Волконский. Пепел и кровь

Глава 1

Есть что-то безусловно прекрасное в последних мгоновениях жизни трепыхающейся дичи. Этот затухающий взгляд и остатки магии, сочащиеся мне под кожу. Пожалуй, мне никогда не надоест фиксировать именно этот момент. Хотя, фиксировать слишком пресное слово для таинства происходящего между мной и моими поддаными. Вот и сейчас последний крик оборвался хрипом, влажным и таким прекрасно булькающим, чтобы следом тело доверчиво обмякло в моих обьятиях...

Удовлетворенно, совершенно счастливо выдохнув, я разжала руку.

Пустая оболочка упала на камень Твердыни, а я отступила, чтобы не запачкать подол и туфли об эту мерзость. Я посмотрела на свою добычу без интереса.

Еще пару часов назад этот мужчина был прекрасным представителем земляной стихии, кажется, Четвёртого Круга. Молодой и глупый, попался на границе Твердыни, где пепельные долины переходили в каменные отроги чужих владений. Его отряд шёл к нам с посланием от одного из северных домов, что-то про охотничьи угодья. Я перехватила гонца до того, как он добрался до тронного зала…

Прикрыв глаза я улыбнулась, прекрасно, полно и так правильно чувствуя его в себе… Вернее, его магия текла по моим венам, горячая и густая она даже на языке оседала привкусом железа и немного мокрой глины. Земля — тяжёлая стихия, но пепел в моей крови перерабатывал чужую силу жадно, будоража и разнося при этом по телу истому и сладкую, взбуждающую пытку, от которой темнело в глазах и по позвоночнику бежали мурашки.

— Пфе, ну зачем, спрашивается, ведь знаешь, что уже не живая… — Неудержавшись, я слизнула кровь с большого пальца и тут же ее сплюнула, опять бросив взгляд на того, кем полакомилась.

Тело на камнях выглядело возмутительно маленьким. Когда я вытягивала его стихию, гонец казался таким огромным, живым и энергичным. Все вырывался и орал диким зверем, а потом так прекрасно каменел и кожа его трескалась, выпуская наружу рыжее свечение магии, хлеставшей толстыми жгутами, как кровь из вскрытой артерии. А сейчас, посмотрите, съёжился. Истончился… Эта часть питания мне потому никогда и не нравилась. Моя сила делала их всех страшынми, а я любила красоту и мощь. Я брезгливо поморщилась, рассматривая серую кожу и запавшие глаза в паутине множества морщинок. Рот мужика был раскрыт тоже уродливо, страшно, как будто ему не понравился мой поцелуй. Нет, я могла бы и не целовать его вовсе, но ведь при жизни он был красив, зараза…

— Да что уж печалиться, — переступив через тело я пошла к лестнице, ведущей в верхние ярусы Твердыни. — Подумаешь, уродцами становяться, — была у меня эта дурная привыка, самой с собой разговаривать, оттого многие считали, что я не в себе, или беседую со всеми своими поглощенными…

Насвистывая и пребывая в прекраснейшем располжении духа я шла по широким коридорам дома и любовалась им. Твердыня Пепельного Пламени была старше большинства домов Изнанки и, конечно же, выглядела соответственно. И если вы сейчас представили величественный замок из сказок, то ошиблись. Ну, величественно еще может быть, но не красиво точно, так как по моему скромному мнению красота предполагает что-то завершенное, а наша Твердыня всё время менялась. Казалось, что стены замка дышали, плиты медленно расширялись и сжимались в такт пульсу огненных жил, пронизывающих породу. В трещинах полз белёсый дым, и воздух пах чем-то горелым, горьковатым… пеплом. Воздух пах нашим родным, любимым мной пеплом.

Факелов мы не держали, стены и так светились сами тёмно-оранжевым заревом, и свет этот сгущался к потолку, создавая ощущение светящих магических ламп.

Я поднялась на галерею третьего яруса. Отсюда открывался вид на Пепельную долину засыпанную серым прахом, из которого торчали чёрные стволы окаменевших деревьев. Когда-то здесь был лес... Отец сжёг его в одной из войн, лет триста назад, и с тех пор долина не восстановилась. Пепел феникса убивает окончательно.

Служанка ждала меня у входа на галерею, тонкая сродница стихии Огня, из низших, Второго Круга. Она кланялась так старательно, что едва не ткнулась лбом в пол. Я прошла мимо, и она потянулась за мной, безшумно семеня следом. Так же безмолвно сняла с меня окровавленную одежду, промокнула шею влажным платком, тщательно очистила руки, и уже протягивая чистое платье тихо прошептала:

— Княжна, Владыка ожидает вас в тронном зале… с ним Ашкарион.

— Давно? — Я дернулась, отбивая ее руку и служанка тут же в страхе опустила голову.

— Час уже как… или может, два. Он прибыл с малой свитой, всего четверо стражей, без знамён.

— Хм, значит визит, о котором не хотят распространяться, интересно…

Ашкарион.

То, что ему пришлось ждать меня не волновало, он заслуживал ровно столько внимания, сколько я решу ему уделить и ни мгновением больше.

Кузен, сын сестры моего отца, рождённый в чужой Твердыне и вскормленный чужим огнём, а потом принятый обратно, когда его мать сгинула в одном из пограничных конфликтов. Отец принял его, проявив тем самым великодушие Владыки Пепла, показательное и выверенное возвращение в семью... Мальчишке дали кров, имя и место при дворе. Знал ли отец, что именно этот его выкормыш посягнет на МОЁ право править? Ведь мальчик вырос, стал мужчиной и обрел силу.

Конечно он знал! В Изнанке первородство, пол, кровное родство, всё учитывается в престолонаследии, но в конечном счете трон занимает тот, кто способен его удержать. Мой отец, Владыка Пепла, стареет. Магический резерв, питающий не только его тело, угасает, и все в Твердыне это чувствуют. Слабость всегда показательна, она видна не только в тускнеющем свечении стен, а больше в реакциях свиты. В том как придворные всё чаще смотрят не на сидящего на троне, а на само кресло.

Я единственная дочь Владыки. Моя стихия — Пепел, чистый, прямой, древнейший подвид огненной магии. Белый Пепел, очищающий, и Чёрный Пепел, пожирающий. Я владею обоими. Я сильнейший боец Твердыни, но… я женщина, а Ашкарион мужчина, огнерождённый Седьмого Круга, и отец официально признал его наследником полтора года назад. Решение было объявлено перед всем двором. Тогда я стояла по правую руку от трона и смотрела, как мой кузен преклоняет колено принимая титул по праву крови принадлежащий мне и только мне!

Право силы... Игла Менделеева, кто-то из лазутчиков приволок ее из человеческого мира так давно... Мы все смеялись над диковинным изобретением, но постепенно сами стали измерять силу не в бою, как того требовали предки, а этой унизительной штучкой! Игла трижды ломалась при попытке измерить мой Круг. После третьей поломки отец распорядился прекратить замеры и записать меня в Седьмой Круг, тот же, что у Ашкариона. Равные, значит. Одного ранга.

Мы оба понимали, что это ложь, и этот ублюдок, мой кузен, понимал лучше всех. Именно это знание делало его в некотором роде покорным, но и пробуждало алчность одновременно, гремучая смесь, до недавнего времени казавшаяся мне забавной.

Я вошла в тронный зал, оставив сужанку за дверью. Отец все еще сидевший на своем троне, теперь выглядевший больше его в разы, был жалок. Раньше Владыка занимал собой все пространство, да что там, он сам был Твердыней, а теперь… Неспешно шагая к ожидавшим меня мужчинам, я, подняв ладонь, поймала кружащийся в вечном танце тлена пепел. Потолка здесь не было, и пепел сыпал на пол медленно, неторопливо и завораживающе. Говорят, у людей есть снег, чем-то его напоминающий, но что за чушь, ничто не может сравниться с этим танцем смерти и возрождения!

— Заратиэль, — Ашкарион стоял у подножия ступеней и приветственно кивнул, не учтиво, скорее… снисходительно? Я нахмурилась, это было необычно. Такое демонстративное принебрежение… — Тебя искали.

Не спеша с ответом, я шла к отцу, даже не удостоив кузена взглядом. Хотя, посмотреть там было на что. Без доспеха, в тёмно-красном кафтане, расшитом золотыми нитями он выглядел все равно внушительно и мощно. Его черные волосы были собраны в узел на затылке, и от этого скулы казались ещё острее, а глаза ещё темнее. Красивое лицо. Хищное, как и у всех представителей Изнанки, но с более тонкими чертами, у людей таке морды называют аристократическими.

— Какая удача, и вот я здесь.

— Подойди, дочь. — Голос отца звучал глуховато, с шелестящим призвуком, будто ветер перебирал сухие листья и безжалостно сметал в крошево совсем рассохшиеся.

— Мы обсуждали будущее Твердыни, — продолжил отец, как только я поднялась по ступеням. — Ашкарион привёз предложение, которое я нахожу... разумным.

— Оу, я вся горю от нетерпения.

— Союз, — подал голос кузен снизу. Я остановилась на четвертой ступени по степени близости с правителем, он же все еще был у подножия. Как же меня радовала такая расстановка! Хотя, судя по всему, радоваться осталось не долго. — Наш с тобой. Ритуал связывания и обьединение линий Пепла.

— Свадьба, — перевела я. — Ты что же… хочешь жениться на мне?

— Я хочу укрепить Твердыню.

— Укрепить Твердыню… — повторила я. — Скажи, кузен, сколько раз ты представлял, как мое имя звучит рядом с твоим? Ашкарион и Заратиэль, Владыка Пепельного Пламени и Пожерательница. Красиво, правда? Ладно скроено, если учесть, что сразу отпадет пласт недовольных, кому кровную дочь и такую же ноительницу Седьмого Круга хотелось бы видеть на престоле, да? Хороший способ укрепить позиции, согласна.

— Можешь кусаться, слышал, ты это любишь. Но Твердыня слабеет, Заратиэль. Три пограничных дома за полгода отозвали вассальные клятвы. Кассиэль из Вечного Льда подтянул свои силы к нашим восточным границам. Даже сродники на стороне людей шепчутся о том, что Владыка угасает. А что имеем мы? Наследник не по крови и княжна без трона. Союз укрепит не только Твердыню, но и весь Дом.

— Тебе нужна не Твердыня, а легитимность, укрепленная брачными клятвами. Без меня ты всего лишь приёмыш, со мной Владыка, ну… почти настоящий, да?

Ашкарион поднялся на первую ступень, потом на вторую. Стража у стен качнулась вперёд, но отец поднял руку, и все замерли.

— Трон и так мой, кузина, — он повторил мой тон, — большая половина двора уже на моей стороне, хотя до коронации еще далеко, дай пепел долгих лет жизни нашему Владыке.

— Они переметнутся обратно, это перебезчики, стоит им учуять давление другой силы, нового игрока, претендующего на власть, и все может стремительно поменяться.

— В таком случае, почему бы тебе не попробовать? — Он поднялся на третью ступень и между нами осталась одна разделяющая планка. — Ты могла бы отобрать у меня всё. — Понизив голос так, чтоб слышала только я, он добавил, — ты сильнее, мы оба это знаем, что бы ни писали в реестрах. Так почему стоишь в стороне и позволяешь отобрать твое? Возможно, просто ждёшь, когда всё рухнет, чтобы перешагнуть через обломки?

— Может быть, — я передернула плечами и подмигнула. — Давай подождем и посмотрим?

Его ладонь легла на перила лестницы рядом с моей, и я почувствовала дрожь обсидиана под его пальцами.

— Я не прошу тебя любить меня, но ты же видишь, Дом Пепельного Пламени угаснет, если мы не объединим силы. Мне нужна ты, Заратиэль. Твоя стихия, кровь и, безусловно, твое имя рядом с моим.

— Нет.

— Заратиэль...

— Нет.

— Довольно, — произнёс до этого молчавший отец. — Я услышал твое пожелание, дочь.

— П-пожелание? — возмутилась я.

— Именно, — Владыка кивнул. — Окончательное решение о вашем союзе я приму чуть позже. Мне нужно подумать. А теперь, оставь нас.

1.1

На Изнанке смену дня и ночи отследить сложно. Но все мы, после союза с людьми учились следить за временем и вести его счет по - человечески. Пусть я ни разу не была на той стороне Изнанки, да и вообще не планировала, но привычка, вбитая в голову с детства никуда не делась. Я взглянула на часы: шесть часов прошло. Но мне еще не вынесли вердикт отца. Возможно и не вынесут, возможно он откажет кузену… Что вряд ли, конечно. Ашкарион сказал правду, он был прав: Кассиэль наращивал лёд на наших границах, вассальные дома разбегались, а отец угасал. И я единственная, кто мог бы удержать всё, могла поднять бунт, опротестовать данные Иглы, вызвать кузена на поединок, но вместо этого я стояла в стороне и просто наблюдала.

Почему?

Мне точно будет скучно.

Скучно править, защищать и выстраивать союзы. Я не хочу латать дыры в обороне, возглавлять войны, мирить и карать подданных. Мне нравилось пожирать. Нравилось чувствовать, как чужая стихия бьётся в моих руках и обволакивает горло, как трещит чужой резерв, когда я вскрываю его и тяну оттуда силу. Мне всегда нравилось ощущение полноты после поглощения, когда Пепел внутри становился горячее и весь мир казался чуть более живым?

Власть никогда не была моей целью, потому что она и так была в моих руках.

Дверь в мои покои скрипнула и я обернулась, тем самым запутав гребень в волосах между прочим, единственное наследие матери, которую мне так и не посчастливилось увидеть. Я дернула, тем самым вырвав клок и поморщилась.

— Никто не смеет сюда входить без разрешения. Уходи.

— Он умирает, Заратиэль. Отец. — И не думая меня слушать, Ашкарион встал у стены, скрестив руки, и я заметила, что пальцы его правой руки мелко подрагивали. — Его резерв почти пуст, он израсходует те оставшиеся крупицы магии до конца цикла. Сегодня целители это подтвердили.

— Это очевидно и без целителей, кузен, — я отложила гребень и выдранные волосы.

— Когда он уйдёт, начнётся хаос. Ты можешь сколько угодно играть в безразличие, но если Твердыня падёт, тебя будут пытаться сожрать все, кому не лень.

— Ты мне лекции по дворцовым интригам читать пришёл?

— Я пришел сказать тебе лично о том, что час назад был созван Совет. Мне жаль, но да, в твоё отсутствие.

— И что же решил Совет?

— Если ты откажешь в третий раз, Совет применит Протокол Наследования и будет проведен ритуал присвоения… Я не враг тебе, кузина, но ели ты не будешь согласна на союз, то мне передадут твою стихию, твой Пепел. Белый и Чёрный. Совет считает, что Твердыня не может позволить себе оставить такую силу без привязки к трону.

Я засмеялась и щелкнула пальцами, Белый Пепел дождем посыпался из ниоткуда, заполнил комнату, заставляя Ашкариона пятится к двери, он активировал защитый контур, но Пепел облизал его контур и зашипел, прожигая ядовитые дыры.

— Присвоить? — переспросила я, и мой голос завучал одновременно тысячами голосов, Пепел разносил его по всей комнате, заставляя звучат из каждой щели, — Мою стихию? Дворняжка, подобранная отцом из жалости, хочет забрать то, с чем я родилась?

— Я не хочу этого, — кузен шипел сквозь стиснутые зубы, его контур трещал под давлением Пепла. — Всего лишь предлагаю выбор. Союз или Протокол. Будь со мной или останься ни с чем. Твердыне нужен правитель, а не... — он запнулся, подбирая слово, и это промедление его выдало.

— Не безумный хищник? — подсказала я. — Не чудовище? Не пожирающая сродников тварь?

— Я не это имел в виду.

— О, нет, дорогой, как раз это. — Я убрала Пепел и комната снова стала тёмной. — Ты боишься меня, Ашкарион, впрочем, как и весь двор вместе с Советом. И Протокол всего лишь жалкая попытка трусов обезоружить ту, кого они не могут контролировать. Что ж… Ты пришёл предупредить или дать мне последний шанс покориться добровольно?

Кузен молчал.

Я подошла к нему, близко – близко, привстав на носочки повела носом по дернувшемуся нервно кадыку и положила ладонь ему на грудь, туда, где под ребрами билось сердце и чувствовался огромный резерв. Мой Пепел мог бы добраться до магии Ашкариона за три удара.

Тук-тук.

Один.

Тук-тук.

Два.

Тук-тук.

Три.

— Когда? — вместо этого я задала единственный волнующий меня вопрос.

— Завтра. На рассвете.

— Ясно, благодарю за предупреждение, — отняв руку, я скосила взгляд на его бюки и хищно улыбнулась реакции на мою близость. — Теперь уходи.

Глава 2

Заратиэль

Двенадцать членов Совета Твердыни, хранители ритуалов, те, кто помнил еще деда моего отца, выстроились кругом в ритуальном зале, том самом, где когда-то освящали мою стихию и благословляли рождение. Какая ирония, где дали, там и отнимать собрались, да?

Протокол Наследования составили задолго до основания Твердынь, в дикие времена, когда сродники пожирали друг друга за право владеть территорией. Ирония в том, что сам обряд и был пожиранием, только упакованным в ритуальную обертку. Меня провели в уже подготовленный магический круг с охранным контуром.

— Заратиэль, княжна Белого Пепла, дочь Владыки Твердыни, — начал самый дряхлый из них, — Совет Твердыни Пепельного Пламени, руководствуясь...

— Ой, прах вас разнеси, давайте пропустим вот это все, мне известно, зачем я здесь.

Старик замолчал, недовольно поджал губы, переглядываясь с остальными, а затем перевел вопросительный взгляд на кузена. Ашкарион кивнул ему, давая разрешение на то, чтоб сократить церемонию. Ну надо же, как быстро признаётся новое лидерство…

— Заратиэль, твоя стихия будет извлечена и передана наследнику, а ты изгнана за пределы Твердыни. Возрадуйся за дарованную тебе жизнь и прими с благодарностью милость нашего Наследника, после ритуала ты останешься при дворе и твой титул будет сохранен до…

— До того как перейдет мужу, я права? — хмыкнула, глядя только на кузена.

— В последний раз прошу, — Ашкарион прищурился, подходя ближе к своей стороне контура, — соглашайся стать моей женой, мы будем править вместе и ты сохранишь стихию.

— Знаешь, что мне нравилось в земляном сроднике, которого я выпила вчера? Он был честен в своих желаниях, хотел жить, например… Дышать. А ты сочишься ложью. Я знаю, чем закончится наш брак, собственно, на этом же месте, да? Уж лучше быть бессильной тварью Изнанки, чем твоей подстилкой, выполнять беспрекословно каждую твою команду и…

— Начинайте, — бросил он Совету, не дав договорить. Лицо его утратило дружелюбность и участливость.

— А я смотрю, вы к этому долго готовились, да? — И не думая умолкать, я кивнула на контурные гравировки на браслетах Ашкариона, тонкая работа, кто-то из мастеров Твердыни вытачивал их недели, если не месяцы.

— Всегда знал, что шанс на брак минимален, — кузен пожал плечами. — Начинайте же!

Двенадцать членов Совета активировали свои стихии одновременно, и пол ритуального зала расцвел огненными линиями, складываясь в чертеж Печати Разлома.

Вместе с этим, меня как будто проткнули бесчисленным количеством игл одновременно, они прошили стежки печатей, завязали узлы на магическом резерве и, выйдя из моего тела, потянули за собой нити силы. Пепел внутри меня взвыл и рванул наружу явно пытаясь укусить в ответ, но контурные линии на полу держали, они были якорем, вбитым в саму ткань реальности, и мой Пепел бился о них, как вода о плотину. Его выпустят только к Ашкариону, никуда больше.

Я упала на колени, мой рот раскрылся в немом крике. Протокол забирал голос первым, дабы не оскорблять мученическим ором уши Совета. Я видела, как магия вытекает из меня белыми и черными лентами, вьется в воздухе и втягивается в браслеты Ашкариона. Он стоял неподвижно, с закрытыми глазами, и лицо его было спокойным, почти умиротворенным, как у человека, дождавшегося наконец того, что ему причиталось.

Слой за слоем, я чувствовала, как с меня сдирают кожу, только кожа эта была из магии, и под каждым слоем был следующий, соскабливать который было больнее предыдущего. Белый Пепел ушел первым, он всегда был мягче, покладистее, привык подчиняться моей воле без сопротивления. Следом начал покидать мое тело Черный, он цеплялся дольше, был жаднее, злее и не хотел уходить. Черный Пепел впивался в стенки магических каналов, как зверь, которого выволакивают из норы, и каждый рывок ритуала отзывался такой болью, что перед глазами плыли темные пятна.

А потом что-то… сломалось?

Контурные линии на полу замигали, и один из членов Совета отшатнулся от меня, схватившись за горло. Из-под его пальцев полезла черная пыль.

Ритуал пошел не так.

Протокол Наследования предполагал передачу стихии от одного сродника к другому абсолютно направленно и контролируемо, но похоже, Пепел нельзя просто так перелить. Пепел… это же одновременно смерть и перерождение, он не существует в статике, он всегда либо горит, либо восстает из праха. Ритуал пытался зафиксировать его, остановить, сделать мертвым грузом, и, похоже, Пепел… взбесился?

Второй член Совета упал, потом третий. Черная пыль ползла по их лицам, забивалась в глаза, и старики хрипели, пытаясь удержать контур, но их стихии гасли одна за другой. Ашкарион открыл глаза, и я увидела в них не страх, пока еще нет, скорее холодный расчет. Он явно пытался понять, можно ли довести ритуал до конца, урвать хоть что-то. Пожалуй, этим я могла бы и восхититься! До последнего верен своим целям.

Трещина побежала вдоль линий печати Разлома, ломая контурную вязь, и сквозь нее хлынуло бледное, мерцающее свечение.

— Пелена! — запричитали советники. — Пелена! Остановить! Печать разрушается!

А я… захохотала! Голос вернулся, и я, пожалуй, впервые в жизни вела себя как сумасшедшая. Ну надо же, трещина рассекла не только ритуальный зал, она вскрыла границу между Изнанкой и миром людей. Мой Пепел это сделал. Мой. Не желая уходить к чужаку, он предпочел разорвать саму реальность.

Меня потянуло вниз, сквозь пол, камень и ткань Изнанки, и падение было таким, будто весь мир прошел сквозь меня, пришпилив, словно бабочку. Меня утягивало все дальше и дальше, но последнее, что я увидела – лицо Ашкариона. Наконец-то в его глазах стоял ужас. Настоящий, незамутненный ужас. Да… я не достанусь тебе, кузен, не всю мою силу удасться тебе выпить.

Пелена обступила меня со всех сторон, серебристая и… удивительно холодная! Сродники Огня не мерзнут, но и Пелена не холод в привычном смысле, она пустота, ничто. В ней нет стихий, отсутствует Изнанка, да и вообще все, что делало кого либо собой. Здесь не было ни верха, ни низа, ни направления, только вязкая, мертвенная серебристость, от которой немело все тело, начиная с кончиков пальцев и продвигаясь внутрь, к сердцу. Мой Пепел, и без того выпотрошенный ритуалом, сжался в крохотную искру где-то глубоко, под ребрами, и этой искры едва хватало на мои пару вдохов. Я умирала. Прямо сейчас, да! У меня не выйдет совершить переход, тем более запретный.

Забавно. Столько раз я отнимала чужие жизни, столько раз наслаждалась тем последним мгновением, когда свет гаснет в чужих глазах, и вот теперь свет гас в моих.

А потом я почувствовала… шорох?

Да нет же, чужое присутствие внутри меня, там, где раньше безраздельно властвовал Пепел. Что-то теплое, растерянное, мягкое, совершенно чуждое и… ранимое? Оно не вторгалось, скорее просачивалось, как вода в трещины сухой земли, заполняя те пустоты, которые я даже не знала, что имею. И от этого чужого тепла остаток моего Пепла зашипел, как угли под дождем.

Я попыталась оттолкнуть эту сущность, но тело не слушалось. Пелена сдавливала меня в своих ледяных тисках до хруста костей, а сущность наступала. Она выпивала меня, пожирала! Как я когда-то. Какая ирония…

Чужое присутствие продолжало заполнять меня и все теперь свободные, пустые магические каналы, и с каждым мгновением я чувствовала себя менее собой. Мои мысли путались с чужими, а воспоминания с обрывками чего-то непонятного: яркий свет, странные звуки, запах, которого не бывает в Изнанке, что-то свежее, мокрое, живое… Я цеплялась за свое имя, как за последнюю нить. Заратиэль. Княжна. Пожирательница. Но с каждым ударом чужого сердца, бившегося теперь в моей груди воспоминания о том, кто я – стирались.

Я была Пожирательницей Пепла, жрала чужие стихии и смеялась, а теперь меня саму выедали изнутри, и я не могла ничего, совсем ничего с этим сделать.

Последнее, что я помнила: холод и чужой голос, испуганный, растерянный и такой непохожий на мой собственный, что от контраста стало тошно.

А потом Заратиэль умерла.

Дмитрий

— Спорим, не дотянет он и до Божьей Пасхи?

Я слышал похожее постоянно, когда приезжал на дело. Шептались, кстати, не о жертве преступления, как можно бы логично предположить. Это они на меня спорят. Переживу очередное расследование или не повезет.

— Волконский! Волконский идет, тише ты! — зашикал второй голос, прокуренный и сиплый.

Каждый раз удивляюсь, они идиоты или бездари? Этот надрывный шепот на Петроградской слышно отсюда, а я, видно, в их картине мира глухой и за двадцать шагов не услышу. Ну да. Мне ж осталось всего ничего. Дай бог до Пасхи…

Всё-таки идиоты.

А ещё на службе Их Императорского Величества. Сыскари не последней руки.

Я завернул в подворотню, откуда несло кислым железистым напоминанием о пролитой крови. Уже подкисшей и подсохшей на каменной кладке улицы, еще скользкой от вчерашнего мороза, но уже не такой заснеженной. Горьковатый привкус горелого оповещал о смерти магической. Переменные контуры всегда разили похуже горелой плоти.

Труп лежал в окружении снежных кучек, сброшенных не шибко усердными дворниками, как прибитая ловкой рукой моль на белой шубе. Аккурат в проеденной ею же дырке.

— Дмитрий Алексеевич, очень рад. — Видящий поднялся, стянул с руки синюю медицинскую перчатку и протянул мне ладонь. — Значится, ваше дело будет? — уточнил он, кивая на труп.

Ведьмак. Широкоплечий, немолодой, лет, может, пятидесяти или около того. Бородатый, как модно среди ведьмаков его времени. Смуглое не по-питерски лицо теперь казалось серым, почти таким же, как грязный от скорого наступления весны снег.

— Установили личность и время смерти? — уточнил я вместо ответа, пожав протянутую руку.

— Ещё утром преставился, ваше благородие. Часов около пяти, не позднее. Имени пока не назову. Ждём данные сверху для опознания.

Значит, убили его под утро. Я вытащил из кармана иглу Менделеева. Кончик раскалился, и краснота поползла по черному металлу к моим пальцам.

— Убит магически, не ниже пятого уровня, Дмитрий Алексеевич, — отчитался Видящий, глядя на иглу в моих руках. Как будто я слепой и сам не вижу.

«Вам бы не лезть в это дело, с вашими-то обстоятельствами» — вот что говорили его серые, стальные почти глаза. Холодные и давно ко всему равнодушные.

Матвей Исаакиевич давно уже не заботился ничем, кроме загадок, которые скрывали трупы. Люди его не забавляли и не вызывали сочувствия, как и моя возможная смерть на этом задании. Он, скорее всего, даже ставку сделает с этими двумя господами из сыскного. Помру раньше, чем раскрою, или сначала раскрою, а уж потом к праотцам.

— Причина смерти? — повторил я, не желая обсуждать свою незавидную в глазах большинства коллег судьбу.

Два года без Сородника. Для ведьмака это как против армии упырей голым выйти с головкой чеснока в одной руке и погнутым крестом в другой. Безрассудно и ведет к мучительной смерти.

— Выжженный контур, лишение силы, насильственный разрыв магического кольца, — отчитался Гусляров. Как будто первого пункта мало для смерти. Это кому же так хотелось поиздеваться над человеком, чтобы тянуть из него силы, как жилы наживую, а потом выжечь до черных хлопьев на выглянувших из прорванных мышц костях.

Я подошел ближе, стараясь не испачкать табельной обуви в натекшей в выщербленный камень лужице крови.

Игла совсем раскалилась и кусала даром пальцы, прося выпустить ее уже на волю. Я воткнул ее острием в грудь жертвы. Там, где черные разводы складывались в какие-то символы, разобрать которые теперь уже не смог бы и гений криптографии.

Черный волчок завертелся, как черт на сковороде, и… треснул, расколовшись на две части.

— Не ниже седьмого, — выдохнул кто-то из сыскарей и мысленно, могу поспорить, решил подкинуть еще рублей по двадцать к моей скорой смерти.

— Отчет мне нужен сегодня, как можно скорее.

Видящий кивнул. Убийство явно непростое. То ли ритуал какой, то ли фанатик из этих, которые за чистоту и свет.

— Дмитрий Алексеевич, вы, будет позволено спросить, кому дорогу-то перешли, что вас на передовую, в самое масло?

— Не будет позволено, — я засунул руки в карманы кителя, нащупал сигареты, но доставать не стал. Курить на месте магического убийства — признак непрофессионализма и дурачины.

— Жаль, я б его, этого кого-то, десятой дорогой обходил бы. Это ж надо ведьмака без Сородника на такое послать! Уже б сразу подписали вам путевочку на Канцелярский погост. Гуманнее было бы.

Я мог его понять. Ведьмак без Сородника — половина человека. Силы много, а вариантов ее применения мало.

2.1

— Ваше превосходительство, ведьмак шестого ранга Дмитрий Волконский по Вашему указу прибыл.

Тяжелый кабинет, тяжелый взгляд. Тяжелый разговор.

Как будто я не знаю, зачем пригласили. Пригласили — не то слово, которым стоило бы называть эту встречу.

Выдали приказ, завернутый в красивую упаковку заботы. Почти отеческой. С тем возом равнодушия, который выпадает на долю десятого сына, столь далекого от наследования, что можно не слишком заботиться о его судьбе.

— Присядьте.

Это тоже не предложение. Звучит вежливо и жестко.

Сняв перчатки, как того требовал военный этикет, я сел на край роскошного кресла. Королевская пыточная — вот как он выглядит. Канцлер кинул взгляд на мои руки. Я покорно сложил их на коленях, левую над правой. Так применять магию, не перестроившись, не выйдет. Демонстрация покорности и чистоты намерений.

Ненавижу ее.

— Вы подали прошение о передаче дела, — желтая папка на столе. Пурпурный крест на подшивочной бирке. Дело секретное, важность уровня государства. Допуск ограничен, степень опасности наивысшая.

— Так точно. Считаю, сегодняшний труп на Фонтанке — часть этой многоходовки.

Я умел говорить красиво. Не старший, но все же сын Князя. Хорошее образование, высокий уровень магии. Я мог бы производить впечатление, если бы любил это делать.

Делать я любил дела. А плести кружева из пустых слов — удел баб и пижонов.

— У вас нет Сродника.

Я кивнул. Не новость как будто.

— Два года как нет.

— Если желаете получить доступ к делу, придется обзавестись.

— То есть мы ставим благополучие страны против моей жизни? — уточнил я, разом нарушив десяток протоколов.

Прямота и «эмоциональная неуклюжесть», как называла это матушка, часто играли против меня. Так часто, что я давно не удивлялся.

— Против вашего упрямства, капитан.

Ну да. Дурной, твердолобый и принципиальный. Слава летит вперед меня, как божественная литургия в праздничное воскресенье. По всей стране прямо.

— Мне не нужен сродник, — повторил я твердо. Рука вернулась сама собой. Канцлер, конечно, заметил. Сухая ладонь с перстнем и меткой Сродника высшего круга легла на папку с делом.

Весомый такой аргумент. Перстень с двуглавым орлом и иглой сверкнул красным камнем. Говорят, в них кровь императорского дома, в этих рубинах власти.

— Мне казалось, вам нужно это дело… — разочарованно протянул старый интриган, чтоб его изнанка пожрала на этом самом месте!

Я стиснул зубы.

Сродник. У меня уже был. Добром не кончилось.

Старый шрам заныл, как брошенный у трактира на привязи пес за хозяином.

Дело или сродник. Я хотел расколоть этот орешек. Разгадать загадку, сложить шараду. Как только увидел утром труп, сразу вспомнил, на что похоже. Я же теперь ни спать ни есть не смогу.

Канцлер поморщился, и я только сейчас осознал, что скрипел зубами, как железные ножки стула по каменному полу.

Очень плохо, Дмитрий Алексеевич. Где же ваше ледяное спокойствие?

— У меня нет подходящих кандидатов. И времени тоже…

— У меня есть, — не дав договорить, Вересаев прервал меня на полуслове. — Не звезда с неба, но…

Но не мне выбирать. Я сжег уже четырех сродников, а ведь сам еще даже четвертый десяток не разменял. Хорошего мне и не дадут теперь. А плохого… какой от него толк? Только силу выкачивать будет.

Как это, интересно, поможет мне в расследовании? Формальностью зад подтереть? Или тут умысел какой? Как будто канцлер вообще не хотел, чтобы дела связали и раскрыли.

Да ну нет. Быть не может. Рубины власти чувствовали предателя за версту.

Ну или так говорят. Может, врут. Кто у нас в стране не врет то?

— Согласен. — Я поднялся, не дождавшись приказа. — Где сущность?

Глава 3

Дмитрий

Жалкая…

Первое, что я подумал о ней.

Ничтожная. Пустая.

Отсутствие силы ощущаешь сразу. Для мага моего уровня это как зайти из шумной залы в пустую комнату с полной изоляцией звуков.

Котел без содержимого. Вот что мне предлагали.

— Дикие что ли?

Сущности изнанки делились на несколько видов. Были те, кто сами хотели служить людям. Как правило, им пришлось несладко у себя дома. Слабые, неперспективные, они рисковали стать обедом своих же товарищей, пожирающих силу, чтобы скопить побольше власти.

От одного из своих прошлых сродников я узнал, что прожорливые сородичи съедают за раз. В этом плане союз с ведьмаком это залог сытой и относительно благополучной жизни лет двадцать-тридцать, а то и больше, если ведьмак не слишком силен и пользуется своим даром на ярмарочной площади на потеху публике.

Вторая категория — лишены. Те, кого с Изнанки изгнали за какие-то проступки. Назад им дороги не было, бродить здесь неприкаянный и им бы никто не позволил, а связь с ведьмаком давала легитимность и право на жизнь среди людей. Лучшее, на что они могли рассчитывать.

И были дикие. Те, что попали сюда случайно, затянутые в стихийны разлом. Их ловили при зачистках и закупорке, связывали магическими силками, измеряли силу дара и передавали ведьмакам против воли. Ведьмак усмирял норов сродника, ломал его волю и сущность становилась послушной куклой. Это даже удобнее, чем добровольные. Те сохраняли характер. Эти были абсолютно послушны после поломки.

— Зверюга! — то ли восхищаясь, то ли предупреждая похвастался конвоир, открывая дверь клетки. Магические вспышки по прутьям гарантировали, что сущность не вылезет наружу и не начинается на тех, кто с обратной стороны.

Я шагнул внутрь. День скрипнула.

Для меня гарантий не было.

Если ведьмак соглашался на дикого, он должен был усмирить его ещё в клетке.

Я не хотел никого усмирять. Я не хотел сродника.

Я хотел решить головоломку и закрыть дело.

Сущность выглядела грязной оборванкой. Тощая, растрёпанная, в ободранной одежде и крови. Где они её взяли такую?

Забившись в угол, она подняла на меня янтарные глаза.

Серьезно? Даже не первый круг?

И что мне с ней делать? Кормить как кошку и гладить по вечерам для успокоения нервов? На большее это недоразумение не годится.

— Мне сказали, ты будешь моим хозяином.

Никаких эмоций. Голый факт. При этом ещё меня мать называла эмоционально отстранённым. Видела бы она это.

— Мне не нужен сродник, — так же четко и холодно сообщил я, почему-то внутренне готовясь к бою. Как будто передо мной соперник равный по силе. Как будто это жалкое подобие живого может со мной соперничать.

Она протянула руку. Медленно. Не опасно. Я остался стоять. Касание было холодным. Неуверенным и любопытным. Шрам на груди обожгло. Белесый след от прошлой метки вспыхнул пепельным оттенком черного.

Так не должно быть.

Я перевел взгляд на бледное, острое лицо. Показалось, что янтарь вспыхнул жемчугом.

Сморгнул, прищурился.

Правда показалось.

Ничего. Пустота.

Я обещал себе больше никогда не проходить обряд связи. Обещал каждый раз. Засыпал в лихорадке от удушья силой. Силой, которую нужно разделить и заземлить. И клялся, что сильнее этого.

Мне не нужен пустой сосуд. Мне нужен равны по силе.

Она молчала.

Отвергнутая, совершенно этим не расстроенная. Молчала и, похоже, не собиралась нападать. Ее поместили в камеру для буйных, но буйно она не была.

Загадка.

— Вставай, — приказал я, только чтобы проверить лояльность к подчинению. Приказал без магии, только словами. Если она буйная, то приказ активирует протест. Так всегда бывает со сродниками, не способными к подчинению. Особые виды стихии, которая не умеет быть на равных. Конкурентные. У ним относят силы огня, силы воды и силы воздуха. Стихии, которые нельзя обуздать. Землю можно положить на открытую ладонь и она останется на ней. Вода утечки скозь пальцы, огонь продукт себе путь до костей, а воздух просто исчезнет. Три стихии, не созданные быть рабами.

Мне предстояло узнать, какой дом породил эту замарашку.

Игра Менделеева молчала. Конечно. Даже не первый круг.

Интересно, ее вообще типировали при размещении? Никакой информации Канцлер мне не выдал. Специально, конечно. Испытание на испытании. Хотел выяснить на что я готов ради допуска к делу?

На многое.

Я был готов очень на многое.

Никто не знал правды, но моего прошлого сродника сжёг не я. Его выпили через меня. И обстоятельства дела один в один как те, что в этот раз.

Если я и готов нарушить данное себе слово, то ради мести.

Я найду эту тварь.

И уничтожу.

Азратэлла заслуживает отмщения.

Я обещал ей.

За некоторое время до известных событий. Земля

Заряна

Дом бабушки стоял на краю деревни. Теперь, когда ее не стало, я понимаю, что по другому и быть не могло, домам чудаков как будто сама вселенная прописку выдает, – чуть в стороне, на отшибе и подальше от нормальных, приличных людей, у которых сплошь пластиковые окна и спутниковые тарелки с кондиционерами.

Я остановилась у калитки и долго не могла заставить себя войти.

Все смотрела на двор, в котором на каждом ууглу жило воспоминание моего детства и юности. Постройки, когда-то казавшиеся огромными ,как и сам дом, словно бы стали меньше, ниже… Я взглянула на давно запущенный сад. Яблони, их бабушка каждую весну белила с маниакальной настойчивостью, теперь стояли неухоженные, кривые, с облупившейся известкой на стволах. Кусты малины выползли из-за ограды и заполонили собой тропинку. Я продиралась сквозь колючие плети, царапая голые лодыжки, и думала о том, что пару лет назад здесь всё было по-другому…

— Так, ну хватит тут торчать, — пробормотала себе под нос, проворачвая ключик в заржавевшем нависном замке калитки. — Пора сделать инвентаризацию да и вообще порядок навести, риелторы на пятки наступают…

Продираясь по тропинке к дому, я гадала можно ли в деревне найти кого-то, чтоб покосили траву и привели хотя бы в подобие божеского вида дворик? Не так чтоб хорошее впечатление вот это все безобразие сейчас производит. Даже риелтор, согласившийся посмотреть обект, скорее всего, срубит цену вдвое, если не втрое. Хотя, даже если и найду кого, вряд ли он справиться настолько быстро…

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи… Сперва думай, а потом делай, ну! Вот в чем была права бабуля, так в этом! — Я открыла скрипучую дверь дома, переступила порог и буквально оказалась в девятнадцатом веке.

Н-да, моя бабуля, Елизавета Андреевна Белозёрская, в девичестве… черт знает кто, потому что она каждый раз называла разные фамилии и божилась, что все настоящие, обустроила свою дачу так, будто застряла в эпохе Александра III и принципиально отказывалась из нее выбираться.

Прихожая встретила меня тяжелой вешалкой из мореного дуба, с медными крючками в форме львиных лап, а на стене все так же висело потемневшее зеркало в резной раме, из тех, что в антикварных магазинах стоят как крыло от самолёта! Бабушка утверждала, что зеркало ей досталось от прабабки, которая была фрейлиной при дворе. Правда, каждый раз она называла совершенно другой двор...

Вздыхая на каждом шагу и с какой-то внезапно нахлынувшей нежностью поглаживая древнее барахло, я перешла в гостиную, и чихая практически пстоянно от такого количества пыли, открыла пылесборники, точнее, тяжелые бархатные шторы цвета старого бордо, давно выцветшие по краям до розоватого.

— Так, всем нам пора дышать, — я открыла окно на проветривание и обвела взглядом комнату. Бабушка не была богата, но она находила по комиссионкам и барахолкам эти уродливые кресла и комодики, тащила их домой, обивала сама, полировала, и они становились как новенькие, вернее, как старенькие-новенькие. Вот где талант реставратора пропадал, но она совершенно не хотела этим зарабатывать.

Я провела пальцем по столешнице, пыль, серая и мягкая, такая похожая на пепел, собралась на подушечке, и я вдруг, совершенно по-идиотски, заплакала. Просто бродила по дому и ревела, размазывая пыль и слёзы по щекам. На кухне всё осталось так, как было. Медный самовар, самый настоящий, угольный, она выкупила за какие-то бешеные деньги у кого-то на Урале, стоял на почетном месте, по центру стола, а чашки с золотыми ободками, купеческие, грубоватые но с милыми розочками по краю окружили его как сплетницы на торговой площади.

Я уселась на стул, уложила рук на стол, а на них голову и начала вспоминать детство. Вот тут, за этим столом, пока я попивала чай и лопала блинчики с вареньем, бабуля любила рассказывать свои истории. А начиналось всё с одного:

— Заряна, а знаешь ли ты, что было на самом деле?

Так она всегда говорила: на самом деле. И когда я называла ее росказни сказкой, легендами или мифом — страшно злилась! Для нее всё, что она рассказывала, было правдой… в детстве это очень подкупало, а вот позже… я всхлипнула, вспоминая свое раздражение и вечное закатывание глаз на очередную басню. Ну неужели мне было сложно просто кивать и поддакивать?

— На самом деле, Зара, у всего есть изнанка. Не переносная, а настоящая. Как у ткани лицевая и изнаночная стороны. Только у мира их две: наша и та, где живут они.

Сродники.

Так она их называла.

Существа, сотканные из стихий: огня, воды, земли и воздуха, их походных типа льда, пепла. А еще, по ее словам были отдельные их виды обладающие магией тени и крови. Вот, собственно, другие бабки травили внукам про Колобка, а мне излагали воображаемый монстрятник.

— Цесаревич Алексей, тот, что гемофилик, — бабушка понижала голос и наклонялась ко мне через стол, — он ведь не умер, Зар. Его кровь, больная, проклятая кровь Романовых, упала на старый крест и прожгла дырку. Прямо в мире дырку прожгла, представляешь? И полезло оттуда всякое…

Бабушка рассказывала про ведьмаков, особенных людей, в чьей крови навсегда поселилась сила Изнанки, вот с ними-то и связывали сущностей той стороны кровными узами и называли это «резонанс». Но больше всего ей нравилось вещать про аристократию той, изнаночной, стороны. Были у них и замки, они их называли Твердынями. Особенно она любила почему-то Пепельное Пламя — дом фениксов, где всё горело и возрождалось, горело и возрождалось, бесконечно просто...

— Ба, ну хватит, — когда мне стукнуло шестнадцать, слушать магические истории мне было уже стыдно. — Все в деревне и так считают тебя чокнутой.

— Пусть считают, — бабушка поджимала губы и наливала мне ещё чаю. — Я-то знаю правду и тебе нужно быть готовой, Однажды Пелена истончится, вот увидишь, и будет шанс вернуться домой, пусть уже не мне, а вот ты...

Таких вот историй, про возвращение домой, было очень много. А еще она могла часами стоять в саду и разговаривать с воздухом, а потом объясняла соседке Валентине, становившейся самым частым свидетелем ее странностей, что фиксировалась на остаточном контуре. Валентина обычно крестилась и отходила подальше от забора.

Повздыхав, я прошла в спальню, полезла в тумбочку, где она хранила старые фотки в картонных рамочках. Я взяла верхнюю, на ней была бабуля, молодая и черноволосая, а рядом с ней какой-то мужчина. Был ли это дед, я не знала, она никогда о нем не рассказывала.

— Это не твоего ума дело, — отрезала она, как только я заикалась об этом.

Я положила фотографию обратно и побрела по дому, раздумывая над тем, что вот и все, больше у меня никого не было, мама давно умерла, отца я не знала и знать не хотела, тем более бабушка говорила о нём ещё реже, чем о дедушке… Я подошла к лестнице, ведущей на чердак. Вот сюда-то она меня никогда не пускала…

Точнее, не запрещала прямо, но при каждой попытке подняться, что-то обязательно приключалось: то вдруг бабуле срочно что-то требовалось или приходила соседка, или лесничий за очередной мазью. Одним словом, происходило что-то отвлекающее.

— Ну что ж, давай псмотрим, что там…

Люк поддался нехотя, открыв свою тайную дверцу только со второго раза. Я подтянулась и взобралась наверх, в пыльную полутьму. Потолок нависал низко и приходилось сильно пригибаться. Свет проникал через единственное окошко, маленькое, круглое, похожее на иллюминатор, и пылинки плясали в его золочёном сиянии медленно – медленно, словно танцевали друг с другом.

— И что же здесь такого секретного? — прошептала я, вглядывась в полупостое пространство. Ни сундуков, ни старых чемоданов, даже коробок с ёлочными игрушками и мишурой не было! А ведь именно такое барахло и живет на чердаках обычно. Были только голые доски пола, потемневшие балки и одна-единственная вещь, стоявшая точно посередине.

Прялка.

Старая, деревянная, с веретеном и... иглой?

— Хм… — Я подошла ближе рассматривая кончик веретина. Чёрный металл, а не привычное серебро, тускло поблескивал красными прожилками, будто кто-то влил в железо капли засохшей крови. Игла была длиной с мой безымянный палец, о при этом тонкая, идеально прямая, и её кончик...

Я не могла отвести взгляд.

Красное мерцание пульсировало, как будто внутри билось чье-то крохотное сердце. Раз, два. Раз, два.

— Уходи, — я прошептала сипло не своим словом. — Прямо сейчас развернись и уйди.

Но вместо этого я сделала шаг к игле.

— Зара, ты ж не принцесса из спящей красавицы, у тебя кредит, ипотека и начальник шикарнейший пресдавитель парнокопытного, тебе не надо тянуть палец к незнакомому острому предмету на чердаке мёртвой бабушки.

Но ноги несли меня сами, и это было жутко, я как будто не контролировала тело, хотя ощущала каждое движение, понимала, что делаю, и всё равно шла. Как будто что-то меня звало.

Бабушкины слова всплыли в памяти: Иглой, Зара, измеряют силу.

Мой палец коснулся кончика и невидимая сила надавила сверху.

Охнув, я отдернула руку и уставилась на подушечку указательного пальца. Капля крови набухла и сорвалась вниз.

Я смотрела, как она падает в каком-то странном замедленном ощущении реальности или мне так только казалось. Капля летела к полу целую вечность, багрово-алая, почти чёрная в полумраке чердака, и когда она, наконец, коснулась доски привычный мне мир исчез.

Там, где она коснулась пола, побежали тонкие, раскалённые, огненно-белые линии, как будто кто-то выжигал по дереву невидимым паяльником. Линии чертили странный геометрический узор: спирали, круги, перекрестия и знаки, значение которых я никогда не знала. Я вертелась на месте, не рискуя сойти, пока контур замкнулся вокруг меня кольцом.

Вот тут я, дурочка и попыталсь отскочить, но мои ноги ударились о невидимую стену. Воздух перед краем контура дрожал, как от жара, и когда я протянула руку пальцы обожгло, вернее, казалось обожго, но вместе с тем стало безумно холодно! Рука онемела до самого локтя.

— Ой, ой, ой… Нет, нет, нет…

Контур начал сжиматься под мерную пульсацию линий на полу, и с каждым ударом кольцо становилось уже, в ушах нарастал низкий гул от которого сводило зубы.

Я стукнула кулаком по стене невидимого барьера, потом двумя, потам начала пинаться и кричать, но быстро поняла, что ор не выходит за пределы контура.

Меня сковал нестерпимый холод, пронизывающий, ни на что не похожий. Он как будто рос из меня, шел изнутри, распирая, затапливая и наполняя одновременно.

Это была магия. Я понимала это отчетливо, каким-то странным искривленным восприятием действительности. Магия, не существовавшая в этом мире, хлынула в меня, как вода в тонущий корабль. Через кожу, затопила легкие и ослепила глаза, ломала и вновь сращивала кости, рвала мускулы и наращивала, меняла, бесконечно меняла тело, подстраивая под себя. Я корчилась на полу, тыкаясь носом в контурные линии, чувствуя как они оплетают меня словно паутина, обхватывают, впиваясь в тело, и каждая линия стала нервом, по которому прошёл электрический разряд.

Я вновь заорала, во все горло.

Доски подо мной чернели и дымились, пока я скребла по ним ногтями (или уже когтями?), оставляя борозды, а из-под них поднимался белый, едкий дым пахнущий пеплом. Внутри что-то лопнуло, и прежняя я перестала существовать, уступая чему-то жадному и абсолютно не человеческому, влезшему в моё тело, как великан в детскую одежду. Или это я втискивалась? Я калечила кого-то? Кто ж разберет теперь? Разум мой очевидно повредился, потому что и мои, и чужие воспоминания смешались в безумный коктейль… а потом я загорелась.

Да-да, буквально.

Доски вокруг вспыхнули. Огонь побежал по стропилам, лизнул стену и полез к окну. Прялка, занялась мгновенно, а игла раскалилась докрасна и лопнула с тонким хрустальным звоном.

Я лежала в центре контура и смотрела, как горит бабушкин дом, а вместе с ним вся моя жизнь, моя память…

Зара, а знаешь ли ты, что было на самом деле?

Знаю, бабушка. Теперь знаю.

Последнее, что я видела в этом мире: потолок чердака обрушился, и сквозь дыру на меня посмотрело августовское безоблачное голубое небо, а потом контур под моей спиной разверзся, и я провалилась в какую-то… пелену.

Серебристая, ледяная, абсолютная пустота везде и нигде одновременнои, а в ней я, голая, горящая, вопящая, пронзенная двенадцатью слоями печатей, запечатавших то, что пыталось в меня влезть до конца… или я в него… в эту… сущность?

Падение длилось вечность… или всего несколько секунд, уж не знаю,

— В Пелене нет времени, — внезапно подсказала та, другая, новая часть меня, и от этого внутреннего голоса, властного, холодного, хищного и соверешнно чужого меня затошнило.

А потом я… упала? Раз, была одна реальность и стала другая. Щёлк. И тишина.

Очнулась я уже в клетке, с нависающем надо мной потолком, отчего -то освещенным мертвенно-голубоватым светом. По бокам давили мокрые скользкие каменные стены с потеками то ли ржавчины, то ли крови. Одной стены не было, ее заменяли прутья с бесконечно блуждающими по ним белыми и синими магическими вспышками. Так вот откуда этот свет…

Я подняла ладони и уставилась на них. Тонкие. Бледные... И эти длинные пальцы с острыми ногтями… у меня с детства была привычка их обкусывать, а эти были идеальные.

Не мои руки.

Не моё тело.

Я села рывком и длинные, спутанные волосы упали на лицо и я уставилась на эту паклю с ужасом и восхищением одновременно! Цвет был не мой. Я была русая, с обычным серовато-мышиным цветом, а эти темные, почти черные, и несмотря на грязь и спутанность все равно выглядели роскошными.

В книгах о попаданках пишут, что паника, если приходит, то накрывает сразу. Вранье! Сначала меня окутало оцепенение, тупое и ватное.. Я сидела на каменном полу и тупо пялилась на эти мигающие прутья.

— Нет, — вырвалось из меня не своим голосом. — Нет, нет, нет!

Попаданка… я истерчно захихикала. Господи. Я — попаданка.

Попытавшись выудить хотя бы что-то о хозяйке тела в которое попала, не отыскала… ничего. Как так?! Что за несправедливость?! А как же читкод со знаниями о мире? Вот эти все нагибаторские фишки? Вместо сильного тела я, похоже, попала в тело самого ничтожного существа из возможных!

Дверь камеры скрипнула и началась моя совсем другая жизнь. Меня измеряли, распрашивали, кололи иглами, пытались допрашивать и присвоить какую-то странную категорию или ранг. Но главное я усекла сразу. Сродник. Я тварь Изнанки, каким-то странным образом оказавшаяся здесь, в мире людей. Неразрешенный проход Пелены и минимальная магия. Таких даже ведьмаку не предлагали, слишком слаба. А без ведьмака перспективы мои были очень не очень.

Но видимо даже невезение мое не вечно, нашелся - таки отчаянный, решивший взять под свое крыло такое безобразие как я.

Я подняла голову уставились на вошедшего. Высокий, темноволосый, при других обстоятельтсвах я бы даже назвала его красивым, но сейчас этот холодный, жесткий и совершенно нечитаемый взгляд брезгливо меня оглядывал, как тощую тушку петушка на мясном базаре. Военный мундир, в отличие от моих охранников и тех, кто приходил, раньше был без знаков отличия.

Он смотрел на меня без жалости и какого либо сострадания, но вопреки всему слабая искра под моими ребрами вспыхнула, потянулась к нему и мне впервые за все время в клетке стало тепло. Впервые с того момента, как мой палец коснулся иглы, я наконец-то согрелась.

— Мне сказали, ты будешь моим хозяином, — прошептала я и безропотно протянула руку на его приказ.

Глава 4

ВАЖНО! Милые, перечитайте главу 3, там добавлен блок от Дмитрия только что

Дмитрий

Сродница покорно построилась под мой шаг. Ей, наверняка, это тяжело. Выглядела она не просто слабой — измождённой, но возиться и сердобольничать сейчас некогда. Где-то там бродит и ухмыляется моя цель. Между нами загадки и трупы. Каждый час промедления может стоить жизни. Рисковать ради пустой твари Изнанки попросту глупо.

Подземные казематы Канцелярии, холодные как адские владения, всегда создавали ощущение удушья и легкой тошноты. Темный камень казался обожжённым в дьявольских печах, и если бы я не знал, что тюремные подвалы прорыты еще в древние века, подумал бы, что строили по образу и подобию Изнанки. По рассказам самих сродников, конечно. Люди там не бывали. Кто-то из сущностей утверждает, что просто не пройти, кто-то говорит, что сгорят заживо при проходе.

Азратэлла рассказывала, что переход болезненный даже для них. Она была сильной, хоть и не принадлежала к местной элите. Сбежала от нежелания выходить замуж по чужому приказу. Хотела свободы, приключений и яркой жизни. Умирая, сказала, что яркую — не обязательно долгую. Она знала, на что шла, и была счастлива успеть столько всего. Это, если честно, слабо утешало, и я первые пару месяцев частенько просыпался в холодном поту, слыша ее зов или тоскливое поскуливание.

Во рту скисло, как бывало каждый раз, когда воспоминания прорывались из комнат забвения в моих казематах памяти. Обычно я справлялся с прорывами быстро. Сегодня не очень. Странно, что щуплая, полудохлая сущность вызвала у меня очередной приступ воспаления совести. Эта ничем не походила на Азратэллу. Жизнерадостную, голодную до жизни, улыбчивую и шутливую. С ней я впервые поверил, что твари изнанки — не обязательно твари. Что у нас есть много общего на самом деле.

С этой так не будет.

Мои сродники дохли как мухи. Первый сгорел еще во время обучения. Какой-то легкий совсем зачет пошел не по плану. Моя сила вырвалась и потекла по венам, магический контур, который связывает ведьмака и изнаночника, надувался как бычий пузырь, становился мутнее и тоньше при этом. А потом вспыхнул, хотя стихия-то у меня холодная, льдистая. Линии креплений в связке потрескались, и вся эта мощь хлынула в тело сродника. Тогда это был парень, чуть старше меня внешне, хотя я и знал, что возраст на Изнанке считают совсем иначе. Утраэль, так его звали. Представитель дома огня. Сжечь его было невозможно. По крайней мере обычным огнем. Зато перенасыщение магическим превратило его жилистое тело в черную головешку с пустыми дырками вместо глаз. Черными. Они снились мне потом ночами, и пришлось месяц принимать какие-то настойки, чтобы засыпать и не вскакивать по сто раз за сон.

Обучение без сродника закончить невозможно, и я согласился на новую вязь, как только пришла пора экзаменов. Первый случай засчитали "аномалией технического плана", так и не объяснив толком, что и почему случилось. Я спрашивал — ответов не было. Я узнавал у родных, многие из которых обладали той же силой с похожим вектором и уровнем. Никогда ни у кого такого не было. Со временем я даже привык верить, что это правда случайность. Недосмотр профессоров, неумелое использование силы, плохой контроль — что взять со студента-недоучки.

Только вот второй мой сродник тоже сгорел. Уже после выпуска, на задании. В магическом сражении, но убит он был не противником, а моей опять взбесившейся силой. И снова никаких ответов. Потерянный боевой товарищ. Оторванная часть себя.

После третьего сожженного сродника я обещал себе не заводить новых или хотя бы не привязываться. Магический контракт. Источник силы. И все.

Я ощущал себя не меньшим убийцей, чем все те, кто становились подозреваемыми по делу. Иногда даже большим.

Мы с изнаночницей поднялись по выщербленной лестнице без перил, где каждая ступень равнялась двум обычным по высоте. Путь на Голгофу буквально.

Сколько она протянет со мной? Неделю? Месяц? Достаточно ли этого, чтобы успеть изловить мерзавца-маньяка? Уверен, что дело не в пустой жажде убивать. Тут что-то другое. Что-то более масштабное. Мне просто нужно получить доступ ко всем материалам прошлых похожих случаев, чтобы найти путеводную нить истины. Если для этого придется пожертвовать девчонкой, то…

К такому не привыкают, наверное. Мысль была неприятной. Правильно говорил отец, когда я радовался назначению в Канцелярию.

"Не твоя это, Митька, работа, ты у нас человечный слишком для нее. Сгоришь".

Я тогда еще пошутил, что сгорают обычно все вокруг, а я целехонький. Не понимал, что отец имеет в виду, думал, он про магию, про физическую смерть, но были подводные камни и поострее у моей специфики. Еще и с моей ненормальной магией в комплекте.

Яркий свет ламп неприятно резанул привыкшие к полумраку глаза. Сродница споткнулась, зажмурившись, и я удержал ее от падения. Не потому что жаждал спасти, исключительно на инстинктах.

Мы шли по длинному коридору, похожему на кишку чудовища. Все еще холодному, но освещенному так, что уродливые тени фонарей и статуй падали на лица и тела, превращая внешность в карикатуру. Мерзкую, пугающую и неестественную личину.

Сродников не принято жалеть. Их смерть рассматривают как сопутствующие потери, вычеркивают имена из книг учетов и все. Заводят новых. Ловят или рекрутируют свободных, прорвавшихся сюда через разломы. Благо, тропа не скудеет. Идут и идут. Я бы даже сказал, прут как черти из табакерки.

В конце каменной кишки нас встретили два унтер-офицера в синих кителях. Начищенные черные сапоги блестели бликами желтоватого огня светильников. Насмешливо так, как бабки-цыганки на рыночной, когда ты говоришь, что будущее тебя не волнует. Оба синхронно кивнули, стукнув пятками, и открыли тяжелые створки, пропуская нас в ритуальный зал.

Нас снова сожрала чернота. Глубокая настолько, что не видно стен и не разглядишь, один ли ты в помещении. Я знал, что мы не одни. Пренеприятное чувство — знать о чужом присутствии и не видеть расположения сил. Ощущаешь себя беспомощным и уязвимым.

Черный гладкий пол из цельной глыбы мрамора с вырезанными по нему узорами магического круга отзывался стуком наших каблуков. Разделение на секторы и стихии. Большой круг и внутри маленький — два мира. Наш, конечно, большой. Мы старшие и главные, маленький — изнаночный — по контуру заперт рунами подчинения. Символы использовали старые, еще дохристианской эпохи. Тогда миры были ближе и проще проникали друг в друга. Говорят, сказки оттуда и народились, а потом уже разнеслись как песни и былины по всей Руси, обросли додумками сельчан, от магии далеких. Изнанка оказалась закупорена и отрезана с развитием технологий, и только в Революцию удалось снова прорвать толстую пелену между верхним миром и оборотным. Сродники писали рунами русичей, а потому первые связки на крови делали с вплетением их символов и наших молитв. Звучало странно. Как мешанина какая-то, но работало, и это главное.

Мы встали в центр круга, на острую восьмиконечную звезду, от которой расходились по всему кругу лучи-стрелы и делили его как именинный торт на сектора-отсеки. В центре дуг каждого из секторов, в выдолбленной каменной лунке, размещали иглу Менделеева. Какая засветится — из того дома сила сродника. Чем ярче пылает, тем выше его круг. Дальше загорался сектор. Сначала та часть, что от ведьмака, потом та, что олицетворяет силу сродника. Если полярности совпадали, получались крепкие, но не самые сильные союзы, но если попадались противоположные — магический резонанс удваивался, иногда утраивался. Как известно, по закону противного притяжения. Иное ищет иное.

Мы молча стояли в центре круга, как если бы приговоренные пришли на собственную казнь по доброй воле и ждали теперь покорно палача с топором.

Одиннадцать, двенадцать… — мысленно считал я, зная уже по опыту, что с тринадцатого счета темнота начнет рассеиваться и у каждого сектора появится свой свидетель. Так называли сотрудников Канцелярии с одноименной силой магии, призванных стать гарантами союза. Как гости на брачном пиру. Это меня всегда раздражало. Никакого практического применения и обоснования их присутствия не было. Чисто формальность, дань традициям. Первых сродников подчиняли всех исключительно насильно, и свидетели стояли у краев круга, чтобы изловить и не дать сущности сбежать в людской мир свободной, если случалось, что побеждал в схватке не ведьмак.

Теперь же буйных было не так много, а сама Канцелярия давно заговорена сильнейшими магами и по сути своей — одна большая клетка-ловушка для любого изнаночника. Пока не пытается прорваться, дышит себе тут спокойно, но на негативные проявления магии стены реагируют как на агрессию. Включается режим защиты и подавления воли. На людей он никак не действует, мы даже не воспринимаем эти магические частоты, а изнаночники падают на пол, бьются в припадке, орут и зажимают уши свои, из которых, бывало, кровь хлещет. Вживую я не наблюдал ни разу, только по записям видящих кристаллов. Жуткое зрелище. Противное и мерзкое.

Как только все сектора обрели своего свидетеля, Слуга Менделеева поднес мне ритуальный клинок, сделанный из черного металла. Редкий сплав, который подрезал не только кожу, но и магический слой плетения. Так с кровью и свежей раной буквально сплетались в канат две магические нити. Человека и изнаночника. Я сделал надрез сначала на своей ладони. Хозяин платит первую кровь как дань. Несколько капель упали на острие звезды у наших ног и потекли, вспыхивая теперь уже магией.

Не спрашивая, я надрезал ладонь и изнаночнице. Сделать это было несложно, я все еще держал ее руку. Она и не пыталась забрать. То ли смирилась с участью, то ли просто ненормальная, безвольная кукла. Ее кровь тоже капнула на желоб, но линии не загорелись. Легкое мерцание, как пыль на солнечном свету, посеребрило края камня и потухло.

Я поморщился, глядя, как ярко вспыхнул мой сектор. Ледяной, голубовато-серебряный. Прошелся взглядом по всему кольцу в поисках признаков силы изнаночницы.

— Дом пепла, — оповестил Слуга. — Ниже первого круга.

— Зараза, — вырвалось у меня само собой.

Сродница съежилась от этого короткого ругательства будто бы вдвое. Как дитя, привыкшее к побоям и уже не закрывавшее лицо и тело руками, только лишь сжимавшееся в надежде стать меньше и незаметнее.

Игла Менделеева даже не дрогнула. Не засветилась, не подала никаких признаков жизни. Я стоял в центре и чего-то ждал, как наивный идиот, будто и без того не ясно, что подсунули мне совершенно порченный товар, бесполезный, как сапог с оторванной подошвой или дырявый котел, в котором ни воды принести, ни каши в походе сварить.

Мой сектор погас, не дождавшись ответа от пепельного. Как будто даже он был разочарован неудачным союзом.

Понимаю, брат. Хоть ты и не живой даже, а допетрил. Подставили нас, надули. Я вроде и с самого начала догадывался каким-то чутьем, но как все люди глупо надеялся, лелеял хрупкое русское авось.

Дурачина.

— Связь завершена, — подтвердил свидетель моего сектора. За ним эхом отозвался следующий и так по кругу. Свет стал гаснуть, и все снова погрузилось в сонную чернь.

Я с трудом подавил желание неблагодарно плюнуть прямо в центр звезды и растереть этот плевок грязной подошвой. На что мне этот балласт? Камень на шее, чтоб утоп поскорее?

Сродница стояла, понурив голову. Потерянная, как брошенная собака у трактирных ворот. Голодная, худая и никому не нужная по своей непрезентабельности и слабости.

Где-то внутри шевельнулось сочувствие, но я жестоко подавил бунт человечности холодной волей и первый перешагнул линию круга.

Некогда нам тут прохлаждаться, нужно забрать дела у Канцлера и отправиться изучать детали.

Я хотел еще раз вернуться на место преступления, уже без соглядатаев и прочих, чтобы в тишине побродить вокруг и, может, заметить что-то. Как бывает: маленькое, неброское, игнорируешь, отвлекаясь на что-то большое, а как большое исчезло — то глаза смотрят иначе и видят будто бы сквозь стены.

— За мной иди, — велел я сроднице, не оборачиваясь больше и не подав ей теперь руки.

Больше она мне не опасна. Полностью подчинена моей силе, и даже помыслить мне навредить будет ей болезненно. — Не путаешься под ногами, идешь всегда на шаг позади. Прикрываешь спину в случае опасности. Предупреждаешь если, — я запнулся в привычном, стандартном инструктаже. Ну о чем эта пустышка может меня предупредить? Разве только о том, что я сам первее в разы почувствую. Чуйка, как называли ее в простонародье, всегда завязана на магии и определяет колебания магфона. На основе изменений сигнал посылает в мозг и оттуда выдается предупреждение по нервной системе, что где-то рядом опасность. Ты ее еще не видишь, а уже знаешь, что надо готовиться.

Неодаренные таким похвастаться не могут и наступают на грабли еще до того, как разглядят их в траве. Вот похоже моя новая сродница создана, чтобы все разом собрать.

— Словом, если что увидишь подозрительное, тихонько предупреждаешь. В разговоры не вступать, мнение свое ценное держать при себе. Тренировки… — я снова запнулся, осознав, что тренировать нам нечего. Обычно в первые недели после связывающего ритуала ведьмак и его сродник тренировались вместе. Медитации, тесный контакт, разделение памяти — вещи, обязательные, чтобы лучше чувствовать магфон друг друга и реагировать как один организм. Это часто выручало в экстренных ситуациях, особенно в такой работе, как у нас. — Я подумаю, как в нашем случае их целесообразнее проводить и когда.

Мы миновали монстро-кишку быстрее в два раза. То ли я на злющем ускорении прибавил шагу, то ли сродница перестала тянуть назад балластом. Поднялись еще на два этажа выше. Сюда несвязанным сущностям изнанки вообще проход закрыт, только люди и сродники с контрактом. Небольшая предосторожность для обеспечения безопасности высших чинов руководства.

— Доложить Канцлеру, что Волконский ждет, — велел я адъютанту на входе в кабинет.

Парень подорвался, кивнул и, буркнув "один момент, ваша милость", скрылся за первым эшелоном дверей.

Мы остались в приемной, строгой и величественной настолько, чтобы каждый ожидавший ощутил себя бесправным жуком еще до возможности предстать под хмурые очи Канцлера.

Медные канделябры, длинные языки пламени в магических свечах, тяжелое, мореное дерево в интерьере… Все вместе это возвращало меня в юность, когда я мальчишкой приходил в отцовский кабинет, где Волконский принимал официальные визиты, и сразу ощущал, что провинился по всем фронтам, даже когда вел себя прилежно и нигде не успел набедокурить. Обстановка делала меня маленьким и жалким. Здесь примерно так же, но я вырос и научился с этим бороться. Спокойно ждать с видом отрешенным и высокомерным, будто ничто меня не заботит и не колышет. Ни эта покорная изнаночница, пустая как надколотая бутылка дешевого пива у трактирного заднего двора, ни намеренное желание Канцлера меня к ней привязать, ни нежелание принять нас сразу же.

— Вас примут, — коротко сообщил вернувшийся адъютант, открыв двери.

Я кивнул сроднице, чтобы шла со мной. Миновав первые двери, сам открыл вторые.

Канцлер сидел за столом и вертел в руках иглу.

— Я разочарован, — сообщил он мне, едва за сродницей закрылась дверь.

— Не уверен, что понимаю…

Как будто бы он не знал, что мне подсунул. Его же стараниями эту порченную мне вверили. Изнаночница без магии почти. Я вообще не знал, что там такие водятся. Теперь вот познакомлюсь лично.

— Я рассчитывал, что ваша, Дмитрий Алексеевич, сила — мы же знаем, она у вас ОСОБЕННАЯ — как-то повлияет.

Замечательно. Решил из меня подопытную крысу сделать, значит. Очень приятно слышать, ничего не скажешь. Что ж… по крайней мере теперь можно не гадать, зачем мне подсунули пустой сосуд. Хотели туда слить из краника да не вышло. Даже не знаю, позлорадствовать или тоже расстроиться.

— Я полагал, что это возможно при наличии пустого сродника. Увы, способа проверить раньше не было. Чтобы это узнать, нужно заключение контракта. Так что, — он ткнул иглой в сторону послушно замершей за моим левым плечом изнаночницы, — эта сущность теперь ваша до конца ее, ну или ваших дней.

Судя по всему, совершенно не важно, кто из нас закончится первым. Недостатка в кадрах в Канцелярии нет. И пусть сильных ведьмаков моего уровня не так много, зато сила их не носит непредсказуемо разрушительного характера, и контролировать таких сотрудников куда проще.

На меня же и не надавить особо. Отец занимает высокое положение, мать — фрейлина Ее Величества. С какой стороны не глянь, прикрыта задница.

Похоже, не зря сегодня спрашивал у меня Гусляров, кому не посчастливилось дорогу перейти. Видимо, стоит всерьез подумать над этим вопросом.

— Однако считаю наш договор исполненным, а потому не имею причин далее вам отказывать, — Канцлер кивнул на сложенные в углу стола подшивки. Несколько штук, желтоватые, горкой как блины на масленицу. — Можете забирать на свой этаж. Прошу аккуратно с документами и вернуть в архив как только.

Как будто я пирожки на них жарю обычно или зад подтираю! Уже не первый год в Канцелярии работаю, и пора бы такие унизительные ремарки в мой адрес не отпускать!

Я сжал пальцы на папках, чтобы не вспылить не в добрый час, сгрудил все это ценное добро на руки своей сроднице и, кивнув по уставу, махнул ей на дверь, сообщая, что важный наш визит окончен и пора убраться отсюда по добру.

Глава 5

Едва мы добрались до кабинета, как над столом, куда моя сродница по приказу сгрудила бумаги, вспыхнул артефакт вызова. Станции соединяли отделы Канцелярии, и кристаллы мигали разным цветом в зависимости от того, кто вызывает и какая важность сообщения. Прямые контакты, когда кто-то ждет на линии, светились красным, как самые важные. Дальше шли градации оттенков от фиолетового для оставленных сообщений, непринятых вызовов, до голубого с технической информацией и ответов на запросы.

Гусляров сообщал, что приступил к работе с телом и даст мне первые результаты уже к вечеру. Просил зайти к нему на нижний этаж мертвятника и принести еды, потому что он пожертвовал обедом ради срочности дела и теперь я его должник.

Берендеев, тот что работает над выявлением свидетелей, прислал список имен и результаты первых опросов. Я быстро прослушал мало полезную информацию и в очередной раз убедился, что все придется делать самому.

Все полученные от Канцлера бумаги я запер личной печатью в сейф, чтобы быть уверенным в сохранности и целостности, после чего взял свое шерстяное, табельное пальто зеленого, почти малахитового оттенка и велел сроднице следовать за мной.

Еще есть шанс повторно осмотреть место преступления и поговорить с кем-то из местных. Вечером на улице начнут появляться зеваки из тех, кто "вышел за хлебушком", или просто старушки-любительницы носить сплетни. От этих трещеток нередко удавалось узнать что-то полезное, хоть голова после беседы всегда звенела как колокола у Спаса на Крови.

Весна настойчиво топила снег, и тротуары, грязные от талой воды, щеголяли лужами на манер кокеток в опере Мариинского.

Я перешагнул одну из глубоких, попутно заметив, что изнаночница плетется следом в чем была, оборванка, без верхней одежды. Как-то не подумал я, что она неодетая. Вздохнув, я стянул с себя пальто и отдал ей. Вообще-то к болезням они не склонны, но переохлаждение ведет к понижению магических частот, что скажется и на мне тоже. Особенно если учесть ее никакой уровень собственного резонанса.

— Надень, — велел я строго и, дождавшись, когда сродница исполнит приказ, взял ее за руку, чтобы не свалилась в лужу вместе с моим форменным пальто. Второе у меня в починке, а ходить грязным по ее вине мне совершенно не хочется. — Как ты говоришь, тебя зовут?

Не обращаться же к ней вечно "изнаночница". Раз уж наказал меня Бог таким подарком, придется познакомиться и соблюдать хоть какие правила приличия и воспитанности.

— Я... — она замялась, поежившись, оглянулась на снующих мимо нас прохожих, будто искала ответа у них. До чего странная, а? Не первая же моя сродница, но те были другими. Совсем. — Зара? — звучало не утвердительно, а скорее вопросом.

— Ты что, имени своего не помнишь? — спросил, мысленно попрекая по матушке пробежавшего мимо пацаненка. Грязный его ботинок чавкнул по луже, и штанину мою обдало этой вязкой жижей. Глинистой от раздробленной стройкой дороги.

Мы свернули на Московский проспект, чтобы через два пролета дороги нырнуть в узкий дворик Первых Ведьмаков. Там, в глухом пятачке, и случилось утром происшествие.

Я выпустил руку изнаночницы, позволив дальше как-то самой справляться с навигацией по тротуару. Время было суетное. Народ сновал туда-сюда. Может, и не стоило давать ей свободу, еще потеряется.

— Ни на шаг от меня, — приказал, рассекая толпу уверенно, как ледокол.

В проулке Ведьмаков трупа уже, конечно, не было. Канцелярские все прибрали, и жизнь восстанавливалась. На скамье у парадной сидела женщина с коляской и какая-то бабулька.

Я представился и спросил, не происходило ли чего странного ночью. Сродница отошла на пару шагов, предупредив, что люди без магии их побаиваются и сторонятся. Краем глаза я видел, что она рассматривает что-то на стенах и поребриках. Как собака на охоте.

Забавно как. Я словами вынюхиваю, а она глазами. У изнаночных зрение получше нашего, и темно им не помеха. Говорят, на той стороне так тесно бывает, что глаз выколоть можно.

— Извините, — Зара подала голос, я думал, нашла что-то важное. Хотя что без магической чуйки тут отыщешь? А она же выдала самое неразумное и не к месту, — а можно мне пирожок, — и, кивнув в сторону лоточника, добавила вежливо — пожалуйста.

Нашла время, тоже мне...

— Ишь, еще кормить их, а? — вклинилась старуха, с которой мы говорили как раз об утреннем. — Ууу, отродье.

В народе сродников побаивались и не любили, как все непонятное. Простой люд быстро забыл, что именно изнанка помогла царю удержать власть и спасти страну от катастрофы. Были и те, кто считал, что лучше б не удалось. Словом, к изнаночникам относились как к необходимому злу, которое надо держать в железной перчатке и на поводке. Ну как псов цепных. Чтоб дело и место свое знали да лаяли только по поводу.

— Хорошо еще не человечинки просит, — опасливо глянув на мою замарашку, поддакнула женщина.

— Не едят они человечинку, — заверил я ее.

А может, и едят, кто ж их знает…

— Идем за пирожком твоим, — вздохнув, я махнул сроднице, попутно подумав, что надо бы ее приодеть. В теплое и приличное. Содержание сродника ложилось всегда на плечи ведьмака. Из казны на то не доплачивалось, считалось, что забота твоя, раз силу тебе прибавляет. Считай, как питомца заводишь. Кормишь, лечишь, одеваешь. Он тебе за это лапу подает по приказу и погладиться разрешает, если в хорошем настроении.

— Который тебе? С чем? — спросил я изнаночницу, когда мы подошли к украшенному еще по-зимнему шишками и ветками лотку. На деревянной телеге его значилась печать хлебного дома, откуда продукция. Хороший дом, добротно пекут и чисто всегда у них. Можно смело есть.

Я и сам не обедал. И даже не завтракал. Поднялся по зову чуть свет, только и успел, что утренний марафет, чтобы не совсем уж рожей своей усталой честь мундира порочить.

— С… — изнаночница замялась, разглядывая румяный товар на прилавке. Пирожки призывно блестели подрумяненными бочками, так и просились в рот, и я ощутил, как свело живот от голода. Вечно забываю за делами о потребностях тела. Матушка всегда ругается. Говорит, одни глазюки остались, хотя я бы себя худым не назвал. Не крупный, как нынче модно, высокий, как каланча, но жилистый зато, сильный. Да и зачем мне косая сажень в плечах, не кузнецом, поди, уродился-то.

Вот и сродница у меня прямо как специально отобрали по комплекции. Тоже из тощих и длинных. Глаза такие голодные, а сама — дунь, улетит. То ли не кормили еще в Канцелярии с поимки, то ли вечно голодная, что не в коня корм.

— С яблочком в этот раз оченно удались, — посоветовал лавочник, поправляя свои нарукавники, тут и там запачканные маслом и повидлом. Ух, наругали бы его, если б он так небрежно у самого Хлебного дома или на площади Императорской. — Еще вот эти, с капустою, яйцом и луком. — Смотрел он больше на меня и рекламировался не Заре точно. Я мог бы, как делали многие мои собраться, все самолично и решить, но… но привык с прошлых разов считаться с мнением сродников своих и хоть эту мне навязали, как бабушкины долги, все равно теребило неприятно внутри, что нельзя свиньей быть даже в таком случае.

— Который, Зара? Можем несколько взять, если сильно голодная. Мне с ливером один и один с капустой, а сроднице моей…

— С мясом! — обрадовавшись, что определилась или что разрешил несколько, наконец ответила изнаночница. — И с вишней еще.

— С мясом и вишней, — подтвердил я, зная, что от сродника лоточник заказ не примет. Платить-то, ясное дело, мне. — И слойку на сдачу лимонную, — протянув ассигнацию, попросил я.

— В разные вам пакеты, ваша милость? — уточнил он, подхватывая первый пирожок деревянными щипцами.

— В разные, да. Слойку к вишневому. И салфеток в каждый пару штук.

Лоточник засуетился, рассовывая по новеньким хрустящим бумажным пакетам наш паек.

— Держи, — я отдал Заре ее пирожок с мясом, обернутый в салфетку, чтобы держать удобно и грязными руками не хватать. — И это тоже тебе. Лимонные слойки тут лучшие в Петербурге. Попробуй.

Аза любила их очень. Может, и этой понравится…

— Идем вон на скамейку сядем и там поедим.

Прямо где утром труп нашли, что нам? Следов уже нет, кровь с поребрика смыли, а что на стене осталось — недоглядели, так не кишки же. Вряд ли нам попортит аппетит.

Я поставил между нами свой пакет, вытащил из него пирог с ливером и вцепился в него зубами. Когда я мальцом еще был, нянюшка моя всегда говорила: "ливерные хоть и не барские, да зато пользы в них сколько". С тех пор и полюбил их с ней за компанию. И когда все наперекосяк шло, как сегодня, всегда брал, чтобы откусить и очутиться в беззаботном своем детстве под нянюшкину сказку и вечерний пирожок перед сном.

— Тут утром ведьмака убили, — пояснил я сроднице. — Наше дело разобраться, кто и зачем. Ты понимаешь в этом хоть что-то, а? — надежды, конечно, мало. Откуда бы ей в сыскном деле соображать. Не похожа она на таких, которые нос вечно по ветру и иголку в стоге сена.

— Я вообще мало что помню... про мир и... вообще, — изнаночница бросила на меня испуганный и виноватый взгляд, что, впрочем, не помешало ей с жадностью впиться зубами в запеченный бок пирожка. — Как мне объяснили, что-то не так пошло при переходе и потому отшибло... память и вообще все. Ничего не помню... — Зара поморщилась, оглянулась на стену и добавила: — тут же уже потоптались и наследили, вряд ли можно что-то обнаружить... нам это... — она запнулась и задумчиво пробубнила, — как это у вас называется? Морг? Или в каком году морг моргами стали... Одним словом, наверное стоит пойти туда, куда потерпевшего, эм, вернее, труп увезли? Спросить у... эм... доктора, кто его осматривал, что там?

— Мертвецкая, — подсказал я ей, и принялся жевать второй пирожок, который с капустой. Не такой, как у нас дома подавали. Наша повариха, Агафья Васильевна, капусту тушила всегда с томатами, и цвет у нее был яркий, от морковки и лука. А тут бледный, как у запаренной в голубцах. Вроде вкусно, но не то. — То при богадельнях или больничках, а в Канцелярии скудельни. Там Гусляров и Можицкий работают. Нас ждут как раз.

Я доел пирожок и вытер руки салфеткой, после чего кинул в урну и то, и другое.

— Мне хотелось самому осмотреться, на случай. Бывает, что-то заметишь неброское.

Бабулька с женщиной уже ушли, так что я свободно подошел к стене и стал рассматривать кирпичи, выщербленные и где-то почерневшие от плесени и грязи.

Следы крови и гари. То есть кровь жертве пустили. Причем так, что аж сюда долетели брызги. А потом все вспыхнуло и кирпич почернел. Хорошо, дом кирпичный, а то бы тоже зашелся.

Сродница доела и подошла поближе.

— А это что? — не дотрагиваясь до стены, она указала пальцем на горелый след, отличавшийся по цвету от остальных. Видно, сюда попало больше или меньше магического огня.

— Следы выжженной магической связи, — ответил я, разочарованный, что она даже таких банальных вещей не знает. Как дитё малое. Вот и чем поможет, спрашивается? — Видишь эти "волоски" сажи? Это не огонь.

— Выжженной связи? — она нахмурилась. — У этой... жертвы был сродник? Или это он и был?

Вопросы она задавала логичные. Хоть неглупая, не обученная просто.

Был сродник, наверняка. Мало идиотов вроде меня, не желающих себе изнаночника брать. Это ж быстрая старость или сгореть от своей же магии в расцвете сил.

— В каком смысле он и был? Сродник не может убить связанного. Это невозможно.

— Ну, я про то, кто у нас труп. Человек или его... напарник?

— Ведьмак, — ответил я и замер, уставившись на нее. — И… похоже, сродник его тоже. Тут никто не маячил, когда я прибыл.

Может, конечно, в деле указано, куда делся изнаночник нашего неудачливого, но я не успел еще посмотреть все. То Канцлер вызвал, то обряд этот… Столько дел, что и работой заняться некогда.

— Нам надо это выяснить. Идем.

Вместо подчинения приказу, как я ожидал, Зара подошла ближе к стене. Ее янтарные глаза в тени подворотни на мгновение блеснули чем-то белесым, как отсвет далекой молнии и, внезапно, изнаночница принюхалась. Не так, как это привычно делают люди, а как хищник, уловивший след сородича.

— Здесь пахнет… мокрой золой, — прошептала она, как будто ее саму удивляли сказанные ею же слова. — И еще… страхом? Но не человеческим... Тот, другой, сродник, он не хотел уходить. Он цеплялся за своего человека...

— Сродник?

— Да... — в ее глазах поселился ужас. — Его... его нет в живых. Этого сродника... кажется, его выпили?

Выпить сродника задача почти невозможная для обычного колдуна. Это требует такого уровня резонанса, который либо убивает обоих, либо превращает ведьмака в нечто совершенно другое. Может ли моя замарашка быть права? Или это какая-то ее игра, попытка выдать версию, чтоб быть полезной? Знает ли она, что озвученное ею практически невозможно из серии баек и легенд, коими пугают молодняк? Я уже хотел было выдать порцию своих сомнений, как мне внезапно резануло по глазам отблеском... Чего? Пошарив взглядом, я нашел источник странного сияния. Присел, в этот раз не заботясь о чавкающей под сапогом жиже. У самого поребрика, в узкой щели между камнями, что-то тускло блеснуло.

Я достал из кармана платок и аккуратно поддел им крошечный осколок. Прозрачный, как лед, но с вкраплением чего-то багрового внутри.

— Что это? — завороженно прошелестела Зара.

— Невероятно, но это кристаллизованная эссенция! Гусляров точно поставит на мою смерть лишнюю сотню, если узнает, что я нашел это раньше него!

Это была часть "Песни Разрыва". Старое, забытое искусство Изнанки. Древнее и очень, очень опасное! Что ж, в одном я теерь был уверен полностью. Кто-то в Петербурге не просто убивал ведьмаков, а собирал их силу, чтобы соткать ключ.

— Дмитрий… — Зара, неожиданно осмелев, коснулась моего плеча. Назвав по имени, запнулась на отчестве или, может забыла его, а моет и вообще не знала, как величать правильно. Мало ли что ей там, в клетке ее, рассказали. Или же она тоже почувствовала!

Резонанс, в Канцелярии названный и определнный "нулевым", вдруг выдал короткий, болезненный импульс прямо в мой шрам на груди. Я увидел вспышку: черное небо Изнанки, одна из их Твердынь, рассыпающаяся пеплом, и чья-то рука, сжимающая кристалл, часть которого я держал сейчас в руках. Только там он был целым.

— Не делай так без приказа. — Я резко сбросил ее руку.

— П-простите, — она съежилась, пряча ладони в рукава. — Просто… там, наверху…

Я проследил за ее взглядом. На уровне второго этажа, на ржавой пожарной лестнице, сидела ворона. Казалось бы, обычная птица, если не считать того, что ее глаза светились ровным, мертвенным светом магического Видящего кристалла.

Как интересно... За нами наблюдали. Не полиция, и даже не люди Канцлера.

Я запустил в ворону магический шар. Птица упала к нам под ноги, мертвая. Хотя, она уже была мертвая до встречи с моей магией.

Зара отвернулась.

— Пошли отсюда, — я перехватил ее за локоть и почти потащил к выходу со двора. — Нам нужно в мертвецкую. Если убийца ищет определенный узор контуров, то следующая жертва уже отмечена.

Милые, у нас есть небольшое обновление или новость, даже не знаем как обозначить. Для читающих ромфант и привычных к обьемам прод под утреннюю чашку кофе, наверное новость хорошая. Такие обьемы будут теперь и здесь.

Забегая наперед и предвосхищая советы и прочие причинения добра, мы знаем как выкладываться на портале для большего профита, как набирать аудиторию, как работают здешние алгоритмы и.т.д. Но у нас есть свой путь, свои цели и обстоятельства. Проды по минимальному порогу в 15к для АТ даются сложно, тем более когда есть еще +3 впроцессника. Так что все будет по графикам, но чуть менее концентрированно. Просим понять и простить.

В качестве бонуса несем вам красивое зато

Глава 6

Дмитрий перехватил меня за локоть и потащил к выходу из подворотни так быстро, что я едва успевала переставлять ноги в чужих, слишком больших ботинках, выданных мне в Канцелярии при выписке из клетки.

— Нам скорее нужно к Гуслярову, — бросил Волконский через плечо. — Не отставай.

Не отставать от человека, чей шаг равнялся двум моим, было затеей сомнительной, но я, честное слово, старалась! Его малахитовое пальто, наброшенное на мои плечи, волочилось полами по мокрому тротуару и собирало грязь, как совок дворника. Вот ведь незадача, и снять не могу, сам ведь на меня нацепил, и испорчу точно, как бы не старалась придерживать толстую и тяжелую ткань руками.

Таки на одном из поворотов я поскользнулась, и Дмитрию пришлось подхватить меня, как куклу, поставив обратно на ноги. Он поморщился, явно "оценив" мою слабую маневренность.

— Темнеет уже, держись ближе к зданиям, там всегда тает быстрее, а значит дорога ровнее.

— Я поняла, спасибо, — стараясь не отсвечивать и не создавать лишних проблем, я послушно взяла ближе к стенам, где и правда было суше и не скользко, а пока шла, вновь прокручивала то, где я, кто я и как здесь оказалась… Начала, конечно, с первого: где…

Петербург к вечеру почернел и построжел. Фонари зажигались не разом, а по очереди, как будто невидимый служка обходил их с лучиной, хотя нет, конечно, я видела, что внутри стеклянных колпаков пульсируют магические сгустки, разгораясь по мере того, как гасло небо. Прохожих стало меньше, зато появились экипажи, и копыта лошадей стучали по мостовой с той деловитой настойчивостью, с какой в моем мире стучали каблуки офисных клерков по кафелю метро в час пик.

В моем мире…

Вот ведь какие слова приходится произносить, хотя бы мысленно. В моем мире, где кредит за квартиру-студию в Мытищах, начальник-козел и просроченный йогурт в холодильнике остался, я так и не выбросила перед отъездом к бабушке. Зацветет же буйным цветом по полке… и сыр еще…

Впрочем, йогурт, холодильник и сами Мытищи теперь существовали примерно так же, как Атлантида, может, и были когда-то, да толку от этого знания ровно никакого.

Я теперь попаданка.

Господи боже мой, я — попаданка. В Российскую империю. Нет, не в самделишную, как оказалось, а магическую. На троне правнук цесаревича Алексея, и именно этот гемофилик прожег своей кровью дыру между мирами. А еще тут почти вся аристократия, мужики в основном, в ведьмаки записаны, ходят в военных мундирах и подчиняют себе существ Изнанки, к которым, по всей видимости, теперь относилась и я.

И где, спрашивается, справедливость? Тысячи книг я прочитала об этом. Тысячи! Целые библиотеки дурацких историй про девиц, провалившихся в другие миры, и каждая вторая немедленно оказывалась принцессой, обретала магию невиданной мощи и влюбляла в себя местного герцога-дракона с точеной челюстью, желваками и грозовым взглядом, а еще как будто со скверным характером, но уж она, истинная пара, делала из него человека с высоким эмоциональным интеллектом и эмпатией.

Где, спрашивается, моя невиданная мощь? А точеная челюсть? То есть челюсть-то вот она, шагает впереди, но принадлежит человеку, не дракону совсем, вдобавок смотрящему на меня примерно так, как бабушкин кот смотрел на засохший корм, с брезгливым смирением.

— Дмитрий Алексеевич, — позвала я осторожно, когда мы свернули с проспекта в какой-то темный проулок.

— Что?

— Далеко еще до мертвецкой?

— Минут двадцать идти.

— А...

— Терпи.

Он, видимо, решил, что я жалуюсь на расстояние. Я не жаловалась. Вернее, жаловалась, но не на расстояние.

Я опять хотела есть.

Три пирожка, казалось бы, должны были насытить существо моей комплекции на сутки вперед. Я ведь и в прежней жизни ела как воробей, к ужасу бабули, вечно подкладывавшей мне третий блинчик со словами "кожа да кости, смотреть страшно". Но сейчас три громадных пирожка провалились в желудок, как камушки в колодец, и даже не булькнули.

А между тем голод не отпускал. И он, к моему ужасу, не был обычным, ну такой, когда подсасывает под ложечкой. Этот был более глубинный что ли, тупой и настырный, он сидел не в желудке, а где-то ниже, ближе к позвоночнику, и оттуда расползался по всему телу теплыми, требовательными волнами.

Может, нужно слопать что-то более существенное? Мяса, например?

Да! Вот оно. При мысли о мясе даже запах в носу расцвел! Сейчас бы шмат прожаренного так, чтобы корочка сверху, а внутри розовое и мокрое, с кровью. Почти сырое, горячее, с привкусом железа на языке. И при одной мысли об этом зубы заныли, причем не все, а конкретно верхние клыки, как будто кто-то поддел их крючком и потянул вниз, к деснам.

Я прижала ладонь ко рту.

Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

В моей голове пронеслись все прочитанные когда-либо истории про вампиров, от Стокера до "Сумерек"... Я чуть не расхохоталась, и смех этот рвался наружу таким нервным, булькающим фонтаном, что пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться.

Попаданка-вампир. Это было бы уж совсем за гранью… Но нет.

Я прислушалась к себе, мне не хотелось кого-то кусать или впиваться зубами в чью-то шею. Прохожие, торопливо шаркающие мимо, не вызывали аппетита. Дмитрий, идущий впереди, тем более, хотя его шея в расстегнутом вороте мундира мелькала перед моим носом регулярно. Нет. Никакого хищного позыва или жажды крови.

Но меня продолжал мучить звериный, совершенно нечеловеческий голод, от которого сводило скулы.

— Дмитрий Алексеевич...

— Что еще?

— А сродники... — я подбирала слова, стараясь не выдать себя, — они что едят? Обычно?

Он покосился на меня через плечо. В тусклом свете фонарей его лицо казалось высеченным из того же камня, что и петербургские мостовые, серое и резкое, с тенями в глазницах.

— Весьма странный вопрос, Зара… От сродницы человеку. Как будто наоборот должно быть, да? Тем более особо и говорить нечего, то же, что и люди, вы едите. По крайней мере здесь, в нашем мире. А уж что там на вашей Изнанке… Может, это ты мне расскажешь? Слухи ходят самые разные. Вплоть до того, что есть и те, кто сородичей пожирает.

— А... мясо? — я намеренно пропустила его вопросы мимо ушей, потому что… Ну, понятия не имела, что там или кого они поедают!

— Мясо, каша, хлеб. Я ж сказал, обычное. Ты что, опять есть хочешь?

Я кивнула и прикусила язык. Буквально причем! Клык опять отозвался ноющей болью. Как будто хотел расти дальше, но упирался в собственный предел.

Мы шли молча минут пять, и за это время я успела вспомнить свое первое утро в этом мире и абсолютное непонимание того, где я, кто я и что со мной произошло.

Первые часы прошли в ступоре. Я сидела на каменном полу, рассматривала чужие руки, тонкие, бледные, с длинными ногтями, которых у меня отродясь не водилось, и щипала себя, тихонько скуля.

Потом пришли люди в синих кителях, нашли меня в подворотне, куда меня и перебросило. По их разговорам я поняла, что как-то уловили магический всплеск неучтенного прорыва. Вот так до меня и дошло, что в этом мире есть магия. А дальше… меня измеряли, кололи иглами, задавали вопросы на русском языке, который я, слава богу, понимала, но отвечать не могла, язык ворочался, как чугунная гиря, и произносил слова, которых не знала. Какие-то обрывки чужой речи рвались наружу вместо моих собственных, и от этого становилось так жутко, что хотелось кричать.

— Не выше первого, — вынес вердикт кто-то из них, презрительно щелкнув крышкой прибора. — Пустышка. Запишите.

Пустышка. Вот так, одним словом, определили мою ценность в новом мире.

Мне, наверное, повезло, потому что охранники оказались разговорчивее экзаменаторов. Первый, пожилой, тучный и с одышкой, обычно молчал первые минуты, восстанавливая дыхание. Именно он приносил мне похлебку и хлеб. Зато второй, с ключами от всех дверей, молодой, с рыжей щетиной и привычкой грызть ноготь на большом пальце, вот он болтал без умолку. От него я узнала, что нахожусь в Тайной Канцелярии Его Императорского Величества, что таких как я, неучтенных и отловленных, здесь содержится дюжины две, и большинство вскоре пристроят к колдунам и ведьмакам, а тех, кого не пристроят...

— Тех кормить не станут, — рыжий сказал это так буднично, словно речь шла о выбраковке щенков на псарне.

В другой раз он рассказал про ведьмаков. Про то, как работает резонанс, как связывают и ломают волю особо строптивым. Про Канцелярию и ее отделы, эта тема ему нравилась больше всего. Стало ясно, что именно туда стремится его юная душа, предпочтительно в отдел сыскных и дознавателей. Причем один конкретный персонаж был его кумиром! На манер Чака Норриса. Аккурат так он восхищался этим сыскарем, как наши мальчишки супергероем из фильмов.

— Волконский — тот еще, — рыжий понизил голос до благоговейного шепота, хотя в коридоре было пусто. — Четверых сродников сжег. Четверых, слышишь? Первого еще на учебе. Говорят, от него вспышкой жара такой дало, что парня в головешку превратило за секунду. Огнерожденного! Огнем! Это ж каким надо быть...

Я тогда еще не понимала веса и важности этих слов, но интонация рыжего охранника была вполне красноречива. Четыре сродника — это четыре связанных по крови существа, каждое из которых было частью ведьмака, продолжением его магического контура. И все четверо оказались мертвы.

— А вот последнюю-то, Азратэллу, как раз не он сжег, говорят, — вставил свое толстун.

— Дак все равно сопричастен, — возразил рыжик.

— Это как? — прошелестела я.

— Поговаривают, выпили ее. — Тяжело вздохнул пухлый. — Он два года потом один ходил, без связи. Для ведьмака это верная погибель, только вопрос, когда именно.

Я вспоминала эти слова сейчас, глядя в спину Дмитрию, и пыталась сложить цельную картину. Пока получалось так себе.

— Дмитрий Алексеевич, — начала я снова, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. Получилось примерно как у начинающей актрисы в провинциальном театре — фальшиво до ужаса. — А вы... давно служите в Канцелярии?

— Давно.

— А ведьмаком... как становятся? Это... по рождению?

Он не замедлил шага, но вновь оглянулся, посмотрев на меня с прищуром… Ну и пусть, все равно я на чем-то спалюсь, а так хотя бы у него выведать смогу что-то.

— По крови, — ответил он коротко. — Ведьмак рождается ведьмаком. Кровь Романовых, пропитанная Изнанкой, разнеслась по аристократическим семьям через браки. Волконские — одна из таких семей. Вопросы по делу есть?

— По делу нет. Простите, я просто...

— Любопытствуешь. — Это не было вопросом.

— Мне бы... понимать, с кем я... связана, — произнесла осторожно. — Это ведь... нормально, хотеть узнать о своем ведьмаке?

Он остановился. Резко, без предупреждения, и я почти впечаталась носом ему в лопатку.

— Нормально, — он обернулся, и его глаза, стальные в свете фонаря, смотрели холодно, без капли тепла и участия, — нормально для сродников знать своего ведьмака. Но тебе это знание не пригодится. Тренировок не будет, потому что тренировать нечего. Боевого взаимодействия не будет, потому что ты пустая. Наша связь — формальность, нужная мне для допуска к делу. Не больше.

— Я поняла…

— Вот и славно, — кивнув, он ускорил шаг, настолько, что мне почти пришлось за ним бежать.

Два года без связи для ведьмака почти как медленная смерть...

Голод скрутил снова, сильнее прежнего, и я невольно зажала живот рукой. Клыки опять заныли, отодвигая мысли о Волконском более насущным.

Мыслями о себе.

Бабушка. Как же ты могла знать?

Каждый раз, когда рассказывала про Пелену, Твердыни и сродников, это были не бабушкины сказки. Она описывала этот мир подробно и с деталями.

"У всего есть изнанка, Зара. Не переносная, а настоящая".

И эта ее прялка с иглой… она как будто ждала чего-то. Или кого-то.

"Однажды Пелена истончится, вот увидишь, и будет шанс вернуться домой, пусть уже не мне, а вот ты..."

Я тогда считала это бредом, а оно вон как… Бабушка не считала наш мир домом. Это что же, она была из этого мира? Из Изнанки? Сродница, каким-то образом оказавшаяся по ту сторону Пелены и прожившая человеческую жизнь даже не на этой, человеческой стороне, а там? На Земле?

А я, выходит, не просто попаданка. Во мне есть кровь Изнанки? Тогда все, что сейчас происходит с моим телом...

Живот свело так, что я споткнулась и схватилась за стену.

— Что? — Дмитрий обернулся мгновенно.

— Ничего. Скользко.

— Квартал осталось пройти. — Он не стал допытываться, только подождал, пока я оторвусь от стены, и пошел дальше. — Там будет Гусляров, он осматривал тело. Веди себя тихо, не трогай ничего руками, и ради всего святого, не проси там поесть.

— Я не...

— Пойдем ужинать сразу после. Так и быть, чем-то более существенным, чем слойка.

Он остановился у высокой чугунной двери, вмонтированной в стену так аккуратно, что прохожий не заметил бы ее вовсе. Достал из-за обшлага мундира жетон, приложил к скважине. Дверь дрогнула и со скрипом отворилась, дохнув на нас затхлым, ледяным воздухом подвала.

— Волконский, — произнес он коротко, обращаясь к пустоте.

Через мгновение я услышала стук сапог, и еще через одно перед нами появился унтер-офицер с факелом.

— Дмитрий Алексеевич, Гусляров ждут-с.

— Веди, — и, обернувшись ко мне, кивнул вниз. — Иди за мной, не касайся стен. Не заговаривай с мертвецами, если вдруг покажется, что они разговаривают, бывает в нижних ярусах, остаточные контуры.

— Мертвецы... разговаривают?

— Я сказал "покажется". Идем.

Лестница уводила вниз круто, почти отвесно. Ступени, вытесанные из какого-то черного камня, блестели от влаги и были до того узкими, что моя ступня помещалась на них лишь боком. Дмитрий шел уверенно, и я следом, памятуя предостережение о том, чтоб ничего не касаться, стараясь не заострять свое внимание на том, что стены чуть пульсировали. Теплые, скользкие, как кожа чего-то живого…

— Пришли. — Мы остановились у двустворчатых дверей из мореного дуба. — Если начнет тошнить — ведро для блевоты у раковины, — и с этим напутствием он толкнул дверь.

В мертвецкой пахло чем-то горелым и одновременно мясным, и мой проклятый голод взвыл так, что потемнело в глазах.

Клыки впились в нижнюю губу, и я почувствовала вкус собственной крови.

Меня затрясло от жажды.

— Обед мой принес? — спросил мужик в халате. Не как у нас в кино показывали, а в сером. Таком… грязного цвета. Как будто его долго стирали с чем-то синим и краска полиняла, навсегда изменив саму суть ткани.

— Увы-с, запиши мне долгом, — отозвался Волконский нагло. Стало ясно, что и не собирался утруждаться. — Можешь отужинать в ресторации на углу, пусть там мне на счет занесут, — разрешил он щедро, растирая плечи, как будто на улице без пальто своего не мерз, а тут вдруг озяб.

Беседа о еде только усилила мой голод и жажду. Я сжалась мысленно, стараясь забить это прожорливое нечто внутри, но выходило так себе.

— Что выяснил, — Волконский подошел к этой штуке, как называется их разделочный стол? Там лежало нечто... Как будто было человеком, но что-то пошло не так и местами высохло, а местами подгорело. Ну, с мясом так бывает, когда у повара руки из одного места. Тут как сапог кирзовый сухое, так край обуглился… Не еда, а надругательство над приемом пищи.

— Да что тут выяснишь, — разочарованный отсутствием обеда, мужик потянулся к полке, взял оттуда яблоко, обтер о рукав (что за антисанитария вообще?) и стал им бессовестно хрумкать. Так громко, что каждое движение челюсти у меня в животе отдавалось судорогой. Я прямо видела, как сок течет из яблочной мякоти ему в рот, и захлебывалась слюной. — Никаких следов виновника торжества не нашел, если ты про это. Умер насильственной смертью в районе пяти утра. В желудке ничего интересного, список я приложил в отчет. Ядов нет, отравления магией тоже. Обычное убийство. Глухаря тебе повесили, Волконский. За версту воняет нераскрытием, вот тебе мой зуб.

Он снова хрустнул яблоком, как будто собирался им вырвать себе зуб и отдать Дмитрию в качестве залога исполнения сказанного.

— Чтоб тебя, — разочарованно буркнул Волконский, обходя стол с трупом. — Что ж ты нам ничего не говоришь, уважаемый? Не хочешь что ли справедливости и отомщения для упокоения души?

Труп молчал и конечно же не шевелился. Я уж и не знала, чего ждать после того предупреждения. Вдруг, правда, заговорит.

— Ага, ты б еще официальный запрос в Небесную Канцелярию написал, Алексеич. Так, мол, и так, разрешите обратиться по важному делу для уточнения деталей…

Гусляров этот дожевал яблоко, даже огрызка, зараза, не оставил, и расхохотался.

— Очень смешно, — холодно одернул его Волконский, похоже, не очень друживший с юмором. — А скажи мне, на что это похоже?

— Сказал же, на что, на убийство и похоже. Обычное, магическое, — не дав ему договорить, раздраженно перебил Гусляров.

Ему, похоже, тоже не хотелось вот это все обсуждать, а только скорее на угол в ту ресторацию. Я его в этом вопросе полностью, кстати, поддерживала. Что, спрашивается, торопились-то? Куда здесь срочность. Не убежит же труп в самом деле. Могли бы сначала поужинать все вместе, а потом уже и этого навестить.

Ну, по крайней мере, я так думала, пока не осознала, что торопиться было куда.

Глава 7

Зара

Дверь мертвецкой за нашими спинами ещё не успела толком захлопнуться, а в коридоре уже слышадись торопливые шаги. Кто-то не особо аккуратно летел с лестницы, стуча каблуками сапог по узким ступеням.

— Дмитрий Алексеевич! — молоденький унтер занял собой проход, придерживая рукой шашку, чтобы та не била по бедру. На щеках у него цвёл такой румянец, что сразу становилось ясно: мальчишка только-только с улицы и бежал всю дорогу. — Дмитрий Алексеевич, вам срочно! От Берендеева. Велено передать в руки и на словах...

— Где? — Дмитрий понял все, даже не читая писульку и не дав пацану договорить.

— Литейная часть, доходный дом Колобовых, чёрный двор. Велено явиться лично, аж бегом, — испуганный взгляд метнулся ко мне, — со сродником.

Волконский полетел на выход и я едва успела подхватить полы пальто, чтобы не наступать на них и не растянуться на ступенях. Гусляров что-то кричал нам в спину про обед и долговую расписку, но Волконский уже не слушал. Он едва не бежал вверх по той странной лестнице!

— Кто на месте? — бросил он унтеру на ходу.

— Берендеев сам, и при нём двое от наружной службы. Видящего ещё нет.. Ваше благородие… — паренёк замялся, — там худо все… Я сам не глядел, но Берендеев велел передать слово в слово: «Скажи Волконскому, что это уже не песня. Это, скажи, уже припев».

Дмитрий не ответил. Мы вылетели из канцелярских недр в фиолетовые сумерки города. Литейная, как я поняла из коротких распоряжений Волконского пробегавшему мимо извозчику, не близко. Извозчик глянул на нас, на мою фигурку, утопающую в офицерском пальто, на жетон Волконского и больше вопросов не задавал. Только щёлкнул языком, и его коняга, лохматая, с заиндевелой гривой, бойко понесла пролётку по чавкающей мостовой.

— Что значит «припев»? — спросила я тихо, забившись в угол и подбирая под себя ноги.

— Значит, что почерк тот же, повторяется. — Волконский смотрел не на меня, а в окно, где мимо проплывали вывески: «Чай и сахар Перлова», «Аптека Феррейна», «Ремонтъ часовъ всякихъ». — Если Берендеев так сказал, значит, у нас серийник. — Кроме этого в подробности он не вдавался, да и я не спрашивала. Так мы и промолчали всю оставшуюся дорогу к месту убийства.

Доходный дом Колобовых оказался серой махиной в шесть этажей, с парадной, обращённой к проспекту, и с чёрным двором, в который вела настолько узкая арка, что наша пролётка едва не оставила в ней оба борта. Извозчик ссадил нас перед самой аркой, а потом не дожидаясь чаевых, развернулся и был таков. Видно, чуял неладное и ни за какие коврижки не желал быть даже мимолетным свидетелем любых странных и уж тем более криминальных событий.

Чёрными дворами называли обратную сторону фасада, его изнанку. Здесь всегда ютились мусорные баки, пожарные лестницы, верёвки с мёрзлым бельём и посеревшим от оседающего из печных труб пепла. Окна сюда смотрели кухонные, маленькие, в мутных капельках жира. И вот посреди этой замусоренной полутьмы было создано… это. Постановочно, демонстративно выставлено. Намеренно.

— Господи, — выдохнул кто-то из городовых у стены. И тут же перекрестился, прижав к губам костяшки кулака.

Я не сразу поняла, на что смотрю.

Сначала мозг честно попытался защититься и обьяснить весь ужас чем-то обыденным, по очереди подсовывая то образ несуразного свёртка, темного и длинного, неаккуратно брошенного у поленницы. Потом мне стал видеться манекен, застывший в одной из неловких поз на витрине ателье. И только когда Волконский шагнул в сторону, а желтоватый свет дворового фонаря лёг на это нечто, я поняла, что это был человек.

— Берендеев, — коротко окликнул Волконский, не оборачиваясь.

От стены отделилась длинная, сутулая фигура в потёртой шинели. Берендеев оказался немолодым уже, с усталым, тусклым, ничего не выражающим взглядом и довольно морщинистым лицом.

— Дмитрий Алексеевич. Привет тебе. — Они не пожали друг другу рук. — Я тут, как пришёл, сразу за тобой послал. Такого ещё не было. То есть похожее было, но не так

— Кто нашёл?

— Дворник. Шёл мусор выносить, споткнулся в темноте. Сейчас сидит в дворницкой, отпаивают. Но на свидетеля не потянет, ничего толком не видел, только то, что есть.

— Ведьмак? — Волконский задал вопрос о жертве.

— Ведьмак. — Берендеев кивнул. — Шестого круга. Скородумов Пётр Аркадьевич, служил в Особом при Адмиралтействе, специализировался по разломам в Финском заливе. Надежный, семейный, все как у людей: жена, двое детей…

Мои уши вдруг заполнило странным, ватным гулом и я перестала слышать о чем толкует дальше Берендеев. Я смотрела на лежащего и одновременно с тем понимала, что уже видела такое. От осознаня меня аж мороз по коже продрал.

— Подойди, — приказал Волконский так, будто собаку к ноге позвал. — Присмотрись к жертве, возможно заметишь то, что не заметим мы.

Я послушно встала рядом и уставилась на мертвого мужика.

Шинель на убитом была расстёгнута. Мундир под ней тоже, а вот рубаха уже разорвана сверху донизу, причем очень аккуратно, бережно, словно распаковывали нечто ценное…

Магический контур у ведьмаков, как объяснил мне рыжий охранник в Канцелярии, это нечто неотделимое от человека. Но его можно сравнить с тонкой, светящейся под кожей сеткой, по которой течёт стихийная сила, у каждого она своя, в зависимости от рода и стихии, и видна она только при определённом ракурсе магического зрения или при специальном тестировании.

У Скородумова контура под кожей не было. Пустая высушенная магическая сеть лежала рядом, на снегу, в полусогнутой ладони, как горсть тёмно-серебристых, тонких, ещё подрагивающих нитей. Будто кто-то аккуратно поддел их иглой через надрез на груди, вытянул и положил рядом, демонстративно, да.

Сами разрезы тоже были не рваные, наоборот — тонкие, как штрихи каллиграфа. От ключицы вниз, потом дугой в сторону и поперёк, и ещё, и ещё. Шесть линий с одной стороны, шесть с другой.

Это был узор, очень похожий на тот, что мы видели выжженным на стене, только здесь его выгравировали на теле.

— Берендеев, — Волконский тоже рассматривал высеченные шрамы. — Видишь, как будто однотипные с первым, а последние начертания отличаются… вернее, их в тот раз не было.

— Вот и я говорю, серийник… только разве ж можно, нити-то вытянуть…

— Да, но у меня есть основания полагать, что вот это, — Волконский пропустил мимо ушей замечание о магии, вместо этого подошел к трупу, присев, провел по воздуху пальцем повторяя контур, но не касаясь линий, — продолжение и общий узор пока не закончен. Перед нами все еще часть, а значит будут еще.

— Сколько?

— Не знаю. Пока не пойму, что они складывают.

А я в это время стояла над разорванной рубахой и не могла оторвать глаз от той самой полусогнутой ладони с серебристыми нитями.

И вдруг, меня как будто рубануло по башке и я… оказалась в совершенно другом месте.

* * *

Я медленно, как будто пьяно вела взглядом по кокому-то каменному залу. Сверху сыпался пепел, медленно, медленно, падая на пальцы, под которыми пока еще трепыхалась жизнь. Я бросила взгляд на свои руки и впервые сфокусировала взгляд на отливающую зеленым, как у молодой ящерицы, кожу. Чья-то шея? Я сглотнула и подняла взгляд ловя ответный, янтарный и полный ужаса.

Мои пальцы лежат у него на горле, нежно поглаживая. Я нашёптываю ему что-то ласковое, как нянька младенцу и он, дурашечка доверчивая, не вырывается, только дрожит мелко. В этой дрожи столько всего! Предвкушение бежит по моим венам, наполняет рот слуной и заставляет ныть зубы от нетерпения. Но я не жру его как думают многие. Я, скорее пью, дарю свой самый сладкий, самый ядовитый поцелуй и огенный цветок, с сердцевиной аккурат у меня под ребрами распускается ненасытным жерлом. Туда, под рёбра, в раскалённую, голодную точку, по тонким, поющим нитям течёт его сила, сама суть его «я».

Я пью медленно, со всем уважением к его силе, хотя если не спешить будет вдобавок вкуснее. Я знаю, как сделать так, чтобы он умер только в самую последнюю секунду, когда уже нечего отдавать. И ни мгновением раньше.

Зеленоватый сродник в моих руках сжимается. Из его расширенных глаз уходит сначала свет, потом форма зрачка меняется, из узкой вертикальной линии растет бездна закрывая всю радужку Лицо его старится, ссыхается, морщится, как яблоко, забытое с осени на подоконнике. И когда от него остаётся только серая, бумажная маска на хрупком черепе, я разжимаю пальцы и брезгливо отступаю, чтобы не запачкать подола…

* * *

— Зара? — Голос Дмитрия пробился сквозь пепельное марево то ли видения, то ли воспоминания и я моргнула, приходя в себя. Мои зубы тут же лязгнули, оказывается, я успела их крепко стиснуть, так крепко, что ныла челюсть — Все в порядке? Ты что-то… увидела?

Врать ведьмаку мне совершенно не хотелось. Но не только потому я не спешила с ответом, мне все казалось, что та срашная, совершенно безжалостная сущность из моих видений, все еще здесь ВО МНЕ и именно ее голос вырвется из моего рта, стоит только его раскрыть! Да-да, тот самый, вкрадчивый, насмешливый, только что нашёптывающий зелёному мальчику нежности перед тем, как высосать из него душу. Я очень, очень боялась, что Дмитрий услышит этот голос и поймёт всё про меня раньше, чем я успею подобрать какое-нибудь внятное оправдание!

Я отступила от тела на шаг, но зачем-то посмотрела не лицо Скородумова. Молодое ещё, не старше тридцати пяти, с прилипшей ко лбу русой прядью и приоткрытым в немом ужасе ртом… Нет, не так, тот, зеленой умирал от моей-не-моей руки с наслаждением… а этот…

Я сглотнула внезапно набежавгую в рот слюну. Желудок сжался так, что я согнулась пополам.

— Я… — выдохнула, и тут же зажала рот ладонью, — сейчас.

— Зара…

Вылетела из светового пятна фонаря в полумрак двора, обогнула поленницу, шарахнулась от какого-то тёмного пятна и уткнулась в каменную кладку какого-то здания.

Меня вырвало почти сразу.

Всем впопыхах сожранным, между прочим! Слойка вышла из меня первой. За ней мясо, капуста, вишня, всё в обратном порядке, как будто кто-то быстро и зло перематывал ленту моего короткого, скудного на пропитание дня. И когда уже нечем было, тело всё равно продолжало содрогаться сухими, надсадными спазмами, потому что выворачивало оно не пирожки. Оно выворачивало то, что я только что увидела внутри собственной головы. Зеленоватую кожу, доверчиво приподнятый подбородок и мои руки нежно поглаживающее чужое горло.

Я упёрлась лбом в холодную кладку.

«Пожирательница».

Мне откуда-то было знакомо это слово и я знала его вывернутое, особое значение. Та, кто умеет вынуть из живого его собственную силу, как косточку из абрикоса. Та, в чьём теле я теперь оказалась.

Меня снова скрутило пополам, но на этот раз в горле уже ничего не было, и я только тонко, по-щенячьи, заскулила в кирпич.

— На.

Я вздрогнула так, будто меня сзади тронули раскалённой кочергой.

Дмитрий стоял в проёме между пролёткой и стеной и протягивал мне плоскую, тусклую фляжку с залапанной крышкой.

— Вода, это. Прополощи рот.

Я послушно обхватила фляжку дрожащими руками, сделала глоток и прополоскала, сплюнула вязкую слюну в сторону, ещё раз прополоскала, ещё раз сплюнула. Волконский ждал.

— Спасибо, — выдавила я и протянула фляжку обратно.

— Подержи пока у себя. Если это тебя успокоит, блевать попервой нормально. Но со временем привыкаешь.

Н-да, я ожидала чего угодно, кроме слов поддержки. Пусть и достаточно сухих. Чего-то из серии «возьми себя в руки». Или что на худой конец, меня оставят тут, в этой щели, потому что у ведьмака есть явно дела поважнее, чем блевота его напарника, хотя, даже не напарника, а нечтно смахивающее на сужебную собачонку.

— Извините, — прохрипела я. — Сейчас я возьму себя в руки…

— Не торопись.

— Нам же надо…

— Берендеев пока опросит дворника. Видящий в дороге. У нас есть несколько минут.

Кивнув, я утёрла рукавом его же пальто щёку, глубоко вдохнула холодный, пропитанный запахами подворотни и моей недавней рвоты воздух чёрного двора.

— Я готова.

Он молча развернулся и пошёл обратно к свету. Я двинулась следом. Берендеев в это время как раз отпускал заплаканную, с лицом, опухшим от страха больше, чем от слёз, бабу в платке. Та крестилась и пятилась, пока не нырнула в свою парадную и не закрыла дверь.

— Без толку, — сказал Берендеев. — Все они слышали «как будто кто-то поленницу перекладывал».

Волконский кивнул и сосредоточил все свое внимание на трупе… Я бы назвала это чтением. Да, именно, он его читал. Глаза скользнули сначала по лицу, задержались на приоткрытом рте, на положении подбородка. Потом он изучил воротник кителя и рубашки, не отрывая взгляда вытянул из кармана кителя пинцет, поддел с шерстяной кромки две тонкие, почти не видные глазу нити, какие-то светлые волоски, и аккуратно убрал в маленький бумажный пакетик, которые тоже оказались у него в одном из потайных кительных кармашков. В очередной раз он изучил разрезы, но в этот раз не пытался даже в воздухе повторять узор.

— Берендеев. Освети-ка вон тут. Снизу, под левым ребром. Видишь, разрез чуть длиннее, чем остальные?

Берендеев присел рядом с маленьким магическим фонариком, мутно-голубым, как у моей бабушки была лампа над вязанием.

— Вижу.

— Интересно… Он сначала провёл коротко, как все остальные, но потом вернулся и конкретно этот удлинил. Значит, узор он не выучил, а на что-то опирается, возможно рисунок на бумаге.

— Думаешь, по схеме?

— Практически уверен. А значит, если однажды кто-то это начертил, мы тоже можем это найти. Мне нужны все рапорты по нераскрытым убийствам ведьмаков и колдунов высоких кругов за последние лет двадцать. Все. Даже те, что списали на стихийные срывы и несчастные случаи. Пришлешь как можно быстрее. Желательно до рассвета.

— Дмитрий Алеексеевич, ну вы загнули, вы ж представялете сколько там документов?

— Еще мне нужны люди в архив центральный. С самым высоким допуском. Пусть поднимут колдовские книги в запрещенном. Перенеси для них на бумагу контуры с первого убийства и эти.

Берендеев крякнул от шока, удрученно покачал головой и пошёл распоряжаться куда-то к городовым. А Волконский вспомнил про меня:

— Зара, подойди и смотри сюда. — Он показал пинцетом на ладонь убитого, ту самую, в которой лежали серебристые нити. — Это его контуры. Понимаешь, что это значит?

— Их вынули, вытащили. Как нитки из ткани. — Стоило озвучить и существо внутри меня тихонько мурлыкнуло.

— Верно, хорошее сравнение с нитями, гляди, на каждой из них есть узелки. Маленькие. Видишь? Один, два, три, четыре. У всех по-разному. Это места, в которых магия расширяла контур, когда ведьмак поднимал уровень.

— И что?

— А то, что узелки как будто срезаны. Их нет, узелки убийца забрал с собой.

У меня снова поплыло перед глазами, но в этот раз не от тошноты. Узелки, утолщения, точки сгущения силы… самые сладкие места, так их называла та Пежерательница. Самое вкусное. То, ради чего, собственно, и затеваешь весь этот обед.

— Он их… — я сглотнула, потому что во рту опять стало солоно, — он их съест?

Дмитрий очень медленно поднял на меня глаза.

— Откуда такое странное предположение?

— Я… Просто… вырвалось. Это же логично, да? Если он берёт самое сильное, наверное, для чего-то же. Возможно для какого-то ритуала?

— Хм… как интересно. Ритуала… Ну допустим... Тогда вот тебе ещё одна загадка. Раз он берёт узлы, значит, ему нужна не сила вообще, а сила определённой формы. Каждый узел у ведьмака уникален, как почерк. Значит, наш убийца ищет конкретный набор. Конкретные «буквы». И складывает из них что?

— Ну, если это буквы, то собирает он слово…

— Или имя… а возможно формулу… —Немного помолчав он внезапно гаркнул, — Берендеев!

— Тут я.

— Запиши: версия первая. Убийца собирает не контуры в целом, а узлы. Ищет конкретный набор. Пятый и шестой круги убил, потому что у них узлы крупнее и читаются однозначнее. Жертв будет ровно столько, сколько ему недостаёт «букв». Если узор, который он режет на телах — некая пентаграмма, то узлы первой жертвы должны быть зашифрованы на теле этой, соответственно расшифровав картинку и составив алфавит мы сможем посчитать, сколько строф осталось до конца. Это срочнее всего. Понял?

— Понял.

— И ещё. Он точно не один, у него есть сродник. Сильный. Не ниже шестого круга. Без сродника такой работы не провернёшь, нити ни колдун, ни ведьмак не вытянут. Кто-то их… не знаю, возможно держит, пока хозяин совершает ритуал. Ищи в архиве сроднические пары, где сродник был пепельной, теневой или кровавой стихии. Эти три удержат стихию чужого ведьмака дольше всех.

Берендеев записывал всё это огрызком карандаша в потёртый блокнот, не поднимая головы.

А я стояла рядом и обтекала. Пот струился по спине и впитывался в край рубахи у пояса брюк. .

Сродник пепельной стихии.

Я.

Я пепельной стихии.

И в эту самую секунду я отчетливо осознала: существо внутри меня было оттуда же, откуда наш убийца и возможно, будь у меня не провалы в памяти я могла бы расшифровать все намного быстрее!

Мы с тем, кто резал Скородумова, были, может быть, даже дальними родственниками? Или, может, не такими уж дальними… Мысль до икоты и холодного пота пугала!

Видящий приехал с двумя своими ассистентами минут через десять. Волконский принялся быстро и структурно вводить его в курс вновь приказав мне отойти. Я отошла к арке, прижалась плечом к холодной, шершавой штукатурке и закрыла глаза.

Прямо у меня под веками яркой, режущей вспышкой встал тот самый зеленоватый сродник. В его янтарных глазах - солнцах плескалось безграничное доверие, пока моя ладонь ложилась на его горло.

Ну вот, опять некрасиво вышел.

— Зара.

— Да? — я открыла глаза поежившись.

— Поехали домой, — Помолчав, добавил то, чего я от него совершенно точно не ждала: — Тебе надо поесть, помыться и отдохнуть.

— Я… не знаю, смогу ли.

— Сможешь. У тебя так-то выбора нет.

Он не стал брать меня за локоть, как раньше. Просто пошёл к выходу явно рассчитывая, что я сама пристроюсь на положенный шаг позади.

Глава 8

Несмотря на усталость и прохладу (без шинели вечерний Петербург кусал за плечи и руки как злой и оголодавший за зиму волк), я решил не брать кареты и пройтись какое-то время пешком. Это всегда помогало собрать мысли. Под прохладой выветривалось лишнее, голова просветлялась, ум становился острее, вопреки усталости или, может, даже назло ей.

Мне всегда хорошо думалось в такие моменты. Бывало, идешь по улице, зацепишься взглядом за что-то привычное, а мысли пошли дальше и связали два обрывка в единую нить расследования. Мозг мой работал от кого-то лучше, чем замкнутый внутри себя. Простое "слыхал, Дмитрий Алексеевич, вы приглашены к Дубовским на эту субботу. У них дают музыкальный вечер, будете?" могло стать недостающим ключом от закрытых дверей подсознания.

— Все ответы уже внутри вас, уважаемые господа. Ваша задача открыть для них разум и услышать, — так говорил наш профессор по следственному делу в Академии. Хороший был мужик, толковый. Знал за десятерых и, что куда важнее, умел эти знания доходчиво переложить в умы студентов. Прямо сразу как картотеку по полочкам.

— Что же ты хочешь нам сказать…

— Что? — отозвался женский голос из-за спины. Зара шла на полтора шага позади, держала дистанцию, как заправский вояка, вышколенный часами хождения по плацу. Удивительная точность в исполнении приказов. Запомнила же…

— Так, мысли вслух, — отозвался я. — Раздумываю над посланием нашего серийника. У тебя есть какие-то мысли на этот счет?

Я обернулся на ходу, чтобы послушать ответ, вежливо глядя на собеседника, но изнаночница только плечами пожала. Моя шинель была ей велика и смешно топорщилась на плечах, делая ее несуразно-маленькой, комичной даже. Так Катюша делала, сестра моя младшая, когда я приезжал на побывку домой в каникулы на праздничные недели. Она радовалась мне всякий раз. Напяливала фуражку мою на свою светленькую голову, накидывала пальто на плечи и расхаживала в этом наряде важная и смешная одновременно. Шинель тянулась за ней, как шлейф королевской накидки, фуражка вечно спадала на глаза, и Катюша непременно спотыкалась обо что-то, а потом летела птицей к земле и смеялась громко-громко, когда я или отец подхватывали ее, не дав упасть. Мама всякий раз журила ее, что нельзя так, что могла бы удариться и сломать себе что-то. Катюшка ее не слушала, конечно, полная святой веры в нас с отцом и скорость нашей реакции.

— Митька меня поймает, мамочка. Он сильный какой, ух…

Верила в меня всегда. Сейчас тоже. Годы того не изменили совершенно. Все так же влипала в разное и ждала, что я прикрою, помогу и решу ее проблемы до того, как дойдет до отца и матери.

Я улыбнулся своим мыслям, всплывшему перед глазами родному лицу. Давно ее не видел. С зимы как раз. Она приезжала из Пансионата на побывку к Рождеству.

Зара оступилась, я подхватил машинально, только потом догадавшись, что смутила ее моя улыбка. Не ей обращенная, конечно, но откуда бы ей знать. Может, никто чужой никогда такой от меня и не видел сроду. И вдруг вот ей перепало.

— Под ноги смотри, грязь кругом, — велел я строго, недовольный, что она увидела какую-то другую сторону меня, не сыщика Царской Канцелярии, а человека. Не нужно было ей видеть. Не хотел я.

С другой стороны, жить теперь будет со мной. Под боком. Изнаночникам не положено отдельной жилплощади, все их содержание на совести сродника. Кто-то оставлял в прихожих ночевать, как пса двери сторожить, кто-то жаловал целую кушетку в гостевых комнатах или кабинете.

Моя квартирка сама по себе небольшая, там не разгуляешься на отдельные апартаменты. Положить ее в прихожей совесть не даст. Сквозняки там бродят, как забулдыги у трактира на Невском. Туда-сюда шмыгают, беспокойные, дверями стучат. Выходит, надо отдать ей диван в кабинете своем. Или единственную гостевую комнату.

— Господин Волконский! Опять вы под самую ночь домой бредете! — улыбчивый трактирщик Валаам высунулся из дверей своего заведения с зажженной сигаркой и будто караулил прохожих, чтобы затащить на поздний ужин.

Я жил в конце улицы и знал его хорошо. Каждое утро почти забегал захватить что-то, чтобы перекусить на скорую руку. Вечно дома не успевал поесть, да и на обед не всегда удавалось вырваться, а здесь готовили вкусно. Валаам знал мои вкусы и держал собранный сверток к установленному часу. Бывало, вечерами я тоже заходил лично. Чаще, правда, уставал как собака и слал мальчонку из посыльных, чтобы доставил мне ужин прямо в квартиру.

— Работа такая, — выдавив улыбку, отозвался я, заметив, как трактирщик мазнул взглядом по сроднице моей.

— Не озябли вы, Дмитрий Алексеич? Сегодня погодка не жалует совершенно.

Я махнул рукой, мол, сырость эта мне особо нипочем.

— Стало быть, обзавелись заменой, да? — не унимался Валаам, продолжая разглядывать мою изнаночницу.

— Работа такая, — снова ответил я, куда суше и уже без улыбки. Мужик все понял, кивнул, буркнув:

— Не смею задерживать, уважаемый сыскарь, захватите ужин-с?

— Двойную порцию сделай сегодня, будь любезен, — попросил я. — Мы подождем на воздухе, не будем заходить.

Трактирщик затушил цигарку свою о специальную железную плошку, приделанную к деревянному столбу у входа, аккурат около кованой мусорной корзины, кивнул и скрылся за дверью, обдав нас теплом, запахом свежей еды, человеческого пота и перегара.

— Одежду тебе уже завтра закажем, — я облокотился на стену, скрестил руки на груди и стал рассматривать сродницу, прикидывая, какие размеры указать. Некогда самим по магазинам шастать, написать бы в лавку, чтобы собрали нужное. Белье там, пару комплектов, штаны-рубашки.

— Форму? — уточнила она растерянно. Выглядела, если честно, не очень. Потрепанной, потерянной. Совершенно не в форме, одним словом.

— Не положено сродникам формы, — ответил я, отчего-то в очередной раз чувствуя неловкость, что положение у них рабское. Собачье. — Удобную одежду тебе закажу. Теплую. Штаны, сапоги, курточку на меху, чтобы не мерзла. Или ты шинель хочешь длинную?

В моей она вечно путалась ногами. Может, оттого, что длина не ее, а может, потому что не привыкла к такой. Бывают те, кто любят покороче, чтобы маневренность выше и движениям не мешало.

Зара пожала плечами, будто тоже испытывая неловкость от того, что я ее одевать буду.

— Ты это брось, — велел я. — Считай, зарплата твоя за службу. Денег сродникам не положено платить, работаете за еду, ночлег и одежку.

Звучит паршиво. Как вернулись к крепостному праву. Вроде испокон веков барский уклад, а все равно неловко самому такое говорить. Будто в прошлом веке живу…

С другой стороны, да на кой им, изнаночникам, деньги? В приличном обществе им не рады, в заведения всякие без ведьмака все равно не пускают. Даже в магазин пошлешь их на правах посыльного, и то надо расписку, что по моему, мол, приказу исключительно.

Трактирщик вынес нам сверток. Теплый, пахнувший картошкой, мясом и свежим хлебом. Жена его сама печет каждый день. Встает часа в четыре, чтобы к утру уже готово свежее. Работящая женщина такая. Да и дочка у них тоже молодец. В семейном деле не отлынивает. Подает, убирает. А младший пострел — днем на посыльных, а утречком будильником. Я сам тоже пару раз заказывал. Если с ночи лег засветло, а вставать рано утром, и нет надежды на собственную чуйку, надежнее вот так. Придет в нужный час под окна и давай из трубочки горохом в стекло долбить. Тихо все вокруг, а тут этот бум-бум-бум. Как стрельба очередью. Хочешь не хочешь — проснешься.

— Доброй ночи, Валаам, — я забрал сверток, велел списать со счета моего и, кивнув на прощание, пошел вверх по улице, где с того, другого края находился доходный дом господина Угольникова. Я снимал там на верхнем этаже себе апартаменты уж который год. С тех самых пор, как выпустился и устроился в Канцелярию. Хотел, чтобы поближе к месту работы.

— Красивый дом, — похвалила Зара, когда мы подошли к парадной и я достал ключ от двери. Догадалась, что наше пристанище, видать. Задрала голову, рассматривая лепнину. В темноте с синей подсветкой магических светильников атлеты и русалки, державшие на хвостах и голых руках своды крыши, смотрелись немного зловеще. Как демоны какие.

— Наверное, — отозвался я, открыв дверь и пропустив ее внутрь первой. — Нам на верхний, третий.

Свет внутри горел уже тускло, его приглушали всегда на ночь в целях экономии. Оставляли жиденький, чтобы только никто нос не разбил, упав с лестницы в потемках.

— Днем рассмотришь, — я подтолкнул Зару к лестнице, не дав налюбоваться на росписи по стенам и резной камин для обогрева в зимний период.

— Ванная вот та дверь, — едва войдя, я кивнул влево от входа. — Принадлежности всякие там есть, полотенце сейчас тебе выдам. И рубашку свою что ли какую-то… Будет тебе вместо сорочки на ночь.

Я снял обувь и пошел в гардеробную, подумав, добавил еще и штаны пижамные, чтобы прикрылась. Да и прохладно еще очень. Ночами особенно. Я не любил, когда топят, и просил по весне уже не разжигать камина к приходу. Слишком душно становится. Спать тяжело, думать мешает. Я вообще прохладу больше жары любил. Потому и выбрал Петербург, когда по праву лучшего получил возможность самостоятельно решать, куда командироваться после учебы. Южный регион отверг сразу. Знал, что мне там не климат совершенно. Не мое это, как в аду на сковородке жариться.

У Волконских есть поместье недалеко от Екатеринограда. Мать с отцом нас возили по детству туда, на воды, набраться здоровью. Ребенком я еще любил все эти купания и прочую вольную волю, а потом всякий раз искал повод отвертеться и не ехать. То просился к деду на стажировку, то оставался в городском доме. У нас большой, недалеко от Адмиралтейства. Еще в революционное время за верность царю пожалован Волконским на пожизненное.

Зара так и стояла в прихожей, неловко держа в руках мою грязную шинель.

Я забрал из ее рук, поменяв на принесенное белье и полотенце.

— Иди давай вымойся. Вода горячая с красного кристалла идет. У нас резервуар не слишком большой, смотри всю не выполощи, чтоб мне тоже хватило.

Она кивнула и юркнула за дверь.

Я кинул шинель на тумбу. Все равно завтра не надеть такую. Отдам поутру прачке.

Пошел на кухню, разложил наш заказанный ужин по тарелкам и поставил греться воду на чай. Хотелось горячего и внутрь и снаружи. И лечь хотелось скорее до чертиков. День выдался тот еще. Голова пухла от мыслей. Я все это время складывал кусочки загадки. Вертел их так и сяк. Вроде есть ощущение, что ухватил за нужный конец, идешь по нему, как по клубку путеводному, а там тупик. И давай заново все.

Зара вернулась быстро. Видно, очень боялась израсходовать воду и меня рассердить. Какая-то она забитая для дикого изнаночника. Странная.

— Садись давай поешь, — велел я. Может, отошла уже после тошноты своей. Голодная ж была как волк. Куда только в нее влезает в щуплую?

— Как тебя занесло вообще? — спросил я у нее, дождавшись, когда начнет есть.

Изнаночница отломила вилкой кусок клубня, но есть не торопилась. Принялась гонять его по тарелке, макнула в масло, стала круги рисовать.

— Не помню…

— То есть как не помнишь?

Она пожала плечами, подняла на меня растерянный взгляд и молчит. Я махнул рукой:

— Ладно, ешь давай.

Я ушел в ванную, оставив недоеденным ужин. Что-то не лез мне кусок в горло. Вроде и живот ноет с голоду, и глотать не лезет.

Наверное, просто отвык за все эти годы без сродника. Квартира казалась тесной, как когда приятелю из не слишком близких друзей негде переночевать и ты зовешь его из приличия и вежливости, а сам не знаешь, куда себя деть весь вечер. Молчание, как неловкая пауза в антракте, тишина, от которой в ушах звенит и тесно где-то в груди.

Я мылся в холодной, думал, поможет собрать мысли. Не помогло.

Оделся в домашнее и вышел, обнаружив Зару там же, где и была до этого. За небольшим столом, едва вмещавшим три персоны. Недоеденный ужин. Мой. И ее тоже. При ее-то аппетите. Видимо, все еще не отошла. Ничего, привыкнет. Всем трудно поначалу. Я даже сочувствовал ей, хоть и не хотел. Обещал же себе больше никогда, и вот снова. Не могу я как с тварями обращаться. Смотришь — ну как есть человек. Даже зная, что внутри другое что-то, непонятное нам, мало изученное.

— Оставлю тебе сменное белье в… — предстояло решить, куда ее селить, и в этот момент воспитание, совесть и личный комфорт бились во мне как злейшие враги. Я вздохнул, признавая поражение. — …в гостевой спальне. Теперь она твоя.

Целая спальня. Многие сказали бы, что я идиот. Наверное, даже были бы правы. Подумаешь, диван в кабинете неудобный и не предназначен для сна…

С другой стороны, кабинет мне нужен в доступе. Вдруг решу ночью поработать. Такое и раньше бывало. Приснится что-то, вскакиваешь и бегом за стол, шуршать документами, проверять догадки и записывать мысли, чтобы к утру не выветрились вместе со сном.

Нет. Все-таки в гостевой. Так всем лучше.

Я ушел за бельем, получив только послушный кивок.

Приказ получен и принят к исполнению.

Хорошо.

Вернувшись с бельем в руках, я нашел ее не в кухне, а в комнате. Зашел по привычке без стука. Думал, она все еще ест. К счастью, конфуза не вышло. Зара сидела на полу, забившись в угол, как там, в камере для буйных. Обхватив колени руками, она легонько пошатывалась из стороны в сторону и смотрела перед собой задумчивым, испуганным взглядом, какой бывает у осознавших нечто страшное. Нечто, что не можешь принять и больше не можешь отрицать.

— Зара? — позвал я, опустив стопку белья на заправленную покрывалом постель. — Что ты видела?

Она подняла на меня глаза, как будто только заметила, что больше не одна в комнате. В ее разноцветных радужках плескались ужас и отвращение.

— Я могу так же… — тихо прошептала она. Мне или себе самой для пущей убедительности? Кто ж ее странную такую знает.

— Так же? — уточнил я, хотя страшная догадка уже пролезла в мозг и новые элементы этой шарады стали быстро-быстро тасоваться между собой, как карты в руках ведущего за игральным столом.

— Убивать. Сжирать. То, что сделали с жертвой. Я могу так же, только хуже.

Так же, только хуже.

Я смотрел на нее теперь совсем новыми глазами.

Смотрел и думал, что она спятила, должно быть. Чтобы уверенно заявить "могу так же", надо обладать силой не ниже пятого круга, а она пустышка. Игла Менделеева не ошибается. Осечки быть не может.

И все же, если предположить, что она могла так же когда-то, если добавить к этому ее потерю памяти и идентичности, можно ли предположить, что при разрыве и переходе она потеряла силу и личность? Никогда не слышал подобного. Узнать бы у кого-то, но такие вещи не спросишь между делом. И козыри такие никому в здравом уме не отдашь.

Я сел в кресло.

— Ты уверена?

Она снова сфокусировала на мне взгляд.

— Они плачут во мне. Все убитые. Или смеются как сумасшедшие…

По загривку моему прошел холодок. Я всякого навидался в жизни, многое слышал, но ей удалось удивить и меня.

Правду говорит? Зачем бы ей врать? По-хорошему, наоборот ей бы скрывать такие дела надо, а она как на духу все. Простая как пять копеек. Растерянная. Потерянная даже. Как девчонка.

Девчонка, которая только что призналась во множестве убийств.

"Они во мне плачут. Или смеются".

Может, она сумасшедшая? Может, придумала себе все это? Нафантазировала, насмотревшись за день. Сломалась в первый же день?

Я задумался, разглядывая ее. В моей сорочке и подвернутых три раза штанах, она казалась беззащитной. Неопасной. Особенно если учесть, что магии в ней ни на грош.

Ну какой из нее пожиратель? И все же… Нельзя позволять себе халатно отмахнуться от таких вот слов.

Что если убийца — это она?

— Ты сказала "сжирать"...

Зара кивнула.

— И ты ведь день голодная…

Она молча отвела взгляд. Я откинулся затылком на высокую спинку кресла и прикрыл глаза. Тишина сдавила виски. Я слышал ее дыхание. Оно переплеталось с моим, как музыка. И музыка эта была очень невеселая. Тревожная такая, тяжелая.

Возможно ли, что я связан кровным ритуалом с изнаночником-убийцей?

И чем это нам всем грозит?

Глава 9

Дмитрий

Ночевать в кресле было плохой идеей. Тело на утро ныло, будто всю ночь меня били палками в казематах Канцелярии. Сам не знаю, что на меня нашло. Резонанс наш был не так глубок, чтобы страхи и эмоции сродницы мешали мне выспаться в своей удобной кровати. Да и привязываться я не хотел, но, увидев ее испуганную, жалкую, в углу комнаты, остался, поддавшись бессмысленному, пустому благородству, которое частенько мне очень мешало жить.

Воспитанный в лучших традициях военных семей, я всегда на первое место ставил не свой комфорт и интересы, а безопасность людей, мне вверенных. Вот, нелюдей, видать, тоже.

Нелюди. Я всегда, с юности, еще до первого своего сродника думал, почему они так похожи на нас всем, если нелюди? Почему они нам служат?

Позже, в осознанности, пришли ответы, но временами в голове все равно вспыхивали сомнения. Правы ли мы? Не новый ли это вид крепостничества, от которого ушла просветленная Россия еще при Александре?

Сродница оказалась поумнее меня, перебралась в свою кровать и уснула уже там, свернувшись, как ребенок под теплым одеялом.

Дурак вы, Дмитрий Алексеич.

Она-то теперь выспалась и отдохнула, но в тандеме нашем пользы от нее почти никакой, а главный думающий элемент вымотан, зол и лишен всякой энергии.

— Зара, пора вставать, — окликнул я и, потянувшись, чтобы размять затекшее тело, вышел в уборную, надеясь, что холодный душ поможет проснуться и немного освежить не только тело, но и голову.

На завтрак нам осталось недоеденное вчерашнее, хлеб, уже чуть подсохший, сыр. Я бросил тоскливый взгляд на чайник, который обычно грел на огненных камнях, чтобы выпить горячего поутру хоть бы вот с бутербродом, и зашлепал босыми ногами по холодному полу в ванную. Полы за ночь выстудились довольно сильно и кусали ступни, как голодные ледяные звери. Я слышал, что сродница завозилась в комнате, до того как включил воду, и струя выбила стужей из головы все мысли.

— Умывайся и давай сходим за одеждой тебе, — выйдя из уборной, я нашел сродницу на кухне. Она сидела на стуле, как птица на жерди, уперлась пятками в сиденье, растопырила пальцы ног, как веер. Ну точно воробей на ветке. Голодный и озябший. — Наденешь пока свое, вчерашнее. Прямо там переоденешься, как купим тебе вещей. Возьмем два комплекта пока, чтобы на смену.

С нашей работой не знаешь, где окажешься и в чем измажешься. Аккуратным быть не всегда выходит. Даже самые прожженые щеголи и аккуратисты, бывало, как черти из табакерки с расследования выходят.

Зара кивнула и принялась исполнять приказ. Молча и покорно, как вчера. Что удивительно, довольно быстро. Настолько, что через полчаса мы уже вышли из апартаментов и, поймав карету, отправились на восток, к той части города, которая редко видела людей моего круга, но часто встречалась людям моего ремесла.

Торговые ряды, где можно приобрести хорошую одежду для нашего ремесла, отличались от дамских салонов, как деревенская изба от Зимнего. Слабоосвещенные, без манекенов и витрин. Ткани прочные, но лишенные лоска и вычурности, удобные пошивы, функциональные и теплые.

Я готовился к капризам, но Зара ничем не выдала недовольства. Если ей и не понравился мой выбор, то молчала, ни лицом, ни словом того не показав. Мы купили ей пару штанов. Одни шерстяные, с карманами на бедрах, чтобы положить что-то удобно и так же быстро достать. Вторые из кожи. На мокрую и грязную погоду, чтобы не промокнуть еще до прибытия на место. Две рубахи, курточку на заячьем меху и шинель.

Один комплект я велел сразу же надеть, второй приказал доставить на адрес Канцелярии. Давать этим прощалыгам домашний стал бы только дурак. Беспечный и недальновидный, коим я, хочется думать, не был и никогда не стану до самой старости.

— Удобное? — уточнил я, когда Зара вышла из-за ширмы, служившей примерочной. Одетая во все новое, по ее размеру сидящее на теле, а не как мое пальто на вешалке.

Она кивнула в ответ, удивляя меня опять тем, что за все утро едва обронила пару слов. То ли все еще не отошла от вчерашнего, то ли не ладилось у нас с беседами. Может, просто характер у нее такой молчаливый? Это, наверное, даже хорошо. Я и сам не болтун с рыночной площади. Могу часами молчать и не испытывать никаких по этому поводу неудобств.

Расплатившись, я повел ее в другую часть торговых рядов. Туда, где кузнецы из пригородных деревень выставляли на продажу добротные ножи и прочую мелочь. Без украшательств и выпендрежа, зато с хорошей наточкой и балансом. В нашем деле полезная вещь. Понятно, что не для защиты ей, а скорее по хозяйственной части. Срезать что-то, поддеть и сковырнуть.

Я выбрал небольшой нож в кожаном чехле, сделанном так, чтобы крепить на ремень или даже бедро. Когда платил, то заметил, что изнаночница рассматривает всякие безделушки, и, повинуясь неуместному и непостижимому порыву, купил ей браслет, на который Зара любовалась, и две заколки для волос.

— Будешь закладывать косами или еще как, чтобы не мешалось при работе, — объяснил я, вкладывая в ее руку побрякушки. Можно бы и без объяснений, но я видел, что она не меньше моего удивилась такому раскладу, и ощущал внутреннюю потребность оправдаться, чтобы еще не решила, что подарок. Хотя, что это, если не он?

— Мы, наверное, опаздываем очень… — смутившись, выдала она вместо благодарности.

— Да нет, мы с тобой уже на работе. При исполнении, — ответил я и, памятуя, что сродница у меня прожорливая как конь, купил с лотка пару пирогов с мясом и горячий чай на травах, чтобы согреться.

Утро выдалось холодное. Потому я был особенно рад, когда Зара, получив обновки, вернула мне мою шинель. Я накинул на плечи и сразу почувствовал себя гораздо лучше, как будто надел броню, как тевтонцы носили.

— Сейчас перекусим и зайдем в одну лавку еще. Там продают артефакты всякие. Из тех, что в других местах так просто не купишь.

Формально не купишь и тут, если не знать, как спрашивать. Старьевщик Крыс, как его называли здесь все, скупал всякий хлам и толкал его за копеечку, но под полой прилавка всегда можно было найти что-то более ценное, чем старые гвозди и кружка с отбитой ручкой.

Я узнал о нем еще года четыре назад, когда расследование привело меня на подпольный рынок. Тогда у меня был информатор из беспризорников — Ванька Горох. Выросший на улице, он знал изнанку Петербурга лучше многих сыскарей. Не ту Изнанку, где сродники живут, а широкую паучью сеть преступного дна. Я его подкармливал и получал информацию. Он же и свел нас с Крысом. Сыскарей тут, надо думать, вообще не жаловали, но я приходил не по службе, а по дружбе, и за хорошую цену всегда получал нужное, если это нужное вообще существовало и можно было отыскать.

— Рано вы сегодня, Алексеич, — худой, с серым лицом, как у каторжника, Крыс прищурил свои мелкие черные глаза, за которые, кстати, и получил свое прозвище. — Что Горох? Живехонек?

— Учится прилежно, — отчитался я. В том году пристроил парня на обучение по нашей стезе. Он не слишком жаждал, но после воспаления согласился, что за бесплатную еду и ночлежку можно и потерпеть трудности учебы. По окончании училища пойдет по военному делу под моей протекцией и получит шанс на жизнь сытую и теплую, вместо карьеры вора из подворотни.

Крыс кивнул, смерил подозрительным прищуром мою сродницу и сразу перешел к делу.

— Чем обязан вашему интересу?

Посетителей в лавке не было. Я глянул торгашу за спину, но в черном проеме, завешанном потертым покрывалом с каким-то нечитаемым рисунком, не удавалось различить наличие жизни. Я порылся в кармане и уложил на стол перед старьевщиком клочок бумаги, на котором вчера усердно срисовал символы с тел.

— Мне бы выяснить, что за художества.

— Художника ищете, значит? — Крыс подтянул к себе бумажку одним пальцем, волоча ее по столу, как прижатую к ногтю вошь. Без интереса и с некоторым пренебрежением, показывая всем видом, что тратит на меня драгоценное время и делает тем большое мне одолжение.

Цену набивал.

— Ищу вот. Очень заинтересовался искусством, понимаешь ли.

— Интересные у вас вкусы, господин сыскарь. Я бы вам рекомендовал их срочно поменять. Нынче такие письмена лучше бы и не вспоминать.

Крыс постучал по бумаге пальцем, потом перевернул ее написанным вниз, будто боялся, что кто-то увидит его за чтением и уже только за это лишит жизни.

— Отчего же, позвольте уточнить?

— Оттого, Алексеич, что недоброе тут записано. Я много лет уж на свете живу и хоть ты сыскарь противный, а все ж не прямо гнилой мужик, так что я тебе по-свойски советую — брось это дело. Закрой как висяк и сделай вид, что не видел этого никогда. Ну разве что тебе жить надоело. Тогда продолжай рыть. Могилу себе нароешь. Вот тебе зуб.

Он ударил пальцем по золотой коронке. Зубов у него во рту оставалось немного, чуть больше половины от положенного. Часть давно сколотые, а другие пожелтевшие, как у курильщика или того, кто с гигиеной даже шапочно знаком не был никогда.

— Мне б хоть зацепочку, в которую сторону рыть.

Крыс ударил ладонью по столешнице. Зара за спиной дернулась — я ощутил это по движению воздуха. Старьевщик тоже, видать, заметил и ощерился.

— Странная сродница у тебя, не пуганая. От такой проку сколько? Сапог подать, если в дерьме увяз?

Я не ответил, проглотив насмешку. Ссориться с Крысом, тем более сейчас, мне никак не выгодно. Он, может, единственный мой шанс разузнать по-быстрому, не теряя времени, что за иероглифы чертит на телах жертв наш художник. А хорошо Крыс придумал его назвать, кстати. Так и оставлю для внутреннего пользования эту кличку.

— Плохая это картина, Алексеич. Забытая временем и погребенная давно под Ипатьевскими стенами. И хорошо бы не доставать ее останки оттуда. Понимаешь?

Я не понимал. Вообще ничего, кроме того, что убийца наш не пальцем делан и, похоже, задумка его еще чернее и опаснее, чем я думал вчера.

Крыс смял мои каракули и сунул мне в карман, перегнувшись через столешницу. Воспользовался этим как предлогом, видать, и зашептал быстро, будто гнались за ним, обдав меня гнилостным и кислым своим дыханием.

— Старый это ритуал, запрещенный. Говорят, еще до Откровения его пытались провести, эксперименты ставили по перевороту. Чтобы поменять светлое и темное местами. Хотели получить полный контроль над тем, что скрыто. Усек? Когда цесаревич прорыв кровью открыл, поулеглось все. Теперь вот, видно, мало кому-то кусочка силы. Хочет ненасытная тварь еще больше этой заразы к нам притащить, чтобы мы все утонули в ней, как в нечистотах.

Договорив, Крыс так же резко отодвинулся назад на свою половину за разделявший нас прилавок.

— Не лезь в это дело, Алексеич. А если решишь лезть, то больше сюда не ходи. Мне еще жить охота. Сам ползешь в ад, так нечего других за собой тянуть, не кабак с бесплатной водкой, поди. Больше ничего тебе не скажу. Уходи и по этому вопросу не возвращайся.

Я вытянул из кармана ассигнацию, положил под потертую настольную лампу.

— На поминки себе забери, если решил не отступаться, — буркнул Крыс, как будто разозлившись еще сильнее.

— Вот ежели подохну, помянешь на эту копеечку добрым словом.

Старьевщик сплюнул и сморщился:

— Дурак ты, сыскарь. Не живется тебе сыром в масле.

Я попрощался, не став спорить, и вышел с Зарой на улицу. Солнце уже проснулось, но тучи не давали ему прогреть землю, и с вечера еще застывшая грязь казалась шрамами под сапогом.

Ощущение у меня было премерзкое после этого разговора.

Крыс вроде и много сказал, а куда рыть я так и не понял из его туманных угроз.

Остановившись недалеко от лавки, я задрал голову к небу, как будто оно знало ответы.

Сродница остановилась рядом и молча ждала, разглядывая серые, неласковые тучи вместе со мной.

— Плохо наше дело, Зара.

Я повернулся к ней, оглядел ее, вспоминая вчерашнее признание.

— Ты что-то про рисунки эти, может, знаешь? Не вспомнила случайно?

Она покачала головой, как будто даже искренне расстраиваясь, что не может тут принести никакой пользы. Я махнул рукой, потому как особо и не ждал с этой стороны ни удачи особой, ни откровений. В голове все еще мельтешила мысль, что сродница моя могла сама быть как-то с убийствами связана.

Если Крыс правду сказал, то, может, дело и не в нашей стороне. Может, взбесился кто из изнаночников, неучтенный, непойманный. Как-то прижился тут на вольных хлебах и теперь жаждет то ли домой вернуться, то ли товарищам своим проход раскрыть, чтобы налетели, как саранча голодная, и подмяли под себя всю нашу светлую сторону.

Глядя на опущенные плечи сродницы, я вдруг подумал, что мы про них, изнаночников, так мало знаем правдивого. Что сами нарасскажут, тому и рады. Из людей на их стороне никто не бывал. Если кто в разлом попадал, то не возвращался. Говорят, сжирают его там. Может ли быть, что сродникам надоело их угнетенное положение и они как-то на своем уровне нашли способы скрывать намерения от связанных ведьмаков и готовят теперь переворот. Выпивают силу из своих хозяев. Может, собирают свое войско, чтобы обрести свободу, раскрыть врата и привести армию. Поработить теперь нас, как мы их в свое время?

Я бы, наверное, на их месте обозлился за незавидное положение. Ни собака, ни человек — вот кто они в системе.

— Нужно это остановить, — решительно заявил я ей, не зная, можно ли вообще ей доверять. Не врет ли про свое беспамятство, не выведывает ли что-то для своих? Слишком уж она покорная. Сколько было у меня изнаночников, все с характером, а эта прямо одуванчик божий. Как пить дать, не просто ж так.

— Идем-ка вернемся в Канцелярию, может, документы какие удастся раскопать в архивах.

Крыс сказал, старое это дело, еще до Откровения пытались что-то такое набедокурить. Должны же хоть где-то записи сохраниться. Не может, чтобы беднота только ведала про такое. В те годы были ж тоже и сыскари и тайные ведомства. Допуска к такого уровня тайне у меня не было, конечно. Это надо разрешение. Обосновать еще чем.

Чем обоснуешь? Картинками на трупах? Так мне в лицо посмеются. Скажут, вы, Волконский, умом тронулись никак на почве тяжелого труда. И дело заберут. Знаю я этих буквоедов.

— Спереди пойдешь, чтобы я тебя видел, — велел я Заре, пропуская ее на шаг впереди себя.

Какое-то странное чувство грызло лопатку и кусало затылок. Как будто кто-то буравит взглядом. Я обернулся, но ничего подозрительного не заметил. Мы петляли между рядов, чтобы выбраться к началу базара, откуда уже можно и карету поймать. Сюда ни одна не заедет ни технически, ни по причине страха кучеров остаться без порток и лошади.

Людей стало больше, оттого неприятное чувство только усилилось. Я всматривался в лица, пытаясь понять, что так взъерошило нервы. Может, конечно, всему виной Крыс с его запугиваниями. Хотя я не из пугливых вроде как.

Боковым зрением я заметил какое-то странное движение слева от нас, за лавкой кожевника. Что-то нечеловеческое ощущалось в высоком, неопрятном мужике с сальными, слипшимися патлами. Вроде бы и не выбивается из местной публики совершенно, забулдыга каких много, но внутри меня росло беспокойство. Я ускорил шаг, подгоняя Зару под спину.

Мы свернули на соседнюю линию, где торговали всякой утварью для хозяйства. Мужик пропал из виду, и я стал успокаивать себя, что это продукт бессонной ночи и усталость, но Зара поскользнулась на чем-то, я дернул ее вверх за локоть, чтобы не упала, сам наступил на неприметный камешек и почувствовал, как магические силки опутывают ногу.

Ловушка.

Кто-то кинул нам под ноги. Причем ловушка на сродника, а я увяз, потому как за руку ее держу. Через нее меня пригвоздило. Такие ставят в местах стихийных разломов. С виду камень и камень, а тварей изнанки ловит в силки как дичь.

Кто-то охотился на мою сродницу. Кому ж ты такая пустышка сдалась, и что ты скрываешь, беспамятная?

Глава 10

Вокруг нас стала сплетаться тугая, похожая на бычий пузырь пелена. Такими крестьяне из бедных окна обтягивали вместо остекления еще в прошлом столетии. Магический кокон создавался по похожему принципу. Тягучий, прозрачный, трудно разорвать.

Звуки с улицы стихли. Тишина растекалась между нами тревожным предупреждением. С двух сторон снаружи приближались какие-то размытые тени. Руку жгло через наш с Зарой резонанс. Кожа, похоже, плавится. Я бы разжал пальцы и, вероятнее всего, был бы свободен, но тогда меня выкинет из кокона ловушки, и вытащить оттуда сродницу будет еще сложнее. Открыть ловушку можно только с ключом — магическим деактиватором, который обычно не носишь в кармане на всякий случай. Да и настраиваются они на разные магические частоты, в зависимости от мест прорыва и силы.

Я выругался, когда кокон стал нагреваться. Кто-то желал сжечь нас прямо так, как начинку в пироге. Избавиться от сыскаря, взявшего след, — такой план что ли?

Тогда неясно, почему ловушка на сродника? Почти любой ведьмак, попав в капкан вроде этого, сразу же бросит сродника, чтобы спасти свою жизнь. В конце концов, потеря изнаночника — менее болезненная вещь. Да и нового хорошему сыскарю не пожалеют точно. Мне предлагали вон сколько раз, даром что нос воротил, как сытый от пресной каши.

Выходит, враг наш каким-то образом знал обо мне много личного. Например то, что к изнаночникам я отношусь почти как к напарникам и не брошу в беде, спасая свою шкуру.

Я глянул на нее, пока думал, как бы разорвать плотную сетку магии. Для этого мне нужно бы свои силы с ее сплести. Запустить в плетение лазутчика и дать ему время сгрызть магоплетение. Времени, похоже, нет. Сил, чтобы сплести с моими, у сродницы тоже нет.

Зара тяжело дышала, побледнев еще больше. Видно, ловушка высасывала из них силы. Я ощущал, как она тянет их из меня. Как ненасытная пересохшая почва пьет землю в первый после месячного перерыва дождь.

Тени тем временем подошли вплотную. Я теперь понял ясно, что это не люди. Изнаночники. То ли свободные, то ли под чьим-то подчинением — силой ведьмака от них не тянуло, но вели себя они слаженно, как будто работали по чужому приказу.

Острые зубы мелькнули в воинственном оскале. Воздух внутри нашей сферы нагрелся еще сильнее. До удушья.

Я разжал пальцы за пару секунд до того, как вспыхнула сфера. Отражать атаку не получалось в контакте со сродницей. Она пожирала мою силу с тем же голодом, что и пирожки с мясом. Я услышал ее крик в тот момент, когда уши сдавило и меня выплюнуло из ловушки прямо в твердое, похожее на камень тело изнаночника.

Я сразу ударил по нему силой. Сырой, не оформленной в заклятье. У каждого из них были свои особенности, отличавшие их от людей. Причем чем ниже по своей лестнице они находились на Изнанке, тем больше походили на зверей.

К нашему бою подключился второй. Я старался не думать о Заре, хоть крик ее стоял в ушах, сосредоточился на том, чтобы уничтожить врагов, а еще лучше взять в плен и хорошенько допросить. Это дало бы мне шанс узнать хоть что-то о заказчике.

Глаза второго, с рогами на голове, полыхали под кустистыми седыми бровями. Маскироваться под бродячего в этом районе было самым разумным и логичным решением. Я пытался сдерживать силу, желая добыть языка, но желание закончить со всем поскорее и проверить, как там Зара, мешало действовать аккуратно.

Один удар силой накатил сразу на двоих. Видимо, за Зарой отправили кого-то не слишком сильного. Правильно, сама-то она отпор дать не способна со своими почти нулевыми способностями.

Один изнаночник вспыхнул голубым пламенем, а второй, расценив расстановку сил, мгновенно исчез в тумане, растворившись в тени.

Рогатый осыпался мне под ноги пеплом, я кинулся к ловушке, но та уже стала меркнуть, видно, ключ повредился во время боя и сила плетения ослабла.

На мгновение меня обдало жаром страха. Даже зная ее всего сутки, я боялся увидеть кучку пепла или изуродованный труп. Я не хотел ей смерти. И смерти еще одного изнаночника в своей биографии тоже.

Зара была цела. Вопреки горению внутри ловушки. Она стояла, обняв себя за плечи, растерянно моргая, глядела на меня, как будто впервые видела. Живая, не раненная.

Я кинулся к ней, игнорируя всякую субординацию.

— Цела?

Она кивнула, дернулась, когда мои руки легли ей на плечи.

— Цела, — голос звучал глухо. В шоке, наверное. Или опять что-то вспомнила.

— Ты что-то вспомнила? Знаешь их?

Сродница покачала головой, потом переместила свою руку на мою:

— Ты не цел, — заметила она, переходя на "ты", хотя раньше себе такого не позволяла.

Резонанс откликнулся покалыванием от ее пальцев. Только теперь она не тянула из меня силу, а возвращала. Медленно, как целители вливают лекарство в капельницу больному.

Я так и стоял, держа ее за плечо одной рукой, пока моя вторая в ее ладони медленно затягивала новой кожей обгорелую мышечную ткань.

Ее прикосновение меня исцеляло.

Так не бывает. Так не должно быть. Совершенно пустая сродница забрала у меня кучу сил недавно, как будто бы хранила их внутри себя, как сосуд хранит травы, превращая их в целебные настойки, а теперь исцеляла этим получившимся коктейлем мои раны.

Невероятно.

Впервые вообще такое вижу. Да что там вижу. Я нигде о таком не читал. Не слышал. И даже мысли такой не мог допустить.

Единственный случай исцеления через сродника — цесаревич Алексей. Его гемофилия прошла после установления связи. Мой случай другой. Сама связь никак не повлияла на меня и мое здоровье, но телесный контакт приводил к обмену магическими потоками и их модификации такого уровня, о котором не пишут в научных трактатах.

— Как ты это сделала? — спросил я ошарашенно.

Зара отдернула руку, как будто испугалась, что стану ее ругать. Пожала плечами и отвела взгляд.

— Ты меня не бросил, — спокойно сообщила она вместо ответа.

— Ты мой сродник. Как я могу тебя бросить?

Она поменялась в лице и фыркнула:

— Я не глупая! Я слышала и знаю, что ведьмаки относятся к сродникам как к собаке. Может, даже хуже.

— Я нет.

Зара кивнула, принимая этот факт. Помолчала, оглядываясь. Никого вокруг не было. Если кто и видел здесь что-то подозрительное, то никогда не лез не в свое дело. Такой район. Драки тут дело обычное. С применением магии в том числе. Решили, что кто-то недоволен покупкой или сделкой. Ничего странного.

— Спасибо, — ровно поблагодарила изнаночница, подошла к горстке пепла, оставшейся от ее сородича, присела на корточки и принюхалась, как зверь.

Поморщилась, зачерпнула пальцем пепел, растерла его между подушечек, поднесла к лицу так близко, что я сморщился, подумав, не собралась ли лизнуть ненароком. Она снова принюхалась и потом вытерла пальцы о штаны. Я выдохнул с облегчением.

— Этот был из дома пепла, — заявила она, вставая, в очередной раз меня ошарашив. Никогда не думал, что они могут определять своих вот так — по запаху.

— Ты уверена? — уточнил я на всякий случай, подходя ближе и всматриваясь в останки. Пепел как пепел. Все они сгорали одинаково. Ветер понемногу растаскивал серый прах, как если бы и он играл против нас, пытаясь забрать последние улики.

Зара кивнула.

— Откуда ты знаешь?

Она, конечно же, снова просто пожала плечами и спокойно обронила:

— Просто знаю.

Все у нее просто! Это раздражало. Бесило даже, хотя меня всегда считали излишне хладнокровным, даже суховатым человеком.

Нет, это же надо. Просто знаю. И что мне с этим просто делать?

— Ладно, идем отсюда.

Я снова взял ее за руку на всякий случай. Зара не стала спорить, не выдернула руку из моей ладони, пристроилась к шагу и подчинилась, как делала всегда. Послушная и покорная моей воле. Загадка.

— Они пришли за тобой. Эта ловушка не работает на ведьмаков. Только на изнаночников. Ты знаешь, зачем им тебя искать?

— Не знаю, — коротко ответила она. Звучало искренне, но я не знал уже, чему верить. Игла Менделеева, которая не врет никогда, не определяла в Заре силы, но изнаночница не была пустышкой в прямом понимании этого слова. Иначе бы она не могла работать с моей магией так, чтобы превращать ее из разрушающей силы в созидающую. Я сам не смог бы исцелить ни себя, ни кого-то другого. Моя сила призвана уничтожать, а не создавать.

Насколько я знал, дом пепла тоже не мирный дом. Хотя тут моим знаниям доверять особо не стоило. Никогда нельзя быть уверенным, что изнаночники рассказывают нам правду. Тем более теперь, когда теория заговора и переворота перестала быть просто теорией. Убийства ведьмаков, свободные изнаночники в городе, странные обрывки ритуала… все это слишком похоже на правду, чтобы быть глупой шуткой и прикрытием для отвода глаз.

— Ты хоть что-то помнишь? — не сдержавшись, рыкнул я. Зара запнулась и пальцы в моей ладони дрогнули.

— Я бы хотела вообще-то, — впервые она ответила резко, показав зубы.

Я кивнул, примирительно понизив тон:

— Прости. Я пытаюсь понять хоть что-то.

— Я пытаюсь помочь! — упрекнула она строго. — И если что-то вспомню, то скажу сама.

— Я злюсь, что не удалось взять его живым и допросить, — признался я честно, понимая, что в глазах изнаночницы это не извиняет моей грубости и бестактности. — Ты не виновата.

— Виновата, — вдруг запротестовала она. — Ты пытался меня спасти, я чувствовала. Ты торопился, думал, я внутри горю.

Я остановился. Вопреки желанию убраться отсюда поскорее и подальше, встал как вкопанный столб.

— Откуда ты знаешь? — я уставился в ее лицо, ища ответы. Наш резонанс не настроен. Ее силы минимальны. Она не может ощущать меня, не может считывать мои эмоции и мысли, не может разделять мои намерения. И при этом она так точно определила мотивы моих поступков и исхода битвы.

Зара снова пожала плечами:

— Просто знаю. Тело знало.

Опять этот "просто"! Я тяжело вздохнул и снова зашагал к выходу из квартала торговцев.

— Прости, — шепнула она в спину. Потом догнала меня за пару шагов и просунула свою ладонь мне в руку, как тайный информатор незаметно всовывает записку в толпе.

Я сжал ее пальцы, борясь с гневом и раздражением. Злился я не на нее, а на свое бессилие и непонимание. Ненавижу это чувство, когда перед носом маячит догадка, а ухватить не выходит никак.

— Поедем в Канцелярию. Разберем бумаги, поедим, — оповестил я ее, хотя отчитываться о планах не должен был, конечно. — О том, что случилось, никому ни слова, поняла?

Она кивнула, я видел боковым зрением.

У транспортного столба, недалеко от неофициальной границы торговых рядов, я приложил к артефакту вызова свой жетон сыскаря. Артефакт засветился желтым, призывая ожидать нашу карету.

— Теплое хоть? — спросил я, пока мы ждали. Зара застегнула на курточке ворот и пыталась на ощупь попасть в застежки, чтобы стянуть его потуже ремнями. Видно, противный, колючий ветер задувал ей в грудь.

Я отодвинул ее руку, перехватил застежку и закрепил сам, всунув стальной язычок крепления в предпоследнюю лунку на кожаном хлястике.

— Теплое, — смущенно отозвалась она, спрятав руки в карманы. — Спасибо.

Я снова кивнул. Диалоги у нас получались странные. Вроде бы как чужие еще совсем. Ничего друг о друге не знаем. Да и что о ней узнаешь, когда на все вопросы "не знаю" и все тут.

Я вглядывался в утопавшую в тумане улицу и думал, что вообще-то зарекался сближаться со сродниками, ничего о них не хотел ни узнавать, ни знать. И вот… опять это чувство ответственности за чужую жизнь, совесть грызет, что мы как барчуки с ними. Хочется хотя бы видимость создать, будто положение их не рабское, а человеческое, нормальное.

В карете мы ехали молча, поднялись так же молча на свой этаж. Я сгрузил со стула все неразобранные бумаги, подтянул его к своему столу, расчистил на нем закуток и кивнул:

— Будет твое рабочее место.

Вообще-то сродникам не полагалось. Считалось, они и на полу нормально посидят в ожидании приказов, но мне так не работалось спокойно, если на полу кто-то у моих ног. Да даже если не у ног.

Зара повесила свою курточку рядом с моей шинелью. Потерла руки друг о друга (видно, озябла-таки) и, хлюпнув носом, совсем как человек, села за стол, на предложенное место.

— Что надо делать?

Я пододвинул ей кипу бумаг, объяснил, как что надо разобрать. Напомнил себе попутно, что зря ей даю доступ к информации. Вдруг она в сговоре с бунтарями? Потом отмахнулся от этой мысли, сел напротив и принялся читать прошлые дела, рассматривать зарисовки, сделанные на местах происшествий, перерисовывать элементы в свой блокнот.

Картинка не складывалась. Я психанул, записал каждый на отдельном листе и стал крутить их, как шараду, приставляя разными сторонами друг к другу.

Зара послушно шелестела бумагами, потом в какой-то момент ее пальцы столкнулись с моими, она подоткнула одну бумажку под другую.

— Тут наложение, — пояснила она тихо, встретившись со мной взглядом.

Я и не заметил, что рисунок не сходился из-за того, что части символов задвоились. Нарисованы они были неполностью или просто обгорели в процессе, потому я их не опознал. Руны незнакомые. Черточки, точки. Глаз и голову черт сломит.

Зара, похоже, понимала эти каракули лучше, раз заметила.

— Можешь прочесть?

Она виновато качнула головой и опустила взгляд.

Ну я и не надеялся особо, конечно. Обидно, но что поделать. Будем работать с тем, что есть.

Зара закусила губу и продолжила ковыряться в документах с усердием подмастерья, у которого жизнь зависит от прогресса обучения. Ей будто бы даже нравился процесс, увлекал куда больше, чем меня самого, потому что я в целом уже по самое не хочу сыт этими бумажками и отчетами. Их копилось столько, что разобрать вечно некогда. И я был даже рад, что теперь есть кому отдать скучную эту часть.

— Я вернусь сейчас, ты тут побудь, — я поднялся со своего места и вышел, решив, что нам бы погреться горячим чаем. На этаже у нас был островок типа буфета, куда поднимают работники столовой всякую мелочь вроде напитков и бутербродов.

Оставлять ее одну было слегка боязно. Все же неосвоенный сродник такое дело — надо контролировать почаще, пока не узнает, кто есть кто и с кем лучше вообще не говорить. Я то и дело оглядывался на коридор и двери, вдруг кого приспичит зайти. Еще и у буфета меня окликнул Алексеев. Он уже уходил со своим казенным стаканом в подстаканнике из серебра, но остановился и вернулся.

— У тебя там говорят ого что, — глядя, как я заливаю чай в два стакана, он постучал донышком своего о столешницу. Потертую уже давно и оббитую по углам вот такими вот умельцами. — Сродник новый?

— Говорят, — отозвался я, раздумывая, кинуть ли Заре сахару в чашку или нет. О ее пристрастиях и вкусах я все так же ничего не знал. Один ужин и два совместных перекуса этой проблемы не решили совершенно. Надо бы спросить что ли?

Я решил все же не горячиться, завернул несколько кусков сахара в салфетку и сунул в карман.

— Слабая говорят? — не унимался Алексеев.

Слухи у нас летали быстрее, чем имперские гонцы по матушке-России.

Я не ответил, кинул себе один кусок сахару в свой стакан, поставил их рядом ручками с Зариным, чтобы одной рукой ухватить. Памятуя про вечный ее голод, сложил бутерброды с бужениной один на другой, как башню вавилонскую, на всю высоту, чтобы удержать между большим пальцем и остальными. Еще не хватало раскидать по полу по всему коридору.

— Не разговорчивый ты что-то сегодня, Волконский, — недовольно поцокал Алексеев. — А зря. Я-то, может, тебе новостей хотел передать. А ты…

А я сплетней жуть как не любил, хоть и понимал, что в сыскном деле надо любить. В иных сплетнях правды больше, чем в официальном докладе.

— Говорят, у Канцлера сродник пропал… — понизив до шепота, снизошел Алексеев. — Вчерась. Ну пока никаких доказательств. Но Канцлер сегодня не у себя. Вроде как по важным делам, однако ж…

Алексеев развел руками и чай вылился ему на штанину. Он выругался, оставил стакан и схватился за салфетки, промакивать.

Я задумался над услышанным. В свете моего расследования очень тревожный знак. Если, конечно, правда. Как бы выведать подробностей.

— Откуда знаешь? — уточнил я, протягивая ему еще салфеток.

— Все тебе скажи, Волконский. Откуда знаю, тебе не узнать. Так что нос-то не вороти, агась? Давай-ка вечером вместе у Рябчикова заужинаем. Он девок звал. Из кабаре которые. Хороши там девки. Как персик на укус. Нет, дыня какие сладкие. Ну придешь что ли? Дыньку отведать?

Дыньку, тем более уже массово покусанную, мне не хотелось, но я кивнул, потому что разузнать сплетни под их пьяные песни будет легче легкого.

— Ну давай тогда. Адрес помнишь поди?

Я снова кивнул, подхватил свои стаканы с бутербродами и пошел к кабинету. Очень вовремя пошел. Прямо у двери столкнулся с посыльным.

— От Канцлера-с, ваше благородие. Велели-с срочно.

Я взял черный конверт, едва подцепив между мизинцем и безымянным, кивнул на дверь, попросив помочь мне ее открыть, и зашел внутрь, с облегчением застав Зару все в той же позе за бумагами. Поставил ей чашку под нос, сложил на бумагу бутерброды стопкой и достал как венец из кармана сахар.

— Перекур, ты, небось, опять голодная? — отхлебнув из своего стакана, я развернул послание от Канцлера, гадая, неужели мне про пропажу сродника скажет? А нет. Приказ явиться на важное для расследования мероприятие. Я свернул бумагу и сунул в карман шинели. Хоть бы не выпала главное по пути.

— Дожуешь и одевайся. Нам надо в дамский салон, — велел я.

— Убили кого-то опять? — спросила она жуя.

— К счастью, нет пока. Платье надо купить тебе.

— Мне?! — переспросила она, округлив глаза, будто никогда платья не носила и оскорблена одним предложением.

— Ну не мне же. Я платьев не ношу. Нас приглашают на бал. Маскарад у нас вечером.

Твою ж дивизию, я-то обещался уже Алексееву на дыни, а тут вот. Ох и злой будет черт, припомнит мне еще как пить дать.

Глава 11

Зара

Меня нарядили на бал. Вернее, правильно было бы назвать это — упаковали… как редкую, сомнительную, вероятно, ядовитую зверушку, по ошибке выставленную на всеобщее обозрение. Причем зверушка всем своим видом намекала, что ей бы лучше в теплую нору, под одеялко и желательно с чем-нибудь съедобным, а не вот это вот всё: шнуровка, шпильки, чулки, перчатки и платье, у которого слоев было больше, чем в моей прежней жизни проблем. Но барышням, которым меня настоятельно всучил Волконский, явно было не до вкусняшек и тепла. Все чего они желали — быстрее ублажить господина моим видом и выдохнуть, отделавшись от изнаночницы.

— Не дыши, — сухо велела портниха, упираясь мне коленом в поясницу.

— А жить при этом можно? — прохрипела я.

— Это уж как бог на душу пошлет. Моя бы воля, я вас, демонов, всех бы назад, в Изнанку отправила, а то все лезете и лезете. Что ж вам дома-то не сидится?

Вот спасибо, добрая женщина, такой искренности я не слышала в этом мире примерно ни от кого! Хотя при всем при этом делала она свою работу отлично. На все деньги буквально расстаралась, и доставшееся мне платье было невозможно красивым! Даже я, человек, в прошлой жизни выбирающий одежду по принципу "не мнется, не жмет, можно стирать в машинке", не могла этого отрицать. Бордово-черное, глубокого насыщенного цвета, оно струилось плотным бархатом, расшитым золотой нитью так тонко, будто по ткани пустили живые искры. Узоры расходились от груди к талии завитками пламени, а юбка падала тяжелыми складками, черными в глубине и бордовыми там, где на нее попадал свет. Подол, стоило мне сделать шаг, мягко шуршал, открывая такую же золотую вышивку на нижней юбке. Красиво, богато и… убийственно неудобно!

Волосы мне собрали в высокую прическу, открыв при этом шею, только вот закололи шпильками так, что голова стала точно как подушечка для иголок! Я уже во всех красках представляла головную боль к вечеру, а они, садистки, еще и длинное страусиное перо в прическу вплели! Хотя оно было красивое, да. Черное у основания и темно-бордовое к кончику, с тонкой золотой нитью, обмотанной вокруг стержня. Перо покачивалось при каждом движении и, конечно же, добавляло вес во всю эту конструкцию!

Финальным аккордом стала маска. Хорошо хоть она была тонкой и кружевной, закрывающей лишь верхнюю половину лица, оставляя губы открытыми, и держалась на почти невидимых лентах.

— Ну что, принимай работу, — портниха крутанула постамент, и в зеркале я увидела не себя.

Бледная кожа и слишком яркие глаза. Острые скулы с подчеркнутой всеми способами тонкой шеей. Чужая красота, которой хотелось не любоваться, а отойти на шаг.

— Вот, теперь хоть будешь выглядеть достойно рядом с ведьмаком, — сообщила портниха, поправляя мне перчатку, и тут же пренебрежительно добавила: — Уж лучше б куртизанку поволок в самом деле, тьфу ты… Все, иди к хозяину. — Ну точно собаке приказ отдала…

— Спасибо за вашу работу, — очень надеюсь надменно выдала я и пошла к лестнице.

Волконский ждал внизу, и мне пришлось спускаться, придерживая юбку двумя руками, чтоб кубарем не скатиться ему под ноги.

Дмитрий стоял у двери в парадной форме, и как же она ему все-таки шла! Невероятно! Н-да, сразу вспомнились наставления бабули из серии: красивый мужик — горе в семье.

Я остановилась на последней ступеньке, потому что эта мысль родилась в моей голове совершенно не к месту и не вовремя! С каких это пор я вижу в нем мужчину? До этого он был для меня просто ведьмаком, который тягает меня по Петербургу и вечно смотрит так, будто я приложение к делу. Или как к собаке, возможно, относился. Как та портниха. Нужно заботиться, кормить, держать в тепле… Да, собственно, и я сама не представляла как-то свое положение иначе. И тут — получите…

Тем временем Дмитрий поднял взгляд. От этого его взгляда по моей коже прошелся ровный строй мурашек, ероша стянутые волосы на затылке, сейчас он точно сделает мне комплимент и я растаю оконча…

— Пойдет, — вынес свой вердикт Волконский.

— Э? — не очень умно выдала я. — Пойдет?

— Ну да. Случаю соответствует.

— Дмитрий Алексеевич, а сейчас, между прочим, мог бы прозвучать комплимент.

Не надо было этого говорить! Потому что в лице его что-то поменялось на секундочку, а потом снова стало как было, и Волконский по-армейски выдал четкое:

— Не мог.

— Потому что я сродница? — было очень обидно, если честно. Потому что я-то девочка! Ну то есть не сродница. То есть они-то да. А я-то не она. И я хотела слышать вот это простое "красиво". И чтобы восхищение в глазах.

Дурочка, да?

— Потому что мы на задании, а не на свидании, — бездушно напомнил ведьмак и снисходительно протянул руку. — Давай, я жду.

— Что?

— Мы едем на бал, Зара. Руку давай, я все же твой кавалер на вечер для остальных гостей.

Тихо выдохнув, я подала ему ладонь.

— На балу, — произнес он, уже ведя меня к выходу, — не отходить от меня.

— Да, хорошо.

— Не говорить лишнего.

— А… что считать лишним?

— Абсолютно все, о чем осведомлена.

— Замечательно. То есть мне просто стоять и красиво молчать?

— По возможности.

— А если меня спросят что-то?

Дмитрий остановился у двери. Слуга подал ему перчатки и плащ, но Волконский не сразу их взял.

— Я представлю тебя как своего сродника, так что у тебя точно никто ничего не спросит, поверь. Даже будут избегать.

— Возможно, в таком случае, — я замялась, представив на минуточку, что мне предстоит пережить. Все точно будут пялиться, и будет благом, если шептаться по углам, а не нагло обсуждать меня же в лицо, вернее при мне, как будто я пустое место. Питомец, вот кто я. — Возможно, мне стоило бы остаться дома? Я тихонечко бы посидела, что-то прочитала…

— У нас три убитых ведьмака, один пропавший сродник, выжженные контуры и убийца, который выбирает жертв из высшего сословия. Нет, Зара, ты бы не сидела дома одна. И каким бы незавидным ни казалось твое положение, прости, но вместе с тем у тебя будут открыты перспективы смотреть и слушать. Сродников мало кто учитывает на таких мероприятиях. Тебя так тем более — по городу уже давно пошла молва о твоем уровне, вернее его отсутствии. Это значит, ты не представляешь угрозы. Безопасная.

Почему-то именно последнее слово задело сильнее всего.

— Поняла.

— Это не…

— Не унижение? — подсказала я.

— Не то, как я к тебе отношусь. — Фраза была брошена совершенно ровно, без вложенной в нее хотя бы какой-то эмоции. Но почему-то от этого стало теплее на сердце.

— Ладно, буду вашей пронырливой собачонкой сегодня.

— Ты не… — он поморщился, но слов так и не подобрал. Какой-то неловкий на слова мужик мне попался. Приказной.

— Все, все, — я выдохнула, потеряв всякую надежду на комплимент, и кивнула решительно. Скорее себе, чтобы подбодрить. Мой Волконский был спокоен как Дубровский из шутки про Машу. Мне б такие нервы, конечно. — Я поняла, будет исполнено как велено. Поехали…

***

Бал давали у Дубовских (чтоб их).

Мне это, конечно же, ни о чем не говорило, кроме того, что эти богатеи заняли приличную часть города своим имением! Ворота карета давно миновала, а мы все ехали и ехали по подъездной аллее, и только издали стали виднеться светящиеся ярким светом окна.

— Ого! У них фонтан работает, — прошептала я, уставившись на журчащую воду. На минуточку, на дворе март! Там, за коваными воротами Петербург тонул в грязном снегу, ветер норовил забраться под юбки каждой горожанке и выстудить неназываемое в приличном обществе, а у них, посмотрите, во внутреннем дворе фонтан, в котором тонкие струи воды поднимались вверх и не замерзали, потому что над ними дрожала золотая сетка магического тепла.

— Вижу, — даже не взглянув, ответил Волконский.

— Зимой же!

— Сейчас весна, Зара.

— Ага, еще колючее и стуже, чем сама зима.

— Не стоит таращиться как на диковинку.

— Я не таращусь, а просто культурно… эм… поражаюсь.

Он склонился чуть ближе, как раз в момент, когда карета наехала на кочку, и его губы коснулись моего виска:

— Тоже не надо, здесь это примут за провинциальность.

— Сплошные условности на ровном месте! — его близость почему-то смущала, и шепот этот на ухо…

— Так и живем, да, — он как раз занял привычное место перед тем, как карета остановилась. — Приехали.

Внутри особняк сиял магическими огнями, гроздьями свисавшими под потолком. Они плавали в воздухе, медленно меняли оттенки: золото, белое пламя, теплый янтарь, розоватый отблеск заката. Я пусть и старалась не вертеть головой и не показывать любопытства, но удержаться было очень и очень трудно! То и дело хотелось задрать голову и уставиться на диковинку. Интересно, есть какой-то алгоритм или они меняют цвета совершенно беспорядочно? Дмитрий легонько сжал мои пальчики, покоящиеся у него на локте. Что-то хотел мне сказать, но я не поняла ничегошеньки.

— Мм?

Вместо Волконского откуда-то сбоку произнесли громогласно:

— Ведьмак шестого ранга, капитан Тайной Канцелярии, князь Дмитрий Алексеевич Волконский с… — распорядитель запнулся, его брови полезли, кажется, на затылок. Они все поднимались и поднимались, пока он переводил взгляд с карточки на меня, потом опять на Волконского. Дмитрий невозмутимо кивнул, подбадривая, и тот наконец-то добавил: — со сродником.

Зал смолк так, словно кто-то тумблер рубанул! Все обернулись к нам, и смотрели, конечно же, не на моего ведьмака. Они рассматривали меня!

— Волконский взял сродника? — выдала женщина в серебристой маске достаточно громко, чтобы услышали не только мы, но и, вероятно, покойники в фамильном склепе Дубовских.

— Эту? — отозвался кто-то. — Но она же…

— Дикая?

— Кажется, даже не первого Круга.

— Не может быть. После Азратэллы-то?

Я почувствовала, как на имени прошлой сродницы Волконский напрягся. Мне хотелось посмотреть на него и понять, что он сейчас чувствует. Мог ли он вообще что-то чувствовать — не просто к напарнице, а к существу с другой стороны? И впервые мне стало любопытно, какой же была эта Азратэлла, раз о ней даже высший свет Петербурга судачит в таком ключе…

Тем временем Дмитрий вел меня через зал, постоянно останавливаясь и здороваясь с кем-то, и неизменно представляя меня гостям. В ответ я получала взгляды, будто Волконский притащил опасную тварь Изнанки без намордника, хотя с чего бы, раз бродяжка и пустышка…

— Очаровательна, — внезапно, сломав шаблон прошлых высказываний, вынесла свой вердикт очередная матрона, чьи глаза за золотой маской были острыми булавками не меньше. — Такая тонкая, почти прозрачная, не то что…

Дмитрий кашлянул, и графиня наконец-то соизволила на него взглянуть.

— Вам что ли подать масло для горла, князь? Как будто раньше не жаловались на здоровье.

— Вы как всегда проницательны. И я всегда поражался вашей памяти, графиня. Помнить, у кого что болит…

— Сочту за комплимент, — она сверкнула глазами, ничуть не смутившись намеку, и прищурившись вновь глянула на меня. — В отличие от других гостей на этом балу меня всегда интересовали сродники, милочка. И я не прочь поболтать в свободную минутку. Если взгляды и шепотки в этом террариуме вас уж слишком утомят, приходите.

— Спасибо, — кротко поблагодарила я и вцепилась в локоть уже спешащего подальше от графини Волконского.

— Вот это ее напутствие — мимо ушей и внимания, Зара. Не разговаривай с графиней Оболенской без крайней, — он специально сделал упор на последнем слове, — необходимости.

— Почему?

— Она любит коллекционировать редкости.

— Людей? — ляпнула я, и тут же сама поняла, что вряд ли кто-то здесь меня за человека вообще считает. — В смысле сродников.

— Секреты, тайны, компромат.

— А я редкость?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Да.

Сердце почему-то пропустило удар. Дурочка ты, Зара, как есть, а не редкость. Миры разные, а глупое девичье сердце все так же реагирует на мужское внимание, хоть живешь ты среди технического прогресса, хоть на лошадях ездишь и плюешься лавой.

Тем временем музыка стала громче, и по залу прошелся дружный шелест дамских юбок. Пары стали выходить в центр. Мужчины кланялись, женщины протягивали руки. Магические огни под потолком опустились ниже и стали чуть более приглушенными.

Я облегченно выдохнула.

— Ну слава богу, сейчас они будут танцевать, и мы сможем стоять у стеночки, как приличные подозрительные личности.

Дмитрий повернулся ко мне.

— Нет.

— Что — нет?

— Мы тоже будем танцевать.

Я уставилась на него.

— Простите?

— Нас слишком внимательно рассматривают. Если мы будем стоять в стороне, это привлечет еще больше внимания.

— А если я отдавлю вам ноги?

— Переживу.

— А если я упаду?

— Поймаю.

— Но… это вы сейчас так уверенно говорите. Я вообще не умею вот в это все: реверансы, танцы, кадриль вашу…

— Сейчас будет полонез. — Он уже протянул руку.

— Чтоб вы знали, звучит для меня как самое изощренное ругательство! — я неловко протянула ему свою ладонь. — Все, что я знаю про балы, так это, что есть некая очередность танцев, бальные записные книжечки и еще куча всяких условностей.

— Я поведу, Зара. В танцах имеется регламент, верно. Хорошая новость в том, что карне, та самая бальная книжечка, тебе не понадобится.

— Потому что у меня ее нет? Сродникам не положено?

Волконский кивнул.

— Ясно. Хоть в чем-то хорошая новость! Ноги кавалеров будут спасены, — я бросила взгляд на носки его начищенных сапог, — кроме ваших, разумеется. И что, на что делаем заход? — перед нами уже начали выстраиваться пары.

Дмитрий едва заметно усмехнулся, но в глазах промелькнула до сегодня незнакомая мне эмоция. То ли насмешка, то ли странное одобрение моей разговорчивости и строптивости. Его пальцы, обтянутые безупречно белой перчаткой, сомкнулись на моей ладони.

— Полонез — не танец, Зара. Скорее его можно назвать прогулкой с претензией, — негромко произнес ведьмак, слегка потянув меня на себя, чтобы я встала по правую руку. — Идеальное прикрытие для тех, кто хочет рассмотреть всех присутствующих, не свернув шеи.

— Прогулка? — я скептически оглядела огромную залу, где пары выстраивались в бесконечную колонну. — С таким количеством свидетелей это больше похоже на следственный эксперимент.

— В какой-то мере так и есть. Поразительно, — он нахмурился, — никогда не смотрел на полонез в таком ключе, но право, весьма подходит! Поэтому действуем как если бы это он и был: смотришь прямо перед собой, держишь спину так, будто в корсет зашит фамильный клинок. И не смей считать шаги…

— Откуда вы знали, что именно это я и собиралась делать?

— Все так делают и выдают себя на первом же балу. Музыка сама тебя поведет. А если начать считать — легко сбиться. Главное — не останавливайся и следуй за вереницей гостей.

Гостей была тьма. И от них в голове тоже тьма. Страшная круговерть. Я и лиц-то не вспомню утром. Какой тут следственный эксперимент и очная ставка. Я смотрела детективы по телеку. Там надо детали помнить, голоса. Да тут и свой забудешь!

— А если мне вдруг захочется свернуть в сторону буфета? — Я нервно поправила край юбки, в приглушенном свете магических огней она казалась живой, переливающейся массой. — Там явно сейчас уютнее, чем здесь.

— Тогда нам придется импровизировать, а высший свет не прощает импровизации в таких закостенелых социальных ритуалах как бал, — Дмитрий наклонился к моему уху. — Сейчас мы просто пойдем вперед. На самом деле проще простого, никаких тебе прыжков и кадрильных кренделей. Просто плавный и торжественный шаг.

— То есть мы сейчас заявим всем: посмотрите, какая здесь подозрительная личность, но зато как грациозно она переставляет ноги? — буркнула я, чувствуя, как под взглядами дам в бриллиантах и теплом от дыхания, склоненного к моей шее Дмитрия, кожа начинает чесаться, словно от невидимой пыли.

— Именно. Кстати, постарайся не плеваться лавой, даже метафорически. Здесь ценят лед, а не пламя. Дубровский из дома холодной воды. У них со стихией огня очень тяжелые отношения еще со времен попыток революции и переворота. Не удивлюсь, если в стенах вшито что-то против любого вида пламени. Не хочу, чтобы ты побила рекорд всех моих сродников и сгорела на вторые же сутки.

Глава 12

Полонез, к моему величайшему удивлению и вместе с тем облегчению, оказался именно тем, чем его назвал Дмитрий — напыщенной, донельзя торжественной прогулкой по огромному залу.

Мы просто шли, чеканя шаг под ритмичную музыку оркестра, скрытого где-то на верхних галереях. Я старалась дышать через раз, чтобы корсет не треснул по швам, и неотрывно смотрела перед собой, молясь всем известным богам, чтобы не наступить на подол пусть и роскошного, но убийственно тяжелого платья! И мне в какой-то момент даже стало казаться, что я, благодаря всем богам всех миров разом, справляюсь. Бордовый бархат красиво шуршал по наборному паркету, золотые искры вышивки ловили свет плавающих под потолком магических огней, и я, подстроившись под шаг ведьмака как будто бы тоже сама гарцевала лошадкой…

Но… музыка внезапно изменила темп.

Тяжелая торжественность сменилась легким, кружащим ритмом. Скрипки взмыли вверх, виолончели подхватили глубоким томным гулом. Пары вокруг нас начали перестраиваться, образуя широкие круги.

— Что происходит? — прошипела я.

— А вот теперь мы будем танцевать, — ровным, почти приказным тоном произнес Волконский, поворачиваясь ко мне.

— Вы же сказали, что мы просто погуляем! — Я едва не споткнулась, панически округлив глаза за тонким кружевом маски.

— Полонез закончился, Зара. Если мы сейчас отойдем к стене, это вызовет вдвое больше шепотков, чем наше присутствие в центре зала, поверь. — Его правая рука, обтянутая безупречной белой перчаткой, легла мне на талию.

Жест был уверенным, властным и совершенно не допускающим возражений. Левой рукой он мягко, но крепко перехватил мою ладонь. От этого прикосновения, от жара его тела, пробивающегося даже сквозь плотные слои ткани, по моей спине пробежала стайка нервных мурашек.

— Я не умею, Дмитрий Алексеевич, — я продолжала шипеть развивая в себе навыки чревовещателя, отчаянно стараясь не шевелить губами слишком сильно, чтобы не привлекать внимание тех самых матрон с лорнетами и так сверлившими нас взглядами через увеличительные стекла. — Честное слово, оттопчу вам все ваши блестящие сапоги и вообще! Я ж… я ж… могу запутаться в этих юбках и рухнуть прямо в центр этого вашего следственного эксперимента!

Игнорируя все мои, весьма веские доводы, ведьмак тем временем сделал первый шаг, плавно увлекая меня за собой. Ага, конечно! Вернее, какой там! Тело мое дернулось, как у деревянной куклы, суставы словно заржавели от напряжения.

— Расслабься, Зара, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, сухой, спокойный и совершенно невозмутимый.

— Легко сказать! У меня вместо позвоночника сейчас стальной лом, а ноги деревянные, — честно призналась я.

Мы сделали поворот. Я запнулась, едва не наступив ему на носок, но Дмитрий неуловимым движением сместил центр тяжести, буквально перенося меня на нужное место.

— Если не может расслабиться тело, доверься резонансу, — произнес он, чуть склонив голову. Его дыхание коснулось моей открытой шеи, и перо в прическе качнулось в такт музыке.

— Резонансу? — я непонимающе заморгала. — А разве его можно использовать как-то иначе, кроме как в бою или по делу? Ну, я про то, что кроме как вливать в вас силу в темной подворотне мы можем что-то еще?

— Разумеется. — Губы Волконского изогнулись в короткой, едва заметной улыбке, но она мгновенно преобразила его строгое лицо. — Резонанс многогранен, и конечно же его можно использовать по-разному. Вот, как раз в танце, например. Передача импульса движения происходит раньше, чем ты успеваешь о нем подумать. — Он сделал небольшую паузу, обводя нас вокруг другой пары, и добавил тем же ровным, бесстрастным тоном, каким зачитывал сводки в Канцелярии: — И еще, поговаривают, в постели. Делает ощущения более яркими. Контакт разумов, эмоций и тел на уровне стихий.

На этот раз я по-настоящему споткнулась, едва не повиснув на его руке.

— О, — только и смогла выдавить, чувствуя, как кровь мгновенно приливает к щекам, затапливая лицо жарким румянцем. Вряд ли под тем клочком ткани, что на меня напялили как маску удасться его скрыть...

Поговаривают, да?

Я не рискнула спросить, откуда именно у него такие сведения. А возможно, он пробовал нечто подобное со своей предыдущей сродницей? С той самой Азратэллой, чье имя так благоговейно и с легким оттенком скандальности шептали гости в зале? Была ли она не просто его магическим партнером и инструментом для расследований? Делили ли они этот самый резонанс там, в уютной темноте его квартиры, сплетаясь так же тесно, как переплетались сейчас наши стихии?

И внезапно эта мысль, простая, в общем-то, и логичная мысль, вызвала во мне реакцию, которой я совершенно не ожидала!

Я что же… ревновала? Хоотя.. нет. Это было нечто более темное, густое и абсолютно неконтролируемое. Как будто на дне моей души проснулся древний, голодный зверь, недовольно рыкнувший в ответ на саму идею того, что этот мужчина мог принадлежать кому-то еще.

Мой.

Вот что шептал чужой,хищный и вместе с тем пугающе знакомый голос.

Мой ведьмак и моя сила.

Мне стало страшно от собственной реакции. Я попыталась отмахнуться от этого наваждения, прогнать его, как отгоняют назойливую муху, но выходило так себе.

— Сосредоточься, Зара, — благо, голос Дмитрия вырвал из пучины накатывающей тьмы. — Не думай о шагах, — по своему расценив мое молчание добавил он. — Думай обо мне.

Ха-ха, А Я ВОТ КАК РАЗ!

Я даже нервно хихикнула, но он посмотрел строго и продолжил:

— Откройся связи, позволь моей магии направлять твою. Тебе не нужно отдавать силу, просто позволить ей течь вместе с моей.

Я судорожно выдохнула, цепляясь за его слова, как утопающий за спасательный круг. Пытаясь отвлечься от дурных, ревнивых мыслей, прислушалась к тому, что происходило внутри. Там, где-то под ребрами, спала слабая, едва ли дотягивающая до первого уровня искра. Я потянулась к ней, мысленно разрешая ей откликнуться на ледяное, спокойное присутствие магии Волконского и… Это произошло почти мгновенно! Словно невидимая нить натянулась между нами. Я почувствовала холод, тот самый, зимний студеный холод его стихии, но он не обжигал и не колол, наоборот, окутывал и вел за собой.

Наш танец изменился. Мои ноги, еще секунду назад казавшиеся пудовыми гирями, вдруг обрели невесомость. Я больше не считала такты и не потела от каждого неправильного шага, от угрозы наступить или на подол или ему на ноги. Теперь я просто знала, куда Волконский шагнет в следующее мгновение и тело откликалось на его намерения до того, как его мышцы приходили в движение. Следуя его голосу в своей голове, сливаясь с его магическим ритмом, я действительно стала кем-то вроде послушной марионетки на серебряных нитях его магии. Но, странное дело, в этом всем не было унижения, чувства подчинения или чего-то такого, это была… гармония, да… пожалуй, самое удивительно и точное слово.

Мы кружились среди десятков пар, ни разу никого не задев! Подол моего платья взметал невидимые вихри, я отклонялась назад, опираясь на его сильную руку, и возвращалась, ведомая единым дыханием. Это было так красиво, так плавно, что я на мгновение забыла и о страшных убийствах, и о своей непонятной природе, попаданстве, и о надменных лицах аристократов пока мой взгляд не мазнул по толпе у противоположной стены.

Среди блестящих мундиров, расшитых камнями лифов и калейдоскопа масок, я увидела ЕГО.

Мужчина стоял у колонны, наполовину скрытый тенью от тяжелой бархатной портьеры. На нем не было маски. Лицо узкое, хищное, с неестественно бледной кожей и глазами, в которых плескалась не человеческая праздная скука или любопытство, а что-то… ужасное.

Я споткнулась, и на этот раз никакой резонанс не смог сгладить сбоя. Дмитрий мгновенно напрягся, поддерживая меня за талию чуть крепче.

— Зара?

Я не ответила, продолжая смотреть на незнакомца, и с каждой секундой в моей голове нарастала пульсирующая, давящая боль. Я ведь знала этого человека. Или… не человека? Да… абсолютно точно,я знала его, мне доволсь видеть как эта бледная кожа покрывается испариной, а глаза расширяются от ужаса.

Но вместе с узнаванием, которое так и не оформилось в конкретное имя, пришло нечто иное.

Голод.

Он ударил меня под дых с такой силой, что я едва не согнулась пополам прямо посреди бального зала. Это не было похоже на то урчание в животе, мучившее меня вчера перед походом в мертвецкую.

Это была всепоглощающая, первобытная, звериная жажда!

Меня затошнило от ее интенсивности настолько, что воздух вокруг внезапно запах кровью, озоном и чужой, сладкой магией. Я видела магические контуры людей вокруг — они светились тонкими нитями, как сосуды на просвет, и все мое существо вдруг страстно, до боли в суставах захотело вскрыть их, выпить, поглотить!

А затем заныли зубы.

Боль в челюсти стала невыносимой, верхние клыки вдруг начало дергать, словно кто-то щипцами тянул их, желая удлиннить или вырвать. Вкус крови, железистый и горячий, заполнил рот. Я прикусила губу, чувствуя, как острые края прорезаются сквозь эмаль, удлиняясь, требуя плоти. На меня накатила паника, черная и липкая. Я схожу с ума! Превращаюсь в монстра прямо здесь, на глазах у всех этих людей!

— Дмитрий… — пролепетала я, цепляясь побелевшими пальцами в его плечо. Голос сорвался на жалкий, прерывистый хрип. — Пожалуйста…

— Что случилось? — он мгновенно сориентировался, тем временем продолжая плавно двигаться, чтобы не создавать суеты и не привлекать лишнего внимания. Его глаза мгновенно просканировали толпу. — Кого ты увидела?

— Я… я не помню, — меня затрясло. Ноги подкашивались, желудок скручивало болезненными спазмами. — Там был… кто-то. Я его знаю, но не помню. Дима, мне плохо… так плохо. Спаси меня… пожалуйста, уведи меня отсюда…

ЗУбы застучали и я едва сдерживалась, чтобы не завыть от того, как разрывало десны. Резонанс, секунду назад даривший покой, теперь передавал Волконскому весь мой животный ужас. Я чувствовала, как он напрягся, уловив эту волну чужеродной, пугающей эмоции.

Волконский не задавая вопосов, одним слитным, безупречно рассчитанным движением развернул нас и, продолжая делать вид, что это часть танцевального па, стремительно вывел нас из центра зала к высоким двустворчатым дверям. Мы скользнули за тяжелую портьеру где музыка сразу стала глуше.

Это был широкий балкон, скорее даже крытая зимняя терраса, превращенная в настоящую оранжерею. В воздухе пахло влажной землей, цветущими орхидеями и морозной свежестью, пробивающейся сквозь щели высоких окон. Своды мясистых пальмовых листьев скрывали нас от любопытных глаз, создавая иллюзию абсолютного уединения.

Дмитрий отпустил мою талию, но я едва не рухнула на мраморный пол.

— Зара. Посмотри на меня. — Он тут же подхватил меня за плечи, встряхивая. — Что с тобой происходит? Отрава? Магическое воздействие? Отвечай!

Он что-то говорил еще, его губы двигались, слова были резкими, требовательными, но я его не слышала. Звук его голоса тонул в глухом реве крови в моих ушах, в то время как тело горело. Голод, скрутивший внутренности, теперь приобрел вектор. Он переключился с далекого незнакомца на того, кто был рядом.

На Дмитрия.

Его магия резонировала со мной, билась в нашей связке, дразня, призывая, предлагая утолить жажду. Клыки ныли так, что по щекам покатились горячие слезы. Голодная сущность билась внутри, ломая ребра, требуя выпустить ее наружу и забрать то, что по праву сильного должно принадлежать мне.

Я не хотела делать ему больно и боялась себя больше, чем смерти. Но инстинкт выживания, инстинкт хищника оказался сильнее рассудка.

— Прости… — всхлипнула я, запрокидывая голову. Мои руки, дрожащие, потерявшие всякий стыд, скользнули по жесткой ткани его мундира вверх, отчаянно хватаясь за лацканы. — Прости меня, Дима. Кажется… кажется, я знаю, как себе помочь.

Я не дала ему времени на осмысление этих слов, рванула вперед, вставая на мыски туфель, впиваясь пальцами в его волосы на затылке, и прижалась к его губам своими.

О, нет, это точно был не поцелуй из любовных романов. Это было столкновение! Мои удлинившиеся клыки царапнули его нижнюю губу, я почувствовала солоноватый привкус его крови, и этот крошечный импульс сработал как детонатор. Голод внутри меня взревел, но вместо того, чтобы пожирать его стихию, уничтожая контуры, моя магия — белый, обжигающе-чистый пепел, хлынула в наш резонанс, смешиваясь с его льдом.

Дмитрий окаменел. На какую-то долю секунды его тело стало абсолютно жестким, словно высеченным из мрамора. Ведьмак, привыкший контролировать всё, привыкший к безусловному подчинению и дистанции, оказался совершенно не готов к такому отчаянному, дикому нападению своей «пустышки». Его руки, лежавшие на моих плечах, судорожно сжались, возможно, собираясь оттолкнуть, сбросить меня, как опасное наваждение… Но он не оттолкнул.

В следующее мгновение шок сменился чем-то иным. Искра, проскочившая между нами от смешения крови и стихий, вспыхнула сверхновой. Лед дрогнул, треснул, обнажая под своей холодной поверхностью кипящую, сдавленную годами одиночества бездну.

Его руки внезапно скользнули с моих плеч вниз, с пугающей силой обхватили талию и рывком впечатали меня в свое тело. Поцелуй перестал быть моим нападением, он перехватил инициативу с такой властной, сокрушительной яростью, что у меня перехватило дыхание. Н-да, пожалуй, это была битва, в которой никто не собирался уступать. Его губы сминали мои с грубой, отчаянной жадностью, язык вторгся в мой рот, сплетаясь с моим, делясь своим вкусом — горьким кофе, морозным ветром и мужской, непреклонной властью.

Боль в челюсти исчезла и паника растворилась. Голод, мучивший меня, не исчез, нет, но он трансформировался! Теперь это была жажда не магической смерти, а его самого: прикосновений, запаха, вкуса. Я задыхалась от интенсивности того, что происходило. Резонанс между нами ревел, как горный водопад, смывая барьеры. Мы больше не были следователем Канцелярии и его послушной, ущербной тварью. Мы были двумя стихиями, столкнувшимися в замкнутом пространстве.

Пепел и лед. Огонь и сталь.

Я застонала прямо ему в губы, мои пальцы зарылись в его волосы, разрушая строгую укладку, а его ладонь скользнула по изгибу моей спины, сминая дорогой бархат платья, прижимая меня так тесно, что я чувствовала бешеный, рваный стук его сердца. Это было так чувственно, так глубоко и так неправильно, что грани реальности стерлись. Весь мир сузился до этого темного балкона, до шума воды в фонтане внизу и до его губ, сжигающих меня заживо, доказывая, что резонанс наверняка не только связь для боя.

Милые, прросим пардонить за пока что более редкую выглав. У нас случилось весеннее обострение. На самом деле разом обе наши семьи заболели. Вычухиваемся потихоньку. Но, вместе с тем хотим сказать вам большое спасибо, за отсутствие негатива в комментариях и за терпеливое ожидание. Это очень и очень ценно! Мы в свою очередь постараемся наверстать упущенное. Кстати, красивый визуал нашей целующейся пары можно посмотреть в графе дополнительные материалы в карточке книги. Там много еще чего интересного есть. Как вам вообще глава? Поделитесь в комментариях. И, как думаете, что будет дальше? Совсем скоро будет проведен первый подсчет медалек по мобу. Напоминаем, что их можно зарабатывать не только у нас, но и у других участников моба. Уверены, вам точно придутся по душе многие истории, да и призы будут клевые, обещаем)

Глава 13

Словно преодолевая вязкое сопротивление самой материи пространства, стоило Дмитрию отстранился с каким-то совершенно невозможным и будоражащим глухим рычанием, я почувствовала, как по разгоряченной коже пробежал холод. Резонанс, только что бушевавший в наших венах вдруг стих, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Будто из меня вырвали часть души, выдернули с корнем, оставив лишь кровоточащую рану.

Мои губы припухшие и зацелованные горели, а вкус его крови на языке казался самым правильным, самым необходимым во всей этой проклятой Вселенной. Я жадно сглотнула этот медный, терпкий привкус, и что-то во мне наконец-то угомонилось, перестав рвать когтями сознание. Голод отступил, убаюканный чужой силой.

Дмитрий смотрел на меня так, словно видел впервые. Его зрачки, расширенные до предела, почти полностью затопили серую радужку, превращая глаза в два бездонных, черных колодца. Он тяжело, рвано дышал, грудь в строгом мундире вздымалась, и я видела, как перекатываются желваки на его острых скулах. В этом взгляде было всё: ледяная ярость, удивление и что-то ещё… первобытное, чего он сам в себе, видимо, не ожидал. Еще бы, человек абсолютного, маниакального контроля, только что позволил себе потерять его. Позволил мне сломать свои барьеры или не верил, что кто-то вообще может это сделать?

Я хотела что-то сказать. Оправдаться? Или потребовать продолжения?

А может спросить, как нам быть дальше? Мой мозг лихорадочно искал ответы, пытался выстроить защиту, объяснить случившееся стрессом, магическим выбросом, чем угодно, лишь бы не признавать пугающую истину… Мне понравилось и я хотела большего!

— Мне… — начала я и тут же заткнулась, охнув. Внезапно мир, замерший для нас на эти несколько мгновений, взорвался оглушительным, истошным, совершенно диким криком! Высокий, вибрирующий на грани ультразвука, прорезающий приглушенную музыку оркестра и громкий смех сотни гостей, он не был похож на те жеманные, наигранные визги, наполнявшие зал, это был звук запредельного ужаса! — Что происходит? — вместо обьяснений я перешла на затравленный шепот.

Дмитрий не успел ответить, потому что следом за криком послышался грохот. Казалось, тысячи осколков хрусталя рухнули прямо на паркет бальной залы. Потом, буквально на пару секунд воцарилась гробовая тишина, после которой огромный дворец захлебнулся в нарастающей, неконтролируемой панике.

Волконский преобразился мгновенно. Маска безупречного, безжалостного следователя Канцелярии вновь приросла к бледному лицу намертво. Он выпрямился, одернул мундир жестким, механическим жестом.

— Поправь свою маску, — приказал ведьмак, совершенно безэмоционально. — И не отходи от меня ни на шаг.

Я стояла, прислонившись к мраморной балюстраде, все еще тяжело дыша, и мои пальцы никак не хотели слушаться.

— Дмит… — начала я, но он оборвал меня ледяным взглядом.

— Если почувствуешь еще раз… такое, — процедил он, понизив голос, — сожми крепко мою руку. Сейчас мы выйдем туда, и ты будешь идеальной, безликой пустышкой. Поняла?

Я судорожно кивнула, стараясь не слишком фиксироваться на том, как пренебрежительно он выплюнул это свое “такое” определив им наш поцелуй. Мы вышли с балкона и откинув тяжелую портьеру моментально попали в филиал преисподней!

Оркестранты побросали инструменты в партере, и оставленная кем-то виолончель еще издавала низкий, тягучий стон, словно оплакивая происходящее. Гости в панике метались по огромному залу, давя друг друга, топча дорогие шлейфы и оброненные веера. Аристократы, еще минуту назад обсуждавшие искусство и политику с надменными лицами, превратились в обезумевшее стадо. Они цеплялись расшитыми камзолами за тяжелые рамы зеркал, отталкивали дам, рвались к широким двустворчатым дверям.

— Какой ужас… — просипела я, едва проталкивая слова через сведенное в спазме горло. Обоняние отчего-то обострилось и я с легкостью могла разложить на запахи ставший спертым воздух. Он к моменту нашего появления пропитался удушливо-сладкими духами, по́том и резким, ни с чем не сравнимым металлическим ароматом свежей, горячей крови.

— В сторону! — рявкнул Дмитрий.

Толпа перед нами расступилась и не потому, что в этом хаосе кто-то узнал лицо высокопоставленного следователя. Нет. Просто магия Волконского сейчас фонила такой сокрушительной, подавляющей мощью, что даже абсолютно нечувствительные к силе люди ощущали физическое давление. Воздух вокруг него искрился от мороза, по паркету поползла тонкая паутина инея. Он шел сквозь обезумевшую толпу, как ледокол, который взламывает хрупкий весенний лед.

Я семенила следом за ним не к главному выходу, куда ломилась основная масса гостей, а в противоположную сторону — к Малой Галерее. Это был узкий боковой зал, как оказалось позже, там выставляли редкие коллекции фарфора императорской семьи, а в этот вечер были накрыты фуршетные столы с легкими закусками и пирамидами из бокалов. Именно оттуда тянулся этот невидимый, пульсирующий шлейф темной силы, от которого меня начало тошнить чем ближе мы подходили.

У высоких дверей, ведущих в галерею, уже стояли дворцовые гвардейцы. Трое мужчин в парадной форме были бледны, как меловые статуи. Один из них, совсем еще мальчишка с пушком над верхней губой, согнулся пополам, прижимая скомканный батистовый платок ко рту. Его глаза поверх ткани были широко распахнуты и полны непролитых слез ужаса.

— Господин дознаватель… — прохрипел старший офицер, узнав Волконского, он попытался преградить путь, подняв дрожащую руку. — Мы оцепили периметр… Ваше Сиятельство, туда нельзя. Там… там нечего спасать...

Дмитрий даже не замедлил шаг. Он молча отстранил офицера плечом с такой силой, что тот отлетел к косяку, и распахнул двери. Я последовала за своим ведьмаком, чувствуя, как внутри снова заворочалась моя проклятая сущность. Ни дать ни взять симбиот! Похлеще, чем у Эдди Брокка, честное слово!

Сделав пару шагов, я уткнулась в спину Волконского и наконец-то рискнула выглянуть из-за его плеча.

На длинном центральном столе, среди перевернутых серебряных блюд, рассыпанного по скатерти засахаренного миндаля и залитого дорогим шампанским шелка, лежала жертва.

Молодая женщина… погодите, а ведь я видела ее около часа назад. Как же ее имя… Далия Ренн, точно! Графиня из младшей ветви. Она стояла у колонны, звонко смеялась в окружении кавалеров и презрительно фыркала в мою сторону, обмахиваясь веером из страусиных перьев. Ее платье цвета молодой весенней зелени, расшитое мелким жемчугом, казалось мне верхом изящества, теперь же этот роскошный шелк пропитался густым, темным багрянцем. Девушка лежала на спине, раскинув руки. Ее маска–бабочка валялась на полу, растоптанная чьим-то каблуком. Глаза Далии остекленело смотрели в расписной потолок с фресками ангелов.

Уже успев увидеть несколько трупов, а так же имея шанс вдоволь рассмотреть карточки с места убийств я не испугалась. Для меня самым страшным был узор выходящий за пределы ее бледной кожи. Кровь из дертвы не просто вытекала… она как будто была живой! Я видела, как густые капли сплетаются в тончайшие, геометрически выверенные линии, тянущиеся от шеи к обнаженным ключицам, затем оплетают грудную клетку поверх разорванного корсета и уходят дальше, на белую скатерть. Кровь впитывалась в ткань, но не расплывалась бесформенным пятном, а формировала сложную, многослойную вязь рун.

Эти странные, магнетически притягательные и жуткие одновременно линиии мерцали приглушенным, пульсирующим светом, который резонировал с чем-то в моих собственных жилах. Каждый такт этого свечения отдавался ударом в висках.

— Еще теплая, — голос Дмитрия прозвучал странно глухо, словно из-под толщи воды.

Он стоял над телом, не касаясь краев стола, проверив жертву тут же заложил руки за спину в своей излюбленной позе. Я видела, чтг его пальцы, затянутые в белоснежные перчатки, сжаты в кулаки с такой силой, что сквозь ткань проступали костяшки.

— Убийца ушел секунды назад. Буквально растворился в этой толпе, воспользовавшись хаосом, — произнес он, и его аналитический ум, несомненно, уже просчитывал векторы отхода.

Волконский медленно провел рукой над истерзанным телом, не касаясь его. Синее, морозное сияние опустилось на стол и столкнулось с фиолетовым светом кровавого узора.

По залу разнесся сухой, невероятно неприятный треск. Звук был таким, словно кто-то ломал толстые кости у самого моего уха. Магия Волконского осыпалась, не в силах пробиться сквозь структуру чужого ритуала.

— Видишь это, Зара? — спросил он, не оборачиваясь ко мне.

— Вижу… — прошептала я. — Это… смахивает на те же узоры, та схема, похоже что она почти закончена, если соединить с предыдущими…

Мои глаза невольно следили за изгибами линий, начерченных кровью графини. В голове зашумело. Накатило состояние транса, похожее на то, что я испытывала, погружаясь в память прежней владелицы этого тела. Я видела не кровь, не плоть, не мертвую Далию. Мне казалось, что я вижу структуру…, да это же структура разрыва!

Мир вокруг меня начал стремительно тускнеть. Золото рам, блеск люстр, цвет платья — все выцветало, становясь монохромным, серым фоном, оставляя лишь этот сияющий, кровоточащий и пульсирующий чертеж.

— Что ж, – заметил Дмитрий в своей спокойной, четкой манере, — теперь мы хотя бы знаем наверняка, что перед нами не серийный маньяк, это ритуалист высшего порядка. И, если мы правильно считали контур, ему нужен еще один, чтобы замкнуть круг к Изначальному Разлому. Кто-то решил, что этот мир слишком застоялся в своем благополучии, и хочет впустить сюда Изнанку.

Я сделала шаг вперед, словно ведомая невидимой, стальной нитью. Узор на теле девушки как будто бы пел. Я буквально слышала эту вибрацию в своих костях. Мои губы сами собой зашевелились, и с них сорвалось нечто непохожее на человеческую речь.

— Аэест шаа-рри ма-даах… — выдохнула я, не узнавая собственного голоса.

Слова ощущались на языке как обжигающе-горячая зола. Я не могла ответить, откуда их знаю, но смысл всплывал из глубин сознания, как раздувшийся утопленник на поверхность черного озера.

— Песнь Разрыва, — пролепетала я, все еще находясь в полутрансе, глядя на пульсирующую кровь. — Это фрагмент Песни Разрыва. Когда последний контур будет вписан и замкнется, песня зазвучит в полную силу в пространстве. И ткань реальности просто… лопнет, как перетянутый холст.

Я почувствовала на своем плече тяжелую, жесткую руку Волконского. Он встряхнул меня так сильно, что у меня клацнули зубы.

— Откуда ты знаешь это наречие? — Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Голос был тихим, но в нем плескалась такая концентрация угрозы, что у меня моментально подкосились ноги. — Отвечай, Зара. Это древнейший язык Изнанки. На нем не говорят уже тысячи лет. Даже в самых секретных, закрытых архивах Имперской Канцелярии сохранились лишь жалкие обрывки, лучшие лингвисты и архимаги не могут расшифровать их веками, а ты шепчешь это сейчас так, словно это детская колыбельная!

— Не знаю, — мой голос сорвался на жалкий, прерывистый всхлип. — Клянусь тебе всем святым, я не знаю! Это просто… пришло само. Как только я увидела геометрию узора, такое чувство, будто это знание всегда было выжжено на моей подкорке, а я просто забыла, как читать.

Волконский медленно, словно нехотя, отпустил мое плечо. Он потер переносицу двумя пальцами и отвернулся к огромному витражному окну, за которым в темном саду продолжали в панике метаться силуэты гостей, подсвеченные тревожными огнями факелов.

— Сродник первого, низшего уровня… — зло усмехнулся он. — Пустышка с минимальным магическим потенциалом, которую мне подсунули в приказном порядке как балласт. Зара, кто ты, черт возьми, такая?

— Я… человек, — слова прозвучали жалко даже для моих собственных ушей. Ну какой ты человек, в самом-то деле. Не будь мы на месте убийства прзвучало бы как анекдот!

— Замолчи, — ведьмак зло обормал меня. — Я не жду от тебя правды, но тот, кто передал тебя мне из распределителя… подписавший бумаги о твоем назначении моим сродником… он знал. Кто-то в Канцелярии, на самом верху, среди тех, кто носит золотые эполеты, прекрасно понимал, что ты не то, чем кажешься.

Он снова повернулся ко мне, скрестив руки на груди.

— И вот что мне кажется, Зара. Ты — либо цель этого ритуала, потому что странным образом все закручивается вокруг нас, либо самый страшный, непредсказуемый сюрприз в этой партии.

Он снова посмотрел на изломанное тело Далии Ренн. Узор на ее груди медленно тускнел, магия иссякла, впитывшись в мертвую плоть, оставив после себя лишь черные, обугленные, словно выжженные кислотой, следы на коже.

— Изначальный Разлом не просто пространственная дыра, из которой полезут монстры, — тихо, почти дидактически произнес Дмитрий, словно рассуждая сам с собой. — Это точка абсолютного обнуления. Если они откроют его здесь, в сердце Империи, прямо во дворце или над столицей, от Петербурга не останется даже пепла. Останется только чистая, ненасытная Изнанка. Зона отчуждения.

Он подошел ко мне вплотную. Его близость действовала на меня странным образом, но теперь к желанию примешивался холодный, липкий, животный страх. Волконский медленно поднял руку и коснулся моей щеки — осторожно, почти бережно, но я буквально видела, как его аналитический ум прокручивает десятки вариантов того, как он будет меня допрашивать, ломать и вскрывать память, если это потребуется для безопасности Империи конечно же.

— Нам нужно уходить, успеем добраться до дома, переодеться и обсудить это прежде, чем труп доставят в мертвецкую и вызовут нас.

Волконский опустил руку и перебросившись парой слов с офицерами, кивнул в сторону выхода. Подхватив подол, я помчалась за ним следом.

— Сейчас здесь будет не только дворцовая стража, но и вся верхушка Инквизиторского отдела Канцелярии. Бенкендорф лично примчится на труп графини. Ловить тут будет нечего, затопчут все в погоне за сплетнями и славой.

Стоило подумать о ритуальных линиях, как древний голод, временно усмиренный страстным поцелуем на балконе, снова лениво заворочался где-то на периферии сознания. Его подстегивал вид пролитой крови, запах угасающей древней магии ритуалиста и страх, пропитавший стены этого зала.

— Дмитрий… — позвала я, чувствуя, как горло сжимает спазм.

— Да? — он уже почти дошел к главному выходу.

— Узор… Последняя линия.

— Что за привычка начинать говорить и замолкать? — возмутился он. — Это для нагнетания обстановки или что? Говори.

— Чтобы завершить Песнь им не хвататет только сердца сродника. Настоящего, сильного, того, кто от природы способен резонировать с частотами Разлома, а не просто делиться стихией. Ему не просто нужен одиннадцатый контур на теле очередной аристократки. Я думаю… мне кажется, ритуалисту осталось найти сердце того, кто слышит Песнь.

Дмитрий смотрел на меня несколько долгих ударов сердца.

— Как хорошо, что у нас таких здесь нет, — отчеканил он и схватив меня за запястье, рванул за собой, волоча прочь от мертвой девушки, чей незаконченный узор теперь намертво отпечатплся в моих воспоминаниях, пульсируя перед глазами даже когда я моргала.

Мы вышли в широкий коридор, примыкающий к анфиладе бальных залов. Здесь уже не царил бесконтролный хаос. Первые отряды гвардейцев пытались блокировать выходы, оттесняя орущую толпу.

— Стоять! Никому не двигаться! — раздался усиленный магическим рупором голос откуда-то с парадной лестницы.

Навстречу нам из бокового прохода вынырнули трое людей в длинных, глухих черных сюртуках с серебряным шитьем на воротниках. Ищейки Инквизиторского отдела. Элита внутренней безопасности.

— Господин Волконский, — старший из них, седой мужчина с холодными рыбьими глазами, шагнул наперерез. — Высший приказ. Никто не покидает периметр до полного сканирования аур. Даже вы.

Дмитрий не сбавил шаг. Его магия вспыхнула с такой силой, что температура в коридоре упала градусов на двадцать. Дыхание инквизиторов вырвалось изо ртов облачками белого пара. Картины на стенах мгновенно покрылись плотной коркой инея, а стекло в ближайшем окне с жалобным звоном пошло трещинами от резкого перепада температур.

— Мой сродник получил магическую контузию от прямого контакта с остаточным полем неизвестного ритуала, — произнес Волконский голосом, от которого замерзла бы даже магма. Он говорил не как оправдывающийся, а как стоявщий на головы выше этих всех особ. — У нее глубокий резонансный шок. Если ты, Власов, хочешь рискнуть и остановить меня – попробуй. Мы сменим туалеты на форму и сами вернемся тот час. Сразу к Гуслярову, естественно. Тело все равно доставят туда.

Дмитрий сделал еще один шаг вперед, надвигаясь на чистильщика. Я повисла на его руке, играя отведенную мне роль. Впрочем, мне почти не приходилось притворяться — я действительно едва держалась на ногах, меня трясло от холода и отката, а глаза были совершенно стеклянными. Идеальная, сломанная пустышка.

Власов побледнел. Он перевел взгляд с пугающей ледяной ауры Волконского на меня, оценивая риски. Никто в здравом уме не хотел связываться с нестабильным резонансом, особенно если речь шла о магии уровня Волконского.

— Под вашу личную ответственность, Ваше Сиятельство, — процедил инквизитор, неохотно отступая в сторону и делая знак своим людям опустить оружие. — Я доложу канцлеру.

— Докладывай кому угодно, — бросил Дмитрий, проходя мимо них.

Мы шли сквозь редеющую толпу, и на протяжении всего этого пути, пока мы петляли темными коридорами, я чувствовала только одно: чей-то пристальный, тяжелый взгляд. Там, в тени лепных колонн, или за тяжелыми бархатными портьерами, кто-то продолжал неотрывно смотреть мне в спину. Кто-то, кто знал слова Песни так же хорошо, как и я.

Мы выскочили через боковую дверь на внутренний двор, где вперемешку стояли кареты и новомодные паромобили. Резкий порыв сырого петербургского ветра ударил в лицо, принеся запах Невы и мокрого камня.

Дмитрий не повел меня к служебным экипажам Канцелярии. Он уверенно направился к неприметной, темной карете без гербов, стоящей в самом дальнем углу парка. Кучер, закутанный по самые глаза в плотный плащ, не задавая вопросов, щелкнул кнутом, как только мы оказались внутри и Дмитрий захлопнул дверцу. Та лязгнула магическими замками. Звуки улицы отрезало, как ножом.

Я забилась в самый угол кожаного дивана, подтянув к себе дрожащие ноги прямо в громоздком бальном платье, обхватила себя руками за плечи. Адреналин стремительно уходил, оставляя после себя сосущую пустоту и нарастающую истерику.

Волконский сел напротив. Он снял перчатки, бросил их на сиденье, и устало откинулся на спинку. Экипаж петлял по мощеным улицам города, уходя все дальше от дворцового центра, погружаясь в лабиринт промышленных окраин.

— Куда мы едем? — выдавила я из себя, наконец заметив, что дорога ведет не к его квартире.

— На конспиративную квартиру. — Он медленно повернул ко мне голову. — О которой не знает даже Бенкендорф.

— Ты… думаешь, я часть этого их культа? Мое появление, и эти игры разума… ты думаешь, что я причастна к убийствам?

Дмитрий подался вперед, оперся локтями о колени, сплел длинные пальцы в замок и посмотрел мне прямо в глаза.

— Если бы я думал, что ты убийца или пособница, ты бы уже ехала в кандалах из антимагической стали в Петропавловскую крепость, — ровно произнес он. — Я следователь, Зара. Моя работа читать людей и узоры их лжи. Но это не отменяет того факта, что внутри тебя сидит знание, способное уничтожить этот город. Ты… — он запнулся, впервые пытаясь подобрать правильное слово, — как будто живой артефакт. Ключ. — Он замолчал на секунду, а затем его взгляд скользнул ниже, к моим губам. — Этот странный голод, твоя магия… Она другая, не стихийная. Когда ты сорвалась на балконе... ты не просто искала резонанса для стабилизации. Ты пыталась поглотить мою силу. Сожрать ее. Верно?

— Я не хотела… — по моим щекам покатились горячие, злые слезы бессилия. Я ненавидела себя за эту слабость. — Эта дрянь внутри меня... она просыпается, когда рядом смерть или чистая сила. Я пытаюсь ее сдерживать, клянусь.

Карета резко затормозила. Копыта лошадей загрохотали по булыжникам закрытого внутреннего двора.

Дмитрий не ответил на мои слезы. Он просто щелкнул замком двери.

— На выход.

Мы оказались в темном дворе-колодце, окруженного высокими глухими стенами обшарпанных доходных домов. Дмитрий, не оглядываясь, пошел к незаметной двери в полуподвальное помещение, на ходу снимая охранные контуры сложными пассами рук.

Внутри оказалось неожиданно сухо, тепло и просторно. Это было странное убежище: нечто среднее между роскошной библиотекой, оружейной и алхимической лабораторией. Вдоль стен тянулись стеллажи с фолиантами, на массивных столах громоздились артефакторные приборы.

Дмитрий запер за нами бронированную дверь, активировав многослойную защиту, отрезающую нас от всего внешнего магического фона. И только после этого, словно из него вынули стальной стержень, тяжело осел в глубокое кожаное кресло, сбросив сюртук прямо на пол.

— Иди сюда, — приказал он, указывая на место перед собой.

Я подошла, путаясь в тяжелых юбках своего бального платья, чувствуя себя невероятно неуместной в этой мужской, аскетичной берлоге со своими перьями, корсетом и размазанными по лицу слезами.

Дмитрий потянулся, одной рукой дернул вниз, заставив опустится между его ног на колени, второй властно взял за подбородок. Он разглядывал мои губы, а его пальцы, чуть шершавые, теплые, осторожно коснулись ранки на нижней губе, которую я сама же прокусила своими проклюнувшимися клыками.

Это прикосновение было невероятно интимным, как будто бы исследовательским, да, но я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, вместе с тем пропитанным темной страстью, что вспыхнула между нами там, на балконе.

— Клыков нет, — констатировал он, поглаживая мою кожу. — Но десны порваны. Значит, физиологическая трансформация была. А ты говоришь человек… Мое мнение, что ты человек.

Я закрыла глаза, не в силах выносить этот пронизывающий взгляд.

— И что ты теперь со мной сделаешь? Сдашь в лабораторию?

Он притянул меня ближе и уткнувшись лбом в мой лоб, неожиданно устало выдохнул. Жест глубочайшей усталости и неожиданной, шокирующей уязвимости человека, на плечах которого только что сомкнулся весь груз рассыпающегося мира.

— Спрячу тебя, глупая ты пустышка, — глухо произнес он, и вибрация его голоса отдалась в моем теле, заставляя замереть. — И постараюсь защитить... От Канцелярии, ритуалиста и от Изнанки если понадобиться. Тот, кто решил сделать тебя приманкой в этой игре, забыл учесть одну деталь. Я никогда не отдаю свое.

Глава 14

Дмитрий

— Ненадолго, — согласился я, скрепя сердце. Идея идти гулять по городу звучала настоящим безумием даже будучи только проектом в голове, на практике все могло обернуться еще хуже. Слишком много неучтенных вводных данных. Слишком много переменных и ни одного определенного ответа.

Прошло две недели с последнего убийства. Преступник взял паузу и, похоже, залег на дно. Могу поспорить, готовил масштабное представление и финальный выход. Проблема в том, что я понятия не имел, откуда ждать беды и где подстелить соломку. Сколько бы я ни ломал голову, пытаясь сопоставить факты, сколько бы ни выпытывал у Зары подробности, она всегда ничего не помнила, а я всегда оставался с еще большим количеством вопросов.

Мы все так же жили на конспиративной квартире. Во многом даже не из-за опасности, исходившей от Тайной Канцелярии, взявшей нас с Зарой на карандаш после бала, а потому, что мое основное место жительства не менялось с момента поступления на службу. Только глухой и слепой не знал, где меня при случае найти. Если допустить, что наш ритуалист искал бы Зару, то это задача уровня первого класса гимназии. Проще простого.

Про тайное жилище не знал почти никто, но и полноценным жилищем его назвать было бы лукавством. Я привык жить аскетично, что всегда возмущало мать. Мои потребности в уюте и комфорте ограничивались наличием кровати, шкафа и возможности помыться. К слову, даже не обязательно горячей водой. Кухня и прочие привычные для нормальных людей элементы квартиры мне никогда не были так уж нужны. Слуг я не содержал, ел всегда не дома, а если и дома, то еду сам не готовил по причине вечной занятости. Большую часть времени (если не считать этих двух недель) проводил вне квартиры и посещал свою берлогу исключительно чтобы выспаться и привести себя в должный вид.

Зара, похоже, предпочитала совсем другие условия, что, к слову сказать, удивительно для изнаночницы. Я слышал про ту сторону всякое, но в фантазиях неизменно вырисовывался суровый, холодный и голодный край. Сама Зара не могла ничего вспомнить. Это беспокоило меня особенно сильно. На моей памяти еще не встречалось сродников с такой тотальной амнезией. Создавалось впечатление, что изнаночница моя врет. Иногда мне даже казалось, что зря ее прикрываю, что я совсем уж ополоумел и теперь не вижу дальше своего носа, пригрел на груди черти знают кого и намерен теперь защищать как зеницу ока. В моменты сомнений приходилось напоминать себе, что Зара пока не сделала ничего, что заставило бы усомниться в ее преданности нашему резонансу.

"Пока" здесь было самым страшным и тревожным словом.

Из всех отработанных версий я более всего склонялся к тому, что амнезия у моей сродницы создана искусственным методом. Все указывало на это. И ее внезапное появление без открытого разлома масштабного характера, и отсутствие всякого магического таланта при странных всплесках высокоуровневой магии, и то, что она внезапно "просто откуда-то знала" вещи, которые знать просто не могла при ее исходных данных. Мне подсунули засланного казачка. Сначала я думал, что цель — я сам, потом поумерил гордыню и пришел к важному, как мне кажется, выводу. Зару подсунули именно мне потому, что кто-то заинтересованный знал, как я обращаюсь со сродниками, хоть они при мне долго и не живут. Знал о моей природной честности и упрямстве, а потому сделал ставку, что Заре будет безопаснее со мной. Не в долгосрочной перспективе, конечно, учитывая мою послужную историю, но на тот период, который необходим. Я смогу ее защитить в силу положения и навыков, смогу прикрыть именем, где нужно. При этом близость ко мне дает доступ во многие места, куда простому смертному не попасть. Не на это ли расчет?

Я велел Заре собираться на прогулку, пока сам рассовывал по карманам разные мелочи, которые могли бы прийтись к случаю, если вдруг что. "Если вдруг что" стало моим девизом с тех пор, как последнее послание на теле жертвы достигло подсознания. Я постоянно ожидал подвоха от всех и каждого, начиная со сродницы и заканчивая местным дворником Захаром. Любой мозгоправ признал бы, что долго я так не выдержу и сойду с ума окончательно. Впрочем, долго я и не планировал. По моим расчетам, убийца не может себе позволить тянуть время. Собранная им сила имеет срок годности, как молоко с прилавка. Не сегодня-завтра ему придется снова выйти на сцену, чтобы доиграть начатый спектакль.

Плохо, что я так и не выяснил ни режиссера, ни имени примы.

В Канцелярии мне все теперь казались подозрительными. Будто вели себя необычно и разговаривали со мной иначе. Ритуалист просто не мог быть букашкой среднего пошиба. Судя по уровню силы, по размаху задумки, там круг седьмой, а может, и восьмой. Что плохо — против восьмого даже с опытным сродником не так уж просто выстоять, а уж мне с непомнящей ничего пустышкой и надеяться не на что.

Мы вышли на улицу в сумерки, под неприятную морось дождя. Весна пришла в Петербург привычной сыростью и хмарью. Ее настрой полностью совпадал с моим внутренним, и я не имел ничего против непогоды, только вздернул воротник простой, не табельной шинели повыше, чтобы не капало за шиворот, шикнул на бродячего кота, которого подкармливали всем двором местные и от того в округе вечно воняло протухшей рыбой или еще какими пищевыми остатками. Кот был облезлый, как будто чахоточный. Я, правда, знать не знаю, болеют ли коты чахоткой. Зато мне казалось, что гад этот как та ворона вечно за мной наблюдает. Глаза у него были обычные, не светились потусторонним, не мерцали, но ощущение, что даже бродячая эта тварюшка тут прибилась не с проста, не давало мне покоя.

— Сходим к гавани. Там легче всего незаметно затесаться среди рабочих. Да и прибывающих много. Каждый день новые лица, люди давно привыкли не пытаться запомнить прохожих и не силятся опознать каждого, кто встретился на пути.

А еще там очень легко пропасть и концы в воду. Причем буквально. В нашем случае крайне рискованно. Надежда только на то, что враги сочтут такое место для прогулки слишком идиотичным выбором и не станут нас там искать. Надеюсь, они более высокого мнения о моих умственных способностях, чем я сейчас демонстрирую.

Мне не очень хотелось выходить куда-либо. Лучше бы провел вечер за поиском информации в книгах, которые сумел добыть не очень законно из тайного архива. Вообще не понимаю, откуда взялось во мне столько жалостливости и мягкосердечия, что я готов рискнуть нашей безопасностью, чтобы порадовать изнаночницу коротенькой прогулкой. Бессмысленной по своей сути. Никогда не был таким податливым в вопросах безопасности, а теперь как подменили. Грешным делом даже подумал, уж нет ли в ней скрытого таланта влияния на человеческий мозг? Может, изменения — все ее рук дело, и скоро совсем уж потеряю хватку, оставаясь рядом с ней? Было бы очень на руку нашему культисту.

Невская гавань — самый отдаленный от центра порт — днем и ночью принимал торговые суда. В нем не было ни лоска порта на Васильевском, ни величия Кронштадта. Только грязь, шум и такая мешанина запахов, что и морем не пахло при непосредственной его близости.

Крупные торговые суда прибывали и уходили постоянно. Их разгружали, используя постоянных грузчиков на дотациях и наемную силу. Наемщики сидели тут же, на старых ящиках, бочках, просто на грязной земле. Курили, матерились и ждали случая заработать хоть монетку.

Не для свиданий и прогулок местечко. Так у нас и не свидание. С того поведенческого сбоя Зары между нами никаких внеуставных эксцессов больше не случалось, к моей радости. Все это только усложнило бы дело и усиливало мои тревоги. Не то чтобы я себя совсем уж недооцениваю и отказываю женщинам в праве мной увлечься, но сродник — не женщина, даже если женского полу условно. Кроме того, сейчас нам вообще не до разбирательств по этой части, покуда не решен вопрос культиста, думать о вещах менее значимых я не планирую совершенно.

Мы сговорились, что случаи острого голода будут купироваться посредством штатных прикосновений. На худой конец непосредственно укусов. Впрочем, магия моя, в которой, похоже, нуждалась Зара по непонятным мне пока причинам, настолько щедрой рекой готова топить изнаночников, что остальные просто захлебывались в этой щедрости. Не голодает, поди.

Порт жужжал. Зара удивленно озиралась по сторонам, впитывая запахи, шумы и картинки. Была у нее эта жажда к жизни. Даже в самые темные часы она будто бы взахлеб пила все, что происходило с ней, без разбору — горький ли, сладкий ли напиток.

Дождь продолжал мелко моросить, но здесь это никого не заботило. Порт жужжал, как улей, потревоженный медведем. Люди с тюками, повозки, груженные мешками и бочками… Приходилось увиливать, лавировать и следить, чтобы никто не бросился вдруг под ноги. Особенно мальчишки на посылках. Их сюда засылали ремесленники. С корабля часто можно было урвать товар получше и подешевле. Иногда даже просто своровать под шумок, и никто не хватится. Мальчишки из бедных кварталов отлично с этим справлялись.

Зара дернула меня за рукав. Я повернул к ней голову.

— Можно мне пирожок? — неуверенно, как бывало каждый раз, когда ей приходилось просить, уточнила она.

У доков стоял лоточник со своим горячим товаром. Сомнительного, надо сказать, вида.

— Можно, но я не уверен, что он пойдет тебе на пользу. Тут пирожки из камней, могу поспорить. У местных желудки луженые.

Зара вздохнула и кивнула, соглашаясь.

— Мы ненадолго уговорились же. Будем возвращаться, на обратном зайдем в лавку на углу. Там хорошая сдоба, и блевать не будешь потом отсюда и до утра.

Она скривилась от моей грубой правды и снова кивнула.

— Пойдем поближе к воде что ли, хоть, может, подышим.

Тут дышать было совершенно невыносимо. Казалось бы холодно, а воняет потом, как в самый жаркий день. Еще и дождь намочил тюки с бараньей шерстью. Прямо до тошноты развонялись. Добавить к этому еще разгрузку каких-то заморских специй с востока — застрелиться и не жить, одним словом.

— Там не пробьешься, — с тоской ответила моя изнаночница, вытянув шею, вглядываясь в плотный муравейник.

— Мы в обход.

Я кивнул в сторону складских сараев. Там многие купцы имели свою площадь, откуда после развозили по надобности по городу и за пределы или переплавляли другими судами куда-то к югу.

Мы свернули с мощеной для удобства дороги на утоптанную гравийную тропу за первым доком. Впервые за всю прогулку шум моря пробился через людской гвалт, и солоноватый, терпкий воздух сменил вонь.

Я вздохнул глубже с удовольствием и облегчением, посмотрел на Зару, чтобы узнать, нравится ли ей прогулка теперь, когда под ногами приятно перешептывается морской берег и ветер треплет ее выбившиеся из косы локоны.

Сродница смотрела куда-то перед собой. Туда, где хмурое, дождливое небо скрывало туманом линию горизонта. Ее лицо казалось теперь расслабленнее и не таким острым, взгляд стал мягче и задумчивее. И я впервые подумал, что внешне она прямо совсем как человек. Ну кроме разноцветных глаз, конечно.

Я бы даже мог посчитать ее красивой, встреться она мне в коридорах Канцелярии как сотрудник или на учебе среди ведьмачек. Я бы даже, возможно, проявил интерес по юности, будь она сокурсницей или девчонкой с целительского.

Но она не человек.

Знаю, что ходили слухи, будто у нас с Азой странные отношения. Кто-то шептался, что мы спим вместе, но на самом деле я никогда не мешал рабочее с личным. Аза была милой. Если можно назвать милым существо изнанки, конечно. Я искренне о ней заботился и был привязан. Как к младшему товарищу, за которого в ответе. На учебе меня часто ставили наставником к тому, кто плохо тянул дисциплины магического и физического толка. В академическом у меня самого частенько бывали дыры, но практика мне давалась легко и подопечные сменяли один другого. Я болел за каждого душой, потому что не умею делать дела некачественно. И быть безразличным тоже не умею.

Вот и Зару жалею, видать, исключительно потому что потерянная она. Одинокая, без роду и племени. Сама себя не помнит.

Или делает вид, что не помнит.

Если б я только мог получить доказательства ее невиновности, что не помышляет дурного, что не морочит мне голову. Я бы многое отдал за такую уверенность. Где бы взять.

Я задрал голову к хмурому небу, как будто оно могло послать мне знак. Мы уже порядком ушли от гама и суеты и остались вдвоем на забытом пятачке морского берега, куда не подходят корабли из-за опасного рельефа, а потому ни портовых служак, ни построек тут нет.

Под ногой что-то хрустнуло, я глянул на сломанную ветку. Потом ругал себя за это тысячу раз. Такая мелочь отвлекла. Руку обожгло мгновенно. Шинель треснула, будто ее резанули острым восточным клинком. Я дернулся. Магия. Кто-то ударил по мне воздушным хлыстом. Второй удар пришелся, похоже, по Заре.

— За спину! Держись за мной! — скомандовал я, поднимая щиты.

Ну каков дурак! Нет бы сразу их навесить, как вышли из людного. В порту это мучение, когда каждый невольно бьется в невидимую стену, а ты каждый удар ощущаешь как серпом по нервам, но тут-то мог бы и навесить.

Прикрыв Зару собой, я стал озираться, медленно двигаясь по кругу, чтобы найти источник нападения.

Берег был пуст, как если бы нападал на нас ветер.

Кнут свистнул в воздухе, отскочил от моего щита, и я на секунду заметил его след — полосу касания.

Такие воздушные удары тем и опасны, что увидеть их невозможно, а значит и увернуться не выйдет. Ни сбежать, ни укрыться.

— Что это? — прошептала Зара за левым плечом.

— Магия воздуха. Восьмой круг не ниже.

Вляпались мы, похоже. Восьмой круг — это не бандит с большой дороги, решивший грабануть богатеньких господ на прогулке. Это сильный, обученный ведьмак, явно взявшийся за нас прицельно.

— Не подумали наши враги, что мы умные и в порт не сунемся. Ждали нас или следили от самого нашего дома.

Новый удар заставил мой щит хрустеть, как тонкая корочка на жареном мясе. Я даже не сразу понял, как так вышло. Потом след вспыхнул огнем, и стало ясно, что нападавший каким-то образом применяет не только свою родную стихию, но и выпитую им из жертв и их сродников. Выходит, он нашел способ консервировать силу внутри себя и использовать так, как мы используем живой резонанс.

Проблема в том, что наш с Зарой использованию не поддавался. Я не мог тянуть ее дар для сражения, потому что дара у нее по всем признакам не было.

Щит вспыхнул огненным обручем, а я все еще не мог найти цель, чтобы ответить.

— Слева, — вдруг подсказала Зара. Я не стал терять время на расспросы. Очевидно, моя пустышка видела то, что от глаз простого человека (да и непростого тоже) скрыто.

— Представь стрелку часов. На сколько?

Щит снова хрустнул.

— На без пятнадцати восемь.

Нужно будет обучить ее правильно предсказывать. Я ударил вслепую, ориентируясь только на подсказку сродницы. Пустота пошла маревом, и на несколько мгновений я увидел сухое, похожее на старческое тело. Лица рассмотреть не удалось, слишком быстро эта паскуда поправил свои щиты.

Я ударил снова, но промазал.

— Сместился на восемь, — поправила Зара, не дожидаясь моего вопроса.

Треск щита, мой удар. Поправка. Три круга повторялось одно и то же.

Щит мой потерял прозрачность и стал похож на готовое вот-вот развалиться стекло, изрешеченное пулями.

Я вложил силу в магический удар — всю, что мог собрать. Между мной и Зарой дрожал резонанс, но не отдавал мне ни грамма ее способностей, какими бы они ни были.

Попал. Щиты нападавшего рухнули, но и мой тоже. Увы, повреждения эта тварь получила смешные. На бледной, будто никогда не видевшей солнца роже растянулась подлая, торжествующая улыбка.

— Моя последняя печать. Сама идет в руки.

Я понял по глухому шелесту, что это не наш кукловод, а только слепок, наполненный украденной силой убитых.

Я атаковал снова. Попал прямо в грудь. По иссушенной фигуре поползла черная паутина распада, но тварь каким-то чудом умудрилась высвободить из себя силу, и черная масса вырвалась навстречу нам с Зарой. Я попытался увернуться и убрать с линии огня изнаночницу. На щиты не осталось сил. Да и не выдержат мои против этого смертоносного заклятья. Без силы сродника даже надеяться бессмысленно.

Чего я не ожидал — что эта тварь не просто летит прямо, а следит за жертвой, будто живая. Понимание, что она не успокоится, пока не найдет тело, пришло слишком поздно. Да и не было тут тел, кроме нас с Зарой.

Я даже не успел отдать ей распоряжений. Изнаночница вывернулась из-за моей спины, смело встретив грудью черный сгусток живой смерти.

Ее крик утонул в огненном треске. Хрупкое тело охватило огнем мгновенно. Я пытался затушить его остатками своего льда, но даже имей в запасе всю силу, спущенную на битву, не смог бы ничего сделать с этим жутким, диким огнем.

Что-то, чего я прежде не видел никогда. Огонь, который жрал ее как голодный зверь. А я смотрел и ничего не мог сделать, чтобы ее спасти.

Вот и получишь ты свое подтверждение неверности.

Доволен?

Глава 15

Огонь исчез почти так же внезапно, как вспыхнул. Я кинулся вперед, но не обнаружил ни обожженного тела, ни обугленных костей. Только серый пепел. Крупные хлопья покрывали мокрый каменистый берег. Я собрал остатки силы, чтобы накрыть его куполом. Не хотелось отдавать налетевшему ветру ни одного грамма. Пальцы пекло в жажде коснуться того, что осталось от нее. Я сжал кулаки, не позволив себе осквернить память Зары прикосновениями.

Почему-то вспомнилась ее ладонь в моей руке. Как доверчиво Зара вкладывала свои пальцы в протянутую руку и как послушно шла на полшага позади. Как дрожала в моих руках на балконе и как жадно кусалась, будто желала сожрать.

И правда ведь желала. Самое странное, что меня это осознание никогда не пугало. Ни тогда, ни сейчас.

— Глупая изнаночница! — зло рыкнул я, опускаясь на колени. Камни давили сквозь брюки и плотную шинель. Морось нас не доставала, стекала по щиту, как по зонту. Слабый, из остатков силы, он мерцал, как если бы посылал сигнал бедствия. От обрыва связи все болело. Будет ныть еще несколько дней, как если бы меня разорвало изнутри и все органы теперь по стенкам тела кусками. — Зачем ты это сделала, дурочка!

Пепел не отвечал.

Конечно же. Зара и сама далеко не всегда отвечала. Как меня злило ее молчание! И ее виноватое "я не помню" тоже.

Как бы я был рад услышать это проклятое "я не знаю" сейчас.

Мы были связаны всего ничего, но оборванный резонанс висел внутри обрывками кишок. И почему-то болел так, будто мы прожили вместе целую жизнь. Сильнее, чем в прошлые разы. Сильнее, чем что-либо.

Наш противник рассыпался остатками заклятья. Он не был материальным, а потому не оставил после себя ничего. Только обрывки магической вязи, которые вспыхивали тут и там, как замкнувший прибор.

Я мог бы попытаться снять с него отпечатки магии. Игла Менделеева дыбила мой нагрудный карман, должностные инструкции требовали встать и заняться делом, чтобы найти эту тварь и отомстить. Теперь и за Зару тоже.

Я никогда не был безвольным, всегда ставил долг превыше всего. Разум выше чувств. Дела выше слов, но что-то не отпускало меня. Не давало подняться и пойти с холодным разумом делать дела. Время играло против меня, улики исчезали буквально на глазах, а я так и сидел у пепла на коленях.

— Ты побила все рекорды, Зара! Продержалась меньше всех! Я зол!

Я был зол. На себя, что позволил ей эту глупую, опасную прогулку. На нее, что нарушила приказ и полезла грудью на смертельное заклятье.

— Давай, скажи, что ты не знала. Скажи давай! — потребовал я строго.

Но пепел молчал.

Последние вспышки остаточной магии угасли там, где когда-то сидел в засаде нападавший. Я без сожаления отвел взгляд. Что-то внутри требовало остаться здесь. Не уходить. Не снимать щитов.

Я терял много сродников. В битве. В тишине квартиры, когда они бились в лихорадке, отравленные моей силой. Там, где сила ведьмака питала сродника, моя отравляла. Никто не знал, почему. Пытались выяснить много раз еще на учебе. Сдались и приняли как факт.

— Такой ты особенный, Волконский. Дадим тебе прозвище Гроза изнанки, — пошутил ректор.

В гробу я видал это прозвище!

Я устал убивать тех, кто ни в чем не виноват. Разве за этим я шел учиться на сыщика? Затем, чтобы быть убийцей по праву?

Я устал терять тех, к кому привязался. Устал привязываться…

В нашем изолированном от ветра мирке пепел даже не дрожал.

Вот и все. Чего я жду, спрашивается?

Перед глазами плыли обрывки воспоминаний о моих прошлых сродниках. Каждая гибель отпечатывалась внутри клеймом памяти. Иногда сочилась гноем сожаления. Теперь будет плюс один.

Еще одна звездочка на мою душу.

Я ведь потому и отказывался брать нового сродника. Терять их было трудно. Иным и собаку жалко потерять, и котенка. А тут почти человек. Я никогда не разделял равнодушия к изнаночникам. И презрения тоже. Их смерть не казалась мне неважной.

Дождь усилился. Я подумал, что можно теперь не таиться и вернуться в свое обычное жилище. Совершенно не испытывал от этих мыслей ни радости, ни предвкушения. Ни желания.

Пирожок. Она хотела проклятый пирожок, а я не успел купить.

В ушах стояло теперь ее неуверенное "можно мне?". И я бы купил ей сотню, останься она жива.

Сотню пирожков. И полил бы своею кровью, если бы это помогло ей восстановиться.

Если бы она была ранена, я бы придумал, как ее спасти.

Но пепел спасти нельзя.

Я все-таки протянул руку и коснулся крупных хлопьев, как если бы они могли впитаться в кожу, стать частью меня и позволить унести с собой ее часть, а не только скудные воспоминания.

Руки запекло. Пепел вспыхнул под моей ладонью огнем. Щит разорвало, и в меня ударило жаром пламени.

Я отскочил в сторону, не понимая, что происходит. Огонь почернел, потом спал, оставив после себя плотную завесу дыма. Я закашлялся.

Внутренности мои сжало, и сознание опалила такая невыносимая боль, какой я никогда прежде не испытывал. Я не знал ей названия и не мог объяснить ее происхождения.

Дышать стало почти невозможно, как если бы кто-то украл мое дыхание и оно не достигало легких. Грудь запекло, горло пересохло. Я с трудом держался на дрожащих руках, чтобы не упасть навзничь рожей на камни.

Стена огня почернела. Клянусь силой, никогда прежде не видел я черного огня. Не дыма, не пепелища, а именно огня, живого, голодного и трескучего. Сначала мне мерещился щебет, потом клекот.

Разум поплыл от резкого обрыва резонанса? Говорят, так бывает иногда.

Дождь стал сильнее. Черный огонь исчез. Мгновенно сменился дымом. Серым и таким плотным, что я не видел совершенно ничего. Надо признать, еще и от мутности в глазах, вызванной вспышкой боли. Изнутри меня теперь наполняло чем-то, как будто я не просто дышал дымом, а в меня его вливали вместо капельниц с магическим субстратом. Я закашлялся, зажмурил глаза, а когда открыл, то увидел… Зару.

Она сидела на камнях, совсем раздетая. Обнимала подтянутые к груди колени и дрожала, глядя на меня огромными, полными слез глазами.

Я своим не верил, но кинулся к ней, даже не раздумывая, мираж ли, сошел ли я в самом деле с ума от разрыва связи. Пальцы путались в пуговицах, пока я пытался поскорее расстегнуть свою шинель, чтобы накинуть ей на бледные плечи. Зара схватилась руками за края ворота, запахнула его сильнее. От стыда или холода, я не знаю.

Только когда наши пальцы встретились — мои грязные и озябшие, с ее чистыми и горячими — я позволил себе мысль, что она не видение. Настоящая. Это невозможно и противоречило всем законам магии, логики и самого бытия, но я мог поклясться, что Зара была живой. Живой!

Я схватил ее за плечи, поднял рывком, сам пошатнувшись от усталости. Наши глаза теперь оказались почти на одном уровне. Я всматривался в них, ища ответы. Зара молчала, дрожа под шинелью.

— Как? Ты же сгорела!

Я даже знал, что она ответит. Знал, что сейчас пожмет плечами и отведет взгляд. Мы связаны пару дней, а я так легко уже могу предсказать ее реакции. И совершенно при этом ничего о ней не знаю. Ничего важного.

— Зачем ты это сделала, Зара! Больше не смей так поступать, — отчитал я ее сердито, прижав к себе дрожащее тело в моей влажной от дождя шинели. У меня не было сил создать еще один щит, не было сил ни на что. Разум атаковали тысячи вопросов. Наш с изнаночницей резонанс восстановился, будто и не был разорван. Наоборот, стал крепче, плотнее и ощущался более стабильным.

— Я велел тебе оставаться за мной, — не дождавшись обещания слушаться, я снова принялся ее распекать.

— Я… я… — голос сродницы был слабым и тихим. — Я не могла дать тебе умереть…

— И поэтому решила умереть сама! — рыкнул я. Да знаю, что надо бы как-то помягче, но какое уж тут помягче.

Зара кивнула, мазнув по моему камзолу носом. Потом всхлипнула. Ну что за существо такое! Как с ней вообще с такой жить?

— Больше так не делай, — уже спокойнее и тише потребовал я, крепче прижимая к себе сродницу. — Нужно домой скорее. Согреть тебя надо. Напоить чем-то горячим, и все мне расскажешь, да?

Она снова кивнула, но я знал уже тогда, что ничегошеньки мне никто не расскажет, кроме растерянного "не знаю, как так вышло".

Я поднял ее на руки вместе с потяжелевшей от влаги шинелью. Не вести же ее босоногую через портовую грязь по мокрой, холодной земле.

Усталость давила дополнительным грузом, и я буквально едва переставлял ноги. Наш окрепший резонанс каким-то чудом вдвое быстрее меня восстанавливал. Сам собой вокруг образовался щит от дождя, и даже когда мы шли по людной улице, натыкавшиеся на невидимую преграду прохожие не вызывали тошноты и звона в ушах, как это было обычно. Я списал на переутомление и эмоциональный перегруз, еще не зная, что так теперь будет всегда.

Мы поймали коляску на углу у Портовой. В это время тут часто сновали экипажи, чтобы успеть до темна вывезти купцов и прочих господ, не обитавших в местных затхлых районах, пропахших солью, рыбой и вонью. У моря всегда селились самые бедные. Те, кто жилища получше попросту не мог себе позволить.

Ни по дороге, ни в экипаже Зара не проронила ни слова, только протестующе замычала, когда я собрался ссадить ее с рук на обитую мягкой тканью лавку сиденья. Пришлось позволить ей ехать прямо у меня на руках. Точнее на моих коленях.

В тепле каретного пуза сродница чуть расслабилась и даже стала клевать носом. Видно, смерть и воскрешение — дело весьма утомительное и отнимающее много сил. Похоже, "родиться заново" вовсе не означает "быть полным сил", как мы привыкли считать, когда используем расхожее это выражение.

Ехать нам было совсем недолго, и мне пришлось разбудить изнаночницу, чтобы выбраться из кареты и расплатиться с извозчиком. Зара только крепче ухватилась за мою шею и чуть не камнем повисла на ней, только усложняя работу по доставке нас до конспиративной квартиры.

Я с трудом ссадил ее на диван и пошел в комнату, чтобы найти запасную одежду. Не так много у Зары было одежды, если честно. Она как-то никогда не просила нарядов, а мне эти дни было и не до того совершенно, чтобы думать о таких мелочах, как женские трусы и подвязки. Теперь в отмщение за свою невнимательность я стоял и пялился на полупустую полку. Штаны, чулки, рубаха, больше похожая на мужскую. Я же и отвел ее в магазин одежды, совершенно не женской, и из девчачьего у нее было только бальное платье, купленное по случаю маскарада. Для обогрева оно не подходило совершенно. Я заглянул еще в свою часть нашего неуютного жилища, чтобы докинуть к стопке старый вязаный свитер. Кухарка наша любила вечерами вязать из овчины и вечно снабжала нас всех то носками, то вот свитерами на зиму. Кусачими, как лютый мороз, но теплыми.

— Оденься скорее. Шинель влажная, заболеешь, — я сгрудил рядом с ней собранные по дому вещи. Выглядела эта жалкая кучка как живое воплощение "с миру по нитке", и я мысленно сделал зарубку себе повести Зару в магазин, как станет ей лучше, и купить нормальной одежды впрок. Богатый вроде человек, сам не привык шиковать и ее в ежовых рукавицах держу, хоть нужды такой нет совершенно.

Отвернувшись к стеллажу с книгами, чтобы не смущать сродницу, я все думал, как же так вышло. Прокручивал в голове события с момента, как на нас напал кукловод-культист, и до седого дыма, выродившего мою сгоревшую сродницу.

— Ты была пепелом, Зара. А потом пепел вспыхнул, и вот она снова живая. Как так?

Спросил я, не поворачиваясь и, если честно, не очень рассчитывая на ответ.

— Не знаю, — тихо ответила она, шелестя одежкой.

— Как всегда.

Мне стоило скрыть разочарование и раздражение, все же она как будто бы умерла за меня.

Как будто бы. В этом-то и дело. Умерла да не совсем.

Нет, я был рад ее воскрешению. Искренне рад. И тому, что небо вняло моим мольбам, послав явственное доказательство преданности Зары нашему резонансу.

Однако радость моя не означала отсутствия желания понять суть происходящего и докопаться до истины. Какую ж лопату надо, чтобы хоть корешок отрыть?

— Хочешь чего-то? Сходить тебе за пирожками? Или еще чего? — обычно меня совершенно не тяготило молчание. Я часто сидел подолгу над книгами, и Зара не выдерживала первой, заводила беседу, в которой я участвовал сухо и нехотя, не желая отвлекаться от поставленной задачи. Теперь же мы будто поменялись ролями, и я пытался как-то ее отвлечь от случившегося, понятия не имея, как это — умереть и воскреснуть. Если честно, и желания у меня не было такой опыт получить.

— Может, крови тебе? — я обернулся, решив, что достаточно уже времени и должна бы закончить с переодеванием. Зара застегивала пуговицы на рубашке. Где-то у груди как раз. Между полами виднелся впавший живот и пупок.

Совсем как люди они внешне. В большинстве мест.

Зара пожала плечами, растерянно глядя на меня и при этом как будто сквозь. Вела она себя странно. Даже для моей очень странной изнаночницы. Может, для только что воскресшего и нормально, конечно, кто ж их, неупокойников, знает…

Я шагнул ей навстречу и поцеловал ее, притянув к себе.