконтессой фон Кёниг.

— Маркиз, простите, это произошло из-за меня! — нервно переплетая пальцы, сообщила она. — Ульрих с детства влюблен в меня, но такого прежде себе не позволял. Будьте к нему снисходительны!

«В каком смысле? — хотелось спросить юноше. — Дать ему убить себя на дуэли? Или не принимать вызов?»

Вслух же он сказал совсем иное.

— Здесь нет вашей вины, виконтесса фон Кёниг. Если позволите, мы поговорим об этом позже… — тут он выразительно посмотрел на ее отца. Последний понял все правильно и кивнул.

— Мы будем рады видеть вас в нашем имении, маркиз. В любое время. Надеюсь, хоть так нам удастся загладить вину за этот… — граф покрутил пальцами, подбирая подходящее слово. — Конфуз.

— С радостью принимаю ваше предложение, — поклонился Ян. — А теперь прошу меня простить, мне нужно идти.

Эссены пробыли на приеме еще около полутора часов, все это время стараясь находиться подальше от семейства Мантайфель. Помогло то, что как раз начали подавать ужин и гости устремились к столам, а не бродили по залу. Ян после первой же перемены блюд велел своим собираться, после чего незаметно увел их к выходу. Цели визита он посчитал выполненными. В отличие от Софии.

В ландо в присутствии Кристель они ни о чем не говорили, но, вернувшись домой, София тут же напустилась на старшего брата.

— Рассказывай! Что там с этим солдафоном? Чего он на тебя взъелся? Правда, что ли, с ума сошел от любви к виконтессе?

— Он одержимый. Точнее, химера, — выдал Ян.

София была далеко от места их стычки и Дыхания Скверны не ощущала.

— Химера, влюбленная в виконтессу, — протянула девочка. — Просто потрясающе. И сам полез в дуэль?

— Я его даже не провоцировал.

— Странно как-то. Зачем?

— Меня спрашиваешь? Но дареному коню в зубы не смотрят. Выброс Скверны произошел как раз потому, что оптион был в гневе. А злиться начал, когда увидел меня с Кристин. Возможно, сработала некая собственническая черта характера. Помнишь, как у Адама?

София хмыкнула. Она отлично помнила, как Ян сводил Олельковича с ума, гуляя с его бывшей подружкой. Правда, в итоге оказалось, что сам Адам позволял всем в это верить, а на самом деле использовал ревность как повод. Как бы и тут так не оказалось.

— Может быть, — ответил на это Ян. — Не знаю. Мы ничего не знаем про химер. Общаются они между собой, передают ли друг другу какую-то информацию? Напомню, мы были уверены, что Герцоги используют только детей из влиятельных и богатых семей, а армейский оптион ни по возрасту не подходит, ни по положению. Так что…

Здесь юноша развел руками, показывая, что ситуация для него настолько же непонятная, как и для сестры. Еще немного поговорив с ней на данную тему — в основном о том, что вызов может быть ловушкой, да и вообще демонические химеры уже прекрасно знают, что Эссены охотятся на них, и таким вот топорным образом желают его устранить, Ян был вынужден переключиться на проблемы Кристель Штайн.

— Нужно действовать очень аккуратно, — сказал он Софии, когда та, как и ожидалось, подняла вопрос своей «компаньонки». — Внешнее сходство, конечно, поразительное. Я почти уверен в том, что виконтесса Кристин и твоя воспитанница сестры-близнецы…

— Почти? — возмутилась младшая сестра. — Почти? Да они одно лицо! Это даже обсуждать нечего. Я, кстати, до сих пор уверена, что нужно ехать к этому графу и говорить, что мы нашли его потерянную дочь!

Ян хмыкнул, но спорить с девочкой не стал. Она была умной и со временем сама должна была дойти до простых вещей. Вроде таких, что сами по себе близняшки не разлучаются. И потом пропавшие не живут в деревне, особенно если принадлежат к богатому роду. Не факт, конечно, но ведь и сам отец мог приложить руку к их разлучению. То-то будет смеху, когда Эссены приведут к нему ту, от которой он желал избавиться!

Зачем? Праздными вопросами Ян голову предпочитал не забивать. Наверняка была вполне достойная причина. Сотня причин, если уж на то пошло — у аристократов их всегда воз и маленькая тележка. Начиная от супружеской неверности — предположить, что покойная ныне супруга графа понесла не от него, — заканчивая нежеланием дробить лен.

— Нет, — отмахнулся он от жаждущей счастливого финала в духе женских романов Софии. — Сперва мы соберем информацию. Точнее, ты соберешь всю информацию по роду Мантайфель. Выяснишь, как так вышло, что при двух родившихся дочках он воспитывает только одну. Узнаешь, как и когда умерла их мать. В общем, все, что поможет нам понять, как действовать дальше. И не вздумай сказать Кристель, что нашлись ее родственники!

— Да уж не дура! — обиженно буркнула София. — А почему это все я должна узнавать?

— Потому что это твой волчонок.

— Она не волчонок!

— Ты поняла. К тому же это не все. Я, например, займусь тем, что попытаюсь выяснить, кто пытался устроить это никому не нужное воссоединение семьи на приеме у курфюрста. Не люблю, когда меня играют втемную!

— Cui bono, братик.

— Совершенно верно. Cui bono. — Ян в задумчивости взъерошил волосы. — Кому-то это точно выгодно, иначе к чему столько сложностей? Вот только друг он нам, этот неизвестный, или враг?

Закончил он вечер в кабинете связи, где через модум вызвал дядю.

— Это уже кое-что! — обрадовался Богдан Коваль известию об обнаружении химеры. — Этим уже можно закрыть рты, хотя бы ненадолго, самым говорливым! Планируешь его убить?

Казалось, в возможность племянника проиграть армейскому оптиону из захудалого рода инквизитор «восьмерки» не верил. То ли слишком хорошо знал, как жестко Эссены учили своих детей, то ли недооценивал противника. В любом случае он даже не поставил традиционного условия — оставить адское отродье в живых и взять его под наблюдение. Что Яна немного удивило.

— Не знаю пока, как оно там пойдет. Тебе Гербер не нужен живым?

— Пф-ф! Мелкая сошка! На кого он способен вывести? Нет, делай что хочешь, если убежден в его вине. Я попрошу коллег из Седьмого отделения потом переслать нам тело. А может, и вскрытие провести. И подробный отчет о его поведении прислать.

— Откуда такая кровожадность? — не удержался от вопроса юноша.

Сам он, несмотря на то что отчетливо почувствовал Дыхание Скверны, не собирался сразу же убивать противника. То есть до дуэли он рассчитывал кое-что узнать о нем, чтобы быть уверенным в вынесенном приговоре. Даже Коваля попросил узнать, что за человек этот Ульрих Вильгельм Бернхард, барон фон Гербер.

— Знал бы ты, как на меня насели с этой твоей авантюрой, не спрашивал бы, — вздохнул дядя. — Мне бы этим чинушам из казначейства хоть что-то в зубы сунуть! Даже труп подойдет! А там, глядишь, армейская контрразведка что-нибудь по его контактам нароет. В любом случае смерть этого выродка даст нам не менее месяца. Шикарный подарок в наших условиях, я считаю.

— Жалеешь, что тогда согласился на мое предложение?

— Нет, — твердо ответил инквизитор. — Я всеми неприспособленными для этого органами чувствую, как надвигается туча. Но не вижу даже направления, куда можно было бы нанести превентивный удар. Это злит. Так что я бы и на большую глупость пошел, не то что на эту схему с праздным гулякой маркизом Штумбергом. Ты единственный, кто пока дает результат. Только не загордись.

— Не переживай, дядя. Этот грех отец из меня выбил к четырнадцати годам.

Утром следующего дня имение Яна навестили двое офицеров — секундантов барона Гербера. Примерно его возраста, в тех же, что и он, чинах и, судя по знакам различия на кителях, из того же легиона. Представившись риттерами[2] Розенбергом и Фраем, они спросили, на каком оружии маркиз предпочитает получить удовлетворение.

Ни один из визитеров не попытался предложить решить дело миром, что входило в их обязанности как секундантов, принести извинения или еще как. Более того, офицеры смотрели на Яна как на покойника, который лишь попустительством Господа все еще дышит, разговаривает и самостоятельно ходит. Видимо, они были хорошими друзьями фон Гербера, к тому же уверились в том, что кадровый военный всегда побьет гражданского штафирку.

Но вели оптионы себя вежливо, повода указать им на дверь не давали, и Ян был вынужден терпеть их в течение получаса. Своими секундантами он не обзавелся — отправил письма в несколько домов, но ответа еще не получил. Впрочем, согласовали все достаточно быстро и без них.

Как вызываемый, Эссен без раздумий выбрал клинки и запретил магию. Сделал он это не потому, что его соперник, находящийся на низшей офицерской должности, представлял из себя что-то значимое в области работы с витой, а потому, что не желал демонстрировать родовые конструкты. По просветлевшим лицам секундантов он понял, что только что «подписал себе смертный приговор» — бретером фон Гербер был опытным.

Саму встречу, как ее называли риттеры, было решено провести через два дня, на рассвете, что полностью Яна устраивало. Как и место — он уверил посланцев соперника, что способен найти в незнакомом еще городе кладбище близ заброшенной кирхи[3] святого Николая. И обещал прислать собственных секундантов с ответным визитом не позднее сегодняшнего вечера.

На том молодые люди с владельцем имения попрощались и отбыли восвояси. Тот же пригласил в кабинет своего секретаря Петера Хейнца — того самого знатока геральдики, ответственного за нанесение визитов маркиза и ведущего его переписку.

— Петер, — начал Ян, когда слуга явился. — Как ты считаешь, у старых дворянских родов имеются скелеты в шкафу.

— У каждого на доброе кладбище хватит, ваша милость, — без удивления отозвался секретарь. — И чем глубже копать приходится, тем интереснее находки.

Как истинный пруссак, он не задавал вопросы господину, уверенный в том, что ему сообщат все, что следует знать.

— То есть тебе приходилось этим заниматься?

— А как же? На том вся геральдика и стоит! Ищешь, откуда появился род, скажем, Саксен-Веймара, и непременно обнаружишь, что является он не боковой ветвью Саксенов, а потомками до времени не признаваемого бастарда Карла-Августа из…

— Я понял, — прервал Ян слугу. — В предмете ты разбираешься. Но ежели копать не так глубоко нужно. Поколение назад.

— Вы бы, ваша милость, более четко задачу обозначили, а не кругами к ней подбирались. Что за род и кого мы ищем.

Юноша довольно усмехнулся. Секретарь ему нравился. Он был преданным своему делу профессионалом, как и сам Эссен. А значит, будет искать не чтобы выслужиться перед господином, а из настоящего интереса. То что нужно.

— Граф Мантайфель и его дочь. Когда родилась, при каких обстоятельствах, что послужило причиной смерти ее матери. Все слухи, которые сможешь найти, пусть даже самые дурацкие. Искать аккуратно, но быстро. Доклад мне в любое время. Управляющего можешь известить, если спросит — от него и от моей сестры не таись. От остальных старайся держать в тайне.

— Понял, ваша милость. — Глаза Петера Хейнца загорелись, он, видимо, уже предвкушал, как окунется в пыльное море бумаг, древних свитков и выписок из магистрата.

— Это не все. Связанное с этим, но не напрямую. Постарайся подготовить к завтрашнему дню все контакты виконтессы фон Кёниг, дочери графа Мантайфеля, и молодого офицера по имени Ульрих Вильгельм Бернхард, барон фон Гербер. Все общеизвестные и скрываемые данные, которые сможешь найти. Был ли у них роман, как на него реагировал почтенный батюшка девицы и не случилось ли между ними чего-то, что позволяет военному человеку считать ее своей собственностью.

— Сделаю!

Казалось, осчастливить этого бумажного червя больше было уже невозможно. Он уже буквально на месте приплясывал от нетерпения. Однако у Яна было для него еще одно поручение.

— И последнее, Петер. Это анализ, не поиск информации. Я бы хотел понимать, кто выиграет от скандала, если таковой разразится в семействе графа Мантайфеля? Любой интересант.

— Cui bono, ваша милость? — догадливо закивал секретарь.

— Верно, Петер. Cui bono.

***

[1] Cui bono (лат.) — кому выгодно

[2] Риттер — низший дворянский титул в Пруссии. Соответствует французскому шевалье, носится, как правило, безземельными дворянами.

[3] Кирха — церковь или храм.

Интерлюдия

Комната была пропитана светом. Локуста очень любила свет — и в прошлой жизни, и в этой. Вновь родившись, лет до двенадцати она не могла заснуть, если при кровати не горела лампа. Когда выросла в девушку — распорядилась, чтобы окно в ее спальне расширили и сделали размером во всю стену. Отец, души в ней не чаявший и выполнявший все капризы, без ропота оплатил ремонт.

Но и от привычки засыпать при горящих свечах она не отказалась. Ведь проистекала она не из страха — девушка просто сильно скучала без света. Только тот, кто просуществовал в полной темноте несколько вечностей, мог ее понять.

Теперь, стоя у окна, она с удовольствием смотрела на залитый солнцем сад и улыбалась.

— У нас, вообще-то, дела есть, — ворчливо прогудела на ухо Гая. — Нельзя просто так стоять целый день и пялиться на улицу.

— Хочу и пялюсь, — упрямо ответила девушка. — Я дочь графа, а не гальская рабыня, между прочим. Могу себе позволить.

— Да, в должности личной отравительницы Нерона у тебя было куда больше забот. Но напомню вашей милости, что недостаточно просто устроить дуэль сервана[1] с этим охотником, нужно еще и как-то поддержать нашего чемпиона.

— Считаешь, он не справится сам?

— Думаю, не стоит полагаться на случай. Ты прекрасно знаешь, что львовского локуса[2] Эссен сожрал и не поморщился.

— Потому что тамошний локус был идиотом! Надо было додуматься с его способностями, без поддержки серванов или хотя бы малефиков[3],лезть в прямое столкновение с демоноборцем!

— Ты, значит, такой ошибки, не допустишь, дитя?

— Гая, прекрати меня так называть! Либо по имени этой девчонки, либо, как раньше, Локустой! Терпеть не могу это ваше «дитя»! Я родилась и умерла, когда предки этих франков и германцев бегали в шкурах!

В ушах у девушки рассыпался тонкий смех.

— Локуста была никем — обычной отравительницей. Виконтесса тоже никто. А ты — избранное дитя. Нокса[4], которую так давно ждали! Ты должна беречь себя — так угодно Господину.

— А Господину не угодно самому расправиться с этим выскочкой? Ты говорила, на его счету уже сколько? Пятеро? Едва инициированный локус, два таких же малефика и два сервана, которые в силу-то еще войти не успели! Он же охотится на нас!

— И здесь его охота закончится, дитя. С твоей помощью. Такова воля Господина. И мы должны ее выполнить, а не обсуждать!

— Я должна ее выполнить! Я! И только потому, что Господин сам не может явиться в мир вне Разлома! Только ритус[5] может ненадолго призывать его сюда, и то лишь в проекции.

— Совершенно верно. И для этого создали тебя. Для решения задач, угодных Господину. Дом Гасиона рассчитывает на тебя. К тому же тебе нужен опыт. А как его получать, если не использовать того оружия, что тебе вручено.

— Да знаю я, знаю!

Раздраженная разговором девушка резко повернулась и отошла от окна. Уселась на мягкий пуф возле зеркала, провела пальцем по линии подбородка и вздохнула.

— Почему она такая неказистая?

— Развивайся, дитя. Делай то, что должна. Силы твои будут расти, и ты сможешь придать этому телу любой вид. А сейчас…

— Да поняла я, поняла! Надо заняться делом. Усилить нашего сервана. Хватит уже жужжать в ушах! Прикажи приготовить ванну. И позаботься о том, чтобы мне никто не мешал. Ни отец, ни слуги.

— Конечно, ваша светлость.

— Все, поди уже, поди!

***

[1] Серван - служитель, воин. Низший класс химер, самоназвание.

[2] Локус - место, врата. Тоже класс химер.

[3] Малефик - колдун, боевой маг.

[4] Нокса - ведьма. Даже так - Верховная ведьма.

[5] Ритус - обрядовый жрец, способный посредством жертвоприношения осуществлять связь с Падшими.

Глава 8. Кирха

Про Ульриха фон Гербера Петеру удалось вызнать довольно много интересного. Родился тот в весьма небогатой дворянской семье, особыми талантами не обладал, дар управления витой открылся в четырнадцать лет, но был не бог весть каким развитым. К завершению Гимнасия в Кенигсберге не смог перешагнуть планку Серого Рыцаря — с ним и выпустился.

Как и все слабосилки из дворянских родов, службу барон начал с должности оптиона. Карьеру строить не умел, полезными связями не оброс, в реальных боевых действиях не участвовал, а потому до сих пор чин не повысил даже по выслуге лет. Зато обнаружил в себе талант к игре и все свободное время проводил в офицерском собрании родного легиона, либо в игорных домах города, устраиваемых в салонах полусвета, где довольно успешно резался в карты.

Кроме везения, фон Гербер прославился вспыльчивым характером, любовью к дуэлям и безжалостностью. Из пяти его противников лишь за последний год выжил только один, да и тому это удалось по причине заранее оговоренных условий поединка. Противник барона заявил в паре к клинку магию, а в ней бретер был не слишком силен.

Поговаривали, но доказательств этого секретарь найти не смог, что три из пяти дуэлей фон Гербера были подставными. То есть он намеренно оскорблял практически незнакомых ему людей, а потом на поединке убивал их. Ходили так же слухи, что задире за эти схватки платили. Косвенным подтверждением правдивости слухов являлось выросшее благосостояние барона за последний год. В частности, вдобавок к выдаваемой армией лошади он содержал в конюшне легиона и собственного скакуна, весьма дорогого ахалтекинца. Да и снаряжением с недавних пор предпочитал пользоваться штучным, а не общевойсковым.

Свои возросшие доходы оптион объяснял везением в картах, которые в армии запрещены не были. Впрочем, интересовало это только его приятелей и сослуживцев, военная же контрразведка своего сурового взгляда на удачливого офицера пока не обращала — не те масштабы.

Дуэли — вот те да! Они внимание особистов привлекали. Но каждый раз после разбирательств Ульриха отпускали — правила были соблюдены до мелочей, а погибшие не относились к высшему обществу. Формально командование не одобряло драк между младшим офицерским составом, особенно тех, которые приводили к смертоубийству. На деле же — даже поощряло, ведь естественный отбор лучше проводить в мирное время, а не на полях сражений.

Про взаимоотношения между бравым кавалеристом и юной виконтессой фон Кёниг Петеру выяснить ничего не удалось. Почти ничего. Семьи молодых людей были знакомы, хотя и вращались в совершенно разных слоях общества, сами они были друг другу представлены. И да, Ульрих действительно симпатизировал Кристин, но ничего большего между ними не было. Никаких, даже неофициальных, клятв, признаний или претензий. И слухов, что характерно, в высшем обществе о них не ходило.

Получалось, что барон фон Гербер бросил вызов маркизу Штумбергу просто так, на одной лишь непонятно откуда взявшейся неприязни. И был готов рискнуть жизнью, чтобы расправиться с внезапно приехавшим в Кенигсберг наследником состояния маркиза. У Яна возникал только один вопрос — зачем? Какую цель преследовал оптион, затевая ссору с ним?

С учетом сведений, собранных секретарем, ответ напрашивался только один — Ульриху заплатили за смерть барона Эссена. Деньгами ли, обещанием карьерного роста, удачной женитьбой — неважно. И, не будь в этом уравнении Дыхания Скверны, которое Ян отчетливо различал, он бы в него поверил. Со Скверной же все больше указывало на то, что химеры — это не одиночки, взращиваемые Падшими для каких-то своих целей, а некая организация. Которая осознавала угрозу, исходящую от охотника, и стремилась от него избавиться.

— Ерунда какая-то! — заявила София, когда Ян поделился с ней собранными Петером Хейнцом сведениями. — Слишком сложно. Убить тебя, как и любого человека, довольно просто. Если бы Высшие поставили себе такую цель, мы бы давно тебя отпели.

— Согласен, — кивнул Никита Кристя. С момента, как загонщики приехали в Кенигсберг с Софией, Ян старался держать их в курсе происходящего. Времена, когда его вассалы использовались втемную, уже давно прошли. — Без обид, командир, но даже хорошо обученный марочный барон все равно остается человеком. А человека можно подкараулить в подворотне, отравить за обедом…

— Или зарезать в постели, — добавила Лиза Казанцева. Чуточку покраснела, но долго смущаться не стала и закончила мысль. — Вообще, с мужчинами это самый перспективный способ убийства. Тем более с молодыми мужчинами.

Девушка знала, о чем говорила, ведь до встречи с Яном она готовилась строить карьеру дорогой содержанки. Может быть, если повезет — официальной любовницы какого-нибудь графа или даже князя. Это потом она поняла, что к смазливому личику и воспитанию неплохо бы иметь и парочку смертельных конструктов, дополненных острой сталью.

— Другими словами, братик, если бы существовала такая организация химер, как ты себе пытаешься представить, и она бы считала Эссенов угрозой для себя, под тебя бы уже подкладывали девок, подкупали домашних слуг и стреляли каждый раз, когда ты выезжаешь в город. Согласись, молодой человек в открытом ландо не такая уж сложная цель. А если боеприпас у штуцера модумный, то и «щит» не слишком поможет.

Я согласно склонил голову. В словах соратников была логика. Но тогда зачем эта дуэль? Если размышлять опять-таки логически, то смысла в ней не было. Понять бы, какая цель у задиры-барона? Он одержимый, химера по классификации Софии, а значит, служит Аду. Но в этой ситуации выступает обычным влюбленным юнцом, ревнующим свою избранницу к богатому наследнику состояния Штумберга. Здесь где логика?

— Слишком глубоко копаешь, — уверенно заявил Никита. — Ад не империя. Каждый Падший служит только своим целям, это тебе любой батюшка из глухой деревни скажет. А если так, то и выродок, вроде этого Гербера, тоже не на общие задачи пашет. Свои делишки утрясает, свою выгоду блюдет. С чего ты вообще решил, что химера не возьмет денег за твое убийство? Одно другому не мешает, знаешь ли.

— Я согласна с нашим здоровяком, — маленькая на фоне Никиты София поднялась на носочки и покровительственно похлопала сына кузнеца по плечу. — Вспомни того же Олельковича. Его папенька свою душу и душу сына заложил для успеха в мятеже, но Адама это мало волновало — только личное могущество. Да и прочих, которых мы еще во Львове зачистили, ну какая, к демонам, организация? Выродки опасны, тут никто не спорит, но пока они просто разрозненная шайка.

— Хорошо, если так., — задумчиво произнес Ян и на том свернул обсуждение.

В последнее время он все больше подмечал за собой несвойственную склонность к анализу — общение с Ковалем на него, что ли, так влияло? Он по-прежнему считал своей главной задачей поиск и уничтожение тварей Ада, но при этом все больше хотел понимать — а какие у тех цели? Не глобальные и очевидные, вроде уничтожения рода людского, а тактические и стратегические. Какой план у Высших, которые затеяли всю эту кутерьму с химерами? Как они намерены его реализовать?

Это немного сбивало с толку. Раньше цели указывал отец — было тяжело, но просто. Не возникали вопросы, на поиск ответов к которым уходило так много времени. Не закрадывались в голову сомнения — так ли он делает, не приносит ли больше вреда, чем пользы?

Позже, уже став главой крохотного клана охотников, Ян действовал по прежней парадигме. Отца не было в живых, но его голос словно бы звучал в голове юноши. Ищи, находи, уничтожай демонов. Защищай людей. Ты меч, а кому думать о направлении удара клинка обязательно найдется.

Некоторое время он считал, что рукой, держащей оружие, станет дядя — инквизитор Восьмого отделения. Но, поработав недолго под его прямым руководством, понял — нет. У Коваля были свои цели. И свои цепи, разорвать которые он не мог или не желал. А значит, у него не было прав на племянника. Не он рука.

Тогда кто? Император? Господь Бог? Сам Ян? А может ли оружие стать самостоятельным? Может ли оно определять цель? Суть служения, как бы ни банально это звучало — служить. Кому? Людям? А каким именно людям? Человечество — очень абстрактное понятие, и кто вообще сказал, что у восемнадцатилетнего мальчишки есть право говорить от его имени?

Другими словами, добившись того, что Имперская Канцелярия приняла его план, став самостоятельным и имеющим возможность принимать решения практически без оглядки на громоздкую и неповоротливую государственную машину, Ян… нет, не почувствовал неуверенность в правоте своего дела.

Он захотел понять. Но пока не мог. И это его пугало.

Следующим утром, поднявшись чуть свет, Ян отправился на поединок. Сонный кучер, не понимающий, чего бы это барину еще немного не поспать, доставил барона к воротам кладбища и сообщил, что нужная ему кирха святого Николая располагается в самом его центре.

— Крохотный такой домик, — добавил он. — В землю ушел почти под окна! На здешнем кладбище уже давно не хоронят, потому и не следят. Да и в целом — латинянское же…

Но блуждать по заброшенному погосту юноше не пришлось. Сразу у ворот его встретили секунданты. По одному — с его стороны и с противной.

— Думал, не явитесь, — демонстрируя превосходство военных перед гражданскими, сообщил риттер Розенберг.

— Помолчите, оптион! — рыкнул на него Франц Ланг, средний сын барона Ланга, согласившийся стать одним из секундантов Эссена. — Маркиз вполне может усмотреть в ваших словах оскорбительный подтекст и потребовать удовлетворения!

— Почту за честь! — тут же вскинулся молодой человек.

Тридцатилетний фон Ланг досадливо поморщился. Он отслужил в действительной имперской армии шесть лет, повоевал с османами и вышел в отставку в звании третьего центуриона. Его, военного с опытом службы и участия в боевых действиях, раздражало высокомерие «паркетных» юнцов, строящих из себя невесть что, а службу при этом проходящих в придворных полках.

Тут стоит уделить немного времени структуре армии Третьего Рима, чтобы понять ту пропасть противоречий, которая разделяла «действительных» легионеров и «придворных» шаркунов. Как обычно, на бумаге армейская иерархия строга, проста и понятна. В реальности же, да еще и в таком сложном государстве, как Третий Рим, все гораздо сложнее.

С одной стороны, имперская армия изрядно переработала древнеримское военное наследие. В частности, отказалась от восьмеричного счета подразделений, переведя их на десятки. В 1710 году были введены постоянные офицерские и унтер-офицерские должности. Кроме того, выслуга лет перестала гарантировать продвижение по службе без наличия магического дара.

С другой же — структура действующей армии осталось почти неизменной. Низшая оперативная единица состояла из десяти человек и называлась десятком. Возглавлял ее унтер-офицер из ветеранов (реже из одаренных). Выше уровнем шла полусотня, состоящая из пяти десятков, которой командовал оптион. К нему уже предъявлялись требования — младший офицер должен был быть одаренным в ранге от Белого Рыцаря.

Две полусотни составляли центурию, соответственно, с центурионом во главе. Таким образом создавалась основная оперативная армейская единица, которой управлял маг в ранге от Черного Рыцаря до Командора, имеющий в подчинении двух заместителей с даром.

Из десяти центурий состоял полк, возглавлял который примпил, называемый также полковником. Дослужиться до него могли действительно сильные маги — в табеле такой офицер должен был иметь ранг не ниже Командора, а лучше Супрема. Центурионы в полку тоже друг другу не были равны — в зависимости от дара, выслуги лет, боевого опыта и общей толковости они носили номера от первого до десятого. Командир шестой центурии подчинялся командиру третей центурии.

Поэтому они так и назывались — первый центурион, второй и так далее. Как правило, чем более одаренным был офицер, тем скорее он продвигался по службе, меняя центурии с десятой по первую. Или, наоборот, при плохом несении службы.

Пять полков складывались в легион под рукой легата (ранг от Супрема и выше), к которому придавались еще и вспомогательные отряды. В зависимости от места несения службы в каждом легионе они были разными. Где-то выбор вспомогательных сил делается в пользу кавалерии, где-то — горных стрелков, где-то — егерей.

Это что касалось армии, которая постоянно участвовала в боевых действиях и квартировала, как правило, по протяженным границами империи. Кроме нее, однако, были еще территориальные легионы, те самые «придворные». С одной стороны, они находились в общей армейской структуре, с другой же — содержались за счет средств Великих княжеств.

По этой причине их численность варьировалась от провинции к провинции — Варшавский полк, например, насчитывал две тысячи человек, а Рижский — всего пятьсот. При этом должность командира такого легиона все равно была легатской, правда, с меньшим требованием по линии дара.

Служба в таких легионах была более спокойной и полезной для карьеры. Именно в такие части стремились попасть потомки благородных родов, чтобы отслужить положенные по закону годы, но не рисковать жизнью. Да и куда проще управлять центурией, которая сотней является только на бумаге, а по факту хорошо если состоит из двух десятков, каждым из которых к тому же руководит оптион.

Ян, знавший обо всех этих противоречиях, только внутренне усмехнулся. И порадовался, что фон Ланг и его боевой товарищ фон Кнопп согласились стать его секундантами. На фоне «шаркунов» его противника они смотрелись куда более выигрышно. И, кроме всего прочего, давали надежду, что скандала в случае убийства Ульриха фон Гербера не произойдет. К тому же их рекомендовал выбрать управляющий Эссена, а значит, легионеры имели какое-то отношение к Имперской Канцелярии.

Поэтому юноша не стал никак реагировать на выпады оптиона, молча кивнув ему в качестве приветствия, и предложил идти вперед и показывать дорогу. Тому же, связанному правилами дуэльного уложения, пришлось скрипя зубами, подчиниться.

Вскоре все трое вышли на небольшую площадку, утоптанную до состояния мощеной дороги. Судя по всему, местечко пользовалось спросом со стороны дворян, желающих разрешить споры в приватной обстановке. По левую руку Ян увидел ту самую кирху святого Николая — действительно, очень ветхое строение с провалившейся крышей и пустыми узкими окнами, стены которого были покрыты мхом.

Здесь же их встретили сам Гербер, его секундант Фрай и второй секундант Эссена — Кнопп. Противник Ян изобразил на лице такое же выражение вежливого недоверия, что несколькими минутами ранее демонстрировал оптион Розенберг. Мол, ну надо же! Он пришел!

— Доброе утро, господин маркиз, — приветствовал Ульрих своего противника.

Сегодня он был внешне спокоен, но все так же смердел Геенной, как и на приеме у курфюрста. Легкий, едва уловимый, но безошибочно опознаваемый Яном фон.

— И вам, барон, — отозвался охотник. — Можем приступать? Сегодня еще много дел, не хотелось бы опаздывать.

— Вы что же, рассчитываете отсюда уйти? — недоверчиво поинтересовался Фрай, а от Гербера сильнее почувствовалось Дыхание Скверны.

— Если будет на то воля Господа, — отозвался Ян. Повернувшись к своим секундантам, он спросил: — Формальности урегулированы?

— Да, сударь, — за двоих ответил Кнопп, вытянув из-под специального клапана мундира без знаков различия уголок запечатанного конверта. — Представители барона фон Гербера и мы подписали документ, в котором согласились, что дуэль происходит по обоюдному согласию сторон, а также, что лекарь и священник не приглашались по той же причине. Вы намерены оставить какие-то дополнительные указания на случай вашей смерти?

— Все распоряжения уже сделаны, — заверил его Ян. — Если с бумагами все в порядке, предлагаю приступить.

Он вынул из ножен отцовскую шпагу и протянул ее Розенбергу. Его противник проделал то же самое со своим клинком, передав его Лангу. Секунданты начали осмотр оружия.

— Дивинитовое покрытие! — тут же сообщил всем Розенберг. — А это не является нарушением?

— Смотрите на длину клинка и скрытые возможности, — тут же осадил его Ланг. — Поединок происходит без применения магии, так что дивинитовое покрытие не является нарушением. Клинок вашего бойца допускается.

— Клинок вашего бойца допускается, — обиженно поджав губы, но все же ответил уставной фразой Розенберг.

Оружие вернули поединщикам, развели их на десять шагов друг от друга. Секунданты встали в четырех условных углах площадки, подняли руки и, посмотрев друг на друга, одновременно опустили их.

— Сходитесь!

Глава 9. Поединок

Гербер атаковал стремительно. Провел длинный выпад в бедро и сразу же превратил его в секущий удар, целя по глазам противника. Ян парировал оба и остался стоять в защитной позиции.

— Чего-то ждете? — оскалился оптион. — Атакуйте!

Дыхание Скверны, исходящее от него, усилилось. Но все равно оставалось слабее, чем было у того же Адама Олельковича или тех четверых одержимых, обнаруженных Эссенами во Львове.

— Всему свое время, барон, — отозвался Ян. — Скажите, что заставило вас вызвать меня на дуэль? Вам заплатили? Слышал, вы охотно принимает заказы подобного рода. Всегда хотелось узнать — во сколько оценивается человеческая жизнь? Есть твердые расценки, или все происходит как на рынке?

— Не ваше дело!

Одновременно со этим выкриком Ульрих снова пошел в атаку. Попытался связать клинок Эссена кружевом обманных финтов, затем обозначил укол в бедро и тут же рубанул от плеча в шею. На провокации Ян не поддался, а от последнего удара и вовсе ушел, отступив на полшага.

— Вы будете сражаться или убегать? — рявкнул оптион.

— Площадку я не покидал, так что все в рамках правил. Ну же, барон! Зачем вас наняли убить меня?

— Идите к черту!

Такого рода обмен репликами между бойцами прошел еще раза четыре. Гербер атаковал, Эссен парировал и задавал одни и те же вопросы. Его противник злился, но контроля не терял, сражаясь агрессивно, но не безрассудно.

Ян не демонстрировал своих навыков, ограничиваясь защитой, да и Ульрих пока не показал ничего, что могло бы его раскрыть как фехтовальщика. Пока он действовал в рамках классической европейской школы, в которой преобладали длинные выпады в сочетании с обманными финтами и внезапными короткими уколами. Рубящие и секущие удары были в большей степени направленны на то, чтобы отогнать или напугать противника. Хотя и они при невнимательности могли убить.

Охотнику больше по душе была прусская школа. Менее вычурная, чем сплав французской, русской и итальянской, более агрессивная, опирающаяся на скорость и точность, а не на обман и увертки. Но при необходимости он мог фехтовать и в привычном фон Герберу стиле.

Тем более что то, как складывался поединок, его вполне устраивало. Бой шел на средней дистанции, позволяя тянуть время, и увеличивал шансы больше узнать о противнике. Дерись они грудь в грудь, как предпочитали венгры или болгары, было бы не до разговоров.

— А кому вас посвятили при инициации, барон? — негромко спросил он после очередной атаки Ульриха. — Или, как это у вас называется, у одержимых? Признаться, я еще не вполне понимаю, что вы вообще позволяете с собой делать. Да еще и с разрешения родителей — вот ведь мерзость! Кем нужно быть, чтобы отдавать своих детей Падшим?

В глазах барона мелькнул страх, а смрад Дыхания стал сильнее. Он даже пропустил очередную атаку, предпочтя отступить на пару шагов и с удивлением посмотрев на противника.

— Вы удивлены? То есть вы понятия не имели, кого вызвали?

Бойцов разделяло около трех метров, а до ближайшего секунданта было около семи, так что Ян не опасался, что его негромко произнесенные слова услышит кто-то, кроме Гербера.

— И кого же я вызвал? — противник довольно быстро восстановил самообладание. Но в атаку не пошел, а начал кружить вокруг Эссена, выбирая момент для удара. — Покойника?

— Все в руке Божьей, — кончик шпаги Яна отвел выпад оптиона, но на контратаке увяз в грамотной защите. — Вам, кстати, не доставляет неудобства тот факт, что я говорю о Всевышнем? Слышал, некоторые одержимые просто с ума начинают сходить, слыша Его имена.

— Я не одержимый! — два рубящих удара, финт, укол.

— Конечно же, нет! — отход, блок, контратака. — Моя сестра называет подобных вам химерами. Символично, верно? Чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи. Очень вам подходит. Не демон, не человек. Ни то, ни се.

Гербер взвинтил темп, стремясь сделать то, что нужно было делать с самого начала — выйти на короткую дистанцию. В фехтовании он был хорош. Не мастер, но очень талантливый боец. Яну приходилось быть очень внимательным и осторожным, чтобы не пропустить ни одного удара и продолжать поединок.

— Попробуем? Элохим? Савооф? Яхве? Ничего? Кровь не вскипает? Демоническая ярость не застит глаза? Адонай? Христос? Нет?

Ян и сам ускорился, выкладываясь еще не по полной, но уже довольно близко к пределу. Работал по-прежнему в защите, лишь иногда прощупывая оборону Ульриха осторожными уколами. Ни он, ни его противник пока не достигли никакого успеха, даже царапины друг другу не оставили. Охотника это вполне устраивало.

— Что вы там бормочете, маркиз? — даже эту короткую фразу оптиону пришлось разбить на две части. Он явно начал уставать.

— Говорю отчетливо. Не виноват, что вы глухой, — примерно в том же темпе отозвался юноша.

— Прилично фехтуете. Кто учил?

— Отец. Вы тоже.

В конце концов поединщики перестали обмениваться даже этими рубленными фразами. Шпаги, порхавшие в начале боя, подобно молниевым высверкам, сейчас взлетали и опускались тяжело, как если бы были древними мечами. На каждый укол, удар и финт бойцы тратили все больше сил. И запасы их иссякали.

Пока, наконец, не пролилась первая кровь. Пустил ее Ульрих Гербер, сумев-таки преодолеть защиту Яна и оцарапав ему бедро. Довольно глубоко, ткань брюк моментально потемнела, а в глазах юного охотника пропала четкость. Что не осталось незамеченным его противником.

— А вот и она. Костлявая, — проскрежетал он пересохшей глоткой. — Капля за каплей. Жизнь выйдет. Из тебя. Щенок.

— Посмотрим, — так же хрипло ответил Ян. — Старик.

Он по-прежнему держался выбранной стратегии — защиты. За что удостоился еще парочки презрительных замечаний со стороны Гербера, мол, сражения не выигрывают в обороне. Отвечать не стал. Вместо этого переменил позицию, сместив вес тела на здоровую ногу.

— Твой бог давно мертв, — наконец Ян дождался разговора на интересующую его тему.

— Правда? — он постарался изобразить на лице выражение, называемое его сестрой «умираю, но не сдаюсь». Смотреться это должно было достаточно жалко. — Это тебе насельник твой сказал? Он у тебя один, кстати?

— Я еще ни разу не проиграл. Это мой дар. Я предчувствую каждый твой удар, понял? А что дал тебе твой мертвый бог?

Все больше чувствуя уверенность в победе, Гербер начал теснить Эссена к краю площадки. С каждым ударом раскрывая себя перед будущим, как он считал, трупом.

— Герберы сами! Выбрали господина! Он — воин. Мы — воины! Твой бог! Пастух! Вы — овцы!

С последним хриплым криком Ульрих, уже убежденный в победе, провел сокрушительный удар. Который провалился в пустоту, а сам оптион повис, пронзенный охотничьей шпагой Эссена, вошедшей ровно в солнечное сплетение. Как раненый в ногу враг сумел так быстро сменить позицию, да еще и перебросил клинок из правой в левую руку, он не понимал. Лишь сипел, расставаясь с последним воздухом, и неверяще смотрел на своего убийцу.

— Пастырь. Не пастух, — сказал Ян.

Он услышал все, что хотел. Получил фактически признание вины. И на том закончил схватку. Но не удержался и, глядя в стекленеющие глаза оптиона, добавил:

— Не мир. Но меч[1].

Краем сознания Ян зафиксировал, как сперва его секунданты, а потом — более неохотно — чужие, выкрикивают: «Честно!» Не обращая на них внимания, он прошел к краю полянки, там, порвав пару платков, соорудил себе повязку поверх раны, после чего стал принимать поздравление с победой. От своих секундантов, естественно. Розенберг и Фрай, произнеся ритуальные фразы признания законности поединка, стояли над телом своего мертвого товарища.

— Отличная техника, маркиз! — восхищался фон Ланг. — И этот ваш последний удар! Как вам удалось так быстро сменить руку? Бедняга буквально сам нанизал себя на ваш клинок! Когда поправитесь — я вижу, рана неглубокая, но все же стоит обработать ее — прошу показать мне этот финт. Никогда такого не встречал!

Более сдержанный фон Кнопп тоже выразил желание научиться этому удару. Вдвоем они помогли доковылять раненому бойцу до повозки, после чего распрощались с ним, заверяя, что были бы рады его визиту в любое удобное ему время. Ланг даже порывался сразу отметить победу, и приглашал заехать в «совершенно замечательное место, где подают чудо, а не пиво», но товарищ убедил его, что с этим стоит повременить.

А вот дома Яна встретили не так восторженно.

— Ты дал себя проткнуть? — недоверчиво произнесла София, помогая снять временную повязку и готовясь наложить постоянную.

— Только чтобы он почувствовал себя победителем, — юноша зашипел, когда сестра, никому не доверяющая уход за братом, свела края пореза вместе. — Когда люди считают тебя мертвецом, они более разговорчивы.

— Четыре шва, — безапелляционно заявила девушка.

— Царапина, — хмыкнул Ян, хотя рана была чем угодно, но только не таковой.

— И что он сказал?

— Признался, что Герберы служат Падшим.

— Без подробностей?

— Кое-что сказал. Что никогда не поигрывает. Не знаю, что его роду дали проклятые Герцоги в обмен на служение, но, видимо, это как-то связано с предчувствием. Работает везде — что в картах, что в сражениях.

— Как ты тогда его смог победить?

— Допустил вероятность поражения. Когда сражался с ним, заметил, что он словно бы предугадывает мои атаки. Стал проверять — пропускать удары, заваливаться в выпадах, отступать дальше, чем было необходимо. Вряд ли он видел будущее, скорее это было что-то вроде чутья. Которое я просто запутал.

— Я бы до такого никогда не додумалась! — восхищенно вздохнула Лиза.

— Сильно, — признал Никита. — Проигрывать, чтобы победить.

— Поверить не могу, что ты дал себя проткнуть! — не удержалась от очередного возгласа София.

Лиза с Никитой, присутствующие при разговоре, отвели взгляды. Точнее, Никита так сделал, чтобы скрыть смущенную улыбку — подчиненный всегда испытывает неловкость, когда его командира отчитывают как нашкодившего мальчишку, а вот девушка явно испугалась вида крови. Несмотря на ее подготовку, постоянные тренировки и тот факт, что свою ей уже приходилось проливать в учебных боях, она все еще оставалась мещанкой, которая ни разу не забирала чужую жизнь. И сейчас почувствовала, что ее покровитель со смертью разминулся на волосок.

— И ты позволил себя ранить, чтобы он стал более разговорчив? — уточнила она, все еще стоя к Яну вполоборота.

Охотнику хотелось бы так ответить. Мол, да, я такой — все для дела. Но это было бы ложью, а он обещал быть честным со своими загонщиками.

— Гербер был хорошим фехтовальщиком, и победа над ним не была легкой, — сказал он. — Я не сумел полностью уйти от удара, а когда получил рану, просто использовал ее, чтобы он поверил в свою победу.

— Я бы уделала его, не запыхавшись! — тут же сообщила всем София. А чтобы Ян в этот момент не сказал чего-нибудь, оспаривающего данное заявление, сделала первый стежок. — Что будем делать дальше? Его отец тоже замазан. Если ниточку потянуть — много чего может выползти.

— Это уже дело дяди, не наше, — отмахнулся Ян. — Пусть посылает к нему дознавателей, разбирается. Нарыв вскрыт, сейчас нужно лечение.

— Знаю я один способ лечения! — сестра закончила штопку и аккуратно обрезала нить. Тут же изобразила, как перерезает горло.

— Еще раз. Не наше дело. Мы умеем выслеживать, умеем их убивать. А вот последствия просчитать не способны.

— Говори за себя, братец!

— А нас ты когда будешь брать? — меняя тему, осведомился Никита. — Мы давно тренируемся, можем помочь.

— Не с этим дело. Будут другие, Никита. Не переживай.

— Считаешь, мы не готовы?

— Да никто никогда не готов. Все только думают, что готовы. Поверь, если мне будет уместно использовать вас, я сделаю это — готовы вы будете или нет.

— Как-то не очень вдохновляюще это прозвучало, — заметила Лиза.

— Мой брат! — хмыкнула София и сделала второй стежок. — Он мастер вдохновляющих речей, да-да!

После перевязки наступила пора обеда, после которого Ян отправился писать отчет о произошедшем. Но до этого прочел несколько сообщений от симпатизирующих ему дворян Кенигсберга, выражающих надежду на то, что конфликт с задирой-оптионом завершился «надлежащим образом». К моменту, когда он вскрыл конверты от доброжелателей, они, должно быть, уже знали, чем все закончилось.

Среди писем, точнее, поверх них, секретарь, действовавший явно по распоряжению управителя имения, положил сложенный вдвое лист бумаги без адреса отправителя. На развороте было написано: «Товар забрали. Благодарим за своевременную поставку». Так Ян узнал, что Имперская Канцелярия уже забрала тело убитого им барона.

На миг ему стало немного жаль глупца, поверившего посулам Ада. Ведь Ульрих даже не выбирал этот путь, отец сделал это за него…

«Но он не свернул с него, когда осознал! — обрезал он сам себя. — Напротив, посчитал себя лучше других! Бедный ягненочек спокойно резал людей на подставных дуэлях и брал за это деньги! И продолжил бы это делать, не останови я его!»

Связь с Ковалем по графику должна была состояться вечером, поэтому юноша начал-таки составлять отчет об одержимом. Дядя настаивал, чтобы каждый казненный был «измерен и взвешен». И считал, что отчет должен быть избыточным, а не недостаточным. А значит, нужно было собраться и вспомнить все, чем Ульрих фон Гербер отличался от других людей.

На первый взгляд, ничем особенным. Разными голосами не говорил, Геенну не призывал, повышенную скорость, силу или выносливость не проявлял. Просто хороший фехтовальщик с развитыми, но не до сверхъестественных пределов, рефлексами и замечательной реакцией. Единственное, что делало его таким опасным противником, слабенький дар предвидения. Именно слабенький. Будь он сильнее, на ледник бы сегодня увезли Эссена.

Но он проиграл, и вставал закономерный вопрос — а в чем тогда был смысл? Понятно, что Высшие — существа намного более сложные и могущественные, чем люди. Но если размышлять именно с человеческой точки зрения — зачем создавать такой сложный и дорогой проект, как Ульрих фон Гербер, чтобы на выходе получить бойца с незначительно увеличенным чутьем?

Да и с позиции отца Ульриха все как-то странно. На что была обменена бессмертная душа мальчишки? На богатство? А где оно? Да, оптиону «везло» в карты, да и заказы на убийство незнакомых людей приносили неплохой барыш. Вряд ли на этом можно серьезно обогатиться, скорее немного поправить дела. Ну сколько можно получить, играя в карты или по указке прокалывая нужных людей?

«Стоп! — подумал Ян. — Нужных людей! Или — ненужных? Тех, кто мешает? Точнее — может помешать в будущем».

Ведь очень много зависит порой от решений или поступков одного человека. Сегодня он, положим, никому не известный оптион, максимум — восьмой центурион, а в будущем ему суждено стать великим полководцем, который сможет нанести существенный урон силам Ада.

Даже более того! Одаренные! Правда или нет, что магия появилась чуть ли не в то же самое время, что и первые полчища низших. И именно она спасла человечество от участи превращения в рабов Падших. Если создать достаточное количество химер, вроде Ульриха фон Гербера, ничего особенного из себя не представляющих, но очень одаренных бойцов — то с их помощью можно «выполоть» грядки дворянских домов от юной поросли. От тех, кому только предстоит стать щитом между людьми и Адом.

Тогда получается, что Ульрихов должно быть достаточно много. И их предвидение — это не награда, а служение. Награда обещана после. А еще это значит, что ими кто-то должен управлять!

Сами по себе «бретеры» способны лишь убивать. Делать это бездумно — бессмысленно. Удары должны быть точечными, как вот в его случае. Дурацкая ссора — и вместо добровольного помощника Седьмого отделения у нас на руках хладный труп. Карточный долг — и через десять лет легион возглавит не талантливый одаренный, а корыстный себялюбец и карьерист. Оттоптанная нога в узком коридоре — нет гениального штабиста или аналитика.

Правда, Ян никак не мог себе представить человека или организацию, которая бы могла знать обо всех этих будущих героях.

«Кроме, пожалуй, Седьмого отделения», — вдруг пришло ему в голову. И от этой мысли юноше стало нехорошо.

***

[1] Евангелие от Матфея, гл. 10: "Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч".

Глава 10. Побег

Происходи Ян из той категории молодых людей, что воспитание получали по книгам, имей он, подобно им, богатую фантазию и развитое воображение, масштабность заговора могла бы его напугать. Но… Книги он, конечно же, читал, однако в основном специализированные трактаты по магии или боевым искусствам. С воображением и фантазией тоже все было в порядке, правда, применялись оба этих качества сугубо в практической плоскости. Да и бояться он мог только каких-то совсем конкретных вещей. Например, Низшего, да и то лишь встреть он его безоружным и с истощенным резервуаром. Он ведь, в конце концов, был и пруссаком, и славянином. Обе линии крови прекрасно друг друга уравновешивали и не давали впадать в крайности.

Поэтому юноша лишь покивал в такт своим мыслям, скривил губы в гримасе, которую использовал, чтобы обозначить крайнюю степень неудовлетворения текущим положением дел, и — не стал составлять полный отчет. Точнее, не стал вставлять туда собственные выводы. Ведь бумага эта могла лечь на стол не только его куратору и по совместительству дяде. Учитывая высокий интерес к проекту «Наследник» в верхах Имперской Канцелярии, а особенно в казначействе, доступ к докладу имело очень много людей. Среди которых вполне мог оказаться тот, кто причастен к заговору против одаренных. Если заговор тот не был придуман самим докладчиком.

Так что Ян наскоро описал конфликт с фон Гербером, сопроводил его своими наблюдениями за бретером во время поединка, а вот про предвидение у данного представителя рода химер решил рассказать только Ковалю при очередном сеансе связи. Дядя был опытным интриганом, которому при этом юноша верил почти как себе, так что сообразит, как распорядиться данной информацией. Захочет — расскажет кому надо, не захочет — утаит. В любом случае совесть Яна останется чистой.

Но беседе с дядей, которая должна была состояться сегодня вечером, не суждено было случиться.

Едва Ян закончил работу, а было это часам к трем после полудня, как в кабинет вбежала София, сообщившая с порога:

— Кристель сбежала!

И пока юноша пытался сообразить, зачем бедной найденке бежать из дому, где она живет на полном пансионе, получает защиту и помощь дворянского семейства в поисках своей семьи, сестра вывалила на него целый ворох подробностей.

— Она получила письмо сегодня утром. Там некто написал, что она является потерянной дочерью графа Мантайфеля. Приложил портрет виконтессы — довольно качественную литографию, дорогую. Она полдня носила это в себе, мне ничего не сказала, а потом сбежала! Я в комнату к ней вошла, а там письмо это злосчастное! Вот прав ты был, когда говорил, что кто-то затеял что-то с бедной девочкой! А нас использовал!

Ян опустил мимо ушей довольно приятное признание Софии в том, что он был в чем-то прав. Как и слово «девочка» — так-то девица была ровесницей сестры. Вцепился в суть — кто-то не оставил намерения свести вместе найденку и виконтессу. Более того, сделал следующий ход. Неизвестный смог организовать приглашение безродной девицы на прием к самому курфюрсту, а теперь вот присылает литографии, чтобы возбудить интерес!

И хотя он был совершенно не против того, чтобы семейство Мантайфелей воссоединилось, происходящее ему совсем не нравилось. Во-первых, самим фактом того, что вторая дочь графа (если это все же Кристель) какого-то лешего жила у черта на куличках без средств к существованию, а отец семейства не сделал ничего, чтобы ее вернуть! Не знал? Ну как это, судари мои, не знал! Это же каким отцом нужно быть, чтобы не представлять, что твоя супруга носит двойню?

Но — допустим… А рожала графиня где? В овине, что ли? Или одну дочь принесла и хватит, так, что ли? Вторую можно сбросить с рук, чтобы не нести расходы на содержание двух девочек? Бред.

Во-вторых, Ян был не в восторге от того, что их с сестрой используют. Втемную, грязно, и без учета каких бы то ни было последствий. Да и цели этого неизвестного манипулятора вряд ли были благородными!

— Давно? — только и спросил он.

— Около часа назад. Я уже опросила слуг. Она вызвала извозчика. — София переключилась с возгласов наседки на язык доклада совершенно неуловимо. Тут же продемонстрировав, что к брату за помощью она бросилась не сразу.

— Если верхом пойдем, можем перехватить.

— Думаешь, она поехала к Мантайфелям?

— А ты?

София только кивнула и тут же отправилась переодеваться в мужское платье. Ян же велел седлать двух коней. Спустя еще через десять минут Эссены галопом вылетели за ворота поместья и припустили по направлению к городу — граф жил за западной окраиной, тогда как они — на восточной. Около часа езды, и они оказались на развилке двух дорог, одна из которых уходила дальше, в сторону польского Гданьска, а другая сворачивала к побережью, где и располагалось жилище фон Мантайфеля.

Как раз перед ними оттуда съехал извозчик, которого Ян остановил.

— Верно, господин, — сообщил тот. — Молодая девица, от Штумберга замка забирал. К поместью графскому отвез. Вышла у ворот, велела не ждать.

София в сердцах выругалась, кажется, на венгерском. Ян только губы поджал и уточнил.

— Ее встретили?

— Не могу знать, — пожал плечами грузный мужчина. — Велела у ворот оставить и уезжать.

— Дура! — сообщила София, когда извозчик укатил к городу. — А если ее не пустят? Или прогонят? Собак спустят? А?

— Хуже, если наоборот, — не очень понятно для сестры произнес Ян. — Едем.

— Почему это? Ты что-то знаешь? А чего молчишь?

— Ничего я не знаю. Просто… странно это все. Едем. Граф нас приглашал, так что с точки зрения приличий мы прикрыты. Были на прогулке, потеряли твою компаньонку, ищем.

Лакей у ворот поместья на вопрос о девице, приехавшей на извозчике, сделал оловянные глаза и сообщил, что только что заступил на пост. После просил обождать и унесся в сторону дома с докладом о гостях. Вернувшись через три минуты, он с достоинством произнес:

— Его светлость вас примет, господин маркиз, госпожа баронесса. Прошу следовать за мной.

Эссены верхами проехали до подъезда, спешились, передали коней еще одному слуге и ступили на крыльцо. По пути брат с сестрой только раз переглянулись, а после смотрели лишь перед собой. Сообразительная София понимала, что брат чем-то обеспокоен, но на людях уточнять ничего не стала, решив дождаться объяснений.

Ян же по-всякому крутил в голове мысль о том, что все происходящее было слишком странным. Письмо это. Портрет. Извозчик, домчавший Кристель так быстро и оставивший у ворот, не задавая никаких вопросов. Ливрейный[1], наконец! Только заступил он и никого не видел! Как же!

Еще один слуга встретил их у входа и проводил в левое крыло, где в зимнем саду, посреди отчаянно благоухающих растений, названия которых Яну были незнакомы, Эссенов уже ждал глава семейства.

— Признаться, не ждал, что вы так быстро воспользуетесь моим гостеприимством, маркиз. — Граф сделал пару шагов навстречу гостям и остановился.

Ян коротко склонил голову, София тоже изобразила упрощенную версию поклона — она была в мужском платье, да и обстановка, как давал понять хозяин выбранным для встречи местом, не предполагала официоза.

— Прогуливались неподалеку, — соврал юноша. — Решили — почему бы и не навестить соседей?

Час езды верхом — это, как ни крути, не соседи. Но граф проглотил объяснения не поморщившись.

— Что ж, я рад. Желаете чего-нибудь? Вина? Лимонада?

Тонкий укол, касающийся возраста визитеров, те проигнорировали с таким же невозмутимым выражением лиц, какое было и у Мантайфеля, когда они соврали ему о цели визита.

— Лимонад со льдом, — за двоих ответила София. И тут же перешла в атаку. — Мы потеряли мою компаньонку, девицу Штайн. Куда-то свернула, а мы хватились ее с запозданием. Она, случайно, не выходила к вашим воротам?

— Не могу сказать. Мне не докладывали, — ответил граф. Вызвал слугу, который провожал их в зимний сад, и при гостях уточнил. — К нам никто не выезжал? Девица? Верхом или… пешая, может быть?

— Нет, ваша светлость, — чопорно ответствовал лакей. — Господин маркиз с госпожой баронессой с утра наши первые гости. Не считая молочника с зеленщиком.

— Благодарю, Густав. Свободен, — повернувшись к Эссенам, он развел руками. — Как видите, нет. Может быть, она забрала в сторону побережья? Давайте я соберу слуг, они вместе с вами прочешут территорию, где вы ее потеряли. Наверняка девица лишилась коня по неопытности — она ведь мещанка, верно?

— Не стоит беспокоиться, граф! — запротестовала София. — Моя компаньонка прекрасно управляется с лошадьми. Думаю, мы просто разминулись, и она, чтобы не тратить время, направилась домой. Там мы ее и встретим.

— Что ж, если так…

Брат с сестрой еще некоторое время поддерживали беседу, понимая, что хозяин поместья лжет, как и его слуги. Кристель была здесь, более того, она прошла внутрь — это уже было очевидно, иначе зачем бы ей вообще отправляться за город. Однако и сделать с этим они ничего не могли. Да, извозчик сказал, что отвез девицу к воротам, но не используешь же его слова, чтобы обвинить аристократа?

— А виконтесса?.. — уточнил Ян, уже готовый сообщать, что злоупотреблять гостеприимством вовсе не намерен. — Она не выйдет к нам?

— Кристин отправилась в гости к своей подруге в городе, — ответил Мантайфель. — Это я домосед, а она создание юное и непоседливое. Жаль, конечно, что вы разминулись.

На том разговор стал сворачивать к отъезду, и вскоре Эссены уже сидели в седлах за воротами поместья.

— Врет! — сделала София очевидный и для Яна вывод. — Прячет ее! Зачем только? Не хочет скандала?

— Возможно, — пуская коня рысью, ответил юноша. — Как-то же надо объяснять внезапно появившуюся вторую дочь. Точнее, давать объяснения по поводу того, как вышло, что он ничего не знал о ее существовании целых шестнадцать лет.

— Не нравится мне все это! Как бы он чего не сделал Кристель…

— Соф, ну что за вульгарщина! Ты перечитала дамских романов, где все друг друга травят ядами и убивают. Зачем бы графу так грубо избавляться от собственной дочери? Уверен, сейчас она у него, но вскоре он отправит ее, скорее всего, с приличным пансионом, куда подальше. А потом начнет понемногу сближаться, может быть, даже выдаст замуж под ее собственной фамилией. Не здесь, а подальше от Пруссии.

Ян говорил все это и сам себе не верил. С одной стороны, да, все его слова звучали очень убедительно. Граф просто желал избежать огласки, вернуть дочь так, чтобы потом на долгие месяцы не стать мишенью для сплетен вечно скучающего высшего общества. Возможно, именно он и подстроил приглашение на прием к курфюрсту? Компаньонка баронессы Эссен, внезапная встреча двух девиц у всех на глазах, что позволит разглядеть абсолютное сходство. Тоже скандал, но мягкий — чудесное обретение потерянной дочери.

Когда не удалось — отправил письмо с фактически приглашением. И теперь вот объясняет, почему никак нельзя признать Кристель прямо сейчас и что они будут делать дальше. А Эссены пусть что угодно придумывают — он тут при чем?

А вот с другой стороны, все эти надуманные объяснения выглядели как слишком халтурно друг с другом сшитые детали платья. Граф мог поступить еще проще — явиться в дом к Эссену, рассказать историю похищения ребенка во младенчестве коварной кормилицей ради выкупа. Попросить его молчать — и забрать девчонку без шума! А это! Театральщина прямо какая-то!

Да и не сходилось ничего. Кто-то содержал девицу, пусть бы жила она на ферме, но деньги-то кормилице исправно присылались до самой ее смерти. Значит, дело не в похищении, а… в чем, собственно? В спасении? Мать увезла одну из своих дочек, чтобы она не досталась изуверу-отцу? Тогда почему сама с ней не жила? Ну, положим, умерла, а служанке приказала заботиться!

Нет. Слишком странно. Прямо вот слишком.

— Я в это не верю, — вторя его мыслям, сообщила София. — И я чувствую, что Кристель грозит опасность.

— А жива она или мертва — этого ты не чувствуешь?

Уточнение это Ян произнес не ради праздного любопытства. Но и не потому, что его сестра была оракулом, способным принимать видения из будущего и ощущать токи живых существ. Порой озарения случались со многими Эссенами, правда, больше это касалось «предчувствия» о том, что завтра за Пелену лучше не ходить.

Но вдруг? Если София утверждает, что чувствует опасность для своей подопечной — значит, так оно и есть. Мир — слишком сложная штука, а созданные Творцом люди — одни из самых совершенных Его механизмов. Которые при этом понятия не имеют, что за возможности в них понапиханы.

Да и у него самого сердце было не на месте.

И ведь, казалось бы, у тебя подозрения на то, что где-то в Седьмом отделении Имперской канцелярии сидит человек, который «выпалывает» юную поросль одаренных, а ты за девчонку, которая нашла родичей, переживаешь! Но Ян чувствовал, что в истории с Кристель Штайн все не так просто.

— Едем домой, — сказал он сестре.

— Но!..

— Ты собираешься штурмовать это поместье, допрашивать слуг и вызволять бедняжку из лап ее отца?

— Нет, но…

— Или, возможно, ты собираешься привлечь к делу жандармов?

— Ну, Ян!

— Вот и я про то же. Поехали домой. Нужно все обдумать.

София с недовольным лицом еще несколько секунд смотрела в спину брату, после чего выругалась по-фински и пришпорила коня.

Вернувшись в поместье, Ян первым делом устроил мозговой штурм. Вывалил на Софию все свои измышления, касающиеся произошедшего, Лизу с Никитой тоже подключил. Все присутствующие без оговорок признали, что дело странное, но дальше их мнения разделились.

— Ей грозит опасность! — напирала София. — Мы должны ей помочь! Я могу ночью проникнуть в поместье графа и обыскать его!

— Да ничего с девчонкой не случилось, — рассудительно говорила Лиза. — Если она правда дочка этого фон Мантайфеля, то папенька просто припрятал ее до поры, чтобы не стать посмешищем. Заодно и ей разума дать — надумала тоже, сцены устраивать! Наверняка ведь вломилась, крича: «Я ваша дочь!»

Никита пожимал плечами, как бы говоря: «Мне эти ваши благородные дела до одного места! Решите спасать — пойду спасать. Забыть — забуду!» Ян же никак не мог выбрать, какую из линий поведения предпочесть. Он не верил, что граф способен причинить зло девчонке — пусть бы она и была неправа, считая его отцом. И тем более, если она не ошиблась. Скорее права Лиза — аристократ всего лишь пытается избежать скандала.

Но и предчувствия сестры нельзя было сбрасывать со счетов. Да и собственное волнение за Кристель тоже. В конце концов, Эссены приняли ее под свое крыло, а значит, должны по меньшей мере удостовериться, что с ней все в порядке.

«В принципе, — размышлял он. — Не так уж сложно проникнуть в поместье графа. Опыт, что ни говори, имеется, а сражаться мы не планируем. Тихонько войдем, посмотрим в гостевых комнатах — не в подвал же он найденку спрятал! — и уйдем. На месте определимся, оставить Кристель у графа или забрать с собой. Восьмое отделение, понятное дело, за такое по головке не погладит. Дядя будет в ярости — проникновение в жилище аристократа не шутка! Но это только в том случае, если он будет об этом знать. А как он узнает? Эссены могут ходить по полному опасностей, искаженному Адом мертвому лесу, полному чудовищ! Что им загородный дом затворника? Тем более в этой сонной провинции меры безопасности наверняка не такие драконовские, как во Львове!»

Ян уже почти решил озвучить это свое решение, когда в дверь кабинета после стука вошел управляющий поместьем.

— Господин маркиз, — произнес он. — Госпожа Штайн просит о встрече. Она только что приехала и ждет в своей комнате.

Штепан Марке был осведомлен о поспешном отъезде, практически бегстве компаньонки Софии. Как и о том, что его наниматели пытались ее догнать и вернуть. И поэтому он пребывал в некоторой растерянности — слишком уж быстро сегодня происходили события.

— Пошли! — София потратила на размышления меньше всего времени. Пока другие только поднимались, она уже выскочила за дверь.

— То есть граф ее отпустил? — недоуменно спросил Никита, который, как и управляющий, уже слегка запутался.

— Попрощаться, наверное, — кивнула Лиза.

Ян ничего не сказал. Следом за всем остальными он отправился в комнату Кристель Штайн.

***

[1] Под ливрейным здесь понимается слуга, носящий ливрею - форму своего господина.

Глава 11. Кристель

— Я струсила! Попросила возницу высадить меня неподалеку от ворот, а когда он уехал, так и не смогла заставить себя подойти к ним.

Кристель рассказывала о произошедшем ровным голосом, который совсем не дрожал от рыданий. Но слезы текли. Две ровные, словно прорисованные влажной кистью дорожки тянулись от ее глаз, почти сходясь на остром подбородке. Ян смотрел на них и чувствовал неловкость, хотя плачущих девушек успел повидать — взять хотя бы младшую сестру или Лизу Казанцеву.

Но в том, как текли слезы у «воспитанницы» Софии было что-то неприличное. Нечто такое, что человек не может контролировать. Как болезнь, на проявления которой смотреть всегда неприятно. Поэтому взгляд от лица девушки Ян все же отвел, переведя его чуть ниже.

Платье девушки пребывало в полнейшем беспорядке и было, пожалуй, непоправимо испорчено. Пыль и грязь — ладно, с этим, пусть и не без труда, справятся прачки. Сорную траву, которую собрали широкие юбки, тоже. А вот без следа избавиться от прорех в ткани в тех местах, где она проиграла сражение с кустами и колючими ветками, вряд ли удастся.

Царапины на обнаженных участках кожи, грязные ладони, колтуны в волосах — Кристель явно досталось. Но вовсе не от похитителя, как предполагали Эссены, а от собственной глупости.

Потому что все оказалось до смешного простым. Не было никакого злобного отца. Никаких заговоров и тайн. Была глупая девчонка, которая получила письмо от незнакомца и, почти не раздумывая, бросилась к искомой родне. А в шаге от встречи с ними испугалась. И не смогла войти в дом.

— Я вокруг поместья ходила. Не знала, что дальше делать. Упала в овраг, еле выбралась. А потом на дорогу вышла, там меня фермер один, он в Кенигсберг ехал, до города отвез. А сюда уже на извозчике. Хорошо хоть, деньги остались — чудом кошелек не потеряла.

Лиза с Никитой, сразу сообразившие, что ситуация с девицей разрешилась без применения силы и проникновения в поместье графа, сразу ушли тренироваться. Обычно они это делали по утрам, все вместе, но Кристель загонщики… не то чтобы недолюбливали — просто старались пореже находиться в ее обществе. Сын кузнеца как-то сказал, что у нее взгляд иногда застывает, и это здорово пугает. А красавица-мещанка заявила, что у нее в присутствии найденки начинает болеть голова.

Ян подобные приметы никогда без внимания не оставлял, но проверка Кристель способностью Эссенов ничего странного не показала. Девушка как девушка. Молчаливая, скромная, неразговорчивая. И взгляд у нее был нормальный, на самочувствие она не влияла. Глупости, в общем, какие-то. Юноша списал объяснения соратников на банальную ревность. Они, дескать, трудом, потом, а иногда и кровью свою верность должны доказывать, а девчонка с улицы пришла, и сразу на все готовое.

Звали загонщики и Яна — до турнира оставалось совсем немного времени, а их командная работа до сих пор оставляла желать лучшего. Но юноша решил пока остаться с Кристель и Софией и теперь наблюдал, как одна беззвучно плачет, а вторая поглаживает ее по плечу и шепчет успокаивающие слова.

— Поверила! Дура! Так только в дамских романах бывает! — продолжала горевать Кристель. — Бедная мещанка оказывается потерянной дочерью аристократа. Она находит его, а он ее принимает!

— Все хорошо. Все уже хорошо, — как заведенная повторяла баронесса.

— Простите меня! — всхлипывала найденка. — Вы так мне помогали, а я бросилась к этому графу и даже вам ничего не сказала! Я так виновата!

— Ну что ты! Любая на твоем месте поступила бы так же! — продолжала увещевания София, напрочь забывая, что сама бы она так никогда не сделала.

Ян кивал, мол, да. Не виновата. Любая бы, точно-точно. Но думал он вовсе не об этом. Его почему-то не оставляла мысль, что возвращение девушки выглядит еще более странным, чем отрицание графа, утверждающего, что к нему в поместье никто не приезжал.

Почему ему так подумалось, он и сам не понимал. Кристель ведь и правда могла в последний момент испугаться, развернуться у самых ворот и отправиться назад. Только вот что-то не складывается с ее рассказом. Извозчика они встретили как раз на повороте на графское поместье. А до него от развилки было минут пять рысью. Куда беглянка успела убрести за это время?

Нет — положим, могла. Пойти вдоль ограды, свалиться в овраг. Могла. Но Ян в это не верил. Не так должна была себя вести растерянная девушка. Он даже попытался — насколько это возможно — представить себя на ее месте.

«Допустим, я девица в беде, — без капли иронии размышлял он. — Которая приехала к воротам своего возможного отца и теперь набирается решимости объявить о себе. Где я буду это делать? Нет, понятно, я-то нашел бы место, чтобы видеть въезд, а сам оставался бы незамеченным. А девчонка, выросшая на ферме? Остановилась бы на дороге. Может быть, сошла бы на обочину. Но никак не пошла бы в обход поместья по траве и кустам. Скорее уж обратно к развилке».

Если он прав, а Ян в этом не сомневался, то Кристель попалась бы им на глаза, даже уйдя в сторону — лесов в окрестностях было немного, и до ближайшего пешему пришлось бы добираться минут десять-пятнадцать. Про овраг тоже сказочная история. Что делает любой человек, а уж девица в городском платье тем более, когда оказывается в яме? Пытается выбраться и зовет на помощь, вот что! А они с Софией никаких криков не слышали.

И еще — ливрейный на воротах вдруг сменился за пару минут до приезда Эссенов. Может, и совпадение, но не слишком ли их много? Да и сам граф поступил в высшей степени странно. При них вызвал слугу и спросил про гостей. Понятно, что сам владелец поместья не следить за тем, что происходит на воротах, но зачем так нарочито?

Чем больше он об этом думал, тем более подозрительным казалось ему поведение девушки. И плакала она странно, и одежда изорвана и испачкана так, словно она хотела всем на свете показать, как она настрадалась. И извинения эти ее липовые!..

«Или же я вижу заговоры даже там, где их нет! — попытался он остановить маховик подозрений. — Дядюшкино влияние! Тот спать не ляжет, пока все события за день не проанализирует, по полочкам не разложит и бирочки не приклеит. И маниакальная подозрительность тоже от него. Ну, в самом деле, зачем эти сложности? Если уж граф хотел избавиться от источника скандала, то оставил бы Кристель у себя, а не придумывал ей шитую белыми нитками историю, чтобы Эссены поверили в его непричастность. Непричастность к чему, если уж на то пошло?! Если только Кристель не продолжает оставаться в плену у графа, а нам вместо нее явлена Кристин…»

Озадаченный очередным своим выводом, Ян внимательно вгляделся в плачущую девушку и стал добросовестно искать нечто, указывающее на то, что перед ним не воспитанница Софии, а ее сестра виконтесса. Паранойя у него или нет, а раз уж мысль эта появилась, значит, ее стоит изучить.

Но с этим у юноши ничего не вышло. Он с немалой досадой понял, что не сможет отличить Кристель от Кристин, даже если их посадят сейчас рядом друг с другом. И вовсе не от отсутствия каких-то отличающих девушек деталей. Просто он никогда их не искал. Не рассматривал лицо найденки детально.

Как было — София нашла девушку и решила взять ее под свою опеку. Ян принял это и забыл. То есть взглянул раз, сформировал в голове общий образ нового в доме человека и перестал обращать на него — нее — внимание. Как особа противоположного пола она его не привлекала, общаться у занятого тренировками и светской жизнью маркиза не было ни времени, ни желания. Строго говоря, он о ее существовании-то вспомнил лишь в тот момент, когда некий доброхот организовал ее приглашение на прием у курфюрста.

И теперь понимал, что не отличит компаньонку сестры от виконтессы фон Кёниг. Пока они были в разных нарядах — без труда, а теперь — нет.

«Это уже ушло далеко за рамки здравого смысла, — сказал он себе сердито. — Сперва ты подозреваешь графа невесть в чем, хотя очевидно, что Лиза права — старик просто желает избежать скандала. Теперь же готов поверить, что виконтесса вырядилась в платье найденки и выдает себя за нее. Зачем это им, Йоханн?»

Невероятно расстроенный своей подозрительностью и бездарно потраченным днем, Ян оставил девушек и отправился в гимнастический зал. Ему требовалась хорошая нагрузка на тело, раз уж разум стал таким… неуверенным.

Явился он как раз к тому моменту, когда Лиза завершила разучиваемый прием и повалила здоровяка Никиту на толстую циновку. Выглядела девушка при этом совершенно счастливой.

— А я думал, вы к турниру готовитесь, — поднял Ян бровь.

— Капитана команды нет, — прокряхтел Никита, поднимаясь с пола. — Хорошо вышло, Лиз. Только чуть резче толкай вверх в конце, а то можно и вывернуться.

Сын кузнеца не владел какими-то боевыми искусствами, но был неплох в уличной драке. Еще живя с родителями в маленьком городке, он здорово натаскался валять противников и теперь этими «неблагородными» методами боя делился со своими соратниками. Ян из ухваток Никиты ничего нового не узнал, но помог оптимизировать их под более хрупкую и менее физически сильную девушку.

— Справедливо, — признал он. — Тогда начнем сейчас?

— А София? — подала голос Лиза.

— Еще успокаивает воспитанницу.

На этом месте все хмыкнули, включая и старшего брата девчонки, которая стала опекуншей своей же ровесницы.

— Ну, тогда втроем давайте. Глядишь, позже подойдет.

Начали с «лабиринтов» — рисунков, выдаваемых в местной Гимнасии, с помощью которых начинающие маги укрепляли память. Начальный уровень, который тем не менее здорово помогал и на более поздних этапах развития одаренного. Тем более что одной из дисциплин в турнире был именно лабиринт. Не один из изображенных на рисунках, но его фрагменты наличествовали. И если их хорошо заучить, можно было получить преимущество на состязаниях.

Путанки, как их называли сами учащиеся, выдавались всем желающим, однако многие участники турнира от них отказывались. Считалось, и не без оснований, что они могут больше навредить — запутать, — а не подсказать правильное решение. Ян же, в свое время учивший сложные родовые конструкты по частям, верил, что большинство все-таки ошибается. У его сестры и загонщиков попросту не было выбора.

— Спина болит, — пожаловался богатырь, для которого тренировки в виде сидения на месте и воспроизводства в разуме клубка линий были настоящей мукой.

— Потом пойдем огоньками кидаться, — утешил его Эссен.

Учебные стрельбы конструктами здоровяк обожал. Будь у него бесконечный запас виты в резервуаре, он все свое свободное время проводил бы, расстреливая мишени пульсарами. Это был пока его основной и единственный конструкт из армейских шаблонов, и каждый раз при его применении Никита радостно улыбался. Как ребенок у бедных родителей, которому подарили коньки или санки — счастлив, но не верит, что эта роскошная вещь действительно принадлежит ему.

Рвение это позволило сыну кузнеца гораздо лучше Софии научиться контролю. Если младшая сестра Яна на своем ранге Черного Рыцаря, но с каналами, больше подходящими святому воину, могла опустошить весь резерв одним пульсаром (правда, способным разметать небольшого размера дом), то конструкты Никиты легко варьировались от размера в кулак до крохотного лепестка. На чем, кстати, Ян уже начал строить турнирную стратегию. Он с Софией протянет загонщиков через лабиринт, Никита с Лизой возьмут на себя основную нагрузку по магическим стрельбам, а Эссены — сберегая энергию для четвертого этапа — выступят в коридорах с огнестрельным оружием. Ну а уже все вместе они смогут отработать и групповую схватку.

По крайней мере, в мыслях у барона было пока так. Со временем штрихами очерченные контуры стратегии смогут превратиться в план, правда, вот до турнира его осталось не так уж и много.

На отработке огневого стрелкового коридора к ним присоединилась София. Молча взяла из пирамиды оружие, снарядила его и встала к барьеру. Ян как раз проходил дистанцию. Поразив пять из семи мишеней и сбросив с себя весь арсенал — два однозарядных штуцера и пояс в четырьмя пистолетами, — юноша устроился на траве и стал наблюдать, как девочка (девушка? Ян никак не мог решить, кем он считает свою сестру) выполняет упражнение.

Стреляла она лучше своего брата — это еще в двенадцать лет выяснилось. Был у Софии природный дар, какой-то необъяснимый наукой и магией глазомер, позволяющий ей всаживать пули, даже не особенно прицеливаясь. На пистолетной дистанции, например, она разрядила оба ствола терцероле — и не промахнулась. Со стороны выглядело так, словно она и не пыталась совместить ствол пистолета с мишенями. Просто выхватила оружие, вытянула руку и почти без паузы выстрелила два раза. Отбросила разряженный пистолет и пошла дальше.

«Позерка!» — подумал Ян, впрочем, без осуждения.

Сам он всегда убирал оружие после выстрела в кобуру. Конечно, в реальном бою, где имеет значение каждая доля секунды, он, скорее всего, тоже бы не стал морочиться с разряженными пистолетами. Но на стрелковом коридоре-то зачем так?

Следом шли две ростовые мишени, одну из которых Ян не смог поразить. Здесь София потратила чуть больше времени. Остановилась на миг, подняла второй терцероле — бах! Помедлила еще секунду — вторая мишень стояла очень неудобно, частично прикрытая кустом, частично — уже пораженной мишенью. Выстрел — попадание. Снова пистолет летит на землю, а девушка с довольной ухмылкой шагает дальше.

Лиза смотрела за тем, как сестра Яна проходила дистанцию, слегка приоткрыв рот. Ей, урожденной мещанке, которую с детства учили вышивать и вести хозяйство, очень хотелось стрелять так же метко. Но пока она поражала хорошо если две мишени, да и то лишь после тщательного прицеливания.

София тем временем отстрелялась по двум дальним мишеням — оба штуцера остались на земле позади, а доски обзавелись новыми отверстиями, и теперь прогулочным шагом двигалась к последней. В руках у нее остался только длинноствольный пистолет, из которого она намеревалась поразить мишень на сорока шагах.

Расстояние было не то чтобы предельным, но сложным. Поэтому она не стала спешить. Вытянула руку, распрямила спину, поставила ноги так, чтобы тело обрело устойчивость. «Погуляла» стволом, словно подзуживая наблюдающих за ней людей — попаду-не попаду? — и, наконец, потянула спусковой крючок.

— Отличный выстрел, сестренка, — поздравил ее Ян, когда она вернулась обратно, собрав по пути все разбросанное оружие. — Только очень много позерства. На турнире это может сыграть злую шутку.

— Ну, я же попала, да? — невинно захлопала глазками София. — Семь из семи, надо, правда, посмотреть, насколько близко к центру пули легли. Чем ты недоволен?

— Тем, что ты каждый раз устраиваешь представление.

— Но турнир и есть представление, Ян! — возмутилась девушка. — Представители армии уже там берут на карандаш перспективных слушателей, а после выпуска «раскупают» их в первую очередь.

— Мне об этом известно, — кивнул старший брат. — Только вопрос — нам это зачем? Мы собрались в войска? Нам важно попасть на хорошее место службы? Зачем выпендриваться, если результат нас не интересует?

— Поняла, — при всей своей ершистости София обладала еще и острым умом. Который, впрочем, не всегда приходил на помощь в тот момент, когда гормоны подростка брали верх. — Не буду выделываться. А мишени все поражать?

— Все. Никита и Лиза покажут плохие результаты, мы — хорошие. На средних оценках и пройдем. Зачет же командный.

Получив заверения в том, что уж кто-кто, а она точно не подведет, Ян уже собрался вести группу на боевое слаживание, когда вдруг решил спросить.

— Как там Кристель?

— Спит, — коротко ответила девушка. — Натерпелась…

То, каким тоном было произнесено последнее слово, заставило ее брата вскинуть голову. Пару секунд он решал, делиться ли с сестрой своими подозрениями, но в конце все же сказал себе: «Если не с ней, то с кем тогда вообще?»

— А тебе не кажется… — начал было он.

— Что вся эта история с бегством и возвращением странная? — тут же подхватила София.

— Да.

— Кажется.

— Мы не видели ее у поместья…

— И одежда порвана слишком уж нарочито…

— Ливрейный только на пост заступил…

— И граф слугу позвал…

Заканчивая друг за друга фразы еще какое-то время, они вдруг остановились и одновременно рассмеялись.

— А я уж думал, что с ума схожу! — поделился Ян. — Надумываю на девчонку всякую ерунду!

— Я и сама, — София ухмыльнулась, — приказала себе выбросить это из головы, а потом — знаешь что?

— Что?

— Зацепилась за одну ее фразу. Кристель так не могла сказать.

— И что же она такого сказала?

— Про книжки, помнишь? Дескать, так хорошо только в дамских романах бывает.

Видя, что ее брат продолжает смотреть на нее недоуменно, София закатила глаза и фыркнула.

— Ян, ну ты что? Девочка выросла на ферме! Какие, к Герцогам, там дамские романы?

Юноше только и оставалось хлопнуть себя ладонью по лбу.

Глава 12. Тайна

Коваль, выслушав полный доклад Яна, остался доволен. А особенно похвалил племянника за проявленную смекалку — за то, что тот не стал расписывать все свои подозрения на бумаге, а рассказал лишь ему.

— Все, что можно использовать против нас, обязательно используют против нас, — выдал он в завершении разговора одну из своих инквизиторских фраз. — К тому же, если ты прав, и Ад создал множество химер с такими необычными задачами и боевыми способностями, то было бы очень логично посадить их кураторов в Седьмом или Восьмом отделении. Все-таки мы с коллегами самые осведомленные. Я обязательно проверю, куда могут тянуться ниточки. Просто это не будет. Нужно выявить всех, кто был осведомлен о твоем нахождении в Кенигсберге, потом сделать выборку по времени и месту…

Далее Ян слушал уже не очень внимательно. Так всегда бывало, когда дядя, задумавшись, принимался размышлять вслух. Забывая, что где-то в невообразимой дали сидит человек и слушает его через модум связи. Вместо этого юноша решал, стоит ли рассказать родичу еще и о Кристель. С одной стороны — с чего бы вдруг? Похождения девицы не подпадали под юрисдикцию «семерок» — так, обычные дворянские тайны. С другой же — странность. А странности Богдан Коваль, как и Йоханн Эссен, очень не любил.

В конечном итоге он отказался от этой затеи. У инквизитора сейчас и так голова будет забита поисками того, кто мог выступить заказчиком убийства наследника Штумберга руками армейского оптиона-бретера. Незачем было его запутывать еще больше.

Но проницательный аналитик даже через неверное изображение модумной связи умудрился разглядеть тучи на челе племянника. Не иначе как инквизиторское чутье сработало.

— Еще что-то? Рассказывай, у меня еще минут пять-десять найдется.

— Да нечего, в общем-то, рассказывать, — вздохнул Ян. — Помнишь, я тебе про найденку Софии передавал?

— Кристель Штайн, — утвердительно кивнул Коваль. — Помню. Прости, не проверял ее. Слишком мало данных для поиска этой особы, к тому же ты знаешь, что Штайн ненастоящая фамилия…

— Обозначение приемной или незаконнорожденной, — кивнул юноша. — Нет, Богдан, я не про то, чтобы ты ее поискал или проверил. Просто с этой девицей творится что-то странное…

И он, несмотря на то что сперва делать этого не хотел, поведал сегодняшнюю историю с бегством и последующим возвращением найденки. Рассказал и о своих с Софией подозрениях.

— Вот поэтому Канцелярия и старается не привлекать к службе столь молодых людей, как вы с Софией. Не ершись, но это правда. Слишком много эмоций и слишком мало опыта. Напридумываете себе того, чего и нет на самом деле, а взрослые люди потом месяцы тратят на то, чтобы это разгрести.

Ян поднял бровь. Кашлянул. И заговорил очень сухим, до ломкости, голосом.

— Знаешь, у меня сложилось обратное впечатление. Последние несколько раз именно я за вами прибирался. А взрослые люди, подобные тебе, как раз и создавали беспорядок. Начнем с того…

— Вот я же просил не ершиться, Ян! И не поднимать снова все наши споры — мы так ни к чему и не пришли, ругаясь друг с другом. Ты очень здравомыслящий для своего возраста человек. Твоя версия о наемных убийцах, определенно, заслуживает внимания. Но вот с этой девчонкой ты явно хватил через край. Главное, сам же правильные доводы озвучиваешь — боязнь скандала, а после противоречишь им.

— Просто происходящие события очень странные.

— Да нормальные они, Ян! Совершенно, абсолютно нормальные! Для аристократов. Просто ты их меришь своей меркой, неподходящей. К тому же мы говорим о пруссаках, а эти ребята буквально повернуты на внешней чистоте мундира, поплевывая зачастую на состояние нижнего белья.

— То есть ты считаешь, что все это нормально? Бегство, возможное похищение девушки…

— Еще раз! Не было никакого похищения! Девица бросилась к своему предполагаемому папеньке. Тот увидел угрозу «доброму» имени и незапамятному образу германского графа. Посадил ее под замок, чтобы выгадать время, после вашего отъезда вызвал и обрисовал перспективы. А они просты и понятны: скорми Эссенам историю про трусость и блуждание по канавам, чтобы они, не дай Создатель, не растрепали, как вдовец девиц похищает. Потом сошлись на том, что устала искать родню, поблагодари доброхотов сердечно и отправляйся восвояси. То есть ко мне, твоему отцу. И тогда я отправлю тебя подальше от прусских земель, назначу пансион, а потом и замуж выдам. Будем видеться, с сестрой сможешь общаться и вообще — жить и в ус не дуть.

Ян кивал каждому слову, понимая, что, скорее всего, именно дядя, а не он, прав. И в своей оценке случившегося сегодня днем, и, как ни грустно это признавать, в эмоциональной незрелости своих «агентов».

— Поэтому мой тебе совет, Ян. Брось. Грязное это, в исподнем благородных родов рыться. Грязное и для нашего дела совершенно бесперспективное. Оставь. Вот увидишь, через пару дней девица Штайн придет к тебе, поблагодарит за помощь, расскажет, как ей тяжело жить нахлебницей, после чего объявит решение дальше продолжать поиски самостоятельно. Ты, как благородный и богатый человек, дашь ей денег на первое время. Только помни — она направится прямиком к графу Мантайфелю, так что много в кошель не сыпь.

— А если нет?

— Мы с тобой еще раз это обсудим. Если я окажусь неправ — извинюсь. И на этом все, племянник. Заканчиваем разговор, у меня на остаток дня еще множество планов.

У Яна же на вечер планов больше не имелось, поэтому после разговора с дядей он немного почитал дедовский «Бестиарий» и отправился спать. Приснилось ему, как Коваль проводит секретное собрание для химер-убийц, ставя им задачу во чтобы то ни стало извести новоявленного маркиза.

Несмотря на дурной сон, проснулся он полным сил и в прекрасном настроении. Вчерашние подозрения относительно Кристель никуда не делись, но перестали полностью занимать его разум. Отправившись на разминку в гимнастический зал, он больше думал о том, как бы выманить на себя других, подобных Ульриху Герберу, бойцов, чем о тайнах семейства Мантайфель.

Там он встретил Софию с Лизой. Первая увлеченно крутилась на брусьях, вторая же с несчастным видом держала в вытянутой руке тяжелую книгу.

— А где Никита? — с теплотой в сердце глядя на эту идиллию, спросил Ян.

— Где-то третий круг вокруг поместья накручивает. Выносливости у этого медведя ноль, — отозвалась сестра, ловко спрыгивая на пол. Обернулась к загонщице, которая по случаю появления синьора решила было опустить руку, и голосом опытного унтера рявкнула: — Держать!

— Да не могу я! — возмутилась девушка. — Я руку не чувствую уже!

— Поэтому и мажешь все время! — отрезала юная командирша. — Хочешь стрелять, как я, держи книгу! А то пули только переводишь! Они денег стоят, между прочим!

Скрывая улыбку, Ян прошел в угол зала, где без помех провел утренний комплекс упражнений — разогревающих, силовых и статических. Закончил все это пятиминутной концентрацией на внутренней клети, полюбовался на ровный ток виты, отметил небольшое увеличение резервуара и открыл глаза к тому моменту, когда в помещение ввалился красный, шумно дышащий сын кузнеца.

— Пять… — объявил он задушенным голосом и без сил рухнул на пол. Скорее всего, он имел в виду количество пройденных кругов.

София с гордым видом взглянула на брата. В ее глазах читалось: «Хвали меня! Пока ты спишь, я наших загонщиков тренирую!»

— Пять минут отдыха для всех, — объявил Ян, с улыбкой отвечая на это послание. — Потом командное слаживание и завтрак.

На пол со стуком упала книга. Со стороны Никиты донесся стон. Но уже через озвученное командиром время и загонщики, и София стояли у стены в позе «вольно» и слушали Яна.

— У нашей команды есть сильные и слабые стороны. По моему мнению, мы без труда справимся с лабиринтом, без значительных штрафов пройдем огневой магический и стрелковый коридоры. Всех я задействую таким образом, чтобы сильные качества одних нивелировали слабости других. С этим ясно, и трудностей здесь я не вижу. Остается последний этап — групповая схватка. Тут мы все в равном положении, причем в слабом.

— Вы с Софией тоже? — удивился Никита.

— Именно мы в первую очередь, — подтвердил барон. — Мы знаем общевойсковые конструкты, умеем их использовать, но ставка в нашем обучении была сделана именно на родовые плетения. Они более эффективны против демонов, но, к сожалению, их почти нельзя использовать против людей. В учебном поединке, я имею в виду. К примеру, воздушный или водяной щит второго и третьего ранга, а это максимум, который разрешен как для атаки, так и для защиты, «плеть Хель» разрезает, почти не встречая сопротивления. И убивает стоящего за ним мага. Гарантированно.

В зале повисло молчание, которое минуту спустя было нарушено Лизой.

— Но ты же сказал, что вы можете использовать более традиционные заклинания?

София хмыкнула, а Ян лишь кивнул.

— Идем. Думаю, лучше один раз показать, чем десять раз объяснять.

Все они вышли из гимнастического зала и отправились на «полигон» — задний двор поместья, подальше от жилых и хозяйственных построек. По сути, это была лужайка для пикников, игры в кольца или верховой езды. Неизвестно, зачем прежний владелец имения обустроил в полусотне метров от дома гигантский газон. Сам-то он имел только одно увлечение — преумножать деньги. Ян сразу определил это место для отработки конструктов, только велел установить ограждения, препятствующие проникновению на полигон случайных людей и мишени.

— Это «плеть Хель», — сообщил он, когда из его ладони проросла зеленая полоса слегка светящегося тумана.

Повел плечом и конструкт, послушно изогнувшись, ударил кончиком в один из дощатых мишенных щитов. Брызнули щепки, мишень разделилась на две неровные половинки и упала на землю. Полоса тумана тут же словно втянулась в руку.

— А это обычная водяная плеть второго, максимально доступного для меня сейчас ранга.

В левой ладони юноши сформировался шар воды. За пару секунд он удлинился до метра, потом до двух. После этого Ян проделал им ту же операцию с мишенью, которая после полученных повреждений развалилась надвое.

— И? — не понял Никита. — Эффект тот же, ну, может, водяная и послабее…

— Время, — пояснил Ян. — На активацию плети Хель мне нужно меньше половины секунды. Она появляется мгновенно и сразу готова к применению. Она выгравирована у меня в сознании, и мои предки хорошо постарались, чтобы я научился призывать ее максимально быстро. Водяная плеть проще, в ней нет дополнительных элементов других первостихий, и, казалось бы, создавать ее проще. Но в силу того, что я, обученный именно эссеновскому родовому конструкту, постоянно пытаюсь «дорисовать» ненужные общевойсковому плетению элементы, на ее создание у меня уходит почти секунда. И то не до готовности. Первостихию еще нужно развернуть до состояния плети, и только через три-четыре секунды я буду готов ее использовать. Теперь понимаешь?

— С родовыми техниками на турнир нельзя, а общедоступные мы создаем гораздо медленнее одноранговых одаренных, — пояснила София. Потом показала Яну язык и выдала: — Вовсе не обязательно было тратить два заученных конструкта с целью никому не нужной демонстрации! Парни такие позеры!

— А мне вот показалось очень доходчивым именно объяснение Яна, — сообщила Лиза.

На что София тут же закатила глаза и еле слышно прошептала: «Да кто бы в этом сомневался!»

— И что? — снова спросил Никита. — Как нам тогда действовать? Мы с Лизой в схватке только по одному конструкту способны в памяти держать, даром что Рыцарей получили…

— По два! — не согласилась девушка.

— В полигонных условиях, — согласился с богатырем Ян. — В схватке с другими командами рассчитывать стоит именно на одно плетение, иначе вы можете запутаться. Лучше заучить по одному конструкту и попытаться обновить его после использования, чем держать в голове два и не применить ни одного.

— Теперь что касается твоего вопроса. — Он повернулся в сторону сына кузнеца. — Я пока серьезно рассматриваю только одну стратегию — обман.

— Это я ему подсказала! — сообщила тут же София и ойкнула, получив легкий подзатыльник.

— Наши противники, уверен, сейчас собирают информацию по всем командам, с которыми им предстоит сражаться в финальной части турнира. Я, по крайней мере, так делаю, и у меня нет сомнений в том, что все остальные поступают так же. Значит, им известно о нас с Софией. Но не наша слабость, а наоборот — сила. Марочные бароны — практики, это всем известно. Поэтому из всей нашей команды самыми опасными будут считать именно нас. И мы должны их убедить в том, что они не ошиблись. Тогда они постараются в первую очередь вывести из строя меня и Софию, а на вас, ребята, внимания обращать не будут. Чем мы и воспользуемся.

На самом деле Ян немного приуменьшал их с Софией турнирную эффективность. Для начала тем, что мог создавать общевойсковые конструкты гораздо быстрее, чем показывал загонщикам. Да и сестра, которая еще пару месяцев назад была способна сливать чрезмерное количество виты в одно плетение, серьезно подросла. Начали приносить плоды сумасшедшие расходы на эликсиры. И составные части ее магического дара стали понемногу приходить в гармонию.

Юноша, не без поддержки сестры, ввел в заблуждение своих соратников сознательно. Предложенная им стратегия предполагала больший упор на их с Софией защиту щитами Никиты и Лизы. С тем, чтобы противники исчерпали свои заученные конструкты и тем самым стали уязвимыми для ответной атаки. При этом он показал загонщикам, как усилить второранговые щиты, работая в паре, отчего защитные плетения становились прочнее в полтора раза.

Но истинной его целью было по-настоящему проверить своих вассалов в условиях, максимально приближенных к реальным. Было бы слишком расточительно вложить столько сил и времени в обучение загонщиков и потерять их в первом же столкновении с демоном или химерой.

«В самом плохом раскладе — проиграем, — подумал Ян. — Но никто не умрет, а ошибки можно будет разобрать после турнира. Да и потом, никто же не говорил, что нам нужно выступить на отлично».

После завтрака юношу закрутила череда обязательных и совсем не нужных ему, как охотнику, дел: чтение корреспонденции, ответы на приглашения, согласование расходов на закупку продуктов, расходные материалы для тренировок, оплата долговых расписок, оставленных им и Софией у портных.

Пару раз у него мелькнула мысль пообщаться с Кристель Штайн, которая на завтраке была необычайно тиха, но он прогнал оную, напомнив себе, что, скорее всего, дядя прав в оценке ситуации. Стоило довериться ему и дождаться визита девчонки, когда она придет просить об отъезде и небольшой сумме денег.

Вместо этого, правда, немного времени для приватного разговора попросил у него Петер Хейнц.

Секретарь выглядел взволнованным. Глаза его блестели, обычно бледная кожа на лице раскраснелась от незапланированного прилива крови. Да и в целом он сейчас был меньше походил на писаря в третьем поколении, поскольку демонстрировал азарт настоящего охотника, вставшего на след добычи.

— Кое-что удалось узнать про семейство Мантайфель, — заговорщицким голосом сообщил он, заглянув в кабинет и пару раз пройдя его по периметру, проверяя, не таятся ли за шторой шпионы. — Уверен, господин, вам понравится!

Ян смотрел на Петера и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Играющий в шпионов секретарь, несмотря на то что был старше своего нанимателя лет на семь, смотрелся настоящим мальчишкой.

— Рассказывайте, Петер. Я в нетерпении!

— Представляете, господин маркиз, у графа Мантайфеля шестнадцать лет назад родилась не одна, а две дочери! Доподлинно не удалось установить, близнецами были сестры или двойняшками, но зато я смог найти человека, который готов под присягой подтвердить, что видел, как повитуха показывала господину графу двух младенцев!

— Это… впечатляет, — без выражения произнес Ян, знавший об этом и без свидетелей.

— Но это не все. Означенный источник утверждает, что господин граф желал убить одну из дочек. Лично, можете себе такое представить? Спасли малышку мать и повитуха, бежав из замка!

Что, в принципе, не расходилось с тем, о чем Ян уже догадывался. Зачем-то матери двух девочек спасать одну из них от собственного мужа.

— Вроде бы я слышал, что супруга графа Мантайфель умерла родами?

— Человек, который готов выступить свидетелем, утверждает, что ее убил муж!

— Я слышал о родовой горячке у женщин, но ни разу — у мужчин. — Эссен покачал головой. — Насколько вообще можно верить вашему источнику, Петер? Не окажется ли потом, что он рассказывает небылицы?

— Я допускаю лишь незначительную вероятность того, что он лжет, — обдумав вопрос, ответил секретарь. — Я немного разузнал о нем, он служил в поместье графа в тот период, когда графиня Мантайфель была в тягости. И окончил службу через несколько дней, после того как та родила. Конечно, это не доказывает правдивость его слов, но по меньше мере его стоит выслушать.

— Согласен. Где его можно найти?

— Проживает в местечке Фридланд, это в дне пути конному. Хансом Дорном его прозывают. Сам он уже стар и не в состоянии прибыть в город. Да и побаивается старого графа — насколько я понял, именно из-за него он забрался в такую глушь. Я же взял на себя смелость обещать ему вознаграждение за правдивый рассказ и доказательства. Он упоминал о них, но отказался говорить больше.

— Ты что же, ездил туда? — насколько Ян помнил, секретарь безотлучно находился в поместье и никуда не выбирался.

— Что вы, ваша милость! Я бы не поспел! В местечке Фридланд проживает один мой знакомый, коллега по научной деятельности. Он и обнаружил данного свидетеля, сам и опросил его. А с ним мы общались по магистратскому модуму. Расходы на использования, ваша милость, я тоже осмелился оплатить из ваших средств. Как вы говорили, в разумных количествах я могу делать это самостоятельно…

Ян отмахнулся от слов про деньги — эта субстанция интересовала его меньше всего. Без удивления он осознал, что решимость, поселившаяся в нем после разговора с дядей, растаяла, как весенний снег. Все-таки прав он был, считая тайну Кристель чем-то важным. Теперь он снова был полон сомнений, более того — уверенности — в том, что, дело найденки не настолько простое, как представлялось раньше.

Конечно, Коваль мог оказаться и прав. В том, что граф фон Мантайфель живет с одной дочерью, в то время как его жена родила двух, может и не быть ничего, что заслуживает именно его внимания, как охотника. Там вполне способна прятаться обычная такая бытовая тайна — разлад супругов, наследственная болезнь, наконец та самая родовая горячка у графини. Могла же она сойти с ума родами и попытаться убить собственных детей. Или отослать. А муж этому воспротивился.

Но почему-то Ян в такое простое объяснение не верил.

— К вечеру обернемся до этого Фридланда? — уточнил он, уже приняв решение.

— Ночевать там придется остаться, даже если лошадей загнать. К ночи прибудете…

— Вы едете со мной, Петер. Сегодня. Позовите господина Марека, мне нужно сделать некоторые распоряжения. И госпожу баронессу тоже.

Интерлюдия

Эрих Фертих был мещанином. В устроенном и не меняющемся уже сотню лет мире Третьей Римской Империи его ждало предопределенное будущее. Если простак, то есть не одаренный магической силой — то вперед в работники, служащие невысокого ранга или торговцы. Может быть, даже в купцы, но…При любом уровне богатства и чина оставаясь обязанным гнуть спину перед всеми этими «милостями» и «светлостями», которые, строго-то говоря, ничем таким особенным его не превосходили. Даже магией владели далеко не все, хорошо если один из пяти.

Если же повезло и дар открылся — тогда добро пожаловать в местный Гимнасий или Лицей. Там тебя научат управляться с заклинаниями, швыряться огнем или низвергать каменный дождь с небес. А потом отправят на войну. Куда-нибудь на границу — к туркам, британцам или диким сибирским племенам. Там, опять-таки, если свезет и не погибнешь, выслужишь чин пятого центуриона и в оном выйдешь в отставку. Купишь землицы или в какое-нибудь дело вложишься, трактир у дороги откроешь. И будешь доживать отпущенное тебе время и продолжать ломать шапку перед каждым сосунком, который родился, в отличие от тебя, с приставкой «фон» перед фамилией.

И ничего нельзя изменить. Предопределенность от рождения до самой могилы. Будь Эрих Фертих еще и необразованным мещанином, его бы это, быть может, вполне устроило. Живут же как-то люди — миллионы! — и не сходят с ума от того, что не в состоянии вырваться из замкнутого круга.

Но мать научила Эриха читать. А отец после ее смерти всячески поощрял данное занятие. Не скупился даже на покупку книг, что для их сословия было вовсе не обязательным. Вот и вырос парень начитанным, образованным и… неудовлетворенным своим местом в мире. Хоть в этом Писание не солгало — большие знания — большие печали.

Так бы он и метался всю свою жизнь — греб по течению или против него, но всегда с одним и тем же результатом. Вот только свел его случай с фрайнботенами[1] одного из тайных обществ, которых в Пруссии, да и по всей империи, было великое множество. В отличие от большинства своих «коллег», эти посланники оказались не пустомелями, напускавшими тумана на свою деятельность, а вполне конкретными молодыми людьми, выступающими за отмену сословного разделения общества, равенство и федерализацию государства.

Уже через два дня увлекательнейших бесед с ними, Эрих Фертих попал на первое для себя собрание тайного общества. И там узнал, что связался не с «молодыми пруссаками[2]» и не с замшелыми «фемистами[3]». А с самими «садовниками», слава которых с некоторых пор гремела по всей империи. С теми людьми, что организовали Венскую Весну и Пражский Манифест!

Конечно, его привели не к тем, кто все это устроил. Он «всего лишь» попал на собрание низшего звена организации «фермеров» — так они сами себя шутливо называли. Однако и этого было вполне достаточно, чтобы загреметь на каторгу лет на двадцать. Тем не менее Эрих не испытывал ничего, кроме восторга и предвкушения.

Правда, довольно скоро выяснилось, что ни о каких серьезных делах на собраниях не говорили. Лишь хвалились, что готовы на все ради хорошей «вспашки» застоявшейся земли империи и свободы для Великой Пруссии. Болтунами, короче говоря, оказались эти самые «садовники». Но не все.

На одной из встреч к Эриху подошел средних лет господин и сообщил, что давно за ним наблюдает и уже успел составить о нем очень положительное мнение. Также он спросил, не желает ли юноша оставить это сборище пустомель и заняться чем-то действительно серьезным.

Ответив согласием, Эрих покинул собрание, после чего имел долгий разговор с господином, представившимся как Мельник. А после стал выполнять мелкие его поручения, зарабатывая таким образом доверие в глазах своего патрона. За пару месяцев он успел и курьером поработать, доставляя секретные сообщения другим участникам движения. И в роли телохранителя себя попробовать, когда «садовники» устраивали тайную встречу с продажными жандармскими чинами, но опасались предательства с их стороны. Даже бойцом сумел побывать — одна из акций ставила перед собой задачу уничтожения одного предателя в собственных рядах.

Там молодой человек впервые запятнал свои руки кровью другого. Убил, но не испытывал по этому поводу ни капли сожаления. Проклятый Иуда своим сотрудничеством с Имперской Канцелярией мог притащить к виселице несколько десятков верных членов движения. Клинок в сердце для того был незаслуженным милосердием.

Более того, в момент вынесения приговора предателю Эрих понял, что он больше не плывущая по течению мелкая рыбешка, всё предназначение которой заключается в неминуемой встрече с рыбаком или хищником. Он поверил, что способен — он, именно он! — что-то изменить в этом мире.

Новое задание, которое ему поручили, было необычным. Нужно было следить за одним богатым аристократом, который большую часть времени занимался тем, что разъезжал по городу к таким же точно расфуфыренным дворянам. Именно следить, но ни в коем случает не обнаруживать себя и тем более, не дай Господь, не лезть в конфликт.

«Даже, — так ему сказал Мельник, отправляя в миссию, — если у тебя на глазах он начнет резать людей и пить их кровь. Или если будут убивать его».

Пока, правда, ничем подобным дворянчик не занимался. Как уже говорилось, катался по гостям и магазинам, изредка выбираясь на прогулку за город вместе с младшей сестрой и парочкой слуг. Из себя он ничего особенного не представлял — худой, невзрачный, весь какой-то серый, даром что одет в дорогие яркие тряпки.

Вот его сестра — да. Та была настоящей красоткой. Правда, годков ей от роду, дай Бог, если шестнадцать было, и к расцвету, то есть года через два-три, она обещала превратиться в настоящую собирательницу мужских сердец. Благородных, естественно. На простолюдина и мещанина такая никогда не взглянет.

Вчера объект слежки с какого-то рожна вылетел из ворот своего имения на полном скаку. Сопровождала его та малолетняя красавица, невесть с чего одетая в мужское платье и в седле держащаяся как заправский наездник. А вот слуг не было. Оба они пронеслись мимо расположившегося в лесочке неподалеку Эрика и пропали из виду, оставив наблюдателя гадать, что же такое могло случится, чтобы два дворянина носились, как имперские курьеры.

Через несколько часов они вернулись — уже шагом. И до конца дня пробыли в доме. Как и сегодня до полудня. А с обеда молодой маркиз стал куда-то собираться — судя по крепимому багажу к седлам — далеко.

Отправиться маркиз мог куда угодно. На охоту, судя по ружью, которое входило в багаж. В гости. Вообще куда-то далеко, может, даже за пределы княжества. Понимая, что происходит то, зачем его и поставили следить за дворянчиком, Эрих добежал до напарника — тощего и нескладного студента, которого ему дали в помощь, — и отправил его с докладом к Мельнику.

И через час, когда дворянин с одним единственным слугой, которого Эрих знал как писаря и секретаря маркиза, уже выезжал за ворота, встретил гонца с ответом.

— Мельник велел тебе ехать за ними. Передал это, — студент протянул шкатулку с модумом связи, штуку дорогущую и к свободной продаже среди мещан запрещенную. — С тобой свяжутся люди, они уже собираются. Выведешь их на маркиза, дальше они сами все сделают.

В том, что собирались сделать эти самые люди, Эрих не сомневался ни секунды. Дворянчика хотели убить — для того и следили, чтобы выгадать подходящий момент. И пусть он не знал, за что маркиза хотели отправить на тот свет, сомнений в справедливости приговора у него не было. Все эти благородные уже слишком зажились.

[1] Frahnboten (нем.) — посол или посланник. В данном случае, речь идет о тех членах тайного общества, занимающихся вербовкой новых адептов.

[2] Молодая Пруссия — одно из политических молодежных движений.

[3] Фемисты — сторонники древней судебной и, естественно, самой справедливой системы, известной как фемический суд.

Глава 13. Дорога

Выехать удалось только к обеду. Сборы сами по себе много времени не отняли, а вот необходимость переговорить, причем приватно, с некоторыми людьми, да. Ян старался, чтобы отданные им распоряжения не дошли до Кристель. Да и Софию, которая желала ехать с братом, пришлось урезонивать.

— Нужно, чтобы ты наблюдала за Кристель, — попросил Ян сестру. — Я по-прежнему не могу понять, что с ней не так, но одну ее оставлять нельзя. И держать нужно в неведении.

— А ты не сильно нагнетаешь?

— Может, и так. Но лучше перестраховаться и потом смеяться над собой, чем лежать мертвым и ни о чем уже не волноваться.

— Ох…

— Главное, будь естественной и постарайся не оставлять Кристель одну. Она же твоя компаньонка, вот и займи ее. Не знаю, по магазинам прокатитесь, в парк…

— Что я в том парке не видела?! — тут же определилась с выбором юная баронесса. — Ладно, не переживай. Буду приглядывать за нашей найденкой. Или виконтессой.

— Если последнее верно, значит, я не зря перестраховываюсь. Сложно представить, что могло заставить графа отправить виконтессу на замену Кристель.

Загонщикам же Ян дал совсем другие инструкции. Вызвав их в кабинет, он поставил на стол только что активированный модум связи и парочку артефактов более специфического назначения.

— Заступаете в дежурство по поместью. Любая странность — тут же вызываете на связь меня. Модум уже полностью готов к работе, на дня два его хватит.

— Ждем нападения? — тут же обрадовался кузнец. Ему явно не терпелось проверить в деле свои новообретенные навыки.

— Нет. Может быть, — обтекаемо ответил Ян. — Не знаю. Есть ощущение, что над нами что-то крутится, а что именно — понять не могу. Поэтому вам и нужно быть бдительными — максимально бдительными. Обходы зданий, проверка пустующих помещений. В общем, все как положено уставом караульной службы. Спать, пока не вернусь, по очереди. И на виду друг у друга.

— Со связью понятно… — Лиза выглядела обеспокоенной, но держала лицо, не позволяя эмоциями вырваться наружу. — А эти моды для чего?

— Этот при активации создает щит четвертого ранга. — Ян двинул по столу в сторону загонщиков чуть светящийся продолговатый фрагмент чьей-то кости, обрамленной серебром и бронзой. — Ключом является глиф «машэт» на торце этого позвонка. Виты съедает много, около половины вашего сегодняшнего резерва. Держит щит секунд двадцать. Используйте в крайнем случае — если придется отступать под огнем, например.

Щит четвертого ранга совершенно спокойно мог держать пулю штуцера, даже модумную. Запаса магии в этом защитном артефакте должно было хватить на десяток попаданий. Таких модумов у Яна осталось всего три, а пополнение запасов по понятным причинам было невозможно.

«Хотя почему невозможно? — одернул себя юноша. — Если я не могу сам добыть Черепаху, я вполне могу купить часть скелета этого Низшего».

— Второй модум — сигнальный, — продолжил он. — Если вдруг появится ощущение чего-то странного, необъяснимого…

— Вроде прорыва Ада? — уточнил въедливый Никита.

— Верно. Так вот, если вдруг чувствуете, что реальность плывет или ваше сознание сползает в безумие, зажигаете «свечу». Тоже очень затратная магия, запускается вот с этого глифа «дихаль». Но она может дать вам несколько минут ясной головы, даже если на вас обрушится «вой ведьмы[1]».

— Что-то мне уже страшно от твоих приготовлений! — нервно хихикнула Лиза. — Может, не нужно тебе никуда ехать, а?

— Я не ожидаю ничего настолько опасного, чтобы вам пришлось активировать модумы, — улыбнулся в ответ Ян. — Но лучше перестраховаться.

Теперь, уже покачиваясь в седле, пока конь ровной рысью вез его по дороге к Фридланду, он находил, что действительно слегка перегнул палку, готовя загонщиков к своему отъезду. Действительно, не может же Кристель оказаться химерой, только и ждущей, чтобы нанести удар! Девчонка с ним уже много времени — будь она служительницей демонов, уже бы нанесла удар.

Или, например, Кристин. Допустим, граф подменил одну дочку другой и вместо найденки отправил Эссенам свою дочь виконтессу. Опуская ответ на вопрос «зачем бы ему это делать?» — ну чем может быть так опасна выросшая в удобствах и заботах дочь дворянина для потомственных охотников?

Впрочем, что сделано, то сделано — пришел к выводу Ян еще через полчаса. Пусть уж лучше у его загонщиков будут опасные игрушки, чем потом казнить себя за то, что пожалел их давать.

Петер, составляющий компанию своему господину, был спутником немногословным и ненавязчивым. Пустые разговоры не затевал, свои истории о жизни не рассказывал, дорожных песен не пел. За это Ян был ему благодарен, у него и без болтовни голова пухла от разного рода мыслей.

Лишь однажды секретарь поинтересовался относительно перекуса — обед-то они пропустили. Получив в ответ сообщение о том, что остановка планируется через час, тогда они и поедят то, что собрала повариха в дорогу, успокоился и снова замолчал. Так и двигались еще несколько верст, пока Ян не заметил позади облачко пыли. Такое обычно появляется следом за скачущим галопом конным отрядом.

Минут через двадцать выяснилось, что он не ошибся. Вдалеке показались черные точки, которые вскоре превратились в крохотные фигурки верховых. Юноша насчитал пять всадников. И сразу начал готовиться к схватке.

Конечно, это могли скакать вовсе не по его душу. Но! Так гнать лошадей могли лишь те, кто куда-то спешил. А кто мог это делать в сонной имперской провинции? Гонцы обычно передвигаются по одному, реже — вдвоем, но только в случае важности доставляемого сообщения. Группой мог двигаться военный отряд, но те обычно имели большее количество людей. Третий вариант — сопровождение важного лица — подходил больше, но не объяснял скорости.

Поэтому по всему выходило, что гнались именно за Яном Эссеном, точнее, за маркизом Штумбергом. И вряд ли с добрыми намерениями. А если прибавить к этому недавнюю дуэль с химерой в обличье оптиона-кавалериста, у которого остались недовольные товарищи, то и вовсе никаких иллюзий не оставалось.

— Петер, поезжайте вперед, я немного отстану, — сообщил он секретарю, когда и тот уже заметил преследователей.

— Это за нами? — побелев лицом, спросил тот.

— За мной, точнее, — Ян не видел смысла скрывать опасность от слуги. — Но свидетеля, если я правильно понимаю мотивы этих господ, они тоже прикончат. Постарайтесь добраться до постоялого двора и ждите меня там. В людном месте вам ничего не грозит, здесь же…

И он выразительно повел рукой, показывая пустую в обе стороны дорогу, петляющую между перелесков и холмов.

— А вы, ваша милость? — опешил Петер.

В его разуме плохо укладывался тот факт, что дворянин будет защищать убегающего простолюдина. Обычно-то все происходило с точностью до наоборот.

— А я дождусь этих людей и поинтересуюсь целью их пути. К чему рисковать вам?

На самом деле, если все дойдет до схватки, первым как раз убьют секретаря. Он совершенно мирный чиновник, не обученный ни магии, ни бою. Да и сам Ян против пятерых продержался бы недолго. Особенно если у них имеется огнестрельное оружие.

Кроме того, Ян отправлял секретаря подальше, не желая, чтобы тот видел, как он будет действовать. Трудно объяснять сугубо гражданскому человеку, почему вдруг его наниматель превентивно реагирует на еще не явную угрозу. Случись потом суд — свидетель только помешает.

Спутник барона не заставил себя упрашивать, хотя на его лице застыло выражение вины. Хлестнул коня и унесся вдаль, поднимая пыль.

Ян, напротив, остановился. Оставаясь в седле, он извлек из седельной сумки подзорную трубу и стал всматриваться в преследователей. До них оставалось уже меньше полуверсты.

Детальное их изучение подтвердило подозрение охотника. Пятеро мужчин. Платье гражданское, простое. Вооружены — видно рукоять солдатского тесака у одного за поясом и пистолет в руке у другого. Ярко выраженного лидера не наблюдается, судя по лицам — отребье из нижнего города[2].

— Странно… — протянул юноша, убирая трубу обратно и вытаскивая штуцер. — Я почему-то полагал, что это будут друзья Ульриха Гербера. Глупости этих вояк как раз хватило бы на месть за товарища. Но эти тогда кто такие?

Впрочем, сомневаться во враждебности намерений этих господ не приходилось. Едва они заметили, что Ян остановился, как припустили быстрей, а двое даже выхватили клинки и стали ими размахивать.

— Цирк какой-то, — заметил Ян вполголоса.

Штуцер он пока держал опущенным — расстояние еще не позволяло сделать удачный выстрел. Когда же оно сократилось саженей[3] до восьмидесяти, поднял оружие, прицелился в ближайшего всадника и выстрелил. К этому моменту у него не осталось никаких сомнений в том, что преследовали именно его.

Впрочем, убивать разбойников он пока не собирался. Поэтому и целился не в грудь, не в голову, а ногу. Умереть от такой раны было можно — болевой шок, перебитая артерия, заражение крови. Но охотник надеялся, что ему повезет. При удачном раскладе бандиты прекратят преследование. Или после схватки можно будет допросить пострадавшего.

Конь разбойника взвился на дыбы, когда тяжелая пуля вошла в тело человека. Всадник не удержался и вылетел из седла. Его товарищи услышали звук выстрела с запозданием, но, против надежд юноши, не оставили преследования и не поспешили на помощь раненому. Вместо этого они разъехались веером, пригнулись к гривам и припустили еще быстрее. Четверо — все еще больше одного, вероятно, думали они.

— Упрямые, — произнес Ян с толикой удивления.

По его мнению, получившие такой отпор и даже еще не вступившие в бой люди должны были по меньшей мере задуматься, а по зубам ли они выбрали себе жертву. Тем более если они разбойники, не отягощенные высокой моралью.

Впрочем, несмотря на недоумение, времени он не тратил, а принялся сноровисто перезаряжать ружье. Закончил как раз к тому моменту, когда разбойники доскакали до дистанции пистолетной стрельбы[4]. Выставил «щит», закрывающий его самого и коня, дождался, пока нападающие разрядят свое оружие, и перешел в контратаку.

Ближайшего бандита, на вид самого опасного — с длинными руками и сабельным шрамом через левую щеку, — он без затей застрелил. Штуцерная пуля попала ему в грудь, опрокинув на круп лошади. Ян тут же отбросил ружье, выхватил пистолет и выстрелил в следующего. Но именно в этот момент обученный конь решил вздрогнуть и выстрел ушел мимо.

Лишившись огнестрельного оружия, Эссен обратился к магии. С левой его руки сползла вниз туманная лента «плети Хель», а правой, отбросив разряженный пистолет, он взялся за шпагу.

Удивительно, но, лишившись уже двоих своих товарищей, разбойники не утратили боевого духа. С решимостью, которую сложно ждать от простецов, выступающих против мага, они набросились на барона сразу с трех сторон. Ближайший рубанул тяжелым палашом — его удар пришелся на «щит». Зашедший с левой стороны попытался уколоть Яна в спину солдатским тесаком, но был буквально разрублен надвое взлетевшей полосой «плети». Третий же решил поступить подло и атаковал не всадника, а его животное.

Ян успел частично парировать выпад противника, но лезвие тесака все же зацепило бок скакуна в том месте, где его не прикрывала полусфера щита. Рана была неопасной, но болезненной. Не ожидавший такого конь взвился на дыбы, и Ян не сумел удержаться в седле.

Все, на что его хватило, это сгруппироваться и упасть так, чтобы не переломать себе кости. Да и под копыта собственного коня не попасть. Однако концентрация была разрушена, а значит, «щит» и «плеть» тут же развеялись. Юноша остался лишь со шпагой, которую сумел удержать и не пораниться ею при падении.

Перекатом уйдя в сторону, чтобы его не затоптали верховые, Ян вскочил на ноги и стал отступать. Ситуация изменилась. Разбойники оставались в седлах, получив возможность атаковать из более выигрышной позиции — сверху. Ян же лишился двух конструктов и находился внизу.

На этот раз всадники не пытались напасть на него сразу. Напротив, они слегка разъехались и принялись кружить вокруг Эссена.

«Желают истощить мои силы? — подумал юноша. — Странно, они совсем не боятся одаренного!»

Это, пожалуй, было самой большой проблемой. В Третьей Римской Империи про магов и их боевые возможности знали все. И эти двое оставшихся в живых бандитов, и их мертвые и раненый товарищи должны были понимать, что напали на человека, чьи возможности в разы превосходят обычные. Любой, даже самый слабый выпускник Гимнасия, был для шайки убийц очень сложной мишенью. Этих, однако, данное знание не остановило. Более того, лишившись половину своей численности, они продолжали сражаться. И, кажется, рассчитывали победить.

Ян, принявший нападающих за обычных разбойников, которых наняли убить одинокого дворянина в дороге, был вынужден пересмотреть свою точку зрения. Бандиты больше походили на фанатиков, не жалеющих собственных жизней для достижения цели. Такое отмечалось у сектантов — юноша сам не встречался с добровольно избравшими путь служения демонам, но читал об этом в книгах и дневниках своих предков. Однако Адом от них не несло.

Из-за постоянно перемещающихся всадников Эссен уже начал понемногу терять концентрацию. Попытался сам атаковать, но выбранный им противник тут же разорвал дистанцию, а его товарищ попытался рубануть Яна по спине. Удар удалось заблокировать — сейчас. Но стало понятно, что долго подобная схватка продолжаться не может. Убийцы растягивали его внимание — один отходил, а второй тем временем атаковал. Да и шпага была плохим оружием против тяжелых солдатских тесаков, особенно когда ими рубят сверху вниз.

Оставался лишь один вариант — использовать последний из заученных конструктов, чтобы прикончить хотя бы одного из противников. С оставшимся можно будет разобраться и с помощью клинка. Правда, «копье Густава» больше годилось для демонов, чем для людей, да и активировать его под ударами всадников было непросто.

Но Ян все же попытался. Ему требовалось около двух секунд с половиной секунд для того, чтобы полностью подготовить «копье», и он это время решил выбить, снова пойдя в атаку. Со стороны это выглядело, как если бы юноша уже смирился со своим положением и желает лишь подороже продать жизнь.

Бандиты на уловку купились. Тот, на кого попер Ян, размахивая клинком без всякой системы, снова стал отступать, а второй приготовился атаковать. Правда, быстро передумал, когда Эссен резко развернулся и начал тыкать оружием уже в него. В итоге, оба всадника чуть отдалились, одному даже пришлось потратить немного времени, чтобы развернуть коня. И охотнику этого хватило.

Отслеживая периферическим зрением перемещения убийц, юноша сконцентрировался и оживил сложный рисунок боевого конструкта. Тот вспыхнул перед внутренним взором, и в тот же миг в левой руке Яна появилось не материальное, но вполне таким ощущаемое копье легендарного драконоборца.

Потратив еще половину секунды на то, чтобы вложить в ножны ставшую ненужной пока шпагу, он перехватил древко магического оружия двумя руками и сделал длинный выпад в сторону ближайшего из бандитов. Чуть светящийся болотной зеленью массивный наконечник без труда пробил голову лошади, а следом и грудь человека. Вплетенная в заклинание вибрация прошла по древку и два уже мертвых тела буквально разорвало на части.

Яна окатило кровью с ног до головы. Все-таки «копье Густава» было слишком мощным конструктом против людей.

Последнего всадника подобная демонстрация могущественной магии наконец впечатлила. Пару мгновений назад он собирался атаковать молодого дворянина с правого фланга, но, увидев, что произошло с его товарищем, замер. Рот его открылся, чтобы закричать, но скованная ужасом глотка не смогла протолкнуть ни звука.

Его Ян убил более аккуратно. Лишь чиркнул острием наконечника копья по горлу, но в результате все равно начисто снес голову.

Развеяв последний конструкт, Ян вновь вынул из ножен клинок и неторопливо пошел в сторону раненого наемника, которому прострелил бедро в самом начале боя.

— Надеюсь, ты жив, бедолага, — бормотал он себе под нос на ходу, одновременно с этим пытаясь хоть как-то очистить лицо от крови.

[1] Вой ведьмы, называется так же плачем баньши. Одна из способностей высокоранговых Низших. Бьет звуком, одновременно побуждая цель к самоубийству.

[2] Здесь фраза "нижний город" относится не к какому-то району, а обозначает принадлежность к криминальному миру.

[3] Казенная сажень - 2,16 м.

[4] Эффективная дальность стрельбы из гладкоствольного пистолета составляет примерно двадцать метров.

Глава 14. Исповедь

Петера Ян догнал уже через час. Непривычный к верховой езде секретарь лишь недолго гнал животное галопом, после чего, не видя преследования, пустил его шагом. Он даже не добрался до постоялого двора на тракте, где Эссен велел ему ждать.

Сам охотник за это время успел допросить пленного, упокоить его, наскоро привести себя в относительный порядок с помощью воды и парочки платков и вновь пуститься в путь.

— С вами все в порядке, ваша милость? — увидев Яна, чиновник побелел лицом.

Было от чего. Дорожная одежда дворянина стояла колом от задубевшей крови, лицо, несмотря на все попытки его отмыть, тоже было полно красных разводов. И это он еще не видел волосы своего господина, прикрытые шляпой. Не будь ее, зрелище было бы куда страшнее.

— Это не моя кровь, Петер, — отозвался тот, осаживая коня. — Но благодарю за проявленное беспокойство. Скажите, а почему вы еле плететесь? У вас вроде бы неплохой скакун, и он не выглядит загнанным. Боюсь, вас смогли бы без труда догнать. В случае, если бы справились со мной.

— Но им ведь не удалось, верно? — вымучил на лицо улыбку секретарь. — Кто это был, кстати? Друзья покойного фон Гербера?

Оказывается, слуга тоже грешил на товарищей бретера, как на самых вероятных кандидатов для нападения. У них, по крайней мере, имелся для этого мотив. Простые бандиты поостереглись бы нападать на дворянина, который вполне мог оказаться одаренным.

Так думал и Ян. Во всяком случае, до схватки с нападавшими. А после допроса мнение свое переменил.

— Садовники, — ответил он, внимательно наблюдая за реакцией секретаря. — Только не те, что ухаживают за цветами и плодовыми деревьями. Понимаете, о ком я?

— Гертнеры? — на прусский манер назвал их Петер. — Но… Зачем?

— Прекрасный вопрос, — кивнул Эссен. — Я бы тоже хотел это знать.

Выживший бандит сумел рассказать немного. Он, к счастью, не умер от болевого шока, когда получил пулю в бедро — пуля даже кость ему не сломала, пройдя в мягких тканях. Но он потерял много крови, пока Ян заканчивал схватку с его товарищами, да еще и «умудрился» сломать себе челюсть при падении с лошади.

Поэтому говорил он мало и неохотно, порой теряя сознание, вновь и вновь возвращаемый в чувство спешащим бароном. Хорошо хоть не запирался, правда, вовсе не в пресловутой откровенности обреченного на смерть, а в надежде, что останется жив — юноша пообещал ему помощь, если наемник окажется сговорчивым.

В итоге поведал он вот что. Пятерка, напавшая на Эссена, действительно была нанята из нижнего города. Обычные головорезы, готовые за звонкую монету пустить кровь кому угодно, невзирая на звания и положение в обществе. Лишь прибавку за опасность выбили, мол, дворянин, скорее всего, одаренный.

Что наниматель, кстати, подтвердил сам, без нажима. Сообщил, что цель владеет магией и способна за себя постоять. Потому, собственно, и обратился к их шайке — один из бандитов, его Ян застрелил вторым, имел опыт в убийстве магов, да и сам в свое время прошел обучение в Гимнасии, правда, не до конца. Расчет разбойников был на то, что Томас, тот самый недоучка, атакует дворянина магией, а пока тот будет защищаться, остальные расправятся с ним обычным оружием.

Не вышло — Томас помер, так и не успев активировать свой единственный конструкт. Этому Ян не удивился, чтобы создавать заклинания, нужно не просто однажды заучить его, но и постоянно тренировать его применение. Чем, вероятно, наемник пренебрегал. А вот поведение нанимателя Яна насторожило. Он оценил ранг жертвы как Серого Рыцаря, хотя Эссен уже давно перешагнул ступень Младшего Командора. Небрежность? Сознательное утаивание правды от наемников? Или попросту не знал? Ответа на этот вопрос не было ни у раненого, ни у самого охотника.

Кто он такой и зачем ему нужна смерть молодого дворянина, заказчик, естественно, не сказал, а убийцы не спрашивали. Вот только вожак наемников и так знал личность нанимателя. Невозможно заниматься опасными делами и не знать опасных людей.

— Шадофних он… — в очередной раз вернувшись из забытья, сообщил раненный. Из-за сломанной челюсти охотнику приходилось постоянно прислушиваться, чтобы разобрать хоть слово пленника. — Его Шавва знал… Аботал с ним… Иш бахаодных тож…

Когда, как и по какому вопросу пересекались головорез из нижнего города и дворянин, связанный с тайным обществом, Ян уточнять не стал. Ему это было неважно. А вот что его заинтересовало, так это то, что он каким-то образом стал мишенью организации, за которой по всей империи гонялись инквизиторы Седьмого отделения. Безрезультатно, что характерно. Вообще, где Эссены и где политика?

Тем не менее рассказ умирающего он принял на веру — несчастному незачем было врать, да и придумать такого он попросту не мог. И теперь пытался понять, что с этим новым знанием делать. Нет, понятно, что он собирался оповестить своего куратора, но как строить Охоту, если на него самого началась облава? Ему теперь что, из дому без охраны выходить нельзя?

Внимания к своей персоне не одобрял, тем более такое недоброго. Поэтому решил найти этого самого «благородного», выступившего заказчиком, и задать ему парочку вопросов. Благо пленный сносно описал его: мужчина средних лет, бывший военный, с приметным шрамом, оставленным саблей или шпагой в районе виска. Найти такого в небольшом провинциальном городе не должно было стать проблемой. Особенно когда за спиной стоит вся мощь Имперской Канцелярии в лице Богдана Коваля.

Из-за случившегося дорожного происшествия Ян потерял слишком много времени, и к Фридланду затемно доехать не успевал. Да и вид его не годился для въезда в добропорядочное прусское селение. Пришлось останавливаться на ночь на постоялом дворе, где и помыться удалось, и одежду привести в порядок.

Заодно юноша связался с Лизой, выяснив у нее, что происшествий в имении не случалось. Последнего он, признаться, немного опасался. Не понимая мотивов садовников, можно было предположить, что они попытаются нанести удар и по сестре.

Ответ его успокоил — в поместье все было спокойно. Так что спать охотник отправился усталым, но не снедаемый беспокойством за домашних. А с утра, в чистом платье и с новыми силами, за пару часов добрался до Фридланда, где при содействии коллеги Петера встретился с бывшим слугой графа Мантайфель, Хансом Дорном.

Тот оказался почти слепым, но все еще крепким стариком. Свой недуг он воспринимал с некоторой даже иронией, говоря, что слишком много раньше заглядывался на женские прелести, вот к старости Господь и отвлек его от греховного, заставив сосредоточиться на внутреннем. Жил он один, но по дому передвигался легко, не натыкаясь на предметы. Надо полагать, изучил его уже во всех подробностях.

— Итак… — начал Ян, усевшись на грубый табурет и ставя на стол оловянный кувшин с пивом из ближайшей корчмы. — У Мантайфеля родилось две дочери, но воспитывает он одну. Вторую хотел убить, причем вместе с женой. Все верно?

— Да, ваша милость, — прежде чем ответить, старик основательно приложился к дармовой выпивке и любовно огладил кончиками пальцев кошель с серебром. Гость положил его на средину стола. — Так все и было. Только убить он обеих деток хотел. Вместе с супругой, графиней, стало быть.

— Но не убил? Почему?

Старик дернул плечом, мол, я-то откуда знаю. Но Ян видел, что ответ информатору известен, только он почему-то не хочет его озвучивать.

— Мастер Дорн, — произнес он, устав смотреть, как слепец уже вторую минуту цедит пиво из глиняной кружки. — Вы же знаете ответ, да?

Дорн никак не отреагировал. Тогда Эссен решил действовать по-другому. Бросил на стол кошель с серебром — так, чтобы монеты звякнули погромче. Старик чуть заметно дернулся, но пиво пить не прекратил.

Тут Петер, присутствующий при разговоре, решил помочь своему господину. Нависая над Дорном, что при статях секретаря смотрелось довольно комично, он гневно произнес:

— Мастер Дорн! Мы проделали долгий путь, чтобы услышать ваш рассказ! И меня уверили, что у вас есть, что нам поведать! Почему же теперь вы себя ведете так, словно ничего не знаете?

— Потому, — наконец произнес старик, — что разговор был о марочном бароне. А слышу голос мальчишки. Богатого мальчишки, который зачем-то решил поковыряться в старых тайнах.

— Побольше уважения! — взвился секретарь. — Не забывайте свое место, мастер Дорн!

— Спокойнее, Петер. — Яна было не так легко пробить каким-то нарушением правил обращения простолюдина к дворянину. — Мастер Дорн сказал правду, пусть и прозвучала она грубовато.

Он вынул из другого кошеля небольшой кусочек кости и вложил ее в ладонь информатора. Мозолистая рука старика дернулась, ощутив нестерпимый жар.

— Что это? — спросил он севшим от испуга голосом.

— Часть ребра Низшего, — ответил юноша, отодвигая кость от руки Ханса Дорна. — Стервятника, если быть точным. Вашу руку, мастер Дорн, обожгло адское пламя — так обычные люди называют энергию Преисподней. Одаренные к ней менее чувствительны, даже могут использовать части тел демонов для производства модумов. Правда, их нужно сперва обработать, чтобы они не нанесли вреда. И не обжигали, когда их берешь в руки. Марочные бароны постоянно ходят за Пелену, у нас выработалась устойчивость к энергиям Ада. Мы может держать их в руках без опасности для жизни.

Эссен уже понял, что нежелание Дорна говорить связано не с жадностью, а со страхом. Причем страхом сильным, который буквально жег его изнутри. Желая проверить свою догадку, он и вложил в руку старика кусочек кости Низшего.

— Это вы мне говорите, чтобы я вам поверил? — по-прежнему с дрожью в голосе спросил тот. Адское пламя не только обжигало плоть, но и душу, пробуждая самые потаенные страхи неподготовленного человека. — Что вы, ваша милость, настоящий охотник?

— Этого Стервятника я убил сам. До этого стая Низших расправилась с моим отцом, дядей и его женой. Так что да, несмотря на свой возраст, я настоящий охотник. — Ян помолчал немного, а потом закончил: — Но речь не обо мне, мастер Дорн, а о вас. Вы явно боитесь чего-то. Чего-то, что уже ощущали раньше. Того, что ощутили сейчас, верно?

Некоторое время информатор молчал. Отставил опустевшую кружку, но не торопился наливать себе новую порцию. Губы его шевелились, будто он беззвучно разговаривал сам с собой. Наконец, решившись, он заговорил.

— Меня так уже обжигало. Тогда. Повитуха Марта приняла роды, позвала господина графа, чтобы он мог посмотреть на деток. Сперва-то все нормально было, хозяин даже велел слугам по солиду выдать, в честь события, стало быть. Мы с мужиками только выпить собрались за здоровье новорожденных, уже и стол при кухне накрыли. А тут Марта и вбежала. Перепуганная! Стала кричать, мол, граф деток убить хочет. Свихнулся, стало быть. Забрал их у матери, унес к себе, положил их в круг на полу, камнями выложенный. Детки, понятное дело, ор подняли, а он повитуху выгнал и пригрозил убить.

Здесь старик прервался и все же налил себе еще пива. Сделал большой глоток, утер с губ пену и продолжил:

— Марта, ясно, к графине бегом. Та еще слаба родами была, но поднялась и пошла деточек спасать. А повитухе велела слуг кликать, чтоб на помощь ей шли. Мы-то ее люди, не графовы. Он в жены ее взял, а мы, по договору, с ней в новый дом перешли. Ну и поднялись, понятное дело. Кинулись в графские покои, а там все как Марта сказала! Голый пол без ковров, свечи горят и круг, в котором младенчики лежат. Уже не плачут — как мертвые! Граф на нас закричал, велел прочь пойти. Я сам к деткам, а за круг, камнями выложенный, ступить не могу. Схватил тогда одну каменюку, и меня точь-в-точь как сейчас обожгло. В голове перемешалось все, ужас такой обуял, хоть ложись и помирай…

Он снова замолчал, переживая воспоминания шестнадцатилетней давности. Ян увидел, как по морщинистым щекам Ханса Дорна потекли слезы.

— А пока я в оглушении стоял, графиня наша вбежала. Стала с графом ругаться, колдуном его обзывать и проклятым. Тоже хотела деток взять, но граф ее за руки схватил, ударил. Лакея, что на помощь к госпоже бросился, застрелил в упор. От выстрела-то я в себя и пришел. Понял, что круг защитный нарушил, но как будто не до конца. Схватил одного младенчика… Хотел обоих взять, но такой страх взял, ваша милость, совсем терпеть не мог. Бежать бросился, только в кухне и опомнился. Там Марта меня и нашла. Сказала, что слуг, которые у госпожи были, перебил лютым образом, а жену свою, хозяйку нашу, задушил. И запел что-то на языке непонятном.

Ян, уже все, в принципе, понявший, едва сдерживался от того, чтобы не вскочить, выбежать во двор, вскочить на коня и гнать, гнать его до самого Кенигсберга. К имению, где находилась его сестра, парочка доверившихся ему загонщиков и — химера. Он почти не сомневался, что под видом Кристель в его доме сейчас находится Кристин. Адский выкормыш, посланный туда вместо своей родной сестры.

Останавливало его только две вещи. Понимание того, что от пяти минут, с учетом расстояния между Фридландом и Кенигсбергом, ничего не изменится. И нежелание упустить какую-то малозначительную деталь из рассказа старика. Которая, вполне возможно, спасет жизнь его родным. Ехать в эту глушь, чтобы еще раз расспросить информатора, он не собирался.

Тот тем временем продолжал говорить. Уже даже не для барона, а будто исповедуясь священнику.

— Дом тогда затрясся, помню. Будто из земли кто лез, а на хребте у него, значит, усадьба графская стояла. Я с малой на руках и Марта кинулись вон, на улицу. Только она еще забежала в комнату госпожи и шкатулку с ее драгоценностями схватила. Я еще подумал — надо бы и мне чего прихватить, да только уже времени не было, да и от страха сильно трясся. Так убег. Потом только понял, что Марта малышку уже тогда собралась сама растить — не бросать же сиротку. Так вот и убежали. Сперва хотели вообще из княжества бежать, а потом подумали, что два пруссака с дитем на востоке или юге заметнее будут, чем в родных местах. С год вместе были, а потом разошлись. Марта осталась в глуши, а я сюда на заработки подался, да и осел.

Ян еще некоторое время порасспрашивал старика о девочке, о деталях самого ритуала, свидетелем которому он был, после чего оставил кошель на столе и стал собираться в обратный путь. Петер после рассказа Дорна вдруг осознал, что вляпался во что-то куда более серьезное, нежели тайны дворянской семьи, и сделался еще более молчаливым, чем прежде.

Уже в дороге он спросил юношу.

— Так, получается, граф сектантом был? И дочек своих хотел в жертву принести?

Он знал, что господин его происходит из рода охотников на демонов, да и вся эта история с наследством была лишь прикрытием чего-то большего. Но только теперь до него стало доходить, что игры вокруг совсем не те, что он себе представлял раньше. Так как сам был вольнонаемным по линии Седьмого отделения, предполагал, что Эссен выступает живцом в поисках какой-то крамолы, угрозы трону. Охоте на тех же садовников, например. Но чтобы демонические силы… Нет, на такое он не подписывался.

— Демонопоклонником, — уточнил Ян. Погруженный в свои мысли, терзаемый тревогой за сестру, он не видел состояния секретаря и отвечал так, как беседовал бы с Софией или загонщиками. — Видимо, желал сделать младенцев химерами. С одной ему это удалось… Кристин химера, хотя я ее и не чувствую. Явно не боец по типу, как Гербер, но…

Тут он сообразил, что поступил неосмотрительно, из-за своей рассеянности буквально вовлекая Петера в круг тех, кто знает о новом оружии Падших. Слуга тоже напрягся, сообразив, куда завело его любопытство. На его лице было написано, что он некстати вспомнил, как молодой и совсем не брутально выглядящий дворянин разобрался с пятеркой убийц. И как догнал его на постоялом дворе — спокойный, сосредоточенный, залитый чужой кровью с головы до ног.

— Вы что же, Петер, — усмехнулся охотник, — решили, что я вас сейчас убивать буду? За то, что сболтнул в вашем присутствии о том, к чему у вас нет допуска?

— Не буду скрывать, такая мысль у меня промелькнула, — осторожно ответил секретарь.

— Не глупите. Я не инквизитор, чтобы так заботиться о секретности. Но вам бы лучше молчать о том, что вы узнали. И не пытаться узнать еще больше.

Слуга быстро и нервно кивнул. Мол, не извольте беспокоиться, господин маркиз, я уже все забыл. Хотя в глазах его Ян заметил не погасший интерес. Он ведь тоже был в своем роде охотником, только за знаниями, а не за демонами.

А еще Эссен помнил, с каким энтузиазмом Петер взялся за порученное ему дело. И, что именно благодаря ему, он узнал об истории виконтессы фон Кёниг. Таких увлеченных работой специалистов, по его мнению, нужно было держать максимально близко.

— Но, если хотите, я могу рассказать вам, чем занимаюсь здесь. Дорога длинная… — Ян вспомнил, как отец советовал ему всегда обзаводиться своими людьми, а посвященный в суть секретарь был бы отличным приобретением. — Правда, это на неопределенный срок привяжет вас к моей персоне. Зато получите допуск. И очень интересную службу.

Искра любопытства в глазах секретаря разгорелась с новой силой. Еще там плескался страх, что было, в общем-то, оправданно.

— Химеры… — через пару минут молчания спросил он. — Кто это такие? Вы назвали химерой Гербера и дочь графа. Это одержимые?..

Охотник внутренне улыбнулся.

— И да, и нет, — сказал он. — Дело в том, Петер…

Глава 15. Силки

На въезде в имение Яна встретили оба загонщика. Он сам связался с ними, приказав отправиться на прогулку, чтобы иметь возможность переговорить без свидетелей. Теперь, уже практически убежденный в том, что Кристин — химера, он старался не спугнуть подменыша, проникшего к нему в дом под видом воспитанницы Софии. Сестру дополнительно оповещать не стал, та ведь должна была отвлекать графскую дочку. К тому же она и без предупреждений была готова ко всему.

— А я говорил, что с ней что-то не так! — тут же сообщил Никита, стоило охотнику рассказать историю семейства Мантайфель. — Мне от этой девки всегда не по себе было!

— Дубина! — приложила руку к лицу Лиза. — Ян же сказал — химера не Кристель, а ее сестра Кристин. Когда Кристель сбежала, граф ее у себя оставил, а сам нам отправил шпионку.

— Я понял, чего сразу дубина-то! — слегка обиделся здоровяк. — Только с Кристель тоже что-то не так, скажешь нет? Сама же говорила, что в ее присутствии у тебя голова болеть начинает!

— Хватит, — прервал их Ян. — Она с Софией?

— Неотлучно при ней, — подтвердила Лиза. — Твоя сестра заботится о ней постоянно. Вчера вот ездили одежду покупать. Сейчас в Вечерней гостиной обе.

Самую малость, но в голосе девушки проскользнула ревность. Ее злило, что найденку — химера она или нет — так балуют. В то время как она сама должна пополнять гардероб из собственного, пусть и немаленького, жалования.

— Хорошо. — Эссен кивнул. — Тогда сейчас возвращаетесь в имение, берете в оружейной по дивинитовому кинжалу и ждете команды. Я въеду минут через пятнадцать и отправлю к вам управляющего. Дескать, хочу поговорить о турнире. Это будет сигналом. Внутрь не входите — блокируете дверь.

— Ты будешь ее убивать? — осведомился Никита.

— У меня нет на это права. Есть только слова слепого старика, мои догадки и подозрения. Этого мало, чтобы устраивать Охоту на, возможно, невиновного человека. Нужно ее спровоцировать. Если она химера, я должен быть в этом полностью убежден.

— А как ты это сделаешь? — поинтересовалась Лиза.

— Поговорю, — коротко ответил Ян. — Все, по позициям. Еще раз напомню — внутрь гостиной не входить, но за дверь никого не выпускать.

Когда загонщики отправились обратно, юноша уселся на землю и стал ждать. Ему готовиться было не нужно, он обновил конструкты еще в дороге, не став менять набор из «плети», «щита» и «копья». Сестра, он на это надеялся, должна была помочь с «сетью».

Петер, оставшийся с ним на дороге и все разговоры слушавший, спросил:

— А мне что делать, ваша милость?

После того как Ян все ему рассказал о своей истинной миссии, секретарь, будучи человеком сугубо гражданским, почему-то решил, что он тоже должен участвовать в Охотах. Ян быстро его в этом разубедил, сказав, что служба его останется прежней. Разве что осведомленность повысится.

— Ничего не делать, Петер. По приезде идешь переодеваться, а потом на рабочее место. Твои задачи не изменились.

Чиновник, как заметил Ян, облегченно выдохнул.

Выждав положенное время, маркиз вскочил на коня и пустил его в сторону имения. Там спешился, отдав животное заботам конюха. Сохраняя легенду, уточнил у слуг, где сейчас находится его сестра. Приказал позвать управляющего, а сам, заскочив на минуту в свои комнаты, отправился в Вечернюю гостиную.

— Брат! — радостно воскликнула София, увидев его. — Ты уже вернулся! Как прошла твоя поездка?

По легенде, Ян находился в деловой поездке к одному из своих арендаторов. Для этого его и сопровождал секретарь — чтобы перезаключить договор пользования принадлежавшей ему землей.

— Скучно, — ответил юноша. По его мнению, именно такие эмоции должен был испытывать богатый аристократ, которому пришлось лично таскаться не по приемам, а по фермам и пастбищам.

Войдя в гостиную, он тут же отметил, где находится предполагаемая химера. Кристин-Кристель сидела на низком диване рядом с креслом Софии. При появлении Яна она с некоторой задержкой поднялась и поприветствовала его.

Это небольшое замешательство стало дополнительным аргументом в пользу подозрений охотника. Мещанка вскакивала сразу, хотя Эссены и просили ее этого не делать — и София, и ее брат, следовали сословным нормам лишь в обществе, а от своих людей политесов не требовали.

Виконтесса же выросла в совсем другой среде. И как бы замечательно она ни изображала простолюдинку, приседать в поклоне слуги банально не привыкла.

— А мы немного походили по магазинам. — София приблизилась к Яну и чмокнула его в щеку. — Купили Кристель новое платье. Как тебе?

Отвечая на поцелуй сестры, Ян едва слышно шепнул ей на ухо «готовность» и «химера», после чего обернулся к воспитаннице.

— Очень красиво, — сказал он, хотя, признаться, не очень понимал, чем старое платье отличалось от нового. — Рад, что вы не скучали.

В этот момент в гостиную вошел управляющий Марек. Он с поклоном приветствовал вернувшегося господина, поинтересовался поездкой и спросил, не желает ли тот поужинать с дороги.

— Мы с Петером перекусили неподалеку отсюда, в миленьком таком постоялом дворе. Так что я не голоден. Зато полон идей! Пока ехали домой, я придумал пару новых приемов для нашей тренировки к турниру. Будь добр, Штепан, позови Лизу и Никиту. Я хотел бы обсудить это с ними. И с тобой, сестренка.

София, уже понимающая, что происходит, охотно брату подыграла. С недовольным личиком она сообщила:

— Ты всегда такой! Только вернулся и уже одни разговоры про тренировки! Честное слово, я уже скоро начну желать, чтобы ты почаще уезжал в эти свои деловые поездки. Скажи, а ни с кем из арендаторов еще не нужно перезаключать договоры?

Кристин-Кристель смотрела на шутливую перебранку брата с сестрой, сохраняя на лице глупую улыбку. По ней никак нельзя было понять, осознает она, что происходящее лишь игра, или принимает ее за чистую монету.

— Кристель, кстати! — будто бы вспомнив что-то, вскинулся Ян. — Не помню, спрашивал тебя или нет — ты проходила тестирование в Экзархате? Я тут подумал. Если ты невесть как потерянная дочь графа Мантайфель, то в теории могла бы иметь и дар.

— Что вы, ваша милость, — тут же захлопала глазками девица Штайн. — Я даже не думала об этом.

Еще один прокол подменыша. Ян уже беседовал с настоящей Кристель относительно дара, а София обещала свозить ее на тестирование в Экзархат. Вероятно, вызнавая у девушки подробности ее взаимоотношений с Эссенами, граф Мантайфель с дочерью забыли об этом спросить.

— А стоило бы. Насколько мне известно, твоя предполагаемая сестра, виконтесса Кёниг, одаренная. Если вы близнецы, то ты почти наверняка тоже. О! — вскинул он палец, словно ему только что пришла в голову замечательная идея. — У нас же есть модум специальный! Ранг не покажет, но саму одаренность может. Давай проверим?

— Ваша милость, стоит ли? — защебетала девица. — Вы и так уже столько для меня сделали.

— Кристель, ну сколько уже тебя просить! — вскинулась София. — Пока мы не в обществе, ты вполне можешь опускать всех этих «милостей» и «светлостей».

— Простите… — найденка опустила глаза. — Это очень непривычно…

— Поверь, нам это не в тягость, — с доброй улыбкой проговорил Ян. — Как и проверка твоих способностей.

Говоря это, он начал двигаться в сторону Кристель, одновременно с этим извлекая из кошеля взятый в комнате модум. Назывался он «силки» и мог по команде владельца обездвижить того, с кем имел физический контакт. Особо популярным он не был, так как большинство одаренных были знакомы с тем, как действует небольшой фрагмент кости Низшего, покрытый характерными глифами. Но найденка, если это и правда была она, не должна была этого знать.

— Вот, — произнес он, протягивая артефакт девице. — Возьми его в руки, закрой глаза и попробуй…

Договорить он не успел. Реакции хватило лишь на то, чтобы активировать «щит» и укрыть им себя и сестру. С рук лже-Кристель слетело пламя, бессильно ударившее в магическую защиту.

Из скромной, боявшейся глаза поднять девушки компаньонка Софии превратилась в настоящую фурию. Глаза яростно сверкают, зубы оскалены, руки подняты на уровень груди и выплетают пальцами какие-то узоры.

«Третьего ранга пульсар! — отметил Ян, чувствуя, как уходит из резервуара вита, требуемая на поддержание защитного заклинания. — Причем очень странной конфигурации. Фамильный конструкт?»

Пока эти отстраненные мысли проходили по краю сознания, тренированный маг уже вызвал «плеть», намереваясь перейти в контратаку. София же пока пряталась у него за спиной, держа свою «сеть» наготове.

— Давно понял? — зло спросила Кристин. Теперь в этом сомневаться уже не приходилось.

Девушка тоже активировала защиту и, прикрываясь полусферой красноватого щита, смещалась к окнам.

— Давно, — не стал отрицать Ян.

— Когда ты про книжки сказала! — выдала из-за плеча София.

— Какие книжки? — виконтесса, кажется, так и не осознала, на чем прокололась.

— Любовные романы, дура! — сообщила девочка и по знаку брата метнула в лже-Кристель «сеть».

Их противница сделала какой-то пасс руками, и навстречу родовому эссеновскому конструкту полетела гигантская снежинка. Острые ледяные лучи влетели в светящуюся зеленым паутину, вспыхнули и опали на пол водой. Уничтожив попутно и заклинание Софии.

— И огонь, и вода, — хмыкнул Ян. — И довольно высокого ранга конструкты. Сколько еще у тебя осталось в запасе?

— Умный человек спросил бы, как быстро я умею их восстанавливать, — отозвалась Кристин, зло улыбаясь.

— Шансов у тебя все равно нет. Даже, если ты уже Командор, нас тут двое. Пять против трех — это основы математики.

— Да что ты?

Девица фон Кёниг вела беседу и неспешно двигалась по гостиной. Выглядела она довольно спокойно, кажется, ничуть не расстроенная разоблачением. Она довольно грамотно держала между собой и противниками какую-нибудь мебель, чтобы укрыться за ней от очередного заклинания. Колдовала обеими руками, что было довольно непривычно для имперской школы, да и домашнего воспитания тоже. Традиция предполагала, что левая рука для магии, а правая — для клинка.

Ян же сомневался. До сих пор виконтесса ни разу не дала ему повода применить смертельный конструкт. Да, она первая атаковала его магией, проникла в его дом, выдавая себя за другого человека, но Скверной от нее не разило. А значит, и права на Охоту у Эссена не было.

В конце концов, это могло быть простой шалостью. К графской дочке приходит ее близнец, та желает узнать, как с сестрой обращались, ну и прикидывается ею. Потом, на суде, можно что угодно сказать. Вплоть до того, что рассчитывала наградить героев, которые помогли семье воссоединиться, но до этого хотела узнать, что они действительно достойны.

Почему атаковала первой? Так простите, господин судья, он же мне «силки» протянул! Откуда я знала, что у него на уме? Надо было как-то спасать свою девичью честь!

Будь Ян на все сто уверен в демонической природе аристократки, убил бы ее не раздумывая. Однако она действительно могла оказаться человеком — слишком дерзкой или чрезмерно любопытной девицей. За то, что она напала на него первой, любой дворянин имел право на ответные действия. Но не марочный барон. Поэтому ему и приходилось вести схватку с ней по правилам, принятым в среде благородных. И пытаться не закончить ее смертью до того момента, пока не появится полная уверенность в виновности виконтессы.

Его нерешительность позволила Кристин восстановить первое из примененных ею заклинаний — тот самый непривычного цвета пульсар. Но кинула она его не в Эссенов, а в окно. Сгусток пламени без труда вынес высокую раму вместе со стеклами, и девица, двигаясь довольно ловко в неприспособленном для таких трюков платье, выскочила через открывшийся проем на улицу.

— Ты что застыл?! — рявкнула София, первой пускаясь в погоню. — Уйдет же!

— Она не проявила себя химерой, — возразил Ян, выбираясь, впрочем, через разбитое окно.

— И что? Она пробралась к нам в дом, выдала себя за другого человека и первой атаковала нас!

Пересказывать сестре ход своих мыслей Ян не стал — неподходящая была ситуация. Просто шагал — не медленно, но и не быстро — за сестрой, которая, подобрав юбки, бежала за графской дочкой. И пытался решить, что делать дальше, ведь события развивались совсем не так, как он рассчитывал.

— Кристен! — позвал он. — Ты собираешься вот так бежать до поместья своего отца?

Виконтесса, слегка к этому времени оторвавшись от преследователей, на миг остановилась и ответила броском еще одного пульсара. Менее насыщенным магией, ранга второго, можно сказать, ученического. Да еще и запустила его так, чтобы он взорвался, ударив по земле метрах в двух перед Эссенами. Вполне доходчивый сигнал, означавший «ближе не подходи».

— Если понадобится! — крикнула она после этого. — Но я не позволю приблизиться к себе человеку, который обманом пытается всучить девушке «силки»!

«А вот и линия защиты образовалась, — с усмешкой подумал Ян. — Все как я и предполагал».

Из оконного проема, между тем, уже выбирались Никита с Лизой. Загонщики, на которых «зверь» так и не вышел, не стали долго ждать приказа на дальнейшие действия и решили держаться поближе к командиру.

Странная эта погоня продолжалась еще несколько минут. Со стороны она смотрелось довольно комично. Первой, подобрав юбки и поминутно оглядываясь, бежала виконтесса. За ней, шагах в пяти, так же путаясь в платье, следовала София. Еще через пять шагов двигался Ян, и уже позади него держались загонщики.

Со стороны это могло бы показаться какой-то игрой, которую зачем-то затеяли дворянские детишки. Если бы не злые лица беглянки и ее главной преследовательницы, а также сполохи магии, которые Кристин с небольшими интервалами бросала за спину.

Таким образом они добрались до границы поместья. Дальше были незапертые ворота, и дорога в пару верст до города. Если и можно было сделать что-то, то только сейчас. Дальше уже пойдут пригородные фермы, а там свидетели, которые с удовольствием разнесут по городу историю о том, как маркиз Штумберг с сестрой и слугами гнался за виконтессой фон Кёниг.

«Действовать или отпустить?» — продолжал сомневаться Ян.

Задавая себе этот вопрос, он, в принципе, понимал, что выбор уже сделан. Он не станет убивать девчонку, пока не получит весомых доказательств ее связи с Адом. Рассказ слепого старика таким доказательством не являлся, хотя охотник был уверен, что бывший графский слуга не лгал. Но ведь он мог и неправильно интерпретировать происходящее шестнадцать лет назад в графском имении!

Понимал он также, что сейчас, вполне возможно, упускает весьма удачный случай покончить с вероятной химерой. И что к следующей их схватке — а если она связана с Падшими, бой неизбежен — девчонка будет куда лучше подготовлена. Ему же сейчас достаточно было перейти с шага на бег, прикрыться от очередного пульсара уже восстановленным «щитом» и шагов с трех метнуть в нее «копье». Защититься от него беглянка вряд ли сумеет, все-таки конструкт на довольно опасных Низших создавался. А вот что делать потом? Вдруг она окажется невиновной?

Эссенов и так считали напрочь отмороженными убийцами. И они действительно никогда не миндальничали с врагами рода человеческого. Но — лишь когда были уверены, что убивают виновного. Это церковники могли прикончить какую-нибудь ведунью, спутав закладную ведьму с ученной, а вот марочные бароны такого себе позволить не могли. Из-за чего частенько конфликтовали с Экзархатом.

У ворот Ян остановился. Свистнул особым образом, останавливая все еще продолжавшую гнаться за виконтессой сестру, и, набрав полную грудь, прокричал:

— Виконтесса! Жду вашего отца сегодня же вечером с объяснениями! И девицей Штайн! Если он не явится — с утра иду к курфюрсту и обвиняю ваш дом в нападении.

Кристин, сообразив, что больше за ней никто не бежит, тоже остановилась. Упершись руками в бедра, она тяжело дышала, восстанавливая дыхание. Потом, простояв так с минуту, наконец крикнула в ответ:

— Может, маркиз, вы прикажете подать ландо? Так я хотя бы могу успеть выполнить ваше требование!

— Тебе не кажется, братец, что химеры в край обнаглели? — негромко произнесла София, уже стоявшая к этому времени рядом с Яном.

— У нас нет никаких доказательств, что она связана с Падшими, — ответил сестре. — А ее поведение всегда можно объяснить в суде.

— Вот поэтому наши предки сперва били тварей, а потом задавали вопросы! — кровожадно заметила девушка.

— Да мы вообще с ними говорить начали только в этом поколении, — в тон ей сказал Ян, усмехаясь. — Раньше все как-то безмозглых демонов убивали, а тут, видишь, какие выкормыши пошли. Сплошь благородных кровей.

И, уже обращаясь к Кристен, добавил:

— Добирайтесь сами, виконтесса! Если у вас хватило наглости проникнуть в мой дом, достанет и находчивости добраться до своего!

После чего, не слушая гневных воплей виконтессы, отправился к развороченному окну в гостиной.

Глава 16. Объяснения

— Так она химера или нет? — в третий, кажется, раз спросил Коваль.

После схватки с виконтессой Ян решил воспользоваться вызовом куратора на внеочередной сеанс связи. На котором во всех подробностях рассказал о поездке во Фридланд, нападении наемников, жуткой истории семейства Мантайфель и в завершение о своем сражении с девицей Кёниг в особняке.

Дядя выслушал рассказ внимательно. Не пожурил за то, что племянник, несмотря на фактически прямой запрет, полез-таки в тайны аристократического рода. И стал пытать подопечного по прямому профилю.

— Не могу сказать со всей определенностью, — ответил Ян. — Если верить рассказу матера Дорна, да. Но Скверной от нее не разило ни разу, а применяемые ею конструкты, хоть и были непривычны, все же относились к классическим имперским школам, а не к способностям Падших. Да и вела она себя так, что это больше походило на защиту, под конец вовсе «пульсары» бросала только для того, чтобы не дать приблизиться.

Он помолчал, взвешивая все сказанное, и добавил:

— Но зачем она прикинулась собственной потерянной сестрой и проникла ко мне в дом?

— То есть, — откашлявшись, заговорил инквизитор. Голос его сделался вкрадчивым, как шаги кошки, подбирающейся к добыче. — Ты все-таки полез в грязное белье дома Мантайфель, обменялся парочкой заклинаний с его дочерью, собираешься довести конфликт до курфюрста, но при этом все еще не можешь сказать, прав был или нет? Я правильно тебя понял, племянник?

Слова Коваля больше походили на констатацию факта, нежели на вопрос, но Ян все равно на него ответил.

— Да, Богдан. Ты понял все правильно.

— Святые угодники, зачем я вообще во все это ввязался? — как бы для себя, но довольно громко произнес Богдан. — Зачем я привлек к работе детей, скажи мне, Отче? У меня что, действительно настолько плохо шли дела?

— Если позволишь, да, — не смутился Ян. — И выбора у тебя не было, и дела плохо шли. И заговор вы, господин инквизитор, чуть не проспали, и появление нового оружия у Падших. Хорошо хоть, «дети» рядом оказались — не случилось конфуза.

Коваль хохотнул.

— Дерзкая молодежь! — не слишком, впрочем, серьезно возмутился он.

— Полагаю, так старики говорят во все времена. Но мы отошли от темы. Я… — тут юноша немного замялся. Впервые в жизни для него Охота сделалась настолько неоднозначной. — Я не знаю, что делать дальше.

Раньше всегда было понятно, кто враг. Даже в истории с Олельковичем, пусть он и выглядел как человек, была ясность. Тогда всего лишь нужно было разобраться с адским выкормышем так, чтобы не возбудить против себя местное дворянство, Экзорхат и Четвертое отделение. Здесь же, в Кенигсберге, все запуталось и зачастую выглядело не тем, чем являлось. Ян даже начинал подумывать о том, что его план сделаться вольным охотником не так уж и хорош.

— О, то есть старики иногда нужны? — подрагивающее изображение лица инквизитора сложилось в отчетливо видимую саркастическую ухмылку. Которая, впрочем, довольно быстро сменилась серьезным выражением. — Ждать Мантайфеля, естественно! Ты ведь поставил ему ультиматум. И если я хоть что-то понимаю в имперском, а особенно в прусском, дворянстве, он явится. Будь он хоть трижды отшельник, полностью проигнорировать происходящее ему не удастся. Если же твой осведомитель сказал правду, и граф действительно связан с Падшими, а его дочка — химера, то он явится тем более. Правда, не с официальным визитом…

— Я спрашивал немного о другом. Охота… Тут все не так…

— Просто? Да, мальчик мой, здесь ты прав. Мне, безусловно, очень импонирует твоя способность разделять мир на черное и белое, но она далеко не всегда работает как должно. Ты продолжишь Охоту, Ян. То, как вела себя виконтесса, конечно, снимает с нее часть вопросов, но окончательно выводить ее из-под подозрения в причастности к Аду все-таки рановато. Рассказ этого твоего мастера Дорна — такое простолюдин не придумает. Я лично могу предположить два варианта: либо он и правда видел то, о чем говорил, либо ему хорошо заплатили, чтобы он поведал тебе эту историю.

— Зачем бы кому-то?..

— А зачем садовникам нападать на тебя? Зачем устраивать визит мещанки на прием к курфюрсту? Зачем прикидываться собственной сестрой, чтобы проникнуть в твой дом? Вопросов множество, и когда я начинаю их складывать вместе, получившаяся картина мне не нравится.

— И что же ты видишь? — в отличие от дяди, Ян ничего цельного узреть не мог, как ни старался.

— Рановато об этом говорить, — отмахнулся Коваль. — Может быть, старая ищейка просто дует на воду, а может, тут и в самом деле творится демоны знает что. В любом случае надо выждать. Прими этого графа, будь он неладен, получи от него объяснения и больше ничего не делай. Я бы даже рекомендовал не посещать никаких приемов и званых ужинов. Побудь немного отшельником — тебе не повредит. К турниру, опять же, подготовишься.

— Но если виконтесса все же химера, то…

— Она поживет еще какое-то время, вот и все! Жила же она как-то до визита некоего марочного барона в это сонное царство. Вот и еще небеса покоптит немного. Особой активности Ада в этих краях не наблюдается, а значит, торопиться смысла нет. Если же она все-таки химера, ее отец приложит все усилия, чтобы убедить тебя в обратном. Слугам Высших огласка не нужна.

В другое время в других обстоятельствах Ян бы возразил дяде. Или, наоборот, послушался его, но в итоге сделал по-своему. Однако сейчас он настолько запутался в происходящем, плюс к этому понимал, что жизненного опыта для принятия верного решения ему катастрофически не хватает. Любое его действие в результате могло привести как к победе, так и к поражению. А в Эссене было слишком много от пруссака, чтобы положиться на вероятность в пятьдесят на пятьдесят.

— Хорошо, — произнес он.

В ответ лицо дяди приняло недоверчивое выражение:

— Правда, что ли?

— Даю тебе слово, что не буду форсировать события и займу выжидательную позицию, — очень серьезно подтвердил юноша. — Поверь, я прекрасно понимаю, насколько зыбкая почва у меня под ногами.

— Ох. Насколько я помню, с Олельковичем было так же. Ты заверял меня, что не будешь делать глупостей, что не помешало той же ночью вломиться к нему в дом.

— Если быть точным, тогда я никаких обещаний не давал, — парировал Ян упрек инквизитора. — А сейчас даю.

Свое слово Яну пришлось нарушить уже через пару часов. Не по собственной воле — как обычно, в этом были виноваты обстоятельства, предусмотреть которые юноша никак не мог. Ну как он мог предположить, что вместе графом Мантайфель его решат навестить еще и несколько убийц?

Сперва все шло более чем ожидаемо. Поздним вечером, уже в сумерках, во двор вкатилась коляска, в которой, уперев в пол трость, восседал отец Кристин. Его дочь и, как выяснилось, неслабый боевой маг находилась рядом, сменив платье мещанки на дворянское и скромно глядя в сторону.

— Граф, — холодно приветствовал их Ян. — Виконтесса.

— Маркиз, — тем же тоном отозвался фон Мантайфель.

Встречать гостей вместе с Яном вышла и София с загонщиками. Просто на всякий случай — короткая, но разрушительная схватка с Кристин показала, что бдительность никогда не бывает лишней. Никита, не скрываясь, держал руку на поясе, где висел тяжелый кинжал с напылением из дивинита, Лиза крутила в руках защитный модум, выданный ей Эссеном еще до поездки во Фридланд.

— Пройдем в дом или будем говорить у всех на виду? — подала голос Кристин.

— Здесь. Ваши визиты, виконтесса, обходятся мне слишком дорого.

Пускать прибывших с объяснениями в дом Ян не собирался. И вовсе не потому, что опасался повторного нападения. Нужно было максимально доходчиво донести до графа с дочерью, что им тут не рады и лишь терпят.

— Здесь так здесь, — покладисто согласился фон Мантайфель. — Тогда сразу к делу. Что вы хотите, маркиз?

— За то, чтобы поведение вашей дочери не получило огласки? — уточнил Ян. — Или чтобы до общества не дошла информация о вашей второй дочери? Где, кстати, она? Я, кажется, был довольно конкретен в формулировках — девица Штайн должна была прибыть с вами.

— Не пытайтесь откусить больше, чем сможете прожевать, Штумберг! — голос графа наполнился гневом. — Кристель принадлежит мне…

— И поэтому вы пытались прикончить ее при рождении? — невинно спросила София.

Ян, который перед встречей провел с сестрой четкий инструктаж про то, что можно говорить, а что не стоит, едва слышно зашипел. Он намеревался свести конфликт с семейством Мантайфель до возмещения убытков, чтобы иметь возможность продолжать наблюдать за потенциальной химерой, а София только что одной лишь фразой эту возможность разрушила.

— Что? — с наигранной озадаченностью переспросил граф.

— Ну, или отдать ее душу демонам! — продолжила София. — Одну из девочек удалось спасти, а вот кем стала вторая — большой вопрос.

— София! — прикрикнул на сестру Ян.

Слова его запоздали во всех отношениях. Выкрик графа «Вперед!» и атака огнем виконтессы произошли одновременно. Эссен, не то чтобы ожидавший подобного, но готовый к любому повороту событий, мгновенно закрыл «щитом» себя и сестру. А вот на Никиту его защиты не хватило. Через секунду после атаки виконтессы в плечо ему вонзился толстый арбалетный болт.

— Лиза! — рявкнул Ян. — Машэт!

Девушка сразу сообразила, чего от нее хотят. Влила в глиф на торце кости Низшего энергию, и вокруг всей группы тут же активировалась высокоранговая защита. В которую сразу ударило еще несколько болтов.

— Отходим в дом! — продолжил командовать Ян. — Щит долго держатся не будет, а на открытом месте мы для них легкие мишени.

Молодые люди бросились к входу. Вслед им полетели еще два заклинания — «пульсар» от виконтессы и красного цвета «стрела», сорвавшаяся с левой руки графа. В правой он уже держал клинок, спрятанный до того в трости.

Магические снаряды так же бессильно расплескались по лазоревой поверхности модумного щита. Но державшая его до сих пор Лиза пошатнулась — активация потребовала от нее половину моментально слитого резервуара. Никита, несмотря на ранение, поддержал девушку, буквально втащив в дом на руках.

— Надо было валить тварь, когда еще была возможность! — выругалась София, когда тяжелые входные двери отрезали их от нападавших. — А теперь она с собой пехоту притащила! Хорошо, если простецов!

— Почему арбалеты, а не огнестрел? — спросил Никита, с потрясенным видом рассматривая хвостовик болта, торчащий у него из плеча.

— На стрелу проще наложить более мощное заклинание, чем на пулю. — Ян приложил к ране загонщика руку, после чего покачал головой. — Но тебе повезло — этот чистый.

— Это вот так мне повезло?!

— Хватит болтать! — Софию буквально распирало от ярости. — Эти сволочи напали на мой дом и испортили уже второе платье! На этот раз, братец, тебе меня не остановить!

— В мыслях подобного не было, — хмыкнул Ян. — Дуй за ружьями, Лизу с собой возьми. Мы их пока подержим тут. Дальше по плану «энос» действуем.

Еще только заехав в особняк Штумберга, Эссены разработали несколько планов на случай нападения. Один из них, обозначенный глифом «энос», предполагал недолгую оборону с последующим отходом.

Загонщики тоже знали об условных знаках, поэтому, услышав про «энос», воспряли духом. Поняли, что охотники не собираются сражаться до конца, а предпочтут отступить, чтобы потом устроить схватку уже на своих условиях.

Двери дома они закрыли, слуг отпустили в город почти сразу же, как начали готовиться к визиту графа с дочерью, так что здесь их ничего не держало. Оставалось только заставить врагов втянутся в бой, чтобы суметь отойти.

— Потерпи, — сказал Ян. И прежде, чем Никита успел понять, о чем идет речь, выдернул болт из плеча загонщика.

От неожиданности и резкой боли тот заорал, даже попытался ударить товарища здоровой рукой, но тот, словно ждал этого, легко уклонился от широкого замаха.

— Повезло, — сообщил Ян, рассматривая наконечник болта. — Без зазубрин оказался.

— А если бы нет? — дрожащим голосом спросил здоровяк.

— Это же убийцы, а не охотники, — отмахнулся Эссен. — Такое было очень маловероятно.

За дверьми пока все затихло. Мантайфель понял, что своими конструктами «щит» пробить не сможет, и решил выждать, пока время работы модума закончится. Подручные, которых он привел с собой, к этому времени наверняка заканчивали окружать особняк.

— Он напал, значит, Кристин — химера?

— Или он хочет сохранить тайну о том, что убил свою жену и желал смерти дочери. Явился сам, чтобы отвлечь внимание, а слуги, пользуясь темнотой, заняли позиции и ждали приказа.

— София права — надо было сразу ее валить.

— Мы не убиваем людей… — начал было говорить Ян, но в этот момент со стороны вечерней гостиной в холл вбежали двое человек.

Один из них, вооруженный арбалетом, вскинул его, но не успел нажать на спуск. Грохнул выстрел с галереи, и стрелок завалился назад с пулей в голове. София, сунув разряженное ружье Лизе, помахала брату рукой.

Второй боец Мантайфеля предпочел ретироваться, но не успел. По сигналу Яна Никита влепил ему между лопаток «пульсар».

— Ну… — протянул Ян. — Обычно мы не убиваем людей. Самооборону никто не отменял. Бежим!

К этому времени защитный модум уже перестал работать, и частная армия графа пошла на приступ. Они не стали ломать тяжелые двери центрального входа, а воспользовались уже проделанным виконтессой проходом в оконном проеме вечерней гостиной. Первые двое бойцов были, по всей вероятности, разведчиками, но им на подмогу уже спешили другие. Судя по шуму из разрушенной гостиной, их там набралось не меньше десятка.

Девушки спустились с галереи. София бросила Яну один из принесенных штуцеров и взяла на прицел широкий коридор, ведущий к гостиной.

— Я иду первым, — напомнил юноша порядок движения. За мной Никита, потом Лиза, София замыкает. Загонщики, пока это возможно, перезаряжают огнестрел. Конструкты бережем, может статься, что времени и возможности на их обновление у нас не будет. Пошли!

Но двинулись они не наружу и не к «хозяйскому» крылу через служебное. Из холла они свернули в гостевое крыло, в котором, трудами Штепана Марека, уже с месяц шел вялотекущий ремонт. Среди лесов, строительного мусора и расставленных как попало предметов мебели, укрытой тканью, четверым беглецам ничего не стоило затеряться.

К тому же оттуда имелось по меньшей мере два выхода. Один из которых вел к конюшням, но идти туда было глупо — люди графа наверняка первым же делом заблокировали его. А вот второй выводил к лесу. А там у Эссенов для незваных гостей были припасены кое-какие сюрпризы.

Преследователи не сразу сообразили, куда ушли беглецы. К счастью, их было не слишком много, и они не смогли перекрыть все пути отступления. Стоящее в лесах гостевое крыло они, по понятным причинам, проигнорировали. Граф, судя по всему, не рассчитывал на затяжное противостояние, сделав ставку на внезапное нападение.

Первых людей Мантайфеля отряд встретил уже на выходе. Двое мужчин с арбалетами держались на опушке, шагах в десяти от того места, где в лес уходила нужная Эссенам тропка. Ян бы не стал их трогать, если бы удалось незаметно проскользнуть мимо, но на свое несчастье один из караульных проявил бдительность.

— Они здесь! — заорал он во все горло.

Сразу же раздалось два выстрела. Оба засадника упали на землю.

— Двигаемся дальше, — закидывая разряженный штуцер на плечо, приказал Ян. — В лесу сделаем остановку, перезарядимся.

Углубившись в лес метров на сто, охотник объявил короткий привал и стал прислушиваться. Судя по треску веток со стороны имения, люди графа уже определились с направлением и поняли, куда девались беглецы.

— Что-то графа с дочкой не видать, — между прочим произнесла София. Она только что закончила перезаряжать штуцер и взялась за проверку пистолетов.

— Дурак он тебе, по темноте на одаренных лезть, — хмыкнул Ян. — Нет, он пошлет впереди себя слуг, а когда те свяжут нас боем — нападет.

— Да, понятно… — начала было говорить девушка, но тут ее брат резко вскинул руку, приказывая молчать. Вся четверка замерла.

Впереди, шагах в двадцати в том направлении, куда они двигались, хрустели ветки. Группа людей шла им навстречу.

— Да как так! — неслышно прошипела София. — Он не мог знать, что мы здесь пойдем!

— Готовность, — шепнул Ян каждому из своих людей. — Стреляем залпом по моей команде.

Интерлюдия

— Она что сделала? — уточнила Локуста.

— Ты все слышала, — был ей ответ.

— Мне просто показалось, что я ослышалась… Она идиотка?

— А как мне отвечать на этот вопрос? Да? Нет? Не знаю?

— Но… Зачем?

— Решила, что раскрыта и предпочла перестраховаться.

— Напав на охотника в его же доме? Бездарно проиграв ему в схватке и сбежав? И сообщив тебе об этом только сейчас?

— Да. Подожди. О Сын Зари! Зачем?

— Гая, что происходит?

— Ты права, она идиотка. Наш малефик решила нанести барону еще один визит. Она уже там. Сообщает, что взяла двадцать человек с оружием и сама с отцом прибыла.

— Это так она пытается закрыть вопрос? Шумихой на все это княжество? Прикажи ей отступать!

— Поздно, Локуста. Они уже сражаются. И просят помощи. Кажется, все у них пошло не по плану.

— Но господин велел действовать тихо!

— Поздно об этом говорить. Малефик, конечно, идиотка, но если ты не вмешаешься, охотник может уйти, и тогда здесь начнется такое! Нужно вмешаться!

— Сколько серванов мы сможем призвать быстро?

— Подожди… Двое… Нет, трое сейчас в городе. Еще четверо в пределах княжества, но им не успеть — будут здесь только к утру. Из тех троих, двое в карауле на службе. Сообщают, что внезапный уход невозможен.

— Да плевать мне на их неприятности по службе! Пусть бросают все и несутся к особняку этого Эссена! Если мы потеряем малефика!..

— Мне не хуже тебя известно, как на это отреагирует господин. Напомню, я знаю его дольше тебя. Только, Локуста… Ты должна понимать. Если мы сейчас атакуем, то…

— Да! Значит, нужно доводить дело до конца. Как ты считаешь, мы готовы?

— Мы не узнаем, пока не начнем. Господин назначил время Прорыва на осень, когда в город съедутся одаренные на турнир. Но без малефика будет тяжело.

— Сама знаю! После той шумихи, что устроила нам эта идиотка, от инквизиторов и святош из Экзархата здесь будет не протолкнуться. Выбора нет. Поднимай всех! Пусть ближайшие серваны попытаются спасти малефика, а остальные — направляются к точке Врат. Туда же отправь и локуса со свитой. Я тоже приду к Вратам, но сперва покончим с охотником. А для этого нужна сила.

— Ритус?

— Пусть готовит церемонию. Эта семейка меня уже утомила. Особенно мамаша! Но ни слова господину!

Следующая глава будет завтра. И откроется подписка. Напоминаю, что все, кто испытывает трудности с оплатой, могут не смущаясь написать мне в личку.