Волкодав

Глава 1

— Роб... Роб, просыпайся, дружище!

Что за хрень?

Кто-то настойчиво теребил меня за плечо, тряс с упорством надоедливой мухи. Голос звучал откуда-то издалека, словно сквозь вату, и почему-то на английском. Акцент явно американский, но с каким-то деревенским оттенком — не нью-йоркский точно.

— Роб, черт возьми, открывай глаза!

А кто, собственно, Роб? И с какой стати этот Роб должен просыпаться, когда трясут за плечо меня?

В голове туман, мысли ползли как патока. Я попытался вспомнить, где нахожусь и что происходит, но память подкидывала обрывки образов: морозное утро, звон церковных колоколов где-то вдалеке, запах еловых веток... А потом — ничего. Провал.

Пришлось открыть глаза.

Первое, что я увидел — низкий, обшитый деревом потолок в каких-то двух метрах надо мной. Доски темные, местами почерневшие, с торчащими там и сям гвоздями. Все это медленно и ритмично раскачивалось из стороны в сторону, словно я находился в перевернутом маятнике.

Я повернул голову. Слева и справа — металлические кровати, установленные в два яруса. Простыни серые, застиранные до дыр. Подушки плоские, как блины. Одеяла армейские, цвета хаки. На кроватях лежали люди — кто-то стонал, кто-то просто смотрел в потолок пустыми глазами. Многие были в бинтах.

Больница? Но какая-то странная. Все выглядело архаично, как будто я попал в музей медицины XIX века. Или в советский госпиталь времен Великой Отечественной, притом в самом худшем его проявлении.

И эта качка... Мы что, на корабле?

— Наконец-то! — облегченно выдохнул голос рядом. — А я уж думал, ты совсем отъехал.

Я повернулся на звук. Надо мной склонился парень лет двадцати пяти, может чуть старше. Лицо худое, обветренное, наполовину забинтованное, видимо что-то с челюстью. Но хуже всего была правая рука. Точнее, то, что от нее осталось, культя чуть ниже локтя, аккуратно перебинтованная.

— Ты меня напугал, приятель, — продолжал он, устраиваясь на краю соседней койки. — Три дня дрых как убитый. Доктор говорил, что пневмония дает осложнения, но я думал, ты не такой слабак и какой-то кашель тебя не свалит.

— Ты вообще кто, — прохрипел я, по-английски что характерно, — а кто я?

— Да уж, у тебя видать совсем с головой плохо после этой болезни. Ладно, давай знакомиться заново. Билли Макдональд, — представился он, протягивая левую руку. — Из Огайо. А ты Роберт «Роб» Фуллер, из Мичигана. Помнишь? Мы в одной роте служили, в трехстах тридцать девятом полку.

Роб? Ну допустим. И при чем здесь какой-то полк?

Я попытался еще что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Во рту пересохло как в пустыне, язык прилип к небу.

— Не напрягайся, — успокоил Билли. — Три дня без воды, это нормально. Сейчас принесу.

Он поднялся и направился к дальнему концу помещения, прихрамывая на левую ногу. Я проследил его взглядом, пытаясь понять, что происходит.

Помещение оказалось длинным и узким, учитывая качку это скорее всего корабельный лазарет. Но не обычный военный госпиталь. Стены были обшиты темным деревом с резными элементами, потолок украшен лепниной, явно остатки пассажирского лайнера, поспешно переоборудованного под госпиталь.

Окна-иллюминаторы с мутными стеклами, но большие, первого класса, наверное. Сквозь них пробивался тусклый свет: то ли рассвет, то ли закат. Вместо изящных светильников висели грубые медицинские лампы. На стенах старинные инструменты, которые медицинскими-то язык не повернется назвать.

А качка продолжалась. Мерная, гипнотическая. Судно определенно шло по волнам.

Билли вернулся с кружкой воды. Помог мне приподняться и поднес к губам. Вода была теплая и отдавала металлом, но я выпил жадно, до последней капли.

— Лучше? — спросил он.

Я кивнул и попробовал заговорить:

— Где мы?

Голос звучал хрипло и непривычно. И почему-то с американским акцентом.

— На пути домой, приятель, — улыбнулся Билли. — На британском госпитальном судне «Калайан». До Лейта в Шотландии еще дня три, если ветер не переменится. А оттуда нас перегрузят на американский транспорт и домой. Тебе повезло, что тебя эвакуировали. Еще немного, и пришлось бы зимовать в этой проклятой России второй раз.

Россия? Какая Россия? И что это за корабль?

— Ты что, память потерял? — забеспокоился Билли. — Доктор предупреждал, что такое бывает после контузии. Ты помнишь, как попал в госпиталь в Архангельске?

Архангельск... Это слово отозвалось в голове странным эхом, но никаких воспоминаний не всплыло.

— Не помню, — признался я.

— Ну и черт с ним, — махнул он здоровой рукой. — Главное, что живой. А память вернется. Доктор говорит, у многих так после ранений. Мозги, они как механизм — иногда заедает, а потом само как-то проходит.

Он снова устроился на койке напротив и принялся рассказывать:

— Привезли тебя в госпиталь недели три назад. Весь синий, температура под сорок, бредил и матерился по-русски. Доктор сказал что пневмония, да еще и осложнение какое-то. Мы уж думали, не доедешь до дома. А ты вон как, отлежался и на поправку пошел.

Матерился по-русски?

— А что я говорил? — осторожно спросил я.

— Да всякую дрянь, — с усмешкой пожал плечами Билли. — Ты здорово нахватался русских словечек, пока мы в этом богом забытом месте были. Хорошо, что доктор не понимает, а то бы в рапорт записал. Такие выражения выучил, не для дамских ушей. Хотя, — он ухмыльнулся, — у нас такие дамочки сейчас появились, что сами кого хочешь пошлют ну очень далеко и надолго.

И тут меня накрыло.

Хлынули мои собственные воспоминания, четкие, ясные, словно вчера прожитые.

Я помнил все. Годы жизни в России. Детство в послевоенном Мурманске. Отец-слесарь, мать-учительница. Армия в семидесятых. Потом скользкая дорожка в криминал. Восьмидесятые, девяностые: время, когда я был авторитетом, когда мое слово решало судьбы людей. Потом трансформация, легализация, бизнес. Женитьба на Алле. Дети: Анна и Федор. Внуки. Болезнь. Смерть в собственном доме, в кресле у камина, с фотографиями всей жизни на коленях...

А следом, как мутная волна, накатили чужие воспоминания, обрывочные, неясные, словно просмотренные сквозь грязное стекло.

Высокий седой мужчина в очках... отец? Женщина у рояля... мать? Университетские аудитории, футбольное поле. Девушка с голубыми глазами — Элизабет? И письмо с холодными словами о свадьбе с другим.

Окопы во Франции, немецкие пулеметы. Награды: Крест «За выдающуюся службу» и «Пурпурное сердце». Россия, Архангельск, странная то ли война, то ли мародёрка. И в конце — болезнь, жар, ощущение смерти...

Чужая жизнь. Жизнь Роберта Фуллера, в чьем теле я теперь находился.

И вот тут мой многострадальный, а какой он еще в этой ситуации, организм сказал «хватит» и отреагировал самым неприятным для меня способом.

Меня буквально пробило электрическим разрядом, который прошёл от головы до пяток, и я закричал от боли, самой поганой, что я когда-либо чувствовал.

На заднем плане я слышал крики Билли «Доктор, доктор, Робу плохо», но его голос слабел, слабел и в результате вообще исчез. Я потерял сознание.

...

Очнулся через несколько часов. Надо мной склонился пожилой мужчина в белом халате с усами а-ля кайзер Вильгельм. Классический военный доктор, суровый, но не злой.

— Как ты себя чувствуешь, сынок? — спросил он, светя мне в глаза маленьким фонариком.

— Нормально, — соврал я.

На самом деле в голове творилось что-то невообразимое. Воспоминания Роберта Фуллера теперь были мне доступны, как мои собственные. Я помнил его детство, учебу, войну.

— У вас была сильная контузия, — объяснил доктор. — Временная потеря памяти — это нормально. Не переживайте, все восстановится. Главное — больше отдыхайте.

Он ушел, а я остался наедине со своими мыслями.

Итак, факты. Меня зовут Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Мне двадцать лет. Я солдат американской армии, участник интервенции в Россию. Получил ранение и болезнь, сейчас возвращаюсь домой.

Честно сказать, я никогда не жаловал фантастическую литературу вообще и попаданческую в частности. Нет, не потому, что был каким-то не в себе литературным эстетом и приверженцем классической большой литературы, которой все, что ниже «Котлована» с «Чевенгуром», считается мусором и жвачкой для мозгов. Вовсе нет, просто как-то так получилось, что я всегда был человеком практическим. Да, практическим. Это наиболее правильное слово. И у меня никогда не было времени на такого рода чтение.

А вот когда я отошел от дел и у меня появилось много свободного времени, вот тогда я взял в руки книги, и нет-нет да и в моем круге чтения начали появляться попаданческие романы, в которых герои оказывались в самых разных ситуациях, временах и странах.

И надо же такому случиться — я сам стал одним из этих попаданцев.

Не знаю, это усмешка Бога или дьявола, но моим... как это называется... реципиентом стал не простой российский Вася, а американец. Да еще и военный. Да еще и участник интервенции в Россию — мою собственную страну.

Ирония судьбы.

Следующие два дня я провел в размышлениях, постепенно собирая мозаику. Мои собственные воспоминания были четкими и полными — годы жизни лежали в памяти как открытая книга. А воспоминания Роберта приходилось собирать по крупицам, как археолог восстанавливает древний сосуд из черепков.

Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Элитная семья, корни до «Мэйфлауэра». Университет, футбол, невеста, которая его бросила. Война, награды, Россия. Хороший парень — честный, принципиальный, немного наивный. Типичный американский идеалист.

А я? Я был совсем другим человеком. Иван Фёдорович Кузнецов, прошедший путь от советского мальчишки через криминальные девяностые к респектабельному бизнесмену нулевых. Человек, который знал цену жизни и смерти, власти и денег. Который умел читать людей, чувствовать их слабости и использовать их.

Контраст, что и сказать.

Билли то и дело подходил поболтать. Хороший парень, простой как грецкий орех. Сын фермера из Огайо, в армию пошел от банальной скуки. Да, так тоже бывает. Служил во Франции, а руку потерял у нас совершенно дурацким образом: на складе на него рухнул штабель ящиков со сгущёнкой. Оказывается, в Штатах она есть и вовсю используется в армии. Домой возвращался с пенсией инвалида и неясными перспективами. Ферма родительская разорилась, наследовать особо нечего.

— А у тебя, Роб, все в порядке, — говорил он с завистью. — Дом хороший ждет, родители живы-здоровы, денег хватает. Даже если нога будет прихрамывать после ранения — не страшно. Адвокатом станешь, как папаша планировал.

Да, с формальной точки зрения у Роберта Фуллера действительно все было в порядке. Семья элитная, корни аж до «Мэйфлауэра» дотягивались. Деньги есть, связи есть, репутация героя войны есть. Стартовые позиции отличные.

Но вот незадача: планировать жизнь предстояло не наивному идеалисту Роберту, а мне. А у меня были совсем другие планы и совсем другие принципы.

На третий день плавания я окончательно определился с решением.

Возвращаться в Россию смысла не было. Да, формально, да и не только, это моя родная страна. Но какая Россия в 1919 году? Гражданская война, разруха, хаос. Красные воюют с белыми, и те, и другие режут друг друга с маниакальной жестокостью. А любой, кто увидит меня, сразу поймет: передо ним американец. Интервент. Пособник белых.

Играть за белых тоже не хотелось. За время пребывания в Архангельске Роберт насмотрелся на эту публику. Отбросы, в основном. Безыдейные авантюристы, которым нужно только пить, играть в карты и трахать женщин. Бывшие офицеры царской армии, свалившие вину за поражение в войне на кого угодно, только не на себя. Представители «образованного общества», которые любили рассуждать о «Святой Руси», сидя в ресторанах на британские деньги.

К красным симпатий было больше, хотя бы по идейным соображениям. В конце концов, в своей предыдущей жизни я вырос в Советском Союзе, и коммунистические идеи мне были не чужды. Но попробуй объясни это красным командирам, когда ты в американской форме и с американскими документами.

Нет, логика была простая: нужно ехать в Америку. Встретиться с родителями Роберта, осмотреться, понять, что к чему, а потом уже думать о дальнейших планах.

Как это принято у всех приличных и не очень попаданцев из того потока книг, что я прочитал, родине помочь можно и нужно. Но сначала необходимо понять как.

В любом случае стартовые позиции отличные. Семья элитная, деньги есть, связи есть. Я герой войны с наградами. Образование начато, можно продолжить или поменять направление. Молодое здоровое, почти, тело, незапятнанная репутация.

Да и опыт у меня подходящий. Десятки лет жизни в России, из них двадцать в криминале, потом сорок лет в бизнесе и политике. Я умею разбираться в людях, чувствую, где можно надавить, где лучше уступить. Знаю, как работают власть и деньги. А в Америке 1920-х годов, судя по тому немногому, что знал из истории, как раз начинались интересные времена — сухой закон, мафия, коррупция. Красота же!

Самое то для человека с моим опытом.

Кроме того, никто не мешал мне использовать знание будущего. Правда, знания мои по американской истории были поверхностными, в основном то, что показывали в голливудских фильмах да изучали в школе. Но кое-что помнил. Великая депрессия начнется в 1929-м. Вторая мировая война — в 1939-м для Европы, в 1941-м для Америки. Холодная война сразу после горячей. Вьетнамы там всякие с сексуальными революциями. А там — развал СССР в 1991-м, 11 сентября 2001-го, кризис 2008-го...

В общем, материал для размышлений имелся.

К третьему дню плавания показался берег Шотландии.

Я стоял у иллюминатора, бывшего окна первого класса какого-то мирного лайнера, и смотрел на приближающиеся скалы. «Калайан» медленно входила в порт Лейт. На причалах суетились грузчики, готовились к приему раненых.

— Ну вот и добрались, — сказал Билли, подойдя ко мне. — А я уж думал, в этом Северном море утонем. Видишь американский транспорт? Вон тот, большой, с двумя трубами.

Я посмотрел в указанном направлении. У соседнего причала стоял крупный пассажирский пароход под звездно-полосатым флагом.

— SS Von Steuben, — прочитал Билли надпись на борту. — Немецкий трофей. Говорят, раньше кайзеровские богачи на нем в путешествия ходили. А теперь нас, героев, домой везет. Ирония судьбы, правда? Сначала богатых бошей катал, а теперь нас, простых парней из Огайо и Детройта с Мичиганом и Монтаной.

Ирония судьбы. Если бы он знал, какие иронии судьбы бывают на самом деле.

Через час нас начали перегружать. Ходячих раненых вели пешком по сходням, лежачих несли на носилках. Я шел сам, опираясь на трость — нога после ранения все еще побаливала.

На американском транспорте все было по-другому. Более просторно, светло, организованно. Чувствовалась разница между британской практичностью и американским размахом. Von Steuben действительно был бывшим трансатлантическим лайнером, роскошным, просторным. Немецким качеством постройки. Теперь его элегантные салоны были переоборудованы под госпиталь и казармы, но следы прежнего великолепия угадывались повсюду.

— До Нью-Йорка неделя хода, — объяснил американский санитар. — Условия лучше, чем на британском судне. Кормят по-американски. И доктора свои.

Я устроился на новой койке и подумал о том, что первый этап пути завершен. Россия — Британия — Америка. Каждый переход был символичным. Из одного мира в другой, из одной жизни в другую.

Впереди был океан. А за океаном — новая жизнь.

Глава 2

SS Von Steuben оказался совсем другим кораблем.

Где британский "Калайан" был практичным и суровым — как сам капитан Финч с его седой бородкой и молчаливым достоинством, — американский транспорт поражал размахом. Бывший немецкий лайнер сохранил следы прежней роскоши даже после переоборудования под военные нужды. Широкие коридоры, высокие потолки, резные панели из темного дерева — все напоминало о временах, когда по этим палубам прогуливались кайзеровские богачи.

Теперь здесь едут американские солдаты домой. Ирония так ирония, везут нас на трофейном судне. Хотя что тут удивительного? Победителям достается все. И корабли, и заводы, и земли. Так всегда было, так всегда будет.

Медицинская часть располагалась в бывших каютах первого класса. Просторные палаты на четыре-шесть коек, с большими иллюминаторами и приличной вентиляцией. Роскошь по сравнению с тесным лазаретом "Калайана".

Меня определили в палату номер двенадцать. Соседей было трое: сержант Филип Коллинз с легким ранением в плечо, рядовой Томми Макгуайр с перебинтованным животом и капрал Джек Коэн с загипсованной ногой. Все из разных частей, все с разными историями.

Люди везде одинаковые. Война закончилась — дисциплина летит к черту. Офицеры думают только о том, как быстрее добраться до дома. Солдаты — как бы еще чего-нибудь урвать по дороге. Самое время для всяких темных дел.

Коллинз выделялся среди остальных. Лет двадцати четырех-пяти, высокий, худощавый, с правильными чертами лица и аккуратно подстриженными светло-каштановыми волосами. Манеры джентльмена, речь образованная, без грубостей. Сержантские нашивки на нём смотрелись странно — сын фабриканта, пошёл добровольцем, дослужился от сержанта. Типичный идеалист.

— Роберт Фуллер, — представился я, когда санитар принес мои вещи.

— Филип Коллинз, — ответил он, протягивая руку. — Сержант, 339-й пехотный. Кажется, мы служили в одной части.

— Возможно. Я помню не все после ранения.

— Понимаю. У меня тоже провалы в памяти. Война — штука неприятная.

Коллинз не был похож на военного. Держался неуверенно, говорил тихо, часто задумывался, глядя в иллюминатор. На столике рядом с его койкой лежали книги серьезные, толстые. Философия, история. Не солдатское чтение.

— Из Детройта? — спросил он, заметив мой интерес.

— Да. А ты?

— Тоже. Может быть, знаешь мою семью — Коллинзы. Отец владеет несколькими заводами по производству автомобильных деталей.

Богатая семья. Связи, деньги, влияние. Может пригодиться в будущем. Знакомства лишними не бывают.

— Слышал что-то, — сказал я. — Респектабельная фамилия.

— Отец хотел, чтобы я пошел по его стопам. Но у меня другие планы. Думаю заняться литературой, может быть, журналистикой. Война дает богатый материал для размышлений о человеческой природе.

Тоже мне философ. Хотя в том, что он прав, трудно не согласиться. Война и правда много чего обнажает в человеке. Даже если ты американец, который на фронт Первой мировой войны приехал к шапочному разбору.

Остальные двое были попроще. Макгуайр — ирландец из Бостона, веселый малый, любил выпить и поболтать. В животе у него сидел немецкий осколок, который военные хирурги решили не вынимать — слишком близко к важным органам. Коэн — еврей из Нью-Йорка, торговец в прошлом, умный и осторожный. Ногу сломал, упав с грузовика во время погрузки в порту Архангельска.

На второй день плавания началось то, чего и следовало ожидать. Дисциплина на транспорте была слабая — офицеров мало, команда занята управлением судном, медперсонал перегружен работой. Солдаты быстро поняли, что можно расслабиться.

И началась игра.

В игры с фортуной только дураки играют. Она слишком переменчивая и ветреная, чтобы по-настоящему ей доверять. Жизнь меня научила — азартные игры надо обходить стороной. Если уж оказался в казино, то только как его владелец.

Вечером Коллинз засобирался куда-то.

— Парни, тут итальянцы в покер играют, — объявил он, проверяя карманы. — Серьёзная игра. Кто со мной?

Макгуайр отмахнулся — живот болел после ужина. Коэн покачал головой — еврейская осторожность. Я промолчал.

— Ну как хотите, — Коллинз хлопнул себя по карману, где явственно звякнуло. — Я в колледже весь покерный клуб обчищал. Лёгкие деньги.

И ушёл.

Макаронники. Итальянцы на корабле, которые зовут чужаков на «серьёзную игру». Наверняка из южных — Сицилия, Калабрия. Там, где каждый второй либо бандит, либо его родственник. Видал таких. В девяностые, когда итальянская братва пыталась зайти на наши территории. Ничего хорошего из этого не вышло — ни для них, ни для тех, кто с ними связался.

Но это не моё дело. Пусть играет.

***

Вернулся Коллинз за полночь.

Макгуайр храпел. Коэн делал вид, что спит. Я лежал с закрытыми глазами, но не спал, сон отчего-то не шёл. Странно на самом деле. молодые вообще0то спят как сурки, помню я в двадцать лет мог проспасть хть 12 часов хоть 14. А Роб после ранения, он вообще должен хотеть спать всё время. Но нет. лежу как дурак. пялюсь в потолок.

Коллинз сел на койку. Долго молчал. Потом выругался, тихо, но от души. Слова были не из тех, что учат в приличных колледжах.

— Плохо? — спросил Коэн, не поворачиваясь.

— Триста долларов, — процедил Коллинз. — Триста чёртовых долларов. Бинокль. И часы отцовские.

Триста долларов — это много. Рабочий на заводе Форда получает пять долларов в день, и это считается отличной зарплатой. Триста — это два месяца работы. Но для сына фабриканта — не смертельно. Обидно, унизительно, но не смертельно.

— Как это вышло? — спросил я.

— Не знаю, — голос Коллинза дрогнул. — Не понимаю. Я же хорошо играю, правда хорошо. В колледже никто меня обыграть не мог. А тут... Карта не шла. Совсем не шла. Как заколдованная.

— Бывает, — сказал Коэн.

— Нет, не бывает! — Коллинз ударил кулаком по койке. — Не так. Я проигрывал раздачу за раздачей. Каждый раз, когда у меня была сильная рука — у них оказывалась сильнее. А когда я не мог проиграть они пасовали в самом начале. И так раз за разом, раз за разом!

Я открыл глаза. Сел на койке.

— Сколько их было?

— Трое. Братья какие-то, Морелли. Винченцо, Антонио и младший, Джузеппе.

— И ты играл один против троих?

— Ну да. А что такого?

Вот тебе и колледж. Вот тебе и покерный клуб.

— Ничего, — сказал я. — Спи давай.

Коллинз лёг, отвернулся к стене. Через полчаса начал похрапывать — молодой организм, нервы крепкие.

А я думал.

Три брата-итальянца. Играют вместе против одиночек. Приглашают чужаков на «серьёзную игру». Классическая схема — один сдаёт, двое подсаживают. Сигнальная система, крапленая колода, может быть, сдача со второй. Профессионалы.

Коллинза ободрали как липку. Но не до конца. Оставили денег — чтобы вернулся отыгрываться.

И он вернётся. Такие всегда возвращаются. Азарт плюс уязвлённое самолюбие — гремучая смесь.

Вопрос в другом. Что мне с этого?

Коллинзы. Заводы по производству автомобильных запасных частей . Детройт — автомобильная столица Америки. Форд, Дженерал Моторс, Крайслер — все там. И все они покупают что-то у таких как Коллинз-старший.

Связи. Деньги. Влияние. Двери, которые открываются для своих и остаются закрытыми для чужих.

Если сейчас помочь Филиппу — он будет должен. Не деньги — услугу. А услуга от человека с такими связями стоит достаточно много.

Инвестиция. Вложение в будущее.

Решено.

***

Утром Коллинз был мрачен и молчалив. Ковырял завтрак, смотрел в одну точку. Думал.

После обеда он начал собираться.

— Опять к ним? — спросил Коэн.

— А что делать? Не могу так это оставить. Меня, может, обманули. Хочу проверить.

— Хочешь проверить — или хочешь отыграться?

Коллинз не ответил. Значит — отыграться.

Коэн вздохнул и отвернулся. Макгуайр сделал вид, что не слышит. Каждый сам кузнец своего несчастья.

— Возьми меня с собой, — сказал я.

Коллинз удивлённо обернулся.

— Зачем?

— Скучно лежать. И деньги есть, — я похлопал по карману. — Может, сам сыграю.

Он смотрел на меня подозрительно. Делиться удачей никому не хочется — но какая тут удача? Вчера он проиграл триста долларов.

— Ладно, — решил он наконец. — Пошли. Только не лезь в мою игру.

— Не буду.

***

Каюта сорок семь располагалась в глубине палубы C, подальше от медицинских отсеков и офицерских помещений. Глухой угол, где никто не ходит и никто не услышит.

Грамотно выбрали место. Профессионалы.

Коллинз постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Дверь открыл смуглый парень лет двадцати с золотым зубом.

— О, сержант вернулся! — он расплылся в улыбке. — А это кто с тобой?

— Друг. Роберт Фуллер. Тоже хочет сыграть.

Парень оглядел меня с ног до головы. Я стоял расслабленно, руки в карманах, лицо скучающее. Типичный солдат, которому нечем заняться.

— Заходите.

Каюта была небольшой, но обставлена со вкусом — бывшее офицерское жильё. Посередине круглый стол, вокруг четыре стула. На столе карты, фишки, бутылка виски.

За столом сидели двое. Старший — лет тридцати, крепкий, со шрамом на левой щеке. Средний — помоложе и потоньше, глаза хищные, беспокойные. Тот, кто открыл дверь — младший.

— Братья Морелли, — представился старший. — Я Винченцо, это Антонио, это Джузеппе. Виски?

Сицилийцы. Точно. Говор характерный, манеры знакомые.

— Не откажусь.

Мы сели за стол. Джузеппе разлил виски — неплохой, шотландский.

— Правила простые, — объявил Винченцо. — Пятикарточный покер. Минимальная ставка доллар. Согласны?

Коллинз кивнул. Я тоже.

Первые раздачи я играл осторожно — маленькие ставки, частые сбросы. Смотрел.

Коллинз играл агрессивно. Повышал на средних руках, блефовал не к месту. Типичное поведение человека, который хочет отыграться.

А итальянцы работали.

Винченцо сдавал красиво — веером, с вращением. Отвлекающий манёвр. Левая рука делала что-то быстрое, почти незаметное. Сдача со второй. Или с низа.

Антонио сидел напротив Коллинза. Время от времени касался носа, почёсывал ухо, поправлял воротник. Сигналы.

Джузеппе стоял позади, якобы скучая. И прекрасно видел карты Коллинза.

Классика. Один сдаёт, один читает сигналы, один смотрит карты противника. Против такой системы у одиночки нет шансов.

Через час Коллинз проиграл ещё сто пятьдесят долларов.

— Чёрт, — он откинулся на стуле. — Опять не везёт.

— Бывает, — посочувствовал Винченцо. — Ещё партию?

Я посмотрел на колоду. Карты лежали рубашками вверх. На нескольких — едва заметные царапины. Крап. Тузы, короли, дамы помечены.

— Моя очередь сдавать, — сказал я.

Винченцо поднял брови.

— У нас сдаёт победитель.

— А я хочу по-честному. По очереди.

Пауза. Братья переглянулись.

— Как хочешь.

Винченцо протянул мне колоду. Я взял, перетасовал. Медленно, демонстративно. Пальцы скользили по картам, ощущая царапины на рубашках.

— Интересная колода, — сказал я. — Старая, потёртая. Вот тут царапина, видишь? И тут. И тут.

Коллинз нахмурился. Взял карту, посмотрел на свет.

— Какого...

— А теперь, — я продолжал спокойно, — пусть твой брат покажет руки. Антонио. Рукава задери.

Антонио вскочил.

— Пошёл ты...

Я был быстрее.

Перехватил его за запястье, рванул вверх. Рукав задрался. Из-под манжеты выпала карта — туз пик.

Я бросил её на стол. Антонио попытался вырваться — я вывернул ему руку за спину. Он взвыл.

Джузеппе шагнул ко мне. На кулаке блеснул кастет.

Я отпустил Антонио, ушёл от удара, врезал Джузеппе локтем в челюсть. Он отлетел к стене.

Винченцо потянулся к поясу — там что-то было, нож или кастет.

— Не надо, — сказал я. — Не надо, Винченцо. Твои братья уже лежат. Ты хочешь к ним присоединиться?

Он замер. Смотрел на меня — уже не как на лоха, как на равного.

— Ты не простой солдат.

— Нет. Не простой.

Пауза. Джузеппе стонал на полу, держась за челюсть. Антонио баюкал вывернутую руку.

— Чего ты хочешь? — спросил Винченцо.

— Верните всё, что взяли. Вчера и сегодня. Деньги, часы, бинокль. Всё.

— Это наше. Честно выигранное.

— Честно? — я рассмеялся. — Краплёная колода, подсадной за спиной, карты в рукаве? Это ты называешь честно?

Винченцо молчал.

— Возвращайте. И мы уходим. Или...

Я не договорил. Не нужно было. Он понял.

Через минуту Коллинз собирал свои деньги, часы и бинокль. Руки у него всё ещё тряслись — но уже не от злости, а от облегчения.

— Это не конец, — сказал Винченцо, когда мы выходили. — Мы тебя запомним.

— Запоминайте. Только учтите — в следующий раз буду не таким добрым.

Дверь захлопнулась за нами.

В коридоре было тихо и пусто. Гудели переборки от работы машин где-то внизу.

— Как ты понял? — спросил Коллинз. — Про колоду, про сигналы? Я же ничего не заметил.

— Война учит смотреть, — ответил я. — И потом, видал я таких до армии. В студенческие времена.

Он поверит. Такие всегда верят.

— Я твой должник, Роберт, — Коллинз протянул руку. — Серьёзно. Они бы меня до нитки раздели.

— Забудь. Мы сослуживцы.

Не забудет. И это хорошо.

— Знаешь что, — сказал Коллинз, — когда вернёмся в Детройт, устрою встречу ветеранов. Неформальную. Надо поддерживать связь. Придёшь?

— Приду.

— Знаю хорошее место — бар «Золотой якорь» на Вудворд-авеню. Тихо, уютно. Хозяин ветеранов уважает.

«Золотой якорь». Запомню.

***

Остаток плавания прошёл спокойно.

Итальянцы больше не появлялись в нашей части корабля. Иногда я ловил на себе взгляды Винченцо в столовой или на палубе — злые, запоминающие. Но подходить они не решались.

Враги. Настоящие враги, которые обид не прощают.

Но и я обид не прощаю.

На седьмой день показались огни американского побережья.

Я стоял у борта и смотрел на приближающийся Нью-Йорк. Статуя Свободы, небоскрёбы Манхэттена, корабли в гавани. Америка 1919 года — страна победителей, страна возможностей.

И страна, где скоро начнутся интересные времена. Сухой закон, мафия, коррупция. Время, когда человек с правильными навыками может многого добиться.

— Красиво, правда? — Коллинз подошёл, встал рядом.

— Да. Впечатляет.

— Скучал по дому. Два года в Европе и России — это много.

— Понимаю. У меня тоже есть дела в Детройте.

— Не забудь про «Золотой якорь». Устрою встречу через недельку-другую, как все устроятся.

— Обязательно приду.

Von Steuben входил в гавань Хобокена. На причалах толпились встречающие — родственники, журналисты, чиновники. Духовой оркестр играл марши. Девушки в белых платьях готовили цветы.

Показуха. Всегда одна и та же — и в России, и в Америке. Народу нужны герои, власти нужно показать причастность к победе. Все довольны.

Но меня ждал не парад. Меня ждала новая жизнь.

Работать надо. Любовь сегодня одна, завтра другая, а кушать хочется всегда.

В этой стране свои правила. Кто правил не знает — проигрывает.

А я проигрывать не собирался.

Глава 3

Von Steuben медленно входил в гавань Нью-Йорка в лучах утреннего солнца.

Я стоял у борта с армейским чемоданом в руках и смотрел на открывающуюся панораму. Утренний туман ещё не рассеялся полностью, и город проступал сквозь него как мираж — нереальный, сказочный, невозможный.

Справа поднимались небоскрёбы Манхэттена — стеклянные и стальные пальцы, тянущиеся к небу. Woolworth Building возвышался над остальными, словно готическая башня из будущего. Пятьдесят семь этажей — в 1919 году это было вершиной инженерной мысли. Шпиль терялся в утренней дымке, и здание казалось бесконечным.

Статуя Свободы величественно возвышалась на своём острове, подняв факел в ясное июльское небо. Зелёная от патины, она казалась древней богиней, охраняющей вход в новый мир. Солнце било ей в спину, и от этого медное лицо оставалось в тени — строгое, непроницаемое.

А слева...

Слева был Ellis Island.

Остров слёз, как называли его те, кто прошёл через его бараки и залы ожидания. Даже сейчас, ранним утром, я видел несколько больших трансатлантических лайнеров у его причалов. "Аквитания", "Мавритания" — гиганты с четырьмя трубами каждый, привозившие в Америку тысячи людей со всего мира.

На палубах этих судов толпились пассажиры третьего класса — бледные, измученные долгим морским переходом, с узлами и чемоданами в руках. Даже с расстояния в милю я различал их — серая масса людей, сбившихся в плотные группы у бортов. Итальянцы в тёмных шляпах, ирландки в платках, поляки с деревянными сундуками, русские евреи с длинными бородами и пейсами. Все они мечтали о лучшей жизни в Новом Свете.

А впереди их ждали часы в очередях, медицинские осмотры, допросы. Врачи в белых халатах будут заглядывать им в глаза специальными крючками — ищут трахому. Чиновники в синих мундирах будут задавать одни и те же вопросы: "Кто вас ждёт в Америке? Сколько у вас денег? Есть ли работа?" Многих развернут обратно — не подошли по здоровью, не хватило денег на залог, показались подозрительными. Семьи разлучат прямо здесь — мужа пускают, жену нет. Дети плачут, матери рыдают.

Пассажиры первого класса с тех же лайнеров проходили таможенную проверку прямо на борту. Чиновники поднимались к ним сами, с поклонами и улыбками. Деньги и связи открывали все двери — даже в стране равных возможностей некоторые были равнее других.

— Впечатляющее зрелище, правда? — сказал Коллинз, подойдя ко мне.

Он был одет в чистый мундир с парочокой каких-то висюлек. Пуговицы начищены до блеска, ремень затянут, фуражка сидит ровно. Парадная форма для торжественной встречи. Видно, что готовился с вечера — брился, гладился.

— Да. Красиво.

— Скоро мы тоже будем дома. Я уже телеграмму послал родителям и... Бетси. Она встречает на причале.

Голос дрогнул. Коллинз заметно волновался. Поправлял китель, проверял, ровно ли сидит фуражка, одёргивал рукава. Влюблённый мальчик, которого ждёт девушка. Два года разлуки, война, ранение — и вот он возвращается.

— Твоя невеста?

— Да. Мы помолвлены уже два года, но свадьбу отложили из-за войны. Теперь наконец можем пожениться.

— Поздравляю.

Von Steuben причалил к пирсу номер четыре в Хобокене.

На набережной собралась внушительная толпа встречающих. Духовой оркестр 42-го пехотного полка играл "The Stars and Stripes Forever" — трубы блестели на солнце, барабаны отбивали ритм. Девушки в белых платьях и красных, белых и синих лентах готовили венки из цветов для героев, возвращающихся домой. Лица счастливые, глаза блестят.

На импровизированной трибуне из свежеструганых досок стояли официальные лица. Мэр Хобокена — полный мужчина в чёрном сюртуке с золотой цепью на животе. Генерал в парадной форме, грудь в орденах, седые усы торчком. Несколько конгрессменов с одинаковыми улыбками и одинаковыми галстуками-бабочками.

Журналисты с блокнотами толкались у заграждений. Фотографы выстроились в ряд — громоздкие камеры на треногах, вспышки магния, клубы белого дыма. Щелчок, вспышка, следующий кадр. "Герои вернулись домой" — завтра на первых полосах.

Показуха. Мэр речь скажет, генерал руки пожмёт, газеты напишут. Через неделю все забудут.

Мы сошли по трапу в сопровождении военного оркестра. Девушки накидывали венки из цветов на шеи солдат и офицеров. Одна подбежала ко мне — совсем молоденькая, лет семнадцати, с веснушками на носу.

— Добро пожаловать домой, солдат!

Мне достался венок — красные розы и белые лилии. Пахло летом, свежестью, мирной жизнью. Я кивнул, сказал "спасибо". Девушка зарделась и убежала к подругам.

— Добро пожаловать домой, сынок! — кричал кто-то из толпы.

— Спасибо за службу! — вторили другие голоса.

— Бог благословит Америку!

Коллинз вертел головой, искал глазами в толпе. Внезапно из-за заграждения выскочила молодая женщина в голубом платье и широкополой шляпке. Полицейский попытался её остановить, но она проскользнула мимо и бросилась Коллинзу на шею.

— Фил!

Светловолосая, миловидная, с румянцем на щеках и восторженно блестящими глазами. Платье шёлковое, шляпка с перьями, туфли лакированные — сразу видно, не из бедных.

Они обнялись прямо посреди набережной, не обращая внимания на окружающих. Фотографы защёлкали камерами — красивый кадр, солдат и невеста. Девушка плакала от счастья, Коллинз гладил её по голове и что-то шептал на ухо.

Когда первый порыв эмоций схлынул, Коллинз подвёл её ко мне.

— Бетси, знакомься — это Роберт Фуллер, мой друг. Он спас меня от... неприятностей на корабле.

Бетси протянула мне руку в белой перчатке и улыбнулась сияющей улыбкой.

— Очень приятно познакомиться, мистер Фуллер! Спасибо что помогли Филу

— Не стоит благодарности.

— О, простите, я не представилась! Элизабет Стэнфорд. Но все зовут меня Бетси.

Классическая американская красота: правильные черты, ясные голубые глаза, светлые кудри под модной шляпкой. Платье дорогое — я прикинул, долларов на сто пятьдесят, не меньше. Украшения изящные, явно не бижутерия. Жемчужное ожерелье, серьги с камушками. На пальце — кольцо с бриллиантом, помолвочное.

Кукла. Но кукла из дорогого магазина. Семья состоятельная. Хотя, это не удивительно, деньги к деньгам. Было бы странно если бы у патентованного васпом каким является Коллинз невеста была бы беспородная.

Бетси защебетала, как скучала, как ждала, как готовилась к встрече, как выбирала платье. Розовое сначала хотела, но потом передумала, голубое больше подходит к глазам, а шляпку заказывала специально из Нью-Йорка...

Коллинз смотрел на неё влюблёнными глазами. Кивал, улыбался, держал за руку.

— Мистер Фуллер тоже из Детройта, — сказал он. — Служил в нашем полку.

— О, как замечательно! — захлопала в ладоши Бетси. — Значит, вы тоже будете на нашей свадьбе! Фил, мы же пригласим мистера Фуллера?

— Конечно, дорогая.

— Чудесно! Папа прислал автомобиль. Мистер Фуллер, мы можем вас подвезти до вокзала?

Я оглянулся. Большинство солдат уже разбрелись по набережной. Кто-то садился в трамвай, кто-то шёл пешком к паромной переправе, кто-то обнимался с родными. Таскать тяжёлый чемодан через весь Хобокен не улыбалось.

— Буду признателен.

***

Автомобиль семьи Стэнфорд ждал у ворот порта.

Packard Twin Six — длинный, чёрный, с кожаными сиденьями и хромированной отделкой. Двенадцатицилиндровый двигатель, мягкая подвеска, электрический стартер. За рулём сидел шофёр-негр в форменной фуражке и перчатках.

— Красивая машина, — заметил я, устраиваясь на заднем сиденье. Кожа мягкая, пахнет дорого. Отделка деревом — настоящий орех, не фанера.

— Папа обожает автомобили! — щебетала Бетси. — У нас их три. Ещё Ford для поездок по городу — ну, это так, для прислуги в основном. И Stutz Bearcat для развлечений — Фил, я тебя на нём покатаю, он такой быстрый!

Три машины. Одна для прислуги. Это уже не просто деньги. Это большие деньги.

Мы ехали через Хобокен к паромной переправе. Город был типично американским — широкие улицы, деревянные дома с верандами, зелёные лужайки перед домами. Бельё сушилось на верёвках, дети играли на тротуарах, собаки лаяли на проезжающие автомобили.

Пахло летом, свежескошенной травой, выпечкой из какой-то пекарни. Ни следа войны. Ни развалин, ни воронок, ни инвалидов на костылях. Америка воевала далеко от дома.

— А чем занимается ваш отец? — спросил я Бетси.

— О, у папы много интересов! — ответила она с гордостью. — Заводы, банки, недвижимость. Доли в General Electric и в General Motors. Ещё он строит дома для рабочих — говорит, что это выгодно и благородно одновременно. Рабочие живут в хороших условиях и лучше работают.

Папаша — серьёзный игрок. Заводы, банки, доли в GE и GM. Это не просто богатство — это влияние. Коллинз делает очень хорошую партию.

Паром через Гудзон был забит пассажирами. Рабочие возвращались с ночных смен — грязные лица, усталые глаза, руки в мозолях. Служащие ехали на работу — костюмы, котелки, портфели. Туристы любовались видами — щёлкали фотоаппаратами, показывали пальцами на небоскрёбы.

Первый класс — наверху, с чистыми скамейками и навесом от солнца. Третий класс — внизу, у машинного отделения, где жарко и воняет углём. Бетси и Коллинз, естественно, поднялись наверх. Я за ними.

Статуя Свободы была хорошо видна с палубы — зелёная от патины, величественная, со строгим лицом, обращённым к океану. Чайки кружились над её факелом.

— Красиво, — сказала Бетси, прижимаясь к Коллинзу. — Как в открытках.

— Да. Символ свободы и возможностей.

Символ. Им очередь на Ellis Island. Нам первый класс на пароме. Свобода разная бывает.

С другой стороны реки Манхэттен выглядел ещё более впечатляюще. Небоскрёбы росли прямо из воды, создавая ощущение гигантского каменного леса. Singer Building, Metropolitan Life Tower, Woolworth — каждое здание пыталось перерасти соседа.

Улицы внизу кишели жизнью. Автомобили гудели, трамваи звенели, повозки грохотали по мостовой. Люди сновали в разных направлениях — шляпы, котелки, платки, кепки. Муравейник. Большой, богатый муравейник.

— Первый раз в Нью-Йорке? — спросил Коллинз.

— Проездом был. Не останавливался.

— Удивительный город. Жаль, что нет времени осмотреться, поезд до Детройта через два часа.

***

От причала мы добрались до Penn Station на автомобиле.

Ехали по West Street вдоль Гудзона, потом свернули на 34-ю улицу. Движение плотное — автомобили, повозки, грузовики. Полицейский на перекрёстке махал руками, пытаясь навести порядок. Гудки, крики, ругань.

Penn Station показалась из-за угла как розовый дворец. Огромное здание из розового гранита и стали, с колоннами в три этажа и арочными окнами. Над входом — скульптуры орлов и богинь. Американцы любят масштаб.

Внутри было ещё грандиознее. Главный зал — как собор. Высоченные своды с кессонами, мраморные колонны, пол из полированного камня. Солнечный свет лился через огромные окна, витражи бросали цветные пятна на стены. Тысячи людей сновали по залам — чемоданы, сумки, узлы, коробки.

— Поезд до Детройта отправляется с платформы номер семь, — объявил служащий Pennsylvania Railroad в синей форме с золотыми пуговицами. — Отправление в одиннадцать тридцать.

У нас было время перекусить. Вокзальный ресторан — мраморные столы, белые скатерти, официанты в фартуках.

Бетси заказала салат и лимонад — следит за фигурой. Коллинз — бифштекс с жареной картошкой. Я — такой же бифштекс и кофе. Мясо неплохое, прожарка нормальная. После армейской бурды — почти ресторанная еда.

— Расскажите о своей семье, мистер Фуллер, — попросила Бетси между глотками лимонада. — Чем занимаются ваши родители?

— Отец — адвокат и профессор права в университете. Мать ведёт дом.

— Как благородно! Адвокат — это так романтично! Защищать справедливость, бороться за правду...

— А братья, сёстры?

— Нет. Единственный ребёнок.

— Как и Фил! — Она захлопала в ладоши. — Значит, вам есть о чём поговорить!

Коллинз был молчалив и задумчив. Ковырял вилкой картошку, смотрел в окно.

— Волнуешься? — спросил я его, когда Бетси отошла попудрить носик.

— Немного, — он вздохнул. — Родители ждут от меня многого. Отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам — военная карьера, служба Родине. А я хочу заниматься литературой.

— Твоё дело.

— Попробуй объясни это отцу-полковнику.

Поезд до Детройта оказался комфортабельным — вагоны-пульманы с мягкими креслами и большими окнами.

Красное дерево, бархатная обивка, занавески с кистями. Негр-проводник в белой куртке разносил чай и газеты. Pennsylvania Limited — не для простых людей.

Я устроился у окна и смотрел на проплывающие мимо пейзажи.

Сначала — предместья Нью-Йорка. Кирпичные фабрики, дымящие трубы, рабочие кварталы. Потом — Нью-Джерси. Фермы, поля кукурузы, коровы на лугах. Белые церкви с острыми шпилями, аккуратные городки с главной улицей и мэрией. Пенсильвания — леса, холмы, угольные шахты. Огайо — бесконечные равнины, пшеница до горизонта.

Америка была большой. Очень большой. Страна, которая росла и развивалась, не оглядываясь на прошлое. Ни следа войны. Ни разрушенных городов, ни беженцев на дорогах. Только процветание — машины, заводы, дороги.

Место для людей с амбициями. Здесь можно развернуться.

Коллинз и Бетси сидели в соседних креслах, тихо разговаривали, строили планы. Свадьба осенью — Бетси хотела октябрь, золотые листья, романтика. Дом купят в хорошем районе — папа поможет. Дети — минимум трое, а лучше четверо.

— И собаку заведём! — щебетала Бетси. — Фил, ты же любишь собак? Золотистого ретривера, они такие милые!

— Конечно, дорогая.

У них всё будет. Деньги, дом, собака. Дети, прислуга, машины. Стандартный набор для счастья.

У меня — другие планы.

***

Поезд прибыл в Детройт на закате.

Город встретил нас запахами угля, машинного масла и металла. За окном проплывали заводские корпуса — Ford, Dodge, Packard. Трубы дымили, краны поворачивались, грузовики сновали по дорогам. Детройт — сердце американской промышленности. Здесь делали автомобили, которые меняли мир.

Michigan Central Station — величественное здание из красного кирпича с высокой башней. Часы на башне показывали семь тридцать. Внутри — гулкий зал с колоннами, мраморный пол, люстры под потолком. Пассажиры, носильщики, торговцы газетами, чистильщики обуви.

— Ну вот мы и дома, — сказал Коллинз, выходя из вагона.

— Дома.

Ладно. Пусть будет дом. Начинать откуда-то надо.

На выходе нас ждал ещё один автомобиль — Cadillac семьи Коллинзов. Тоже не дешёвый.

— Не забудь про встречу ветеранов, — напомнил Коллинз, пожимая мне руку. — "Золотой якорь" на Вудворд-авеню. Через неделю, как все устроятся. Пришлю записку.

— Приду.

Встреча однополчан. Полезные знакомства. Надо идти.

Бетси попрощалась — воздушным поцелуем и обещанием пригласить на свадьбу. Они сели в свой Cadillac и уехали в сторону богатых кварталов.

А мне предстояла другая дорога.

— Поезд до Батл-Крик отправляется с платформы номер три! — объявил служащий. — Остановка в Кэмп Кастер!

Военный поезд — совсем другое дело. Жёсткие деревянные скамейки, окна без стёкол, запах угля и пота. Вагоны старые, обшарпанные — для солдат сойдёт.

Пассажиры — военные. Кто возвращался из отпуска, кто ехал на демобилизацию, кто по служебным делам. Форма разная — пехота, артиллерия, кавалерия, медики. Нашивки, шевроны, ордена.

Напускная бравада и гордость, герои мать их, спасители. Остальные сотни а то и миллионы жизней положили, что мы, что англичане с французами.

А эти к шапочному разбору пришли а понтов как будто каждый янки лично всю кайзеровскую армию разгромил.

За окном темнело. Поля сменялись перелесками, городки мелькали огнями. Где-то в вагоне играла губная гармошка — "Keep the Home Fires Burning". Сентиментальная чушь, но солдаты подпевали.

Разговоры вокруг — о войне, о доме, о планах.

— Слышал, в Питтсбурге забастовка? Триста тысяч рабочих.

— Большевики мутят.

— Да какие большевики. Просто людям жрать нечего.

— А в Чикаго негры бунтуют. Белых бьют.

— Надо их всех к стенке.

— Да, чтоб знали своё место. чёрные, красные, да хоть зелёные. распустились твари.

***

Кэмп Кастер встретил меня знакомыми бараками, плацами и запахом армейской кухни.

Ничего не изменилось за два года. Те же деревянные постройки, та же пыль на дорогах, те же флаги над штабом. Только теперь это был не тренировочный лагерь для новобранцев, а демобилизационный центр.

В канцелярии — очередь. Сержант за столом проверял документы, отмечал в журнале.

— Фуллер, Роберт Эдвард, четвёртый. 339-й пехотный. Ранен, комиссуется по состоянию здоровья. Так?

— Так точно.

— Барак семнадцать, койка сорок два. Завтра — врач, потом офицер по демобилизации. Вопросы?

— Нет.

Барак — двухъярусные койки, запах пота и ваксы. Соседи такие же демобилизующиеся. Артиллерист с рукой в гипсе, сапёр с осколком в ноге, ефрейтор с контузией. Лица усталые, глаза пустые.

— Откуда? — спросил артиллерист.

— 339-й пехотный. Россия.

— А, полярник, говорят что барахла оттуда вывезли ну просто немеряно. Так?

— Было такое.

Ужин в столовой — тушёнка, картошка, хлеб, кофе. Нормально. После окопов любая горячая еда — праздник.

После ужина прошёлся по лагерю. Солнце садилось за дальними бараками, небо горело красным и оранжевым. Где-то играла гармошка, кто-то пел. Мирная армейская идиллия.

Скоро всё это кончится. Армия, бараки, горн по утрам. Начнётся гражданская жизнь.

И я к ней готов.

Вернулся в барак, когда стемнело. Лёг на жёсткую койку, смотрел в потолок.

Завтра — медкомиссия, бумаги, печати. А потом — Детройт.

Горн сыграл отбой. Знакомый звук.

Завтра разберёмся.

Конец третьей главы

Глава 4

Утро в Кэмп Кастер начиналось с горна в шесть утра. Тот же звук, что будил меня два года назад, когда я был здесь новобранцем. Только теперь я возвращался домой.

С Великих озер дул прохладный ветер, разбавляя июльскую жару. Мичиганское лето было жарким и влажным — совсем не то, что промозглый холод Архангельска, где даже в июле редко поднималось выше двадцати градусов. Здесь хотя бы можно было согреться на солнце.

После завтрака — овсянка, яичница, кофе и тосты с маслом — меня вызвали на медицинский осмотр. Лазарет располагался в том же здании, что и два года назад, но теперь он был переполнен демобилизующимися ранеными.

Доктор Харрис, капитан медицинской службы, был тем же самым врачом, который осматривал меня перед отправкой во Францию. Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с аккуратными усиками и внимательными серыми глазами. Руки у него были чистые, но грубые — руки полкового хирурга, который за войну перевидал всякого.

— Ну что, солдат Фуллер, — сказал он, листая мою медицинскую карточку, — посмотрим, что с вами натворили русские морозы.

Кабинет был оборудован по последнему слову медицины 1919 года. Стеклянные шкафы с инструментами, никелированные лотки, спиртовки и колбы. Рентгеновский аппарат — новинка, которой гордился весь лазарет. Но по сравнению с тем, что я помнил из 2025 года, все это выглядело как музей медицинских древностей.

Стетоскоп доктора был холодным металлом на груди. Простейший прибор — резиновая трубка с металлическими наконечниками. Никаких электронных мониторов, компьютерной диагностики, МРТ или УЗИ. Только руки, глаза и опыт врача.

— Дышите глубже, — командовал Харрис, прослушивая легкие. — Еще раз. Хорошо. В России пневмонией болели?

— Да, сэр. Тяжело.

— Видно. Хрипы остались, но небольшие. Пройдут со временем. А нога как?

Нога действительно побаливала. Роберт получил осколочное ранение в бедро еще во Франции, а потом повредил ее снова в России. Ходить можно было, но прихрамывая, особенно в сырую погоду.

Доктор ощупал шрам, проверил подвижность сустава. Записал что-то в карточку.

— Третья степень инвалидности, — констатировал он, делая пометку в карточке. — Будете получать компенсацию. Двадцать долларов в месяц.

— Компенсацию?

— Да, теперь это так называется. — Харрис усмехнулся. — Конгресс в семнадцатом году принял новый закон — War Risk Insurance Act. Решили, что слово «пенсия» звучит как подачка калекам, а «компенсация» — как справедливое возмещение. Политики, что с них взять. Двадцать долларов — это не на что жить, конечно. Рабочий на заводе получает под сотню в месяц, а на Ford и все сто пятьдесят. Но как прибавка к жалованью — неплохо.

Бумажка с портретом Гровера Кливленда, оказывается что сейчас именно он изображён на двадцатке, это конечно хорошо. Рабочий на заводе Форда получает 5 долларов в день, крикливыми объявлениями об этом увешан весь город да и газеты настойчиво зазывают работяг на эти высокотехнологичные по нынешним временам плантациям по выращиванию Ford Model T, самом собой чёрных.

Но Харрис прав это хорошо смотрится только в качестве прибавки к основному доходу. Без него никуда.

— Работать сможете? — спросил доктор.

— Конечно, что за вопрос. Только не вагоны разгружать или что-то подобное.

— Правильно. Вам нужна офисная работа или что-то в этом роде. У вас же образование есть?

— Университет не закончил. Ушел добровольцем.

— Жаль. Но вы умный молодой человек, это по всему видно. Найдёте чем заняться в жизни.

Харрис подписал медицинские документы и передал мне толстую папку с бумагами.

— Вот ваше досье. Сегодня после обеда идите к майору Уилсону в административный корпус. Он оформит демобилизацию.

— Спасибо, доктор.

— Удачи, солдат. И берегите себя. Одной войны на ваш век хватит.

Из лазарета я вышел на плац. Кэмп Кастер жил своей обычной жизнью — большой военный муравейник, где каждый знал свое место и свои обязанности. По дорожкам маршировали новобранцы под командованием сержантов. На стрельбище щелкали винтовки. Где-то вдалеке ревели моторы учебных аэропланов.

Навстречу мне шёл стереотипный американский сержант — из той породы, что грудь колесом, волевой подбородок вперёд, а в глазах полное отсутствие интеллекта. Зато полно пренебрежения к салагам, рукожопам и деревенщине из «откуда-ты-там-парень». Оказывается, этот типаж реален, а не существует исключительно в американских фильмах.

Я машинально приосанился и отдал честь. Сержант замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Посмотрел на мои нашивки и ордена.

— Где служил, сынок? Крест за выдающиеся заслуги — это не просто цацка.

— Сначала во Франции, 339-й пехотный. А потом в России, сэр.

— Правильно. Молодец, сынок. Дядя Сэм нуждается в таких, как ты. Не то что вот эти рукожопы…

Услышав последнюю фразу, я внутренне усмехнулся.

Он пошел дальше, покрикивая на нерасторопных новобранцев. А я остался стоять посреди плаца с тростью в руке и папкой документов под мышкой. Среди всей этой военной суеты я чувствовал себя странно, вроде бы свой, но уже и не свой. Демобилизующийся. Человек между двумя жизнями.

После обеда я отправился в административный корпус. Майор Уилсон принимал в большом кабинете на втором этаже. За окнами виднелись флагштоки с развевающимися знаменами и марширующие солдаты.

Но меня встретил не майор Уилсон, а генерал. Высокий, седой как лунь мужчина лет шестидесяти, с выправкой кадрового военного и тростью в руке. На груди у него красовались ордена куда больше, чем у меня, и явно более старые.

— Садитесь, сынок, — сказал он, указывая на кресло напротив своего стола.

Я сел, положив трость рядом. Генерал внимательно посмотрел на нее, потом на мою.

— Война ранит не только тело, но и душу, — заметил он. — У меня эта трость после автомобильной аварии два года назад. А у тебя боевое ранение?

На стенах кабинета висели фотографии и дипломы. Военная академия Вест-Пойнт, различные штабы и командования. На одном снимке генерал в молодости стоял среди офицеров кавалерии. На другой улыбался в камеру стоя среди французских офицеров, на заднем плане были шеренги американской пехоты и флаг, память Роберта услужливо мне подсказала что это за часть.

— 84-я пехотная бригада? — спросил я, разглядывая фотографию.

— Командовал ею год во Франции. Хорошие были солдаты, хоть и непростые в управлении. А вы где воевали?

— Мёз-Аргонн, сэр. Потом Россия.

— Мёз-Аргонн… Там моя 42-я дивизия тоже была. Возможно, наши пути пересекались. Тяжелые были бои. За что ты получил крест?

— Вынес раненого офицера под огнем, сэр. Майора Пауэлла.

— Молодец сынок, это долг солдата и гражданина. Твоя страна гордится тобой, — да ёлки палки тут каждый долдон в погонах будет говорить мне о том что «Твоя страна гордится тобой? Это не моя страна, Из моей страны вы вагонами ценности вывозите прямо сейчас», — а как тебе воевалось в России?

— Холодно и непонятно, сэр. Не очень понимали, зачем мы там.

— Понимаю. Политика — штука сложная. Но вы свой долг исполнили. Это главное.

Полковник открыл папку на столе, просмотрел документы.

— Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Детройт, Мичиган. Университет Мичигана, юридический факультет. Хорошая семья, хорошее образование. Должно быть, семья гордится вами.

— Не знаю, сэр. Давно не получал от них писем.

Лицо полковника помрачнело. Он закрыл папку и посмотрел на меня серьезно.

— Сынок, боюсь, у меня для вас плохие новости. Мы получили сообщение из Детройта. Ваши родители… они погибли. Пожар в загородном пансионате, где они отдыхали. Это случилось три недели назад, но нас известили только вчера.

Я молчал. В голове мелькнули обрывки чужих воспоминаний — высокий седой мужчина с добрыми глазами, женщина у рояля, тихие семейные вечера. Люди, которых любил Роберт Фуллер. Люди, которых я никогда не знал.

— Мне очень жаль, — продолжал полковник. — Они были уважаемыми людьми. Ваш отец — профессор права, ваша мать — активистка благотворительных обществ. Детройт потерял достойных граждан.

— Как это произошло?

— Подробности неизвестны. Пожар начался ночью, распространился очень быстро. Они не успели выбраться. Похороны уже состоялись — не могли ждать, в такую жару…

Полковник достал из ящика стола конверт.

— Еще одна неприятность. Это письмо пришло на ваше имя. Цензура его вскрыла — обычная процедура. Но содержание… в общем, лучше сами прочтите.

Я взял конверт. Знакомый почерк на конверте — четкий, женский. Элизабет Харпер. Та самая невеста, которая разорвала помолвку, когда Роберт ушел на войну.

Письмо было коротким и злым:

«Роберт,

Узнала о смерти твоих родителей. Наверное, ты считаешь себя героем, но я знаю правду. Это ты их убил. Если бы ты не пошел на эту дурацкую войну, если бы остался дома, как нормальный человек, они были бы живы. Они поехали в этот пансионат, потому что не могли больше находиться в доме, полном воспоминаний о о тебе.

Ты выбрал войну вместо семьи. Теперь у тебя нет ни того, ни другого. Надеюсь, ты доволен.

Не пытайся со мной встречаться. Я выхожу замуж за Чарльза Миллера в сентябре. За настоящего мужчину, который умеет заботиться о близких.

Элизабет»

Я сложил письмо и убрал в карман. Полковник смотрел на меня с сочувствием.

— Женщины иногда говорят жестокие вещи, когда им больно, — сказал он тихо. — Не принимайте это близко к сердцу.

— Она права, — ответил я. — Если бы я остался дома…

— Чепуха. Вы исполняли свой долг перед страной. А несчастные случаи никто предсказать не может. Ваши родители гордились бы вами, знай они о ваших подвигах.

Полковник поднялся и подошел к окну.

— Слушай, сынок. У тебя впереди вся жизнь. Молодой, умный, образованный, с боевым опытом. Таких людей стране нужно много. Не трать время на самобичевание.

— Спасибо, сэр. Я постараюсь.

— И вот что. Если понадобится помощь — работа, рекомендация, что-то еще — пишите мне. Генерал-майор Уильям Хэй, Кэмп Кастер. Такие достойные сыны нашей великой нации, как вы, всегда получат от меня любую поддержку.

— Очень благодарен, генерал.

— Ладно. Майор Уилсон оформит вашу демобилизацию завтра утром. А сегодня отдыхайте. И подумайте о будущем. У вас есть все, чтобы добиться успеха.

Я встал, отдал честь и направился к двери. На пороге генерал окликнул меня:

— Кстати, сынок. Тут внизу сегодня был человек из Бюро расследований. Они расширяют штат, ищут толковых людей для борьбы с красной угрозой. Может, зайдете поговорить? Такой опыт, как у вас, — в России воевали, красных видели — им как раз нужен.

— Бюро расследований?

— Федеральная служба. Борются с анархистами, большевиками, всякими смутьянами. Неплохая карьера для молодого человека с твоими данными.

Я кивнул и вышел из кабинета. В коридоре административного корпуса было прохладно и тихо. Через высокие окна лился вечерний свет.

Бюро расследований. Никогда не слышал о такой организации, но звучит интересно. Может это какой-то предок ФБР? Федеральная служба, борьба с преступностью, карьерные перспективы.

Если это действиетльно будущее ФБР то чем чёрт не шутит. Попасть в эту богадельню сейчас, на заре её становления, сделать карьеру, а перед войной заполучить место Гувера, русский в кресле всемогущего директора ФБР. Неплохо, очень неплохо. С такими картами на руках можно ух каких дел наворотить.

Внизу, в холле первого этажа, за столиком сидел человек в штатском костюме. Лет тридцати пяти, аккуратно подстриженный, с внимательными глазами. Перед ним лежали бумаги и несколько брошюр.

— Вы из Бюро? — спросил я, подойдя к столику.

— Специальный агент Эдвард Кокс, — представился он, протягивая руку. — А вы, судя по наградам, ветеран войны?

— Роберт Фуллер. 339-й пехотный полк.

— Россия? Отлично. Как раз то, что нам нужно. Присаживайтесь.

Я сел на стул напротив. Кокс достал сигареты, предложил мне. Я отказался.

— Скажите, мистер Фуллер, что вы думаете о большевиках?

— Что именно вас интересует?

— Ну, вы же там были, видели их в деле. Опасны ли они для Америки? Могут ли попытаться устроить здесь революцию, как в России?

Интересный вопрос. В моей прошлой жизни я хорошо знал историю революции 1917 года и то, что из нее вышло. Но здесь, в 1919 году, будущее еще не было написано.

— Большевики — это серьезная сила, — ответил я осторожно. — Они умеют организовывать людей, пропагандировать свои идеи. В России у них получилось захватить власть. И хоть наши и европейские горлопаны кричат что красные это временно, я уверен что в итоге они и будут властью в России. Красные это очень и очень серьезно.

— Именно. А теперь они пытаются экспортировать революцию в другие страны. Недавние взрывы, покушения на политиков — все это их рук дело. Страна в опасности, мистер Фуллер.

Кокс подвинул ко мне одну из брошюр. «Красная угроза: факты и перспективы» — читалось на обложке.

— Бюро расследований расширяет штат именно для борьбы с этой угрозой. Нам нужны умные, образованные люди с боевым опытом. Люди, которые понимают, что такое коммунизм и чем он опасен. Таких, как вы.

— А что именно входит в обязанности агента?

— Расследования, наблюдение, сбор информации. Выявление и арест подрывных элементов. Защита национальной безопасности. Благородное дело, мистер Фуллер. И хорошо оплачиваемое — сто двадцать долларов в месяц для начинающего агента.

Сто двадцать долларов. НЕ дорого дядя Сэм ценит своих защитников от красной угрозы. Очень недорого. Но предложение хорошее. Не деньгами, но перспективами. Правда сходу надевать этот хомут вместо предыдущего я не собирался.

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Конечно. Вот моя карточка. Если решитесь — пишите или звоните. Мы всегда рады видеть в наших рядах настоящих патриотов.

Кокс собрал свои бумаги и встал.

— И еще, мистер Фуллер. Соболезную по поводу ваших родителей. Полковник рассказал. Тяжелая потеря.

— Спасибо.

— Знаете, возможно, именно сейчас вам нужно дело, которое поможет отвлечься от горя. Служба стране это лучшее лекарство от личных проблем.

Агент ушел, а я остался сидеть в пустом холле с его визитной карточкой в руках. «Эдвард Кокс, специальный агент, Бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия».

Бюро, Бюро, Бюро. Борьба с преступностью и радикалами. Интересная возможность, но пока рано принимать решения. Сначала нужно разобраться с наследством, устроить дела в Детройте, понять, что к чему в новой жизни.

Вечером я упаковал свои вещи. Две армейские сумки — больше у меня и не было. Одежда, документы, награды и несколько трофеев с войны. Весь мой багаж после двух лет службы.

Утром генерал-майор Хэй лично проводил меня до автомобиля — армейского Ford Model T, который должен был отвезти меня на вокзал в Батл-Крик.

— Удачи, сынок, — сказал он, пожимая мне руку. — И помните — двери Кэмп Кастера всегда открыты для вас. Если что-то понадобится — пишите.

— Спасибо за все, генерал.

— Да не за что. Берегите себя. И не давайте прошлому испортить будущее.

Водитель — молодой рядовой — завел мотор. Ford задрожал и тронулся по пыльной дороге, ведущей к воротам лагеря. Я обернулся и помахал генералу.

Дорога до Батл-Крик заняла около часа. Рядовой оказался болтливым парнем из Огайо, который с удовольствием рассказывал о местных достопримечательностях и девушках в городе. На вокзале он помог мне выгрузить сумки и пожелал удачи.

— Поезд на Детройт через полчаса, — сказал кассир. — Билет стоит два доллара пятьдесят центов.

Я купил билет и сел в зале ожидания. Впереди была дорога в Детройт, к наследству Роберта Фуллера, к новой жизни.

А в кармане лежала визитная карточка агента Кокса. Bureau of Investigation. Возможно, именно там начнется моя американская карьера.

Глава 5

Поезд подходил к Детройту на рассвете.

Я стоял в тамбуре вагона, прижавшись лицом к окну, и смотрел на открывающийся передо мной город. Сначала показались окраины — деревянные домики с верандами, где на верёвках сушилось бельё. Потом промышленные предместья с высокими кирпичными трубами, из которых валил чёрный дым. А дальше…

Дальше был совсем другой мир.

Твою ж мать!

Детройт 1919 года поражал воображение. Не картинами промышленного рая на земле — у нас воплотившихся фантазий об огромных заводах тоже полно. Контрастом.

Там, где в моих воспоминаниях простирались пустыри и заброшенные кварталы, кипела жизнь. Новенькие заводские корпуса из красного кирпича тянулись вдоль железной дороги — не руины с выбитыми стёклами, не остовы с провалившимися крышами, а работающие предприятия, дышащие паром и копотью. Рабочие в комбинезонах торопились на утреннюю смену. Грузовики Ford Model TT развозили товары по складам.

Я же был здесь. В две тысячи девятнадцатом, кажется. Или в восемнадцатом? Жена уговорила на «познавательное путешествие по Америке» — ей врачи посоветовали больше двигаться, а мне что, я уже тогда понимал, что времени осталось немного. Вот и поехали.

Детройт в программу не входил — какой нормальный турист поедет в Детройт? Но у меня там были старые контакты ещё с девяностых, когда мы пытались наладить дела с местной братвой. Ничего тогда не вышло — негры оказались совсем отмороженные, договариваться не умели, только стрелять. Но знакомства остались.

И вот я позвонил одному человеку, тот прислал охрану — двух здоровых чёрных парней на бронированном Escalade — и мы поехали смотреть город. Алла осталась в отеле, не её это развлечение.

Странное дело — в старости память стала работать по-другому. Раньше забывал, куда ключи положил, а теперь помню каждое слово, которое те ребята говорили. Каждую цифру, каждый факт. Врач сказал — бывает такое, мозг перед смертью как будто архивирует всё важное. Ну вот и заархивировал.

И повсюду — реклама. «Ford — автомобиль для каждой семьи!» «5 долларов в день на заводах Форда!» «Детройт — город будущего!»

Город будущего. Маркус — так звали одного из моих охранников — ржал, когда это рассказывал. «Мистер Иван, тут в пятидесятых почти два миллиона человек жило. А сейчас? Шестьсот тысяч, может, меньше. Дома стоят пустые, целые кварталы. Город обанкротился в тринадцатом году — самое большое банкротство в истории Америки. А начиналось-то как красиво… Мы были стальным сердцем Америки, а превратились в её ржавую задницу.»

На одной из платформ красовался выставочный образец — блестящий чёрный Ford Model T на мраморном постаменте. Вокруг него толпились люди, разглядывали, трогали хромированные детали. Табличка гласила: «15 миллионов автомобилей! Спасибо, Америка!»

Поезд медленно вползал на Мичиган Гранд Стейшн.

И тут я замер.

Величественное здание из серого известняка возвышалось над путями как собор индустриального века. Восемнадцатиэтажная башня с часами, три этажа пассажирского терминала, арочные окна высотой в два человеческих роста. Через огромные витражи лился утренний свет, играя на бронзовых светильниках и мраморных колоннах.

Я видел это здание. Маркус специально туда завёз показать. «Главная достопримечательность Детройта, мистер Иван. Символ, блядь, нашего трахнутого чёртовыми япошками города.»

Стёкла выбиты, потолки обвалились, на стенах граффити в три слоя. Голуби срут на мраморные полы. Бомжи ночуют, наркоманы ширяются по углам. Внутрь не пускают — опасно, может что-нибудь на голову упасть. Тридцать лет стояло заброшенным, с восемьдесят восьмого года.

«Форд его недавно купил,» — сказал тогда Маркус. — «Обещают миллиард вложить, всё восстановить. Посмотрим.»

А сейчас… Мать твою, он же прекрасен.

Я сошёл на перрон с двумя армейскими сумками. Станция гудела как улей. Пассажиры спешили к выходам, носильщики в красных форменных куртках таскали багаж на тележках с латунными ручками, торговцы газетами кричали заголовки: «Президент Вильсон выступает за мир! Забастовка в Питсбурге продолжается! Большевики угрожают Европе!»

Центральный зал станции захватывал дух. Я остановился посреди мраморного пола и поднял голову.

Сводчатые потолки высотой в несколько этажей были выложены тысячами керамических плиток. Мраморные колонны поддерживали галереи второго этажа. Бронзовые люстры, каждая размером с автомобиль, заливали пространство тёплым электрическим светом. На стенах — барельефы с изображениями локомотивов, кораблей, самолётов.

В будущем эти люстры украдут. Мрамор растащат. Плитки обвалятся от протечек. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть обратно. Идиоты — сохранить было куда дешевле, чем создавать с нуля. Да и одно дело вот эти вот красотки хрустальные, а другое дело китайский — а какой ещё? — новодел.

Люди строят, люди разрушают, люди восстанавливают. И так по кругу. Ничего нового.

Желудок напомнил о себе — последний раз я ел ещё в поезде, и то скудно. В дальнем углу зала виднелась вывеска: «Station Restaurant — быстро, вкусно, недорого!»

Ресторан располагался в боковом крыле станции, под высокими сводчатыми потолками. Интерьер был элегантным, но демократичным — мраморные столы, деревянные стулья с гнутыми спинками, белые скатерти, накрахмаленные до хруста. У стен тянулись длинные стойки, где можно было перекусить стоя.

— Доброе утро, сэр! — приветствовал меня официант в белом фартуке и накрахмаленном воротничке. — Столик или стойка?

— Столик, пожалуйста.

Он проводил меня к окну, откуда был виден весь зал станции. Меню было написано на доске мелом: клубные сэндвичи, мясные пироги, жареные яйца с беконом, картофель, кофе, пиво.

— Что будете заказывать?

— Клубный сэндвич, жареный картофель и кофе.

— Сию минуту!

Пока готовили заказ, я осматривался. Ресторан был полон — рабочие завтракали перед сменой, коммивояжеры изучали газеты за кофе, семьи с детьми делили большие порции.

И тут я заметил деталь, которая привлекла внимание.

В дальнем углу зала, отгороженном деревянной перегородкой, стояла отдельная стойка с табличкой «Цветные». Там, стоя, ели несколько негров — мужчины в рабочей одежде, женщина в форме горничной. Они заказывали те же блюда, платили те же деньги, но им не разрешали садиться за столы в основном зале.

Сегрегация, вот она как есть. Сейчас как раз самый её разгар. В армии негритянские полки, бригады и дивизии, само собой, командуют белые — кто пустит негра за стол на совещании старших офицеров и генералов? На гражданке всё то же самое, только ещё круче.

Стойка для цветных была короче и теснее. Никаких стульев — только высокая полка для тарелок. Официант, обслуживавший эту секцию, тоже был негром — пожилой человек с седыми волосами.

Один из чёрных посетителей — молодой парень в комбинезоне Ford — уронил вилку. Она откатилась к ногам белого за соседним столиком. Тот посмотрел на негра с таким выражением, будто ему под ноги насрали.

— Эй, чёрный! Подбери свою дрянь!

Молодой негр торопливо подошёл, подобрал вилку.

— Простите, сэр. Случайно вышло, сэр.

— Смотри у меня.

Негр вернулся к своей стойке, опустив голову. Его товарищи ничего не сказали — только переглянулись. Само собой, никто и не думал слова поперёк сказать. Запросто можно получить по морде прямо здесь, а полицейский потом тебя же и арестует.

Дикость на самом деле. И к тому же дикость лицемерная. С одной стороны — люди, на самом верху так и вовсе чуть ли не свобода, равенство и братство. А на деле — вот так. Отдельные столики, отдельные сортиры, комнаты ожидания и места в трамваях. Америка, страна мечты, мать её.

Зато сэндвич был отличным — свежий хлеб, сочное мясо, хрустящий бекон. Картофель зажарен до золотистой корочки. Кофе крепкий, ароматный.

Простая еда, но качественная. Не химия из пакетиков, а настоящие продукты.

За соседним столиком сидел пожилой мужчина с газетой. Заголовок на первой полосе: «Красная угроза растёт! Анархисты готовят новые теракты!»

— Страшные времена, — вздохнул он, заметив мой взгляд. — То война, то революции, то забастовки. Куда мир катится?

— Всегда что-то происходит, — ответил я. — Люди не меняются.

— Это точно. А вы военный? По выправке видно.

— Был военным. Демобилизовался.

— Из Европы?

— Из России.

— О, даже так! Вы были в самом центре борьбы с красной заразой. Позвольте пожать вам руку, солдат, — старый хрыч, кряхтя, подошёл ко мне. Рукопожатие у него оказалось вялым и холодным. Пеньку давно пора на кладбище, а он витийствует о том, в чём нихрена не понимает. — Тяжёлое дело. Но правильное. Большевиков надо остановить, пока они весь мир не подожгли.

Ага, конечно, прям вот подожгут, мировой пожар устроят. Дед, через сто лет этот вокзал будут ремонтировать китайцы — коммунисты, по сути.

Я допил кофе и расплатился — сорок центов с чаевыми.

На выходе из ресторана заметил отдельные туалеты. «Мужчины — только белые», «Мужчины — цветные», «Дамы — только белые», «Дамы — цветные». Четыре двери вместо двух.

О, а вот и оно — гадить положено в соответствии с твоим цветом кожи.

У выхода со станции стояли извозчики и таксисты. Белые с одной стороны, негры — с другой. Лошади у белых получше, коляски поновее. Цены, впрочем, примерно одинаковые.

— Такси! Такси! Быстро, недорого!

— Куда едем, приятель? — спросил водитель Ford Model T. Ехать в повозке, когда вот он — символ технического прогресса? Нет, увольте.

Я назвал адрес родительского дома. Водитель присвистнул.

— О, Вест-Сайд! Богатый район. Два доллара будет.

— Согласен.

Я закинул сумки в багажник и сел на переднее сиденье. Машина завелась с третьей попытки и тронулась по улицам Детройта.

Водитель оказался говорливым малым лет тридцати, с ирландским акцентом.

— Майк О’Брайен. Таксую уже пять лет. Детройт как свои пять пальцев знаю.

— Роберт Фуллер.

— А, Фуллер! Знаю эту фамилию. Адвокатская династия. Ваш отец, небось?

— Был.

— Понятно. Соболезную. Слышал про пожар в пансионате. Страшное дело.

Мы ехали по Джефферсон-авеню — главной артерии города. Справа и слева тянулись магазины, банки, офисные здания. Тротуары были полны людей — клерки спешили на работу, дамы рассматривали витрины, дети бежали в школу.

Живой город. Энергичный. Четвёртый по населению в Америке.

Маркус рассказывал: «В пятидесятых — четвёртый. А к двадцатым годам двадцать первого века — двадцать восьмой. Народ разбежался кто куда. Белые — в пригороды. Заводы — в Мексику и Китай. Чёрные — кто мог, тоже свалили. Остались только те, кому деваться некуда.»

Девяносто тысяч пустых домов. Сорок квадратных миль заброшенной земли. Целые кварталы, где не живёт никто. Кладбище, приговор американской мечте и американскому автопрому, вчистую проигравшему битву за собственный дом куда более технологичным и дешёвым японцам. Логичный исход из философии «да похер на расход бензина».

— А вы военный, я гляжу? — продолжал болтать Майк. — По осанке видно.

— Демобилизовался вчера.

— Из Франции?

— Из России.

— А что, мы и с ними воевали? Они же против бошей были. Хотя, там же сейчас эти, как их там… — парень, ты за дорогой смотри, а не свои полторы извилины напрягай. — О, большевики! Точно. Но мы же их победили, так?

— Это как посмотреть, — уклончиво ответил я.

— А теперь что планируете?

— Пока не знаю. Разберусь с наследством сначала.

— Правильно. А потом можете на завод устроиться. Форд хорошо платит — пять долларов в день!

— А негры тоже получают пять долларов?

Майк хмыкнул.

— Говорят, что да. Старик Генри вроде как принципиальный — работаешь на конвейере, получаешь как все. Но негров-то на конвейер пока почти не ставят. Они в основном уборщиками, грузчиками. На литейке, где жарко и вонюче — туда белый не пойдёт.

Прагматизм. Форд не из человеколюбия их нанимает — просто нужны рабочие руки, а негры в профсоюзы не лезут и не бастуют. Капитализм умеет обходить любые предрассудки, когда это выгодно.

Мы свернули на Вудворд-авеню. Здесь было ещё оживлённее — трамваи звонили, автомобили гудели, извозчики покрикивали на лошадей.

— Видите заводы Форда? — Майк указал на дымящиеся трубы вдали. — Хайланд-Парк. Там сейчас двадцать тысяч человек работают! Каждый день полторы тысячи машин делают.

В моём времени там музей. Часть завода превратили в туристический аттракцион.

— А что нового в городе? — спросил я. — Давно не был дома.

Таксисты во все времена — это городская, вернее даже уличная служба новостей. Они всё всегда знают.

— О, многое! На прошлой неделе полиция накрыла подпольный бар на Кэдиллак-сквер. А ещё слышали про взрывы? Анархисты бомбы рассылали — судьям, политикам. Власти в панике, боятся революции. А на прошлых выходных в «Золотом якоре» драка была — итальянцы с ирландцами что-то не поделили.

— Что за «Золотой якорь»? название вроде знакомое, но после ранения голова еще туго варит.

— Бар на Вудворд-авеню. Хороший, приличный. Владелец немец, но парень порядочный. Правда, после января закроется — сухой закон.

А, ну да. Морализаторы и малохольные типчики, стремящиеся понравиться псевдорелигиозной публике, буквально выстрелят себе даже не в ногу, а в яйца. В итоге страну захлестнёт такой вал организованной преступности, что только вылупившееся Бюро будет заниматься не красными, а всякими там Аль Капоне и бутлегерами.

Всё как всегда — прекраснодушные идиоты часть своего розово-единорожьего мира тащат в реальность, которая потом берёт за яйца всех, не только этих кретинов.

Мы въехали в западную часть города — Вест-Сайд. Здесь всё было по-другому. Широкие улицы, зелёные лужайки, большие дома с верандами и колоннами. Автомобили дороже, люди одеты лучше, даже воздух казался чище.

Богатый район. Белый, понятное дело. Неграм вход сюда заказан ещё долго — если ты, конечно, не чистильщик обуви или садовник.

— Вот мы и приехали, — сказал Майк, остановившись у двухэтажного дома из красного кирпича.

Дом был солидным, но не вычурным. Английский стиль, аккуратный сад, кованая ограда. На веранде стояли плетёные кресла.

— Красивый дом, — заметил Майк. — Ваши родители хороший вкус имели.

— Да.

Я расплатился с водителем и взял сумки. Майк помахал на прощание и уехал.

У калитки я остановился и достал из кармана связку ключей. Тяжёлые, латунные, с вензелем «F».

Ключи от чужой жизни.

Я открыл калитку, прошёл по дорожке к крыльцу. Ступеньки скрипнули под ногами — третья ступенька, как всегда. Память Роберта подсказывала: отец всё собирался починить, да руки не доходили.

Дверь была массивная, дубовая, с витражной вставкой. Медная табличка справа: «Профессор Роберт Э. Фуллер III, эсквайр»

Ключ повернулся в замке. Дверь открылась.

Внутри пахло полиролью, старыми книгами и домашним уютом. В прихожей висело зеркало в резной раме, стояла вешалка для пальто, лежал коврик с вышитыми цветами.

Я переступил порог и закрыл дверь за собой.

Теперь я был дома. В чужом доме, с чужими воспоминаниями, в чужой жизни.

Но это единственный дом, который у меня был сейчас.

Через сто лет этот район останется более-менее благополучным, богатые районы умеют защищаться, вернее их защищают деньги местных обитателей. Обнищает восточная часть, рабочие кварталы, негритянские гетто. Там будут пустыри и руины.

А Мичиган-Централ… Тридцать лет пустоты. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть.

История идёт по кругу. Строят, разрушают, восстанавливают. И так без конца.

А я — единственный, кто знает, что будет дальше.

Глубоко вдохнув и размяв плечи, я пошёл внутрь осматриваться. Как-никак мне здесь теперь жить. И может быть, очень и очень долго.

Глава 6

Я стоял в прихожей и осматривался. Дом встретил меня тишиной, той особенной тишиной жилых домов, где никого нет. Воздух неподвижный, пыльные лучи света падают через окна, где-то тикают часы.

Суббота. По воспоминаниям Роберта, экономка миссис Дженкинс по субботам не приходила, выходной день. Немолодая ирландка, работавшая в семье уже лет пятнадцать. Готовила, убирала, следила за хозяйством. Родители доверяли ей полностью, она даже ключи от дома имела на случай, если они задержатся в поездке. Но по субботам она была дома, со своими двумя дочками-школьницами.

Значит, я могу спокойно осмотреться, привыкнуть к новому дому.

Прихожая была обставлена добротно, но без излишеств. Темное дерево, резные детали, зеркало в дубовой раме. У стены стояла вешалка для пальто, тяжелая, основательная, явно служившая семье много лет. На полу лежал персидский ковер с замысловатым узором из голубых и красных ромбов.

Под ногами скрипнули половицы, это старый дом, построенный в 1890-х годах, когда Детройт только начинал превращаться в промышленный центр. Тогда здесь еще паслись коровы, а главной дорогой была грунтовая тропа к озеру. Теперь вокруг выросли особняки богачей и промышленников.

Я прошел в гостиную. Здесь чувствовались деньги и вкус. Обои в китайском стиле стилизованные журавли и пагоды на золотистом фоне, привозные, дорогие. Мебель красного дерева, обитая зеленым бархатом. Диван с резными подлокотниками, кресла с высокими спинками, журнальный столик на изогнутых ножках.

В углу стоял рояль, черный, лакированный, с нотами на пюпитре. Steinway & Sons — лучший американский производитель. Такой инструмент стоил больше, чем иной рабочий зарабатывал за пять лет. На нотной деке стоит Моцарт, соната номер одиннадцать. Мать Роберта играла ее часто, особенно по вечерам после ужина.

Она вообще любила музыку. Я это помнил, не как личное воспоминание, а как чужую память. Маргарет Шеффилд-Фуллер, урожденная Шеффилд из богатой промышленной семьи. Могла бы выйти замуж за любого из десятков подходящих её статусу молодых богатеев, но выбрала бедного адвоката-идеалиста. Вечера, когда она играла после ужина, а отец читал газету в кресле у камина, попыхивая трубкой, были обычным делом. Именно это можно назвать идеальное время в кругу семьи.

На камине расставлен фарфор, настоящий, китайский, с тонкими росписями. Вазы, статуэтки, чайный сервиз на двенадцать персон. Дорогие вещи, купленные людьми, которые разбирались в качестве и могли позволить себе лучшее. На каминной полке также стояли серебряные рамки с семейными фотографиями — свадьба родителей, крещение Роберта, школьные и университетские снимки.

Я щелкнул выключателем. Люстра загорелась,хрустальная, массивная, с множеством подвесок, которые мягко звякнули от вибрации. Электричество в доме было проведено недавно, года три назад, судя по новенькой проводке. Не во всех домах Детройта было электричество, сейчас это роскошь, доступная не каждому. Многие все еще жили при свечах и керосиновых лампах.

Провода были аккуратно спрятаны в стенах, выключатели установлены в удобных местах. Отец не экономил на подобных вещах, считая их инвестицией в комфорт семьи.

В столовой меня встретил длинный стол из орехового дерева, рассчитанный на восемь персон. Полированная поверхность отражала свет из окна как зеркало. Стулья с высокими спинками, резной буфет с посудой за стеклянными дверцами. Фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, серебряные приборы — все для торжественных семейных ужинов и приема гостей.

На стенах висели семейные портреты, серьезные мужчины в костюках, дамы в вечерних платьях. Поколения Фуллеров, смотревших на мир с достоинством старых американских семей. Прапрадед в мундире времен Гражданской войны, дед в судейской мантии, отец в университетской тоге. Династия юристов и общественных деятелей.

Обеденный сервиз был выставлен в буфете — белоснежный фарфор с золотой каймой, английской работы. Рядом стояли хрустальные графины для вина, серебряные подсвечники, салфетки с вышитой монограммой "F". Все говорило о достатке и хорошем вкусе.

Кухня была современная по меркам 1919 года. Газовая плита "Magic Chef" — белая эмаль с никелированными ручками, четыре конфорки и духовка. Дорогая модель, которую рекламировали в журналах как "кухню будущего". Рядом стоял большой ледник — деревянный шкаф с металлическими стенками, куда каждые два дня привозили лед с ледового завода.

Медная посуда висела на крючках у плиты, кастрюли, сковородки, половники. Все начищено до блеска. На полках расставлены банки со специями, мукой, сахаром. В углу стоял небольшой столик для разделки мяса, а рядом — мойка с ручным насосом для воды.

На стене висел список телефонов — мясника, булочника, молочника, врача. В те времена большинство продуктов доставляли прямо на дом, особенно в такие приличные районы. Миссис Дженкинс только звонила и заказывала что нужно.

Все чистое, аккуратное видно что миссис Дженкинс хорошо следила за хозяйством. Даже в отсутствие хозяев кухня была готова к работе.

Я поднялся на второй этаж. Лестница скрипнула под моим весом — старое дерево, хоть и прочное. Перила были натертые до блеска, со сложной резьбой. На стене вдоль лестницы висели фотографии: семейная хроника Фуллеров. Свадьбы, крещения, выпускные, семейные пикники.

Наверху был коридор с несколькими дверьми. Спальня родителей, гостевая комната, кабинет отца, ванная комната и моя комната, вернее комната Роберта. Коридор был широкий, с высокими потолками, освещался большим окном в конце.

Дверь в мою спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Комната была типично студенческой, но обставленной с комфортом. Книги на полках — учебники права, классическая литература, приключенческие романы. Плакаты на стенах — университетская футбольная команда, реклама автомобилей Ford, патриотические плакаты времен войны. У окна стоял письменный стол с множеством ящичков и отделений.

Кровать была односпальной, но широкой, с деревянным изголовьем резной работы. Матрас качественный, пружинный, не солома и не вата, как у бедняков. Покрывало в клетку, подушки в белых наволочках. Все говорило о том, что родители не экономили на комфорте единственного сына.

Я поставил на пол армейские сумки и сел на кровать.

Кровать чуть скрипнула под моим весом. За два года службы тело Роберта изменилось так как мышцы стали плотнее, плечи шире, грудная клетка развилась. Война и армейские тренировки сделали из университетского мальчика мужчину. Ежедневные марши с полной выкладкой, рытье окопов, рукопашная подготовка — все это не прошло даром.

Кровать, купленная для восемнадцатилетнего студента, теперь казалась тесноватой для двадцатилетнего ветерана войны.

Надо будет подумать о переезде в родительскую спальню. Master bedroom, как говорят американцы. Там кровать шире, мебель лучше, собственная ванная комната. Теперь я хозяин дома — имею полное право распоряжаться всеми комнатами.

На стене висел плакат университетской футбольной команды, Michigan Wolverines, сезон 1916 года. Роберт был квотербеком в школьной команде, потом играл за университет до ухода на войну. Парни в форме смотрели на меня с фотографии молодые, здоровые, уверенные в себе. "Michigan 1916 Big Ten Champions" гласила надпись снизу.

Рядом висел еще один плакат — "Uncle Sam Wants YOU for U.S. Army" с изображением дядюшки Сэма, указывающего пальцем на зрителя. Пропагандистский плакат, призывавший добровольцев. Роберт повесил его в 1917 году, когда принял решение идти на войну. Романтические представления о воинском долге и служении родине.

На столе стоял граммофон Edison Home Phonograph, модель с большой воронкой-громкоговорителем. Дорогая модель, раньше стоившая месячную зарплату квалифицированного рабочего. Рядом в специальном ящичке лежали восковые валики первые звукозаписи были именно на валиках, пластинки появились позже.

Записи были разнообразными: Джон Филип Суза и его знаменитые марши, популярные песни, классическая музыка. И рэгтайм, новая музыка негритянских кварталов, которую не все одобряли в приличных домах. Скотт Джоплин, Ирвинг Берлин — композиторы нового поколения, голодные до успеха и по хорошему наглые.

Среди валиков я нашел и несколько записей военных песен — "Over There", "It's a Long Way to Tipperary", "Keep the Home Fires Burning". Песни, которые пели солдаты, во Франции. Роберту всё это нравилось, я же… равнодушён, если мягко сказать.

В ящике стола нашлись и письма от родителей, от однокурсников, от Элизабет. Я бегло всё это дело пробежал, ничего необычного, простая переписка простого но перспективного парня.

Но одно письмо привлекло внимание. Уведомление о том, что студент Роберт Фуллер может вернуться к учебе после окончания военной службы. Место за ним сохраняется.

Юридический факультет. Семейная традиция Фуллеров. Отец очень хотел, чтобы сын пошел по его стопам и стал адвокатом, защищал справедливость, служил обществу. Мать мечтала о другом чтобы сын стал богатым корпоративным юристом и вернул семье финансовое благополучие.

Интеренсые у миссис Фуллер взгляды на жизнь, то что я вижу вокруг себя, а вижу я комфорт и достаток, она очевидно не считала этим самым благополучием. Вот уж воистину, у одних проблема это голод а у другихъ слишком мелкий жемчуг

Среди книг на полке я нашел фотографию в рамке. Роберт и девушка — светловолосая, миловидная, в белом платье с кружевными оборками. Элизабет Харпер. Та самая невеста, которая прислала злое письмо в лагерь. На фото она улыбалась, прижимаясь к Роберту. Счастливая пара, влюбленные, строящие планы на будущее.

Снимок был сделан летом 1916 года, об этом говорила надпись на обороте. Пикник в Бель-Айл парке, катание на лодке, романтическое свидание. Элизабет выглядела очень молодой и красивой — типичная американская девушка из хорошей семьи.

На обороте рамки что-то было нацарапано ножичком неровные буквы: "R & E forever. Summer 1916." Роберт и Элизабет навеки. Лето 1916 года.

Наивность молодости. "Навеки" продлилось до весны 1917 года, когда он ушел на войну, а она решила, что не намерена ждать неизвестно чего от неизвестно когда вернувшегося жениха. Теперь она миссис Чарльз Миллер, жена преуспевающего бизнесмена.

Я убрал фотографию в ящик стола. Прошлого не изменить, а будущее еще не написано.

В шкафу само собой висела гражданская одежда, костюмы, рубашки, галстуки. Все хорошего качества, от лучших детройтских портных. Размер уже не подходил, плечи стали шире. Надо будет заказать новый гардероб или перешить старый.

Пора заняться трофеями.

Я поднял вторую сумку, более тяжелую, чем первая, поставил на стол и расстегнул кожаные ремни. Внутри лежало “богатство”, военные трофеи, собранные за два года службы в Европе и России. Каждая вещь имела свою историю, каждая единица оружия свою боевую биографию.

Первой я достал шашку. Георгиевская шашка русского офицера, клинок в серебряных ножнах с чернением, с гравировкой на эфесе. "За храбрость" читалась надпись нынешней,дореформенной орфографией. Крутая, сбалансированная, острая как бритва. Настоящее боевое оружие, а не парадная безделушка.

Штык от винтовки Springfield M1903, длинный, треугольный в сечении, с кровостоком. Стандартное оружие американской пехоты. Этим штыком я убил немецкого солдата в рукопашной схватке — единственное убийство холодным оружием за всю войну и по совместительству мой первый труп.

Лицо того боша меня преследовало несколько недель, но штык я само собой оставил.

Потом пистолеты. Холодняк это хорошо но мы же цивилизованные люди! Убивать надо прилично а не вот это вот размахнись рука разздусь плечо, или как там было, не помню уже.

Colt M1911 — мой личный, армейский, с номером на рамке и выбитыми инициалами "R.E.F." на рукоятке. Получил в лагере перед отправкой во Францию, носил всю войну а потом и в России тоже. Надежный, простой, убойный. Американская инженерная мысль в лучшем виде. Сорок пятый калибр останавливал любого противника с первого попадания.

Mauser C96 — немецкий трофей с характерной деревянной кобурой-прикладом. "Метла" или "красноголовый", как называли его солдаты за характерную рукоятку. Сложный механизм, капризный в уходе, но очень точный и мощный. Десять патронов в обойме против семи у Кольта. Взят с немецкого офицера в Мёз-Аргоннском наступлении. Это моя главная гордость. Фактически карабин и вообще очень убойная ма

Наган образца 1895 года, русский револьвер символ революции. Тяжелый, медленный в перезарядке, но абсолютно надежный. Мог стрелять даже после погружения в грязь или воду. Семь патронов в барабане, классика. Подобрал в одном из боев под Архангельском.

Luger P08 — еще один немецкий трофей, элегантный и технически совершенный. "Парабеллум", как называли его по патрону. Восемь девятимиллиметровых патронов, высокая точность, отличная эргономика. Статусное оружие немецких офицеров. Этот экземпляр был снят с убитого лейтенанта в траншее под Сен-Миелем.

Потом награды, разные, включая мои

Железный крест второй степени — снят с убитого немецкого солдата во Франции. Молодой парень, лет восемнадцати, с фотографией девушки в кармане. Война не выбирает — убивает и хороших, и плохих. Крест оставил как память о противнике, который сражался храбро и умер достойно.

Мои американские награды — Крест за вынос раненого офицера под огнем противника и Пурпурное сердце за полученные ранения. Официальное признание храбрости и жертвенности. Документы к наградам лежали в отдельном пакете.

Деньги — самая практическая часть трофеев.

Царские золотые червонцы, около двадцати штук, каждая весом в восемь граммов чистого золота. Твердая валюта, которая будет цениться в любой стране мира. На аверсе двуглавый орел, на реверсе святой Георгий, поражающий дракона. Символы империи, которой больше нет.

Французские франки, немецкие марки, британские фунты, остатки военного жалованья и обмена среди союзников. Французские деньги еще имели ценность, немецкие уже начинали обесцениваться из-за инфляции. Английская валюта была самой стабильной после американского доллара.

Русские "северные деньги" Архангельского правительства — красивые купюры с портретами царской семьи, отпечатанные в Англии. Теперь это просто бумага с исторической ценностью, но тогда за них можно было купить водку и продукты у местных торговцев.

Мелкие сувениры — каждый со своей историей.

Русская икона в серебряном окладе "Казанская Божья Матерь", работы мастеров Палеха. Купил у разорившегося дворянина в Архангельске за два золотых червонца. Красивая работа, но для меня скорее художественная ценность, чем религиозная.

Немецкая полевая фляга из алюминия — легкая, прочная, удобная. Лучше американских флаг из жести. Трофей с личной ценностью — эта фляга спасла мне жизнь, остановив немецкую пулю в кармане мундира.

Французский штопор, полезная в хозяйстве вещь с клеймом парижского мастера. Неплохая безделушка, практичная.

Я разложил все это на столе и отошел, чтобы оценить общую картину.

Впечатляло. Целый арсенал,три пистолета, револьвер, шашка, штык. Боеприпасов в отдельной коробке хватало на несколько серьезных перестрелок — около сотни патронов разного калибра. Этим арсеналом можно было вооружить небольшую банду или устроить гангстерскую войну. А можно было защитить дом от любых грабителей или недоброжелателей.

И это еще не все оружие в доме. По воспоминаниям Роберта, отец был страстным охотником. В его кабинете должны быть охотничьи ружья — как минимум два или три ствола. Дробовики для утиной охоты, может быть, нарезная винтовка для оленей. Плюс охотничьи ножи, патроны, все необходимое снаряжение.

Получался настоящий арсенал. Больше оружия, чем у иного полицейского участка в небольшом городке.

Я аккуратно сложил трофеи обратно в сумку. Потом найду для них подходящее место — может быть, в отцовском сейфе или в секретном ящике. Оружие должно храниться правильно, под замком и в сухом месте. Пока пусть лежат здесь, в моей комнате.

Время заняться серьезными делами.

Кабинет отца располагался в конце коридора, рядом с родительской спальней. Массивная дубовая дверь была заперта, но ключ висел тут же, на крючке — отец не прятал ключ от собственного сына. Традиция семьи: доверие между поколениями, открытость в отношениях.

Кабинет был строгим и функциональным — рабочее место серьезного человека. Большой письменный стол из красного дерева занимал центр комнаты. Книжные шкафы от пола до потолка, заполненные юридической литературой. Кожаные кресла для клиентов, небольшой диванчик для отдыха. Все выдержано в темных тонах — коричневом и бордовом.

На стенах висели дипломы юридического факультета Мичиганского университета, фотографии с коллегами и знаменитостями, карта штата Мичиган с отмеченными населенными пунктами. Портрет президента Вильсона соседствовал с картиной, изображающей подписание Декларации независимости.

За стеклом одного из книжных шкафов я увидел то, что искал, охотничьи ружья. Winchester Model 1897, помповое ружье двенадцатого калибра, надежное и быстрострельное. Remington Model 10 — еще один дробовик, более современный. Двустволка английской работы — Parker Brothers, дорогая модель для спортивной охоты.

И нарезная винтовка Winchester Model 1895 под мощный патрон .30-40 Krag. Оружие для охоты на крупного зверя, оленей и медведей. Точная, дальнобойная, с убойной силой на расстоянии до полукилометра.

Патроны лежали в отдельном запертом ящике стола, несколько коробок дроби разных номеров, нарезные патроны для винтовки. Все аккуратно разложено и подписано. Отец Роберта был педантом во всем, включая охотничье снаряжение.

Я сел в отцовское кресло, большое, кожаное, с высокой спинкой. Кресло руководителя, человека, привыкшего принимать решения. Из окна за спиной был виден сад и соседские дома. Тихий, респектабельный район, где жили профессора, врачи, успешные бизнесмены.

Письменный стол был образцом порядка. Чернильный прибор из черного мрамора, промокашка в кожаной оправе, лампа с зеленым абажуром. Ящики стола были заперты, но ключи лежали в верхнем ящике — опять же семейное доверие.

В ящиках я нашел деловые бумаги, переписку с клиентами, записи по судебным делам. Отец защищал рабочих от произвола фабрикантов, вел дела о несчастных случаях на производстве, боролся за справедливую оплату труда. Идеалист, но практичный — умел добиваться результатов в рамках закона.

В одном из ящиков лежала записная книжка с адресами и телефонами. Аккуратный почерк отца, алфавитный порядок, подробные записи. Коллеги, клиенты, друзья семьи, деловые партнеры — весь круг общения респектабельного детройтского адвоката.

"Душеприказчик Хенри Адамс, адвокат, Penobscot Building, офис 2012, телефон Madison 4729."

Хенри Адамс. Имя было знакомо по отцовским письмам и разговорам за семейным ужином. Старый друг семьи, коллега по юридическому цеху, человек безупречной репутации. Они вместе учились в университете, вместе начинали адвокатскую практику, поддерживали друг друга в трудные времена.

Именно Адамса отец выбрал душеприказчиком — человеком, который должен был позаботиться о наследстве в случае его смерти. Мудрое решение: Адамс был честен, компетентен и имел влияние в деловых кругах Детройта.

На столе стоял телефон — новый аппарат фирмы Western Electric с черной бакелитовой трубкой на металлическом рожке. Чудо техники, позволявшее общаться с людьми на расстоянии. В доме телефон установили два года назад — дорогое удовольствие, но необходимое для адвокатской практики.

Я поднял трубку. В ухе послышалось шипение и треск — несовершенная еще технология.

— Телефонная станция, — отозвался женский голос с характерным носовым оттенком. — Какой номер соединить

— Madison 4729, пожалуйста.

— Минуточку, сэр. Соединяю с офисом мистера Адамса.

Трубка затрещала, потом послышались длинные гудки. Телефонная связь в Детройте работала неплохо — город был одним из первых, где внедрили автоматические станции.

— Контора мистера Адамса, добрый день, — ответил приятный женский голос с легким южным акцентом. — Секретарь Марта Вилсон говорит. Чем могу помочь?

— Добрый день. Это Роберт Фуллер. Хотел бы встретиться с мистером Адамсом по поводу наследства моих родителей.

Долгая пауза. Слышно было, как секретарь переворачивает страницы какого-то журнала или блокнота.

— О, мистер Фуллер! — голос стал теплее и участливее. — Мы вас ждали. Мистер Адамс очень хотел с вами поговорить. Он знал ваших родителей много лет, очень их уважал. Примите наши искренние соболезнования по поводу этой страшной трагедии.

— Спасибо за добрые слова.

— Когда вам будет удобно встретиться? Мистер Адамс готов принять вас в любое время.

— Хоть сегодня, если возможно.

— К сожалению, мистер Адамс сегодня в окружном суде — ведет важное дело и не сможет освободиться раньше вечера. Но завтра, в понедельник утром, он полностью свободен. Скажем, в десять часов утра? Это вам подходит?

— Вполне подходит.

— Прекрасно. Записываю: понедельник, десять утра, Роберт Фуллер, наследственные дела. Адрес конторы знаете? Penobscot Building, двадцатый этаж, офис 2012. Это в самом центре города, рядом с Grand Circus Park.

— Найду, спасибо.

— Если что-то изменится, звоните обязательно. А пока позвольте еще раз выразить соболезнования. Профессор Фуллер был замечательным человеком, а миссис Фуллер — настоящая леди. Детройт потерял достойных граждан.

— Очень благодарен за теплые слова. До встречи в понедельник.

— До свидания, мистер Фуллер. И берегите себя.

Я положил трубку. Встреча назначена, дела завтра утром, значит. А сегодня можно просто привыкнуть к мысли, что я теперь владелец солидной собственности.

За окном кабинета садилось солнце, окрашивая комнату в золотистые тона. Где-то вдали лаяла собака, играли дети, ехал автомобиль. Обычные звуки мирной жизни в богатом районе американского города.

Двухэтажный дом в престижном районе Детройта. Прекрасная мебель, картины, фарфор, обширная библиотека, рояль. Солидный банковский счет — об этом еще предстояло узнать от душеприказчика. Связи в деловых и академических кругах города. Безупречная репутация семьи.

Все это теперь мое. Наследство, которое дает отличные стартовые возможности для любых планов.

Не каждому двадцатилетнему демобилизованному солдату выпадает такое счастье.

Глава 7

Проснулся я в половине седьмого утра от солнечного света, бьющего в окно.

Первые секунды не мог понять, где нахожусь. Потолок не тот, обои другие, запах какой-то домашний, уютный — не армейская вонь пота и карболки, не корабельная затхлость. Потом память вернулась — родительский дом, моя новая жизнь, наследство.

Я больше не солдат в армейском лазарете. Не пассажир корабля или поезда. Я — хозяин этого дома.

Встал, подошёл к окну. Утренняя тишина нарушалась только пением птиц да отдалённым гулом автомобилей на главных улицах. Красота.

Тишина. Настоящая, живая тишина, не городской гул круглые сутки, не сирены скорых и полицейских. В моём времени такую тишину можно было услышать только за городом, километрах в ста от Москвы. А здесь, в черте города, в богатом районе.

Правда, ненадолго. Через тридцать лет этот район начнёт шуметь, как все остальные. А ещё через пятьдесят тут будут сигнализации на каждом доме и решётки на окнах. Но пока птички поют, трава зелёная, соседи мирно поливают газоны.

Хорошо бы позавтракать. Вчера я так и не поел нормально только перекус на вокзале. Желудок требовал настоящей еды.

Я спустился на кухню. Она выглядела безукоризненно чистой миссис Дженкинс хорошо следила за порядком. Но когда я открыл ледник, обнаружил его практически пустым. Кусок сала, завернутый в марлю, банка солёных огурцов, початая бутылка молока. Всё остальное экономка, видимо, выбросила или съела, не зная, когда вернётся хозяин.

Ледник. Деревянный шкаф с металлической обшивкой внутри, куда каждые два дня привозят с ледового завода здоровенный кусок льда. Кладёшь его в верхнее отделение, холод опускается вниз, где лежат продукты. Примитивная, но работающая

В Америке двадцатого года, у богатых уже есть электрические холодильники. Видел рекламу в газете — Frigidaire, General Electric. Стоят как небольшой автомобиль, но работают. Прогресс, мать его.

Стоило позвонить миссис Дженкинс и узнать, когда она сможет вернуться на работу, память услужливо подсказала что это родители Роба дали денег на телефон и даже платили абонетсукю плату, блаженные. вот честное слово.

На кухонной стене висел листок с телефонными номерами, мясник, булочник, молочник, врач. И внизу: «Миссис Дженкинс — Jefferson 2847».

Я снял трубку. Телефон ещё одно чудо техники. Чёрная бакелитовая штука с тяжёлой трубкой и рожком. Никаких кнопок, только диск с дырочками для пальца. Хочешь позвонить — крутишь диск, ждёшь, пока оператор соединит.

Попросил оператора соединить с номером.

— Алло? — отозвался незнакомый мужской голос с ирландским акцентом.

— Добрый день. Можно миссис Дженкинс?

— А кто спрашивает? — голос стал настороженным.

— Роберт Фуллер. Вчера только домой вернулся.

Долгая пауза. Слышно было тяжёлое дыхание и какой-то шум на заднем плане скрип половиц и детский плач.

— Господи боже мой, — пробормотал мужчина. — Мистер Фуллер… Вы же не знаете. Мэгги… миссис Дженкинс… она погибла. В том же пожаре, что и ваши родители.

Вот это новость. Хотя ничего удивительного в том что экономка поехала с хозяевами нет, явно родителим Роба любили комфорт.

— Она была с ними в пансионате, — продолжал голос. — Ваша мать взяла её с собой — мол, заслужила отдых после стольких лет работы. Думали, хорошо сделали… А вышло вот как.

В голосе звучало что-то между горечью и злостью. Добрый поступок обернулся трагедией. Хотели как лучше, получилось как всегда.

— Мне очень жаль, — сказал я наконец. — Миссис Дженкинс была прекрасным человеком.

— Была, сэр. Пятнадцать лет у вас прослужила, как родную её любили. И что теперь с нами будет, не знаю. Я её муж, Патрик Дженкинс. Работал на складе, но спину сорвал год назад. Не могу тяжести таскать. А теперь и Мэгги нет… Двое детей на руках, младшей восемь лет…

Голос дрогнул. Старый ирландец плакал на том конце провода, пытаясь сдержаться и не получалось.

— Если что-то нужно будет — обращайтесь, — сказал я. — Мои родители ценили вашу жену. Я не забуду этого.

Это было правдой. Роберт помнил миссис Дженкинс, добрую, работящую ирландку с вечно красными от работы руками и мучным запахом на переднике. Она его кормила с детства, стирала его бельё, лечила его детские болячки, читала на ночь сказки, когда родители уезжали. Почти вторая мать.

— Спасибо, сэр. Спасибо за добрые слова, — всхлипнул Патрик. — Если понадоблюсь для чего — я умею многое. Столярка, ремонт, покраска. Спина больная, но руки рабочие…

— Обязательно обращусь, если что.

Я положил трубку.

Миссис Дженкинс мертва. Генерал-майор Хэй счёл нужным сообщить о смерти уважаемого профессора и его жены из богатой семьи. Но прислуга не заслужила упоминания в официальном уведомлении. Прислуга — это никто. Пятнадцать лет верной службы, а в итоге ни строчки в газете.

Во все времена одно и то же. Люди делятся на важных и неважных. На тех, о ком пишут в газетах, и тех, кто умирает незамеченным. В моём времени было то же самое — олигарх помрёт, вся страна обсуждает. А бабушка-пенсионерка в подъезде от голода — никому не интересно.

Справедливости в мире нет. Никогда не было, никогда не будет.

Придётся самому заботиться о еде. По крайней мере, пока не найду новую экономку.

Я вернулся наверх, оделся и спустился в гараж.

Гараж был отдельный, каменный, на две машины.Одна пустая, до времени когда на семью из двух человек аккурат 2 машины еще очень далеко.

А на второй половине стоял Packard Twin Six 1917 года — седан тёмно-синего цвета с чёрным верхом и хромированными деталями, блестящими даже в полумраке гаража.

Двенадцать цилиндров, семьдесят пять лошадиных сил, мягкий ход, комфортный салон. Машина стоила около пяти тысяч долларов, как три дома в рабочем квартале или пять лет жизни на среднюю зарплату. Отец купил её два года назад, в семнадцатом, когда дела шли хорошо и деньги от семьи матери текли рекой.

Я обошёл вокруг, осматривая. Красавец, мать его. Никакой электроники, никаких компьютеров. Только металл, кожа и механика. Сломается можно чинить руками в любом гараже, не нужен сканер за десять тысяч долларов и дилерский сервис.

В моём времени такие машины стоят в музеях или в коллекциях миллионеров. Помню, один знакомый купил Packard двадцатых годов за полтора миллиона долларов на аукционе Sotheby’s. Показывал мне в своём гараже, гордился как дурак. Я тогда подумал — идиот, полтора ляма за груду железа. Нет, антиквариат, мировая вещь, все дела. Но полтора миллиона долларов?

А теперь вот сам на таком езжу. И нихрена не идиот. Потому что это не груда железа, а рабочий автомобиль. Заведётся, поедет, довезёт. Через сто лет станет музейным экспонатом, а сейчас просто хорошая машина.

Бензобак полный, масло в норме на щупе чистое, янтарного цвета. Я завёл двигатель и услышал тихий, ровный гул, без стука и вибрации. Хорошая машина, ухоженная. Отец любил тачку и следил за ней тщательно.

Универсальный магазин «Кресге» располагался в центре города, на Вудворд-авеню. Одна из новых торговых сетей, распространявшихся по всей стране. Просторное здание в три этажа, большие витрины, вывеска с электрическими лампочками.

Я припарковался у тротуара и зашёл внутрь.

Внутри было светло и современно по меркам 1919 года. Широкие проходы между рядами товаров, электрическое освещение — лампы накаливания под потолком, не газовые рожки. Кассы у выхода с медными кассовыми аппаратами National. Революционная концепция — покупатель сам выбирает товары, кладёт в корзину, потом расплачивается.

Самообслуживание. В России это появится только в девяностых, да и то не сразу. Вроде бы в СССР тоже были эксперименты, но тут память подводит. может и пытались дорогие товарищи из советской торговли что-=то такое внедрить, а может и нет.

А здесь — уже 1919 год, и концепция работает.

Правда, за каждым покупателем бдительно следит работник. Особенно за теми, кто победнее одет. Воровство никто не отменял. Видел, как один парень в потёртой куртке потянулся к полке с консервами и тут же подошёл продавец, встал рядом, улыбается, но глаза холодные. Типа «я тебя вижу, приятель».

Продавцы в белых фартуках и нарукавниках помогали покупателям, объясняли свойства товаров, взвешивали продукты. Вежливые, обученные. Сервис на уровне.

Я взял плетёную корзинку, тяжёлую, из настоящей лозы, не пластиковую хрень и прошёл к продуктовым рядам.

Картофель россыпью в деревянных ящиках, на дне уложена солома. Лук, морковь тоже россыпью, в земле ещё кое-где. Никакого пластика, никаких упаковок, никаких штрих-кодов и этикеток с составом. Хочешь бери сколько нужно, взвесят на медных весах с чугунными гирями.

Говядина лежала на мраморном прилавке за стеклом, завёрнутая в белую бумагу. Мясник стоял рядом с огромным ножом и отрубал куски по заказу. Никаких лотков из пенопласта, никакой плёнки, никаких этикеток «годен до». Свежее мясо, сегодняшнее, максимум вчерашнее, но это скорее исключение. до великой депрессии еще далеко так что тут покамест изобилие и сверхпотребление.

Хлеб из пекарни при магазине, ещё тёплый, пахнет так, что слюнки текут. Не эта фабричная дрянь в целлофане, которая неделю не черствеет, потому что напичкана консервантами. Настоящий хлеб, испечённый этим утром. Насколько я понимаю остатки не хранятся, а сразу выкидываются вечером

Масло в бумаге, яйца в плетёной корзинке.Продавщица достаёт по одному, проверяет на просвет, кладёт в другую корзину. Треснутые откладывает в сторону те пойдут на выпечку.

Молоко в стеклянных бутылках с бумажными крышечками и тиснёной надписью молочной фермы. Сливки отстоялись вверху жёлтым слоем, оно не гомогенизированное, натуральное.

Настоящие продукты. Без консервантов, без добавок, без всей этой херни с индексами Е и ГМО, которой в будущем пичкают людей.

А с другой стороны, купил молоко и оно через два дня скиснет, если в леднике не держать. Хлеб через день черствеет. Мясо вообще опасно хранить больше суток, можно отравиться. Нет холодильников у большинства нет и длительного хранения.

Прогресс, мать его. Дал людям возможность хранить еду неделями, но отравил их химией. Как всегда одной рукой даёт, другой забирает.

В продуктовом отделе я набрал всё необходимое. Картофель, пять крупных клубней, лук, морковь, овощи свежие, местные. Кусок говядины для жаркого, фунта полтора, мясник отрубил от большого куска, упаковал в белую бумагу, перевязал бечёвкой. Хлеб, масло, яйца, молоко, кофе.

— Отличный выбор, сэр, — сказал продавец, упаковывая покупки в бумажные пакеты с ручками из крученой бумаги. — Говядина первосортная, с фермы Джонсонов, забой вчерашний. Картошка с местных полей, сладкая. Будете довольны.

— Надеюсь, — улыбнулся я.

Цены были разумные. За всё заплатил два доллара двадцать центов — сумма, которая показалась бы огромной армейскому рядовому (доллар в день платят, тридцать в месяц), но была пустяком для владельца дома в богатом районе. За два доллара можно было купить пару рубашек или три-четыре дня питания для семьи из четырёх человек

Инфляция, мать её. Через сто лет эти же продукты будут стоить в десятки раз дороже. Хлеб за три-четыре бакса, молоко тоже, мясо — баксов по шесть-семь за фунт, если обычное. А зарплаты… да, вырастут тоже сильно, может, раз в сорок-пятьдесят.

Но ощущение будет такое, что жить стало дороже. Потому что расти будут не только цены на еду, но и на всё остальное — жильё, медицина, образование. Квартиру купить — это уже не три годовых зарплаты, а двадцать. Врача вызвать — не пара долларов, а сотни. Ребёнка в колледж отправить — не тысяча в год, а пятьдесят тысяч.

Математика бедности. Формально уровень жизни растёт, статистика показывает прогресс. А людям всё труднее концы с концами свести. Потому что деньги обесцениваются, а долги растут.

Загрузив пакеты в автомобиль, я тронулся в путь. Дороги в центре Детройта были неплохие, мощёные булыжником, с бетонными тротуарами. Движение оживлённое, но упорядоченное. Полицейские в синих мундирах на перекрёстках регулировали поток машин и пешеходов, свистели в свистки, махали белыми перчатками.

Светофоры только начинали появляться, их было штук пять на весь город. Большинство перекрёстков всё ещё контролировались живыми людьми. Работа нудная, но оплачиваемая. Через двадцать лет светофоры вытеснят этих копов, и они пойдут ловить настоящих преступников. Прогресс освобождает рабочие руки для более важных дел.

На углу Вудворд и Джефферсон-авеню как раз стоял такой светофор — один из первых в городе, установленный всего год назад. Двухсекционный, с красным и зелёным стеклом.

Удивительное дело. Вот сфктовор. казалось бы простая и всем привычная, стандартная вещь. А оказывается в начале они были двухцветные. Без жёлтого. То что кажется очевидной константой для людей будущего рождалось в муках и пробах.

Ладно, вот и мой зелёный свет. Я плавно тронулся с места, набирая скорость.

И тут справа, из-за поворота, на полной скорости выскочил ярко-красный автомобиль.

Кадиллак Roadster, низкий, спортивный, двухместный, явно дорогой. Модель этого года, блестит как новенький. Стоит не меньше трёх тысяч долларов. За рулём сидела молодая женщина в кожаной куртке и очках-консерваторах, и она, судя по всему, вообще не смотрела по сторонам.

Твою мать!

Столкновение было неизбежно. Физика, мать её, два тяжёлых объекта движутся навстречу, скорости большие, тормозной путь длинный.

Я резко вывернул руль влево, нажал на тормоза изо всех сил. Packard послушно свернул, резина заскрипела по булыжнику, но инерция была слишком велика, две тонны металла не остановишь мгновенно. Машину занесло, она выскочила на тротуар, люди шарахнулись в стороны с криками, и с глухим ударом Packard врезался в пожарный гидрант.

Гидрант, чугунная тумба с задвижкой, сломался под ударом, труба внутри лопнула, и из неё забил фонтан воды. Струя метра три высотой, вода хлещет во все стороны, прохожие визжат и разбегаются.

Но никто не пострадал, все успели отскочить. Слава богу. А то ещё наехал бы на кого, убил или покалечил. Хотя в Америке 1919 года наезд на пешехода это не автоматическая тюрьма, как в моём времени. Здесь ещё можно откупиться, особенно если ты из приличной семьи и у пешехода нет влиятельных родственников.

Кадиллак затормозил посреди перекрёстка, перегородив движение. Сзади уже сигналят, грузовик, два легковых автомобиля, конная повозка. Из Кадиллака выскочила девушка и направилась прямо ко мне быстрым, решительным шагом.

Первое, что я заметил, она была красива. Очень красива, несмотря на странный наряд. Короткие каштановые волосы, подстриженные по-мужски, прямо под Жанну д’Арк, мать её, или под Коко Шанель, что ввела моду на короткие стрижки. Ярко-зелёные глаза — не бледно-зелёные, а насыщенные, изумрудные. Правильные черты лица, точёный нос, высокие скулы, чёткая линия подбородка. Одета в кожаную куртку авиаторского типа поверх белой мужской рубашки, тёмные брюки, явно мужские, со стрелками и высокие сапоги для верховой езды.

Совсем не женская одежда. В 1919 году приличная дама носит платье до щиколоток, корсет, шляпку. А эта в брюках и куртке, как мужик.

Но фигура у неё была определённо женская, и никакая одежда не могла этого скрыть. Высокая грудь, тонкая талия, широкие бёдра, классические пропорции. Лет двадцать пять, может, двадцать шесть.

Суфражистка. Сто процентов. Борец за права женщин, за равенство, за право голосовать и водить автомобили, за всю эту прогрессивную херню.

В моём времени таких называли феминистками. Разница в том, что суфражистки 1919 года действительно боролись за реальные права — голосовать, работать, владеть собственностью, получать образование. Законы их ограничивали по-настоящему. А феминистки из моего времени уже имели все права, все возможности, но всё равно орали, что их угнетают. Вот и отличие, первые за дело бились, вторые, от нечего делать выступали.

— Вы что, ослепли? — закричала она, подбегая к моей машине и дёргая дверь. — Куда смотрели? Чуть меня не убили!

Голос звонкий, но не визгливый. Агрессивная интонация. Наглая. Привыкла, что все перед ней расступаются и извиняются.

Я выбрался из салона, отряхнул костюм от пыли. Проверил — цел, вроде. Машина помята спереди, но не критично.

— Простите, — сказал я максимально вежливо, с лёгким поклоном, — но это вы выскочили на красный свет, не глядя по сторонам.

— Ничего подобного! — она вскинула подбородок вызывающе, сняла очки-консерваторы, и зелёные глаза сверкнули. — Я ехала совершенно правильно! А вы — типичный мужлан за рулём, считаете, что дорога только для вас! Женщина за рулём — и сразу виновата, так?

Зелёные глаза сверкали от возмущения. Даже разъярённая, она была поразительно хороша собой. Злость шла ей — щёки порозовели, глаза заблестели, грудь вздымалась от учащённого дыхания.

Красивая девушка, привыкшая получать всё, что хочет. Папины миллионы, мамино обаяние и красота, модное образование, скорее всего, Вассар или Рэдклифф, там как раз таких штампуют. И теперь борется за права женщин, не понимая, что у неё прав больше, чем у девяноста процентов мужчин в этой стране. Негр рабочий с завода Форда имеет меньше прав и возможностей, болонка этой барышни. Но она об этом не думает.

— Послушайте, мисс…

— Доктор Кэтрин Морган, — отрезала она, выпрямившись во весь рост. — И не надо со мной сюсюкать! У женщин есть право водить автомобиль наравне с мужчинами!

Доктор. Значит, не просто богатая дурочка, а образованная богатая дурочка. И уж точно тут речь идёт не о медицине, будет еще такая фифа заниматься чем-то практическим. Доктор философии, наверняка — социология или политология. Диссертация про угнетение женщин и борьбу за права. Идеальная карьера для богатой суфражистки — можно бороться на словах, не пачкая рук

Ещё хуже, чем я думал. Образование делает дураков ещё увереннее в своей правоте.

К нам подошёл полицейский, высокий ирландец с рыжими усами и типичной ирландской мордой кирпичом. Лет сорока, с животом, явно любит пиво. Но глаза умные, внимательные.

— Что здесь происходит? — спросил он низким голосом, доставая блокнот и карандаш из кармана.

— Этот господин чуть не убил меня! — тут же заявила мисс Морган, ткнув пальцем в мою сторону. — Он выехал на красный свет и едва не протаранил мою машину!

— Это неправда, — возразил я спокойно, глядя копу в глаза. — У меня был зелёный сигнал светофора, я ехал прямо по Вудворд-авеню. А мисс… доктор Морган выскочила с Джефферсон-авеню на перекрёсток, не остановившись на красный свет.

Полицейский посмотрел на светофор — там теперь горел красный для Вудворд-авеню, зелёный для Джефферсон. Потом на расположение машин — мой Packard на тротуаре, носом в разбитый гидрант, её Кадиллак посреди перекрёстка. Потом на нас обоих.

— Мисс, — он поправился, — простите, доктор Морган. Вы стояли на том углу, — он указал направление, — там сейчас зелёный свет. Но когда вы въезжали на перекрёсток, там был красный. Светофор переключается каждые тридцать секунд. Джентльмен прав у него был зелёный для прямого проезда.

— Это невозможно! — вспыхнула девушка, и щёки её покраснели ещё сильнее. — Я совершенно точно помню у меня был зелёный!

— Плохо помните, мисс. К тому же вы превышали скорость. На городских улицах больше пятнадцати миль в час ездить нельзя. А вы, судя по следам торможения, ехали минимум тридцать.

Правильно, коп. Дави её фактами, пусть не крутит своей задницей. Очень хорошенькой задницей. надо признать.

Лицо мисс Морган побагровело от ярости. Она явно не привыкла к тому, что ей указывают на ошибки. Привыкла быть правой всегда, потому что папа важный, мама из хорошей семьи, сама доктор наук.

— Вы не имеете права меня арестовывать! — заявила она голосом оскорблённой аристократки, и в этом голосе прозвучали поколения привилегий. — Знаете ли вы, кто мой отец?

О, началось. Вот она, суть всего этого женского равенства. Сначала борец за права, требует, чтобы с ней обращались как с мужчиной. А как прижало так сразу «знаете ли вы, кто мой папа». Классика. Во все времена одинаково.

— Не знаю и знать не хочу, — спокойно ответил полицейский, и я его зауважал. — Нарушение правил дорожного движения есть нарушение правил дорожного движения, независимо от того, кто ваш папаша.

Молодец, коп. Держись. Не прогибайся.

— Документы, — потребовал он.

Она нехотя, с вызывающе медленными движениями, достала из кармана куртки права — сложенную кожаную обложку — и удостоверение личности.

— Доктор Кэтрин Элизабет Морган, — прочитал он вслух, поднимая бровь. — Дочь судьи Моргана?

— Именно! — она воспрянула духом, выпрямилась. — Теперь вы понимаете…

— Понимаю, господин судья наверняка не обрадуется узнав что вы порочите его доброе имя, — невозмутимо ответил полицейский, и я чуть не рассмеялся. — Проезд на красный свет, превышение скорости, создание аварийной ситуации. Проезжайте в участок на Гратиот-авеню. Штраф или суд, решать будет сержант Филлипс.

— Это возмутительно! — взвилась девушка, и голос её сорвался на визг. — Я требую поговорить с вашим начальством! Я требую…

— Я рад что вы всё правильно поняли, мисс. Сержант Филлипс как раз и есть мой непосредственный начальник, благодарю за сознательность.

Он свистнул, подзывая коллегу для сопровождения. Другой коп, молодой, стриженный под ёжик, подошёл, кивнул.

Кэтрин Морган метнула на меня взгляд, полный ярости и обещания мести. В зелёных глазах плясали чертики. Губы сжались в тонкую линию. Если бы взгляды убивали, я бы сейчас упал замертво.

Но даже злая, даже побагровевшая от ярости, она была поразительно привлекательна.

Красивая, умная, образованная. И совершенно невыносимая. Типичная представительница нового поколения американских женщин: требуют равных прав, но не хотят нести равную ответственность.

Она развернулась и пошла к своему Кадиллаку. Села, хлопнула дверцей так, что машина качнулась.

Секунда и вот она уже уехала в сопровождении молодого копа на мотоцикле.

А я остался стоять у разбитого гидранта, из которого всё ещё била вода, заливая мостовую.

Вокруг собралась толпа зевак. Человек двадцать клерков с соседних контор, домохозяйки с сумками, подростки, которые всегда слетаются на происшествия. Кто-то показывал пальцем, кто-то обсуждал, кто-то качал головой. Обычная городская публика, для которой чужое несчастье — развлечение.

— Женщины за рулём, — покачал головой пожилой мужчина в котелке. — До добра это не доведёт. Дай им волю так вообще все переколотятся.

— А она хороша собой, — заметил молодой парень. — Жалко, что такая злющая.

Принципиальный офицер подошёл ко мне:

— Ваши документы, сэр.

Я протянул права и регистрацию машины из бардачка.

— Роберт Эдвард Фуллер Четвёртый, — прочитал он, поднимая бровь. — Адвокатская семья? Профессор Фуллер — ваш отец?

— Был.

— Соболезную. Хороший был человек. Справедливый. — Он помолчал. — С вас штраф за повреждение городского имущества. Пять долларов. Можете оплатить сейчас или в участке в течение недели.

Пять долларов за чугунный гидрант. Смешно. В моём времени за такое содрали бы пару тысяч. Ремонт, моральный ущерб города, экологический ущерб от пролитой воды, всякая бюрократическая херня.

Я достал бумажник, кожаный, с тиснением инициалов, ещё отцовский и отсчитал пять долларов. Коп выписал квитанцию на бланке, оторвал корешок, протянул мне.

— Еще раз соболезную вашему горю, мистер Фуллер, можете ехать.

— Спасибо, офицер.

Я осмотрел машину, Решётка радиатора помята, крыло поцарапано. Неприятно, но ничего серьезного.

Поехал дальше, благо что Packard завёлся без проблем и кроме урона экстретьеру никаких проблем очевидно нет, а мысли всё время возвращались к доктору Кэтрин Морган.

Интересная девица. Красивая, дерзкая, с характером. И образованная, доктор в двадцать пять лет, а может, и моложе, это серьёзное достижение. В 1919 году женщин с учёными степенями можно по пальцам пересчитать.

С другой стороны избалованная папина дочка. Борется за права женщин, носит брюки и стрижётся по-мужски, но при первой опасности прячется за папины связи. «Знаете ли вы, кто мой отец?» — классическая фраза привилегированной особы.

Лицемерка.

И всё равно… что-то в ней зацепило.

Может, именно эта гремучая смесь красоты и характера. Может, то, как она смотрела, не робко, не кокетливо опустив глаза, как положено приличной барышне, а прямо в глаза, вызывающе, требовательно.

У меня даже появилась шальная мысль поехать в участок.

А ну как она там устроит сцену, закатит скандал, даст пощёчину дежурному офицеру — вот это вот всё киношно-опереточное. Её упекут в каталажку, а денег на залог нету. Звонить папочке-судье эта дамочка, само собой, откажется, и вот он я, принц на белом коне, вернее, на Паккарде с покоцанным радиатором.

Плачу за неё залог, она выходит из камеры, тут же обрушивает на меня свою язвительность. Типа: а тебя, проклятый мужлан, который меня чуть было не убил, и не просили мне помогать, и не подумаю сказать спасибо, и иди ты нахрен, Роберт Фуллер.

И удалится .само собой используя самую соблазнительную. походку из всех возможных.

Но, само собой, память обо мне, таком красивом и героическом, засядет где-то в её голове, хотя в голове там ничего нет, кроме докторской степени, и прям западет в сердце, которое у неё, естественно, большое.

А потом мы где-нибудь с ней встретимся, и страсть захлестнёт нас обоих, и всё закончится в моей или в её спальне. Хотя нет, живёт она совершенно точно с родителями, а там папа-судья. Так что в моей спальне, тут без вариантов.

И, в общем, вот это вот всё.

Посмеявшись от своих мыслей, я свернул на дорогу, ведущую к дому, и в отличном расположении духа поехал к себе.

Мисс Морган, если у вас в участке будут проблемы, разбирайтесь с ними сами. Мне моих забот хватает выше крыши.

(примечание от автора: оригинальная концовка главы была именно такая. Но пораскинув мозгами я понял что так у меня получается не развитие моего персонажа, а его превращение в непонятно кого. Так что вот так)

Глава 8

Penobscot Building возвышался над Детройтом как символ новой эпохи.

Сорок семь этажей красного кирпича и стали, увенчанные шпилем — один из самых высоких небоскребов в мире за пределами Нью-Йорка. Здание было построено всего год назад и считалось гордостью города. В его офисах размещались банки, страховые компании, адвокатские конторы — вся финансовая элита Среднего Запада.

Я припарковал Packard у тротуара и поднял глаза к вершине здания. Где-то там, на двадцатом этаже, меня ждал Хенри Адамс — человек, который должен был передать мне наследство родителей.

Вестибюль поражал роскошью. Мраморные стены, бронзовые светильники, потолок, расписанный в стиле ренессанса. Посреди зала стоял фонтан из черного гранита. Люди в дорогих костюмах торопливо пересекали пространство, их каблуки стучали по полированному камню.

— Двадцатый этаж, — сказал я лифтеру в красной форме с золотыми пуговицами.

— Слушаюсь, сэр.

Лифт поднимался плавно и бесшумно — чудо техники для 1919 года. Через стеклянные стены шахты был виден город, раскинувшийся внизу. Детройт с высоты птичьего полета выглядел огромным и мощным — дымящие заводы, широкие авеню, тысячи крыш, уходящих к горизонту.

Контора Хенри Адамса занимала угловой офис с панорамными окнами. Табличка на двери гласила: «Adams, Pierce & Associates — Attorneys at Law. Established 1895.»

Секретарша встретила меня приветливой улыбкой.

— Мистер Фуллер! Пунктуальность — замечательная черта. Мистер Адамс вас ждет.

Хенри Адамс поднялся из-за стола мне навстречу. Мужчина лет пятидесяти пяти, седой, с умными серыми глазами и твердым рукопожатием. Дорогой костюм, золотые часы на цепочке, перстень с печаткой — все говорило о преуспевающем юристе.

— Роберт, мой мальчик! — он обнял меня по-отечески. — Как же ты вырос! Когда я видел тебя в последний раз, ты был еще студентом. А теперь — настоящий мужчина, герой войны.

— Здравствуйте, мистер Адамс.

— Хенри, пожалуйста. Мы же почти семья. Твой отец был моим лучшим другом еще с университетских времен.

Он провел меня к креслам у окна. За стеклом открывался вид на деловую часть города — банки, биржи, штаб-квартиры корпораций.

— Прежде всего, прими мои искренние соболезнования, — серьезно сказал Адамс. — Роберт и Маргарет были замечательными людьми. Их смерть — огромная потеря для всех нас.

— Спасибо.

— Этот проклятый пожар… До сих пор не могу поверить. Такие осторожные, разумные люди — и такая глупая случайность.

Он достал из ящика стола толстую папку с документами.

— Но жизнь продолжается, и у нас есть дела. Твои родители оставили подробное завещание. Все предельно ясно — ты единственный наследник.

В кабинет вошли еще двое мужчин — пожилой клерк с бумагами и молодой адвокат в очках.

— Свидетели, — пояснил Адамс. — Закон требует их присутствия при оглашении завещания.

Он развернул документ и начал читать официальным голосом:

— «Последняя воля и завещание Роберта Эдварда Фуллера Третьего, профессора права Мичиганского университета, составленное в здравом уме и твердой памяти…»

Юридические формулировки, перечисления, условия. Суть была проста: весь дом на Вест-Сайде, автомобиль, мебель, библиотека, ценности — все переходило мне. Плюс банковские счета в Detroit Trust Company и First National Bank. Кроме того у отца оказалась еще и банковская ячейка в Continental & Commercial National Bank, в Чикаго. По словам Адамса там хранились некоторые документы по последним делам отца, в подробности он не стал вдаваться, а я и не спросил. Юридическая практика покойного эсквайра Фуллера меня сейчас не очень волновала.

— Общая сумма наследства, — Адамс отложил завещание и взял другой документ, — составляет приблизительно сто двадцать тысяч долларов. Дом оценивается в сорок пять тысяч, банковские вклады — семьдесят тысяч, остальное — движимое имущество.

Сто двадцать тысяч долларов. В 1919 году это было состояние. Обычный рабочий зарабатывал около тысячи долларов в год — наследство равнялось зарплате за сто двадцать лет.

— Твои родители жили скромно, но умели копить, — продолжал Адамс. — Роберт получал хорошее жалованье в университете, плюс частная практика. А Маргарет была из богатой семьи — Шеффилды всегда умели делать деньги.

Свидетели поставили подписи под документами и удалились. Мы остались вдвоем.

— Что планируешь делать дальше? — спросил Адамс, разливая виски из хрустального графина.

— Пока не знаю. Нужно освоиться, подумать.

— Понимаю. Война многое меняет в человеке. Но у тебя есть все возможности для блестящей карьеры.

Он сел напротив, держа в руке бокал с янтарной жидкостью.

— Фамилия Фуллер в юридической среде значит очень много. Твой отец, конечно, был идеалистом — не мне тебе об этом говорить, ты сам все знаешь. Защищал рабочих, боролся против корпораций, отстаивал справедливость. Благородно, но не очень прибыльно.

Адамс отхлебнул виски и посмотрел на меня внимательно.

— Но он также был превосходным специалистом. И я на твоем месте вернулся бы к образованию. Университет ждет тебя — декан мне звонил. Можешь восстановиться на юридическом факультете, закончить учебу.

— А потом?

— А потом я возьму тебя к себе. И из уважения к твоим родителям, и из уважения к твоим заслугам перед страной. У нас найдется работа для толкового молодого юриста с боевым опытом.

Он встал и подошел к окну.

— Знаешь, одним из моих клиентов является мистер Форд. На него работает много юристов — патентное право, корпоративные дела, трудовые споры. Я могу тебя порекомендовать в Ford Motor Company. Хорошее начало карьеры.

Генри Форд. Самый известный промышленник Америки, создатель автомобильной империи. Работать на него означало войти в высшие круги деловой элиты.

— Ты сделаешь отличную карьеру, займешь достойное положение в обществе, — продолжал Адамс. — Твоя мать была бы очень рада этому. Она всегда поддерживала деятельность твоего отца, но в душе желала немного другого — для себя и для тебя.

Он повернулся ко мне.

— И с остальной семьей ты помиришься. Войдешь в число Фуллеров, которые не являются такими… радикальными идеалистами, как твой отец, но которые занимают достойное место в элите нашей страны.

Хенри Адамс рисовал передо мной картину блестящего будущего. Престижное образование, влиятельные связи, высокооплачиваемая работа в корпорации Форда. Респектабельная жизнь преуспевающего американца.

— Подумаю над вашим предложением, — сказал я уклончиво.

— Отлично! — его лицо озарилось улыбкой. — Мудрое решение, мой мальчик.

Адамс вернулся к столу и достал еще одну папку.

— Кстати, есть еще одно дело. Твой отец просил меня передать тебе это.

Он протянул мне конверт с моим именем, написанным отцовским почерком.

— Частное письмо. Роберт оставил его на случай своей смерти.

Я взял конверт, но читать не стал. Слишком личное для чужого кабинета.

— И последний вопрос, — добавил я. — Не подскажете, где найти хорошую экономку? Дом большой, а миссис Дженкинс…

— Бедная Мэгги, — вздохнул Адамс. — Да, я слышал. Она тоже погибла в том пожаре. Верная женщина, прослужила вашей семье пятнадцать лет.

Он подумал немного.

— Обратись в агентство «Домашний персонал» на Вудворд-авеню. Миссис О’Мэлли держит приличное заведение, подберет достойную женщину. Скажешь, что от меня — сделает скидку.

— Благодарю.

Мы пожали руки. Адамс проводил меня до лифта.

— Подумай над моим предложением, Роберт. Жизнь дает тебе отличный шанс. Не упусти его.

Я вышел из Penobscot Building около полудня.

Солнце било в глаза. На улице было жарко — типичный июльский день в Детройте. Я достал из кармана платок и вытер лоб.

Сто двадцать тысяч долларов. Дом. Связи. Будущее.

Все это теперь мое.

Я сел в Packard и завел мотор. Машина послушно загудела. Нужно было ехать домой, осмыслить все услышанное, решить, что делать дальше.

Выруливая на улицу, я краем глаза заметил темно-синий Dodge Brothers, припаркованный через дорогу от здания. Добротная машина — не дешевка для бедняков, но и не Packard для богачей. Золотая середина.

Двое в салоне. Лиц не разглядеть — слишком далеко.

Один из них опустил газету, когда я выехал на дорогу. Быстро. Заинтересованно.

Старые инстинкты. Девяносто лет жизни, двадцать из них в криминале — это учит чувствовать слежку.

Я проехал квартал, свернул направо. Посмотрел в зеркало заднего вида.

Dodge не следовал за мной.

Показалось? Или они просто профессионалы и не станут палиться так откровенно?

Я отогнал мысль и поехал домой.

Дом встретил меня тишиной.

Я припарковал машину в гараже и вошел через кухню. Пусто. Тихо. Только часы тикали где-то в глубине дома.

Поднялся на второй этаж. Хотел переодеться, снять костюм — в доме было жарко, несмотря на открытые окна.

Проходя мимо кабинета отца, остановился.

Дверь была приоткрыта.

Я её закрывал утром. Точно закрывал.

Я толкнул дверь ногой и замер на пороге.

Кабинет выглядел… почти нормально.

Почти.

Но дьявол в деталях.

Книги на полках стояли не так. Отец был педантом — расставлял тома по высоте и алфавиту. Юридическая литература отдельно, художественная отдельно.

Сейчас они стояли вперемешку. «Блэкстоун» рядом с Диккенсом. «Гражданский кодекс» между томами Шекспира.

Кресло за столом отодвинуто влево. След от ножек на ковре не совпадал со старыми вмятинами.

Пепельница на столе пустая. Отец всегда оставлял в ней пару окурков от трубки — забывал вытряхивать.

Я подошел к столу.

Ящики были закрыты. Но замочная скважина верхнего ящика…

Свежие царапины. Металл блестел там, где его поцарапали отмычкой или тонким инструментом.

Я потянул ящик. Заперто.

Ключи от стола должны быть в верхнем ящике. Но верхний ящик заперт. Порочный круг.

Стоп. Отец держал ключи от кабинета и от стола всегда при себе. На связке с ключами от дома и машины.

Я вспомнил — когда мне передали вещи отца в лагере, там была связка ключей. Я положил её в карман и забыл.

Быстро поднялся в свою комнату. Армейская сумка с вещами стояла в углу. Порылся в кармане мундира.

Вот они. Три ключа на медной связке.

Вернулся в кабинет. Первый ключ подошел к верхнему ящику.

Щелчок. Ящик открылся.

Внутри — документы. Стопки бумаг, аккуратно сложенные.

Нет, не аккуратно.

Кто-то их перебирал. Листал. Искал что-то конкретное.

Папки лежали не по порядку. Углы торчали неровно. Одна папка лежала поверх другой, хотя обычно отец складывал их строго по размеру.

Я открыл второй ящик. Третий.

Везде одна картина — документы перебраны, но не украдены. Ничего не пропало. Просто кто-то их ЧИТАЛ.

Профессиональная работа. Не грабители. Те вынесли бы серебро из столовой. Не хулиганы — те разгромили бы все к чертям.

Кто-то искал конкретную информацию. В документах отца. В его делах.

Я обошел кабинет. Проверил окна — заперты изнутри. Дверь не взломана.

Как они вошли?

Окно в столовой на первом этаже. Оно выходит в сад, закрыто кустами. Его можно открыть снаружи, если знать, как.

Я спустился вниз. Подошел к окну.

На подоконнике — едва заметный след. Пыль стерта. Кто-то опирался рукой, забираясь внутрь.

Вот и ответ.

Вошли через окно. Поднялись в кабинет. Перерыли документы. Ушли, закрыв окно за собой.

Тихо. Профессионально. Почти незаметно.

Но я заметил.

Я вернулся в кабинет и сел в отцовское кресло.

Конверт с письмом лежал на столе — я достал его из кармана пиджака.

Белый, плотный. Мое имя аккуратным почерком отца: «Роберту».

Пора узнать, что он хотел мне сказать.

Я вскрыл конверт. Внутри — два листа бумаги, исписанные тем же аккуратным почерком.

«Дорогой Роберт,

Если ты читаешь это письмо, значит, со мной что-то случилось. Не хочу драматизировать — просто жизнь непредсказуема, а я в последнее время веду дела, которые нравятся не всем. Решил написать тебе на всякий случай. Надеюсь, ты никогда это не прочтёшь, и мы посмеёмся над моей предусмотрительностью, когда ты вернёшься с войны.

Хочу, чтобы ты знал: мы с матерью всегда тебя любили. И гордились тобой. Всегда. Даже когда ругались из-за твоего решения пойти добровольцем. Я злился, потому что боялся тебя потерять. Мать плакала по ночам. Но мы оба понимали — ты поступил по совести. Это главное.

Знаю, что был сложным отцом. Мои идеалы, моя борьба за справедливость — всё это отнимало время, которое я мог бы провести с тобой. Мать была права, когда говорила, что я слишком увлечён своими делами. Она мечтала о другой жизни для тебя — более спокойной, более обеспеченной. Может быть, она была права.

Я — «паршивая овца» в семье Фуллеров. Ты знаешь это. Мои кузены, дядья — они выбрали другой путь. Деньги, связи, влияние. Я их осуждал за то, что они служили богатым против бедных. Но теперь думаю — у тебя есть шанс взять лучшее от обоих миров. Твоё военное прошлое, награды, репутация героя — и связи нашей семьи. Вместе это может дать тебе блестящую карьеру.

Постарайся наладить отношения с родственниками. Ради себя, не ради меня. Хенри Адамс поможет — он хороший человек и знает всех нужных людей. Он введёт тебя в круги, куда мне путь был заказан.

И ещё одно. Если со мной действительно что-то случится — не ищи виноватых. Не трать жизнь на месть. Живи своей жизнью, строй своё будущее. Это всё, чего мы с матерью хотели для тебя.

Обнимаю тебя, сынок. Будь счастлив.

Твой отец,

Роберт Эдвард Фуллер III»

Я медленно сложил письмо.

«Если со мной действительно что-то случится — не ищи виноватых. Не трать жизнь на месть.»

Дважды. Он повторил это дважды.

Отец ЗНАЛ, что рискует.

Знал, что его могут убить.

И предупреждал сына — не лезь, не ищи, живи своей жизнью.

Но письмо написано не мне.

Роберт Эдвард Фуллер Четвертый умер на госпитальном судне. Его тело живет, но его личность угасла.

На ее место пришел я. Иван Кузнецов. Русский криминальный авторитет из 2025 года.

И у меня свои правила.

Я убрал письмо в ящик стола. Встал. Подошел к окну.

За стеклом простирался сад, соседские дома, тихая улица богатого района.

Мирная картина.

Но я знал — под этим миром течет другая жизнь. Темная. Опасная.

Та жизнь, где убивают неудобных адвокатов и маскируют убийства под несчастные случаи.

Мне нужно было проветрить голову.

Я вышел из дома и направился вдоль улицы. Просто идти, просто думать.

Факты складывались в картину:

Родители погибли в пожаре. Официально — несчастный случай.

Отец знал, что рискует. Писал предупреждения.

Кто-то обыскал дом. Искал документы.

Искали профессионально, аккуратно.

Что это значит?

Пожар — не случайность. Убийство.

Убийцы не успокоились. Ищут что-то. Доказательства? Документы по делу?

И тут я его увидел.

В конце улицы, у перекрестка — темно-синий Dodge Brothers.

Солидный седан, почти черный в вечерних тенях.

Та же модель, что возле Penobscot Building.

Или… та же машина?

Я замедлил шаг. Достал из кармана портсигар, закурил. Небрежно, будто просто остановился передохнуть.

Но краем глаза следил за Dodge.

Двое внутри. Один читал газету. Второй смотрел в мою сторону.

Слишком внимательно. Слишком заинтересованно.

Я развернулся и пошел обратно к дому. Неспешно, как человек, закончивший прогулку.

В зеркале витрины магазина увидел — Dodge тронулся с места. Развернулся. Уехал в противоположную сторону.

Два раза за день. Возле офиса Адамса. Возле моего дома.

Не совпадение.

Дома я сразу прошел в кабинет и снял телефонную трубку.

— Оператор, — отозвался женский голос.

— Madison 4729, пожалуйста.

Щелчки, треск, гудки.

— Контора мистера Адамса, — секретарша.

— Это Роберт Фуллер. Мне нужно поговорить с мистером Адамсом.

— Он еще в конторе, соединяю.

Еще несколько секунд.

— Роберт? — голос Адамса звучал удивленно. — Что-то случилось?

— Мне нужно с вами встретиться. Завтра. Как можно раньше.

Пауза. Долгая.

— Это срочно?

— Да.

— Хорошо. Приезжай к девяти утра. В офис.

— Спасибо. До завтра.

Я не сказал по телефону про обыск. Про слежку. Про свои подозрения.

В 1919 году телефонные линии небезопасны. Операторы могут подслушивать. Могут передавать информацию.

Все разговоры — только лично.

Я положил трубку и вернулся к окну.

За стеклом сгущались сумерки. Зажигались фонари на улицах. Город погружался в ночь.

И зря я не придал значения банковской ячейке в Чикаго. Вот голову даю на отсечение, что именно там могут быть ответы.

Обыскали дом — не нашли. Значит, документы в другом месте.

Continental & Commercial National Bank. Чикаго.

Отец держал там что-то важное. Настолько важное, что хранил в другом городе, а не в Детройте.

Доказательства? Улики? Документы по делу, которое стоило ему жизни?

Завтра обязательно надо узнать у Адамса, что же скрывает та ячейка.

Где-то там, в этой ночи, были люди, которые убили родителей Роберта.

И теперь они следят за мной.

Хотят знать — что я знаю. Что нашел. Что понял.

Ошибка.

Большая ошибка.

Потому что я не тот, за кем они думают следить.

Я не молодой американский солдат, вернувшийся с войны.

Я — русский волк, проживший девяносто лет в мире, где выживают только сильные.

И я знаю, как охотиться на охотников.

Глава 9

Звонок в дверь раздался в половине восьмого утра, когда я пил кофе за завтраком собственного приготовления.

Яичница получилась не такой как я хотел, какой там жидкий центр, подошва, а кофе вышел слишком крепким Стало очевидно, что навыки кулинарии моих обеих ипостасей оставляют желать лучшего. Нужна экономка, и чем скорее, тем лучше.

Я открыл дверь и увидел на пороге женщину лет пятидесяти пяти, держащую в руках круглую форму для выпечки, покрытую клетчатым полотенцем. Полная, с седеющими каштановыми волосами, убранными в аккуратную прическу, в цветастом платье и белом фартуке поверх. Типичная американская домохозяйка из приличного района.

— Роберт Фуллер! — воскликнула она с материнской теплотой. — Боже мой, как ты вырос! Я тебя еще младенцем помню, когда твоя мама в коляске катала.

Лицо показалось смутно знакомым — отрывок из детских воспоминаний Роберта.

— Миссис Паттинсон?

— Конечно, дорогой! Элеонор Паттинсон, живу через два дома. — Она подняла форму для выпечки. — Испекла черничный пирог, подумала, что холостяку нужна домашняя еда. Можно войти?

Не дожидаясь ответа, она протиснулась мимо меня в прихожую, оглядываясь по сторонам критическим взглядом опытной домохозяйки.

— Боже правый, — пробормотала она, заметив пыль на консоли в прихожей. — Дом совсем запущен без женских рук. Бедная Мэгги Дженкинс, царство ей небесное, всегда так аккуратно все содержала.

Она направилась на кухню, как будто знала дорогу что, вероятно, соответствовало действительности. Соседи из таких районов часто бывали друг у друга в гостях.

— Садись, дорогой, — командным тоном сказала миссис Паттинсон, ставя пирог на стол и развязывая полотенце. — Сейчас я тебе чаю поставлю как следует.

Она критически осмотрела мою недоеденную яичницу.

— Это ты сам готовил? Боже мой, да ты же совсем пропадешь без присмотра! Мужчина не может жить один в таком большом доме.

Не спрашивая разрешения, она принялась хозяйничать на кухне — поставила чайник, достала из буфета лучший фарфор, нарезала пирог ровными кусками. Движения уверенные, привычные — женщина, которая всю жизнь вела хозяйство и знала свое дело.

— Прими мои соболезнования по поводу твоих родителей, — сказала она, накрывая на стол. — Роберт и Маргарет были замечательными людьми. Я помню, как твоя мама переживала, когда ты ушел на войну. Каждый день ходила в церковь, молилась о твоем возвращении.

Пирог был отличный — нежное тесто, сочные ягоды, тонкий аромат корицы. Настоящая домашняя выпечка, какой не купишь ни в одном магазине.

— Спасибо, миссис Паттинсон. Очень вкусно.

— Элеонор, пожалуйста. Мы же соседи. — Она села напротив и налила чай из фарфорового чайника. — Рассказывай, как дела? Что планируешь делать дальше?

Вопрос прозвучал с искренним интересом, но я чувствовал, что информация будет немедленно передана всем соседкам в радиусе трех кварталов.

— Думаю вернуться к учебе. Восстановиться в университете, получить диплом, — так я и рассказал этой дамочке ос своих планах, ага.

— Правильно! Образование это основа. Твой отец всегда говорил, что умный человек должен иметь профессию. — Она прихлебнула чай и посмотрела на меня оценивающе. — А личная жизнь как? Есть девушка?

Вот и добрались до главного. Американские соседки среднего класса часто профессиональные свахи.

— Пока нет. Война, служба, не до того было.

— Конечно, понимаю. Но теперь пора подумать об устройстве личного счастья. Молодой, красивый, образованный, из хорошей семьи, такому жениху цены нет!

Она наклонилась ближе, понизив голос до конфиденциального шепота.

— А у меня есть племянница, Дороти. Прелестная девушка, двадцать шесть лет, никогда замужем не была. Очень воспитанная, из приличной семьи — ее отец владеет двумя заправками и магазином в Толедо . Хорошо готовит, отлично ведет хозяйство.

Классическая сваха рисует портрет идеальной невесты.

— Уверен, что она замечательная девушка, но я пока не думаю о женитьбе.

— Ну конечно, рано еще! Но познакомиться можно. Дороти часто тут бывает, и меня не забывает и за миссис Паркинсон приглядывает, у моей племянницы золотое сердце. Может быть, зайдешь к нам на чай в субботу?

Ловушка захлопывается. Отказаться неловко уж очень она играет хорошо,, да и соседские отношения портить не стоило.

— Возможно. Если время будет.

— Прекрасно! — она просияла. — Дороти будет в восторге. Она как раз интересуется военными героями, читает романы о войне, восхищается храбростью наших солдат.

Миссис Паттинсон допила чай и оглядела кухню еще раз.

— Но в первую очередь тебе нужна экономка. В таком доме без прислуги никак. Одному не справиться — и готовка, и уборка, и стирка. Мужчина должен думать о карьере, а не о хозяйстве.

Наконец-то разговор повернул в нужную сторону.

— Я как раз об этом думал. Посоветовали агентство "Домашний персонал" на Вудворд-авеню.

— О, агентство! — она оживилась. — А знаешь, у меня есть отличная кандидатура! Миссис О'Брайен, вдова покойного Патрика О'Брайена. Славная ирландка, очень добропорядочная. Готовит простую, но сытную еду. И главное она из нашего прихода, я её много лет знаю.

Она придвинулась ближе, понизив голос.

— Бедняжка осталась совсем одна после смерти мужа. Дети разъехались. Ищет место экономки, чтобы не сидеть без дела. Могу дать тебе её адрес, сама всё устроишь без всяких агентств и комиссий.

Типичная соседская услуга. Пристроить знакомую, заодно контролировать, что происходит в доме.

— Спасибо за заботу, миссис Паттинсон, — сказал я вежливо, — но я предпочитаю обратиться в профессиональное агентство. Хочу посмотреть несколько кандидатур, выбрать наиболее подходящую. У меня специфические требования к домашнему хозяйству.

Лицо миссис Паттинсон слегка вытянулось — явно не ожидала отказа.

— Ну, как знаешь, дорогой. Хотя миссис О'Брайен действительно замечательная женщина. Но ты, конечно, сам решай. Молодёжь сейчас всё через агентства делает.

В её тоне прозвучала лёгкая обида.

— Еще раз спасибо за заботу. И ваш пирог просто спас мой завтрак.

— Не за что, дорогой! Соседи должны друг другу помогать. — Она встала и принялась убирать посуду. — И не забудь про субботу — Дороти очень ждет знакомства с тобой.

— Постараюсь прийти.

— Отлично! А сейчас мне пора еще столько дел по дому. Пирог оставляю, доедай на здоровье.

Проводив миссис Паттинсон до дверей, я поднялся наверх переодеться. Встреча с Адамсом в девять, времени в обрез.

Packard завелся с первого раза. Я выехал на улицу и направился в центр города.

По дороге думал о деньгах.

Сто двадцать тысяч долларов, пусть и за вычетом налгов. Неплозое состояние по меркам 1919 года. Дом стоимостью сорок пять тысяч в престижном районе. Семьдесят тысяч на банковских счетах, сумма, которая при правильном управлении могла приносить стабильный доход.

Сейчас финансов хватит на жизнь представителя моего круга. Экономка, автомобиль, приличная одежда, членство в клубах. Можно не думать о хлебе насущном. Хотя бы пока.

Но я помнил будущее. Октябрь 1929 года. Биржевой крах. Начало Великой депрессии. Банки лопнут, сбережения испарятся, акции превратятся в макулатуру. Состояния исчезнут за одну ночь.

Через десять лет мой капитал может раствориться как дым. К этому моменту нужно подготовиться. Диверсификация, недвижимость, золото. Но главное — должность.

Если все пойдет по плану, к 1929 году я буду не последним человеком в Бюро. Федеральный агент с репутацией, связями и влиянием. О хлебе насущном думать не придется — будут другие, более важные задачи.

Но до этого еще дожить надо.

А сейчас нужно разобраться с делами отца. Понять, кто и что ищет. Почему обыскали дом. Что было в чикагской банковской ячейке.

Penobscot Building встретил меня привычной роскошью вестибюля. Лифт поднял на двадцатый этаж.

Секретарша встретила озабоченным выражением лица.

— Мистер Фуллер, мистер Адамс вас ждет. Проходите сразу.

Хенри Адамс стоял у окна, держа в руках телеграмму. Обернулся, когда я вошел.

— Роберт. Садись. У нас проблема.

Я сел. Адамс положил телеграмму на стол между нами.

— Сегодня утром получил это из Чикаго. Continental & Commercial National Bank. Ночью ограблен.

Пауза. Он смотрел на меня, оценивая реакцию.

— Вскрыты несколько банковских ячеек. Одна из них принадлежала твоему отцу.

Я молчал. Просто смотрел на телеграмму.

Быстро работают. Вчера обыскали дом и ничего не нашли. Сегодня ночью взяли банк в Чикаго. Да уж.

— Что там было? — спросил я.

Адамс вздохнул и опустился в кресло.

— Точно не знаю. Твой отец не вдавался в подробности, только упоминал, что хранит там важные документы по одному из дел. Какому именно он не уточнял.

Он потёр переносицу, явно расстроенный.

— Ограбление было мастерским. Проникли через канализационные туннели. Вскрыто пятнадуать ячеек подряд, включая ту что принадлежала Роберту. Взяли всё — деньги, документы, ценности.

Я встал и подошел к окну рядом с ним. Внизу кипел деловой Детройт — автомобили, люди, трамваи. Город, который не подозревал, какие игры ведутся в кабинетах небоскребов.

— Пожар в пансионате три недели назад, — сказал я тихо. — Ограбление банка прошлой ночью. Два события за три недели.

— Роберт...

— Слишком много совпадений для совпадений.

Адамс обернулся ко мне.

— Даже если ты прав — что ты можешь сделать? У тебя нет доказательств. Полиция признала пожар несчастным случаем. Ограбление банка — дело чикагской полиции, они ищут обычных грабителей. И поверь моему опыту, я пожил достаточно чтобы видеть достаточно совпадений.

Он положил руку мне на плечо.

— Твой отец был идеалистом. Верил в закон, в справедливость, в то, что правда победит. И посмотри, чем это кончилось. Не повторяй его ошибок.

— Что вы предлагаете?

— Забыть. Жить дальше. У тебя вся жизнь впереди, блестящие перспективы. Не трати её на преследование теней.

Совет мудрый. Для другого человека.

— Я подумаю, — сказал я.

Мы вернулись к столу. Адамс разлил виски из графина.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел с вамипоговорить, — сказал я. — Хочу открыть детективную контору.

Адамс замер с бокалом в руке.

— Что?

— Частный сыск. Хочу попробовать себя в этом деле.

— Роберт, ты серьезно? — Он поставил бокал, не выпив. — А как же образование? Карьера, которую я тебе предлагаю? Работа у Форда?

— Мне двадцать лет. Времени на образование еще предостаточно. Можно восстановиться в университете и позже. А сейчас хочу попробовать что-то свое.

— Частный детектив? — недоверие в голосе. — Это же... Роберт, это грязная работа. Слежка за изменяющими женами, поиски пропавших собак, разбирательства в мелких кражах.

— Возможно. Но мне нравится идея.

И нужно прикрытие. Легальный статус, который позволит задавать вопросы, совать нос в чужие дела. Частный детектив — идеальная роль. Плюс пушка! Агенты Бюро сейчас не носят стволы!

Адамс смотрел на меня долго и внимательно.

— Это из-за отца? Хочешь расследовать его смерть?

— Хочу попробовать себя в деле, которое мне интересно. У меня есть деньги, нет необходимости думать о заработке. Почему бы не рискнуть?

Он вздохнул.

— Ты упрямый. В этом весь Роберт Фуллер. — Он отпил виски. — Хорошо. Если уж решил, помогу. По старой дружбе с твоим отцом.

— Что для этого нужно?

Адамс откинулся в кресле и посмотрел на меня поверх очков.

— Насчет формальностей. В Мичигане никаких лицензий для частных детективов не требуется. Законов нет. Офис снимешь, секретаршу наймешь, рекламу в газеты дашь — вот и всё.

— Хорошо.

— Помогу с помещением, подберу девушку на ресепшен. Дня через три сможешь открыться. Но...

Он сделал паузу, явно собираясь сказать что-то важное.

— Но для частного детектива главное — это связи.

Я усмехнулся.

— А Как вы думаете, почему я именно с вами разговариваю по этому поводу?

Адамс замер, потом расхохотался.

— А ты наглец Роберт. Ты это понимаешь?

— Понимаю. Но я прав. Без полиции никаких архивов и картотек. Без судей материалы не имеют веса. Без деловых знакомств нет клиентов. Формально открыть контору я могу и сам. Я к вам пришёл за тем, чего сам получить не смогу.

— За связями.

— Именно. Вы старый друг моего отца и рассчитываю, что вы поможете его наследнику войти в нужные круги. Да и вам это полезно будет Появится лишний человек с пушкой который может пригодится.

Адамс налил виски в два бокала, протянул один мне.

— Мне нравится, как ты мыслишь. Твой отец был идеалистом, но не дураком. Ты, похоже, пошёл дальше — идеализма меньше, практичности больше.

Он отпил виски и задумался на секунду.

— Вот что. В пятницу приезжай в Detroit Golf Club. Часа в три дня. Знаешь, где это?

— На Гамильтон-роуд?

— Точно. Я устраиваю небольшой деловой ланч. Пара нужных людей, неформальная обстановка. Познакомлю с теми, кто тебе понадобится.

Адамс достал записную книжку.

— Джеймс Спрот, помощник комиссара полиции. Курирует связи с частными агентствами. Без его благословения в сыске делать нечего. С ним договоришься о доступе к информации.

Он записал что-то и продолжил:

— Судья Коннолли из окружного суда. Если он тебя запомнит, твои материалы будут иметь вес в зале. Эдвард Харрисон, издатель Detroit Free Press, реклама и доступ к газетной сети. Может быть кто-то еще.

Адамс закрыл книжку и посмотрел мне в глаза.

— Главное произведи правильное впечатление. Ты ветеран, герой, из уважаемой семьи. Этого достаточно для входного билета. Дальше покажи, что у тебя голова на плечах. Эти люди не любят дураков.

— Справлюсь.

— Надеюсь. — Он допил виски. — Одевайся прилично, но не вычурно. Гольф-клуб — место неформальное, но статусное. Костюм хороший, без наград и прочей военной атрибутики. Ты не на параде.

— Понял.

***

Из Penobscot Building я вышел около полудня.

На улице было жарко. Я сел в Packard и достал записную книжку, куда Адамс записал адреса.

Агентство "Домашний персонал" — Вудворд-авеню, 845. Миссис О'Мэлли.

Тот самый адрес, который упоминал Адамс вчера. Приличное заведение, проверенное годами.

Агентство располагалось на втором этаже делового здания, между страховой конторой и бухгалтерской фирмой. Вывеска скромная, но солидная:"Агентство домашнего персонала — Владелица миссис Кэтрин О'Мэлли. Основано в 1905 году"

Внутри пахло лавандой и бумагой. Приёмная была обставлена просто, но со вкусом — несколько стульев вдоль стены, стол с аккуратной стопкой журналов, комнатные растения в горшках.

За столом сидела женщина лет шестидесяти, полная, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, в строгом чёрном платье. Очки на цепочке болтались на груди. Она подняла глаза от гроссбуха, когда я вошёл.

— Добрый день, молодой человек. Чем могу помочь?

— Роберт Фуллер. Ищу экономку для дома.

— О, мистер Фуллер! — она заметно оживилась. — Мистер Адамс звонил сегодня утром, предупредил о вашем визите. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она достала из ящика толстую папку с карточками.

— Расскажите о ваших требованиях. Сколько комнат в доме? Нужно ли проживание экономки? Есть ли особые пожелания к кухне?

Я описал дом, объяснил, что мне нужна женщина, которая будет приходить с утра и уходить вечером. Готовка, уборка, стирка — стандартный набор.

— Понятно. — Миссис О'Мэлли пролистала карточки. — У меня сейчас четыре подходящие кандидатки. Все с опытом, с рекомендациями.

Она выложила на стол четыре карточки.

— Миссис Харриет Томпсон, пятьдесят восемь лет, американка. Работала экономкой в трёх семьях, общий стаж двадцать лет. Отличные рекомендации. Готовит традиционную американскую кухню. Не живёт в доме — у неё взрослые дети. Запрашивает двадцать два доллара в месяц.

— Следующая?

— Миссис Грета Шмидт, сорок три года, немка. Приехала до войны, хорошо говорит по-английски. Опыт работы в состоятельных семьях. Готовит европейскую кухню, особенно хороша в выпечке. Просит двадцать долларов в месяц.

Я кивнул, изучая карточки.

— Третья Милица Стоянович, сербка. Пятьдесят лет. Работала последние два года у семьи Кэмпбелл, отличные рекомендации. Вдова, трое детей. Готовит и американскую, и европейскую кухню. Живёт в Хэмтрамке. Двадцать долларов в месяц.

Стоянович. Славянская фамилия. Интересно.

— А четвёртая?

— Мисс Агнес О'Лири , тридцать пять лет, ирландка. Незамужняя. Опыт есть, но рекомендации средние, последние хозяева жаловались на излишнюю разговорчивость. Готовит неплохо, но простовато. Зато самая дешёвая — восемнадцать долларов.

Миссис О'Мэлли отложила последнюю карточку.

— Если хотите моего совета — выбирайте между Томпсон и Стоянович. Обе надёжные, обе профессионалки. Томпсон более опытная, но Стоянович моложе и энергичнее. К тому же она готовит разнообразнее — балканская кухня весьма интересна.

— Можно посмотреть рекомендации?

Она достала из папки письма. Рекомендация от семьи Кэмпбелл была особенно восторженной:

"Милица Стоянович исключительно надёжная, честная и трудолюбивая женщина. За два года работы в нашей семье она проявила себя как отличная кухарка и заботливая экономка. Готовит превосходно, как американские, так и европейские блюда. Дом содержит в безупречной чистоте. С искренним сожалением расстаёмся с ней в связи с нашим переездом в Нью-Йорк..."

— Хотел бы встретиться с миссис Стоянович, — сказал я.

— Отлично! — миссис О'Мэлли записала что-то в журнал. — Могу организовать встречу здесь, в агентстве, или дать вам адрес для личного визита.

— Адрес, пожалуйста. Предпочитаю поговорить в неформальной обстановке.

Она переписала адрес на карточку.

— Джозеф-стрит, 247, Хэмтрамк. Можете заехать сегодня после трёх — она обычно дома в это время. Скажите, что от агентства миссис О'Мэлли. Если подойдёт — возвращайтесь ко мне, оформим документы.

Я взял карточку и поднялся.

— Спасибо за помощь.

— Обращайтесь, мистер Фуллер. И передавайте привет мистеру Адамсу.

***

Хэмтрамк сильно отличался от моего Вест-Сайда.

Вместо больших домов с лужайками тесно стоящие деревянные домики, маленькие дворики, белье на веревках. На улицах звучала не только английская речь польская, немецкая,еще целый перечень.

Иммигрантский район. Рабочие, которые трудились на заводах Детройта, жили скромно, но старались содержать дома в чистоте и порядке.

Джозеф-стрит оказалась тихой улочкой с двухэтажными домами. Номер 247 — аккуратный домик с небольшой верандой, выкрашенный в голубой цвет. В окнах белые занавески, в палисаднике росли какие-то цветы.

Я припарковал машину и поднялся на крыльцо. Постучал в дверь.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, среднего роста, плотного сложения. Темные волосы с проседью, собранные в пучок, карие глаза, простое темное платье с белым фартуком. В руках — кухонное полотенце, явно прервала какую-то домашнюю работу.

— Да? — спросила она с заметным акцентом, но по-английски.

— Добрый день. Вы Милица Стоянович? Меня зовут Роберт Фуллер.Меня направило сюда агентство миссис О'Мэлли.

Лицо женщины оживилось.

— О, от миссис О'Мэлли! Проходите, пожалуйста. Будем говорить.

Она провела меня в небольшую, но очень чистую гостиную. Простая мебель, но все аккуратное, ухоженное. На стенах висели фотографии — мужчина в рабочей одежде, молодой парень, групповой снимок большой семьи.

— Садитесь, я чай поставлю, — сказала Милица, но я остановил ее жестом.

— Не беспокойтесь. Давайте лучше поговорим о работе.

Она села напротив, сложив руки на коленях. В ее позе чувствовались достоинство и осторожность — женщина, привыкшая к трудностям, но не сломленная ими.

— Миссис О'Мэлли сказала, что вам нужна экономка?

— Да. Большой дом, я один, после смерти родителей. Нужен человек, который будет готовить, убирать, следить за хозяйством.

— Понимаю. Трудно мужчине одному в доме. Я работала у миссис Кэмпбелл два года, могу дать рекомендации. Готовить умею хорошо и американские блюда, и европейские. Дом держу в порядке.

— Где вы научились готовить американскую еду?

— У миссис Кэмпбелл. Она хорошая женщина, терпеливая. Учила меня, объясняла рецепты. Я быстро учусь, память хорошая. Теперь могу сделать любое блюдо, какое захотите.

— А что вы умеете из сербской кухни?

— О! — глаза ее загорелись. — Сарму, пальчинке, чевапи, пироги с мясом и капустой. Хлеб пеку сама, очень вкусный. Муж мой всегда говорил что лучше его жены никто не готовит.

При упоминании мужа лицо ее потемнело.

— Миссис О'Мэлли упоминала о вашей потере. Примите соболезнования.

— Спасибо. Божья воля. — Она перекрестилась по-православному. — Теперь должна работать за двоих — за себя и за мужа. Мирко учится на механика, подрабатывает где может, но шестнадцать лет — платят мало. А дома близнецы, четыре года. Мальчик и девочка. За ними глаз да глаз нужен.

— Понятно. Поэтому вам нужно приходить и уходить, а не жить в доме?

— Да, сэр. Мирко работает до вечера, близнецов не с кем оставить. Должна быть дома.

— Расскажите о своем опыте работы.

Следующие полчаса Милица подробно рассказывала о своих обязанностях в доме Кэмпбеллов. Готовка, уборка, стирка, уход за одеждой, закупка продуктов. Все четко, организованно, с пониманием того, как должен быть устроен дом состоятельных людей.

— Какую зарплату вы ожидаете?

— Какую зарплату вы ожидаете?

— У Кэмпбеллов получала двадцать долларов в месяц плюс питание.

Достав из кармана записную книжку, я написал свой адрес и телефон, вырвал листок и протянул ей.

— Прекрасно. Меня всё устраивает. Вот мой адрес. Приходите завтра в восемь утра, покажу дом, обсудим детали. Я могу платить вам сорок долларов в месяц и сверху питание, как у Кэмпбеллов.

Глаза её округлились от удивления.

— Сорок долларов? Мистер Фуллер, это... это какая-то шутка?

— Какие уж тут шутки, Милица. Я абсолютно серьёзен.

Она молчала секунду, потом губы задрожали. Эта уже не молодая женщина, казалось, вот-вот расплачется.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам, сэр.

— Пожалуйста. — Я поднялся. — На этом я, пожалуй, поеду. Жду вас завтра в восемь.

Сев за руль и заведя мотор, я внутренне усмехнулся. Сумма сразила её наповал. Очевидно, Милица совершенно этого не ожидала. Я же ни секунды не сомневался, что поступаю правильно. Трое детей — это трое детей, тем более что она одна. Ну ладно, сын Мирко уже считай взрослый. Но всё равно им эти деньги точно не лишние. А меня эти расходы совершенно не разорят. Так что всё правильно.

Ехав домой, я думал о том, что день прошел не зря.

Экономка найдена — опытная, надежная, с отличными рекомендациями. При этом я сделал выбор сам, без соседских советов и навязчивой помощи. Да к тому же еще и это однозначно доброе дело, помог явно нуждающейся в этом женщине

Ну и главное. Детектив Роберт Фуллер. Звучит неплохо.

Тем более что это очень хорошо дополняет мою возможную карьеру в Бюро. Там сейчас одни чистоплюи без стволов, а я как ЧД буду с пушкой.

То что надо.

Глава 10

Милица Стоянович появилась на пороге ровно в восемь утра.

Я открыл дверь и увидел ту же женщину, что вчера — в темном платье с белым фартуком, волосы собраны в аккуратный пучок. В руках она держала небольшой узелок с личными вещами и плетеную корзинку, из которой торчала буханка свежеиспеченного хлеба.

— Доброе утро, мистер Фуллер, — поздоровалась она с легким акцентом.

— Доброе утро, Милица. Проходите.

Она переступила порог и замерла в прихожей, оглядываясь. Взгляд скользил по стенам, мебели, лестнице — профессиональный осмотр экономки, которая мгновенно оценивает объем работы.

— Красивый дом, — сказала она тихо. — Очень красивый. Но пыли много. Давно никто не убирал.

— Две недели. Экономка погибла вместе с моими родителями.

— Понимаю. — Милица перекрестилась по-православному. — Царство им небесное. Я все приведу в порядок, не волнуйтесь.

Она сняла легкое пальто, повесила на вешалку, поправила фартук.

— Покажите дом, пожалуйста. Мне нужно понять, где что находится.

Следующие полчаса я водил ее по комнатам. Милица внимательно осматривала каждое помещение, открывала шкафы, проверяла состояние мебели, запоминала расположение вещей. На кухне она особенно долго задержалась у газовой плиты и ледника.

— Плита хорошая, — одобрительно кивнула она. — "Magic Chef", я такую видела у миссис Кэмпбелл. А ледник... когда последний раз лед привозили?

— Позавчера, кажется.

— Проверю. — Она открыла дверцу, потрогала лед. — Еще держит, но уже тает. Сегодня вечером нужно будет новый заказать.

Милица достала из корзинки буханку хлеба и положила на стол.

— Испекла вчера вечером. Свежий, еще теплый был, когда выходила из дома. Вы завтракали?

— Нет.

— Сейчас приготовлю. У нас в Сербии говорят: голодный мужчина — злой мужчина. — Она улыбнулась впервые с момента прихода. — Садитесь, через десять минут будет готово.

Я сел за кухонный стол, наблюдая, как она работает.

Движения уверенные, без суеты. Милица достала из ледника яйца, масло, какой-то белый сыр в марле. Взбила яйца в миске, добавила сыр, соль. Разогрела сковороду, бросила щедрый кусок масла. Залила яичную смесь.

— Это называется "кајгана", — объяснила она, помешивая. — Яйца с каймаком и сыром. В Сербии так завтракают пастухи. Сытно, просто, держит до обеда.

Через несколько минут она поставила передо мной тарелку с золотистой, пышной яичницей, нарезала ломти хлеба, налила кофе из турки, которую я даже не заметил, как она успела поставить.

— Ешьте, пока горячее.

Я попробовал. Совсем другое дело по сравнению с моей вчерашней стряпней. Яйца нежные, сыр придавал сливочность, хлеб свежий, с хрустящей корочкой. Кофе крепкий, с пенкой.

— Отлично, — сказал я честно.

— Спасибо, сэр. — Милица принялась убирать посуду. — Сегодня на обед сделаю мусаку. Это запеканка с мясом и баклажанами. Балканское блюдо, очень вкусное. Вы не пожалеете.

В дверь постучали.

— Почта, наверное, — Милица вытерла руки и направилась к двери.

Вернулась с несколькими конвертами.

— Почта, сэр, — положила на стол рядом с тарелкой.

Я пролистал письма, продолжая есть. Счет за электричество. Уведомление из банка о начислении процентов. И плотный конверт с логотипом — синий овал с надписью "Frigidaire Electric Refrigerator Company".

Отложил вилку. Вскрыл конверт.

"Уважаемая миссис Фуллер!

С удовольствием сообщаем, что холодильная машина Frigidaire Model G-17, заказанная Вами 14 мая сего года, доставлена на наш склад в Детройте и ожидает получения.

Просим Вас или Вашего представителя прибыть по адресу: Грасиот-авеню, 2240, склад №3, в рабочие дни с 8 утра до 5 вечера для оформления и получения товара.

Напоминаем, что в стоимость входит доставка и установка нашими специалистами.

С уважением,

Джеймс Моррис,

Управляющий детройтским отделением

Frigidaire Electric Refrigerator Company"

Я посмотрел на дату заказа. Четырнадцатое мая. За три недели до пожара.

Мать заказала холодильник. Современный, дорогой, электрический. Хотела сделать дом лучше, удобнее. Мечтала избавиться от ледника, от необходимости каждые два дня ждать доставку льда.

И не дожила до этого момента.

— Плохие новости, сэр? — осторожно спросила Милица, заметив мое выражение лица.

— Нет. Просто... — я сложил письмо. — Просто напоминание о том, что уже не вернуть.

Телефон в кабинете зазвонил — резкий, дребезжащий звук, разрывающий утреннюю тишину.

— Я отвечу, — сказал я, вставая из-за стола.

Прошел в кабинет, снял трубку.

— Алло?

— Роб! — голос был знакомый, энергичный, с характерными интонациями выпускника хорошего колледжа. — Это Фил Коллинз! Как ты, старина?

— Нормально. Обживаюсь.

— Отлично! Слушай, прости, что не позвонил раньше, совсем вылетело из головы. Помнишь, я обещал встречу ветеранов устроить? Так вот — сегодня вечером! "Золотой якорь" на Вудворд-авеню, в восемь. Ребята из полка собираются, человек восемь-десять. Сможешь прийти?

— Смогу.

— Замечательно! Бетси тоже будет, хочет тебя еще раз поблагодарить за тот случай на корабле. — Он понизил голос. — Слушай, у нее отец владеет оружейным магазином на Мичиган-авеню, она сама в оружии разбирается. Когда я упомянул про твой Маузер C96, очень заинтересовалась, говорит, хочет посмотреть армейский Маузер. Привезешь?

— Привезу.

— Отлично! До вечера, старина!

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Типичный Коллинз — энергичный, восторженный, немного наивный.

Я вернулся на кухню. Милица уже убрала со стола, мыла посуду.

— Милица, мне нужно уехать по делам. Вернусь к обеду.

— Хорошо, сэр. На обед будет мусака.

— А вечером у меня встреча. Вернусь поздно.

— Понятно. Оставлю ужин в духовке, только разогреть.

***

Склад Frigidaire располагался в промышленном районе на востоке города — кирпичные здания, железнодорожные пути, грузовики с товарами, запах машинного масла и угольного дыма. Типичная картина индустриального Детройта.

Packard легко нашел дорогу. Грасиот-авеню была широкой, прямой, с трамвайными путями посередине. Склад номер три оказался большим приземистым зданием с погрузочными платформами и вывеской во всю стену: "Frigidaire — Холод будущего уже сегодня!"

Внутри было прохладно и гулко. Ряды деревянных ящиков уходили вглубь, под высокий потолок с чугунными балками и подъемными кранами. Пахло маслом, свежим деревом и чем-то электрическим — озоном, может быть.

— Чем могу помочь? — клерк за конторкой поднял глаза от гроссбуха.

Молодой парень лет двадцати пяти, в белой рубашке с нарукавниками, аккуратно зачесанные волосы, усики как у Кларка Гейбла.

Я протянул письмо.

— Забираю холодильник. Заказ на имя миссис Фуллер.

Он развернул письмо, пробежал глазами, сверился с толстой конторской книгой, исписанной мелким почерком.

— Фуллер... Фуллер... Да, вот. Frigidaire Model G-17, оплачено полностью. Семьсот двадцать долларов с доставкой и установкой. — Он поднял глаза. — Вы мистер Фуллер?

— Сын. Миссис Фуллер скончалась.

— О. — Лицо его вытянулось. — Примите мои искренние соболезнования. Это... это очень прискорбно. — Он замялся, явно не зная, что сказать. — Тогда мне нужен документ, подтверждающий право наследования. Понимаете, мы не можем просто так отдать товар стоимостью семьсот двадцать долларов...

Я достал папку с бумагами, которые дал Адамс. Завещание, свидетельство о смерти родителей, постановление суда о вступлении в наследство.

Клерк долго их изучал, сверял подписи, переписывал номера документов в свой гроссбух. Бюрократия в действии. Через сто лет все это будет храниться в компьютерах, проверяться за секунды. А сейчас — бумага, чернила, печати.

— Всё в порядке, — наконец сказал он, ставя штамп на квитанции. — Когда удобно доставить?

— Сегодня. Чем раньше, тем лучше.

— Сегодня? — он посмотрел на настенные часы, показывающие половину одиннадцатого. — Ну... у нас график доставок расписан, но... — Он полистал журнал. — Можем к двум часам дня. Подойдет?

— Вполне.

— Адрес?

Я назвал. Он записал аккуратным почерком.

— Наши люди доставят и установят. Покажут, как пользоваться, объяснят все нюансы. Если будут вопросы звоните в контору, телефон на квитанции. — Он протянул мне бумагу. — И еще раз примите соболезнования. Ваша матушка была мудрой женщиной — заказала лучшую модель на рынке.Model G-17 это вершина инженерной мысли. Морозильная камера держит температуру до нуля по Фаренгейту, потребляет всего триста ватт, практически бесшумный.

— Спасибо, — сказал я, забирая квитанцию.

Выходя со склада, я обернулся. Через открытую дверь в глубине здания виднелись ряды белых эмалированных шкафов — холодильников, ожидающих своих покупателей. Техника будущего, которая через десять лет станет обычной, а через пятьдесят будет в каждом доме.

Прогресс не остановить. Даже Великая депрессия его только замедлит, но не остановит.

К двум часам я был дома.

Милица хлопотала на кухне — из духовки доносился восхитительный запах запеченного мяса, баклажанов, каких-то специй. На плите булькала кастрюля, на столе лежали нарезанные овощи.

— Мусака почти готова, — сообщила она. — Еще двадцать минут.

— Отлично. Скоро приедут доставлять холодильник.

— Холодильник? — Она обернулась, вытирая руки о фартук. — Настоящий электрический?

— Настоящий. Frigidaire, последняя модель.

Глаза ее расширились.

— Я слышала про такие. Миссис Кэмпбелл говорила, что это чудо — еда не портится неделями, не нужен лед. Но очень дорого.

— Семьсот двадцать долларов.

Милица присвистнула — негромко, по-мужски.

— Столько... — Она покачала головой. — У нас в Сербии за такие деньги можно дом купить. Хороший дом, каменный.

Да. Или кормить семью год. Или купить три коровы и открыть молочную ферму. Деньги большие. Но для семьи Фуллеров — не запредельные.

Грузовик Frigidaire подъехал точно в срок — синий Ford с логотипом на борту и надписью "Холодильники будущего". Двое рабочих в синих комбинезонах выгрузили огромный деревянный ящик на тележку и покатили к дому.

— Осторожнее на ступеньках! — командовал старший, мужчина лет сорока с седеющими висками. — Эта штука весит триста фунтов!

Милица стояла в дверях кухни, наблюдая с благоговейным ужасом. Холодильник для нее был чем-то из области фантастики — машина, которая сама делает холод. Магия.

Рабочие распаковали ящик прямо на кухне, сняв доски ломом с профессиональной ловкостью. Внутри оказался белый эмалированный шкаф на изогнутых ножках — величественный, сверкающий, с хромированной ручкой и круглым вентилятором на крышке.

— Красавец, — присвистнул старший рабочий, отступая, чтобы оценить результат. — Последняя модель. Морозит как полярная ночь. Компрессор американский, надежный как часы. Лет двадцать прослужит, не меньше.

Они подключили холодильник к сети, проверили заземление, показали, как регулировать температуру специальным рычажком внутри. Практически бесшумный холодильник загудел всей своей машинерией. Впрочем звук нисколько не мешал и был пожалуй что на уровне старого советского ЗиЛа времен моей молодости, приемлимо.

— Готово. — Старший вытер руки тряпкой. — Вот инструкция, вот гарантийный талон. Если что — звоните в контору, телефон тут написан. Первый месяц обслуживание бесплатное.

Я расписался в бумагах, дал им по доллару на чай. Они ушли довольные, оставив после себя горы упаковочной стружки и досок.

Милица стояла перед холодильником как перед алтарем. Не решалась прикоснуться.

— Сэр... он сам делает холод?

— Сам.

— Без льда?

— Без.

Она осторожно открыла дверцу. Металлические полки, морозильная камера вверху с отдельной дверцей, поддон для воды внизу. Изнутри веяло холодом — настоящим, ощутимым.

— Чудо, — прошептала она. — Настоящее чудо.

Милица провела пальцами по эмали, потрогала полки, заглянула в морозильную камеру.

— Можно... можно уже класть продукты?

— Можно. Рабочий сказал, что он уже охлаждает.

Она закрыла дверцу холодильника и повернулась ко мне. В глазах стояли слезы.

— Спасибо, сэр. Это... я никогда не думала, что буду работать в доме с таким чудом. — Она смахнула слезу тыльной стороной ладони. — Простите. Глупо плакать из-за машины.

— Не глупо.

Для нее — да, чудо. Для женщины из сербской деревни, которая выросла без электричества, это магия. А через сто лет такой холодильник будет в каждом доме, и никто не будет считать его чем-то особенным.

— Переложите продукты из ледника, — сказал я. — Теперь он нам не нужен.

— Да, сэр. Сейчас же.

Она принялась переносить масло, молоко, мясо — аккуратно, бережно, словно боялась что-то сломать. Лицо ее светилось детской радостью.

В этот момент калитка скрипнула.

Я выглянул в окно. По дорожке к дому шли две женщины. Одна — пожилая, сухонькая, с тростью, в старомодном черном платье и шляпке с вуалью. Вторая — помоложе, лет двадцати пяти, в светлом летнем платье и широкополой шляпе.

Дороти. Племянница соседки. И какая-то старуха — видимо, та самая миссис Паркинсон, о которой упоминала миссис Паттинсон.

Я вышел на крыльцо.

— Мистер Фуллер! — Дороти замахала рукой еще от калитки. — Какая приятная встреча!

Случайная встреча. Конечно. Она просто гуляла мимо с больной старушкой и случайно зашла.

— Добрый день, мисс...

— Дороти! Просто Дороти! — Она подошла ближе, сияя улыбкой. — Мы с миссис Паркинсон на прогулке. Врачи говорят, ей нужна физическая активность. Вот этой старой кошёлке, да. По хорошему её бы давным давно пора сдать в пансионат какй-нибудь, но нет. Вот она тут, ходит.

Миссис Паркинсон ковыляла следом, опираясь на трость. Лицо морщинистое, глаза слезящиеся, рот поджат в вечном неодобрении. Согбенная фигура, шаркающая походка — классическая картина дряхлой старости.

— ЧТО? — громко спросила она. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, ДОРОТИ?

Дороти наклонилась к ее уху и заорала:

— ЭТО МИСТЕР ФУЛЛЕР! ПОМНИТЕ, ТЕТЯ О НЕМ РАССКАЗЫВАЛА!

— А! ФУЛЛЕР! АДВОКАТСКАЯ СЕМЬЯ! — Старуха прищурилась, разглядывая меня мутными глазами. — СИМПАТИЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК!

Дороти повернулась ко мне и как ни в чём не бывало продолжила.

— Не обращайте внимания. Она практически глухая. И немного... — покрутила пальцем у виска, изображая помешательство, — вернее не немного уже.

— Понятно.

— А что вам привезли такое интересное? я видела рабочих и как они к вам заносили что-то.

— Холодильник привезли.

— Холодильник?! — Глаза ее округлились до размера блюдец. — Настоящий электрический?!

— Frigidaire. Последняя модель.

Она всплеснула руками в театральном жесте восторга.

— Какое чудо техники! Можно посмотреть? Я так люблю все современное! У нас в Толедо тоже есть холодильник. ВЫ позволите?

— Прошу.

Дороти практически взлетела на крыльцо и впорхнула в дом, охая и ахая на каждом шагу. Миссис Паркинсон осталась стоять у перил, глядя вслед с непроницаемым выражением лица.

На кухне Дороти обнаружила Милицу и холодильник одновременно. Восторг удвоился.

— Восхитительно! Просто восхитительно! А вы значит новая экономка Роберта, — о как, уже по имени, — Тётя говорила что ему нужна экономка, да. Мужчине без женского пригляда никак нельзя. А что это вы такое готовите?

Милица, ошарашенная напором, начала что-то объяснять про мусаку и сарму. Дороти слушала с преувеличенным восторгом, задавая вопросы один за другим, не давая Милице толком ответить.

Я воспользовался моментом и вернулся на крыльцо.

Миссис Паркинсон стояла у перил, глядя на улицу. Спина сгорблена, руки дрожат на набалдашнике трости. Услышав мои шаги, она медленно повернулась.

— Роберт, — сказала она совершенно нормальным голосом, без старческой дрожи, — будь добр, угости даму папиросой.

Я замер.

Она смотрела на меня ясными, умными глазами. Спина выпрямилась, руки перестали дрожать. Никакого слабоумия. Никакой глухоты. Совершенно другой человек.

— Ну? — Она протянула сухую, но твердую руку. — Не стой как истукан.

Я достал портсигар. Протянул ей папиросу. Щелкнул зажигалкой.

Миссис Паркинсон затянулась, глубоко, с удовольствием, как человек, который курит лет пятьдесят. Выпустила дым тонкой струйкой в сторону, чтобы не дуло мне в лицо.

— Хорошие. Турецкие?

— Египетские.

— Еще лучше. — Она оперлась на перила, держа папиросу между пальцами как мужчина. — Эта дура считает меня глухой, — сказала она, кивнув в сторону кухни, откуда доносилось щебетание Дороти. — И слабоумной в придачу.

— А вы?

— А я позволяю ей так думать. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько ехидства, что я невольно улыбнулся. — Ее шлюшка-тетка приставила племянницу ко мне. Надеется, что я изменю завещание в их пользу. Расчет простой старуха одинокая, детей нет, денег много. Всех родственников, ну тех кого я знаю, я уже пережила. Нужно только подлизаться, походить рядом, поизображать заботу.

— И как успехи?

— Никак. — Миссис Паркинсон снова затянулась, выпустила дым. — Во вторник еду к нотариусу. Сделаю им сюрприз.

— Какой, если не секрет?

— Еще не решила. Возможно отпишу всё какому-нибудь приюту еще каким прекраснодушным чудикам. Но точно не этим крысам.

— Понятно. На тот свет деньги с собой не заберёшь, да. А если вы решили так с ними распорядится то почему нет? Приюту они точно нужнее чем миссис Паттинсон и Дороти.

Она посмотрела на меня оценивающе. Долго, внимательно, как смотрят на человека, решая, можно ли ему доверять.

— Знаешь, молодой человек, ты мне нравишься. Твой отец был хорошим человеком. Идеалистом, конечно, но честным. А это редкость.

— Вы его знали?

— Знала. Он вел одно дело для моего покойного мужа. Двадцать лет назад. Выиграл, хотя шансов не было. Не взял ни цента сверх положенного, хотя мог бы. — Она покачала головой. — Таких больше не делают.

Из дома донесся голос Дороти, пронзительный и требовательный:

— Миссис Паркинсон! Вы там? Вам не холодно?

Старуха мгновенно преобразилась. Плечи сгорбились, голова опустилась, спина скрючилась. В глазах появилась мутная поволока. Рука с папиросой дрогнула — я перехватил папиросу, пока она не упала, и спрятал в карман.

— ЧТО? — заорала миссис Паркинсон старческим, дребезжащим голосом. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?

Дороти выбежала на крыльцо, запыхавшаяся и озабоченная.

— Я СПРАШИВАЮ, ВАМ НЕ ХОЛОДНО? МОЖЕТ, ПОРА ДОМОЙ?

— А! ДОМОЙ! ДА-ДА, ПОРА! — Миссис Паркинсон заковыляла к ступенькам, опираясь на трость.

Дороти повернулась ко мне с извиняющейся улыбкой.

— Простите, мистер Фуллер. Нам нужно идти. Миссис Паркинсон быстро устает, а врачи говорят, что переутомление для нее опасно.

— Конечно. Рад был познакомиться.

— И я! — Она кокетливо поправила шляпку, наклонив голову так, чтобы продемонстрировать профиль. — Надеюсь, мы еще увидимся? Тетя Элеонор говорила, что вы придете на чай в субботу...

— Постараюсь.

— Чудесно! Я буду ждать!

Она подхватила миссис Паркинсон под руку и повела к калитке. Старуха шаркала ногами, тяжело опираясь на трость, изображая дряхлость с мастерством профессиональной актрисы.

У калитки миссис Паркинсон обернулась. На секунду наши глаза встретились. Она едва заметно подмигнула.

И они ушли — молодая охотница за приданым и старая хищница, играющая свою партию.

Милица вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем.

— Обед готов?

— Да, сэр. Мусака ждет.

Мусака была отличной — слои баклажанов, мясного фарша со специями и сливочного соуса, запеченные до золотистой корки. Я ел медленно, наслаждаясь вкусом, думая о предстоящем вечере.

"Золотой якорь". Восемь часов. Встреча ветеранов.

Коллинз, Бетси, еще восемь-десять человек из полка. Люди, которые помнят Роберта Фуллера. Которые служили с ним, делили окопы и сухпайки, видели его в бою. Которые могут заметить, что я — не совсем тот человек, которого они знали. Надо меньше говорить и больше слушать.

После обеда я поднялся в кабинет отца. Открыл оружейный шкаф, достал Маузер C96. Разобрал на столе, ствол, затвор, пружина, магазин. Почистил, смазал, собрал обратно. Зарядил обойму — десять патронов калибра 7,63×25 мм. Вложил в деревянную кобуру-приклад.

Коллинз просил привезти — показать Бетси. Редкое оружие, которым она интересуется. Положу в машину, пусть смотрит.

Кольт M1911 — другое дело. Личное оружие, армейское, то, что носил Роберт всю войну. Под пиджак. Я проверил Кольт. Почистил, смазал, зарядил магазин. Семь патронов сорок пятого калибра. Убойная сила.

Часы в кабинете показывали шесть вечера. Пора собираться.

Я надел темный костюм, белую рубашку, темно-синий галстук. Посмотрел в зеркало. Молодой человек двадцати лет, высокий, широкоплечий, с жестким лицом и холодными глазами. Под пиджаком — едва заметная выпуклость кобуры.

Роберт Эдвард Фуллер Четвертый. Ветеран войны. Герой. Сирота.

И самозванец.

Но этого никто не должен знать.

Спустился вниз. Милица убирала кухню, напевая что-то тихонько по-сербски.

— Я ухожу. Не знаю, когда вернусь.

— Хорошо, сэр. Ужин оставлю в духовке. Только разогреть на плите.

— Спасибо, Милица. Отличный был обед.

Она улыбнулась — первая настоящая, широкая улыбка за весь день.

— Спасибо, сэр. Хорошего вечера.

Packard завелся с первого оборота. Вечерний Детройт был красив — огни витрин, фонари на улицах, люди, гуляющие по тротуарам в летних нарядах. Город жил своей жизнью, не подозревая, что скоро начнутся интересные времена.

Я вел машину по Вудворд-авеню, главной артерии города. Трамваи звенели, автомобили гудели, пешеходы переходили улицу где попало. Полицейский на перекрестке махал руками, свистел в свисток, пытаясь навести порядок в хаосе.

"Золотой якорь" располагался недалеко от центра — приличное заведение с кирпичным фасадом, большими витражными окнами и вывеской с позолоченным якорем над входом. Внутри горел теплый свет, слышалась музыка граммофона и смех.

Я припарковал машину, взял Маузер в деревянной кобуре и направился к двери.